/ / Language: Русский / Genre:sf_space

Ничейный космос

Филипп Палмер

Ничейный космос. Отдаленный уголок Вселенной по соседству с космической тюрьмой, где содержатся опасные негуманоиды — жуксы, использующие другие разумные расы себе в пишу. Ни один уважающий себя колонист или исследователь — не важно, землянин или нет — не рискнет туда отправиться. Возможно, именно поэтому Ничейный космос давным-давно считается территорией, где безраздельно правят галактические пираты… Космические «джентльмены удачи» не знают страха. Они привыкли играть со смертью — и побеждать в этой игре. И теперь, похоже, госпожа Удача действительно им улыбнулась. Пиратам Ничейного космоса светит большое дело. Дело, которое может либо погубить их — либо сделать самыми могущественными людьми в Галактике…

Филипп Палмер

Ничейный космос

Книга 1

ЛЕНА

У меня чувство, будто я вместе с кораблем растворяюсь в пространстве. Мое судно мчится на околосветовой скорости, солнечный парус ловит порывы солнечного ветра, и тот несет нас вперед. Сенсоры следят за температурой и уровнем космической радиации, система калибрует ускорение, а мои глаза жадно всматриваются в игру спектра, на который распадается солнечный свет. Я перевожу взгляд на приборы, потом опять — на обзорный экран; вновь — на приборы… Чувствую, как нас подгоняют порывы солнечного ветра… нет, «солнечного ветра» повторилось три раза, сотрем. Пишем: потоки пульсирующих фотонов бьют в мои плавники, и солнце, желтый карлик, обжигает мне щеки

Лена, у нас гости.

и обнаженные руки, прижатые к подлокотникам кресла силой ускорения. Ах!!! Тлеющая рана в пространстве, желто-красный ожог, безумный сгусток фотонов — вот что такое звезда D43X. Это солнце, удаленное на четыре тысячи световых лет от центра галактики. Вокруг него вращаются одиннадцать планет. Дьявол, ну и громадина! Окружено поясом, астероидов, как Сатурн. Захваченные в плен гравитацией звезды, осколки небесных тел сверкают в безжалостном желтом свете. А я несусь им навстречу,

Лена, пора выходить.

рискуя кораблем, собственной жизнью — лечу к вращающимся с немыслимой скоростью астероидам, а в это время гравитация солнца, будто голодный рот, засасывает нас.

Я обрубаю связь.

а ты ни хрена не делаешь, чтобы…

Шучу, я ведь не смогу обрубить связь. Доступ к системе записи — у тебя. Расслабься, Лена, мне нужна твоя помощь.

Зато ты мне не нужен. Сам разбирайся. Не прерывай больше поток моих мыслей — они записываются в дневник

Я подредактирую.

Но это мое — мое видение, моя поэзия, неизбежный…

Лена, корабль, который к нам приближается, — он не зарегистрирован. Что, если это злодеи? Тогда — все, Лена. Прощу, помоги, я не справлюсь один. Помоги. Оборви запись, Лена, и вернись на мостик. Я боюсь.

Да разгребись уже сам как-нибудь. Ты же разумное существо!

ФЛЭНАГАН

— Следи за ее ходом.

— Огибает солнце.

— Вот это детка! Быстра-то как, обалдеть!

— Она у нас в руках.

— Выстрелим по ней из плазменной пушки, — говорю я. — Далеко, не попадем.

— Нет, продолжай, — говорит Джейми. — Кроши камень. Зажжем небо, чувак.

— Так и быть, крошите камень, — велю я.

— Есть, — говорит Гарри. — Бу-ум!

Астероид взрывается, и черную пустоту озаряет свет. Я веду корабль прямо в огонь; так больше никто не сумеет — провести судно сквозь облако пламени. Выйдя по другую сторону ревущего шара, замечаю яхту — она все так же плавно маневрирует между астероидами.

— Она не убегает?

— Не убегает, — говорит Брэндон.

— Тогда надо быть осторожней. Переходим в режим стелс, — говорю я.

— На нашем корабле этот режим не предусмотрен, кэп.

— Знаю. Я имел в виду, что лететь надо тише. Не орите тут.

— Есть, кэп. Будет исполнено, кэп.

— И камней больше не взрывайте.

— Но тот камень взорвали по вашему приказу, кэп.

Мой взгляд прикован к монитору. Членов команды узнаю по голосам: Брэндон разговаривает баритоном, проглатывая слоги; Роб — с акцентом жителя Юга Галактики; Аллия — мелодично, будто песню поет, Джейми лопочет, словно ребенок. Кэлен сидит в двигательном отсеке и общается с нами по рации. А вот Алби…

— Она с-сссейчас-ссе мечтает, кэп, — говорит Алби.

— Знаю.

— Ее-ссели подойти ближе… — Торпеды! В нас стреляют!

Бум, бу-ум! Мои руки порхают над пультом управления — увожу корабль из-под обстрела, а торпеды тем временем сбивает наша плазменная пушка. Лж-шш, пж-шш, пж-шш!.. Торпеды гибнут одна за другой. В открытом бою этой яхте нас не одолеть. Потенциала ей хватит, чтобы уничтожить боевой корабль, но мы-то побольше будем — мы мегабоевой корабль. Идти против нас — все равно что перед бульдозером шпагой размахивать.

Продолжаем увертываться от торпед, яхта не прекращает стрельбу. Наверное, она на автопилоте, вот только автопилоты сражаться-то не умеют.

— Почему она просто не скроется?

Яхту можно взять в плен, топлива хватит. А можно взорвать — запустим в нее водородные бомбы. Однако яхта — произведение искусства: солнечные паруса огромны, как маленькая планета, и при этом почти невесомы, толщиной всего несколько нанометров; двигатель на ионной тяге. По сравнению с навигационным компьютером яхты наша система управления — груда бесполезного лома. Пилоту яхты достаточно отдать мысленный приказ «Бежим!», но такого приказа он не отдает. Пилот не бежит.

— Может, на борту все мертвы? — говорю я. — Наверное, это корабль-призрак.

— Было бы славно, — отзывается Брэидон.

— Она обречена скитаться в эмпиреях. Навеки…

— Что значит «в эмпиреях»? — спрашивает Роб.

— Мы сейчас плывем в эмпиреях, н-на, — говорит Джейми.

— Вселенная, пространство. Можно космос назвать эмпиреями, — объясняю я.

— Так бы сразу и сказал, — обрывает Роб. — На хрена убивать мозг непонятными, ненужными словами?!

Яхта медленно разворачивается по широкой луге. Пилот, наконец, решает спасать судно. Двигатели включаются, солнечные паруса начинают мерцать — в мелкие ячейки своих сеток они ловят фотоны, каждый из которых, словно бесконечно малый порыв ветра, толкает судно. Фотоны попадают в ловушку темного состояния паруса, одного из искривленных измерений. А когда парус под их давлением начинает вибрировать, их выбрасывает обратно в наше пространство не искривленных трех измерений. Фотоны будто выстреливают в парус дротиками энергетических импульсов, и на несколько коротких секунд яхта разгоняется до 0,99 световой скорости. Временами — благодаря эффекту квантовой случайности — яхта движется сразу на двух скоростях: быстро и медленно.

Эти две скорости заставляют судно скакать — оно то пропадает, то вновь материализуется, покрывая километры пространства за время, которое лишь с огромной натяжкой можно назвать «чуть дольше, чем мгновение ока».

— Горящий мусор, раз, два, три…

— Четыре, пять, шесть…

— Семь, восемь, девять…

— Десять, одиннадцать, двенадцать…

Мы забрасываем кассетные бомбы с таймером — они ложатся точнехонько по курсу следования яхты. Она мерцает — скачок, — вновь материализуется. Взрыв — и парус яхты сминается; нарушен тончайший баланс.

Дальше как по накатанной: яхта мерцает, растворяется — скачок — вновь материализуется. Бум! Мерцает, растворяется — скачок — БУМ!

И так снова и снова. Снова и снова.

Мы все бросаем бомбы, ударная волна бьет по яхте, и та — как светляк, принявший сильный наркотик, — будто прыгает через дыры в реальности.

Но вдруг яхту разрывает на куски, и она исчезает — судно в ловушке.

Фотоны, будто рой разозленных пчел, устремляются прочь от потерпевшего крушение судна. Захваченные гравитационным полем желтой звезды, они несут в себе запас неистраченной энергии — рой сливается со звездой, и та разбухает.

Нас окутывает пламя. В космос от поверхности звезды устремляются столбы красного и желтого света, кольцо астероидов горит — камни плавятся с громким шипением. А наши силовые поля дико пульсируют.

Алби удовлетворенно вздыхает.

— Я будто домой вернулс-ссся. — Его огненная сущность трепещет от удовольствия.

ЛЕНА

Я сам не свой. Мне нанесли жестокое поражение. Все потеряно.

Не отчаивайся, мы…

Молчи.

Должен быть выход…

Молчи, я сказала!

Твои мысли невыносимы.

Подумай о приятном. Ради меня.

Лена! Не надо! Умоляю, остановись!

Ах, боль моя — она бесконечна.

Так-то лучше. Жалуйся, жалуйся, только не

Душа моя — пустыня.

замолкай. Тебе так досталось, Лена.

Ты прав! Я страдаю!

Что дальше?

Ну, мы летим. То есть судно летит.

А если проиграем?

Сдадимся. Вряд ли они убьют тебя. Ты слишком ценна для них — этакий приз. Захватят тебя и потребуют выкуп.

Я тоже так думаю.

Ну конечно: нетрудно выяснить, что яхта зарегистрирована на имя дочери Гедира.

Они, должно быть, обмочились со страху.

Лена, они же пираты.

Кулак ярости Гедира сметет их, как пыль. Сокрушит их, будет варить живьем, пока их мозги не высохнут от неописуемой боли.

Если поймает.

Сомневаешься? Мы ведь в цивилизованном обществе!

Вселенная необъятна, а эти люди — прирожденные воины.

Уничтожить их — всех до единого.

Проще заплатить за тебя выкуп. Пиратам нужно только это.

Чего они захотят? Денег?

Деньги для них не имеют значения. Они запросят оружие, припасы, возможно, новый корабль… а возможно, и терраформирующий завод.

На что им терраформирующий завод? Обживать планету?

Они и так обживают планеты — создают себе свободные небеса. Колонизируют Ничейный космос. И жаждут еще больше планет — взамен тех, которые потеряли из-за… Впрочем, довольно об этом. Ничейный космос, как тебе известно…

Ты прав, мне известно.

В самом деле.

Объясни только, как можно жить в этом проклятом пространстве, полном отчаяния?

Живя среди опасностей, пираты ожесточаются, закаляют дух.

[Я вздрагиваю от отвращения. ] Понимаю. Сам чувствую то же самое.

Но если… если пираты возьмут нас в заложники, потребуют выкуп, и на их требования согласятся, тогда бандитов выследят. И уничтожат.

Да.

Очистим Ничейный космос. Такова моя воля. Решение окончательно.

Но это невозможно.

Только не для меня!

Гедир попросту этого не допустит.

Тогда пусть катится к черту.

Лена!

ФЛЭНАГАН

— Готовьтесь, берем яхту на абордаж.

— Да! Да-да-да-да!

— Силовые поля — на максимум.

— Орудия к бою готовы.

— Ой, а у меня встал.

— И вот это ты называешь «встал»? — говорит Аллия. — Он такой масенький, что тебе лучше…

— Погоди, вот увидишь мой резервный пенис.

— Приготовьтесь к контакту.

Мы пробиваем в корпусе яхты дыру, и тут же начинается ад… По нам лупят пушки и автоматический излучатель; рвутся плазменные снаряды, раскачивая наш корабль. Но мы успели наладить абордажный тоннель — его стенки непробиваемы, сотканы из плотно сжатого воздуха. Мы ныряем в этот тоннель и спокойно подлетаем к яхте…

— У меня на мониторе нановоины.

— Мать твою!

Мы взрываем пылевые гранаты — облако радужной пыли оседает на стенках, на полу и панцирях невидимых глазу боевых роботов. Этим бойцам ничего не стоит пробить человека насквозь и вырвать внутренности. Вооруженные лезвиями, нановоины бросаются на нас, нашу экзоброню режет и покалывает. Мы метим в маленькие искорки и ударяем по роботам из импульсных винтовок.

Я замечаю искорку на спине у Аллии и стреляю по ней. Ослепительный луч света опаляет броню. Робот уничтожен. Поднимаю винтовку и — пж-шш, пж-шш, пж-шш — еще две искорки исчезают, а в переборке образуется большая дыра.

Мы пробиваем себе путь, рассеивая пыль и расстреливая микроскопических врагов. Продвигаемся вперед — грозные, неудержимые, словно отряд сумасшедших десантников, стреляющих по воображаемым мухам.

На яхте лишь один пассажир — женщина, которую мы так давно хотели захватить. Врываемся на мостик — и вот она: гибкая, ловкая, прекрасная, черноволосая. В гневе палит по нам из плазменного пистолета, но мы уворачиваемся. Гарри стреляет по ней из импульсной винтовки и выбивает пистолет из рук. Мы тут же подбегаем, берем ее в плен при помощи липких оков. Женщина кричит, и крики ее эхом разносятся по коридорам судна… Но она в безопасности, нановоины запрограммированы не нападать на нее.

Неожиданно Роб судорожно сглатывает и начинает дрожать.

Он смотрит на меня полными страха глазами. Бьет себя по щеке — наноробот пробился через силовое поле и вошел Робу в голову. Через секунду он доберется до мозга, измельчит его, а через минуту уничтожит все внутренние органы.

Такая потеря! Тридцать лет Роб был мне другом, а я ему — капитаном, покровителем, напарником. Мне становится больно.

Я вскидываю винтовку и выстрелом сношу Робу голову. Кровь и мозг разлетаются в разные стороны. Остальные члены команды тоже стреляют по Робу, сжигая тело, чтобы ни частицы не коснулось пола.

Остается лишь искорка света — чудом уцелевшая, она мечется в воздухе.

Пять винтовок стреляют одновременно — искорка умирает. Я скорблю.

Но сейчас время действовать.

За этой яхтой мы гонялись двенадцать часов — только затем, чтобы наткнуться на смертоносные искорки света. Сейчас я ужасно устал и хочу лишь одного — облегчить кишечник.

— Все чисто.

Я сплю на ходу. Спотыкаюсь, и Аллия подхватывает меня. Она сама засыпает. Мы поддерживаем друг друга, пошатываясь, моргаем, чтобы не слиплись глаза.

И плачем, обнимаясь. Роб был ей мужем, и она любила его больше всего на свете.

— Родной мой, — рыдает Аллия, — не покидай меня. Останься со мной.

Я сам реву, как ребенок, и крепче прижимаю к себе Аллию.

ЛЕНА

— Добро пожаловать.

Я смотрю на него холодным угрожающим взглядом.

Его зовут капитан Флэнагон. «Капитан» — это вежливое формальное обращение. Сам он не проходил летной подготовки и лицензии на полеты не имеет. Поселенец в пятидесятом поколении с планеты Кембрия. Пятьдесят семь лет от роду.

А выглядит намного старше — седина, морщины…

Таков его выбор: глаза и органы новые, а волосы он предпочел оставить свои. С возрастом, знаешь ли, у всех волосы седеют…

Ты меня за дурочку держишь?! Я знаю, что с возрастом волосы седеют!

— Позвольте представить мою команду, — говорит капитан Флэнаган.

Я кричу — мостик объят огнем. Отступаю на шаг…

Добавляю мощности в твое силовое поле.

Прекрати!

Не бойся, это просто огненный зверь из солнечной системы С40333. Он разумен.

— Его зовут Алби.

— Рад вс-ссстрече.

Передо мной столб огня, который мерцает, потрескивает и говорит. Он — живое существо.

— Здравствуй, Алби. — Вместо руки мне приходится пожимать язык пламени. Горячо, но я терплю.

— Брэндон.

Брэндом Бисби, сорок пять лет, по образованию — астрофизик. Его родители погибли во время рейда ударных частей армии Гедира против Террористов; посмертно реабилитированы.

Этот — стройный, нет, скорее, худощавый. Улыбается, скользит по мне взглядом — по груди, по бедрам… Бог мой, он хочет секса. Пожимаю Брэндону руку, затем стискиваю ее, а второй рукой хватаю его за промежность. Брэндон замирает под моим взглядом — ему стыдно.

Капитан улыбается. Его умиляет такая демонстрация силы.

— Аллия.

Беглая рабыня из тюремного поселения XIY. Дочь профессиональных преступников, родилась в тюрьме; сбежала после падения власти в 82-м.

Она сильна, ярко-пурпурная броня облегает точеную фигуру, развитые мускулы. Взгляд у рабов всегда затравленный, но эта женщина смотрит с вызовом. Она ненавидит меня. Я улыбаюсь мягкой улыбкой, предлагаю милость и благосклонность (естественно, иронически). Аллия — прекрасна, замечательный образчик рабыни.

— Гарри.

Он — лопер, искусственно выведен в лаборатории Стэнстида на планете Стыдобион.

Получеловек-полузверь. Его тело покрывает густая серебристая шерсть, пасть полна острых зубов, на лице — три ярко-зеленых глаза, Одежды нет… Хм, а как у лоперов с гениталиями?..

Они их втягивают. В эрегированном состоянии половой член лопера достигает одиннадцати дюймов в длину. Вот картинка.

Меня разбирает смех. Никто не знает, из-за чего

— И, наконец, Джейми.

Джейми — ребенок. Ему самое большее десять лет. Поразительно.

У него задержка развития. Реальный возраст составляет сто двадцать лет. Заядлый компьютерный игрок. Незадолго до своего десятилетия обратился в лабораторию с просьбой остановить собственный физический рост. Родители узнали об этом лишь спустя несколько лет. Последствия операции необратимы.

— Клево, детка.

Он касается моей груди, чувствует тепло непроницаемого силового поля, гладкая поверхность которого начинает мерцать радугой образов.

— Джейми! — одергивает капитан.

— Вы, разумеется, умрете, — холодно обещаю я.

— Рано или поздно умрут все, — отвечает капитан Флэнаган.

Я обращаю на него задумчивый взор.

— Что вы хотите получить в качестве выкупа?

— Мы обо всем известим ваших людей. А пока вы помещаетесь под домашний арест. Моя команда вооружена парализаторами — любое неповиновение с вашей стороны, и окажетесь в состоянии полукомы. Однако если будете вести себя должным образом, получите достойное обращение как военнопленная со всеми полагающимися привилегиями и уважением. Мы подписали Постженевскую конвенцию, и вы лично сможете убедиться в наших добрых намерениях.

— Вы дерьмо, отбросы, — указываю я на капитана. — Ваши матери-шлюхи отсасывали у животных за деньги. Меня тошнит от вас. Уверена, вы поедаете своих младенцев живьем.

— Я… — Капитан слегка ошарашен.

— А ты, — произносит Аллйя, — сука. И отец твой — подонок, проклятый диктатор, лишивший человечество человечности!

— Аллия, успокойся, — мягко просит Капитан.

Слова Аллии меня потрясли, но я не подаю виду.

— Так вы заклятые враги Гедира? — говорю я. — Хотите бросить ему прямой вызов?

— Хотим получить от него кучу бабок и слинять подальше, — с ухмылкой говорит Джейми.

Держи себя в руках.

— Требую, чтобы вы меня освободили.

И не провоцируй пиратов. Пусть Гедир заплатит за тебя выкуп — это, в конце концов, только деньги.

— Гедир не ведет переговоров с террористами.

— Ваш отец может себе это позволить, он состоятельный человек.

— Сдавайтесь, или ощутите на себе его гнев. Пираты смеются.

— Сдавайтесь, — пародирует меня ребенок, будто какую-то злодейку из дешевого боевика, — или ощутите на себе его гнев!

Флэнаган тоже невольно прикрывает рот ладонью, прячет улыбку.

— Я не позволю так с собой обращаться. Флэнаган пытается вернуть себе суровый вид.

— Вы теперь наша пленница. И, черт возьми, вести себя будете, как…

Я ударяю Флэнагама по лицу. Он не ожидал этого — его голова запрокидывается, из носа хлещет кровь. Я кручусь, как маленький смерч — выбрасываю когти экзоброни, подрезаю ими подколенные сухожилия лопера, ногой с разворота бью женщину и…

ЛЕНА

Это ты виноват. Дал мне плохой совет.

Лена, ты не права. Я предупреждал, что нужно держать себя в руках.

Мог бы догадаться, что я тебя не послушаю. (Тяжкий вздох.)

Откуда мне было знать, что они такие хорошие бойцы?

Они же пираты, Лена, — смертельно опасные, прошедшие испытание не одним боем. А ты лишь тренировалась в спортзале.

Моя боль бесконечна. Мое положение — настоящая пытка, ад. Мне тяжело, надежды нет. Я унижена.

Лена, успокойся…

Заткнись! Я в полукоме. Я двигаюсь, говорю, дышу, ем, но… меня будто сжимает гравитационное поле. Я двигаюсь медленно, так медленно, что мышцы горят от натуги; каждый вдох и выдох — как скрежет, сипение.

И — мне-при-хо-дит-ся-го-во-рить-по-сло-гам.

Не-вы-но-си-мо.

ДЖЕЙМИ

Ух ты! Какая горячая!

Детка, ты прелесть!

Я ей, наверное, тоже нравлюсь.

Только я для нее слишком маленький.

Нет, я лишь выгляжу маленьким. Надо было повременить с остановкой развития… прийти к врачам не в десять лет, а, скажем, в одиннадцать. Или в двенадцать. Способностей игрока я бы не утратил. А женщины не любят мужиков, у которых еще женилка не выросла и которым не надо бриться. Как меня это беси-ииит!!!

Я слежу за ней на мониторе наблюдения — сигнал поступает от скрытой камеры. Она ходит из угла в угол. Ее лицо — застывшая маска. Быть в полукоме — это, наверное, чертовски больно. Вот если б она меня видела. Ну, посмотри на меня! На Джейми-красавчика!

Хоть она и полупарализована, но я смотрю на нее, и у меня встае-ееееееееееееееееееееет!!!

Капитан скорее всего хочет убить ее.

А жаль.

Может, стоит заглянуть к ней? Развеселить и так завоевать ее сердце? Ведь я здорово умею шутить. А уж ветры пускаю — точно по нотам.

Или же нет? Вдруг ей не понравится, как я сморкаюсь: я умею зажать одну ноздрю и стрельнуть соплей из другой.

С другой стороны… что, если это я для нее слишком хорош?

Да, мне так больше нравится. Я слишком хорош для нее! Дя-а!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

БРЭНДОН

— У… меня… жалоба, — говорит она.

— Обращайтесь к капитану, — отвечаю я.

— Я… не… могу…

Умираю со скуки, ожидая, пока она договорит.

— …не… могу… есть…

— Я сделаю вам внутривенную инъекцию питательной массы.

Я готовлю шприц, работающий на сжатом воздухе, соединяю его с пищевой ампулой. Она смотрит на меня безжизненным взглядом.

— …Б…р…э…э…э…

— Брэндон, — заканчиваю я за нее бесконечную попытку обратиться ко мне по имени.

Она смотрит на меня. Ее глаза — как два озера скорби. Она сама беззащитность; она излучает страсть, благородство, красоту. Она — женщина, умереть ради которой — великая радость.

— Ложитесь на койку, — велю я сдержанным тоном и ставлю ей капельницу.

Ее взгляд теперь полон чистой ненависти. Она устает от слов и поэтому выражает мысли проникновенными взглядами.

— Мойо…т…е…

— Слышать ничего не желаю о вашем отце. Я оставляю ее одну.

Слышу сдавленный всхлип. Мне ее жаль.

ФЛЭНАГАН

Когда-то я мечтал стать музыкантом. Окончил училище по классу гитары: играл на испанской гитаре, электрогитаре, джазовой гитаре, фьюжн-техно гитаре, играл на клавишных, изучал композицию. Сбежав из дома и очистив голову от бредятины, которой меня пичкали на родной планете Кембрия, я двадцать лет посвятил собственной музыке: сочинял, играл, осваивал новые инструменты, работал по семь дней в неделю, готовясь к своему звездному часу на галактическом телевидении. Я жил и дышал музыкой.

Блюз, буги-вуги, регги, хип-хоп, техно, гранж, кубинский фьюжн, фламенко-соул и электро-соул, нумьюзик, джиг-джаг, госпел — я был признанным мастером всех классических направлений. Современная музыка меня мало интересовала, я был королем ретро. Меня переполняло пьянящее чувство — мне казалось, я постепенно создаю собственным оригинальный стиль. В моей музыке сочетались смысл, душа и ритм. Мои стихи били по слушателю чистой, искренней страстью, сочились ядом сарказма. Такую гремучую смесь назвали в честь нашей группы — «Флэнаганз бэнд». Я обрел популярность.

А потом астероид убил моих жену и детей.

Мы тогда жили на Пиксаре — планете, входившей в состав Свободных миров: мягкий теплый климат, великолепные озера и никаких морей. У Пиксара было две луны, которые регулярно вызывали гигантские приливы, однако наши дома легко превращались в подводные капсулы. А воздух… чистый, богатый кислородом; на Пиксаре сам процесс дыхания доставлял удовольствие.

Потом случилась катастрофа — глобальная и совершенно неожиданная. На Пиксар упал астероид — были уничтожены миллионы видов живых существ, погибла планетарная цивилизация. Такое никому даже в кошмаре не снилось. Атмосфера на время исчезла, проснулись вулканы, материки раскололись, и планета исторгла содержимое своих недр.

Я в тот день вращался на орбите солнца Пиксара. давал концерт на космической станции. Но моя жена Джанет, сын Адам и дочери Клер и Аделаида оставались на Пиксаре. Они погибли в первые десять минут катастрофы и, надеюсь, не поняли, что же произошло.

Услышав новости о случившемся, я не поверил. Решил, что это дурная шутка — будто все разом решили меня разыграть. Я отрицал все с упорством безумного, но, просмотрев видеозапись, зарыдал. Погиб целый мир, и вместе с ним — моя семья!

О погибших скорбел весь обитаемый космос. На электронные ящики домена человеческой расы с дальних планет приходили письма с соболезнованиями. Мать-Земля объявила день траура по ушедшим детям.

Потом за дело взялись теоретики заговора. Они выли, ныли, рассылали по всей Галактике истерические и просто небывалые тексты, как и положено теоретикам заговора — ведь они всегда пишут и кричат в истерике о чем-нибудь небывалом. Если верить их бредовым заявлениям, о падении астероида было известно давно, однако Галактическая корпорация позволила катастрофе случиться — хотела сделать рельеф Пиксара более живописным.

Выходило, что правительство пожертвовало десятками миллионов людских жизней ради того, чтобы подкорректировать ландшафт планеты.

Разумные люди смеялись над этим бредом. Сам Гедир дал интервью — опроверг обвинения в адрес своей администрации; речь правителя звучала так убедительно и сильно, что его рейтинги просто взлетели.

Но я верил каждому слову теоретиков, ибо детям Кембрии ведомо, что бюрократы из Галактической корпорации воплощают бесконечное зло — они бессердечны, не знают жалости, в них нет ничего человеческого. Их власть безгранична, и они пользуются ею — кровожадные алчные монстры, убийцы, насильники.

Они привыкли к абсолютной вседозволенности и безнаказанности.

Я пристально следил за новостями, в которых освещалась спасательная операция, организованная Галактической корпорацией. Выживших заставляли сжигать мертвых, а пепел шел на удобрения. Затем инженеры Корпорации превратили Пиксар в курорт: расплавили полярные льды, образовав теплое море; континенты были разбиты на острова с живописными пляжами. Разумных эндемичных животных (двухголовых земляных червей) уничтожили, заменив новыми видами: пестрыми попугаями, дельфинами, стаями мурров (кошкоподобными травоядными) и генетически модернизированными лишенными когтей коалами со старушки-Земли.

Я покинул Пиксар и в соседней солнечной системе дал концерт на космическом лайнере. Ритмы хип-хопа, отыгранные на шестиструннике, принесли мне безусловный успех. Еще я спел блюз об астероидном шахтере, потерявшем сначала сердце, потом легкие, печень, конечности, уши и глаза в авариях и заменившем их устаревшими, никуда не годными механическими протезами; песня пелась от имени этого шахтера и называлась «Зато я сохранил свои яйца».

Мною восхищались, однако меня грызли сомнения, будто я иду неверным путем. В детстве я испытал немало ужасов, видел несправедливость, потерял семью на планете, казалось бы, застрахованной цивилизацией, — и по-прежнему стремился стать рок-звездой…

Погрузив в спасательную шлюпку лайнера, на котором проходил мой концерт, годовой запас марочного вина, я отчалил. С этого момента я стал вне закона.

Теперь же я капитан пиратской команды.

АЛЛИЯ

Роб был боксером — участвовал в подпольных боях. А я была его менеджером, любовницей и женой.

То были страшные дни. За участие в боях по закону казнили — спасибо Гедиру, издавшему соответствующий эдикт. Правитель, наверное, боялся, что порабощенные массы восстанут против него, распаленные видом двоих мужиков, мутузящих друг друга на ринге.

Мы странствовали по планетам, и Роб бился со всеми, кто бросал ему вызов: будь то двое противников одновременно, будь то женщина или киборг — Роб побеждал всех. Невероятно сильный, выносливый, гибкий, изящный… Кто-то может мне возразить, но Роб был одним из величайших боксеров.

Величайшим боем в жизни Роба стал поединок с Эдуардо Мунозом. Роб к тому времени носил титул признанного чемпиона в полутяжелом весе, а Муноз был профессионалом в сверхтяжелом — костолом, гора мышц и кулаки как два паровых поршня. На тренировках Муноз бил по груше так сильно, что потом никак нельзя было выправить вмятины, и тогда Муноз переключался на бетонные стены. Он играючи убивал противников на ринге.

Но Роб Набрал вес, получил новую категорию; вышел против Муноза на ринг и дрался как дьявол. Он с легкостью уходил от выпадов Муноза: подныривал, уворачивался и сам бил так сильно и часто, что компьютер едва не дымился. Роб наносил удары с хирургической точностью: у Муноза быстро села дыхалка, он потерял ритм и к концу пятнадцатого раунда не мог поднять рук.

Но Муноз, оказывается, дал судьям взятки, и победу присудили ему. Толпа ревела от негодования, а Роб только предложил бой-реванш. Тут же, на месте. Побитый чемпион, надо отдать ему должное, согласился. Они вышли на ринг. Роб не стал защищаться — кивком головы поманил Муноза, предлагая нанести свой лучший удар. И Муноз ответил — ударил Роба в голову со всей силы. А Роб даже не попытался уклониться, просто позволил ударному импульсу пройти от головы в шею и дальше вниз — по позвоночнику в ноги и в пол. Пошатнулся, но устоял.

Роб нанес ответный удар в челюсть — Муноза выбросило за пределы ринга. Он упал прямо на продажных судей: двое погибли, третий лишился сознания. Рефери — единственный, кто сохранил остатки разума, — сразу присудил победу Робу. Мы получили свой приз — одиннадцать миллионов баксов — и в ту же ночь слиняли с планеты, спасаясь от разъяренных гангстеров.

Ах, то были чудесные дни… По иронии судьбы до встречи с Робом я ненавидела бокс. Но потом открыла для себя, какой это изящный вид спорта, быстрый, красивый; преступая закон, все спортсмены становились друг другу как братья. Повреждение мозга. Прочие соревнования: скайдайвинг, фехтование, борьба с крокодилами — все они грозили травмами, которые легко залечить, достаточно обратиться в банк органов. Однако одного-единственного мощного удара в голову бывает достаточно, чтобы спровоцировать необратимое повреждение мозга. Поправить его можно, только заменив душу или полностью стерев память.

Мы помнили об этом — рисковали всем, жили настоящим моментом.

И все же больше беспокоилась я. Роб просто помнил о риске. Он получал удовольствие от самого процесса — спортсмен от природы, тренировался безо всякой пощады к себе: бегал с гончими по пересеченной местности, обгонял лошадей, качал пресс, соревновался с бульдозерами в перетягивании каната. А однажды, чтобы повысить выносливость, переплыл океан. По быстроте реакции Роб превосходил среднестатистического пилота звездного истребителя.

А когда дело доходило до постели… господи, мы творили историю; Роб мастерски владел техникой тантрического секса, а я, молодая, страстная блондиночка, испытывала оргазмы, похожие на рождение сверхновой. Мне этого будет недоставать. Уверена, больше я никогда не испытаю такого плотского удовольствия.

Мы совершали боксерские турне во внешние галактики. Роб бился с космическими шахтерами и мастерами рукопашного боя. Дрались по несколько часов кряду, до полусмерти. И Роб ни разу не проиграл.

Он был моим героем.

Мы делали огромные деньги и от души веселились.

Однажды меня изнасиловал космический десантник. Роб выследил его и убил. Я рассвирепела, собиралась уничтожить дружков насильника — ведь они знали, что он хотел со мной сделать и никак не помешали ему. Но Роб остановил меня, сказал, что нельзя обвинять людей без доказательств. Он всегда играл по правилам. И я успокоилась, согласилась с ним, оставила все как есть.

Десантники нашли нас. Они на каждом углу кричали, как изнасилуют меня — на этот раз всем взводом. Мы позволили им найти нас и убили уродов — всех до единого. А затем пустились в бега, примкнули к команде Флэнагана.

Все было просто замечательно. До сегодняшнего дня.

Роб мертв. Я осталась одна.

Выпьем же за Роба.

ЛЕНА

Я не усну — сон будет, как смерть. Лучше потерплю, вынесу пытку.

Стою в конце комнаты. Перемещаюсь — медленно… шажок… за… шажком…

Прошло пять часов. У меня началось обезвоживание. Мне дали стакан воды и соломинку — принимаюсь жадно пить.

За стенами комнаты раздаются голоса: поют, что-то празднуют.

Они поминают погибшего товарища.

Жаль, что их всех не убило.

Какие аморальные мысли. Не следует…

Заткнись. Мать. Твою. Так. Шажок. Еще. Один. Третий…

ФЛЭНАГАН

— Мне противна сама мысль об этом. Но, видимо, выхода нет.

Перед нами Роб, точнее, его трехмерное голографическое изображение. Роб пялится в камеру, моргает.

— Аллия, ты лучшая. Я люблю тебя. Остальные… Ах вы гребаные неудачники. Чтоб вы сдохли позорной смертью, захлебнулись пивом! Вы живы, а я, значит, умер. Хреново, скажу вам!

Мы поднимаем бокалы. — Споем, друзья.

Был дом в Новом Орлеане,
Дом Восходящего солнца.
Растлили там множество бедных девиц.
Бог видит, она была среди них.

Мы хором поем, и только контральто Аллии возвышается над нашими хриплыми голосами — Аллия совмещает джазовый рифф с мелодией блюза.

Роб подхватывает песню, когда начинается техно-поп часть. Я аккомпанирую ему на ритм-гитаре. Роб поет:

Сестры, братья, друга, зятья, вот он,
Вот,
Вотан!
Смотри же, гляди же, понюхай, распробуй, о да, вот он, мой дух!
Ни мозгов, ни тормозов, нету слов, почти готов, травите бобров.
Мир — дерьмо, все — одно, душа болит,
В Бога не верю, к черту все двери, умирает доверье,
Рядом нет никого, распугал всех давно,
съел все ножи, умер и жив
В органов банке, счастье какое, уторканный джанки.
Вот бы стать, а,
Кем-то другим
Кем-то другим
Кем-то другим
Но не собой
И чтоб не с тобой
Эй, не хандри
Лучше умри
Прямо как я
Сотри свое «Я»
У меня его нет, нету души, нету эго, стерто уже — вместе со мной,
и это по кайфу, по кайфу, по кайфу
Быть не собой
И чтоб не с тобой
А в иную вселенную переселиться, там перебеситься и проклятья
добиться на душу, которой
Нету давно
Нету как нет
И меня с нею нет
Нету как нет
И меня с нею нет
И меня с нею нет
Лучше уж смерть.

Роб замолкает. Мы были классным дуэтом: рэпер и блюз-мен. Но теперь… теперь… Больше музыки не будет, как не будет с нами Роба. Я рыдаю.

— Вот я дурень, — говорит голограмма Роба. — Нагнал на вас тоску, простите, ребята. Флэнаган, ты как, не обмочился еще?

— Уже! — говорю я, обнаружив, что Роб угадал.

— Думаю зачитать вам напоследок список своих электронных адресов, всех восьмидесяти двух миллионов. — Голограмма ухмыляется (глупо и с какой-то болезненной непринужденностью). — Или, раз уж я мертв, может, кто-то сделает мне виртуальный минет?

Роб начинает расстегивать штаны, потом говорит:

— Черт, что за ерунду я болтаю?! Я еще вас переживу. У меня дела остались.

Голограмма исчезает.

По щекам Аллии катятся слезы.

У меня встает. Я хочу ее — я так сильно хочу эту женщину, а теперь, когда Роб мертв…

Дьявол! О чем я думаю?! Хватит, Флэнаган, немедленно

прекрати!

Аллия подходит ко мне. Обнимаю ее, прижимаю к себе так, чтобы она почувствовала мою эрекцию. В мыслях я беру эту женщину, хотя в реальности сохраняю каменное лицо, запираю сердце в клетку.

Команда затягивает другую похоронную песнь — на этот раз о звездном воине, восставшем против хозяев и ведущем армию в бой за свободу родной планеты. Сердце мое разрывается. В песне воин погибает ужасною смертью. Однако ребята поют замечательно, с душой.

Мне будет не хватать тебя, Роб.

ЛЕНА

Я освобождена от состояния полукомы. Напротив сидит капитан Флэнаган, его команда — поблизости, готова вновь обездвижить меня, если понадобится.

— Как нос? Флэнаган морщится.

— Сломан в одиннадцати местах. Челюсть была разбита вдребезги, — медленно произносит он. — Пока кости не заживут, мне будут дважды в день делать уколы.

Тогда я ударяю его по лицу — да так быстро, что никто ничего не успевает заметить, пока…

— Твою бога душу мать! — орет Флэнаган.

Я улыбаюсь.

Флэнаган краснеет.

— У меня к тебе вопросы, — рычит он.

— Я вколю вам болеутоляющее, кэп, — говорит сухопарая носатая женщина.

— Со мной все хорошо. Лена, мы профессионалы и не собираемся причинять тебе боль. Только хотим получить за тебя выкуп.

Я делаю обманное движение, будто снова хочу ударить Флэнагана, и тот вздрагивает.

— Вы хоть знаете, кто я такая? — говорю я.

— Знаем.

— А знаете, кто вы такие?

— Мы вольнонаемная группа капиталистов.

— Вы отбросы общества. Вы даже не люди.

— Занятно слышать это от тебя.

— Вы даже не животные. Вы — вирус. И я рада, что один из вас погиб. Я напоминаю себе об этом перед сном, чтобы было негрустно засыпать.

— В обмен на твою жизнь мы требуем триллион галактических кредитов плюс флот боевых кораблей и собственный сектор обитаемого космоса.

Я теряю дар речи.

— Никто вам этого не даст, — произношу я наконец уже спокойным голосом.

— Гедир — состоятельный человек.

— Но платить он не станет

— Тогда ты умрешь.

— Умру, потому что Гедир не заплатит. У него правило: не вести переговоров с похитителями.

— В твоем случае он сделает исключение.

— Вы сильно удивитесь, но такого не будет. — Я добавляю к словам язвительную усмешку.

Лена, замолчи. Ты только даешь им повод убить тебя.

— А вы знаете, сколько лет Гедиру? — насмешливо спрашиваю я.

— Ему что-то около… ста?

— Ему двести десять лет. У него было восемнадцать жен, десятки наложниц и бесчисленные любовницы. Догадайтесь, сколько у него детей.

Флэнаган молча смотри на меня. Он смущен.

— Детьми Гедира можно населить целую страну. Он похотлив, плодовит и стар. Зачем ему рисковать всем ради меня — одного отпрыска среди тысяч других?

— По-вашему, нам лучше вас убить?

— По-моему, вам лучше меня отпустить. Гедир за меня не заплатит, но заплатят мои люди — миллион кредитов обещаю.

— Нет, нам заплатит Гедир.

— Его деньги ничем не отличаются от моих.

— Тут дело… в политике.

Я разражаюсь диким смехом. Затем спрашиваю недоуменно:

— Какая еще политика?

— Мы демократы и противостоим всему, что представляет Гедир.

— Это смешно.

— Нет, мы знаем, что у Гедира к вам слабость. Знаем, что он заплатит вдесятеро больше, чем мы за вас потребуем, потому что обязательно захочет вернуть вас. Мы знаем, кого захватили, Лена, знаем, насколько вы ценны.

Чтоб у тебя язык отвалился.

— О чем это вы?

Флэнаган смотрит на меня, безуспешно пытаясь скрыть тот факт, что его возбуждает мое молодое тело — упругие груди, роскошные черные волосы, безупречная фигура.

— А вы молодец, Лена. Молодец. Хорошо держитесь.

— Давайте закроем тему.

— Согласен, Гедир не станет платить выкуп за дочь. Мы прежде пытались — одиннадцать раз. И Гедир отказывал нам — мы убили одиннадцать его дочерей, а он даже бровью не повел.

— Убили одиннадцать его дочерей?

— Мы пираты, Лена: грабить, убивать — наше основное занятие. Да, у нас есть идеалы, нам ненавистен Гедир и его империя зла, но правде, мать ее так, нужно смотреть в лицо: мы плохие парни.

Лена, я ведь тебя предупреждал.

— Меня-то вы не убьете? Не убьете? Меня? — Я чувствую, как во мне вздымается волна паники. — Ведь нет?

Флэнаган смотрит на меня холодным немигающим взглядом.

Я прыгаю, но Флэнаган оказывается проворней — струя спрея застигает меня в полете, и я с треском падаю на пол. Кто-то поднимает меня и усаживает обратно на койку.

— В…ы…н…е… — Предложение закончить не удается, и меня наполняет отчаяние. Язык как свинцом налит, руки безвольно повисли вдоль тела. Каждый вздох — будто крушение самолета.

— Мы убьем вас, если потребуется. Если Гедир не заплатит, начнем вас пытать: сначала отрежем по одной все конечности, затем поместим вас в чан с кипящим маслом и будем варить, пока с вас не слезет кожа. Пытки продлятся пока от вас не останется только мозг. А если Гедир и тогда не заплатит, мы убьем и сам мозг.

— Я…

— Он заплатит, Лена. Мы много лет изучали характер Гедира и знаем: он сделает все, чтобы вернуть вас в целости и сохранности. Ни к одной из множества любовниц Гедир не испытывает ничего, кроме презрения. Четыре тысячи сыновей для него ничего не значат. Если у него на глазах попытаются изнасиловать или покалечить одну из его пяти тысяч дочек, он палец о палец не ударит. У Гедира нет друзей, ему не о ком заботиться, кроме вас, Лена. Вы для него особенная.

Ну разумеется, они все знают.

— Ведь вы не его дочь, Лена, так? Вы не такая молодая и наивная, какой пытаетесь казаться. Вы старше меня, старше самого Гедира. Вам около тысячи лет. Вы, Лена, нечто большее, чем просто человек — вы последний реликт давно минувших времен, старейшая из живущих ныне людей. Вы та, кого называют Забар, — основательница династии Гедира.

— Д…а… — отвечаю я.

— Забар, Гедир заплатит за вас выкуп — не потому, что вы его дочь, но потому, что вы его мать.

Я больше не пытаюсь выжать из себя хоть слово — просто позволяю глазам зажечься триумфом.

— Пэ-пэ-цэ, — выдыхает ребенок по имени Джейми. — А она о-ха-эр-е-эн-эн-о хорошо выглядит для своих лет.

И он прав!

ФЛЭНАГАН

— Давай говорить «ха-эн» и «пэ-эн», — предлагает Джейми. — Обозначим так «хорошие новости» и «плохие новости».

— А лучше так, шпендос: «Ты дэ-эр-о-че-и-эл-а», — отвечаю я, потирая кончик носа большим пальцем. В Галактике этот жест означает «Избавьте меня от этого психа!».

Джейми хихикает. Все бы ему в игры играть.

— Ха-эн, — говорю я, — заключается в том, что ситуация — хуже некуда. Мы вляпались в такое глубокое дерьмо, что глубже просто быть не может.

— А пэ-эн?

— Пох-ххоже, я влюбилссся-а.

— Отвали от заложницы, — кричу я на животное.

— Кэп, возможно, вам с-ссстоит на это вз-зззглянуть, — докладывает Алби.

— Выведи изображение на экран.

Экран у нас трехмерный, сенсюрраунд, полукруглый — огибает переднюю половину мостика. Мне кажется, что мостик — на самом деле кинотеатр.

Но оно себя оправдывает. Изображение полностью занимает поле моего зрения: военный корабль за военным кораблем, за военным кораблем… Боевой флот Корпорации. Они послали против нас целый, мать его так, боевой флот!

— Вот это я называю чрезмерной реакцией, — говорит Аллия.

— Мы же знали, что так случится.

Кэлен покинула напичканный компьютерами двигательный отсек и сейчас кружит по мостику с пугающей, похожей на кошачью, грацией и хладнокровием.

Что я сделал не так? Где просчитался?

— Кэлен, за нами выслали флот, — говорю я и слышу дрожь в собственном голосе, будто вот-вот заплачу. Дьявол, это Кэлен на меня так действует. Только что я был уверенным в себе капитаном, непробиваемым как скала, а сейчас похож на сопляка-шестилетку.

— Не бойтесь, кэп, — успокаивает Джейми. — Мы не дадим вас в обиду.

— Не дадим…

— …потому что…

— …сначала сами убьем вас! — заканчивает мысль Брэндон. Они с Джейми — мастера таких шуточек.

— План был хорош, — говорю я.

— Ага, пока оставался планом.

— Сушим весла, кэп?

— Чую, пахнет чем-то скользким…

— …коричневым…

— …и несъедобным…

— …которое лезет наружу.

— Капитан обделался-а! — хором кричат Джейми и Брэндон.

Но тут я возвращаю себе железобетонную уверенность и настоящим капитанским голосом спрашиваю:

— Они далеко от нас?

— Нет, уже близко.

— Четыре сектора.

— Я сейчас переключу экраны, — говорит Аллия и нажимает на кнопку. На новом изображении образы слегка скученны, но в целом картинка остается такой же: сотни кораблей Корпорации, вооруженных до зубов, летят к нам на полной скорости. Угол обзора нашего экрана — сто восемьдесят градусов, и мы повсюду видим врага.

— Это… другой ракурс? — потрясенно спрашиваю я. Аллия снова переключает экраны.

— А вот что у нас прямо по курсу. Сотни, мать их так, боевых кораблей.

— Вид сзади.

Все то же самое: сотни гребаных кораблей взяли нас в кольцо.

Мы одни, а их — невероятное множество. Оружие на кораблях Корпорации — настоящие произведения искусства: пушки, лазеры, микросети… А у нас хлам, собранный по кусочкам — из запчастей, которые мы прикупили когда-то в разных частях космоса у барыг; и вот с этим нам прорываться через блокаду.

— Свяжитесь с ними и спросите: не хотят ли они сдаться? — небрежно так приказываю я.

Аллия включает рацию.

— «Ублажение» — флоту, «Ублажение» — флоту! Вы — злобные, тупые уроды. Бойтесь нас и валите по домам.

— Залп наноботами, — велю я.

Аллия ударяет по кнопке — и из торпедных шлюзов вырываются тысячи наноботов.

Аллия тем временем при помощи джойстика регулирует угол обзора бортовых камер, наших верных товарищей. Осматривает пространство вокруг нашей посудины: боевые корабли Корпорации повсюду, построились неровным кругом, блестят корпусами — слабый свет межзвездного пространства ослепляет, отраженный от их зеркальных поверхностей. Наш же кораблик — неопределенного цвета. Их суда — шедевры современного искусства, изящны, будто сотканы из тонких спиц, изогнутых причудливым образом, а наше корыто — чисто функционально и старомодно, его обшивку украшают разве что прямоточные реактивные движки да пушки. Мы смотримся как консервная банка, только с оружием.

Наш корабль постепенно останавливается. Корабли Корпорации собрались в сферу, в центре которой — мы. Этот шар медленно сжимается, будто цветок на закате. Мы замираем, но диаметр шара продолжает уменьшаться. Аллия меняет картинку на экране, и мы видим, как искорки наноботов, подобно сверкающей океанской волне, устремляются на флот противника; каждый нанобот — крохотный, не больше человеческого пальца, кораблик.

Одна искорка вырывается вперед. Она крупнее, размером с футбольный мяч. Этот нанобот такой большой, потому что оснащен термоядерным двигателем, несущим его к цели с невероятной скоростью. Здоровяк мчится к арке из кораблей — те выпускают по нему торпеды, но нанобот виляет, уходит от снарядов, достигает ближайшего корабля и пробивает его обшивку.

На мостик опускается ужасная тишина. Мы представляем, что сейчас творится на вражеском корабле: пробив обшивку, нанобот раскрывается и выпускает наружу тысячи нановоинов, запрограммированных на уничтожение систем судна. Они вгрызутся в корпус корабля, порвут проводку, уничтожат двигатель, выведут из строя ядерный реактор, пробьют дыры в микросхемах.

Обычно это занимает минут десять. Мы ведем обратный отсчет.

На исходе десятой минуты корабль взрывается. Космическую тьму озаряет вспышка. Экипаж — мужчины и женщины — гибнет.

Наше оружие подействовало.

И только тут противник замечает, что пространство наполнено миллионами маленьких искорок, которые с ужасной неумолимостью движутся вовне, будто частицы воздуха, заполняющего собою шар.

Сфера судов Корпорации все сжимается и сжимается, а шар из наноботов все растет и растет. Враг стреляет по ним из всех орудий: летят торпеды, сверкают лучи лазеров — тщетно, потому что наноботы слишком малы и юрки, их таким способом не уничтожить. Тысячи гибнут, но остаются миллионы.

Вражеские корабли идут к центру.

Шар наноботов растет.

— Включить двигатели, — приказываю я.

Мы готовимся.

Круг сужается.

Шар растет.

Сфера становится меньше.

Шар раздувается.

Строй противника дрогнул.

Два корабля отделяются от обшей массы и летят прочь. Оставшиеся суда Корпорации продолжают сходиться к центру, а им навстречу взмывают крохотные искорки.

Еще два корабля покидают строй.

Внезапно сфера распадается — флот в панике, в пяти секторах корабли разваливаются на куски.

Оставшиеся корабли направляют огонь на нас. Плазменные излучатели испытывают на прочность наши силовые поля, но кораблей Корпорации все меньше. В конце концов от внушающего благоговейный ужас флота остается пять судов.

— Поехали, — говорю я.

Аллия врубает двигатель. Наш корабль не самый быстрый во Вселенной, но ускорение у него просто ужасное: за пару минут мы разгоняемся до одной трети световой скорости. Мы не стреляем по врагу — почти вся энергия уходит на силовые поля. Несемся прямо к границе распадающейся сферы вражеских судов.

А тем временем наноботы почти столкнулись с кораблями Корпррации. Те один за другим дают задний ход, начинается хаос. А мы ускоряемся и видим, что у них там есть и умники — они чуть отходят в сторону и наблюдают, им ясно, что нам для прорыва самим придется пройти сквозь облако наноботов. Нам, фигурально выражаясь, надо будет насрать на собственный порог.

Аллия ведет корабль, словно пилот истребителя из другой эры — она уклоняется, уходя от запущенных по нам пучков плазмы. Вспышки будто рвут космическое пространство в клочья. Вражеские разряды проходят мимо и бьют по силовым полям судов на другом конце блокадной сферы. Корабли Корпорации делают за нас всю работу — подбивают своих же товарищей…

В рядах флота Корпорации все еще царит беспорядок, перед нами открывается коридор» но чтобы пройти по нему, нужно преодолеть облако наноботов… и что вы думаете? Мы идем сквозь него — наноботы лопаются, коснувшись нашего корпуса. Ведь сделаны они из армированного пластика, а заполнены ароматическим маслом для ванн. Дешевые — не дороже кожуха для движка, вот потому-то нам и не накладно выпускать по нескольку миллионов этих малюток.

Ну да, первый нанобот был настоящий — туго набитый дорогущими нановоинами. Но и только. Остальные наноботы — фальшивка, блеф чистой воды.

Мы легко проходим по коридору вражеских кораблей и устремляемся в открытый космос

Враг заметил подставу, его корабли возвращаются по местам и перегруппируются, образуя гигантскую В, что значит: «Вам хана!»

Нам точно хана. Мы убегаем от смерти. Я кричу:

— Полный впере-оод!

— О да, — потирает руки Джейми. — Самый полный вперед!

— Эх-хх… — Я смотрю на контрольную панель. Флот Корпорации настигает. А что вы хотите?! Мы ограничены низкой мощностью двигателя. Низкая она, конечно, относительно, но все равно: попробуйте удрать на лошади от реактивного истребителя.

— Мы обречены, кэ-эп! — рыдает Брэндон, которому и принадлежала идея с фальшивыми наноботами.

И тогда я приказываю:

— Сбросить бомбу из антивещества.

Мы сбрасываем бомбу через задний бомболюк. Здоровенная дура размером с дом, неуклюже покачиваясь, плывет навстречу кораблям Корпорации. Часовой механизм запущен, над бомбой в безвоздушном пространстве взвивается столбик из частиц углерода, формируя гигантскую букву Щ.

Выделяется вторая порция намагниченных частиц углерода. Из нее тоже рождается буква, она занимает место под первой. Обе висят в пространстве, четко видимые, их легко прочесть, и они не скоро исчезнут. Вторая буква — буква А.

Затем появляются З КАК ЖАХНЕТ.

Ха, — думают вражеские капитаны. Очередная уловка.

Не обращая внимания на бомбу, они приближаются. Нам не уйти.

— Поднять парус, — командую я.

— Слушаюсь, кэп, — давит на кнопку Аллия.

Парус у нас — не хай-тек, как, скажем, у Лены на яхте. Это квадратный кусок микромешевой материи размером с сотню футбольных полей. Вот рангоуты выстреливают из чехлов, и он безжизненно повисает в вакууме.

Взрывается бомба.

Ее начинка на пятьдесят процентов состоит из материи и на другие пятьдесят — из антивещества. Две половинки разделены непроницаемым плазменным барьером, когда барьер перестает действовать, материя и антивещество соединяются, и… Бомба жахает! Как мы и предупреждали. В конце концов, дважды разочаровывать людей — нечестно.

Взрыв — такой мощный, что внушает благоговейный ужас — напоминает рождение новой звезды. Словно из ниоткуда возникло миниатюрное солнце. Корабли, что успели подлететь к бомбе достаточно близко, разрывает на куски. Остальные получают сильные повреждения.

Пошли ударные волны — от эпицентра взрыва расходится рябь, звуковой удар смешивается с потоком энергии, и вместе они словно разрывают саму ткань пространства.

Вторую волну кораблей, которые пережили сам взрыв, будто подхватывает гигантская рука и отбрасывает в сторону — корабли мнет и корежит. Некоторые врезаются в собратьев, и тогда соударение силовых полей отзывается внутри самих судов громоподобным ударом.

Это похоже на игру в космические кегли. Вот многотысячный флот неумолимо преследует жертву, а в следующую минуту его разбрасывает ударной волной, будто в смертельном водовороте.

Ударные волны постепенно ослабевают, но мощи в них еще ого-го! Достигни одна такая нашу колымагу — и все, пиши пропало. Однако волны наполняют наш парус силой пространственных колебаний — он раздувается и с невероятной скоростью утягивает наш кораблик за собой.

Уцелевшие корабли Корпорации перегруппируются и ложатся на прежний курс. Маневрируют, чтобы смягчить воздействие ударных волн, настойчиво продолжают преследование. Их двигатели разгоняются, быстро возвращая кораблям сумасшедшую скорость. Они летят за нами, как птицы, попавшие в ураган.

Но им нас не достать. У нас мощь наших движков плюс сила ударных волн, словно молоты, бьющие в парус. Мы опасно приближаемся к световой скорости. Постепенно волны гаснут, парус безжизненно повисает, однако скорости мы не теряем.

Сейчас мы испытываем на себе действие эффекта относительности. На мостике мы видим такое, чему позавидовали бы наркоманы со стажем. Картинка плывет, теряется чувство времени. Но Аллия крепко держится курса. Она оседлала волну, зафутболившую нас через галактику.

Кости во мне будто разбили и перемололи. Я даже не могу вспомнить, кто я такой. А мы мчимся все быстрее и быстрее, лавируем между астероидами и планетами, как вспышка света. Врежемся на такой скорости в какой-нибудь камешек — все, нам конец. Но парус мы не опускаем — продолжаем сумасшедший полет.

ЛЕНА

Я наблюдаю за битвой с экрана у себя в каюте — и изумляюсь.

Черт подери, говорю я себе. Воистину, черт подери.

ФЛЭНАГАН

— Мы живы, кэп, мы прорвались, — говорит Аллия. Закрываю глаза. Я как выжатый лимон.

— Разбудите, если кто-то еще полезет драться, — бормочу я и засыпаю прямо в капитанском кресле.

Мне снится сон — ужасный, отвратительный, тошнотворный, как всегда, других снов я просто не вижу. В конце каждого такого кошмара меня насилуют или пытают. Хочется проснуться, но еще больше хочется отдохнуть, потому что телу надо восстановить силы.

И я сплю дальше, терплю, зная: наяву Мне предстоит пережить события куда страшнее самого жуткого из кошмаров.

БРЭНДОН

Скука смертная, кэпу я пока не нужен. Можно пойти к себе, навестить схрончик запрещенных материалов. У меня там полный набор.

Сигаретки.

ЛСД.

Экстази.

Порнушка на любой вкус. Амфетамин.

Я листаю хрупкий древний журнал. Посасываю капсулу с ЛСД, но не глотаю — организм слишком разборчив: просто-напросто не принимает в себя никакой наркоты, сразу выбрасывает. Вот она, обратная сторона искусственного улучшения тела — мы просто обязаны вживлять себе антинаркотные чипы.

В этом есть свои плюсы: можно подключиться к порнопрограмме через чип, вживленный в подкорку, поглазеть на любую обнаженную женщину, трахнуться с любым мужиком… или с женщиной. Да вообще с кем угодно. Стоит только подумать, и система впрыснет мне в кровь эндорфины или адреналин. Я могу опьянеть, просто икнув. Скажу «курнем», и в ушах загудит, по венам побежит жидкий огонь. Однако это не то… Мне нравится держать сигарету в зубах, полизывать, фильтр. Нравится перекатывать во рту капсулу с ЛСД. Ведь это же половина кайфа.

Но я не употребляю. Организм не позволит. Легко забалдеть виртуально, но физически — попросту невозможно. Это я называю облом.

И поэтому я читаю — уж книги-то моя система не отторгает. Я читаю, читаю, читаю… Проходят месяцы, один за другим.

Тем временем флот Корпорации не просто не отстает от нас — он ускоряется. Мы впереди, но у них-то движки помощнее будут. С каждым часом, с каждым днем они разгоняются все больше и больше. А сила ударной волны от взрыва бомбы из антивещества постепенно гаснет. Мы медленно теряем скорость, а враг медленно ее набирает. Рано или поздно он нас настигнет.

Такая вот погоня на высоких скоростях. Она продолжается. Пройдет месяцев шесть, прежде чем флот врага приблизится к нам на расстояние торпедного удара. И тогда бой повторится.

Эх, жизнь, романтика!

Я посасываю таблетку.

Держу в одной руке косячок, другой ковыряю скобку на развороте журнала — она будто торчит из пупка нагой девицы.

Мечтаю о победе.

Капитан все талдычит мне, учит: ты, мол, слишком много времени проводишь один. Тебе надо больше общаться. А я не общаюсь, что ли?! Еще как общаюсь — с собой, например, с книгами, с кончиками пальцев, с языком, с девчонками из порножурналов. По-моему, у меня достаточно широкий круг общения.

Жужжит зуммер.

— Брэндон, — ровным голос зовет капитан, — на мостик. Враг догнал нас и готов напасть.

Я потираю оттопыренную ширинку, нюхаю сигарету, катаю во рту капсулу ЛСД. От женских прелестей на развороте журнала глаз не отвести.

Но я возвращаюсь в настоящий момент. Нажимаю на кнопку, и дверь открывается — выбегаю в коридор. Ничего не поделаешь, порно — время, а войнушке — час.

ФЛЭНАГАН

На мостик поднимается Брэндон — бледный и вспотевший.

— Ну, здравствуй, — мягко здороваюсь я. Мы уже четыре месяца удираем от остатков флота Корпорации, и ни разу за это время Брэндон ни с кем из нас не говорил. Мы пили всей командой, тренировались, трепались о книжках и фильмах, сплетничали о бывших возлюбленных, а он, понимаешь, заперся у себя в каюте. Ладно, мы не против, каждый сходит с ума по-своему.

А теперь Брэндон понадобился — точнее, его космологические и навигационные навыки.

— Мы уже прибыли на место? — спрашивает он, и я киваю. Брэндон облегченно бормочет: — Значит, мы сейчас сделаем то, что собирались сделать?

Я снова киваю к еще большему облегчению Брэндона. Он садится за пульт управления.

— Сейчас веди нас ровненько, — говорю я. — Ровненько и тихонько.

Корабль резко кидает то в одну сторону, то в другую, затем он возвращается на прежний курс. Брэндон так шутит, всегда одинаково, и никто к этому не может привыкнуть.

Кроме меня, пожалуй.

Мы смотрим на экран монитора, наблюдаем черную дыру, уютно устроившуюся в искривленном пространстве. Когда-то… это было солнцем типа С, пока не превратилось в сверхновую и не взорвалось. Гравитация смяла солнце, и оно продолжало втягиваться само в себя, пока плотность его не стала практически бесконечной. Теперь же звезда настолько массивна, что всасывает сам свет.

Все это для нас раскопал Джейми — он помешан на черных дырах. Даже дает им прозвища (вот эту, например, он прозвал Мясорубкой). Джейми вообще относится к категории людей, верящих, будто через черную дыру можно попасть в иную вселенную. Беда в том, что проверить это никак нельзя — любого, кто попытается пройти через черную дыру, мертвая звезда элементарно расплющит.

У штурвала стоит Брэндон, он должен провести нас по самому краю гравитационного поля черной дыры. Мы будто насекомое на краю норы муравьиного льва, но если повезет, нас благодаря эффекту рогатки запустит дальше на полной скорости. Однако малейшая ошибка в расчетах — и нас засосет гравитационное поле.

Хороший способ пощекотать нервишки.

На орбите Мясорубки вращаются нейтронные звезды и черные дыры поменьше, которые Джейми назвал Бегунками. Единственный способ пробраться между ними — быстро и умеючи. Сложный рисунок гравитационных полей напоминает карту рифов, коварных и омытых кровью.

И мы летим — прямо в объятия сингулярности, затем кренимся, очертания корабля искривляются, наше огромное судно раздувается аж до размеров дредноута, и в то же время мы — планктон: его несет прямиком киту в пасть, а он еще надеется выплыть.

Р-раз.

Два.

Три-и!

И мы уже по другую сторону Бегунков. В целости и сохранности.

На экране видно, как наши преследователи останавливаются у границы гравитационного поля черной дыры. С десяток кораблей отделяется от группы и медленно идет к Бегункам. Ясно, что это не добровольцы.

Один звездолет попадает в приливную волну энергии, и та несет его прямо на камешек размером с грецкий орех, содержащий мини-сингулярность. Боевой корабль вздрагивает, начинает вибрировать и разлетается на миллионы осколков.

Второй звездолет аккуратно отходит от черной дыры, и его тут же засасывает нейтронная звезда.

Все десять кораблей погибают: некоторые еще пытаются, как мы, пройти по краю гравитационного поля, но куда им до нас! Все они падают в смертельные объятия Мясорубки.

Вж-жик! И нет кораблей — они смяты, разбиты, от них не осталось ничего — или того меньше.

А нам хоть бы что.

Уже несколько часов подряд у меня звенит в ушах… Стоп! Да это же сигнал тревоги из камеры, в которой мы оставили пленницу!

— Быстро проверь, что там случилось! — велю я Гарри. — А я сейчас…

…Усну где стою. Брэндон успевает меня подхватить и усаживает в кресло.

— У меня это… — сонно бормочу я, — слегка того… и только-то…

ЛЕНА

АААААА!!!!!!!!! Выпустите меня из этой западни!!!! ВЫ-ПУ-СТИ-ТЕЕЕЕЕ!!! АААААААААААА!!!!!!

Думаю, бой окончен.

Я еще никогда так не боялась.

О, Лена, я тоже испугался. Я так боюсь, Лена. Спасибо, что была со мной. Обними меня, Лена, защити, помоги…

Как ты себе это представляешь?

Просто будь здесь. Ты токая мудрая. Твое присутствие меня успокаивает.

Тебя утешает вид коматозной женщины, которая сама не в состоянии даже справить нужду…

Ты умнее наших захватчиков. Они боятся тебя, Лена, потому что знают о твоем силе: ты ведь многого добилась, свершила столько славных дел!

Я неудачница, профукала свою жизнь.

Лена! Ты великий человек! Ты уникальна. Ты жемчужина в дымящейся кучке навоза…

О-о, метафора — что надо! Браво, железка.

Лена, навоз смоют, и жемчужина вернет свой блеск. Твоя слава воссияет вновь. Ты великолепна, прекрасна, неподражаема…

Чувствую себя хреново, выгляжу хреново… вся жизнь у меня хреновая.

…все тобой восхищаются. Мужчины обожают тебя, женщины завидуют. Я боготворю тебя, Лена, твой сын боготворит тебя…

Дверь камеры открывается, входит Гарри. Он нависает надо мной и говорит:

— Сигнал тревоги — на крайний случай, ясно? Типа если ты умираешь или рожаешь. Еще раз нажмешь без повода, и я откушу тебе пальцы, так что питаться будешь через соломинку.

Он уходит захлопнув дверь. Я рыдаю.

Ублюдок, кок он посмел?!

Я все плачу и плачу.

Вот подожди — когда все закончится, мы прикажем его публично изнасиловать, а потом казнить.

Я рыдаю, меня трясет, и слезы никак не остановятся. А голос в голове приобретает оттенок отчаяния:

Ты выше этого, Лена. Ты само великолепие, сама красота, ты — воплощение сексуальности. Они не понимают твоей истинной силы. Ты уникум.

Слезы текут, не могу их остановить. Плачу и плачу.

Лена, мать твою, перестань!

Внезапно плач прекращается. Слезы затуманивают мой взор, но больше не текут.

Ты полная неудачница! Размазня! Хочешь выкарабкаться — прекрати панику и соберись!

Как ты со мной разговариваешь?!

Ты идиотка! Слабачка! Лена, ты — дрочила!

Хватит уже. Добился своего, у меня снова ясная голова. Но если опять заговоришь со мной подобным тоном, я. перепрограммирую тебя, понял?

Как угодно, Лена. Я в полном твоем распоряжении.

Так-то лучше, ушлепок!

ЛЕНА

— Нравится? — спрашивает Флэнаган, имея в виду бледную планету; ее поверхность покрыта угрюмыми горами, а небо заволокло жутковатыми желтыми облаками. Мы стоим посреди палаточного городка: тут тебе целые аллеи, бульвары, образованные брезентовыми навесами. А вокруг — акры пустыни, где разъезжают всадники на породистых жеребцах, меринах, извлеченных из утробы настоящих земных лошадей.

— Восхитительно.

— Здесь и полетать можно. Если изволите…

Все мое существо протестует: нельзя! А вдруг я погибну, покалечусь? Что, если меня придется потом переселить в новое тело? Это, в конце концов, больно, жутко-прежутко больно.

— Изволю, — соглашаюсь я. Спокойно и отчужденно. Мы на планете Дикого Запада. Сели тут, чтобы отдохнуть и дать бортовому компьютеру время завершить необходимый ремонт. Флэнаган ухаживает за мной, ни дать ни взять средневековый кавалер. Будто его галантность сделает мое похищение морально приемлемым актом. Зря старается. Хотя…

Приятно все-таки покинуть на время корабль. К тому же грех не посетить привлекательную (как оказалось) планетку с низкой гравитацией и знаменитыми теплыми ветрами. «Тут и полетать можно», — сказал Флэнаган. Замечательная идея!

Мы идем вдоль по улице. Со всех сторон зазывают торговцы. Мимо проходит безголовое пятилапое существо, несущее на спине бревна.

Это ротон из звездной системы XI4.

Тут же в клетках выставлены на продажу чудовища с клювами.

Кивирисы, в их двух клювах помещается мозг. Посредством клювов они также поют прелестнейшие песни. И если пристрастишься к этим песням, умрешь от голода — так заслушаешься, что обо всем забудешь.

В небе парят горящие птицы.

Искринцы, разумные существа из другой галактики. Обладают способностью излучать свет. Они здесь, как и мы, в гостях.

Я вижу людей с крючковатыми носами, кривыми лицами и такой морщинистой кожей, что с трудом верю в их реальность. Вижу, как женщины торгуют собой прямо на улице, и тут же рядом тем же самым занимаются мальчики. Вижу гермафродитов, выставляющих напоказ свои прелести. Вижу… я вижу чересчур много нового и необычного, так что голова идет кругом.

— Отправимся в горы, — говорит Флэнаган. — Там и полетаем.

Мы присоединяемся к торговому каравану. Едем на лошадях. Мое тело автоматически приспособляется к езде без седла. Я пришпориваю зверюгу и мчусь галопом. Флэнаган легко догоняет меня. Ветер развевает мои черные волосы. Чувствую, к вечеру задница будет вся в синяках, и мне потребуется автодоктор, но оно того стоит: ветер в волосах, запах лошадиного пота — головокружительная, гремучая смесь.

Я наслаждаюсь процессом. По-настоящему наслаждаюсь!

Мы достигаем гор и останавливаемся. Вид потрясающий. В низкой гравитации горы поднимаются высоко, они узкие, острые — почти правильные пирамиды. Их голые склоны покрывает зеленый и пурпурный мох, а у подножия растут луговые травы.

Мы поднимаемся на фуникулере, любуясь великолепными видами. Выходим на плато — тут предлагают всякую сувенирную дребедень, но мы идем туда, где дают на прокат принадлежности для полетов. Флэнаган ожесточенно торгуется и наконец берет крылья и парашюты. А вокруг люди прыгают с обрыва и парят, подхваченные воздушными потоками.

Сейчас мы выше облаков. Они раскинулись у наших ног, словно айсберги. Воздух здесь разреженный, но дышать можно. На всякий случай я надела кислородную маску. Флэнаган передает мне комплект крыльев и смотрит на меня по-дружески, одобрительно. Все это время он был добр ко мне, обходителен, заботлив. И я, нужно признаться, почти оттаяла по отношению к нему.

Я подхожу к краю. Там — пропасть, в которую и смотреть-то страшно! Глубина несколько миль, не меньше! Неужели прыгать обязательно?

Неужели я и впрямь согласилась?

— Боитесь? — спрашивает Флэнаган.

— Ни капельки, — спокойно говорю я, а у самой коленки дрожат.

Не бойся.

Я упаду, переломаю себе все до единой кости, и боль сведет меня с ума.

Не упадешь. Успокойся.

Но ведь всякое бывает…

Согласен, бывает.

— Застегивайте крепление.

Я надеваю хитроумную конструкцию. Крылья мягкие, податливые — полиэтиленовые или хлорвиниловые, но невероятно прочные. Они крепятся к плечам и выглядят как продолжение рук. Есть еще здоровенный хвост — он спускается от пояса до самых лодыжек, а в воздухе станет еще больше. У меня крылья ярко-пурпурные; у Флэнагана — ангельски-белые.

— Нажмете вот здесь, и крылья поднимут вас в воздух, а парашют опустит на землю.

Я киваю. Во рту пересохло.

— Если я погибну, — умудряюсь произнести я, — то вы не получите выкупа.

— Уж постарайтесь остаться в живых. Я двигаю плечами, приноравливаясь к крыльям. Флэнаган делает то же самое. Вместе мы идем к краю плато. И прыгаем.

Теплый ветер дует сильно, держит надежно. Гравитация низкая, а воздух плотный — крылья легки, будто перышко. Меня подхватывает восходящий поток, и я взмываю ввысь.

Я лечу сквозь облака, тело мое изгибается, ноги я держу прямо. Ветер бьет в грудь. Я парю…

Х

Р

Е

В

В

Во мне бушует веселье. Планета подо мной раскинулась, будто на карте. Я ловлю каждое дуновение ветра, чувствую все течения. Следую за Флэнаганом, кренюсь и падаю

В

Н

И

И

И

И

И

И

И

З

А потом снова вверх! Я взмываю, ныряю, кружусь, как небесный дельфин!

ГАРРИ

Пока капитан с Леной летают, мы все идем по своим делам. Аллия отправляется смотреть местные достопримечательности: всякие храмы, статуи… Брэндон совершает рейд по библиотекам, Джейми находит себе игровую площадку и отрывается на ней как настоящий десятилетка. Кэлен торгуется на рынке.

Ну, а я отправляюсь в спортивный центр. Там бассейны, спортивные залы, а еще можно побегать с кем-нибудь наперегонки. Спортсмены разминаются, делают растяжку. Прыгун с шестом взлетает и, едва коснувшись планки, падает на мат. Два бегуна, не спеша, идут нога в ногу.

Я начинаю. Я лопер, и тело у меня сильное, поросшее шерстью, смотрится некрасиво по сравнению со стройными, поджарыми телами профессиональных спортсменов. Но пусть только кто-нибудь посмеет усомниться в том, что я — великолепный бегун. Не такой, конечно, быстрый, как олимпийские чемпионы, зато, когда эти самые чемпионы достигают финиша и выдыхаются, я продолжаю бежать как ни в чем не бывало. И вот сейчас я бегу то так, то эдак. Перехожу на прыжки — мощные, заканчивающиеся кувырком. Подпрыгиваю в воздух метров на десять. Сальто вперед, сальто назад. Снова бегу.

Я занимаюсь восемнадцать часов кряду. И медленно — час за часом — мои суставы становятся чище. Меня таким создали — стараниями биоинженеров я могу бежать двенадцать часов подряд, не нуждаясь ни в пище, ни в воде. Планета Пол — безвоздушная пустыня, но нас, человекозверей, создали, чтобы мы могли обитать как раз в таких условиях. Мы возводили города в долинах, строили храмы в горах. Мы были расой шахтеров с низкой культурой и высоким уровнем технологий. Носами мы, лоперы, считали себя хозяевами всего того, что освоили.

Я скучаю по тем временам. У меня тогда было множество любовниц, я наслаждался холодом каждой из полианских ночей, палящим зноем каждого летнего дня и трескучими морозами зимой. Я работал день напролет, а ночью спал как убитый. Мы не были обучены читать и писать, не смотрели кино. И все-таки нам нравилось жить. Пусть нас называют рабами, но еще ни один раб не жил так свободно.

Я бегу. Бегу. Бегу. Бегу. Бегу. Бегу. Бегу.

Я бегу-уууууууууууууууууууууу

И в беге забываю все свои сомнения и сожаления. Все колебания. Всю неуверенность. Все страхи. Я бегу, я есть сам бег, а бег — это я.

Сейчас я само совершенство.

ЛЕНА

— Ну как? — спрашивает Флэнаган, когда мы возвращаемся на корабль.

— Ты пытаешься втереться ко мне в доверие. Брось, это нечестно.

— Я совершенно бескорыстно пытался доставить вам удовольствие, — холодно произносит он.

— Ты жалкий, испорченный и трусливый тип, — произношу я со смаком. — Мне бы смеяться над тобой, но я не чувствую ничего, кроме презрения.

— Послушайте-ка, то, что вы на этом корабле — пленница; которой угрожают смертью, пытками и унижением, вовсе не дает вам права оскорблять экипаж.

— Отсоси.

— М-да-а… я совсем забыл: вы ведь еще и поэтесса. — Да, поэтесса.

— «Постойте, о прекрасные мгновенья». Небольшой такой томик из одной поэмы.

— Поэму тепло встретили.

— А я слышал, критики разнесли поэму в пух и прах.

— Они потом пересмотрели свои отзывы, стоило мне опубликовать поэму под своим… настоящим именем.

— Ага, значит, хороший отзыв можно получить, достаточно запугать кого-нибудь насмерть? Хорошее начало творческой деятельности.

— Вы ничего не смыслите в искусстве, что неудивительно для дебила.

— Я написал и исполнил одиннадцать симфоний и поставил четырнадцать рок-опер. Я считаюсь одним из самых успешных состоявшихся композиторов своей эпохи.

— А еще хвастуном.

— Мымра. Древняя и высохшая, как мумия, мымра.

— Если вы не заметили, я еще очень даже сочная.

— Я имел в виду вашу душу. — Души… не сохнут.

— Зато они блекнут, гаснут, черствеют. Такова ваша душа. Я чувствую.

— Душу нельзя почувствовать.

Флэнаган улыбается, и улыбка у него очаровательная. Ненавижу его. А впрочем…

Насчет музыки капитан не соврал. Он…

— Заткнись.

Я совсем не хотела высказывать мысли вслух.

— Но я молчу! — негодует Флэнаган.

Я смотрю на него испепеляющим взглядом, мои чары обвивают капитана подобно шелковым путам.

— Еще не поздно, капитан, — с чувством произношу я, — получить прошение и искупить свои грехи. Верните меня обратно, откажитесь от выкупа и совершите ритуальное самоубийство. Так вы очистите свое имя.

— Или же запятнаю.

Флэнаган нарочито громко вздыхает.

— Не составите ли мне компанию за ужином?

— Составлю, хоть мне и потребуется вся сила воли и смирение, чтобы выдержать это испытание.

— У нас на борту ужинают в восемь. Желаете принарядиться?

— Нательная броня — вот мой наряд.

— Стиль уж больно… милитаристский.

Я злила бы Флэнагана часами. Может, он и взял меня в заложницы, но командует-то не он. Я с улыбкой постукиваю по броне на груди.

— Мне так больше нравится.

ЛЕНА

— …Камера, мотор, начали! — командует Джейми. Я достаточно пожила на свете, чтобы сообразить, что у него на уме.

Гарри, это чудище, манипулирует камерой. Видок у него диковатый. Тут же стоит Аллия, хмурится — оно и понятно, женщина видит, что ее капитан начинает западать на меня.

Флэнаган объяснил суть затеи: сейчас они снимут на камеру мое послание, которое затем передадут по электронной почте Гедиру. Тот, глянув на дату записи, убедится, что я до сих пор жива. Мне выдают листок с речью.

— Готовы? — Флэнаган продолжает оставаться учтивым. Но я-то вижу его корыстные цели: он хочет от меня сотрудничества. Что ж, будет ему сотрудничество, только на моих условиях. Я одаряю капитана яростным взглядом — чтобы кровь у него закипела, чтобы наполнить его несбыточными надеждами. Обожаю, когда мужики страдают и сохнут по мне.

Я пробегаю речь глазами: «Я жива, со мной достойно обращаются, но это страшные люди, и я опасаюсь за свою жизнь. Люблю, мамочка». Флэнаган, видимо, думает, что это чрезвычайно остроумно. Ни капельки — в письме нет даже крохи чувств и эмоций.

Я смотрю в объектив, Джейми кивает.

— Пусть лучше меня убьют, но не вздумайте иметь дело с этими подонками-террористами, — спокойно произношу я. — Не платите выкуп, не…

Гарри бьет меня когтями по лицу, из глазницы у меня течет кровь. Я пытаюсь контратаковать, но у Гарри сила десятерых. Я теряюсь в водовороте пинков, ударов, укусов и царапанья…

Да он ест меня! Эта здоровенная сволочь жрет меня живьем!

Флэнаган оттаскивает чудовище. Камера по-прежнему включена, и я смотрю в объектив. Одного глаза у меня нет. Под щекой мокро и холодно. Я цепенею от ужаса.

— Неплохо прошло, — говорит Флэнаган.

У меня начинается истерика, но я быстро беру себя в руки. Начинаю дышать глубоко, пытаюсь понять, где допустила ошибку.

А ошибка моя вот в чем: пиратам вовсе не требуется мое сотрудничество. Они хотят показать Гедиру, как меня тут унижают, так чтобы он забыл свои принципы и заплатил выкуп. Вот какое сообщение хотят они послать… А речь на бумажке — утка, на которую я повелась.

— Доставьте меня в лазарет, — произношу я, стараясь, чтобы в голосе прозвучало хоть какое-то подобие достоинства.

В плену у пиратского корабля содержится и моя яхта — туда меня и относят. Лазарет на борту моего судна — настоящее произведение искусства, там запросто можно восстановить любые поврежденные органические ткани. Мне ускоряют процесс регенерации клеток кожи лица, имплантируют новый глаз из банка клонированных органов зрения. Убирают шрамы, а заодно делают укол антисептика на случай, если зубы и когти человекозверя занесли инфекцию.

Пройдет месяц — и я буду как новенькая. Не впервой.

Флэнаган не забывает извиниться.

— Я хочу, чтобы мы оставались друзьями, — мягко говорит он.

Я сверлю его здоровым глазом и отвечаю: — ЧТОБ ТЫ СДОХ, ПРОКЛЯТЫЙ УБЛЮДОК!

ЛЕНА

Почему ты не предупредил меня?

Я сам ни о чем таком не подозревал.

Я-то думала, он мне друг.

О, нет-нет-иет, Лена. Ты так вовсе не думала. Просто убивала время, вероломно позволяя ему чувствовать себя в безопасности, вела подлую игру…

Но мы же летали с ним! Вдвоем!

Таким способом он надеялся усыпить твою бдительность и завоевать расположение. И ошибся.

Я доверяла ему.

Неправда.

Нет… я… ну ладно, не верила я ему, и что дальше?

А то, что он — лжец и поганый предатель.

О да, тут ты прав! Он самый лживый лжец и наипоганейший из поганых предателей!

Подписываюсь.

Притворялся моим другом. Подлец!

Ну разумеется. Он жалкий пиратишка и поганый предатель.

И все-таки мы с ним летали вдвоем. И он угощал меня ужином — сам готовил. И смотрит он на меня так… так мило, тепло, даже страстно. Он хочет меня, я чувствую. И все же…

Это пустое, потому что Флэнаган — поганый предатель.

Ты прав. На все сто. Я согласна с тобой. Поганый предатель. В смысле, как он мог предать меня, позволить искусать и побить?!

Ну, коли ты задала вопрос, отвечаю: ты, по сути, сама поручила ему составить требование выкупа. Без каких-либо дополнений. И…

Скотина, гад, слизняк! Не смей защищать этого козла!

Я и не думал.

Он просто гнида!

Не забывай: он еще и поганый предатель.

Точно!

ФЛЭНАГАН

Все идет согласно плану. Гедир прислал ответ: выкуп он платить не станет, однако согласен на сделку — дает меньше денег и кораблей и никакого свободного неба. Мы не внакладе и соглашаемся.

Аллия и Алби разрабатывают план возвращения Лены и получения выкупа. Решено так: оставляем Лену на космической станции в нейтральном пространстве. Станцией владеют огненные твари. Потом быстренько мотаем в близлежащую систему и ждем, пока Гедир передаст нам деньги и корабли. А Лена тем временем ждет освобождения, подсоединенная к бомбе с дистанционным управлением. Как, только выкуп окажется у нас, мы выключим бомбу.

Если Гедир надует нас, мы убьем Лену. Если мы надуем Гедира, то получим кровников в лице огненных тварей — они запросто могут войти в Ничейный космос, отыскать нас — и тогда нам конец. Гедир знает об этом, вдобавок мы заключили соглашение, чтобы сохранить честь и придать сделке законный вид.

Так что все по плану.

Первый этап опасной игры пройден.

Книга 2

Выдержки из мысленного дневника Лены Смит, 2004 г. —

За всю жизнь у меня было только три настоящих друга

Жаль, что так мало

Мою первую подругу звали Клара. Мы вместе играли целыми днями. Придумывали миры и истории о них. Я была Эбонитой, африканской принцессой; Клара — Мелиссой, королевой Королевства, вымышленного края алхимиков.

У Клары были роскошные золотистые локоны, нос пуговкой и огромные глаза — ах, как она умела смотреть на людей. Будто настоящая королева. Но все идеи игр принадлежали мне: я придумывала миры, сочиняла истории, шила костюмы, рисовала карты — все я. Даже спальню свою раскрасила черным и золотым, чтобы превратить ее в тронный зал, достойный королевы Мелиссы. И что бы я ни придумала, какой бы смелой и оригинальной ни была моя новая идея, Клара кивала — очень серьезно — и глядела на меня своим ужасным взглядом, так что я сразу же понимала: идея Кларина. Мне же отводилась роль покорного раба.

Когда нам было по десять лет, мы решили устроить совместный день рождения — пусть даже я родилась в феврале, а Клара в октябре. Мы разослали пригласительные открытки, накупили на карманные деньги надувных шаров, подарили друг дружке подарков, сделанных из папье-маше и цветной бумаги. Мы с мамами пекли кексики, а потом таскали их с кухни. А в день самой вечеринки мы заперлись у меня в комнате и притворились, что принимаем гостей, играем с ними. Потом набросились на торт, слопали его, и ночью у меня разболелся живот. Когда за Кларой пришли родители, на ее лице играла гаденькая ухмылочка — родители поняли, что это неспроста, но так и не догадались, что их дочка только что отпраздновала свой «официальный» день рождения.

Мы редко ссорились. Клара лишь раз по-настоящему на меня разозлилась. Случилось это, когда мы играли в баскетбол, и я забросила в корзину больше мячей. Я тогда совершила две ошибки: во-первых, обыграла Клару; во-вторых, позволила себе победно рассмеяться. Клара сделалась тихой-тихой и не разговаривала со мной до конца недели. Мы по-прежнему вместе гуляли, но чтобы поговорить с подругой, мне приходилось просить ее бедняжку куклу, блондинку Братц, передать хозяйке сообщения. Уже к пятнице меня это так утомило, что пришлось отдать Кларе все свои карманные деньги, чтобы снова купить ее дружбу.

Однако Клара никогда меня не запугивала, не вела себя, будто важная шишка. Она просто добивалась своего. Так было проще, мы обе знали, что делать, а точнее — что она хочет делать. Ведь иначе мне пришлось бы самой принимать решения, а я не могла — пребывала в состоянии юношеского экзистенциального страха…

Потом родители Клары собрались уехать за границу: ее отец получил работу в Германии, должность инженера по строительству мостов или что-то в этом роде; мать Клары и так была наполовину немкой. Когда Клара сообщила мне о своем отъезде, я расплакалась, стала уговаривать ее остаться, перейти в нашу семью. А она только смотрела на меня спокойным пронзительным взглядом. И ни разу не улыбнулась. Ни разу, представляете. Наконец она произнесла: «Не разыгрывай трагедию, Лена». И я разрыдалась еще пуще.

Я рассказала обо всем матери: мол, не смогу без Клары, жизнь без нее потеряет для меня смысл. А она ответила, что беспокоиться не о чем, что скоро я найду новых друзей. И тогда я снова чуть не выплакала глаза.

В день отъезда Клары я тоже плакала. Мать не на шутку испугалась за меня, ведь я не просто расстроилась — у меня случилась истерика.

Много лет спустя мы с Кларой встретились — на вечеринке у старых друзей. Нам тогда обеим было слегка за тридцать. Клара даже не узнала меня, да и сама она изменилась: не было пронзительного взгляда. Клара к тому времени стала матерью четверых детей — измотанной, но жизнерадостной. И она ничегошеньки не помнила о принцессе Эбоните и о Королевстве алхимиков. И обо мне.

А ведь я считала ее лучшей подругой.

Моим вторым близким другом тоже стала женщина — Хелен Кларк, мы вместе изучали историю в Эдинбургском университете. Ни я, ни она не были родом из Шотландии и точно не знали, почему выбрали именно этот университет, почему забрались так далеко от дома. Но время учебы вспоминается мне как нечто волшебное. Главная достопримечательность Эдинбурга — замок на горе, нависающий над городом, над зданиями в георгианском и викторианском стиле. Мы изучали историю Эдинбурга, прочли все книги, события которых происходили в этом городе — «Странная история доктора Джекиля и мистера Хайда»,[1] «Тайные записки и признания оправданного грешника»[2] и детективы Иана Рэнкина. И какую бы книгу я ни прочла, вслед за мной ее проглатывала Хелен.

Я обожала историю, читала взахлеб, не забывала ни единого факта. Но настоящим ученым была именно Хелен. Она пришла в наш университет, осененная сиянием славы. Все знали, что ей предлагали место в Оксфорде, но она отказалась. Я как-то была у Хелен в гостях: занавески в доме шелковые, в каждой комнате милые безделушки — и ни пылинки. Все разговаривали с иронией, не спеша, обстоятельно. Ах, какая это была семья. Мои-то родители — из деревни, из них так и перла энергия, они постоянно устраивали игры по праздникам. Как я хотела, чтобы на их дом свалился метеорит, и они погибли быстро, безболезненно и геройски. Тогда бы меня удочерила семья Хелен.

На выпускных экзаменах Хелен получила заслуженную четверку, а я — оценку «отлично», а также заверения преподавателей, что меня ждет большое будущее. После этого, однако, мы с Хелен стали общаться все реже. Она вернулась домой, не попрощавшись, и ни разу не приехала на встречу выпускников. И десять лет спустя я все еще писала ей длинные письма (да, письма, не электронные, а на бумаге!), в деталях рассказывала о своих интеллектуальных начинаниях и неудачах, о проблемах с парнями, излагала взгляды на жизнь. Хелен ни разу не ответила. Мы, бывало, созванивались с ней, но вживую встретиться не получалось никак.

Потом до меня дошел смысл происходящего. Я перестала писать Хелен письма, звонить. Сейчас я даже не могу вспомнить ее лица, но помню то особое чувство, будто мы были великой парой, инь и ян, правое и левое, две половинки одного целого.

А оказалось, что все не так. Дружба закончилась, мы стали чужими.

Если честно, мне до сих пор больно вспоминать об этом. Почему Хелен не родилась в семье победнее? Как она могла вычеркнуть меня из своей жизни?

Естественно, я жила дальше, заводила новых друзей, но они не становились мне по-настоящему близки. Не было той насыщенности в отношениях.

И на социальную неприспособленность тут не сошлешься. Напротив, я была в меру разговорчива, природа не обделила меня чувством юмора. Я легко сходилась с людьми. В общем и целом, общение со мной доставляло удовольствие.

Но сближаться с людьми не выходило. Что-то во мне постоянно сопротивлялось. Наверное, неудачный опыт прошлых лет — сначала Клара, потом Хелен… Или, может быть, я стала чересчур независимой.

Моего третьего друга (и любовника) звали Том. Он был не такой, как все, особенный. И он не бросил меня.

Теперь, когда я вспоминаю о нем, мне кажется, будто это я его бросила.

Веснушки — мое проклятие

В детстве веснушки меня красили. Все так и говорили: «Ой, гляньте, какая прелесть!» или «Что за симпатичные веснушечки!» Я принимала эти слова за правду. Возможно, они и были правдой. Но теперь… Веснушки — прелесть? Что за бред!

Они — проклятие!

Резковато? Пожалуй… ну ладно, ладно, подростком я воспринимала их вовсе нейтрально. Что меня раздражало, так это очки в квадратной оправе — к ним-то нейтрально относиться нельзя, когда у ровесников в ходу контактные линзы. Однако дефект зрения у меня был какой-то особенный: сочетание астигматизма и миопии, линзы никак не поставишь. Ну просто полный комплект уродины: очки, веснушки и бледная кожа, которая никогда не загорает — только сгорает.

Как-то летом, когда мне было четырнадцать, мы с семьей выбрались на пляж. Вечером обгорелая кожа слезала с меня целыми лоскутами. Я ревела, от слез саднило ожоги на щеках. А ведь мама говорила: «Шла бы ты в тенек…»

В шестнадцать я обгорела так, что вынуждена была два дня проваляться в постели. Мама лишь буднично так заметила: «Ну, доча, я ведь предупреждала…»

Как-то я прочла в одном журнале статью о том, что веснушчатым солнечные ванны вообще противопоказаны. Значит, во всем были виноваты веснушки.

Не то чтобы я была глупая или беззаботная. Я вовсе не подставлялась намеренно под палящие солнечные лучи. Мне только казалось мучительно трудным носить летом панаму, длинные юбки, держаться в тени. Лучше б я родилась вампиром — тогда бы моя опасная и злая натура хоть как-то компенсировала страдания. Так нет же, я была просто бледной девчушкой. И вдобавок веснушчатой. Вы когда-нибудь слышали, чтобы у вампиров были веснушки?!

Вывод: веснушчатые люди — прирожденные неудачники.

Что еще хуже, на солнце веснушек становилось больше. Иногда летом я покрывалась пятнами, будто какое-нибудь инопланетное чудище из «Стар-трек». В двадцать лет я смирилась со своей внешностью: что ж, очки и веснушки — мой крест, они определят всю мою дальнейшую жизнь. Я смирилась с тем, что никогда уже не стану классной, сногсшибательной Леной, у которой ум острее бритвы. Я приготовилась стать просто бедной замухрышкой.

Я возненавидела загар. Возненавидела фотомоделей — длинноногих девиц с бронзовой кожей, парней с обнаженными торсами и выпирающими кубиками пресса.

Мне нравилась Флоренция, я часто ездила туда после двадцати лет. Но во Флоренции плюнуть некуда было из-за бесстыдно выставленного напоказ загара: город кишел привлекательными, улыбающимися и счастливыми сексуальными, а главное — загорелыми молодыми людьми в откровенных шортах и рубашках. Они были повсюду, и я ненавидела их.

Подлинное удовольствие я получала, рассматривая скульптуры Донателло и Джамболоньи в Барджелло и Давида Микеланджсло — в Академии. Я наслаждалась видом обнаженных мускулистых тел; модели, с которых их лепили, может, и щеголяли бронзовым загаром, но от меня его скрывал мрамор.

Даже сейчас, много лет спустя, мне кажется оскорбительным сам факт такой особенности моей кожи. Несправедливо, что у одних кожа поглощает солнечные лучи свободно, будто легкие — кислород, никогда не сохнет и не шелушится, а у меня, у меня…

Давай дальше, Лена.

Но как бы там ни было, я всегда умудрялась сохранять форму. Я была худая и жилистая. В университете меня за уши нельзя было оттащить от беговой дорожки — я пробегала по десять, по двадцать миль. Однако собственное тело мне не нравилось — и я не знала почему. Мои осанка и походка всегда говорили за меня: Я Такая, Какая Есть.

А самое ужасное — кроме бледной кожи и веснушек — то, что после стольких лет здорового образа жизни: тренировок, диет, исключавших красные вина, сыры с плесенью, эклеры, ночные объедаловки мороженым, жареные сосиски и хрустящие тосты на завтрак, жирные мясные соусы под вино, мадейру, портвейн или бренди — после стольких лет умеренности у меня в сорок четыре года случился обширнейший инфаркт. С летальным исходом. Это, мать вашу, несправедливо.

Инфаркт и веснушки — две самые отвратительные вещи в моей жизни.

Я — бог

И вы тоже

Получив диплом Эдинбургского университета, я двинулась дальше — в Оксфорд, за степенью доктора философии. Я выбрала предметом изучения историю науки — а именно замечательное соперничество Исаака Ньютона и Готфрида Вильгельма Лейбница.

Эта тема позже стала основой для будущей моей работы над системами и психологией. Она поглотила меня, увлекла. Поначалу меня околдовал Ньютон — его харизма, блестящий ум. Он был ученым, алхимиком, воришкой (но это уже другая история…), плутом и драчуном. Я обожала его.

А позднее, само собой, объектом моего восхищения стал заклятый враг Ньютона, Лейбниц, немецкий гений, философ, математик — человек, которого многие научные светила ценят за открытие и описание принципов относительности. В сложной и загадочной философии монад он изложил основные принципы относительности мира раньше (много раньше!), чем Эйнштейн.

Но прошли первые три оголтелых года — чтения первоисточников в попытке измерить глубину сложности систем исчисления и математического моделирования, и у меня изменилась система приоритетов: мне понадобилась работа. Таковая нашлась. Она не сильно отличалась от научных исследований — меня взяли научным сотрудником в колледж, где я и писала диссертацию. Но мне открылись другие грани научной работы — бюрократия, университетская политика и целый микрокосмос умений создавать видимость активной деятельности.

У меня был свой кабинет, электронный почтовый ящик. Я, можно сказать, не отходила от ксерокса. Башка пухла: только бы ничего не забыть, отследить все письма, всем ответить (а письма в ящике плодятся быстрее, чем успеваешь на них отвечать)… в общем, в таком духе. Я посещала советы кафедры, готовила кучу материала — распечатывала, скрепляла листы степлером, на это уходили часы моей жизни, а в итоге ничего из приготовленного мною на совете не озвучивалось.

Я отдала душу и сердце студентам — и меня предали. Меня унижали мои же коллеги, они издевались надо мной. В лифтах приходилось терпеть толкотню: меня зажимали мужчины, пахнущие твидом, и дамы среднего возраста, каждое утро прыскавшиеся дешевыми духами. К тридцати годам я была неряшливой старой девой, которую окружали парни-студенты с волосами неестественных оттенков, чьи обнаженные руки украшали татуировки, а языки — пирсинг. Ни к одному из них я просто не могла испытывать сексуального влечения, потому что чувствовала, будто они достаточно взрослые, чтобы быть мне сыновьями. Хоть они и не были достаточно взрослыми, а у меня не было сына.

Я истощила себя. Побледнела еще больше, а веснушек только прибавилось. Несмотря на одаренность в области науки, я оказалась полным профаном в реальных делах.

И тогда я стала серой мышкой. Держалась своего пути — напечатала статьи по теории оптики Ньютона, писала обзоры для специальных журналов, но за мной закрепилась репутация сухого полена, обделенного чувством юмора и воображением.

Студенты не любили меня, воспринимая как некий реликт прошлого века. Все думали, будто я фригидная дева. Но я занималась сексом — несколько раз, с коллегами — из тех, что не вызывали стойкого отвращения. Однако и к сексу я относилась как к рутинной работе, призванной сломать стереотип обо мне, который я подтверждала каждым словом и действием.

Я самой себе казалась персонажем научно-фантастического произведения: мой разум будто заточили в чужое тело, и я вынуждена была говорить чужими словами. Я саму себя утомляла, строго говоря. И к тридцати шести годам судьба моя была предопределена. И смерть тоже.

Затем я опубликовала работу всей своей жизни, и все переменилось.

Естественно, на это я и рассчитывала. Мастерски написанный научный трактат должен был изменить мою репутацию, статус. Я днями и ночами собирала информацию, перелопатила кучу литературы по науке, преступникам, истории… прочла множество романов. Словно губка впитывала сведения, в которых потом едва не растворилось мое собственное Я.

Самое главное — я стала эдаким барахольщиком от науки: тырила идеи тут и там. Ведь такая умница, как я, просто не могла не сообразить, что реальное будущее науки — вовсе не за компьютерными технологиями, оптоволокном, постмодернизмом или теорией хаоса, а за теорией возникновения.

Что значит возникновение? Если говорить простым языком, простые организмы собираются в системы и образуют сложные структуры. Берут и образуют — всего-то! Большой надеждой теории возникновения в 2030-х стал Мариус Миллер. Он пропустил через себя идеи ученых XX века (вроде Джона Холленда и Арта Сэмюеля), затем создал компьютерную модель, при помощи которой с безупречной точностью продемонстрировал процесс образования колоний.

Ну разве не чудо: берешь наудачу два атома, совмещаешь их, и они спонтанно преобразуются в нечто более сложное, в систему, управляемую набором правил? Система позволяет случайным частицам функционировать как нечто большее, нежели сумма самих себя. Асам процесс: рост, мутации, ошибки, когда выживают «наиболее совместимые»… В итоге получается система невообразимой сложности. Возникновение — это в основе своей наука о самоорганизации. О том, как из хаоса возникает порядок.

Я пришла к выводу, что Бог миру не нужен. Ночь сменяется днем, день — ночью, и происходит это само по себе.

Радость от открытия была столь велика, что никакая гулянка, порция выпивки, никакой оргазм не сравнились бы с ней по степени эйфории. Новые идеи будоражили, заводили. Я жаждала всего нового…

Углубляясь дальше в свои уравнения, я поняла, что принцип возникновения применим абсолютно ко всем частицам — размер и свойства не имеют значения. Атомы, животные — все подчиняется ему. Механические системы, живые организмы организуются сами по себе, спонтанно: пчелы делятся на трудяг и трутней, светляки светят синхронно, скопление космического мусора становится солнцем, вокруг которого формируется новая солнечная система. Самый замечательный пример — муравьи. Каждый из них — насекомое, не обремененное интеллектом, но вместе они единое целое, действующее как высокоразвитое разумное существо.

И словно те же атомы, те же муравьи, этому принципу следует Вселенная. Традиционный научный подход учит принимать ее законы как данность. Однако теория возникновения предлагает рассматривать Вселенную как постоянно эволюционирующую единицу. И не только саму Вселенную, но и законы, которым она подчиняется; они — не данность, не дар некоего божества (концепция которого сама по себе сыра И невкусна). Они постоянно развиваются, подстраиваются под изменения, а если им это не удается — уходят. Мы живем в мире, которым управляют законы, вынужденные бороться за собственное существование и даже за возникновение.

Пусть я не стопроцентный ученый, но я быстро поняла значимость нового знания. Теория возникновения объединяет и все остальные теории, объясняет, как развиваются жизнь, разум; в ней квантовая теория сходится с космологической, биологической и компьютерной.

Но, пока я писала сей труд, учение о возникновении и самоорганизации захватили нерды. Основополагающие принципы, столь прекрасно разобранные и разложенные по полочкам ранними теоретиками вроде Ли Смолина, были утеряны. Нерды все вопрошали «Как?», потому что не знали вопроса «Зачем?».

Разрабатывая оригинальную теорию, я надеялась применить ее к человеческому сознанию. Я…

(Кстати, если скучно, не стесняйтесь, можете смело пропустить эту главу повествования. Если разум у вас скачет подобно кузнечику, или вы ребенок, а может, просто любите смотреть каналы вроде МТУ, и мозг не натренирован воспринимать столь сложную информацию — пропускайте! Лучше сразу переходите к эпизодам, где я, рискуя жизнью, сражаюсь с главарями преступных сообществ. Не обижусь, честное слово. Сказала же: честное слово!)

Если терпения вам не занимать, что ж, приступим к материальчику потяжелее. А те козлы, которым только мочилово подавай, пусть валят на ***. Без них даже лучше.

В плане философии моим гуру стал Иммануил Кант, писавший о сущности природы знаний и восприятия. Как и Лейбниц, Кант в свое время был не в фаворе, но его учение легло в основу современной науки. На меня сильно повлиял один из его преданных последователей, поэт Сэмюель Тейлор Кольридж, писавший о «первичном воображении», создающем реальность, которую мы познаем посредством чувств, и о «вторичном воображении», том самом источнике вдохновения, поэзии, которое является лишь тенью воображения первичного.

Кольридж в стихотворной форме сформулировал принципы философии Канта, утверждавшего, что время и пространство — лишь конструкты разума познающего, то есть: «Ежедневно мы сами создаем наш мир сызнова».

Когда мы просыпаемся, Мир возникает вокруг нас одномоментно. По нашей же воле. Первое время все пребывает будто в тумане, однако затем мы вспоминаем, что хотим сделать и что уже сделали. Одна за другой ассоциации выстраиваются по цепочке, мысли о настоящем, о будущем встают на свои места, дабы сплотить наши представления в единое целое, в систему восприятия, которой они и управляют. Даже время существует потому, что мы его таким себе представляем; даже космос, такой, какой он есть, — лишь продукт нашего восприятия и понимания атомов, кварков и суперструн основополагающей реальности.

Это не солипсизм. Если я, вы, прочие люди исчезнем, внешний мир не перестанет существовать. Львы не утратят чутья и не перестанут охотиться, а мухи все так же будут копаться и откладывать яйца в дерьме.

Но трава уже не будет сочной, зеленой; утратят сладостный аромат розы — все в нашем невероятном мире потеряет красоту, потому что исчезнет познающий человеческий разум, который и наделяет окружающий мир этой самой красотой одной только способностью к восприятию.

Потому-то первичное воображение ставит нас вровень с богами — дает силу творить Вселенную, мир, полный воспоминаний, предвидений и эмоций. «Ты — Бог» — так я озаглавила свой трактат и, по-моему, попала в самое яблочко.

Я — Бог, мы — Боги, каждый из нас — это Бог в своем собственном мире. Ничто сущее не дано; мы сами должны сотворить его.

Радикальность моей работы состояла в применении принципов теории возникновения к самой идее человеческого сознания. Ведь если принять тезис, будто «реальность» — это вроде как фильм на экране, то зрителю, человеку, отводится не пассивная, но активная роль.

Это можно сравнить с попыткой воссоздать человеческую природу в цифровом формате, то есть в виде искусственного интеллекта. Но я-то копнула глубже, охватив в работе первичное воображение с его способностью формировать последовательную Вселенную, где время течет, пространство расширяется, а все события имеют эмоциональный резонанс и сами несут печать памяти и предвидения.

Об этом и говорится во введении к моей книге, в котором я утверждаю, что сознание само по себе — пример возникновения. Следовательно, сама реальность (созданная сознанием) может быть описана через уравнение теории возникновения. Остальная часть книг посвящается изучению «ментальных систем», взятых из воспоминаний, биографии и автобиографий знаменитых (и не особенно) личностей, чье видение мира я выразила посредством уравнений возникновения.

Многие из этих личностей были социопатами, серийными убийцами. Больше всех мне нравился Тед Банди.[3] Изучать маньяков оказалось выгодно, их жизнь и преступления — богатый источник материала.

Основная часть работы состоит из психологической анатомии. Психологическая анатомия не задает обычных вопросов о людях — она разбирает их судьбы по-научному, с точки зрения восприятия реальности. Для психопата, например, мир лишен эмоций; убийцы-психопаты зачастую признают, что не испытывают их, а ими живут. Великие писатели воспринимают жизнь как процесс самовосхваления и самообмана. Еще один пример крайности — нерды, сводящие жизнь к преодолению барьеров; решение сложных задач помогает им самоутвердиться, но лишает бытие эмоциональной составляющей.

На протяжении всей книги я переплетала физику с лирикой; составляла психологические портреты великих художников и ужасных убийц; стирала границы между наукой и искусством, между различными учениями.

Закончив книгу, я глубоко и облегченно вздохнула, отослала рукопись в редакцию и приготовилась к бурным аплодисментам и лестным отзывам.

Однако же — фиг. Да, книгу напечатали, и она удостоилась пристального внимания прессы. Ее даже слегка похвалили, но мир, для которого книга писалась — мир науки, — разнес ее в пух и прах. Научное сообщество принялось побивать меня камнями, отметая доводы, и глумиться над сырыми уравнениями. Философы осмеяли мою трактовку Канта, в которой я напоролась на подводные камни платоновского учения о сущности. Нерды одну за другой препарировали ошибки, допущенные в «критике» компьютерных систем.

Два человека — именитые профессоры — критиковали меня особенно яростно. Профессор Джон Галахер из Университета города Айовы и доктор Ральф Катлер из Университета города Окленда. Они перечислили все до единой ошибки, допущенные в сверхамбициозном анализе возникновения — с момента Большого взрыва до рождения человеческого сознания. Но не прошло и нескольких лет, как эти двое подучили Нобелевку. За работу по теории возникновения и человеческому сознанию! Украли мои идеи, воспользовались моим прозрением! Лишь немногие пожелали указать им на плагиат, восходящий к моему научно-популярному труду, из которого только вычистили огрехи. «Ты — Бог», работа всей моей жизни, едва ли оставила след в истории науки.

Как всегда, я выполнила черную работу, а признание досталось другим.

Кипя от гнева, я решила уподобиться Ньютону и Дарвину: замкнулась, скрывала идеи, решив более тщательно проработать следующий труд. Но не тут-то было. Меня опять понесло — в новой книге я допустила несусветную кучу ошибок, запоров целые главы и потеряв доверие большей части коллег.

Но в итоге-то оказалась права. Я шла верным путем в своих уравнениях, потому что по мне, будто по склону на вершину Олимпа, взобрались наглые плагиаторы, ставшие в глазах публики гигантами мысли. Я ступенькой легла им под ноги, и они этим воспользовались — наступили, поднялись. Дура я, дура.

Но смеялись не все. Книга нашла своего читателя, приобрела культовый статус, как «Дзэн, или Искусство ухода за мотоциклом»[4] или «Дао Вини-Пуха».[5]

Среди моих поклонников оказался некий Джон Шерптон, служивший тогда комиссаром сил полиции ООН. Джон порекомендовал книгу коллегам, и тем пришелся по душе детальный анализ мировоззрения психопатов, ведь он позволял проникнуть в их разум.

Мне педложили работу — должность научного консультанта опергруппы по борьбе с преступностью. Эти ребята не разменивались по мелочам, а ловили крупную рыбу, международных преступников Номер один.

Легавым понравилась основная часть книги — о преступниках; философский ингредиент они нашли неудобоваримым. Но для них я была докой, спецом, необходимым членом команды.

На предложение я согласилась немедленно. Такой меня охватил экстаз.

Я стала ловцом воров.

Я купила себе летную куртку

Которая шла мне как корове седло. Зато соответствовала духу новой работы.

Моим боссом стал детектив-суперинтендант Том Грейг, добряк великанского роста. Впервые я встретила его за столиком в кафе возле Виктории; раскрыв рот, наблюдала, как он уплетает двойной горячий завтрак, одновременно вводя меня в курс дела. При этом он даже не делал пауз, чтобы перевести дыхание.

Я чуть не сошла с ума от волнения, но старомодные манеры Тома действовали успокаивающе. Для босса я была «секси дока», он отнесся ко мне с уважением и тактичностью, каких меня прежде никто не удостаивал.

А через месяц этот персик меня уже трахал. Такая удача! Мне прямо не верилось.

Спустя неделю после встречи в кафе Том представил меня команде, штаб которой разместился неподалеку от Тауэр-бридж в Лондоне. Я познакомилась с Тошем — он был родом из Глазго, носил пивное брюхо и обожал розыгрыши; с «Херли» Харли — жуликоватого вида острословом; с холеной девицей по имени Митито, выпускницей лингвистического колледжа и спецом по рукопашному бою. Компьютерами у нас заведовал Блэкс. Строила всех и морально вдохновляла сержант Рэйчел. А Наташа — принцесса Ганская — обладала такой харизмой, которой природа больше никому не отмерит.

Наша команда была как тугой узел, комок противоречий. Все посмеивались над моей практичной обувью, сдержанным характером, называли Профом, то и дело шокируя вульгарными шуточками; штаб напоминал улей, в котором, будто шершни, роились остроты и ругательства. В общем, атмосфера не сильно отличалась от университетской, и я довольно быстро привыкла, насобачилась использовать слова типа «чмырь» или «курва» в качестве ласковых обращений (оказывается, «дырка», «щель» может быть обращением к человеку). Позже, в порядке собственного — а может, и общего — развлечения придумала ругательство, этакую цепочку из грязных эпитетов, выстроенных пятистопным ямбом.

Пять поразительных лет моей жизни прошли в поисках с последующим психологическим давлением и ликвидацией международных преступников: колумбийских наркобаронов, крестных отцов мафии, олигархов из Восточной Европы, боссов Триад, офисных мошенников, координаторов педофильских банд, главарей вооруженных преступных группировок, «эскадронов смерти»[6] и проч., и проч. Под нашу юрисдикцию подпадала вся планета; правила честной игры нас не касались. Стоило засечь цель — и к ней применялся весь арсенал средств уничтожения.

Письма с угрозами и оскорблениями.

Случайные налоговые аудиты.

Вовлечение в психологические игры.

Но чаще всего мы пользовались… ментальной атакой. Искусством мозгового траха.

Например, дело Вонг-Кея, одного из боссов Триад, потомственного гангстера, работорговца и сутенера. Одним холодным мартовским утром Том предоставил нам досье на него: фотографии жертв Вонг-Кея, видеофайлы, схемы его преступной империи.

И мы составили план.

Сперва Митито внедрилась в его синдикат под видом наркокурьера: возила героин в презервативах, которые проглатывала или прятала в заднем проходе. Опасности она себя подвергала невероятной, и поэтому за девушкой во время рейсов неотступно следовала команда санитаров. Самого босса Митито не видела, но знала всех его шестерок, посещала точки, где тусовались люди Вонг-Кея. И везде, куда бы Митито ни приходила, она оставляла микроскопические самовоспроизводяшиеся следящие устройства: кому бы она ни пожала руку, кого бы ни чмокнула в щечку — всякий уносил на себе жучки размером с молекулу, удалить которые можно было только вместе с кожей.

Вскоре мы уже прослушивали разговоры всех подручных Вонг-Кея. Митито же срочно отправили в клинику — на клизму, удалять смертельный груз. Она потом с полгода ходила на полусогнутых.

Тем временем Тош и Рэйчел наблюдали за семьей Вонг-Кея, армией его любовниц и легионом внебрачных детей. Постепенно составился детальный психологический портрет босса. На его основе Блэкс создал программу умопомрачительной сложности, которая объединяла все факты в стройную систему.

Тут в игру вступила я. Прочла стенограммы телефонных переговоров босса, изучила его фотографии, схемы передвижений, электронные письма, копию расшифрованного личного дневника, биографии любовниц — бывших и настоящих, — друзей, работников, отпрысков. Составила психологические профили родителей Вонг-Кея, братьев, сестер и друзей детства.

Преобразовав полученные данные в сложные уравнения согласно теории возникновения, я составила окончательный план ликвидации Вонг-Кея.

Я задумала сыграть на его глубокой суеверности. Мы сделали так, что босса повсюду стали преследовать дурные знамения; подсыпали ему в пищу психотропные препараты, вызывающие галлюцинации и приступы паники. Писали жуткие гороскопы и подбрасывали ему в дом. Войг-Кею регулярно перебегали дорогу специально выдрессированные черные кошки. А в его любимом ресторане мы повесили зеркала, в которых он попросту не отражался. (Пришлось их потом снять, пока другие клиенты ничего не заподозрили.) Мы вырыли из могил кости деда и бабки Вонг-Кея, истолкли их в порошок и посыпали им самого босса. (Позднее, когда полиция проводила обязательный анализ на ДНК, Вонг-Кей чуть не хлопнулся в обморок, узнав, что на лице у него — прах давно почившей бабки.)

Далее наступил второй этап операции. Мы распространили слух, будто Вонг-Кей — извращенец, растлевающий собственных внуков.

Естественно, его брак оказался под угрозой: жена и раньше подозревала, что Вонг-Кей спит с несовершеннолетними проститутками. А я знала о педофильских наклонностях и сексуальной озабоченности нашего объекта (знала из результатов опросника, который двадцатитрехлетний Вонг-Кей заполнял при приеме на работу, а также из его беседы с одним человеком в пекинском баре — тридцатидевятилетний Вонг-Кей тогда опрокинул в себя три больших бренди «Реми-Мартин»; и еще я прочла рассказ, написанный им в студенческие годы). Гордость не позволила ему просто объяснить супруге, что все это — наглая ложь, слухи. Отец учил его: «С женой личную жизнь не обсуждают. Жену ставят перед фактом». Семя отцовской морали глубоко сидело в душе Вонг-Кея, проросло там и дало плоды — вкупе со зловещими предзнаменованиями, из-за которых он начал бояться собственной тени.

С каждым шагом на пути к завершению плана я все больше ощущала себя богом, и Вонг-Кей предстал передо мной как на Страшном суде — так глубоко я проникла в его разум и душу, выяснила, какие у него любимые цвета, какие растения его раздражают, какие слова режут слух. Вонг-Кея бесило, даже если кто-то чихал при нем. Я знала всю его психологическую подноготную.

И такая медленная, постепенная травля сработала: Вонг-Кей сделался забывчивым, несдержанным, перестал ухаживать за матерью, начал поколачивать сестру, а потом унижаться, прося у нее прошения. Позабыл все жизненно важные факты: как-то раз еле вспомнил марку любимого пива. А уж либидо Вонг-Кея упало ниже плинтуса.

Разум Вонг-Кея сдавал, он поссорился с прочими боссами Триад. Близкого помощника назвал педиком и уволил. Собственные подчиненные Вонг-Кея возроптали, охрана ослабла.

Тогда в действие вступила наша арест-команда. Ребята развернули традиционную операцию типа «шпилька». Утративший бдительность Вонг-Кей стал попадаться на стандартные уловки полиции, и когда набралось достаточно компромата, босса арестовали. А мы остались незамеченными, словно вовсе и не участвовали в деле. Нас как будто не существовало.

Даже Вонг-Кей ни о чем не догадался. Он во всем винил себя, решив, что у него наступил кризис среднего возраста, а потом взял да и покончил с собой, не дотянув до конца судебного процесса. Власть над синдикатом перешла к его старшему отпрыску — Билли Шену, нашему давнему основному информатору. Теперь мы вели Шена, а через него — крупнейшую из банд. Началась тотальная слежка за Триадами, произошло еще несколько крупных арестов. Билли оставался на свободе, помогал рушить собственную империю.

Другие боссы решили урвать по куску от умирающего синдиката Вонг-Кея. Все новые стервятники приходили на места тех, кого мы уже убрали, но ни один из них не добился такой абсолютной власти, какой обладал Вонг-Кей.

Работа продолжалась. С каждым новым выполненным заданием крепла моя вера в себя. Я стала пионером нового вида полицейского расследования, изобрела компьютерные программы, позволявшие рассмотреть, что называется, под микроскопом все недостатки характера даже самой сложной личности. Изучала свидетельские показания, выявляла страхи, фантазии, которым индивидуум предается, когда мастурбирует; веб-сайты, посещенные объектом за последние десять лет жизни, стиль одежды, любовные интрижки, списки друзей, мечты и планы.

Одним из моих любимых стало дело о «виртуальном уничтожении» крупного банкира, который десятилетиями отмывал деньги и сбывал краденые произведения искусства. Звали его Роберт Роксборо.

Как и в деле Вонг-Кея, начали мы со сбора информации. Тош и Митито устроились на работу в художественную галерею одного португальского филантропа, а тем временем телефоны всех работников Роксборо и членов его семьи были поставлены на прослушку; проституток, с которыми он развлекался, тщательно допросили. Накопленные сведения я загрузила в программу-матрицу, проанализировала и пришла к выводу: Роксборо — крепкий орешек. Воздействовать пришлось не на ум, а на подсознание.

Я устроила так, чтобы на каждую картину в частной галерее Роксборо нанесли мазок ароматического вещества, выделенного из потовых желез собаки и смешанного с человеческими феромонами. Десять недель подряд Роксборо буквально преследовала наша натасканная собака. Шерсть которой мы пропитали тем же самым веществом. Клиент перестал гулять по паркам, даже на улицу выйти боялся, но от запаха деться никуда не мог — стоило ему переступить порог галереи, как он начинал задыхаться. В то же время он дико возбуждался: смотрел на картину Пуссена,[7] Поллока[8] или другого одаренного художника, и у него вставал с нечеловеческой силой.

К концу десятой недели объект уже не знал, что ему делать: трахать картины или подбирать бродячих собак.

У Роксборо развилась фобия — боязнь живописи. Он перестал красть картины и вышел из игры.

Потом наш агент стянул у него бумажник, который я пропитала эссенцией из гниющих червей и разлагающейся плоти человеческих трупов. Превосходное сочетание «ароматов» намертво въелось в банкноты и кредитки, а бумажник вернулся к владельцу менее чем через двадцать минут после похищения.

Запашок был слабенький, но не почувствовать его Роксборо не мог: очень скоро деньги стали ассоциироваться у него со смертью и тлением.

Наконец, Роксборо арестовали — доказательств его преступлений к тому времени скопилось достаточно. Но мы на этом не остановились, нет. Мы решили обломать ему кайф от самой жизни.

Затем наше внимание обратилось к Восточной Европе. Тамошние олигархи делились на четыре основные группировки, связанные общими интересами (несмотря на этнические различия). Бандиты блюли перемирие, изредка нарушаемое заказными убийствами — такой у них был худой мир, и они его бережно хранили.

А мы взяли и изнасиловали дочку одного из гангстеров.

«Изнасиловали», само собой, не по-настоящему. Просто заплатили Ане (той самой бандитской дочке) миллион долларов, чтобы она рассказала папе сказку, будто ее пустила по кругу дюжина «братков». Сама девушка после бежала в Миннесоту, где начала новую жизнь.

Аню и правда насиловали, насиловали жестоко и много лет подряд; ей не единожды приходилось лечиться от гонореи. Так папочка воспитывал дочку. Но, узнав, что дочурку изнасиловали «братки», Григорий Валентинов пришел в ярость. Надругались над его первенцем! Тут появилось официальное доказательство, что за преступлением стоит лидер группировки «В», который сам же в нем и участвовал. Валентинов взялся за оружие. Началась война, и группировка «В» перестала существовать.

Затем в группировке «С» прошел слух: якобы Валентинов стучит на них в ФБР. Валентинова постигла жестокая смерть.

Война между бандами длилась полгода. Группировка «D» решила нагреть на этом руки, ко мы к тому времени за ними плотно следили — информации хватило, чтобы составить стройную картину их преступлений. Пошла волна арестов, и век олигархов прервался.

К 2055 году в Восточной Европе повсеместно распространилась демократия, и воцарился мир. Албания, благодаря достижениям в нанотехнологиях и современной архитектуре, стала образцом процветающей державы.

Аня Валентинова умерла в сто четыре года, в маленьком миннесотском городке. Она прославилась как школьный директор, обожаемый целыми поколениями учеников за строгость и ясность ума.

Я как сейчас помню те славные деньки. У меня сохранились записи всех разговоров — от совещаний до простых перебранок (в слуховом аппарате я носила жучок, а ночами сгружала данные на жесткий диск). Херли всегда за меня заступался; он каким-то непостижимым образом сдружился с абсолютно нелюдимым и феноменально асоциальным Блэксом. А психопатка Наташа научилась относиться ко мне как к тетке — старой деве, а не как к сопернице (сама она была та еще шлюха).

На одной корпоративной вечеринке Митито перепела хиты караоке 1970-х а капелла. Я и подумать не могла, что у нее такой сильный, душевный голос.

Помню, однажды сорвался арест, и Рэйчел словила пулю, но ржала при этом как ни в чем не бывало. Через две недели вернулась на службу; ни разу не упустила шанса снять штаны и похвастаться шрамом на ягодице.

Тош. Пропойца, который регулярно забавлялся тем, что вставлял в стенограммы допросов ремарки типа: «Тут следак заряжает в табло подозреваемому». Несколько раз его ловили за руку, а он будто того и добивался — хохотал долго и громко. Тош, оказалось, был еще и двоеженцем. Обеих супруг игнорировал одинаково — смысл жизни он видел в работе.

Мне достаточно подумать о ребятах, и они встают передо мной как живые. Не надо видео- и аудиозаписей, я и без них до последней мелочи помню, как занималась любовью с Томом, как он голый пыхтел на мне, кончал, плакал и забывался сном. Пошло уже… о, сколько лет минуло, а я до сих пор ничего не забыла. В девяносто два года Тома хватил удар. Мой босс и любовник умер, но на похороны я не пришла.

Однако жить Том умел — с большим вкусом. А как он рассказывал истории… Свои рассказы он априори считал интересными. Ему достаточно было произнести фразу: «Вы просто обязаны это услышать…», и все замирали, ожидая начала.

Через пять лет команду распустили: пошли слухи, якобы мы — коррумпированные извращенцы.

Том оказался просто сказочно коррумпирован и службу покидал состоятельным человеком. Я ушла вместе с ним, мы поселились в Доркинге, что в Англии, а через полгода уже начали друг друга бесить. Тогда я села на самолет до Флоренции и позже обосновалась в Италии, где продолжила изучать искусство.

Именно там, на Пьяцца-делла-Синьория, узрев каменного Персея, отсекающего голову Медузе Горгоне, я ощутила, как меня переполняет чистый восторг. Дыхание участилось, голова начала кружиться, и на какой-то миг я решила, что у меня синдром Стендаля, что я просто не в силах выдержать столь огромную радость.

Но все оказалось намного прозаичней: я вызвала «скорую» и тут же упала. Подоспевшие медики констатировали у меня клиническую смерть.

В больнице, меня подключили к аппарату обеспечения жизнедеятельности: механизм вентиляции качал кислород, пока сердце отчаянно пыталось восстановить прежний ритм биения.

Так я умерла и родилась заново.

Так начался новый этап моей долгой-предолгой жизни.

О бессмертии я и не мечтала

Но мне выпал шанс жить вечно

Меня постоянно волновала тема здоровья. Наверное, потому, что самой мне его катастрофически не хватало. В пять лет я надела очки, в девятнадцать начала терять слух, а к тридцати уже носила слуховой аппарат. Про кожу и говорить нечего — солнце было моим злейшим врагом.

Я решила обратить слабости в сильные стороны. Очки с толстыми стеклами сменила на пару торических многофункциональных контактных линз. Эти смарт-линзы позволяли глазам подстраиваться под изменения в окружающей среде: я видела ночью как днем, читала текст, набранный мелким шрифтом, который не в силах прочесть девяносто девять процентов людей со стопроцентным зрением, пыль и сухость стали мне не страшны. Еще линзы работали как бинокли небольшой мощности.

Они обошлись мне в полугодовое жалованье, но того стоили.

Когда обострились проблемы со слухом, я умаслила страховой отдел университета, чтобы мне выделили средства на заказ новейшего слухового аппарата, специально подогнанного под строение канала моего внутреннего уха. Он улавливал звуки именно той частоты, с которой возникала трудность, а чуть отрегулируешь настройки — и можно подслушивать разговор за столиком на другом конце шумного зала ресторана. Я слышала даже, как отвечает собеседник объекта по мобильному телефону… да что там, для меня и булавка не могла упасть на пол беззвучно!

К тому времени моя книга выдержала второе издание, продажи побили все рекорды, и мои доходы удвоились. Помогло и то, что я стала полуизвестным лицом — консультантом сил полиции ООН. Еще я прибавила в весе, распростившись с образом дистрофичной библиотекарши. Стала… ну, почти сексуальной. И богатой.

Я изобретала новые гаджеты: снабдила свои линзы запоминающим устройством и разработала способ беспроводной передачи информации из «мозга» линз на жесткий диск компьютера. За большущие деньги приобрела прибор, который позволял активировать компьютерные программы при помощи еле слышных сигналов, исходящих от моего слухового аппарата.

Я хорошенько поработала над фигурой. Безо всяких там операций, ценой долгих, упорных занятий в спортзале увеличила объем груди. Не то чтобы как у Памеллы Андерсон, но с чувственным изгибом; соски приобрели живой пленительный оттенок. Мне вживили мелатониновый имплантат, и веснушки пропали, а кожа кругл ый год имела золотистый оттенок.

В последние несколько лет работы в команде у Тома я перестала быть худощавой девушкой-нердом — стала стройной, загорелой, пышногрудой девушкой-нердом. Для кого как, а для меня разница была просто огромная.

Придя в сознание после приступа, я настояла, чтобы мне пересадили смарт-сердце (вместо положенного по программе поросячьего). Оно изготовлено из биопластика, автоматически регулирует уровень холестерина в крови, и у него просто феноменальная производительность.

Меня приходил навещать Том — злой, раздражительный. Я сказала, что не желаю его видеть. Держался Том гордо, но мои слова его сильно ранили.

Понимаете, я ощущала себя совершенно иной. Том остался в жизни Лены, которая умерла, а в жизни новой Лены ему места не нашлось.

Через несколько месяцев я выписалась и занялась собой: бег, бодибилдинг, йога… Мое тело стало моим храмом. Вскоре вернулись прежняя форма, упругость; сила удвоилась. Я могла пробежать милю за три минуты, не сбив дыхания. А все благодаря смарт-сердцу. Новых приступов я не боялась; микроскопические ионизированные зонды в крови постоянно проверяли ее состояние, отсылая данные в медицинский компьютер, а если возникала проблема — она решалась мгновенно.

Новое сердце разорило меня — стоило оно два миллиона евро. Пришлось взяться за написание книги, само собой, исключительно ради денег. Я развила теорию возникновения с уклоном в сторону «селф-хелп». И за эту работу заплатили! Книга называлась «Ты — Бог-2»; в ней я поместила собственные фотографии — в лайковом костюме я обгоняла бегунов.

Люди по всему миру признали меня секс-богиней, гуру селф-хелпа, венцом самосовершенствования.

На заработанные деньги я основала фонд собственного омоложения. Опробовала на себе кое-какие новые, квазиэкспериментальные препараты, сделалась подопытным кроликом антиэйджеров. В пятьдесят лет я выглядела на тридцать пять, в пятьдесят пять — на тридцать, в шестьдесят — как двадцатипятилетняя знойная женщина-вамп.

Затем основала Общество нематод, основной задачей которого стал поиск возможности обратить вспять процесс старения. Старение — это не естественно; естественно — самоомоложение. (Представьте, как ваша кожа сама отшелушивает омертвелый верхний слой, под которым уже вырос новый, молодой.) Но в процессе естественного отбора, предпочитающего воспроизведение выживанию, организмы выработали механизм, сдерживающий регенерацию клеток. Другими словами, в нас имеется ген смерти, заставляющий клетки стареть. Таким образом природа очищает сад, освобождая путь молодой поросли.

Но этот ген можно выделить, заменив геном обновления, или Вечности, как его теперь называют. И тогда человек обретет способность восстанавливать клетки тела: плоть, кости и даже мозг. В идеально устроенной вселенной человек должен был уподобиться червю — рассеките его пополам, и половинки регенерируют. Взамен одного получится два человека.

Однако на практике не все так безоблачно. Гораздо проще и быстрее купить замену потерянной конечности, чем ждать, пока она отрастет. Есть, конечно, секты, члены которых отрезают себе пальцы, а то и всю руку, десятилетиями потом дожидаясь, пока она регенерирует. Они — за Естественный путь. Но в нашем суетном мире времени хватает только пойти в банк частей тела и купить без рецепта конечность, глаз или ухо.

Тем не менее без гена Вечности сегодня никак. Благодаря ему обновляются внутренние органы, предотвращаются раковые заболевания, остаются чистыми артерии.

Он также не дает мужчинам лысеть, а это, скажу вам, благословение!

Естественно, не я одна выиграла от открытия гена Вечности. Были и другие, но я стала одной из первых. Пионером.

Мне почти тысяча лет (субъективного времени), а тело до сих пор как двадцатипятилетней девушки.

Я — третий старейший житель Вселенной. Но другие два, поверьте, дряхлы и немощны, сущие развалины.

Я такая одна старая и мудрая, но по-прежнему юная.

Я создала «Хеймдалль»[9]

И хоть бы одна сволочь признала мои заслуги!

История повторилась. Все было в точности как тогда, когда я реорганизовала систему университетской библиотеки, создав онлайн базу данных уникальной текучести и подвижности. Благодарность я получила скромную, но главное — все лавры достались начальнику IТ-отдела. Его имя стояло в истории университета на папке «IT-революция», не мое.

В школе я шла второй по истории после моей главной соперницы, Клариссы. Не то чтобы моим эссе не хватало содержательности или оригинальности, просто у Клариссы волосы были пышнее, а кожа — чище и здоровее. Я как-то подменила ее сочинение своим, и в итоге моя работа, подписанная именем Клариссы, получила на пятнадцать баллов больше, чем мое предыдущее лучшее эссе.

Почему так? Отчего кто-то получает все, а заслуги других принижают? Неужто у меня на лбу написано: «Опустите меня»? И как вышло, что в истории с «Хеймдаллем» революцию совершила я, а плоды пожали другие?!

Я не в претензии, понимаю, что научную основу проекта заложили задолго до меня. Куда мне до Эйнштейна, Дайсона, Ферма, Лопеза. Я к тому времени в четвертый или пятый раз сменила род деятельности — меня избрали Президентом человечества. Сто лет я руководила Обжитым космосом, хранила мир, понимание и… «Хеймдалль».

«Хеймдалль» — это квантовый артефакт. Основной принцип его работы заключается в концепции воздействия квантового состояния одной части Вселенной на квантовое состояние другой, одновременно, без потери времени.

Ученые называют это (о, вы спешите перевернуть страницу? Но прошу, будьте на сей раз снисходительны, ведь я рассуждаю о сущности Вселенной, в которой мы живем. Безразличным останется только вольвокс или лабораторная крыса) принципом цельности или запутанности. То есть характеристики двух систем, когда-либо взаимодействовавших друг с другом, оказываются взаимосвязаны. При этом не важно, какими расстояниями разделены упомянутые системы. А поскольку в Золотую Идиллическую эпоху до Большого взрыва все частицы нынешней Вселенной были перемешаны, то они и по сей день остаются элементами единого целого.

Вселенная расширяется, но связь между частицами не разорвать. Это как если разлучить близнецов после рождения, отдав их на воспитание в разные семьи. Дети останутся связаны эмпатически, если не телепатически.

Вот вам и лазейка в законе квантовой теории о том, что нет ничего быстрее света. Исключение гласит: информация передается мгновенно на любые расстояния, если это информация о квантовом состоянии двух некогда взаимосвязанных квантов.

Извлечь выгоду из этого знания можно, если умеешь манипулировать квантовыми состояниями частиц на обоих концах отрезка. Но знать надо лишь разницу между квантовым состоянием «А» и квантовым состоянием «В». Равняется она разнице между нулем и единицей. На этом же принципе зиждется механизм мгновенного обмена оцифрованными данными между удаленными компьютерами.

А уж когда контроллеры квантовых состояний налажены… расстояния попросту исчезают! Электронное письмо из Австралии будет доставлено по назначению в Африку в тот же момент, когда его отправили. То есть не быстро и даже не очень быстро — моментально. Не пройдет и миллисекунды. Без разницы, куда вы шлете письмо: хоть из Австралии в Африку, хоть из Лондона в другую галактику.

Звоните с планеты на планету по видеофону — трансляция пройдет безмалейшей задержки. Все благодаря «регулирующим квантовое состояние нанокомпьютерам», которые окрестили (а по правде, я окрестила) Квантовыми бакенами.

Одна загвоздка — эти бакены еще предстояло установить. Первый-то ладно, на Земле, но второй, удаленный, приходилось везти в нужную точку на другой конец галактики, образно выражаясь, в ореховой скорлупе.

Я первой осознала важность и ценность теоретической части квантовых коммуникаций, и разработка «Хеймдалля» стала величайшим моим достижением на посту Президента человечества. Плохо, что вся слава досталась техникам и астронавтам. Моя же роль… ну ладно, пропустим.

Для осуществления проекта «Хеймдалль» построили целый флот (признаюсь, построили еще до моего вступления на пост Президента). Каждый корабль — мобильная база колонистов с командой в пятьсот человек. Управлялись звездолеты нанокомпьютерами (у каждой программы имелась резервная копия, подстрахованная резервной копией); они несли по банку мужской спермы, семян всех видов земных растений и эмбрионов животных.

Первый корабль, «Мейфлауэр»,[10] погиб, столкнувшись с вихрем черного вещества. Об этом феномене мы даже не подозревали, пока он не убил пять сотен лучших представителей земной расы, чьи имена потом высекли на мемориальной плите на Ныо-Йорк-плаза; они навсегда останутся в моем сердце. И в учебниках истории.

Команда погибла, но корабль продолжал странствие. Термоядерные двигатели — настоящее произведение искусства — несли его вперед со скоростью в две трети световой.

Через пятьдесят лет «Мейфлауэр» остановился. Роботы-няньки разморозили несколько человеческих эмбрионов и заботливо вырастили новый экипаж, а другие роботы и наноботы собрали и запустили Квантовый бакен.

Наладилась связь через видеофоны и веб-камеры. Заработал конвейер по дистанционной сборке андроидов — они видели, слышали, осязали и обоняли, и мы на Земле чувствовали все то же, что и они, одновременно, будто сами отправились исследовать чужие планеты.

Размеры Вселенной для нас сократились.

Первый носитель Квантового бакена вращался на орбите звезды, которую я назвала Асгард, в честь обители скандинавских богов. «Хеймдалль», как и его мифический тезка, охранял «Биврёст», этакий радужный мост связи между Асгардом и Землей.

Тем временем своих целей достигли остальные корабли флота. И тоже наладили связь. На карте космоса появлялись все новые поселения.

На завершение «Хеймдалля» ушло четыреста лет. Зато теперь сеть Квантовых бакенов опутала весь обитаемый космос, обеспечив моментальную информационную связь.

А пока связь налаживалась, я контролировала колонии: все видела и всем (управляла (работами, техникой, выбирала, какую музыку слушать колонистам и чем питаться подрастающему поколению исследователей).

Почти все время я уделяла именно системе Асгарда. Заселенную планету назвали Надежда, и мне радостно было наблюдать за колонистами, изучать их, подбадривать, помогать строить общество.

Я приложила все усилия, чтобы однажды они не восстали против «хозяина» на далекой Земле. Они не были рабами! Я воспитывала их как собственных детей, став им всевидящей, снисходительной и неуязвимой для оскорблений матерью-покровительницей.

Надежда превратилась в дичайшее и опаснейшее место. Прелесть какая! Ведь до моих колонистов в истории человечества еще не бывало цивилизации в одно поколение, выращенной пробирках. Все те люди вместе родились, вместе провели детство, вместе пошли в садик, а потом в школу. Им одновременно исполнилось по тринадцать лет, затем по четырнадцать, а после — и по пятнадцать…

Вместе они повзрослели.

На всех один день рождения, один физический и психологический возраст. Даже бунтовать они начали одновременно.

На пять лет колония на Надежде обратилась в утопическую планету секса, рок-н-ролла и наркотиков. Подростки пустились во все тяжкие, забросив дела: с пятнадцати до двадцати лет они пили, курили и предавались разврату.

Я пустила все на самотек — отрывалась вместе с колонистами, потому что у меня юность прошла скучнее некуда, а тут представился шанс наверстать упущенное. Через видеокамеры, посредством виртуальной реальности я наблюдала, как мои дети торчат от наркотиков, трахаются и играют со смертью, нелепо обрывая собственные жизни, в которых их ждало столько открытий… Я смотрела, но не вмешивалась, ждала, пока они повзрослеют.

И тогда дала им свободу, с которой пришла сила, а с нею — ответственность.

Земля по-прежнему зорко следила за добычей минералов и работой энергетических систем в колониях. Вокруг Асгарда вращались солнечные батареи, питавшие орбитальные заводы и телескопы Надежды. Планету регулярно посещали грузовые суда, вывозившие с нее сырье — первый грузовик вернулся на Землю спустя шестьдесят лет после отлета, но затем мы стали получать ресурсы каждые три месяца и смогли построить могущественную империю с неограниченным запасом энергии.

У землян появилось все, чего только можно желать, и мы призадумались: есть ли смысл контролировать колонии, следить и отбирать долю ресурсов? Почему не предоставить детям Надежды полную свободу действий?

Почему нет?

Почему бы, мать вашу, нет?

Книга 3

ФЛЭНАГАН

— Пять секторов по левому борту.

— Вижу их.

— Аппетитней кораблик, кэп.

— Поднять пиратский флаг.

Мы выстреливаем вверх сгустком пламени, который тут же принимает форму Веселого Роджера. Мол, эй, там, на корабле, не напрягайтесь, обстряпаем дело по-быстрому, и все останутся целы. А нет — так…

Торговый корабль начинает убегать, не забыв запулить по нам торпедами.

— Выпустить микробоевые корабли.

Посылаем навстречу торпедам стену металлических муравьев, то есть сбивающих систему наведения снарядов. Снаряды рвутся почти у самого корпуса нашего корабля.

— Приготовить захваты.

— Давно готовы, — отзывается Брэндон.

— Тогда приготовь их как следует! Потом выдвигай.

— Но расстояние…

— Эх-х…

— Кэп! Полагаю, вы сейчас прикажете поддать газу и выйти на абордажную позицию, кэп? Верно, кэп?

— Все верно, Гарри. Полный вперед!

— Есть, кэп!

— И еще вы прикажете людям экипироваться? Да, кэп?

— Людям надеть броню и вооружиться!

— Кэп, ваш стиль командования, конечно, ничего, однако…

— Соблюдай субординацию, или закую тебя в цепи.

— В цс-сссепи?

— Дать предупредительный залп!

Гарри запускает ракету — она проходит сквозь осколки разбитой противоракетной системы торгового судна и бьет его в зад.

— Я же сказал: предупредительный! — Э… торпеду ветром подхватило, — жуликовато оправдывается Кэлен.

— Выпустить захваты!

Мы посылаем два автоматических кораблика, которые буквально врезаются в обшивку торговцев и закрепляют на ней магнитные захваты. Теперь купчишки от нас не уйдут.

Протягиваем к их кораблю полиэтиленовый тоннель, облачаемся в спецкостюмы (все, кроме Алби — он только пылает ярче обычного). Входим в воздушный шлюз; Джейми, провожая нас, бросает монетку в щель автомата на мостике — покупает колу и пончик. Он остается.

Прыгаем в тоннель и на лету бластерами прожигаем дыру в обшивке торгового судна. Все, мы внутри.

Кубарем вкатываемся на одну из палуб, и нас тут же принимаются поливать огнем автоматические турели. Аллия такие фокусы знает: бах! бах! из бластера, и охранных устройств как не бывало. Сносим одну из дверей, врываемся в помещение, а в нас целятся тараканы в скафандрах! Аллия, умничка, на подхвате — набрасывает на них наносеть, тонкую, но сверхпрочную. Дергает, тянет, пытаясь лишить охрану равновесия, пока мы уворачиваемся от пуль и сами стреляем оглушающими и ослепляющими зарядами. Тараканы стреляют чудовищно метко, но медленно: пока они переводят стволы из стороны в сторону, мы с Гарри уходим из-под прицела.

Стреляю иглами-парализаторами броня тараканов им не помеха. Охранники падают без сознания.

Проникаем на мостик. Команда сразу лапки кверху, один капитан не желает сдаваться. Я вежливо так прошу не упорствовать и передать мне коды доступа к системе безопасности корабля. Капитан — ни в какую, только гадости мне говорит, но не успевает закончить, как я отстегиваю от пояса саблю и — вжик! Голова упрямца падает на пол.

Команда стоит раскрыв рты.

Поднимаю капитанскую голову — повыше, чтобы все видели. Я варвар и не шучу! Я действительно варвар.

На корабле кодами доступа к системе безопасности владеют двое: капитан и еще один член экипажа. Искать его — дело муторное. Я сношу голову стюарду, и дальше все идет как по маслу: второй хранитель кодов сдается как миленький.

Груз наш.

Забираем сокровища: деревянную мебель, металлические скульптуры, электронику, летающие скейты и дизайнерские шмотки. Для нас они бесценны, а если возвращать производителю — денег выручим с гулькин нос.

Я победил, я ликую!

ЛЕНА

Я слежу за ходом битвы с экрана в своей каюте. В ужасе смотрю, как Флэнаган обезглавливает двоих. Кто он такой?

Отвратительный мерзавец! Ненавижу! После того, что он и его команда сделали со мной, мне бы перестать удивляться, а вот не получается.

Злобные подонки, их кредо — никого не щадить.

Чтобы я снова кому-то из них хоть в чем-то поверила? Да ни в жизнь!

Ненавижу их. И боюсь. БОЮСЬ.

ФЛЭНАГАН

— Что-то вы притихли, Лена.

— Просто смакую ужин.

— Свежий паштетец из гусиной печенки. На том корабле мы нашли его целый ящик.

— Так вы убили людей за ящик паштета?

— Корабль принадлежал торговому флоту Корпорации. Игра честная, не смотрите на меня так…

— Как пожелаете, капитан Флэнаган. Теперь я смотрю на вас приветливо. Нравится?

— Вы меня ненавидите.

— Отчего же? Своими поступками вы как никто другой заслуживаете жизни.

— Ах, оставьте.

Лена продолжает есть, а я гляжу на нее, пряча улыбку. Да, я варвар. Для нее.

АЛБИ

Я чувс-ссствую: рядом мой дом. Мое пламя раз-зззграетс-ссся ярче.

ФЛЭНАГАН

Алби вовсю пылает и искрится. То ли дом почуял, то ли онанирует так.

Алби — мой ближайший друг. Пусть он странный, необъяснимый, ужасный, зато от него можно прикуривать, если под рукой нет зажигалки. Он единственный, кто понимает мои шутки. (Впрочем, он ведь чужой и других шуток просто не слышал.)

Мы приближаемся к искусственному солнцу по имени ddddddddddddddsa2Mauakukukat., или Пламя. Огненные твари создали его, сожрав собственное солнце. А творя Пламя, размерами превышающее любую из солнечных систем, эти огненные поедатели энергии уничтожили четыре миллиарда пятьсот пятьдесят шесть миллионов семьсот шестьдесят семь шестьсот девяносто девять видов живых существ, из которых двенадцать предположительно были разумными. Однако они сделали это не со зла, просто недоглядели. В убиваемых планетах огненные твари видели в первую очередь топливо.

Они невообразимо могущественны. Их ни убить, ни запугать. Объявлять им войну бесполезно, забрасывать бомбами — что простыми, что водородными — подобно игре с голодным львом. Огненных тварей не берут ни болезни, ни яды.

По природе своей они смертны, их жизнь конечна, но оборвать ее насильно не выйдет.

Эти существа невероятно талантливы, владеют всеми языками Земли, знают ее историю от и до — с точностью до месяца могут назвать любое событие. Разговаривают на мандаринском диалекте китайского и коса[11] как на родном, а вот на прочих наших языках говорят с присвистом, чуть шипя. (Есть даже термин такой: «фонетико-статические помехи в речи огненных тварей».)

Однако им есть чему учиться у людей. До первого контакта с людьми они пребывали в стасисе. Тоска, отчаяние, инертность сковали их жизненные силы, погрузили в подобие спячки. Но теперь огненные твари начинают жить заново.

Все потому что от людей они узнали о театре, балете, классической и популярной музыке, пиротехнике… и мыльных операх. Как ни поражались ученые, но именно к этому достижению человеческой цивилизации огненные твари пристрастились больше всего. Они серию за серией жадно глотали долгие телеистории о жизни в наших инопланетных колониях. «Девушки с Магеллановых Облаков», «Паксос. Первые годы», «Мартин Девонци и его чудо-семейка» и проч., и проч. Глупость и сентиментальность забавляют огненных тварей, очаровывают до безумия.

Сегодня мне предстоит с ними бартерная сделка. Я везу им диск, на котором записано четыреста часов «Аргона». В этом фильме есть все: секс, замысловатый сюжет и кое-где даже искрометный юмор. Сериал — о мире, где время течет в обратную сторону, а ради постельных сцен и умереть было не жалко, уж вы мне поверьте.

Время пришло.

Надеваю скафандр и вместе с Алби вхожу в воздушный шлюз. Наружу выбираемся с подветренной стороны корабля — он защищает нас от нестерпимо-яркого сияния гигантского солнца.

Вижу несколько огненных метеоров. Это делегация огненных тварей. Подлетев к нам, они сгорают и взрываются разноцветными сверхновыми. Пространство потрескивает и мерцает.

Но вот свет превращается в облако. Оно начинает подавать сигналы. Я кое-что понимаю в речи огненных тварей. Например; слабая вспышка — сильная — снова слабая (w 1 w) выражают недовольство. Знаю, что серия разных по мощности вспышек с интервалом в 0,01 секунды означает скептическое отношение, смешанное с добродушной иронией. Выглядит это приблизительно так:

\azx\ \zlx\xkk\\z \\\zc\aqls\zzz\\\zz\z\z\z\zxfff\ aa\\as\\f afsfaf\f\fdfafaaaafff

(и проч., и проч.)

Однако поди пойми простым человеческим мозгом, что же именно они говорят. Язык огненных тварей похож на двоичный или троичный код, который еще не сумел прочесть ни один компьютер.

— Что они говорят? — спрашиваю я Алби.

— Они с-сссоглас-сссны удерживать у с-сссебя Лену в качес-ссстве пленницы под прис-сссмотром с-ссстарейшины, то ес-сссть меня, и принять от тебя дис-ссск с-сес с-сссериалом. Но кроме того, хотят, чтобы ты з-зэзадержалс-ссся и прочел курс-ссс лекций по ис-ссстории, технике и филос-сссофии блюз-ззза и буги-вуги.

— Исключено!

— Таково бремя с-ссславы. Твоей с-ссславы, которая летит впереди тебя.

— Что ж… я буду стараться.

— Нарушишь ус-сссловия с-сссделки — с-ссстанешь нашим кровным врагом. Мой народ уничтожит тебя, твой корабль, экипаж, а з-зззатем приметс-ссся за твоих потомков — будем методично прес-ссследовать их и ис-ссстреблять в течение с-ссста лет.

— По рукам.

— Моя душа болит. Я хочу к с-сссвоим. — Останешься здесь?

— Возможно.

— Но ты нужен нам. — Знаю.

Пространство озаряется вспышкой света. Как чудесно!

Алби довольно смеется, а я содрогаюсь. Ведь его смех похож на звук, с которым змеи спускаются по вашему пищеводу и спариваются в прямой кишке.

ФЛЭНАГАН

Я мягко так перебираю струны, позволяю аккордам повиснуть в воздухе, лаская слух, будто виски — нёбо.

Мы с Алби в оперативном штабе корабля. Здесь акустика лучше.

— Как там на мельнице? — говорю я.

— А как там на мельнице? — терпеливо переспрашивает Алби.

— Есть зерно — его нужно молоть. А я не могу.

— Отчего ж? — Алби становится интересно.

— Оттого, что мельница сломана.

— Мельница с-сссломана? — в замешательстве переспрашивает Алби.

Я снова перебираю струны и тихонько запеваю.

Соберу чуть зерна.
Разложу по мешкам,
Говорю Джонни: «Отнеси к жерновам».
Ну а Джонни вернулся;
Говорю: «Что случилось?»

— Твоя очередь, — подсказываю я Алби.

Ну и что же с-ссслучилос-сссь?

— Нет, это мои слова. Твои вот: «С жерновами беда приключилась».

Алби:

Ой, беда приключилас-сссь!
Я: — Ну, а что же случилось?
Алби: — Жернова поломалис-сссь.
Я: — Тогда люди собрались, говорят: «Поломались»,
Говорят: «Без муки мы остались»,
Потому как случилось —
С жерновами беда приключилась.
Мы вместе: — Ну а что же случилось?
С жерновами беда приключилась.
Так а что за беда приключилась?
Жернова поломались,
Без муки мы остались.

Огненная тварь поет в истинно блюзовой манере; наши голоса сливаются, и мое сердце наполняется печалью. Я ударяю по струнам — просто и незатейливо, от души.

В мире Алби есть лишь энергия, термоядерный синтез да чистое пламя. Его народ не знает зерна, не строит мельниц. Но однажды в их истории произошла катастрофа — их солнце полностью истощилось. Поломалось. Это единственный природный катаклизм, первый и последний значимый момент в летописи огненных тварей.

Я купаюсь в тепле и свете, исходящих от моего лучшего — хотите верьте, хотите нет — друга, аморфного, бесконечно преданного ходячего сгустка пламени.

Ударяю по струнам и чуть не рву их. Тогда Алби вступает с импровизацией:

Что-то с-ссс с-сссолнцем приключилос-сссь,
И оно ос-ссстановилос-сссь.
Как оно ос-ссстановилос-сссь?
Так — потухло, отс-сссветилос-сссь,
Без-ззз smaacafafsf afasfo ос-сссталис-сссь мы.
Как же так? Куда теперь мы?!

ЛЕНА

Гарри и Джейми приглашают сыграть в покер. Фу, мерзость, думаю я поначалу. Но быть просто пленницей так утомительно.

— Никаких систем, — предупреждает Джейми. — Я знаю, у тебя в башке компьютер, но использовать его — против правил. Мы играем по-старому.

Я улыбаюсь. Условия приняты.

Зачем мне компьютер, если я и сама неплохо считаю! Это нынешняя молодежь не обходится без машин — вживляет себе в черепа микрочипы. В мое время учились считать в уме, да и ум у меня сам по себе неплохой!

Спустя века прожитой жизни я по-прежнему обхожусь собственной памятью (случались, конечно, сбои, но немного). Могу забыть целые пласты прошлого, записав их на жесткий диск, а потом взывать по желанию любой эпизод. Так легче сохранять ясность ума, в моем-то возрасте и при моем долголетии.

Этих двоих я сделаю, их умы для меня — открытые книги.

Джейми — мужик в теле ребенка, но и душа у него детская. Больше ста лет назад он намеренно остановил процесс взросления, чтобы сохранить непосредственность суждений, свойственную исключительно детям. Он мыслит и чувствует куда острее остальных, но застрял в переходном периоде. Ему остается мечтать обо мне, вожделеть, а действовать он не может. Поэтому Джейми такой злобный, нервный, отчаянный и опасный.

Гарри — другое дело. Ходи я голая, с небритыми ногами, рычи на окружающих (еще желательно задницу чуть покруглей), тогда он, может быть (может быть!), принял бы меня за самку. Но в цивилизованном, благоухающем парфюмом облике я ему фиг приглянусь. Гарри — лопер, зверь до мозга костей. Собственное племя изгнало его за то, что он сожрал папашу (такие случаи, впрочем, нередки у лоперов). Теперь Гарри вынужден обретаться среди людей. Больше всего он походит на волка; не член команды, а вьючное животное. Гарри и сам признает: человечность в нем больше для виду.

Флэнаган на это закрывает глаза, но Гарри-то слопает капитана за милую душу — порвет на куски, высосет глаза и насладится предсмертным хрипом бывшего главаря.

На Гарри мои чары не действуют. Но я чувствую, обоняю все его мысли и переживания.

Но вот я побеждаю, выигрываю партию за партией. Лица у Джейми и Гарри — глупее некуда. Внезапно настроение лопера резко меняется — чувствую это по запаху. У Джейми в глазах отражаются те же эмоции. Жалость.

— Мы оставляем тебя под присмотром огненных тварей, — говорит лопер. — Они гарантируют тебе безопасность. Как только мы получим выкуп — вернешься назад, к цивилизации.

Лжет. От него пахнет ложью, да я и так вижу: зверь врет. Иначе зачем смотреть на меня с такой теплотой. Чего ради?.. А ведь они мне подыгрывали! Ужас…

Если бы ты только спросила меня, я бы тебе так и сказал.

— Заткни, урод, свое цифровое хлебало, — кричу я на голос у себя в голове, поздновато сообразив, что кричу вслух.

Джейми и Гарри смотрят на меня очень по-доброму. Эти ребенок и зверь.

Они развлекали меня, потому что знают, я обречена. Грустные до умиления, эти два существа жалеют меня.

Я чуть не всхлипываю.

ФЛЭНАГАН

Я ужинаю с нашей заложницей — с холодной и прекрасной Леной.

Сегодня ее будто подменил и: ест она суетливо, сама с собой разговаривает (не иначе с компьютером у себя в голове лается). Херес пьет чуть не литрами, а вина красного — и того больше. Пускает ветры, не стесняясь, ко мне почти не обращается, но уж если заговорит — пробкой не заткнешь. Рассказывает, как жила на Земле, как бандитов ловила; часто вспоминает какого-то Тома. Говорит сбивчиво, перескакивает с мысли на мысль, зато истории интересные, да. И их бесконечное множество.

Лена очень самоуверенна, у нее на все свое мнение: мол, общество наше прогнило, рыцари-герои новымерли, по ТВ транслируют только мусор, а юноши утратили мужскую харизму — для Лены они все только мальчишки.

Наливая себе вина, Лена неизменно обделяет мой бокал. Пробую заговорить, а она — плюх! мордой в тарелку. Я даже предложения закончить не успеваю. Потом она просыпается, пукает и рассказывает дальше историю, начатую где-то с полчаса назад.

Одно слово — старуха. В ней все — кроме сексапильного тельца и смазливой мордашки — выдает древние годы. Лена эгоистична, самодовольна, осторожна, труслива, нетерпелива, недальновидна, капризна, заносчива; потворствует своим слабостям, и ей откровенно плевать на чувства других.

Всегда ли она была такой? Не знаю. Точно скажу одно: она набросила на себя столько защитных слоев, что не видит, не чувствует мира вокруг, живет будто в коконе.

Пытаюсь объяснить, зачем похитил ее, донести до Лены свои идеалы, политические взгляды, а она смеется мне в лицо, издевается.

— Вы пират и только, — заявляет Лена. — Дикарь!

— Солдат удачи, — терпеливо уточняю я.

— Мясни-иик! Отдали меня на растерзание своему зверю, чтобы запугать моего сына. А потом обезглавили двух человек.

— Эй, я же пират.

— Террорист.

— Как вам угодно.

— В вас нет жалости.

— В вас тоже.

— Я не убиваю людей.

— Зато ваши люди убивают. Отправляют на войны целые расы, взрывают планеты, порабощают цивилизации.

— Ой, только не надо социалистических тирад.

— Ваш сын самый жестокий диктатор за всю историю человечества.

— Вы бессовестно преувеличиваете.

— Ваш сын — чудовище.

На мгновение Лена взволнованно замолкает, потом произносит:

— Разве я сторож сыну моему?[12] — Звучит натянуто и неубедительно. Лена даже сама морщится от этих своих слов.

— Станете отрицать, что Гедир казнит без суда и следствия? — злобно говорю я. — Что его правительство коррумпировано, что он казнит людей только из-за религиозных и расовых различий? Скажете, будто его правление не жестоко?

— Ничего я отрицать не стану! Но и не мне защищать своего сына.

— Однако он ваш сын. Могли бы хоть…

— Что? Что я могла?! Оттаскать его за ухо?

Как же хочется кого-нибудь зар-резать, прямо сейчас, здесь… Но я справляюсь с собой. Выдавив улыбку, ледяным тоном произношу:

— Мой народ страдал веками, но он живет, выживает и в конце концов обретет Землю обетованную.

Лена недоуменно моргает.

— Вы христианин?

— Гуманный атеист. Но я верю в светлое будущее.

— Вы — само вранье, — рычит Лена. — Удачливый вор и грабитель. Не надо вешать мне на уши лапшу о борьбе за свободу.

— Одно другому не мешает! Грабитель и поборник справедливости.

— Мясник, палач!

— На войне все средства хороши!

— И в мирное время надо держаться того же принципа. Так поступает мой сын, только поэтому он столь суров.

— Гедир — скотина. Животное.

— Он лидер. Ведет за собой человечество. Как еще прикажете править Вселенной — такой огромной — и людьми — столь склонными к нелогичному поведению?! А угроза со стороны чужих? Они угрожают самому нашему существованию…

Наши злобные речи повисают в воздухе, словно туман летним утром.

— А мне понравилось с вами ссориться, — говорю я.

— Мне тоже.

— Но вы же неправы.

— Да раздолбись ты конем!

— Сама долбись, стерва!

— Ты винишь меня во всем. — На глазах у Лены, этой ледяной женщины, выступают слезы. — За что? Почему все меня во всем обвиняют?

— Ты мать чудовища, вот почему.

ФЛЭНАГАН

Сегодня Кембрия, моя родина — это теплая цветущая планета, а раньше она представляла собой пустыню, покрытую ледниками, с повышенным содержанием кислорода в атмосфере. Ускоренное терраформирование растопило ледники, добавило к кислороду углекислый газ, и почвы стали невероятно плодородными. Теперь на Кембрии низкие холмы пересекаются сетью рек и озер; там нет морей и океанов, только пышная земная растительность.

Фабрики и заводы на Кембрии спрятаны под поверхностью планеты, в гигантских пещерах, где живут и трудятся рабы. Хозяева планеты — РД — живут наверху, на воздухе, среди зелени, а люди — в полумраке, при искусственном мерцающем свете. С ними я жил, с ними работал.

Труд был тяжел и требовал большого умения. Мы вручную создавали для РД резную деревянную мебель, шили одежду. Мы стали живым конвейером по сборке музыкальных проигрывателей, машин, самолетов, летающих скейтов, компьютеров и сотовых телефонов. Детали изготавливались высокоточными роботами, за которыми мы следили, но готовый продукт оказалось собирать дешевле нашими силами.

Мой отец работал в Поверхностной бригаде. Каждое утро они поднимались наверх, где занимались тем, что поддерживали идиллический вид планеты: ухаживали за садами, кормили диких животных, вкалывали на виноградниках (а виноградники на Кембрии просто огромные). Люди собирают виноград и по старинке выжимают из него сок ногами. Прочие выращивают оливки, яблоки, апельсины, картошку; некоторые — авокадо и кабачки. Создаются даже гибриды фруктов и овощей.

Есть в Поверхностных бригадах и люди особых профессий: повара, официанты, бармены. Они готовят великолепные блюда и прислуживают РД на частых пирах. Но даже эти избранники судьбы после рабочего дня спускаются домой — в пещеры, к семьям, в Подземную Кембрию, как они сами говорят.

Я не сказал бы, что моя жизнь под землей была ущербной. Наш дом построили сами вулканы — гигантские пещеры причудливой формы, простирающиеся внутри всей планеты. В них я рос и играл. Детей не забирали работать на поверхность, но мне было чем заняться со сверстниками: футбол, прятки… мы купались в подземных озёрах. Да если б мне дали право выбора: жить в пещере или на залитой солнцем поверхности, я выбрал бы первое. В своем доме я видел нечто скрытое, нечто Волшебное.

Я жил в достатке, с комфортом: еда, питье, вина, свои поля и фермы. Мы писали романы, поэмы, ставили спектакли. Но в то же время не занимались наукой. Собственную историю знали в усеченной версии. Где-то в далеком космосе Квантовые бакены связывали все человечество, а мы даже не верили, что люди давно расселились почти по всему космосу, и пределом развития считали РД — своих богов.

Однако я даже не представлял, кто же такие РД на самом деле… до своей первой Летней ярмарки:

Меня и мою сестренку Шеену в тот день взяли на поверхность. Мне было семнадцать лет, сестренке — шестнадцать; она — чудесный ребенок, а я — поджарый, привлекательный, дерзкий юноша. Мы гордились тем, что нас взяли на ярмарку.

Да, наверху нам, возможно, предстояло ублажать РД, но мы к тому времени уже давно потеряли девственность и потому не боялись. Нам лишь скорее хотелось увидеть поверхность, пережить новые впечатления.

До сих пор помню предвкушение чуда. Нам выдали темные очки, но солнце все равно чуть не ослепило нас. Потом, когда глаза привыкли к его свету, я даже сквозь темные стекла начал различать краски верхнего мира: зелень полей, деревьев, розовые и пурпурные цветы, голубые озера и реки…

Я увидел палаточный городок, лотки торговцев, аттракционы… На сценах выступали артисты, а на дощатом помосте показывал свое искусство метатель ножей. К нему выстроилась целая очередь добровольцев. Метатель выбрал женщину — та встала у стены, раскинув руки. Зазвучала барабанная дробь. Циркач выпрямился, снял с пояса нож… Зрители затаили дыхание, и он бросил нож. Серебристое лезвие вспороло воздух и вонзилось в деревянную стену справа от лица женщины. Второй нож вошел в стену слева от нее. Третий — пониже руки, четвертым срезал локон волос и пришпилил его к доске. Остальные ножи полетели с потрясающей скоростью, расщепляя дерево с ужасной силой и минуя плоть на какие-то сантиметры.

Я восхитился искусством метателя. Толпа аплодировала.

В воздухе пахло яблоками в тоффи и сидром. Меня распирало от радости. Я снял очки, проморгался и стал смотреть на мир открыто.

К нам подошел РД — удивительно высокий, мускулистый, с кожей серебристого оттенка. В его спокойствии ощущалась невероятная сила. Он забрал ножи у циркача и приготовился показать уже своё искусство метания.

Секунда — и шесть ножей вонзились в стену: три слева, три справа от шеи женщины, очень близко от кожи. Вздрогнув, женщина рассмеялась.

— Это все должны испытать! — крикнула она.

Но РД без передышки забрал у метателя новый комплект ножей и как ни в чем не бывало стал метать их в нее: в глаза, в груди. Пятый клинок вошел в широко раскрытый рот по самую рукоять. Последний, шестой нож РД подбросил высоко в воздух и, смеясь, пошел прочь. Секунд через пять оружие упало и вонзилось в землю.

Женщина была еще жива и слабо стонала. Ее освободили, уложили на землю рядом с помостом, где она наконец испустила дух. Никто не роптал — всем казалось естественным, что в разгар праздника убили молодую, красивую белокурую женщину.

Постепенно до меня дошло: это не мы пришли посмотреть на праздник. Мы лишь часть представления.

Я оцепенел. Не убийство поразило меня, а реакция толпы. Люди восприняли смерть подобной себе как нечто само собой разумеющееся, как… как отрыжку после сытного ужина.

До конца дня я увидел еще много ужасов: расчленение, изнасилование… Вкусы РД разнились — кому-то нравился секс, кому-то пытки и смертоубийство. Среди прочего секс представлялся благословением, хотя тоже не совсем безопасен. Один РД заставил меня делать ему минет: сунул мне в рот огроменный член. Я чуть не задохся!

Потом меня хотели заставить заниматься сексом с сестренкой. Бежать, драться, решил я, но Шеена отговорила, попросив смириться. Так лучше, сказала она. Хоть кто-то из нас мог спастись.

Но Шеена не выжила. Трахнуть сестру не получилось, и ее забили насмерть. Она успела только прошептать мне: «Удачи». Умирая, Шеена желала, чтобы я жил.

И мне повезло. Я был красив, но не очень; привлекателен, но не безупречен. Самых красивых и сексуальных моих приятелей в конце этого праздника длиною в неделю умертвили, расчленив. А я выжил, преисполненный ужаса, однако целый и невредимый.

Прошло несколько месяцев. Я думал: что, если поднять восстание? В пещерах жили миллионы и миллионы людей, а РД на

поверхности едва ли набралось бы пятьсот тысяч. Я размышлял, удастся ли свергнуть тиранов? Победить?

И я принялся изучать природу доминантной расы. Читал истории о восстаниях, каждое из которых РД легко подавили. Узнал, откуда пришли хозяева и откуда у них такие сила и власть.

Оказалось, существ, надругавшихся над моей сестрой и убивших ее, нельзя умертвить. А все потому, что эти мужчины и женщины не жили на Кембрии — они прилетели с Земли и с соседних с нею планет за многие миллионы миль от моего дома.

Существа, которых мой род почитал как богов, были всего лишь машинами — роботами с ограниченным уровнем интеллекта. А управляли ими люди с Земли. Сами РД — роботы-доппельгангеры — это проводники, их рецепторы идеально реагируют на внешние раздражители, передавая сигналы операторам, которые сидят себе на Земле, надев виртуальные шлемы и перчатки-манипуляторы, загрузив разум в тело робота.

Стандартные настройки РД предусматривают автономное функционирование. Роботы командуют людьми, следят за работой, так что планета процветает и без наблюдения настоящих хозяев — те загружаются в тела роботов часов на шесть в день, не более. Для кого-то из них искусственные тела — источник развлечения на выходных. Представьте офисного работника, уставшего после недели трудов праведных; в субботу он надевает виртуальный шлем и переносится в совершенно иной, новый мир.

Кембрия — это даже не земная колония. Она была и остается подобием парка развлечений размером с планету, где главный аттракцион — люди. РД — идеальное тело бога; мужское, женское — выбирай на вкус и сексуальные предпочтения. Тебя ждут вина, еда, лучшая органическая пища, солнце, поля и луга и… рабы. Сколько угодно рабов, материала для пыток, удовлетворения похоти, но иногда и для дружбы.

Такова Кембрия, мой дом. Такова моя история, мое наследие.

Вот откуда во мне столько гнева, который мной управляет. Вот почему я тот, кто я есть — Майк Флэнаган, житель Кембрии, а ныне — капитан пиратского судна.

ЛЕНА

Меня окружает пламя. Зловещая картина.

Алби пытается быть очаровательным. Настаивает, чтобы со мной обращались как с гостьей, а не заложницей. Но взглянем правде в глаза — уйти я не вольна, и сам Алби скучен да к тому же всезнайка. Из него так и прет пафос. Еще эти искры (не подпалил бы). Знает, гад, что я во всем права на сто процентов, и ни в какую не желает признавать мою точку зрения.

Однако буду откровенной: этот асоциальный, ущербный и до отвратительного странный, чуждый мне огненный монстр находит мои шутки смешными. С ним (как ни противно это признавать) очень даже неплохо проводить время. Мы ужинаем, болтаем, спорим до хрипоты о политике, искусстве и мыльных операх. Мы будто старые супруги, ведущие хозяйство на орбитальной станции. Зависли над солнцем, где обитают разумные сгустки пламени.

Однажды дед показал мне первую пишущую машинку «Оливетти». По клавишам приходилось стучать со всей дури; лента сверху была синяя, снизу — красная. Достаточно опытный стенографист мог набить на ней двухцветный текст. Ах да! Помню еще, как приходилось править набранный текст: ошибки замазывались корректором, и новый текст набирался поверх замазанного отрывка. Имелся еще такой способ: на ошибочный текст накладывался кусок специальной белой бумаги и сверху — точно по линии неправильных слов — набирался тот же отрывок. Потом бумажку долой, а под ней тот самый неверный текст — белый! Поверх него уже можно печатать новый текст.

[Господи, как, должно быть, трудно следовать моей мысли, а? Сплошная тавтология, стиль — никакой. Хотя… пусть, так даже больше похоже на поток мыслей. ]

Я нахожу, что…

Молчать, железка! Не прерывай этот самый поток. Ну вот, значит, дедушкина машинка — живое воспоминание из детства, запечатленное у меня в мозгу — была верхом конструкторской мысли своего времени. Теперь же… теперь у меня в голове микрочип, а сама я болтаю с живым сгустком пламени.

Но самое удивительное — и загадочное — то, что ничего странного тут нет. Почему подобные веши воспринимаются как должное? Тысячелетиями люди создавали инструменты, пахали землю, охотились на животных, а теперь они — ходячие шедевры биоинженерии. Даже испражняются герметично запакованными какашками. Это ли не вершина человеческой эволюции, когда дерьмо твое не воняет!

Как я до сих пор с ума не сошла?..

Однако без чудес еще тяжелее. Представьте, что вы — доисторический человек, который изо дня в день возделывает землю и который ни разу в жизни не встречал пришельцев из космоса, не говорил с Богом, не имеет даже задатков телепатии и телекинеза, не видел привидений… вся жизнь у вас проходит размеренно, без происшествий. Вот это по-настоящему странно — жить без волшебства, ничему не удивляясь.

А сейчас я должна признаться: со мной таки случилось нечто удивительное. Я смирилась с ролью пленницы, предмета сделки. И я уверена, что Питер, мой сын, заплатит выкуп, спасет мамочку из этого ада.

Жизнь хороша.

В один вечер я сажусь ужинать. Компанию мне, как обычно, составляет Алби. Он не ест, не пьет, но в качестве собеседника за столом он не самый худший вариант.

Вдруг открывается дверь — входит женщина. Спокойно, плавным шагом она приближается к столу, садится рядом, отпивает вина из моего бокала. Смотрит на меня.

Я провожу рукой ей по лицу, по груди, сую палец ей в рот. Она терпит, не возражает, лишь улыбается. Потом говорит, обращаясь к Алби:

— Ну, как я тебе?

Хозяин искрится, мерцает. Он восхищенно смотрит на сногсшибательно привлекательную женщину. Алби полон гордости. Но я… я теряю дар речи, потому что вижу перед собой саму себя.

ФЛЭНАГАН

Я тренируюсь вместе с Аллией и Брэндоном. Подскакиваю к потолку, и Аллия стреляет мне в грудь из шокера. Я камнем падаю, поднимаюсь. Все повторяется.

Прыг — бах! падаю. Пять раз подряд, и я почти труп.

Аллия на добрых десять лет моложе меня — ей сорок шесть. Она всегда в хорошей форме, подтянутая, словно взведенная пружина. Ей заменили мышцы лица, бедер, влагалища, а также зубы и позвоночник. Аллия не устает. Я же, напротив, поддаюсь возрасту: кости болят, трудно вставать по утрам. Волосы поседели, и мне даже в голову не приходит искусственно вернуть им цвет. Выгляжу настоящим стариканом, но мне так нравится: пожилой — значит, опытный. Уважения больше.

Но вот ноги у меня как у молодого, генетически усиленные. Иначе я не смог бы прыгать до потолка. В прыжках в высоту мне равных нет. И когда надо драпать, равных мне тоже не сыщете.

Брэндон надевает боксерские перчатки, и мы с ним выходим на ринг. Обмениваемся парочкой ударов, но тут он будто срывается с цепи — бьет, бьет и бьет. Защита у меня ни к черту, про контратаки молчу. А Брэндон наседает как бешеный. В конце концов кидаю на ринг полотенце. Все, хорошего понемножку.

К Брэндону на ринг выходит Аллия. Для нее бокс — искусство, ведь с ней занимался Роб. Бьется она виртуозно — нет, просто-напросто вытирает пол нашим доходягой-астрофизиком, и к концу боя у Брэндона сломан нос, а челюсть вообще отвисает, так что рот не закрывается. Парень держится молодцом, но знает: такие травмы лечить ему пару часов у автодоктора.

Дальше у нас — поднятие тяжестей. Грубо, конечно, но для развития мощи лучшего пока не придумали. Главное — не перебрать с мышечной массой. Так-с, беру на плечи двухсоткилограммовую штангу, подбрасываю и жду терпеливо, пока она… УПАДЕТ мне на спину!!! Ох, будто крыша на голову рухнула.

Такая вот у нас подготовка к абордажной схватке и прямому попаданию из бластера.

И-эх, подняли штангу, подбросили, ждем… БУХ! Подняали… бро-осили… жде-ом… БУХ!

Аллия берется за саблю и пытается отрубить Брэндону голову Но он юркий, быстрый — поди угонись и достань. Такое упражнение идеально для наработки ловкости, рефлексов и скорости, но очень опасно. Брэндону как-то раз отсекли голову — до сих пор доказывает, мол, у него должен быть шрам на шее. Выделывается. Микрохирургическая сшивка тканей не оставляет следов. По крайней мере видимых невооруженным глазом.

Потом все вместе принимаем душ. Не стесняемся. Чего стесняться троим измотанным жизнью боевым товарищам? А насчет секса — так Брэндон у нас гомосек, отрывается со своими по неделям, когда мы заходим в какой-нибудь порт. Аллия держит траур по Робу.

Что до меня — я старик, с головы до пят покрытый шрамами, и джунгли на лобке давно присыпаны снегом. Для экипажа я не мужик. Наверное, они правы, ведь я, черт возьми, два года не трахался!

Мне легко и приятно стоять обнаженным перед теми, кого я люблю, о ком забочусь, за кого с радостью отдам жизнь перед товарищами.

ФЛЭНАГАН

К точке обмена мы подлетаем за неделю до назначенного срока. Вдруг Гедир задумал нас «кинуть» и устроит нам западню?

Мы выбираем астероид, выдалбливаем в нем полость, которую затем наполняем нейтронием.

Неподалеку летают спутники. Размещаем на них топографические проекторы — ма-аленькие, так что вражеские роботы-разведчики их не заметят.

Заряжаем лазерные пушки, разбрасываем в пространстве нанобомбы, надеваем нательную броню и ждем… а Гедир не прилетает.

ФЛЭНАГАН

Посылаем новый е-мейл с требованием выкупа. Отвечает Гедир моментально: мол, денег получим меньше, а если снова попытаемся устроить ему западню, огненные твари начнут на нас охоту.

Стандартный прием, ха! Выпендреж. Думает взять нас на понт.

Назначаем новую точку обмена. В этот раз на встречу летит только Гарри. Он ведет мощный буксир, чтобы притаранить домой судно с деньгами и освобожденными узниками, ради которых мы все якобы и затеяли.

Буксир сбивают. Гарри удается спастись, улетев на ракетном ранце. В открытом космосе в такой передряге только лопер и выжил бы. Потому-то мы и послали Гарри.

Отправляем Гедиру третье письмо. Диктатор совсем обнаглел: предлагает нам сдаться и позволить казнить себя. Тогда наши семьи избегнут кары, а иначе их уничтожат, устроят настоящую бойню.

Пустые угрозы. Я и моя команда уже давно потеряли всех близких, любимых. Мы отвечаем встречным предложением: даем еще день, чтобы отдать выкуп, иначе Лена умрет.

Срок истекает.

Мы связываемся по видеофону с Алби. Тот сидит за столом рядом с Леной. Передаем ему новости, а он говорит Лене (которая выглядит особенно привлекательно), что Гедир позволил ей умереть.

В ответ Лена смеется — громко, задорно.

— Сыночка весь в меня!

Тогда Алби окутывает ее собой — бережно, почти что с любовью — и отпускает.

Лена падает на пол; объятая пламенем. Вопит и катается, пытаясь потушить себя. Бесполезно. Ее кожа плавится, кости обугливаются.

Лена погибает в страшнейших мучениях.

Переключаемся на канал видеосвязи с Гедиром, говорим: все кончено, заложник убит.

Лена, его любимая мать, умерла.

Книга 4

Выдержки из мысленного дневника Лены Смит, 2004 г. —

Мечта, которая осуществилась

Я стала профессиональной пианисткой и дала концерт в «Карнеги-холл».

Я с трудом верила в реальность происходящего, будто пользовалась огромной, но незаслуженной честью. Да, за аренду зала пришлось заплатить, однако концерт я давала не ради славы. Просто у меня блестяще получалось играть на пианино, и было полное право выступить впервые именно в «Карнеги-холл».

Всю ночь перед концертом я не спала. Рано утром поднялась с постели — голодная. Но сил поесть не было. Я снова легла поспать после обеда, потом приняла душ, переоделась и поехала в «Карнеги-холл» на два часа раньше запланированного.

Была пятница. Я надела черное платье… нет, синее. Облегающее. Без рукавов. Никаких драгоценностей. Волосы… собрала в узел на затылке? Или просто аккуратно причесала и зафиксировала гелем? Кажется, собрала в узел.

Стояла жара. Подмышки вспотели, пришлось умыться в уборной. Я… ой, нет-нет, это было в другой раз. Впрочем, не важно. Итак, ночь выдалась холодная, платье на мне было синее. С рукавами. Да, точно так.

Журналисты, репортеры — все рвались взять у меня интервью. Я всем отказала. Заперлась в гримерке и начала медитировать. Затем посмотрела один эпизод из комедийного сериала на портативной видеодвойке.

Ощутив готовность, я вышла на сцену (шла к ней долго). Села за рояль, бросила взгляд на пришедших и чуть не хлопнулась в обморок. Собралась, посмотрела на клавиши, очистила разум от лишних мыслей. Тут в зале кто-то кашлянул, нарушив идеальную тишину, однако я на это не обратила внимания. Только еще раз проверила свою готовность и заиграла…

За милли-милли-миллисекунду между тем, как мозг отдал команду пальцам, и тем, как они извлекли из рояля первый звук, я успела подумать: «Неплохо, Лена, очень неплохо… для лишенной музыкального слуха и вообще не одаренной музыкально».

Отсутствие способностей к музыке, если честно, бесило меня еще в школе. По всем предметам я получала пятерки, и только на физкультуре от меня проку не было (да это и не важно). Однако большой и светлой — хоть и несбыточной — оставалась мечта стать великим музыкантом. Сначала я завалила экзамен по кларнету, потом по флейте и виолончели. Оказалось, я даже не умею правильно держать смычок, руки действуют вразнобой, мелодии в памяти не удерживаются, а ноты для меня все похожи. Как-то в школе мы ставили мюзикл «Отверженные» по Гюго, и мне велели просто раскрывать рот в нужном месте — мое пение, видите ли, не соответствовало духу разгневанной толпы.

Я выросла, написала свою знаменитую книгу, после — вторую и, наконец, задумала третью, «Ты — Бог и безмерно талантлив». О развитии талантов. В качестве эксперимента я решила освоить сразу несколько видов спорта: теннис, тхеквондо, стрельбу из винтовки. И до кучи взяла игру на рояле.

Исследования заняли гораздо больше времени, чем я ожидала — лет сорок. Но к тому времени я достаточно разбогатела, чтобы позволить себе заниматься подобными вещами ради удовольствия. Наука и постепенное углубление в технику релаксации позволили мне развить в себе рефлекторную способность отстраненно, как бы со стороны наблюдать за движениями собственного тела, позволять ему двигаться самому, инстинктивно.

Неувядающая молодость дала возможность совершенствоваться бесконечно. К шестидесяти годам я получила черный пояс и четвертый дан по тхеквондо и дзюдо. В семьдесят — играла в теннис на уровне одаренного новичка пятидесяти лет (хорошо, но недостаточно, чтобы выступать на Уимблдоне).

В музыке я добилась аналогичных успехов и поняла: тому, чем вундеркинды обладают с рождения, прочие люди могут обучиться в течение жизни. Было бы время и тело, которое с возрастом становится только крепче, сильнее, здоровее.

Иногда я играла по шесть часов в день, пела, аккомпанируя себе. Поначалу выходило дурно, потом — все лучше и лучше. За основу я брала классику, не забывая про джаз, блюз, буги-вуги и рок; училась петь в стиле фанк, свинговала. Музыкальная память у меня развилась феноменальная — я назубок выучила тысячи произведений.

Но большую и лучшую часть этих сорока лет я посвятила общему самосовершенствованию. Отправилась в тур по всему миру. Два года провела во Флоренции, год — в Южной Америке. Изучала местные искусство, архитектуру, обычаи. Заводила друзей, любовников, овладела семью языками.

В те годы я часа по два проводила в спортзале, но при этом строго следила, чтобы не переусердствовать. Мне заменили коленные чашечки, мениски и мышцы бедер. Матку пришлось удалить из-за быстро прогрессирующей раковой опухоли — взамен мне вживили биопластиковый эквивалент. Я испытала на себе кожезаменяюшие имплантаты: словно змея, я сбросила старую «шкуру» (и выглядела при этом как оживший мертвец). Зато после трехмесячного интенсивного курса по уходу за телом обзавелась новой — свежей, чистой, здоровой, как у двадцатилетней девушки.

В то время трудно было представить кого-нибудь счастливее меня. Статистически я радовалась чаше любого другого человека за всю историю. Однако не менее часто мне становилось не по себе, доходило чуть ли не до депрессии.

Почему? Должно быть, из-за одиночества. И зависти. Видя парней и девушек, я всей душой желала обрести то, что они принимали как должное — откровенную, наивную веру в безоблачность жизни и доброту мира. Я страстно хотела быть непосредственной, не контролировать себя, пребывать в гармонии с миром, с собой. Уверена, окружающие считали меня жуткой занудой.

А я, такая красивая и талантливая, глядя в зеркало, видела только смутный, расплывчатый силуэт. Себя саму.

Только. Лишь. Себя.

Разве я не заслужила счастья?!

Меня преследовал страх смерти и {что совсем уж нелепо) того, что меня ждет после смерти. Какой меня запомнят? И запомнят ли вообще? Я изо всех сил цеплялась за надежду: мол, без меня жизнь моих близких станет пустой и бессмысленной. Но в то же время я знала: друзья и любимые облегченно вздохнут и подумают: «Слава богу, она умерла, и мы живы».

И я решила жить вечно. Назло этим гадам.

Я продолжала поддерживать форму, регулярно проходила курс омоложения. Нас, молодящихся стариков, было много. По всему миру люди старели, но выглядели при этом год от года лучше. Кинозвезда Шерил Мартинез, например, в семидесятичетырехлетнем возрасте заново начала карьеру певицы. Хирурги даровали ее хрупкому старческому голосочку вторую жизнь в виде сексуального гроула, который после интенсивных тренировок превратился в лучший соул-голос за всю историю музыки. Внешне Мартинез смотрелась как конфетка — этакая девочка с плаката для омолодившихся семидесятилетних подростков.

И…

Я играю первую скрипку. Музыка волнами расходится по залу, а меня переполняет восторг. Инструмент раскрывает мне душу. Я играю, играю, играю…

Помню Клуб миллиардеров — четыреста десять мужчин и женщин, все свои деньги тратящих на борьбу со старением. Помешанные на омоложении, они в пожилые года вновь пускались гулять направо и налево; папарацци объявили безжалостную охоту за их сексуальными подвигами.

Внезапно первая часть, скерцо, завершается. Публика взрывается аплодисментами, и я позволяю себе окунуться в овации. Затем мои руки вновь ложатся на клавиши…

Помню Андрея Макова.

Он стал олимпийским чемпионом на играх в Сеуле 2032-го. В девятнадцать лет побил сразу три мировых рекорда: в беге на четыреста и на восемьсот метров и в троеборье. И все — в результате десяти лет упорнейших тренировок. Долговязый, слегка неуклюжий в обычной жизни, обладатель настоящего русского пронзительного взгляда, он стал идолом молодежи, а в анналы Олимпийских игр вошел как один из величайших спортсменов.

Самое замечательное: в беге Андрей обошел африканцев, бравших до того медаль за медалью. В основном африканские бегуны были из Кении — наделенные совершенными, будто специально созданными для бега телами, они легко побивали установленные до них рекорды.

Но Андрей… он буквально оставил кенийцев глотать пыль у себя в кильватере. При подготовке Андрей использовал популярный в дзен-буддизме способ высвобождения энергии ци плюс научно разработанный метод оптимизации длины шага, дыхания и прочих контролируемых аспектов спортивного выступления.

В беге Андрей был больше, чем просто спортсмен, больше, чем человек.

В 2044 году он завоевал пять золотых медалей: в беге на четыреста метров, в триатлоне, пентатлоне, плавании вольным стилем и в тяжелой атлетике. Еще никогда столько побед не доставалось одному спортсмену. Сам Маков к тому времени набрал в весе, но вид сохранил тот же: поджарый, будто быстрый хищный зверь. Его сила заключалась вовсе не в объеме мышечной массы, а в ее расслабленности, эластичности. Маков занимался по программе «Пилатес», получил черный пояс в седьмом дане по годзю-рю карате. А еще он обожал дайвинг. С разносторонностью Макова могло сравниться разве что его же хладнокровие — он все делал спокойно, непринужденно. В тридцать пять лет он занялся теннисом, а в тридцать шесть выиграл Кубок «Большого шлема». В тридцать девять Маков стал победителем Тур-де-Франс. Он добровольно сдал анализ на допинг до и после заезда, и тест не выявил никакой «химии».

Но в сорок лет в мозгу у Андрея появилась опухоль. Он три года страдал от чудовищной боли, периодически впадая в безумие. Пребывая же в здравом рассудке, изучал природу своей болезни, искал возможные пути излечения. Он отказался от химио- и радиотерапии, так как они шли вразрез с его представлением о гармонии ци в организме. Чтобы замедлить рост опухоли, Андрей использовал методы нетрадиционной медицины, а потом согласился стать подопытным кроликом водном эксперименте: ему ввели вирусный антиген, который заставил раковые клетки мутировать. Их не стали удалять, позволив стать частью мозга.

Опыт удался. Опухоль преобразовалась в доброкачественный «придаток» мозга, неожиданно запустивший в теле Андрея механизм омоложения. Так Маков встал на путь вечной молодости. Более того, антиген очистил нервные Каналы (это было сродни дефрагментации и очистке дисков винчестера). Андрей обрел кристально ясную, четкую память и способность оперировать в уме числами любой величины.

Воодушевленный, Андрей принял, однако, неверное решение: ушел из спорта и подался в бизнес. За пятнадцать лет он потерял миллионы, потому что доверился нечистым на руку консультантам и применил теневой подход к управлению собственными инвестициями. Затем он влюбился в гламурную актрису, которая наставила ему рога и нагло призналась в этом. После актрисы Андрей закрутил с симпатичной ученой-ядерщиком, и та чуть не довела его до психоза своей параноической ревнивостью. После Маков увлекся двумя сестрами: они описали роман в своей книге, где высмеяли любовника — каждое его слово, каждый поступок. Наконец, какой-то журналист умудрился заснять Андрея в постели с двумя проститутками (одной из них было только пятнадцать лет); это случилось в Санкт-Петербурге, и у себя на родине Андрей приобрел скандальную репутацию.

Он стал злоупотреблять алкоголем и шоколадом, подсел на героин и кокаин. Растолстел, превратился в пародию на себя прежнего.

В пятьдесят Андрей задумал вернуться в спорт. Возобновил тренировки с намерением победить на приближающихся Олимпийских играх, но выбыл из соревнований уже на квалификационном этапе. Андрей обрел прежнюю форму, но на прежний уровень быстрейшего и сильнейшего не вернулся. Его время прошло. Друзья посоветовали ему принять участие в марафонском забеге, где старые спортсмены, несомненно, имели шанс на успех.

Итак, Андрей пять лет провел, готовясь к забегу — и пробежал пять дистанций, по одной за день, повторив подвиг престарелого и больного сердцем Ранульфа Фисннеса. Разница только в том, что Фиеннес к финишу приходил последним — бегал упорно, но медленно. А Маков победил на всех дистанциях, побив все рекорды. Его скорость поражала воображение.

На волне успеха и радости Андрей пробился на Олимпиаду, хоть его и пытались не пустить — внезапное искусственное омоложение классифицировалось как применение допинга. Но в 2064-м Андрей установил новый мировой рекорд в забеге на четыреста метров, обойдя соперников, которые были моложе его на десятки лет.

Своими победами он развенчал самый известный в культуре Запада миф — миф о дряхлой старости. Люди Востока смотрят на пожилой возраст иначе — достаточно вспомнить убеленных сединами сэнсэев, превосходящих по силе и ловкости молодых аколитов. Мы же, Западная цивилизация, слепо верим, будто молодость и есть золотая пора, и торопимся жить, пока она не прошла.

Андрей сломал стереотипы, и внезапно людей перестал пугать рубеж в семьдесят лет — к этой возрастной отметке стали стремиться. Андрей превратился в героя, изменившего мир.

Однажды он пришел в «Карнеги-холл», чтобы послушать игру одной пианистки…

…и вот я снова здесь, играю для восхищенной публики.

Пикантный вальс Брамса прозвучал как нельзя лучше. После него я отыграла джазовую импровизацию, основанную на риффе Диззи Гиллеспи.[13]

Сердце пело от радости, и я ощущала себя сверхчеловеком.

Однако легкость постепенно оставила мои руки. Я замерла от страха в самом начале концерта для пианино, написанного Бахом. В зале повисла гнетущая тишина. У меня со лба скатилась капелька пота и упала на клавишу.

Я возобновила игру, и слушатели облегченно вздохнули. Они были со мной. Придумай и выдержи я эту паузу намеренно, она и вполовину не вышла бы столь эффектной.

Но радостное возбуждение постепенно угасло. В зале послышались шарканье, нарочито громкий кашель… Симпатия зрителей пропала, потому что игра моя стала откровенно… ужасной… охрененно… да, охрененно посредственной.

Мне удалось зажечь публику на вступлении, но когда я играла Бетховена, стало видно: легато натянуто, артикуляция неровна, крещендо и диминуэндо слишком правильны и идут не от сердца. Играла я с огоньком, однако во мне с ужасающей четкостью стал проглядывать обыкновенный тапер с претензиями.

Проклятый оркестр, чертов рояль, гребаный стресс… Только их и оставалось мне винить после концерта. Да, техника игры у меня была совершенной, но в глубине-то души я сознавала: истинным музыкантом мне не быть. После стольких лет занятий и репетиций остался неусвоенным некий элемент X — преданность, страсть, умение отдаваться музыке, инструменту, зрителю… Я могла сколько угодно хорошо играть на рояле, но вот рояль никогда не сыграл бы со мной.

Впрочем, довольно самобичеваний. Важно не то, что я выступила в «Карнеги-холл» посредственно, а то, что я вообще выступила в «Карнеги-холл». Посмеялась над Богом, который одних создает гениальными музыкантами или спортсменами, а других — вроде меня — полными неудачниками. Плохие отзывы в прессе о моей игре? Да, были такие. Но я пропустила их, не заметила. Продажи моих книг возросли, и меня признали самым успешным писателем сезона.

Стыд и стеснение уступили место чувству триумфа и радости успешного отмщения.

И, конечно же, в тот вечер я встретила Андрея, которым многие годы восхищалась издалека. В свои семьдесят четыре он был моложе меня на десять лет, но выглядел старше: он не скрывал седину, глубокие морщины вокруг глаз и возраст кожи — обветренной; плотной. Однако эти отметины возраста не старили Андрея, напротив, подчеркивали силу, физическую и духовную. Андрей двигался плавно, непринужденно. Замечал все вокруг — не приглядываясь особенно к людям, он мог запомнить их внешность, цвет одежды, определить, в каких отношениях — дружеских, любовных, родственных или деловых — они находятся.

А я как была с детства неуклюжей, так и осталась. У меня все валилось из рук. На вечеринке я могла минут десять простоять рядом с человеком и даже не заметить его.

Память у меня невероятно цепкая и емкая, но каким-то чудом я умудряюсь забывать элементарные веши. Например, была у меня сестра, умершая в сорок с чем-то лет. Так я однажды {после ее смерти) рылась в альбоме, наткнулась на сестрину фотографию и не узнала, кто на снимке. (Хорошо еще подписала фото с обратной стороны.) Хотя дело тут вовсе не в особенностях моей памяти — просто сестра никогда мне не нравилась, ее проблемы, мысли, переживания меня не заботили. Вот банк памяти в моем мозгу и перевел ее образ в разряд подлежащих забвению.

Однако встреча с Андреем запомнилась живо.

Я неверной походкой спустилась со сцены и прошла в гримерку. Там жахнула три бокала марочного шампанского — окруженная помощниками и борясь с тошнотой, приступы которой накатывали, стоило подумать о неудачном выступлении. Потом ассистент передал, что со мной хочет встретиться некто по имени Андрей Маков.

У меня подпрыгнуло сердце. На встречу я согласилась, и через пару минут Андрей уже стучался в дверь гримерки.

А когда он вошел, все в комнате будто сдулись, уменьшились, сгорбились. На Андрее был черный костюм, а на мне синее платье (точно, синее, да!). Он пожимал руки моим друзьям, менеджеру, ассистенту, а те расступались перед ним, ощущая ауру силы, харизму. Наконец Андрей поцеловал мне руку и произнес:

— Могу я поинтересоваться, а что еще вы умеете делать?

В ту секунду во мне проснулся инстинкт хищницы — цель, смысл жизни заставили меня улыбнуться. Такая улыбка могла бы быть у тигрицы, приметившей антилопу.

— Смотря чего вы хотите, — ответила я. Андрей обошел меня, встал за спиной и, обняв за талию, поднял.

Я обмякла, напряжение полностью покинуло мое тело. Самочувствие поднялось, улучшилось раз, наверное, в десять!

— Неплохо.

— Простите мне… мою дерзость. Я только подумал, вам надо расслабиться.

— И вы оказались правы.

— Манеры у меня никудышные. Папе Римскому я прямо в лицо сказал: у вас плохая осанка.

— Так ведь он страдал артритом.

— Позже я узнал об этом. Представляете, как мне было стыдно?

— Представляю.

— Еще раз прошу простить. И кстати, рад встрече — со всеми вами.

До меня вдруг дошло: Андрей обращался ко всем присутствующим в гримерке. Так он извинялся за свою вольность. Но для меня-то на три-четыре секунды эти «все» пропали из комнаты. Были только я и Андрей.

— Мы собирались поужинать, — осторожно произнесла я. — А… — слегка смутился Андрей.

— Но вы можете к нам присоединиться.

— С большим удовольствием. Куда же вы направляетесь? — А куда же мы направляемся? — переадресовала я вопрос Филипу, менеджеру.

— У нас заказан столик в ресторане «У Смоленского».

— Значит, едем не туда, — обратилась я к Андрею. Кроме него, никто намека не понял. Он с улыбкой, очень тихо сказал мне:

— Клуб «Катерпиллер», — и вышел.

Клуб «Катерпиллер»? Конечно! Но во сколько? И надо ли мне переодеться? Подошло бы к случаю мое лучшее концертное платье? Или же нет?

Я решила не переодеваться. В клуб приехала ровно в девять. А там — толпа, шум и люди все молодые.

Андрей ждал меня. Он заказал шампанское.

— Salut.

— Salut. Мы выпили.

— Я прочел вашу книгу, — признался Андрей, немало смутив меня.

Сердце бешено заколотилось. Казалось бы, такой эротичный момент, настроение — что надо, а я ни слова не слышала из речи Андрея. Только бум-бум, бум-бум, бум-бум в висках.

Тут у меня включился усиленный периферический слух. Стало слышно, о чем болтает парочка за столиком на другом конце зала:

— Хорошо поговорить об этом.

— А я вот стесняюсь. Мне как-то не по себе….

— Но ведь ты должна знать, как меня осчастливить!

— Уж больны ТЫ хорошо знаешь, как осчастливить себя. Мне больше нравится спонтанность, импровизация.

— Я же не загоняю тебя в жесткие рамки. Импровизируй, пожалуйста.

— Все пять минут, что мы…

Наконец я сумела выключить периферический слух. Андрей тем временем говорил что-то, обращаясь ко мне — а кратковременная память у меня в головном банке данных кое-что успела записать. Та-ак, Андрей рассказывал: «…ощутил себя варваром. Я начал слушать классику только после шестидесяти лет. Я, наверное, заурядная личность, как вы считаете?»

— Нет, совсем нет, что вы, — ответила я. Андрей благодарно кивнул. Отлично, я угадала, на какую из записанных в памяти фраз нужно было ответить.

Я осмелела.

— Закажем что-нибудь?

— Мы уже заказали, — чуть встревожено ответил Андрей. — Ах да, конечно! — взбалмошно улыбнулась я. Быстренько порылась в банке кратковременной памяти. Нашла: отбивные из баранины. Но тот ли это был вечер и ресторан? Я огляделась, заметила официантку — угрюмую блондинку. Есть! Я снова оказалась на коне. (Неразбериха в голове у меня случается часто. Может, с мозгами что-то не так? Или я слишком совершенна для этого мира?)

— Мне бы неплохо снова расслабиться, — сказала я. — Из-за стресса я всегда будто не в своей тарелке.

— Не понимаю…

— Поехали.

Андрей был само терпение и внимание. Он и впрямь хотел понять, что случилось.

— Знаете, какой у меня самый большой проступок? — произнесла я.

— Расскажите, — попросил Андрей, и я поведала историю о том, как мы «изнасиловали» дочку олигарха.

— В конце концов Валентинова убила грузинская группировка. Он ужинал в питерском ресторане, а киллеры всадили в него взрывающиеся пули из пневматических пистолетов. Валентинов умер не сразу — встал, вышел из ресторана, вообразив себя неубиваемым, этакой реинкарнацией Распутина. Он сел в машину, и тут взорвались пули. Валентинова размазало по салону, как кита, проглотившего глубинную мину. Никто больше не пострадал, а от него остались только волосы, жир да кровь. Толстый ублюдок заслужил такую смерть. Особенно после того, что вытворял со своей дочерью. Он ее насиловал… кочергой. Знаете, таким железным прутом, которым ворошат угли в камине. Впрочем, насиловать он ее мог чем угодно, однако при клиническом осмотре в анусе у Валентиновой обнаружили след от викторианского клейма, какие ставили на литых викторианских изделиях. Такая вот улика… да что там, настоящий стимул прижать его, уничтожить! И Толстый Григорий умер. Я… э… не слишком много болтаю?

Андрей смотрел на меня с таким выражением на лице, с каким золотая рыбка обнаруживает, что аквариум-то — тю-тю! Я прокрутила в памяти свой рассказ, проверяя, не выставила ли себя в дурном свете.

— Вы… — пробормотал Андрей, — э… ы-ы-ы…

— Я вас напугала? Вы теперь чувствуете ко мне буквально физическое отвращение?

Меня захлестнуло столь знакомое чувство провала. Молодец, Лена, ничего не скажешь.

— Нет-нет-нет, — затараторил Андрей. — Ни в коем случае… я просто слегка растерялся. У меня жизни никогда ничего подобного не происходило. Разве что в Риме, когда я нарушил режим: выскользнул из отеля посреди ночи, добежал до «Макдоналдса» и съел там целый бургер. Представляете — бургер! В «Маке»!

Андрей сильно умалял свои достоинства. С моей стороны правильно было бы рассмеяться — тихо, но одобрительно. Я и рассмеялась. Тихо и одобрительно.

— Я как пустое место, — продолжал Андрей. — Ничего в жизни не сделал.

— Вы герой! — запротестовала я. — Побеждали на Играх, побивали рекорды, основали школы, занимаетесь благотворительностью. На вас разве что только не молятся.

— Да, но вы круче. Я ведь не брал никого за задницу, не бил по яйцам, не пришивал…

— Так и я не пришивала! — рассмеялась я.

— Вы убивали людей чужими руками, подстраивали стечения обстоятельств.

— О да, помню, как одному турецкому наркодилеру мы подсыпали в еду средство, вызывающее импотенцию. Так он потом застрелился у себя в гараже. Эффектная получилась уловка.

— Вы такая… офигительно…

— Злая?

— Умудренная жизнью. Опасная. — Глаза у Андрея заблестели. — И сексуальная.

Момент был фантастический. Фантастический в прямом смысле, ведь я по-прежнему оставалась университетской мышкой-лаборанткой, которая на вечеринках от смущения чуть не падала в обморок и с ужасом думала, что жизнь проходит мимо. Но если честно, кое в чем Андрей оказался прав: в свое время я таки надрала задницу одному серьезному типу.

— Давайте же приступим к еде. — Подали ужин. Я, оказывается, заказала не отбивные, а рыбу. Черт, а ведь нацелилась на баранину!

А вот Андрей как раз ее и заказал.

— Не хочу рыбу, — заявила я с неприкрытой грубостью в голосе. Андрей, не думая, поменялся со мной тарелками — будто с давней любовницей. — Как вам рыба? — спросила я через некоторое время.

— Сухая, отдает плесенью. Несъедобная, в общем. А баранина?

— Она… м-м, просто тает во рту.

Я тупо улыбнулась, чувствуя, как заливаюсь краской. Андрей рассмеялся.

— Вообще-то рыба очень даже ничего, — сказал он. — Закажем еще вина?

— Боюсь, меня потом будет мучить похмелье…

— Вот, возьмите. — Я передала ему пару таблеток и сама приняла такую же. — Это не совсем лекарство, просто препарат, стимулирующий каталитическую реакцию. Тело само избавит себя от похмелья.

Андрей щелкнул пальцами, подзывая официанта. Когда тот обернулся, Андрей указал на опустевшую бутылку вина.

— И все равно, не стоит мне злоупотреблять спиртным, — заметил Андрей, отпивая из бокала.

— Отчего же?

— Ну… — Тут уже покраснел он. — А, вы считаете цыплят, верно?

— Цыплят?

— Собираетесь трахнуть меня.

Ну конечно. Вот и славно. Уж с вялостью-то я справлюсь.

— А вы неплохо говорите по-русски, — похвалил Андрей.

— Говорят, я выражаюсь чересчур правильно. Слишком ровно, будто языком Достоевского.

— Это, кажется, писатель, да?

— Тебя еще многому предстоит научить.

В ту же ночь мы занялись сексом.

По правде говоря, Андрей действительно перепил — боевой готовности достиг не сразу. Потом тоже были проблемы, но от этого все только казалось забавней.

Тело Андрея напоминало скульптуру, высеченную из мрамора. Я огладила, ощупала каждый мускул, особенно руки — такие нечеловечески сильные. Когда Андрей наконец дошел до кондиции, я кончила целых шесть раз.

Затем Андрей отрубился.

Мне прямо не верилось: такой парень, сексапил в чистом виде, и весь мой.

Что он во мне нашел?

Я называла это «Секс и Смерть»

В молодости я выучилась карате у одного сэнсэя, который обустроил свое до-дзё в здании бывшей фабрики по производству мрамора. Через его школу прошли целые поколения мальчишек из Южного Лондона. Сэнсэй Эдди обучал своей философии: смеси восточного мистицизма и уличной смекалки. Сам он происходил из семьи грабителей, еще в молодости отмотал срок, а по выходе из тюрьмы заделался убежденным каратекой, вегетарианцем и аскетом. Стал одним из виднейших мастеров контроля тела и разума.

Эдди лбом крушил ледяные блоки. Мог правой рукой поймать муху в полете и выпустить ее из левой. Эдди стукнуло уже шестьдесят, когда он взял меня в ученицы. Без препаратов и курсов омоложения он сохранил силу, скорость и способность сосредотачиваться. Организм у него работал как у двадцатилетнего.

Эдди научил меня технике остановки сердца ударом ладони в грудь. Такой прием вовсе не подразумевает убийство, но используется как вспомогательное средство при медитации. Эдди продемонстрировал его на мне: ударил в грудь, и на десять долгих-долгих секунд я умерла; душа будто отделилась от тела, в ушах бурной рекой зашумела кровь… Эдди ударил меня еще раз, и сердце снова пошло.

Проделывать подобные фокусы с женщиной, некогда перенесшей сердечный приступ, жутко опасно. Однако вера Эдди в собственные силы и мою гибкость тронула меня. К тому же выяснилось, что мои тело и сознание упрямо не желают высвобождать ци. Вот и пришлось Эдди таким изощренным способом доказывать мне истинную — преходящую — суть бытия.

На втором свидании у нас с Андреем по части секса ничего не вышло. Я удивилась. А потом испугалась — так он был зол на себя, так беспомощен.

Все хорошо, уверяла я его, не стоит беспокоиться. Хотя лоно мое горело желанием, и тогда Андрей принялся вылизывать его и посасывать, будто оно сочилось лучшим в мире бренди. Затем ввел в меня пальцы и так довел до оргазма. А после — телом и душой — буквально рухнул подле меня.

— Хочешь поговорим об этом? — предложила я. — Да, так будет легче.

— Значит, это… у тебя э… не впервой?

— Случается периодически.

— Попробуем еще раз?

— Я доволен. Честно. Больше не хочется. — Так я тебе и поверила.

— Для женщины секс не обязательно должен кончаться оргазмом. Мужчины, бывает, тоже так относятся к делу. — Ты прямо читаешь мои мысли.

— Мне приятно просто лежать рядом с тобой.

Я укусила Андрея за сосок, провела ногтями ему по груди — из царапин выступила кровь.

— Вот я тебя и расшевелила.

Андрей, нахмурившись, сел на кровати. По натуре он был старой закалки: в глазах у него читался гнев, плечи напряглись. Между нами начала расти пропасть. Еще чуть-чуть, и Андрей устроил бы мне скандал.

Я встала перед ним обнаженная.

Андрей ухмыльнулся, и я принялась возбуждать его — ходила по комнате скользящей походкой, покачивая бедрами, потом включила «ящик», и на стену спроектировалась картинка: полуголые певцы зажигали под музыку в стиле ар-н-би. Я стала подражать им, двигаясь подчеркнуто эротично.

У Андрея встал.

Мне стоило поманить Андрея кивком головы, и он поднялся с кровати, подошел ко мне.

— Станцуй для меня, — попросила я. Андрею мысль понравилась, и он рассмеялся. Двигался он неуклюже, не чувствуя ритма, смешно покачивая эрегированным членом, будто слон — хоботом.

Я добавила жару, начала поглаживать себя. Сама завелась еще больше.

— Возьми у меня в рот, — нетерпеливо велел Андрей.

Еще чего! — подумала я тогда. Танец мой, и правила диктовать мне. Но Андрей боялся упустить момент и хотел поскорее кончить мне в рот.

Тогда я ударила Андрея в волосатую грудь — с такой силой и скоростью, что он поначалу ничего и не понял. Только через некоторое время сообразил: что-то не так, и побледнел.

Я снова ударила Андрея, запустив его сердце. Вскарабкалась на любовника, наделась на член. Мы трахались почти час. Андрей крепко стоял на сильных ногах, а я поднималась на седьмое небо по ступеням оргазмов — они следовали один за другим, почти непрерывно, и каждый был сильней предыдущего.

— Ка-ааайф… — только и произнес Андрей после. Назавтра мы сели на самолет и отправились в Нью-Йорк.

Там гуляли по Бродвею, поедая багели, прошвырнулись по Тайм-сквер, на вертолете облетели статую Свободы. Потом пошли на мюзикл «Президентство Буша» и там чуть не заснули. В отеле мы разделись и танцевали. Я вновь поглаживала себя, посасывала пальцы — не сработало, Андрей не завелся. Я ударила его в грудь, позволила слегка умереть, вновь оживила, и мы опять отдались страсти, прозанимавшись сексом до утра.

Следующий день прошел в том же духе: сначала мы поплескались в ванне с гидромассажем, потом выскочили из воды,

помчались в спальню, где я убила и вновь оживила Андрея. А

дальше — секс, секс, секс…

Я вдруг с ужасом поняла, что так и будет продолжаться. Андрей страдал жуткой формой импотенции — дело было исключительно в психике, но лечению его расстройство не поддавалось. На первом нашем свидании он накачался стимуляторами вроде виагры, а на второе пришел «чистым», и потому ничего не смог сам.

Теперь, когда он нашел способ достичь эрекции без лекарств, назад дороги уже не было.

Я испугалась. Одно дело жесткий секс, но наша половая жизнь напоминала кошмар. Что, если бы я убила Андрея? Ослабила бы сердце, спровоцировала обширный инфаркт?

На такое я не подписывалась. Любовь — пожалуйста, и романтика, и секс — тоже да. Но ежедневное смертоубийство… Не-ет. Тысячу раз нет!

Но Андрей стал для меня всем, затмил собой образы прочих мужчин. Превратился в моего бога. И я забыла обо всем, отдалась жизни, наполненной безумным, восхитительным, будоражащим воображение и невероятно опасным сексом.

Так наши с Андреем отношения выстроились на Сексе и Смерти. Я стала хозяйкой, несущей смерть и дарующей воскрешение. Андрей влюбился в меня до безумия, боготворил. Мы купили дом в Лондоне, развели сад, за которым я следила и который украшала в своем фирменном стиле. У нас был спортзал, где Андрей поддерживал форму. Мы устраивали званые вечера, приглашали художников, политиков и спортсменов.

Так родился наш собственный уютный мирок, который я полюбила. Полюбила и себя в нем: такую остроумную, полную жизни, цивильную. Перестала стесняться бывать в обществе, потому что меня начали обожать, находить удовольствие в общении со мной.

Но чтобы сексуально удовлетворять Андрея, мне пришлось измениться. Он хотел не хорошую девочку, он хотел меня плохую; просил одеваться как в порнофильмах: черная кожа и высокие каблуки (дома), трусики с вырезом в промежности (на людях). Я стала смертоносной сучкой из ада, чтобы только Андрей любил меня.

Не такой жизни я себе желала. Хотелось уюта, тепла. А вместо них мне досталась… опасность.

Мы объехали мир, занимались любовью в Венеции, в Париже трахались прямо на улице; заказывали номера в самых дорогих и шикарных отелях, днями напролет отдаваясь во власть чистой, первозданной страсти.

С уверенностью, будто свинцовый груз, повисшей у меня на шее, я осознала, что с Андреем приходится играть роль — не быть собой. При нем я не могла позволить себе надеть джинсы или спортивку, подурачиться, покапризничать, поворчать. Не дай бог было разрушить образ женщины-тайны, так возбуждавшей Андрея, такой экзотичной, соблазнительной. Я играла в шлюху в спальне и в роковую женщину — у плиты.

Для выхода в простое кафе я надевала свои самый красивые и откровенные платья, для званых ужинов доставала самые дорогие бриллиантовые колье; на вечеринках при Андрее флиртовала с его приятелями, не стесняясь в выражениях. Чтобы он продолжал восхищаться моим телом, изнуряла себя на тренажерах; чтобы доказать преданность и бесстрашие, дралась с ним на татами и сбивала в кровь кулаки о макивару; по утрам брала в рот и сосала его мягкий член. Трижды в неделю мы играли в Секс и Смерть; получив наслаждение, напивались шампанского до рвотных позывов.

В погоне за наслаждением Андрея я не щадила себя: забросила чтение, ограничила свои музыкальные вкусы, перестала общаться с друзьями. Я влилась в мир Андрея и там потерялась; стала заложницей, секс-рабыней, преданной тенью, готовой ублажить повелителя в любую секунду. Но Андрей не сделал меня своим другом, а как я об этом мечтала!

В каком-то смысле (и сейчас я это понимаю) Андрей сам продался мне в рабство. Он зависел от меня, он бы с радостью убил для меня. А я… нет бы бежать, прихватив его денежки (как поступила бы любая разумная женщина)! Я потеряла голову. Мне нравилось быть для Андрея всем.

Постепенно я перековала свой характер, искоренила в себе все, что мешало счастью Андрея. Научилась улавливать малейшие изменения в его настроении, подстраиваться под них. За все годы, что мы были вместе, я ни разу не дала повода разочароваться в себе.

Я отучила себя от глупого смеха, который так раздражал Андрея.

Вместе с Андреем стала завтракать круассанами, хоть и любила по утрам перехватить тосты.

Позволила Андрею смотреть, как справляю нужду.

Подкалывала его, когда чувствовала, что он именно того и ждет, но ни разу не поправила, услышав заносчивое и, в общем, некомпетентное мнение о политике или науке.

По ночам, или когда мы сбивались с пути по дороге куда-нибудь, я позволяла себя утешать, притворяясь слабенькой, напуганной и беспомощной.

Я молчала в тряпочку, когда мы смотрели фильм, понравившийся Андрею, но не мне. Я только просила объяснить, чём это кино его так зацепило. А поскольку Андрей обожал фильмы о боевых искусствах, с погонями и перестрелками, волю мне приходилось проявлять железобетонную.

Мнение Андрея о людях было поверхностное и наивное, но стоило ему высказаться, как я соглашалась.

Я позволяла ему побеждать себя в игре в слова, хотя его словарный запас оставлял желать лучшего.

Прямо на улице вместе с Андреем я восхищалась прелестями других женщин, а потом добавляла: «Хочешь, трахнем ее? Здесь и сейчас?». А стоило Андрею всерьез заглядеться на какую-нибудь красотку, я притворялась, будто жутко ревную. Андрея это сильно заводило.

Он во многом был замечателен. Использовал свое имя и богатство на благо других: инициировал реформу системы образования, занимался благотворительностью, лично следил за воспитанием тысяч детей из малоимущих семей. Для всех Андрей стал неким чудом, загадкой, а для меня — марионеткой, которой я поигрывала.

Сегодня мне за себя стыдно.

Потом я забеременела, но ему ничего не сказала. Да, я боялась, да, все получилось так неожиданно, но я носила ребенка под сердцем, мечтала, как буду кормить его, менять пеленки. Мечтала о бессонных ночах — обо всех ужасах и радостях, боли и счастье материнства. Однако чем больше я думала, тем слабее становилась надежда на это счастье.

Андрей не хотел ребенка, он нуждался в покорной любовнице, которая бы им восхищалась, а никак не в пузатой хныксе, озабоченной исключительно пеленками и детскими книжками.

Откуда мне было знать, спросите вы? Я ведь не спрашивала самого Андрея. Возможно, я заблуждалась, лишая его того, что стало бы для него величайшим сокровищем.

Но нет, я знала своего мужчину: ребенка бы не принял. Мне оставалось только извлечь эмбрион на восьмой неделе и поместить его в искусственную утробу, которую затем сохранили в криогенном хранилище.

Андрей так и не узнал о ребенке

Он умер задолго до рождения Питера.

Один раз я навестила Андрея в больнице — там он лежал, похожий на скелет. Его органы и нервную систему пожирала гигантская опухоль и ее метастазы.

К тому времени мы с Андреем уже тридцать дет не встречались, только изредка виделись. Например, Андрей однажды явился ко мне — негодующий, недовольный тем, как я преуспела. Завидовал признанию, которое получили мои книги, возмущался, что я написала о его собственных достижениях и мировоззрении. Должно быть, думал, будто у него украли душу.

Он превратился в мрачного завистника, а разрыв получился ужасно болезненным. Андрей дважды пытался отсудить у меня долю от прибыли с книг и научных публикаций. Он рассказывал дружкам, будто я испортила его, а в книгах и вовсе низвела до нуля. Пустил слух, что я — вероломная психопатка, неразборчивая в половых связях, и сижу на игле.

Именно этого стоит ожидать от мужика, если перестаешь ему льстить.

Но почему же я перестала льстить Андрею? Когда поняла, что нам пора расходиться? Наверное, не сразу, а постепенно — со временем, которое не спеша выветривает целые горы.

Или же…

Нет. Так оно и произошло.

Помню, был один момент… ага, вот он, послушайте.

В тот день Андрей получил Нобелевскую премию мира за вклад в дело благотворительности. Он казался выше. Сиял, словно бог, принятый на Олимпе. Я поцеловала Андрея, поздравила, ощутив, однако, укол зависти. А он все понял и истолковал это как проявление низких чувств.

— Ну что ты, я рада за тебя, очень. Поверь, — успокаивала я.

Андрей смотрел сердито. Моих слов оказалось недостаточно, потому что в них не было обожания, благоговейного трепета. Я перестала играть свою роль.

В ту ночь у нас был Секс, но уже без Смерти. Впервые за десять лет. Я ласкала Андрея орально, но у него так и не встал. Я рассмеялась, сказав, что все хорошо — соврала.

Андрей вышел в уборную, там помочился, а вернувшись, велел мне продолжать. Я возмутилась Сказала: «Сначала подмойся», но когда Андрей вернулся в спальню, прикинулась спящей.

Андрей стоял надо мной, тяжело дыша и гадая, не притвориться ли ему самому, будто он не распознал обмана. Интересно, в тот момент он ласкал сам себя? Фу, какой же он мужик, если у него не стоял на такую шикарную бабенку, как я?!

Утром Андрей преобразился. Вовсю улыбался и пожарил мне оладьи. Я отсосала у него прямо за столом (у меня даже привкус лимонного сока с языка не сошел), а когда Андрей кончил, меня вдруг затошнило, и я выплюнула сперму на пол.

Андрей ударил меня.

Надо было накричать на него, упрекнуть… да что там — вытрясти из него душу! Я бы смогла. Но я смолчала и, кажется, даже улыбнулась. Андрей расслабился, просиял. Снова стал самим собой.

С этого все и началось, наступила медленная смерть нашей любви. Андрей бил меня каждый день — пощечина, не больше. А я молчала, не жаловалась. Серьезных побоев Андрей мне не устраивал, и боли от пощечин я почти не испытывала (после занятий-то по карате!). Однако свою функцию шлепки выполняли прекрасно — Андрей доказывал собственную мужественность, источник которой видел во власти над женщиной, в презрении к ней.

Он продал наш дом, и мы переехали на берег озера Комо, в Италию. Языком мы оба владели прекрасно и очень скоро даже стали вмешиваться в местную политику. Андрей занялся скульптурой. Купил тонну мрамора и кромсал его, кромсал целыми днями, пока от запасов не осталась гора осколков, покрытых пятнами крови из-под Андреевых ногтей.

Тогда Андрей приобрел моторную лодку. Я обожала купаться в озере, и он стал гонять по нему на моторке широкими кругами, так чтобы меня било волнами.

По вечерам мы сидели на террасе. Андрей прижимался ко мне, вдыхал мой запах, ласкал мне груди, клал мои ладони себе на член. Мы часто занимались любовью на террасе, упиваясь ароматом оливок, смакуя красное вино. Я разворачивалась к Андрею лицом, запрокидывала голову и, любуясь мириадами звезд, ждала, пока Андрей наконец распалится. Проходило время, и вот у него вставал…

Тогда Андрей ударял меня, но не сразу. Он выжидал, пока я забудусь, чтобы шок от пощечины походил на нырок в ледяную воду после сауны. Я содрогалась всем телом, но боль быстро проходила, да и синяков не оставалось.

Однако пощечина есть пощечина. Не поцелуй, но ласка-удар.

Потом мы сбрасывали одежду и занимались любовью на деревянном столике, пронзая криками ночь. Нередко нас за этим заставали местные жители — они смеялись, потому что узнавали пару, которая трахается ночь напролет. Мне лестно думать, будто так мы вдохновили другие пары начать семейную жизнь.

Какое-то время мы наслаждались жизнью. Не играли больше в Секс и Смерть. Когда Андрей бил меня, он чувствовал себя замечательно — импотенция отступала, возвращались чувство юмора и та часть его личности, которой я восхищалась.

В то же время я мечтала: вот как-нибудь Андрей залепит мне очередную пощечину, а я рефлекторно выбью ему глаз. И съем.

Но пощечины продолжались, и я, если честно, не просила их прекратить. А в какой-то момент осознала: Андрей бьет меня, думая, будто мне это нравится. Я оказалась рабыней порочного мазохистского удовольствия — Андрей совершал грех, бывал непростительно грубым, проявлял свою брутальную суть.

Но грешила и я, желая быть укрощенной, потому как в душе ощущала себя диким животным.

Я зверь, животное. Шлюха, никто. Жалкий кусок… я заслужила все, что со мной произошло! Я… я…

А кто я? Какова моя истинная суть?

Мне трудно писать об этом. Тяжело даже думать и говорить. Ведь то была не я. Ненастоящая я. В моем характере вскрылась некая аномалия, жуткая, отвратительная — чтобы мне да нравились пощечины? Чушь!

Но так продолжалось еще несколько лет. Утро — пощечина, день — пощечина, ночь — то же самое. Я не обращалась в полицию, не говорила ничего друзьям. Это даже не казалось мне странным, я воспринимала побои как иную грань нормальных отношений.

Причинял ли Андрей мне боль? Нет. Боялась ли я? Нет. Принимала ли я это добровольно? Принимала ли?

Да, разумеется. Еще как. Потому и не могу ни в чем винить Андрея. Я виню только себя.

И все же — хоть я и сказала, что наша любовь начала умирать — кое в чем я ошибалась. То было самое счастливое время в нашей с Андреем совместной жизни. Из нас получилась идеальная пара. Счастье, никакой спешки и нервотрепки, полная удовлетворенность — вот что я переживала. Мы с Андреем шутили, смеялись, разговаривали о литературе, политике… то есть говорил он, а я слушала.

Большего счастья и пожелать было нельзя. Пока однажды…

Пощечина!..

Ну и что? Все нормально, все хорошо…

Нет, неверно. Ведь я не моральный урод. И потому в один прекрасный день я высказала Андрею все, что о нем думала. Все.

Вру. Не было такого. Но мне хотелось бы думать, что было. Что однажды утром я встала и внушила себе: хватит вести себя как дура, ты не заслуживаешь подобного обращения.

Однако я не сопротивлялась, не проявляла волю. Любовь умирала… вопрос только, почему она не погибла раньше? Не знаю.

Знаю только, что я начала просыпаться по утрам, чувствуя вкус праха во рту. Вроде все правильно, и в то же время наперекосяк; вроде я счастлива, а вроде и нет.

Как-то я купалась в озере, и вдруг началась гроза: молнии пронзали тучи, вода лилась с неба… А потом все успокоилось, и над горами повисла радуга.

Никогда в жизни я не видела такой красоты. Меня со всех сторон окружала вода, лицо саднило, побитое струями дождя, но я этого не замечала, потому что во мне словно бы открылось нечто божественное.

И в то же время, как ни странно, я не чувствовала ничего, кроме вкуса праха. Вместо красок, пролитых самим небом, — только серость и пустоту.

День сменял день, ночь шла за ночью. Я утратила способность что-либо чувствовать, жила рефлексами, искусно изображая эмоции. Но Андрей обо всем догадался — видимо, потому, что я перестала ему льстить. А может, льстить ему я перестала и раньше, не помню (у меня как-то случилась жуткая депрессия, и я почистила блок памяти в голове). Не могу сказать, когда именно исчез даже призрак любви, или сколько продлился период серой и тусклой не-жизни.

Однажды утром я проснулась в отеле «Браунз», совершенно не помня, как туда попала. Выбросила сотовый, чтобы Андрей меня не вызвонил, сняла квартиру в городе. Но спустя четыре недели Андрей меня нашел — приполз на коленях, умоляя признаться в измене. А я смотрела на него, смеялась и осыпала издевками. Андрей не выдержал, разразился напыщенной, гневной тирадой. Как же мне было хорошо в тот момент.

Затем… Не помню, я стерла целые месяцы собственной жизни. От них ничего не осталось.

Следующий блок памяти начинается с того, что я просыпаюсь в убогой каморке: обои отклеиваются, а в раковине черви поедают забытое яблоко. И сама я — совершенно седая, располневшая — умираю от тоски по Андрею.

Кающейся грешницей, поджав хвост, я вернулась на виллу на озере Комо. Но Андрей сменил замки, сжег на костре мои платья и завел новую любовницу, которой отдал мои драгоценности. От ревности у меня челюсти свело.

Я напала на Андрея, до смерти напугав его девушку, но он отбил атаку. И черт с ним, подумала я тогда, уходя.

Сегодня я понимаю: покидая Андрея, я была стопроцентно права, так родилась моя новая личность. Но в тот момент я кляла себя, ненавидела, не понимала, как могла бросить любовь всей своей жизни? Какая я после этого женщина?!

В тот тяжелый момент я решила, что никогда себе этого не прощу. Улетела в Австралию, стала актрисой, благополучно загубив карьеру. Начала пить, принимать наркотики, разбила две тачки, заработала нервный срыв. Много лет прожила впустую. И вновь увидела Андрея, только когда он превратился в скелет.

Я тосковала по нему во время разлуки. Мне не хватало пощечин. Чудовищно не хватало. Иногда я становилась перед зеркалом и била себя по щекам, воображая, будто моя рука — это рука Андрея. Начала вновь заниматься карате и на тренировках намеренно пропускала удары в лицо.

Со временем жажда пощечин прошла. Я приняла свое помешательство, смирилась с этим отклонением в психике. Разобралась в себе. Без психиатров. Теперь я знаю, что стремление играть в Секс и Смерть с сильным мужчиной, который бил меня по лицу, — симптом неустойчивой психики. Знаю, что я — ненормальная, просто умею это скрывать.

Я.

Ненормальная.

В сто сорок лет жизнь только начинается…

…Так я всем говорю.

После разрыва с Андреем, после долгих лет алкоголизма и наркомании я решила взяться за ум, остепениться. Почистила организм, простила себя, накупила одежды в классическом стиле, выровняла оттенок седины, сделав ее чуть привлекательней.

Поступила в университет, где доучилась до бакалавра математических наук, затем — до бакалавра наук исторических. Взялась было за диссер по морской биологии, но забросила это дело. Еще немного попутешествовала. Потом пошла работать школьным учителем — лет на двадцать посвятила себя работе с детьми в нескольких независимых средних школах Соединенного королевства. Преподавала историю и политологию, организовывала экскурсии. В какой-то мере даже такая работа заводила, бросала вызов. Но потом и она наскучила; интриги коллег стали откровенно бесить, и я ушла из системы образования.

К тому времени я постарела, серьезно — мне шел сто сорок третий год. Но мне нравился образ слегка пожилой женщины. Мои суставы сохранили подвижность, я могла пробежать милю за четыре с половиной минуты; могла выполнить жим штанги лежа — без разницы, сколько и какого веса блинов мне накидают на гриф; могла без устали проплавать час. Удовлетворить сразу двоих мужиков за ночь — не проблема, хоть удовольствия это мне почти не доставляло, да и случались такие оргии редко. Самый мелкий шрифт по-прежнему читался без очков, а память о происходящих со мной событиях записывалась на новенький мозговой имплантат.

Однако с уникальностью я распростилась. Мир тогда переживал бум искусственного омоложения (год от года цена на курс лечения падала и вскоре стала доступной даже среднему классу). Я только оставалась старейшей из омоложенных, хотя кому какая разница?

Впрочем, в омоложении была своя прелесть: я и подобные мне стали откровением для самих себя. Нам ничего не стоило встать на сноуборд, скатиться с горы, переломав себе руки-ноги, а потом залечить все за месяц. Мы радовались жизни, веря, что натуралы — низшие существа, и выходили по ночам тусоваться, пересекались с подростками на стадии бунта. Нам казалось естественным дать преступнику второй шанс. А молодежь… они вообще ничего собой не представляли, даже на базовом уровне. Позабыв о целлюлите, морщинах, дряблых мышцах и скрипе в суставах, старики заняли место подростков, опустив тех до уровня новорожденных.

Так им, заносчивым козлятам, и надо.

Оставив учительство, я несколько лет жила себе в удовольствие (не вдаваясь в излишества). Потом во мне таки проснулась сознательность, погнавшая меня работать в Фонд защиты детей. Прослужив там девять лет, я возглавила благотворительную организацию «Поможем Африке». У меня получалось. На волне эйфории я обратилась в криогенное хранилище и забрала Питера — его разморозили, он родился, и я стала мамой.

Одновременно я обрела работу, сына и здравый рассудок: забота о Питере плюс руководство ведущей благотворительной организацией — равняется?.. Либерально-гуманитарный идеалист-трудоголик с ребенком на шее.

Моим домом стал Йоханнесбург, но сеть офисов раскинулась по всему миру. Поначалу я кормила Питера грудью, однако на конференциях и совещаниях это здорово отвлекало. Я наняла нянечек, которым доплачивала за кормление (они принимали таблетки, стимулировавшие выработку молока). Не кормить же ребенка химией! Натуральное всегда лучше. Мне нравилось поручать Питера разным кормилицам, нравился запах и вид полных грудей, которые сосал мой малыш.

А как трогательно Питер кричал, как забавно. Вот он славный, довольный — прямо хочется вылизать его, зацеловать, утю-тю. Но вдруг что-то пугает этот комочек смеха и радости, или он становится голоден, замерзает, перегревается… Тогда мой малыш орет благим матом, краснеет, багровеет. А дашь титьку — сразу же умолкает. Порой плач все равно не прекращался, Питер ревел и ревел, умиляя меня сильным, необузданным гневом.

Материнство сделало меня более скромной, и даже приземленной. Обогатило. Женщинам, которые еще не обзавелись ребенком, советую: поторопитесь. Забота о детях меняет, поверьте, пусть и длится она всего пару лет.

Но время я выбрала неудачное — совмещать заботу о сыне и работу получалось с трудом. И почему я не решилась разморозить Питера раньше? В жизни бывали периоды, когда мне случалось проспать до обеда, а потом весь день сидеть на диване, тупо уставившись в «ящик». Заведи я ребенка тогда, мы бы дольше оставались друг с другом: гуляли бы в парке, катались бы по полу, собирали бы игрушечную железную дорогу; может, даже ходили бы в кино на детские фильмы. Как мне этого не хватало!

Во мне пылала искренняя страсть к работе, желание сделать мир лучше. А любовь к Питеру замкнулась на самой себе, обратилась в непоколебимое желание обеспечить достойную жизнь будущему поколению: искоренить нищету, детскую смертность, коррупцию… я хотела спасти Африку, стала, не побоюсь этого слова, идеалистом. Но какой ценой!

Приходилось много путешествовать по Африке, Америке и Европе. Питер не видел маму неделями. Даже в Фисе работы было столько, что на сон оставалось часа три-четыре, а когда я выкраивала свободное время — в два или три утра — Питер уже крепко спал. Я тихонько будила его, качала на руках, расставляла игрушки у него на кроватке, чтобы он поиграл.

Я подсела на стимуляторы. Я горела: новые планы, схемы, цифры — все это постоянно вертелось у меня перед глазами, будто некая подробная карта стратегических действий. Мое умение сосредотачиваться на делах вызывало зависть у коллег.

Я сколотила команду из преданных помощников, жизни которых сумела подчинить достижению моих целей. Эми, Джон, Майкл, Хуэй составили ядро группы. Эми — жгучая брюнетка — была родом из Доркинга. Когда я смотрела на ее нос, меня так и подмывало посоветовать девушке обратиться к пластическому хирургу. Но ей нравился собственный естественный вид. До моего прихода в организацию она работала секретаршей, и в глазах у нее отражалась скука, однако при мне Эми буквально расцвела, стала моей правой рукой.

Джон — коренной южноафриканец — поражал способностью выстреливать слова с пулеметной скоростью. Понять его бывало трудно, но послушать стоило. Мне нравилось чувство юмора Джона (он всегда смеялся над моими шутками). Его родители погибли в Найроби: их автобус захватили террористы.

Майкл (темнокожий уроженец Лондона) и Хуэй (китаянка из Нью-Йорка) занимались аналитикой. Быстро говорили, быстро соображали; мозги у них рассекали как мясорубки. Он — широкоплечий и крепкий, она — забавная, смешливая и способная разбить мужчине сердце одним взглядом; оба — чувственные и по уши влюбленные друг в друга. Но Хуэй сама все испортила, переспав с журналистом из местной газетенки и расписав затем Майклу адюльтер во всех деталях и красках. Зачем она это сделала? Не знаю. Может, боялась быть счастливой? Легко ведь могла сохранить измену в секрете. Как бы там ни было, они с Майклом разошлись, однако совместную работу не бросили.

Эх, что за команда у меня была!

Я горжусь собственным стилем руководства. Авторитет мой вселял одновременно и ужас, и вдохновение, однако я втайне питала к «своим» людям любовь. А как же иначе, ведь они были для меня всем! Внешне я оставалась начальницей в чистом виде — попробуй-ка пофлиртуй! — трудоголиком в практичных туфлях. Иногда ребята пытались гадать, как у меня в молодости обстояли дела с личной жизнью, и приходили к выводу, что не очень. Мне не составляло труда подслушать эти сплетни (с усиленным-то слухом!); про себя я смеялась. Знали б они правду…

Нашей работой было координировать действия по устранению последствий политического и экономического хаоса в

Африке, длившегося десятилетиями. Мы проводили в жизнь исследовательские проекты, финансировали ирригационные схемы, превращали пустыни в фермы, а упадочные хозяйства — в четко налаженные механизмы по зарабатыванию денег. В общем, спасали весь континент.

Африка была и остается для меня величайшим из материков. Она — рай. Ее первозданность, естественность, животные, люди — все это словно бы возвращает меня к началу времен. Сердце мое с Африкой и всем, что она олицетворяет.

Помню, как однажды отправилась на сафари (мне тогда уже было под сотню). Солнце пекло, и все тело у меня зудело от возбуждения. Со мной поехала группа американцев; гидом выступил отставной офицер, белый кениец с квадратной челюстью. Смысл охоты был в том, чтобы нащелкать, то есть нафотографировать как можно больше львов, леопардов, гепардов. Эта дешевая забава — Большая фотоохота — обернулась для меня кошмаром. Америкосы ныли, выли, взывая к божьей справедливости и снисхождению к истинно белым, заливались кока-колой вместо воды.

Мне это жутко надоело. Я пошла побродить в окрестностях стоянки и наткнулась на водопой. Увидела антилопу-импалу — животное даже не думало убегать. Я стада приближаться. Вот я уже могла разглядеть сосудистую сеточку на глазах. Наконец подошла вплотную, ощутила запах шерсти, опустилась рядом на колени и стала пить воду из источника вместе с импалой.

— Ах ты дура!!! — проорал у мня за спиной гид, и импала бросилась прочь. Я поднялась на ноги, а гид тем временем крыл меня таким отборным матом, что вогнал бы в краску даже портового грузчика. Ничего не сказав ему, я вернулась к джипу. Какими-то из эпитетов меня наградили заслуженно, но прочие были просто выражением злобы, снобизма, сексизма и, наконец, просто грубости. Кулаки так и чесались, однако я сдерживалась. Меня тогда еще не отпустило впечатление от встречи с импалой.

Вернувшись домой, я подала в суд на турагентство и лично на гида — за сексуальные домогательства. В итоге мне возместили стоимость поездки. К материалам дела, естественно, приобщили запись оскорблений — было забавно прослушать их вновь, но уже в зале суда. Победа не доставила удовольствия. Мне больше нравилось вспоминать, заново переживая, тот момент умиротворения, когда я пила воду из одного источника с антилопой.

С тех пор прошло много лет, но мое сердце по-прежнему принадлежало Африке, ставшей мне вторым домом. Вдобавок я не могла сидеть без дела, мне требовалось совершить какой-нибудь подвиг. В Палестине к тому времени воцарился мир; Ирак стал оплотом капитализма; Северная Ирландия невероятно прославилась правительством — коалицией католиков, протестантов и мусульман. Кроме Африки, настоящему идеалисту — вроде меня — и развернуться-то было негде!

Свою цель я преследовала безжалостно, настойчиво, вероломно, не брезгуя шантажом, взятками и враньем. Кого-то удавалось пристыдить, так что мне уже не могли отказать в помощи. В конце концов, опытный психолог без труда убедит власти предержащие, будто его личный успех — в их же интересах.

На долгие годы меня захватило ощущение, что мы творим нечто волшебное. Я искренне верила, будто мы меняем мир к лучшему.

Но вскоре открылась правда — оказывается, мы трудились напрасно. Наши «новые сообщества» были всего-навсего разрекламированными лагерями для беженцев, а сами африканцы впали в зависимость от белого Запада. Из-за коррупции, растлившей членов организации — всех, от низов до верхушки, — рушились тщательно продуманные гигантские схемы. Эпидемия СПИДа продолжала выкашивать население Африки. Когда же СПИД научились лечить, на смену ему пришел инфекционный остеопороз, а вслед за ним — иммуноподавляющая чума, страшней которой болезни не знали.

У меня опустились руки. Африка — обреченный континент, проклятый Богом, такое во мне крепло убеждение.

Но я не я была бы, если бы не решила докопаться до сути. Отчего в Африке дела шли так плохо? Почему прогрессировала коррупция? И почему люди там мерли как мухи, ведь они здоровее, чем где бы то ни было?! Странно, но иммуноподавляющая чума убивала только темнокожих африканцев моложе восемнадцати. Как такое могло быть?

Я стала копать еще глубже. Читала газеты, романы, слушала популярную музыку, радио. Когда моя команда заканчивала работу и напивалась, я донимала вопросами их. Начались мои собственные походы по барам — я флиртовала с мужчинами, расспрашивала их о политике. Они распускали руки, и пару раз я даже оказалась в щекотливом положении. Но нащупать некую систему мне удалось.

Я стала посещать больных чумой в больницах. Познакомилась с девочкой четырнадцати лет по имени Энни. Кожа слезала с нее кусками — именно так убивала чума, вызывая у кожи аллергическую реакцию на саму плоть. Я пела Энни колыбельные, рассказывала сказки на ее родном диалекте. Потом заснула, а проснувшись, обомлела от ужаса: по лицу девочки ползала жирная муха, топча грязными лапками оголенные вены и сухожилия.

Отогнать паразита я не решилась, чтобы не причинить боль ребенку. Но когда муха сползла на подушку, прихлопнула гадину.

Двенадцать часов я провела у постели умирающей Энни, а когда душа девочки отошла в мир иной, благословила ее и подумала: творится нечто противоестественное.

Я взяла на анализ кровь Энни. Изучила результаты, а потом еще долго рылась в Интернете, пока не докопалась до истины.

ИП-чума вовсе не была натуральной. Ее вывели в лаборатории и запатентовали. Мне удалось хакнуть целую директорию патентного бюро США, где под невинным заголовком «Инфекции нового тысячелетия» нашлась информация по зарегистрированным изобретениям в области генетики, а среди них — по ИП-чуме и другим видам биологического оружия, способного уничтожить жизнь на Земле.

Патенты были выданы многим компаниям, которые оказались сателлитами одной большой американской биохимической корпорации «Мечты о будущем».

Выяснилось, что эта самая корпорация — единственный производитель лекарства от ИП-чумы. Девочка, вывшая от боли, лежала под капельницей, вливающей ей в вены морфин и усилитель иммунитета, произведенный «Мечтами о будущем». И мы, оказывается, тратили деньги, собранные с таким трудом, на лекарство, созданное фирмой, которая сама же и породила болезнь.

Что это? — думала я. Совпадение? Или же все шло по плану? Американская корпорация заражает целый континент, чтобы затем нагреть руки на продаже противоядия. Отравить пациента и взять с него деньги за такси, на котором он приехал в больницу…

Под впечатлением от открытия я пошла в бар, где несколько часов кряду накачивалась спиртным, болтая с одним завсегдатаем и барменшей. Изложила им свою паранойяльную теорию о фармацевтах, заразивших Африку чумой. Эмилия, барменша, расхохоталась; Пракаш, завсегдатай, погрустнел. Однако оба согласились, что в принципе такое возможно, но только возможно.

И мы выпили вместе.

А после попойки и бесконечной череды тупых анекдотов Эмилия с Пракашем вслух со мной согласились. Все знали, что я права. Зараженные точно знали, но не жаловались — их не стали бы слушать.

Африка умирала. В день сотни тысяч детей теряли кожу, девяносто процентов из них погибали, остальные до конца жизни оставались прикованными к больничной койке. Вакцина продавалась, но стоила безумно дорого. Вскоре Африка потеряла поколение детей, став континентом стариков, которые вкалывали на трех, четырех, а то и пяти работах, чтобы только заработать на лекарство и облегчить мучения своих умирающих чад.

Слухи о происходящем расползались; но главным образом подпольно, люди от них делались убежденными циниками. Отчаяние, алкоголизм, наркомания стали статус-кво африканцев.

Однако же никто не воспылал ненавистью к американским корпорациям, никто не пожелал вмешаться в происходящее. Африка безропотно подалась навстречу судьбе, принимая жизнь, словно кару, ниспосланную гневливым Богом.

Моя знакомая африканская девочка умерла в агонии, ослепленная болью, так и не узнав, какое это счастье — прожить жизнь. Ее лишили радости, веселья, любви, детей — всего.

В гневе я вернулась домой, выместила злобу на няньках Питера. Опустошенная, упала на кровать рядом с сыном. Уснуть не удавалось, я заплакала, и от этого Питер проснулся, начал кричать. Я дала ему грудь, потом другую, но обе давно уже высохли. Питер продолжал плакать. Прибежала кормилица и нежно взяла его на руки.

На следующее утро, причесываясь перед зеркалом, я заметила, что у меня выпадают волосы — целыми прядями. Распухшее лицо горело. Стоило поморщиться, как лоб зазудел. Я слегка коснулась его, и от лица отвалился шмат кожи. Открылись вены, мышцы. Глаза будто вылезли из орбит.

Пока кожа не слезла с рук, я вызвала «скорую». Она приехала через два часа. И мне помогли забраться в салон; кожу пальцев я оставила на ручке двери. В горло мне ввели трубку; казалось, будто язык вот-вот отвалится.

Дорога была ужасная: выбоины, кочки… Я задыхалась, решила, что за мной пришла смерть, которую однажды удалось обмануть. Думала, иссяк мой запас везения, наступила пора платить по счетам в ужасной агонии.

В больнице меня поместили в кислородную палатку. Кожа почти вся слезла, осталось немного на спине да на внутренней стороне плеч и предплечий. Доктора смотрели на меня в ужасе и уходили, еле слышно бормоча что-то себе под нос.

Тогда я поняла, в чем дело: до меня добрались. Корпорация провела программный контроль посетителей своих сайтов и пометила мой ай-пи как источник угрозы. А после, недолго думая, решила заразить меня биотоксином.

Я умирала от ИП-чумы вопреки природе этой болезни. Она ведь действовала избирательно — только на темнокожих детей в возрасте от восьми до восемнадцати лет. Но эта мутантная версия африканского бича готовилась отправить меня на тот свет — быстро и очень мучительно.

Как болезнь попала в мой организм?

Может, в меня выстрелили отравленной стрелкой из духовой трубки где-нибудь на улице? А может, носитель инфекции подбросили ко мне в кондиционер дома? Я все думала и переживала, а доктора тем временем взялись за работу. Они ждали, что я умру от полной и необратимой остановки сердца — из-за гигантского кровяного давления. Так обычно и погибали жертвы ИП-чумы.

Но мое новое сердце работало как часы. Я дожила до утра, и врачи решили, что уж инфекции-то меня точно добьют. Кислородную палатку ставила на редкость неряшливая медсестра.

Но я победила.

К тому времени с меня слез последний кусок кожи. Малейшее движение воздуха отзывалось дикой болью, будто по телу скребли наждачной бумагой. Тогда я глубоко погрузилась в себя, разбудив резервы гнева и решительности. К концу недели перенесла пневмонию и туберкулез. Печень отказала, и я заставила врачей пересадить мне новую. Все думали, что операция не удастся, но я справилась — умерла на минуту клинической смертью, а потом сердце ожило и взяло прежний ритм.

Так, медленно, вопреки всем ожиданиям, я спаслась.

Прошла еще неделя. Больше побочных эффектов не обнаружилось, и врачи признали, что случилось чудо.

Взамен утраченной кожи мне на тело нанесли прозрачное напыление.

Встав на ноги, я с фанатичным упорством начала заниматься тай-цзы. Хотела сохранить гибкость и прочистить суставы. Представьте себе этот ужас: оживший труп совершает медленные, плавные движения, проникаясь духом дзэн и гармонии.

Меня пришла навестить моя команда — ребята в ужасе попятились, но я подозвала их жестом и скрипучим голос отдала распоряжения.

Через несколько дней ребята установили мне в палате компьютер с голосовым управлением, и я продолжила спасать Африку, одновременно разыскивая в Гугле информацию о своих убийцах, вынашивая план мести.

Через две недели я выписалась и, надев комбинезон и пеструю карнавальную маску, вернулась в офис. От изумления мои люди словно бы онемели. Тогда я поставила на стол пакет пончиков и забурчала: мол, что за фиговый сериал сейчас крутят по больничному телевидению («Собачья жизнь на Марсе», о роботе-псе, рыскающем на развалинах марсианских цивилизаций).

И тогда же начал претворяться в жизнь план отмщения: я составила графики, схемы, исписав под это дело двадцать страниц. Чтобы исполнить задуманное, требовались потрясающие точность и храбрость.

Поздно ночью, вооружившись исключительно компьютером и модемом, а заодно — адским воображением, подкрепившись хорошенько пиццей и картофелем-фри, я объявила войну всему военно-фармацевтическому комплексу США. Перво-наперво пробила личный е-мейл президента и послала ему сообщение примерно такого содержания: я изобрела вирус, способный повысить уровень человеческого интеллекта на пять процентов. Пригрозила заразить им почву по всей Америке, если мне не заплатят миллиард долларов наличными. В качестве доказательства я предъявила вполне себе убедительные результаты исследований, предложив выслать пробник.

Естественно, подписывать письмо своим именем я не стала; если бы его отследили — а его отследили бы, — оно бы вывело не на мой компьютер, а на рабочую станцию нобелевского лауреата академика Джона А. Фоули из университета города Мичиган.

ФБР быстро выяснило, что письмо — надувательство. Перед Фоули извинились, освободив его от ответственности за пустые и совершенно бредовые угрозы. А загадочный шантажист так и остался в досье федералов загадочным шантажистом.

Однако ФБР так просто не оставляет ни один случай угрозы на государственном уровне. Фоули поставили на учет; жизнь и деятельность академика изучили под микроскопом. Составленное досье я прочла (а то! у нас в Йоханнесбурге была одна фирмочка — написала для обхода файерволлов конфетку-программу, которая без труда хакнула для меня базу данных ФБР). Оказалось, Фоули состоял в близких деловых отношениях с группой предпринимателей, называвших себя луддитами. Они специализировались на инвестиционных портфелях низкотехнологичных компаний и имели длинный список банковских махинаций. От луддитов Фоули получал шестизначные суммы в качестве платы (и получал он их довольно продолжительное время). Он продал луддитам свою научную объективность.

Фоули также выступал главным научным консультантом корпорации «Мечты о будущем» (потому-то я на него и вышла). Но наука, естественно, была только предлогом для занятий большим бизнесом.

Используя данные ФБР, я составила список директоров-луддитов и корпорации «Мечты о будущем». Разослала им письма, сообщив, будто у них у всех рак, который медленно, но верно лишает их индивидуальных черт характера; первые симптомы болезни я назвала такие: депрессия, бессонница, чесотка.

Потом наняла международного киллера, и тот убрал Фоули, обставив все как самоубийство.

Ладно, ладно, чуть погодим. Последние строки и впрямь мрачноваты. Я — просто злодейка, думаете вы. Признаюсь, первое время меня эта мысль тоже посещала, но затем я убедила себя, что битва идет не на жизнь, а на смерть — со злом куда большим, с теми, кто устроил в Африке геноцид. В таких обстоятельствах убийство Фоули — не преступление.

Убедились? Я не злодейка, я — героиня! Можете верить и не сомневаться.

Киллера нанять получилось до смешного легко. Я не хотела подписывать на это дело заурядного бандюгана, каких пруд пруди в барах возле моего офиса. Требовались услуги экстракласса, и я их получила, раскопав вложенный засекреченный веб-сайт. Страничка нашлась среди прочих похожих — настоящих гадючников, киберпритонов для педофилов, маньяков, среди фотогалерей садо-мазо и предложений съесть кого-нибудь за деньги или быть съеденным… Но мне-то нужен был убийца. Просто убийца, хоть и квалифицированный.

Отыскав нужного человека, я назначила ему встречу в баре, куда принесла и гонорар.

На неделю киллер пропал, затем вновь объявился — потребовал детали и получил от меня досье на Фоули.

Оставалось сидеть и ждать. Наконец мне на сотовый пришло видеосообщение от службы новостей: Фоули вместе с женой и двумя детьми застрелил грабитель. Никаких следов. Чистая работа.

Я убила человека.

И чувствовала себя замечательно.

Но на мне оказались и смерти супруги Фоули и его двоих детишек. Я задумалась — и эйфории у меня убыло. А скверных ощущений прибыло.

В кого же я превратилась? В чудовище, психопата? Или просто в политика?

Начались бессонные ночи — совесть ела меня поедом. Но я решила, будто могу с этим жить. Чтобы добиться праведной цели, иногда приходится поступать не совсем правильно.

А как-то вечером, сидя в офисе, я приняла sms-сообшение: мне предлагали встречу в баре. Это была кодовая фраза. Писал киллер — требовал денег, миллион долларов, в два раза больше оговоренной суммы.

Шантаж. Я испугалась. Просить о помощи было некого. Все пришлось делать самой: я надела броню, облегающую все тело и не выделяющуюся под одеждой, взяла нож, пистолет и надушилась, чтобы скрыть запах страха, который явственно ощущала сама.

С вымогателем мы встретились в баре «Шона». Убийца попивал апельсиновый сок, держа бокал поближе к себе — яд не подсыплешь. Он прямо-таки излучал уверенность, всем своим видом говоря: «Не вздумай выдрючиваться». В рукопашной этот киллер прихлопнул бы меня моментально. А в людном месте из пистолета его не убить.

Джордж (киллер) извинился за доставленные неудобства, за то, что убил жену Фоули и его детей, так, мол, бывает. Сказал, будто вовсе не собирался меня шантажировать, а деньги, которые он требовал, — разовый платеж, и больше я его не увижу.

Но шантаж есть шантаж, как ты его ни обставь. Делать было нечего, и я заплатила убийце, чтобы больше его не видеть.

Денежка, однако, сохранилась у меня еще со времен работы в отделе по борьбе с преступностью, и была покрыта слоем медленнодействующей сыворотки, вызывающей паранойю. Ей только требовалось попасть в организм киллера в течение суток. Я знала, что киллер не потратит деньги сразу, но ничуть не сомневалась, что он их пересчитает. Шантажисты всегда пересчитывают выкуп.

Иногда мне хотелось вживую увидеть, как Джордж теряет силы от страха, погружаясь в паранойяльное оцепенение.

Не надо было выдрючиваться.

Убийство Фоули стало только первым ходом в моей шахматной партии. Остальных врагов я, правда, «заказывать» не собиралась.

Я разослала директорам корпорации «Мечты о будущем» и луддитам электронные письма, в которых перечислила дальнейшие симптомы пожирающего личность рака. В тех же письмах сказала, что Фоули сошел с ума, застрелили жену и детей, после покончил с собой, а версия с грабителем — лишь уловка властей.

Затем я начала сливать в прессу сведения, якобы «Мечтам о будущем» скоро конец, потому что в Африке изобрели и запатентовали дешевое, но эффективное лекарство от ИП-чумы, а корпорация чересчур сильно зависела от продаж собственной вакцины.

Мою информацию опубликовали в одном из изданий и только через несколько часов обнаружили, что журналист, автор статьи, «по невнимательности» оклеветал «Мечты о будущем», обвинив их в создании чумы с целью получении выгоды.

Не желая судебных разбирательств, редакция газеты приняла упреждающие меры — провела тщательное расследование и к собственному удивлению добыла огромное количество доказательств вины корпорации.

Разразился скандал.

А уж если в современной медиавселенной скандал разразился, то он разразился. Журналисты оккупировали лужайки перед домами директоров корпорации. Ученые мужи ломали копья в утренних телепрограммах. Пошла волна комедийных телесериалов, иронизирующих над «Мечтами о будущем».

Пресса начала и победила в этом блицкриге.

Через несколько дней менеджер по маркетингу корпорации, Джеффри Коулт, покончил с собой. Его супруга объяснила, будто муж сильно переживал из-за смерти Фоули, и на этой почве у него развилась депрессия; еще она добавила, что Коулт заболел чесоткой и едва не счесал себе кожу до мяса.

На самом-то деле чесоткой Коулт не болел, а зуд вызвали мое письмо да сила внушения.

Еще через день прямо в лаборатории застрелился Дэн Матерс, глава исследовательского центра корпорации. Вслед за ним три сотрудника той же лаборатории съехали на машинах в Гранд-Каньон.

Тогда журналисты осадили дом генерального директора корпорации, требуя объяснений этой цепочке самоубийств. Директор от комментариев отказался, и в ту же ночь его доставили в реанимацию с передозировкой снотворным. Он на всю оставшуюся жизнь превратился в овощ.

Потом еще три директора корпорации, напившись, договорились о тройном самоубийстве и застрелили друг друга.

Лидер луддитов, Молтон Хетчер, признался в банковской афере двадцатилетней давности, а после повесился у себя в тюремной камере. Трое его товарищей повесились в подсобке местной церкви; один выжил, но добил себя в больнице, проглотив собственный язык.

К концу недели суицид совершили еще двадцать мужчин и женщин.

Эти мерзавцы вывели в лаборатории чуму, чтобы очистить Африку от людей, и чуть не убили меня. В отместку я создала свою чуму — информационную, из писем, изобличений в прессе, скандалов. Психологи знают: директора, чиновники — все они под давлением стресса легко ломаются и впадают в паранойю, у них начинаются галлюцинации, они верят снам… Достаточно хорошенько трахнуть их в мозг. Это же основы манипуляции.

План сработал: погибли виновные, доведенные до предела собственной совестью. Невинные уцелели. Что может быть справедливей?

Сама корпорация «Мечты о будущем» выжила, восполнив потери в личном составе, однако чума в Африке прекратилась. Лидеры же континента, услышав ложную весть об африканском антидоте, велели ярчайшим умам своих университетов создать противоядие хоть от чего-нибудь. Через пять лет они запатентовали вирус, который излечивал симптомы, а затем и сами болезни вроде рассеянного склероза, хронической усталости и диабета.

В результате Африканское сообщество наций из должника превратилось в кредитора, стало ссужать деньги западным странам.

Вот это была бомба (психологическая, конечно). Так шарахнуло на политическом уровне, что сама до сих пор удивляюсь.

За свою жизнь я не раз меняла ход истории. Но так и осталась незамеченной. Таков мой удел — не получать признания. Но в тот момент на признание мне было плевать.

Только через четыре года мне нарастили новую кожу. Я потребовала улучшенные грудные имплантаты и смеховые морщинки в уголках глаз — надоел эффект вечно юного, свежего лица.

Получив новую кожу, я сняла номер для новобрачных в пятизвездочном отеле, напилась шампанского и всю ночь валялась на кровати обнаженная. Не мастурбировала, не спала — просто любовалась на себя в потолочное зеркало. Ведь еще сутки назад я была ходячим освежеванным трупом, от которого дети разбегались с криками и который не мог ни к чему прикоснуться.

Красоту мне вернули, но душу не вылечили. И по сей день бывает, что я ни до чего не могу дотронуться. При виде освежеванного цыпленка у меня случается истерика, а синяк или ссадина запросто могут вызвать панику.

Я приняла эти фобии, живу с ними, стараюсь на них не зацикливаться. Лечу себя сама.

Я до сих пор считаю себя чудовищем, освежеванным зверем. Ничто не убедит меня в обратном. Где-то в глубине моей души есть колодец, сточная яма, там и живет мой кошмар, там кипит и бурлит ненависть.

И там же таятся два греха: я виню себя в том, что мой сын родился из искусственной матки без отца, у матери возрастом почти в двести лет; я виню себя в том, что не была со своим сыном, не кормила его грудью, не баюкала, не стирала пеленок. Питер родился, когда я только начинала работать в «Поможем Африке». Когда я лишилась кожи, ему исполнилось всего четыре годика; переполненная ненавистью, я даже не обращала на него внимания.

Питеру исполнилось восемь, когда мне восстановили кожу. В это время страх чужих прикосновений частенько загонял меня в запои. Я срывалась на Питере, орала, а иногда в спальне облизывала его, рассказывая страшные истории — специально, чтобы ранить мальчика, причинить боль.

Сейчас, конечно, можно покаяться перед Питером, но времени вспять не развернуть.

Подросток из Питера вышел дикий, но я прощала ему все, ведь он моя плоть, моя кровиночка. Он купался в любви и заботе (как думаете, кто оплачивал все счета, развлечения, кто вносил залог, если Питер попадал в тюрьму?). Стремясь быть лучшей для сына, я закрывала глаза абсолютно на все его проступки — снова и снова, снова и снова.

Так я ли виновна в том, что мой прекрасный, мой любимый сыночек стал самым злым и деспотичным человеком за всю историю нашей расы?

Книга 5

ЛЕНА

Я слежу за собственной смертью.

Алби окутывает меня собой — бережно, почти что с любовью — и отпускает.

Падаю на пол, объятая пламенем. Воплю и катаюсь в попытках потушить себя. Бесполезно. Моя кожа плавится, кости обугливаются.

Погибаю в страшнейших мучениях.

Агония прекращается. Перезагрузив CD-ROM, я нажимаю «Воспроизведение» и снова смотрю на свою смерть.

Алби окутывает меня собой — бережно, почти что с любовью — и отпускает.

Падаю на пол, объятая пламенем. Воплю и катаюсь в попытках потушить себя. Бесполезно. Моя кожа плавится, кости обугливаются.

Погибаю в страшнейших мучениях.

Агония прекращается. Перезагрузив CD-ROM, я нажимаю «Воспроизведение» и снова смотрю на свою смерть.

Алби окутывает меня собой — бережно, почти что с любовью — и отпускает.

Падаю на пол, объятая пламенем. Воплю…

* * *

Нажимаю на паузу. Смотрю на маску смерти, в которую превратилось мое лицо. Ох, не надо бы, так мне только хуже становится. Но я вновь нажимаю на «Воспроизведение» и смотрю, смотрю, смотрю на свою смерть…

ЛЕНА

— Назовем это праздником в честь воскрешения, — предлагает Флэнаган. В глазах у него — огоньки (как они меня достали!).

— Я не умерла, — строго возражаю я. — И никогда не умирала. Вы убили мой клон.

— Вот только твой дражайший сынок об этом не знает. Флэнаган лыбится, а у меня вот-вот начнется истерика. Но я держусь изо всех сил. Возражаю мрачным тоном:

— Откуда такая уверенность в том, что мой сын знает, а чего не знает?

— Он видел тебя на экране, видел, как ты погибаешь, и позволил тебе умереть.

— Правильно сделал.

— Поступив таким образом с матерью?!

— С террористами и вымогателями — никаких переговоров! Никаких уступок им делать нельзя. Таков основной принцип нашего законодательства.

— Но ведь ты мать Гедира, ты дала ему жизнь.

— Не такая уж я и мать.

— И тем не менее он позволил тебе умереть. — А от меня-то ты чего хочешь?! Прошения?

— Поддержки.

— Я все еще пленница — приказывай.

— Что, если мы тебя выпустим? Освободим и позволим уйти? — Ах, не смешите меня, капитан Флэнаган! Твой идиотский план провалился, и теперь все вы беглые преступники. Гедир твою шайку найдет и предаст медленной смерти. Советую хорошенько насладиться этим вечером, он может стать для тебя последним.

— Совсем наоборот. Таков и был мой план, все идет, как задумано.

— Не получить выкупа — таков твой план?!

— На что нам выкуп? Мы крадем только нужное. Деньги Гедира нам ни к чему.

— А пленники?

— Тоже часть плана. Я требовал освободить узников, которых успели казнить. Их что-то около четырехсот десяти тысяч, и они месяц как мертвы. Каждые тридцать дней Гедир казнит полмиллиона человек.

— Опять издеваешься.

— Как ты допускаешь подобное? Как потом спишь по ночам?

— Я тут не при делах.

Флэнаган молчит, сдерживая гнев. Потом произносит:

— Ты свободна. Яхту тебе приготовят. Лети.

— Я… свободна? — Да.

Не может быть.

— На каких условиях?

— Свободна — и все тут. Мало, что ли?

— Яхта заминирована, да?

— Нет, даю слово.

— Так я пошла?

— Пошла-пошла. Ты свободна как ветер.

— Замечательно…

— Только есть одно «но».

— Э? — не успела я обрадоваться… Пригвождаю Флэнагана к месту яростным взглядом. А он смотрит на меня спокойно, с уважением. Благоговейно.

— Ты свободна — это да. Но я бы хотел, чтобы ты задержалась и помогла нам.

— Помочь своим похитителям?!

— Наше дело правое, и ты нам нужна, Лена. Ты наш герой, наша спасительница.

Фи, сколько пафоса… но, с другой стороны, приятно-то как!

— Что значит — я ваша спасительница?

— То и значит! Я отдаю тебе свой корабль и капитанство.

— Серьезно?!

— Серьезней и быть не может.

— С ума сошел.

— Я просто в отчаянии. Без тебя мы пропали. Останься. Голова идет кругом.

— Тогда за каким чертам надо было создавать мою копию и казнить ее?

Флэнаган смотрит на меня тепло, уважительно и самым мягким тоном произносит:

— Хотели доказать, что твоему сыночку все равно, жива ты или мертва. Вас ничто не связывает, даже любовь. Присоединяйся, веди нас. Помоги убить Гедира и низвергнуть его империю зла!

Поразительно. Прямо теряю дар речи. Флэнаган больше не улыбается. Просто смотрит на меня, ждет ответа.

Но ответа я дать не могу — трудно даже слово вымолвить. Кивком отсылаю Флэнагана прочь. В горло мне будто набили пепла.

Оставшись наедине с собой, я тупо смотрю в стену. Сердце бешено колотится.

Что за игру затеял Флэнаган? Чего хочет?

ЛЕНА

Что делать?

Откажись.

Почему?

Тебя просят стать террористом! Пиратом!

Это так плохо?

Сама знаешь.

Однако в этом есть… своя прелесть.

О, Лена!..

У меня появится роль, цель в жизни.

Объявишь войну родному сыну?

Не я первая.

Да. Правда. Могу перечислить…

Не стоит.

Не распускай нюни. Дело пахнет керосином. Это ловушка.

Но какая? Не вижу смысла в обмане. Как Флэнаган может надуть меня, вверив мне свой корабль и команду? У тебя началась паранойя.

Просто откажись, и все.

Я…

Думаю, ты прав. Точно прав. Откажусь.

Но не прочь согласиться.

А то!

Тебе вновь хочется власти.

Еще бы.

Тем не менее ты должна отказаться.

И откажусь. Плюну в харю этому самодовольному хаму.

ФЛЭНАГАН

Сегодня Лена плюнула мне в лицо, назвала самодовольным хамом и прокляла, пожелав вечных мучений.

Я в восторге. Победа за мной. Я обманул эту стерву, обвел вокруг пальца.

Она считает себя умнее меня. Да, это так, но я успел изучить Лену и теперь знаю ее как облупленную. Могу играть ею, как играю на гитаре.

Надеюсь…

ЛЕНА

Вот. Она. Я.

Обрела равновесие! Стою на ногах!

Передо мной открыты такие возможности. Прямо сейчас: захочу — станцую, захочу — спою, а могу и ката отработать, поэму написать или сюжет для картины придумать. Но я щелкаю пальцами, и возникает оркестр…

…Струнные затягивают жалостливую мелодию. Зазвучали фагот й гобой. Ударили литавры.

Я дирижирую. Снижаю темп… что это?

Концерт Джона Молви для торна.

Я так и знала.

Одна из твоих любимых. Ты играла ее, когда мы отправились к живописной двойной звезде BDDU77; в тот день ты еще попросила меня назвать десятерых величайших атлетов двадцать второго столетия.

Ты что это, подсказываешь? По-твоему, память у меня уже никудышная?

Нет-нет, напротив. Не отвлекайся, Лена. Струнные играют мимо нот, литавры — чересчур громко. И темп слишком медленный.

Темп — отличный. Но я все же ускоряюсь, грозно смотрю на струнников, ловлю взгляд воображаемого литаврщика — тот понимает намек.

Теперь я дирижирую четче, добавляю страсти и огонька. Ловлю волну звука. Становлюсь музыкой, музыка становится мною; мы сливаемся воедино, воплощая в себе красоту, ритм… м-м, рывок, разрыв, подъем…

В сердце начинает шевелиться нечто такое (это только наброски к дневнику; вечером напомни, чтобы я подыскала подходящую метафору — опишу чувства, пробужденные ритмом вековой давности).

…И этот ритм вековой давности возносит меня к бесконечно высокой точке крещендо.

Сойдет. Но почему звучит не та часть? Куда делись скрипки?

Они свою партию отыграли.

Радость от процесса пропадает. Довольно! Швыряю палочку на пол, музыка умирает.

Принимаю позицию «кошка», но ката не идет. Я потеряла настрой.

Это временно.

Хватит со мной сюсюкаться! Я не ребенок, не утешай меня.

Прости, я порой забываю, что ты в душе художник.

Заметила.

Это все Флэнаган. Он нарушил твое равновесие.

Мелкий гаденыш.

О да, он такой.

Его мысли для меня — открытая книга.

Само собой.

Я отказала ему, а он ведет себя так, словно получил мое согласие. Использует тактику отрицания реальности в сочетании с настойчивым убеждением. Методика медленная, но верная, действует подобно воде, точащей камень. Срабатывает стопроцентно, я сама ею пользовалась. Но со мной такие фокусы не пройдут. Я Флэнагана насквозь вижу!

Да, ДА!

Лесть! Он мне льстит!

Но ты чересчур мудра, чтобы попасться на столь очевидную уловку.

Какая проницательность. Я потрудилась на славу, когда тебя программировала. Однако вернемся к делу: Флэнаган изучил мои архивы, знает, какова я, что сделала. Приятно, конечно, и… я даже краснею, стоит ему упомянуть какие-то детали и моей биографии. Поразительно, с каким воодушевлением он цитировал мою первую книгу, а потом недоуменно прокомментировал: «И как только все сразу восприняли столь глубокую, мудрую мысль?!»

Ужасно грубо. Очевидно и низко.

И в то же время… ох, до чего приятно было слышать эти слова!

Но минутная слабость прошла очень быстро. Я слишком мудра, чтобы попасться на такую уловку. Не льсти мне! Этим надо мной власти не получить.

Харизма — еше один крючок Флэнагана. Харизмы у него в избытке. Команда боготворит капитана. Он обращается с ними хорошо, по-доброму, но без нежностей. Сила, которую Флэнаган излучает, сводит с ума. Я даже завидую. Но Флэнаган использует это качество злонамеренно, знает, как я падка на сильных, властных мужчин без телячьих нежностей.

Флэнаган хорошо изучил меня!

Наконец, травма. Он запустил горе мне в душу, будто червя — и этот червь грызет мне сердце. Я засыпаю и вижу Питера, его пеленочки, слезки, слюнявчики… вижу улыбку сына. Питер смеется, пускает пузырики из слюней. Смеется и пускает пузырики… смеется и пускает пузырики, глядя, как я горю, как обугливаются мои кости!

Этот образ ранит так больно! Ради него Флэнаган и затеял спектакль с требованием выкупа. Он хотел, чтобы Питер, наблюдающий мою смерть, навсегда поселился у меня в сердце — Питер-предатель, презирающий свою мать.

Игра Флэнагана достойна уважения, несмотря ни на что. Он действительно изучил мою душу, извлек уроки из моей биографии — того периода, когда я боролась с королями преступного мира. Флэнаган мастерски насобачился пудрить мозги и сумел лишить надежды женщину, которая думала, будто лишилась этой самой надежды давным-давно.

Черт возьми, Флэнаган, а ты крут.

Еще одно оружие Флэнаган — скука. До плена я и не знала, что значит скучать от безделья. Теперь я с завистью смотрю, как эти ребята тренируются, составляют планы, готовятся к битвам. В них море энергии, с которой они движутся к цели.

То, что раньше доставляло мне радость, утратило смысл. Я гордилась собой, когда управляла виртуальным оркестром — он существовал у меня в мозгу, а звук рождался в слуховом чипе. Но теперь, стоит взять в руки воображаемую дирижерскую палочку, я слышу Флэнагана — слышу, как он, мать его, тренькает на гитаре. Играет он, может, и бездарно, но ведь играет. Инструмент у него настоящий. Флэнаган постукивает по корпусу гитары, создавая ритм… черт, талантливый гад.

Вспоминаю годы, когда я была пианисткой. Вернуть бы сейчас былой навык, но сколько сил и времени придется вложить, чтобы вновь обрести легкость, непринужденность рефлекторной игры… руки опускаются. Впереди вечность, а я не могу запастись терпением для серьезной работы. Хочется легких путей.

Но легкие пути мне теперь кажутся нечестными, не приносящими пользы.

Флэнаган загнал меня в порочный круг душевных терзаний и самокритики. Тоже искусно. Но теперь-то я готова к дальнейшим сюрпризам, жду, чем он еще зацепит мое любопытство.

Так чем же?

АЛЛИЯ

— Приготовиться к стыковке.

Я включаю подачу кислорода у себя в дыхательном устройстве. Рядом стоит Лена — в нательной броне и скафандре, с кислородным баллоном за спиной. На ногах у нас у обеих ласты, и выглядим мы жутко нелепо. Но Лена, кажется, возбуждена.

— Ты Аллия, — обращается она ко мне привычным снисходительным тоном. — Это твоего мужа убили?

— Верно.

— Он погиб, пытаясь взять меня в плен.

— Нет, не так. Он взял тебя в плен, но в процессе погиб.

— Пусть так. Горюешь?

— Я любила его.

— А я прочла его досье. Мир без него не обеднел. — Давишь на психику. Флэнаган предупреждал.

— Просто стараюсь не потерять навык. Ты выглядишь усталой, разбитой, опустошенной. Тебе не хватает любви.

— Смотри не переусердствуй. А лучше обратись к нашему капитану, он тебя кое-чему да научит.

— У него мне учиться нечему.

Тут замки воздушного шлюза открываются, и нас сбивает с ног поток воды, хлынувшей на корабль. Меня распластывает на стене. Вокруг водоросли, мелкие гребешки. Трудно представить, но корабль дельфов — не просто звездолет, но обитаемая среда.

Лена грациозно выныривает и устремляется вперед. У меня получается только барахтаться. Зря я вызвалась добровольцем на эту миссию.

За мной следует Флэнаган. Алби, понятное дело, идти отказался. Он может надеть герметичный скафандр и просидеть в нем сколь угодно долго, но подводное плавание вызовет у него панический ужас.

Огромный тронный зал. Он заполнен соленой водой, точно такая — на Земле. Вокруг рыбы, ракообразные…

Навстречу нам плывут трое дельфов. Они прекрасны, но в то же время вселяют благоговейный ужас. Их тела стройны, обтекаемы, наружных гениталий не видно; у женщин широкие соски, а кожа серебристого оттенка. Волосы дельфов извиваются в такт движениям; каждый локон — это особо чувствительный орган, уловит движение на расстоянии в милю.

Я смотрела много фильмов о дельфах, но увидеть этих существ вживую оказалась не готова. Дельфы так не похожи на лоперов — те воплощают грубую силу, мощь, способность выживать в экстремальных условиях. А дельфы, напротив, вершина человеческой эволюции, будто идеальные скульптуры, лишенные резких углов и неровностей. Изящные, гибкие, эстетичные и утонченные.

Лоперы ограничены в численности, заперты внутри одной галактики, а дельфы потрясающе плодовиты. Подсчитано, что на каждый «сухой» обитаемый мир приходится по три водных. Сами дельфы — вторая по степени распространенности раса (после самих людей, разумеется).

Пираты среди дельфов — настоящая редкость. Они будто поглощают тиранию, воспринимают ее как должное. Дельфы тоже подчиняются роботам-долпельгангерам, но при этом не ропщут. Дельфы попросту лишены гена возмущения.

Хозяева корабля приветствуют нас.

— Это Лена, — говорю я. — Она друг.

Лена успокоилась и открыто любуется дельфами.

— Мы — Карл, — представляется первый из них.

По непонятным причинам, эта раса взяла за основу цивилизации «шведскую семью». Иногда это две самки и один самец; в нашем случае — это два самца и самка.

— Мы пришли торговать, — говорю я, и торг начинается. Пираты-дельфы редко пользуются тем, что награбили. Они странствуют по галактике и заключают сделки с мародерами вроде нас. Сейчас мы предлагаем дельфам добро с последнего ограбленного корабля в обмен на компьютерные примочки — энергетические капсулы и программы, с помощью которых потом можно будет создавать виртуальную еду, вино, ТВ-шоу, интерактивные секс- и туристические игры. Нас ведь хлебом не корми, дай только попробовать новую забаву, чтобы скоротать время. Мы, словно наркоманы, зависим от виртуальных туров, позволяющих исследовать, познавать все мыслимые удовольствия нашей галактики.

— А давайте поплаваем, — предлагает Лена, и дельфы раздуваются от гордости. Мол, вот мы тебе сейчас покажем, что значит плавать. Они торпедами срываются с места, и мы неуклюже пытаемся их догнать.

Мимо проплывает большая белая акула. Вижу коралловые рифы, крабов. Мерцающее пятно передо Мной оборачивается медузой.

Плывем и поражаемся, с какой любовью дельфы населяют свои корабли всякой там флорой и фауной. Совсем как люди, воссоздающие у себя на судах тропический рай с птицами, змеями, слонами, собаками…

Но есть разница: без всего этого подводного многообразия корабль-дом дельфов превратился бы в летающий бак с теплой водицей. А так дельфы повсюду возят с собой родной мир.

Боже, как Лена быстра! Мастерски владеет техникой подводного плавания. Идет бок о бок с одним из дельфов-самцов, а тот вдруг подныривает и выплывает у Лены между ног. А она — хвать его за плечи! Оседлала, будто коня. Дельф несет ее вниз по спирали, но вот Лена отпускает его и берет за волосы. Карл прямо-таки вздрагивает от удовольствия. С тем же успехом Лена могла бы схватить его за член — волосы у дельфов почти так же чувствительны.

Я отрешаюсь от происходящего. Жаль, Роба нет с нами.

У меня за спиной Флэнаган — наблюдает за Леной. Даже под забралом шлема видно, как ей хорошо, просто здорово! Мы летим к планете Фронтира и могли бы сбыть товар там, куда как выгодней, но Флэнаган выбрал дельфов, чтобы познакомить с ними Лену. И теперь она резвится, будто ребенок в парке развлечений. Чистый восторг!

ЛЕНА

Я вижу Флэнагана насквозь, знаю, что он пытается мною манипулировать, использует психологические уловки. У меня глаз наметанный.

Проблема втом, что этот пэ-и-дэ-о-эр-а-эс и ха-эр-е-эн-о-эс-о-эс тоже видит меня насквозь.

Ночью мне снится, как я занимаюсь любовью с дельфом. Его пенис появляется, будто лезвие выкидного ножа, входит в меня. Я кончаю… и все это под водой.

И тут я просыпаюсь. Фу, грязь, мерзость, пошлость!

Я вся в поту — покрыта тонкой серебристой пленкой, будто только что выбралась из океана на берег.

ФЛЭНАГАН

Мир Кемпбела. Самый свободный и самый печально известный из миров, освоенных человеком. Планета Фронтира. Если хотите наркотиков, продажной любви, смертельных игр, знакомства с сектами самоубийц — в общем, если ищете приключений на свою пятую точку, то добро пожаловать.

Этот мир не подлежит терраформированию. Тут слишком сильные ветра, летом бушуют бури, а град такой, что пробивает штурмовую броню космодесантника. Мир Кемпбела известен своей ночной жизнью, а днем это — раскаленная, раздираемая штормами сковородка пустыни.

Атмосфера, понятно, для дыхания непригодна, но гигантский энергетический насос забирает жар от ядра, питая герметичные дома по всей планете. Жилища, будто стеклянные глаза, смотрят в небо, где светят два солнца, а внутри, за тройным слоем герметики, вполне уютно живут обитатели Кемпбела.

Стены подземного бара сотрясаются от криков толпы и басовых ритмов. Здесь стробосвет заменяет естественный, а галлюциногенные наркотики распыляются в воздухе, чтобы разогнать тоску и отчаяние долговременных обитателей. Быть пьяным тут не порок, но достоинство.

Причаливаем в укромненьком доке для контрабандистов. Нам гарантирована безопасность, и власти не тронут нас.

Время забуриться в кабак.

Большого труда стоит уломать Лену пойти с нами. Она корчит из себя фифу, но видно: мои внимание и настойчивость льстят ей. Я — охотник и соблазняю ее. Лена — моя добыча и объект вожделения, хрум-ням-ням! Но самый шик — сделать так, чтобы она пошла сама, приняла мою страсть. Так мне легче будет открыться, быть естественным.

На идеализме, чувстве долга и здравого смысла тут не сыграешь — для Лены эти абстрактные понятия ничего не значат. И я играю на скуке — мне удалось заморить Лену бездельем! До того как мы взяли ее на абордаж, она сотню лет провела в космосе одна, не видела ни души. Теперь я даю ей цель, смысл жить дальше.

Война с родным сыном — самое то.

— Собак не обслуживаем, — фыркает бармен, когда мы входим в заведение.

— Я лопер, — сдержанно отвечает Гарри. — Такой же человек, как и ты. Просто шерстью покрыт. Налей-ка текилки, большую.

— Мне пива, — говорю я, — и водки, чтоб заполировать.

— Водки, — заказывает Аллия, — с текилой.

— А мне всего этого — помаленьку, в одну большую посуду, — просит Джейми. — И ведро для блевотины, будьте добры.

Одариваю Джейми строгим взглядом. Он хлещет спиртное с тем же азартом, с каким десятилетка поедает конфеты. Да он, собственно, и есть десятилетка.

Бар спроектирован на основе работ Эшера[14] — интерьер закручен в ленту Мебиуса, гравитации нет. Столики прикреплены к полу, стенам или подвешены к потолку — где хочешь, там и пьянствуй. Впечатление, будто попадаешь в пещеру летучих мышей. Только здесь эти твари визжат-пищат по-человечески да еще травят непристойные анекдоты.

Я беру свежевыжатый сок папайи, сдобренный настоящим земным ромом. Лена потягивает дистиллированную водичку… и в ужасе пялится на участников шоу: пару девиц и мужчину с двумя членами.

Аллия рассказывает, как однажды Роб бился на шахтерской станции. Противник вживил себе металлические костяшки пальцев, но их не сумели скрыть даже перчатки: он бил Роба в челюсть, и каждый раз слышалось «бздынь!» Судья — продажная шкура — отказался проверить шахтера на металлодетекторе. Робу сломали челюсть в четырех местах, но он продолжал биться. Уходил от ударов, атаковал противника в корпус, пока тот не сблевал кровью прямо в лицо судье — и тот ослеп. Роб добил его.

Аллия, естественно, ставила на Роба, и он здорово наварился. Однако (Аллия коварно ухмыляется) из-за сломанной челюсти ночью жене куннилингус сделать не смог.

Мы все дружно смеемся над кульминацией. Аллия, как всегда, сама лаконичность — умеет одной фразой поставить эффектную точку.

Черт, я люблю эту женщину. Всегда любил. И сейчас думаю, что подсознательно, не признаваясь себе, подставлял Роба — всегда подвергал его большему риску, чем остальных. Надеялся, что он погибнет, а его женщина станет моей.

Но вот Роба нет, а его жена все равно недоступна. Аллия в трауре. Я и забыл, что она родом с планеты, входящей в Галактическую христианскую общину, и состоит в какой-то там секте.

Сам я против сект. По мне, так религия дискредитировала себя много лет назад, после ужасов, устроенных Церковью нового тысячелетия. Однако род Аллии колонизировал планеты, ставшие позже их домом; нес с собой веру, баптистские и методистские идеалы. Вот какой бульонец течет в жилах Аллии.

Я только не пойму, как можно любить мертвого? Забыть его, козла, и жить дальше!

На меня вдруг нападает тоска. Опрокидываю еще бокал сока с ромом.

Гарри рассказывает о себе — об эпическом забеге на родной планете во время одной из нескончаемых войн. Тогда Гарри был героем среди своих, а сегодня он пария, изгой и приговорен к смертной казни.

Брэндон, как всегда, вклинивается с подсказками, помогает Гарри. Кэлен слушает безразлично — она будто и не принадлежит этому миру. Такая в ней легкость, непринужденность. Интересно, почему меня не тянет к ней? Может, из-за кошачьих генов в ее организме? Но ведь они-то и придают ей такой шарм.

Кажется, я перебрал. Глотаю таблетку отрезвина.

Свою историю хочет поведать Джейми. Но куда ему! Ребенок, он живет в своих мыслях, мечтах, настоящего опыта не имеет. Его рассказ быстро захлебывается, однако мы делаем вид, будто внимательно слушаем. А Джейми замечает притворство и бесится. Мы терпим. Пусть он засранец, но он наш засранец. Эх, засранчик, мы любим тебя.

Лена осваивается. Ей по душе компания, дух товарищества, наши байки, чувство локтя и то, что мы всегда вместе.

Тут Кэлен обращается к ней:

— Расскажи о себе.

— Да я неважный рассказчик.

— Джейми тоже, двух слов связать не может.

— Иди-ка ты, я только разогреваюсь!

— Мы хотим послушать о жучиных войнах, как ты вела человечество.

— Что рассказывать-то? Все есть в учебниках по истории.

— В этих книгах твой вклад, как обычно, недооценили.

— Это потому, что я почти ничего и не сделала.

— Ты всегда была для меня героиней. Женщиной, которая столько всего совершила! — Хватит мне попу лизать. — Ой-ей…

— Как-то я посетил одну планетку, — говорит Брэндон, — где секс…

— Два часа, ребята, — указывает направление Флэнаган. — К нам гости.

Лена бледнеет, и я оборачиваюсь: к нашему столику подгребают парни Блэк Джека.

— Проблемы? — интересуюсь я.

— У нас с тобой осталось незавершенное дельце.

— Бизнес есть бизнес, — спокойно отвечаю я. — Caveat emptor.[15]

Блэк Джек швыряет в меня нож — перехватываю его и бросаю назад. Джек ловит нож за клинок.

— Можем решить спор в зале турниров, — предлагает Аллия. Двое парней Джека бросаются к ней, но она ныряет им под руки и бьет в корпуса.

Кэлен взмывает над полом. Блэк Джек прежде не видел людокотов и поражен. У Кэлен молниеносная реакция и кошачье шипение.

В драку вступаю я сам, но меня кто-то шарахает по башке. Падаю, стараясь не поддаться панике. Лазером прожигаю дырку в полу и сквозь нее проваливаюсь на нижний уровень — прямо на карточный столик.

Проклятие! Я сломал спину. Надо сосредоточиться, презреть боль и заставить ноги двигаться.

Смотрю вверх. Обалдевшая Лена отрешенно наблюдает за дракой. Джейми бьет и пинает киллеров Блэк Джека — те не ожидали от ребенка подобной прыти. Брэндон и Аллия дерутся в паре. Но Кэлен сама по себе — удары ее длинных конечностей и тычки когтями смертельно опасны.

Блэк Джек обхватывает голову Лены руками и целует — мол, присоединяйся ко мне, детка.

А Лена улыбается, берет его за руку. Эй, мы так не договаривались!

Кто-то толкает Лену в бок, и она быстро ломает обидчику руку. Блэк Джек ухмыляется и уводит даму из бара. Но она решительно останавливается, хочет досмотреть шоу мужика с двумя пенисами — он вытворяет тако-ое, чего воспитанным девушкам видеть не следует.

Мне на шею набрасывают удавку. Пока я тут валялся, киллеры спустились за мной, петля впивается в горло. Кэлен все видит и ныряет сквозь дырку в полу ко мне. Но тут ей в гордо вонзается нож.

Лена смотрит — ей нравится.

Гарри! Гарри тоже прыгает вниз и махом откусывает башку моему душителю.

Блэк Джек что-то шепчет на ухо Лене. Она смотрит на него — на смуглого бородатого урода, убивавшего младенцев, только чтобы скрасить долгие зимние вечера.

Гарри с Кэлен выносят меня. Нас победили, мы отступаем. Лена хочет уйти вместе с нами, но Блэк Джек хмурится, хватает се за руку. Киллеры помогают.

Лена отбивается, атакуя. Я отворачиваюсь, но слышу позади крики и стоны.

Все же Лена на моей стороне — она вырвалась, идет рядом, бормочет:

— Тебе, должно быть, чертовски больно? — Бывало и хуже.

Покидаем кабак. Высоко в небе луна подсвечивает пурпурный газ в воздухе. Кусается ветер. Отходим к своему кораблю.

ФЛЭНАГАН

— Сходили в кабак, называется, — ворчит Брэндон. — Да уж, — говорю я.

— Хссс, — шипит Кэлен. Ей имплантировали новую гортань, и боль еще не прошла.

ФЛЭНАГАН

Тоска — чернющая.

Вот что бывает, когда играешь в бога. И ведь план-то был — красота! Приходим в кабак и на глазах у Лены начинам мутузить парней Блэк Джека. Потом в драку вступает сама Лена, сплоти в нашу команду, вдохновив… А вышло вон как. Плати после этого Блэк Джеку — обещал же сильно нас не бить.

Правда, лет десять назад случилось мне этого Блэк Джека наколоть. Он, гад, затаил обиду и сегодня воспользовался шансом покалечить меня и убить. Теперь у меня переломан хребет и голова чуть не пробита.

Да, Лена наконец сыграла за нашу команду. Но я хочу умереть — боль пульсирует в моем старом, разбитом теле, поднимается по спине, вновь опадает. А все из-за моей собственной дурости.

— Но план-то сработал, — не устает напоминать Аллия. Да гори он огнем, этот план!

ГАРРИ

У меня во рту привкус крови — человеческой крови. И никто не спросит, каково мне, что чувствую. Верно ли я поступил, отведав человеческой плоти? Значит, я все же зверь? Недочеловек?

Команда полагается на меня, когда нужна грубая сила. Они используют мои ярость и гнев. Но что на самом деле думают обо мне? Друг ли я им? Или меня втихаря презирают?

Страшно. Появляется раздражительность. Никому и в голову не придет, что мне тоже нужны поддержка, помощь.

Наслаждаться вкусом крови, предсмертными криками жертвы не возбраняется… так я считаю. Но естественно ли это для разумного существа?

АЛЛИЯ

Капитан как-то странно поглядывает на меня. Думает, наверное, что я больно сильно горюю по Робу. Считает меня сумасшедшей, повернутой, ненадежной.

Почему же он смотрит на меня так? Неужели больше не верит?

БРЭНДОН

Флэнаган барахтается в медицинском резервуаре. Ему заменили позвоночник вместе со спинным мозгом. Это стандартная операция с определенной — умеренной — вероятностью неудачи.

Если Флэнаган загнется, командиром стану я, старший астрофизик на корабле. О, как я хочу стать капитаном! Флэнаган уж больно горяч, импульсивен, невнимателен к деталям. Я справлюсь лучше него.

Капитан Брэндон Бисби! А что, звучит.

Конечно, своими руками Флэнагана не убью, но буду, черт возьми, рад, если он сам преставится.

А может, все же ускорить кончину кэпа? Чуток подсобить? Но надежны ли у меня позиции?

Подумав так, я покрываюсь испариной. Нет, осторожней, Брэндон, погоди, вдруг Флэнаган еще выздоровеет. А нет — так нет, займешь его место, никто и не пикнет.

ЛЕНА

Мы планируем нападение. Я готова к нему, собираюсь сражаться.

Я, Лена, теперь капитан пиратского судна. Вняла наконец мольбам Флэнагана, и мне хорошо — от ощущения собственной важности, того, что я воин среди воинов.

Флэнаган здоров, но силы к нему вернулись пока не полностью. Он планирует захватить Квантовый бакен в секторе Омега-54, что возле планеты Арахна. У Флэнагана на руках донесение наноразведчиков: схема и график передвижений автоматических охранных истребителей, карта сетки безопасности, которым он может противопоставить пушки, бомбы и многолетний опыт.

Но плану Флэнагана не хватает коварства. Предлагаю атаковать бакен в лоб — изо всех орудий.

— Как спина, кэп?

— Будто новенькая, — хвастливо отвечает Флэнаган. — Тогда за дело, — говорю я, и он кивает. Отправляемся в путь.

Мы летим несколько месяцев, пока не останавливаемся в нескольких секторах от корабля-носителя бакена. Наша система безопасности выдает сигнал тревоги. Плевать. Плавненько огибаем корабль на орбите Арахны.

В желудке у меня шевелится комок страха…

Лена, ты уверена, что все верно…

Заткнулся!

Со страхом накатывает волна адреналина. Спокойная и уверенная, я чувствую…

БА-ААААААААААААААААААААААААААХХ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

— Черт! — кричу я.

Нас бомбят, и мы открываем ответный огонь: палим из бластеров, метаем бомбы. Корабль сотрясает отдачей.

Мгновение — и охранная система бакена выпускает облако наноботов. У меня на панели загораются одновременно все тревожные огоньки. Воют сирены.

Не знаю, что делать, но уверена, это знает команда, поэтому я…

БА-АААААААААААААААААААААААААААХХ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Вражеские заряды пробивают нашу обшивку, двигатель загорается. Консоли на мостике пылают красным и янтарным огнями светодиодов. Сирены вопят.

— Доложить обстановку, — спокойно велю я.

— Нам, — докладывает Брэндон.

— Реально, — подхватывает Джейми. — Трындец, — завершает Брэндон.

— Отказали резервные системы, — докладывает Аллия.

— Двигатель… — говорит Джейми. — Вот же мать-перемать!

— Так у нас, — говорю я, — э… каков ущерб?

— Обшивка пробита, двигатель вышел из строя, сам корабль — горит, капитан, — отчитывается Флэнаган.

— Приказываю… э… — Ничего не идет в голову. — Что обычно приказывают в таких ситуациях?

— Покинуть, — подсказывает Джейми.

— Корабль, — заканчивает Брэндон.

Мысленно оцениваю состояние судна: теперь оно — дырявое корыто, ни к чему не пригодно. — Дело дрянь, — говорю я.

Покидаем корабль. В желудке у меня тугими узлами сплелись страх и паника, породили дикое желание втиснуться в оболочку нательной брони. Но мозг парализован, не знает, что делать, и готов уже отдать телу приказ глубоко вздохнуть и проблеваться. А тело не ждет — действует само по себе.

Команда облачается в скафандры и по трубам скатывается к центру корабля, грузится в шлюпку. А я сажусь на свою яхту.

Приказываю отстрелить наружные люки, и все вместе мы вылетаем в открытый космос.

На покинутое судно обрушивается новый шквал огня — куда сильней предыдущего. Мы теряемся среди роя торпед, среди дыма и пламени.

Мы — яхта и спас шлюпка — летим сквозь пространство. Рядом Алби, он тащит сеть, сплетенную из нанобомб. Позади нас — солнце.

Корабль взрывается, разбрасывая сгустки огня и плазмы. Мы под шумок проскальзываем мимо охранных судов, в сторону беспилотного корабля-носителя бакена.

Вот он план, запоздало понимаю я. Только меня в этот план не посвятили. Флэнаган по радио советует, что предпринять, и я покорно передаю его слова остальным, будто идеи капитана — мои.

Алби накидывает сетку из нанобомб на посадочную платформу беспилотного корабля, и заряды взрываются, прожигая дыру в обшивке носителя. Флэнаган, Гарри и Кэлен спрыгивают в отверстие на парашютах из углеродных волокон. Ударная волна им помогает.

А я, следуя командам Флэнагана, облетаю корабль по широкой дуге. Разворачиваюсь и, зависнув, навожу орудия прямо на солнце.

Пли!

Лазерный залп нарушает равновесие термоядерного процесса, и солнце вспыхивает, накрывая нас мерцающим колпаком фотосферы. Частицы света слишком рассеяны и не сожгут нас, но им хватит силы ослепить охрану бакена и заглушить их каналы связи.

Яхту вместе со мной несет вокруг потревоженного светила — не со скоростью света, но просто полетом это назвать стыдно. А я — будто облако, подхваченное тайфуном, будто капля воды в водопаде. Я фотон в самом сердце ядерного взрыва.

Мое сердце трепещет, словно пойманная птица.

ФЛЭНАГАН

— Хорош план, нечего сказать, — язвит Брэндон.

— Но ведь сработал, — огрызаюсь я.

— Корабль потерян!

— Захватим другой.

— Все пропало! Твои гитары, моя коллекция живых игрушечных супергероев!

— Но своего мы добились. Проникли сюда!

— Сюда — это куда?!

И правда, куда? Местечко, что и говорить, странное. Корабль-носитель бакена оказался внутри пустым как выеденное яйцо. Его команда обитала, можно сказать, в огромной пещере. Мы, понимаешь, старались, обезвредили охрану, ботов-стражей, а в награду получили здоровенную хреновину, которая никому вообще не нужна.

— Лена точно знает, как тут все устроено, — говорю я.

— О да, кэп…

Лениной яхты, кстати, не видно. Вспышка на солнце зарядила ее такой энергией, что до ближайшей планетарной системы она доберется самое большее лет за пятнадцать. Короче, я сам же и помог Лене бежать.

Молодец, Флэнаган…

— Где, — отчаянно вопрошаю я в пустоту, — та хрень, которая тут делает хрен знает что?!

ЛЕНА

Квантовый бакен находится в не-пространстве, в складке реальности. Он помещен в не-место, которое расположено в трех развернутых и семи свернутых измерениях нашей одиннадцатимерной Вселенной (за одиннадцатое измерение принимается время).

Бакен нельзя увидеть или засечь сканером. Но его раскрывает взаимодействие протонов и позитронов, вызывающее потенциал бакена. Нужно только нажать кнопку, а чтобы нажать кнопку, нужно ввести код.

А код знает мой удаленный компьютер.

Я между делом подумываю, не вернуться ли к пиратам? Есть что-то такое в их сумасшедшем донкихотском мировоззрении. Тем более я им нужна. Очень.

Запаса кислорода осталось на четыре часа сорок минут.

Что-о?!

В системе кислородного преобразования вирус. Кислорода осталось на четыре часа тридцать девять минут.

Когда успели заразить систему?

Данные сведения дошли до меня одиннадцать секунд назад.

Диверсия!

Справедливое предположение.

Возвращаемся.

Вне всяких сомнений, это — логичный шаг.

Этот козел все-таки установил на яхте ловушку.

Верное замечание.

Да что б его!..

И не один раз!

ЛЕНА

Я возвращаюсь, пылая праведным гневом. Флэнаган беспомощен, изображает почтение.

— О, Лена, слава богу, ты вернулась! Без тебя нам каюк! Ты одна знаешь, как эта штука работает.

Он, бесспорно, прав, но ведь подлизывается, гад… фу, противно!

Я нехотя ввожу код, защита бакена отключается, и мы задаем нужные Флэнагану координаты. Все ясно, он хочет связаться с родной планетой, Кембрией. Близится кульминация его плана отмщения.

Постепенно в диспетчерской собирается вся команда. Я отрываюсь от работы и вижу: пираты уставились на меня.

— Вернулась, значит, — усмехается Джейми.

— Я не покину вверенную мне команду.

Засранец смеется. Ух, запереть бы его в герметичной камере, полной могильных червей, да там и оставить. Не удивлюсь, если это он заразил яхту вирусом.

Джейми вдруг резко и в лоб спрашивает:

— Я тебе нравлюсь?

Смотрю на него — на взъерошенные волосы, на веснушки, ухмылочку…

— Ни капельки, козявка. Ухмылка сползает с лица Джейми.

— У нас мало времени, — говорю я Флэнагану.

— Знаю, — отвечает он тихо.

— Сюда скоро прибудет аварийная бригада.

— Им лететь сорок восемь часов.

— За которые мы должны отсюда убраться.

— За двое суток нам не сбежать. Они уже взяли нас на прицел. Если честно, возврат мы вообще не планировали.

Что?!

— На это я не подписывалась!

— Тебя и не просят. Мы получили все, что хотели. Садись на яхту и улетай. Кислорода на этот раз хватит — мы позаботимся. Было приятно познакомиться.

Я дерзко смотрю на Флэнагана.

— Ну же, иди! — торопит он. — Ты нам больше не нужна! Какой унизительно примитивный акт манипуляции.

— Проваливай, сучка трусливая! — гонит меня Джейми.

— Прошу, улетай! — молит Флэнаган. — Я не могу брать на себя вину за твою гибель!

— Лена, — тем же тоном обращается ко мне Кэлен, — ты свое дело сделала. Это наша битва, дальше мы сами.

— Все равно ничего не выйдет, наверное, — добавляет Брэндон. — В смысле, ты сама ни фига не рубишь в квантовых технологиях.

В потолок врезается огненный столб. На пол падают капли жидкого пламени.

— Лена, я тобой так вос-сссхишаюс-сссь, — шипит Алби.

— Я остаюсь, — упрямо говорю я. Ох, Лена, Лена…

ГАРРИ

Это не моя война, но я сижу в кресле, пристегнутый ремнями. К голове подведены провода. Сейчас сюда на полном ходу несутся боевые корабли врага, а меня погружают в виртуальную реальность — в тело робота, чтобы сражаться за чужой мир, за чужой народ, за чужую свободу.

Однако я согласен биться.

Любопытно, но… мне становится любопытно, каково это — быть не собой, не лопером, а почти человеком?

ЛЕНА

Пока идут приготовления к битве, я вспоминаю все, что знала о квантовых бакенах и «Хеймдалле». Большая часть знаний утеряна. К тому же математика кошмарно сложна. Но вот основные принципы работы этой технологии: (ты поспеваешь?)

Да-да, конечно.

Основной принцип: материя не может перемещаться в пространстве быстрее света, доказано Эйнштейном. Этот закон пока никто не сумел обойти, и он же определяет абсолютный предел развития человечества. Нам никогда не добраться до других звезд и галактик, не говоря уже о том, чтобы пересечь Вселенную или покорить мириады иных миров. Нам просто не хватит жизни долететь до них.

Я не хвастаюсь, но и без ложной скромности заявляю, что как создатель «Хеймдалля»… или как соавтор… или главный идейный вдохновитель, значительно повлиявший на разработки… Ладно, какую бы роль мне ни отвели в истории этого проекта, сама задача была решена. Мы придумали колонизировать космос, пользуясь двойниками. Да, видите ли…

Ты уже рассказывала об этом.

Цыц! Сейчас я разложу все по полочкам, в хронологическом порядке. Когда первые роботы высадились на Надежде, своих пунктов назначения достигли и другие корабли. Благодаря энергетическим насосам у них имелся неограниченный запас энергии, а благодаря «Хеймдаллю» — моментальная связь с Землей. Манипуляции с квантовыми состояниями (да, я и правда об этом рассказывала, но сейчас резюмирую для особо отсталых) позволяли мгновенно передавать информацию; Вселенная воистину необъятна, однако расстояния для электронных писем и телефонов перестали существовать.

После Надежды были освоены другие планеты: Воля, Энтерпрайз, Прелесть, Шива, Мекка, Мейфлауэр, Новая Земля и мириады прочих, где высаживался десант роботов-колонистов.

Чтобы стать колонистом и помогать в освоении чужих миров, от добровольцев требовалось только поступить на службу: их тела помешали в капсулу с гелем, подводили к мозгу, коже и гениталиям электроды, а в это время где-то далеко-далеко собирался робот-доппельгангер, способный воспринять всю гамму внешних раздражителей. Человеку достаточно было щелкнуть переключателем, и он переселялся в это тело, на другую планету.

Вопрос: ради чего? Зачем бросать полную роскоши и удовольствий жизнь на Земле в обмен на адские условия другого мира?

Ответ: этот процесс затягивает. Я сама зависела от него, как от наркотика. Годы колонизации Надежды стали лучшими для меня.

Я наслаждалась впечатлениями, делилась ими с прочими колонистами. К тому же огромные, не облагаемые налогами гонорары — мотивация не из слабых.

Но благодаря моему сыну, Питеру, РД, а точнее их операторы, стали господами на далеких землях. Моим мечтам о свободном развитии инопланетных народов не суждено было сбыться. А ведь и я приложила руку к созданию этой вселенской тирании.

Мне нет прощения, но прощения я не прошу. Лишь каждое утро, пока не проснулся мой оптимизм, покорно принимаю угрызения совести. Во Вселенной, созданной нами, порядка нет.

— Лена, пристегивайся.

Команда готова начать революцию. Все шестеро бойцов моей миниатюрной армии уже сидят в креслах, пристегнутые. Кэлен встает у контрольной панели.

— Надерем-ка этим роботам задницы, — с вымученным задором говорит Флэнаган.

— Ты украл у меня фразу, — ноет Джейми. Флэнаган устало вздыхает.

— Поехали!

Книга 6

ФЛЭНАГАН

Шесть роботов стоят на вершине одного из холмов Кембрии, вдыхая свежий воздух планеты. Высоко в небе разливается Пение птиц, солнце припекает, и роботы потеют под его благодатными лучами. У подножия холма бродит тянитолкай — окидывает группу роботов любопытным взглядом. Он не бежит, потому что не боится людей. На этой планете люди сами жертвы охоты.

Я смотрю на родные пейзажи, и во мне рождается радость, передать которую словами нельзя. Чувство «здесь и сейчас» переполняет меня. Этот мир мой народ создавал столетиями, потом и кровью. Мои предки гибли в пылевых бурях, сгорали во время солнечных вспышек, когда радиация поражала каждый квадратный дюйм Кембрии. Они бомбили ядро планеты, чтобы добраться до ее ледяного сердца и, растопив его, создать систему рек и озер. Они бережно взращивали семена привезенных с Земли растений, покрывая Кембрию зелеными полями, лесами, лугами, фруктовыми рощами, заселяя их кроликами, барсуками, оленями, собаками, бабочками — животными, птицами, насекомыми, выведенными из запасенного колонистами материала. Орбитальные солнечные батареи обеспечивали их бесконечным запасом энергии.

Я оглядываю товарищей-роботов. Выглядим потрясающе. Каждый из нас — кроме Гарри — семи футов росту, а то и больше, с рельефными мускулами, прекрасен, бесподобен. Робот

Аллии — черный, глаза горят огнем; совершенные груди и крутые бедра делают ее слегка коренастой.

У Лены доппельгангер кофейного цвета, тощий как жердь. Длинные белокурые локоны развеваются на ветру

Джейми получил лысого робота, белого, с огромными татуированными руками; мышцы просто фантастических размеров, но двигается он с грацией леопарда.

Брэндон — во всем черном, глаза антрацитовые, взгляд пристальный. Здорово смотрится.

А я — я выгляжу и одет как гладиатор!

Все мы — кроме Гарри — будто сошли со страниц комиксов о суперменах. Внешность обычная для доппельгангеров, к тому же выбор у нас был ограничен. Всех роботов на складе хакнуть не получилось, взяли тех, которые в глаза первыми бросились.

Ах да, Гарри. Он на фут ниже нас ростом, худой, в очках, с жиденькой бороденкой. Он — доппельгангер-ученый, в тела таких роботов загружаются извращенцы, которым хочется знать, каково это — быть ботаником. Телом Гарри не вышел, но силой нам не уступает. Мы быстрее, сильнее, выносливее любого человека.

И вот такие красивые и грозные мы идем на войну.

ЛЕНА

Четыре часа назад мы покинули хранилище роботов, где и украли себе тела.

Каждая секунда стала для меня благословением. Я больше ста лет провела в космосе, лишь однажды ненадолго заглянув на планету Дикого Запада. Ну как после этого не радоваться аромату цветов и коровьих лепешек! Как не радоваться теплу и прохладе, когда солнце то прячется, то вновь выходит из-за облаков!

Я будто заново родилась.

Забавно, я больше не чувствую себя лидером. Флэнаган то и дело спрашивает согласия что-либо сделать, а я в ответ бормочу.

— Да поступай как знаешь.

Чувство жизни и новизны совершенного тела опьянили меня. Я свободна, свободна от страха. Если это тело вдруг уничтожат — займу другое; выпадет зуб — отдам мысленный приказ, и вырастет новый. На этой планете я остаюсь неуязвимой, бессмертной.

Вернувшись назад, на Квантовый бакен, я, конечно, погибну. Но меня это нисколько не беспокоит. Странно…

Об остальных роботах на складе мы позаботились — сломали им мозги, так что на ремонт уйдут недели. Потом затарились гранатами, пистолетами, винтовками, автоматами, нательной броней и камера-ботами. Все это погрузили в машину; сопротивления не встречали — да и кто бы подумал, что можно взломать мейнфрейм Кембрии, используя Квантовый бакен!

Только на выходе мы встретили четырех доппельгангеров, но быстро их разоружили, а потом прострелили им головы.

Проехав окраинами города, мы остановились у подножия самого высокого холма в округе. И вот Брэндон запускает камера-боты, а Флэнаган набирает единый телефонный номер — по всей планете звонят, поют, жужжат. Мобильники звучат роялями и целыми оркестрами.

Включая видеофоны, люди на экранах видят нас. Мы принимаем нарочито картинные, грозные позы.

— Мы пришли дать вам свободу, — обращается Флэнаган к кембрианам, и у меня от возбуждения по спине пробегают мурашки.

Флэнаган произносит пламенную речь, но я не слушаю, не слышу его. Забываю о миссии, потому что занята совершенно другим. Я ловлю собственные ощущения. Солнце припекает мне щеки, запахи щекочут нос, необоримая сила так и распирает меня… Смертная плоть и генетика дают нам не так уж и много, а сейчас у меня тело, о котором я всегда только мечтала (собственное казалось мне тенью мечты).

Мечта сбылась, и я готова совершать подвиги!

Погруженная в самолюбование, я лишь краем уха слышу Флэнагана:

— …Я один из вас, родился на Кембрии. Я свершу революцию, и вместе мы сбросим оковы рабства, освободимся. От вас требуется… Не делать ничего! Где бы вы ни были. Прекратите работу, забросьте дела. Сядьте и сосредоточьтесь на ничегонеделании. Если едите ешьте молча. Не разговаривайте. Не отвечайте РД, если они с вами заговорят. Не подчиняйтесь. Если же вас ранили, и вы лежите, истекая кровью, — не издавайте ни звука, не плачьте и не стоните. Умрите молча, гордо, как настоящие люди. Иного оружия нет. Перестанем служить, перестанем быть рабами. Мы скорее умрем. Смотрите сюда, на экран, слушайте меня: умирайте достойно и гордо.

Да-а, великолепный план: взять и подохнуть всем вместе.

ГАРРИ

Я унижен! Всем достались такие тела, а мне — прыщавый задрот. Коленки трясутся, и глаз дергается в нервном тике.

Драка выйдет знатная, ее запишут на камеры, запись будут продавать на дисках веками… и меня запомнят ботаником!

Хочу зарычать от гнева, но не могу. Вместо «гр-ррррррыыы!» получается «хны-ыыыыы!»

НЕЧЕСТНО-ООООООООООООООООГРХХХХХ!!!!!!!!!!!!!!

ЛЕНА

— Хорошая речь, Флэнаган, — говорю я.

— Самому нравится.

— И на экранах ты неплохо смотрелся.

— Харизматичненько?

— Думаю, людей проняло.

— Да и сам я из себя мужчина-красавец, а?

Внизу живота, у меня растекается приятное тепло.

— Это все ненастоящее. Стереотипный образ, клише.

— Ага, точно. Но тебе меня хочется.

— Хотелось бы — при других обстоятельствах. Вроде… — Черт, забыла, что хотела сказать. А Флэнаган, нахальная морда, смотрит и лыбится.

Я указываю на горизонт — там собирает силы враг.

— Шансов ноль. Почему бы просто не ретироваться? — Ша! Нас видят и слышат.

Я смотрю в камеру заносчиво, а Флэнаган — повелительно. И в это время по всей Кембрии гордо умирают люди.

БРЭНДОН

— Занимай позицию, Брэндон. — Слушаюсь, кэп, — отвечаю я. Воцаряется ад.

Армия РД окружает холм. Их вертолеты выпускают по нам ракеты, но в деревьях мы спрятали автоматические зенитки — Аллия управляет ими, наводит на вражеские снаряды лазерный прицел. Перебегая с места на место и переводя за собой ракетницы, чтобы враг не вычислил их положения, она создает над нашими головами непробиваемый щит.

С вершины холма мы видим всю армию, собравшуюся против нас.

Доппельгангеры не ожидали вызова. Они вооружены бластерами и щитами из суперпрочного плексигласа, но на этой планете один на один не дерутся, здесь не знают дуэлей. Здесь вообще не сражаются, потому что за века правления РД привыкли, что их окружают лишь овцы.

Однако сегодня РД видят перед собой шестерых матерых волков.

Мы бьемся парами. Плечом к Плечу со мной — Гарри. На бегу швыряем в роботов гранаты — так дети теплым летним днем швыряют капитошки.

Первый ряд андроидов взрывается. Мы сносим роботам головы, стреляем по ним из бластеров, не забывая подныривать под вражеские выстрелы, уворачиваться, прикрываться. Да, чтобы грамотно отразить лазерный луч, нужны практика и сноровка. У доппельгангсров ее нет, они держат щиты прямо перед собой, и мы легко пробиваем их.

Первый ряд врага уничтожен. Андроиды окружают нас, словно стога сена. Они понятия не имеют, что делать, как воевать. А мы подрезаем им сухожилия на ногах короткими мечами, которые сперли из тренировочной комнаты. Пробиваем клинками головы — тычем в глаза, убивая кибернетические мозги; отсекаем конечности.

РД феноменально сильны, но и мы — тоже. РД феноменально быстры, но и мы — тоже. РД глупы, неуклюжи, неопытны, а мы — команда пиратов.

Нас ничто не удержит. Мы врубаемся в сердце вражеских сил и пронзаем его.

Победили.

Аллия накрывает остатки армии роботов ракетами. Вертолеты кружат в смятении, пока один не врезается в другой.

Но тут мне в голову бьет лазерный луч, и я успеваю лишь мельком заметить лицо своего убийцы — злобное и победно скалящееся. А потом………………………………..

………………………………становлюсь ею!

Меня убила женщина-робот с невероятно мускулистым торсом. Лесбиянка, как пить дать, но я не жалуюсь. Только смотрю ее глазами, как мой доппельгангер-Брэндон умирает с развороченной головой, в луже искусственных мозгов и крови.

И тогда в бой вступает новый РД, Лесби-Брэнди. Остальные РД думают, что я — это не я, то есть их товарищ. А я разворачиваюсь и палю в них из бластера, напевая при этом:

— Ай кан'т гет но-оу са-тис-фэкшн, ай кан'т гет но-оу са-тис-фэкшн, ай кан'т гет но-оу са-тис-фэкшн!

Беру на прицел очередного РД и только чудом успеваю заметить, что он поет: «Ай кан'т гет но-оу са-тис-фэкшн! Ай кан'т гет но-оу са-тис-фэкшн!»

Чье это тело, не узнаю, но моментально просекаю: свои. Отвожу бластер в сторону.

РД не носят брони, они упиваются собственной силой. Ведь люди ни разу не бросали им вызов, и роботы правили на Кембрии, как всемогущие боги. Привыкли к вседозволенности.

А тут мы — делаем из них кибернетический фарш.

Это уже не битва, а бойня. Я успеваю сменить тело четыре раза, потом считаю роботов по головам — осталось пятеро. Первоначальную оболочку сохранила только Лена, мы же умерли по нескольку раз. Это Кэлен, стоило нам умереть, перебрасывала наши сознания в тела убивших нас роботов. Флэнаган где-то достал программу, позволяющую вышибать земных пользователей из сети.

Так мы надеемся захватить всю планету. Нас пятеро, но запас жизней мы имеем неограниченный. Шанс, кажется, есть.

У подножия холма воссоединяемся с Аллией. ПРО сработали безупречно, но сама она пострадала: руку оторвало, глаз выбит, на месте одной ноги — кровоточащая культя. Аллия опирается на меня и говорит:

— Подумаешь, слегка зацепило. — Мы понимаем намек и дружно хохочем.

— Пора двигать, — говорит Флэнаган.

АЛЛИЯ

Кэлен перебросила нас в новые тела, и в составе патруля мы рыщем по подземному городу Кардифф. Беда только — все тела разные, и оружие — тоже. Поди разбери теперь, кто свой, кто чужой.

Натыкаемся на сопротивление — кембриане молча сидят и созерцают битву у себя на экранах видеофонов. РД выкрикивают приказы, но люди будто не слышат, как офицеры патрулей надрываются.

— Уничто-ожи-ииить! — вопит командир патруля. Вот бы снести ему голову пучком плазмы, но я далеко, могу случайно задеть своего. Тем более неизвестно, в кого можно бить, в кого — нет.

Патруль слепо подчиняется приказу — целится и стреляет по неподвижным людям из импульсных пистолетов. Выстрелы рвут рабов на куски. В первые же секунды погибают десятки.

Но никто не кричит! Толпа бесстрашно принимает смерть. Пальба продолжается. Убиты сотни, и те, кто еще жив, сидят в их крови.

Ни жалоб, ни криков. Все ждут, опустив головы.

Мы в отчаянии смотрим на бойню, пытаемся определить, где же свои среди роботов. И тут один из них как закричит: «Был домик у меня в Нью-Орлеане!»

Нет, он не кричит, он поет!

Подхожу к нему ближе и узнаю черные волосы, «хвост», черную тунику, голые руки и татуировку в виде дракона.

— …И звали солнце, чтобы скорее взошло, — запеваю я. Черноволосый оборачивается и подмигивает. Оглядывает с головы до пят.

— Лена? — произносит он одними губами. — Аллия, — отвечаю я так же тихо.

— Классное тельце.

Мы становимся плечом к плечу.

Кто-то еще поет: «Лав-ми тендер, лав ми ду…». Вот только не видно, кто именно.

— РАСТЛИЛИ ТАМ МНОЖЕСТВО БЕДНЫХ ДЕВИЦ!! — кричу я. Андроиды вокруг не реагируют — палю по ним, убиваю пятерых.

— БОГ ВИДИТ, Я ЗНАЮ: Я БЫЛА СРЕДИ НИХ! — кричит андроид-Флэнаган, а я ныряю под чужой выстрел.

Флэнаган тоже стреляет. И тут один РД как заорет прямо мне в ухо:

— ВЫ ЗАДОЛБАЛИ УЖЕ ПЕТЬ!

Я еле успеваю увернуться от выстрела.

— Брэндон?

— Я-ааа! — Точно Брэндон. Он наводит на меня дуло гранатомета. Залп! Роботы у меня за спиной разлетаются в клочья.

…са-тис-фэкшн! Все пытаюсь и пытаюсь, все пытаюсь и пытаюсь! — поет безрукий, безногий андроид, лежащий на полу. Робот рядом с ним дергается и, сменив позу, начинает петь:

— Ай кан'т гет но-оу, да-да дум-дум…

Лена? Гарри? Не пойму. Ладно, черте ними, начинаем контратаку. Андроидов убиваем жестоко, их крови льется не меньше, чем крови рабов. Эх, мне бы пару коротких мечей — убивать ими получается изящно и утонченно. Бластер, удары руками-ногами — это не так эстетично. Мне раз семь уже прострелили башку, но Кэлен всегда на подхвате.

Кровавая баня заканчивается. Вшестером мы, слегка раненые, встаем и оглядываемся.

Улицы Кардиффа завалены трупами. В свете искусственного заходящего солнца мерцают тысячи тысяч экранов видеофонов. Жуткое и в то же время грустное зрелище.

Несколько сотен людей выжило. Забрызганные с ног до головы кровью и мозгами, они встают на ноги. Поднимаются волнами, смотрят на нас. Вот на ногах оказался последний выживший, и все разом кланяются нам. Кланяются очень низко.

Мыв знак победы вскидываем кулаки. Да, у нас получилось. Тут Кэлен щелкает переключателем, и тела наших роботов падают замертво.

ФЛЭНАГАН

— А где Лена, чтоб ее?

ЛЕНА

Ну что сказать?.. Сначала было весело, а потом я притомилась.

Флэнаган — славный малый, и война для него — это естественно. Он освобождает от тирании родную планету. Что может быть круче! Вот я и решила на время составить ему компанию.

Пальнула, сожгла, пробежалась, нырнула, отбила удар, выстрелила кому-то в лицо, умерла, воскресла. Пальнула, сожгла, пробежалась, нырнула, отбила удар… и дальше по списку. Потом меня вдруг охватила печаль. Я впала в депрессию и убежала.

Теперь я в ресторанном райончике подземного мира. Повсюду люди — сидят, смотрят трансляцию битвы на экранах видеофонов. Первый бой камера-боты записали крупным планом, Кэлен сгрузила запись себе на компьютер и выдала в сеть. Картинка нечеткая, но смысл понятен — по всей планете уничтожают РД. А люди сидят, смотрят и ждут; кто-то — кому не повезло — сам умирает.

Никто не шелохнется, когда я прохожу мимо. Меня — такую стройную, сочную, рыженькую (не особо грудастую), шестифутовую, с мощными (хоть орехи коли) руками — не заметить грешно. Я сама от себя в восторге.

Из толпы выделяется парень — стоит на коленях, дрожит.

— Встать, — велю я. Он подчиняется, плачет. — Ты сделаешь все, что я прикажу. Парень тупо кивает. — Все, что прикажу Он снова кивает.

Слишком просто. Слишком похоже на изнасилование. Я иду дальше, оставив парня мучиться от ненависти к себе за предательство.

Путь мне преграждают три РД. Они вычислили меня и тянутся за бластерами. Я стою на месте, но не стреляю — вместо этого пытаюсь проникнуть к ним в головы.

Кэлен перекидывала меня из тела в тело раз двадцать, и я успела приноровиться. Мой удаленный компьютер работает исправно, приказываю ему повторить действия Кэлен. Получилось! Вхожу в умы РД, овладеваю ими.

Роботы бросают оружие, смотрят на меня.

А я смотрю на них.

Смотрю на них.

Смотрю на них.

Теперь я одновременно в трех телах. Это требует определенной сноровки, но я справляюсь. Мне не привыкать — я могу одновременно играть в шахматы и писать книгу; могу одновременно читать книгу и отсылать электронную почту, а могу вообще читать книгу, отсылать электронную почту, делать себе педикюр, смотреть телевизор — и при этом не терять сосредоточенности.

А вот сейчас я — три человека одновременно: первая Лена, рыжая красавица, парень-Лена, темнокожий атлет, с лицом, которое растопило бы сердце самого Микеланджело, и наконец, я — Лена-девушка-мечты, невероятно красивая, с овальным лицом и мощной мускулатурой.

Первая Лена улыбается парню-Лене, и у того встает. Лена-девушка-мечта глядит на обоих и ощущает прилив возбуждения.

Вместе идем к особняку неподалеку Дом пуст — слуги на улице, хозяева на войне.

Мы раздеваемся. Я раздеваюсь и смотрю на себя голую, начинаю мастурбировать. Мастурбирую, ласкаю себе груди, ласкаю себе груди. Смотрю, как ласкаю себе, груди, смотрю, как мастурбирую. Целую парня-Лену в теку, встаю на колени, беру его достоинство в рот. Она берет у меня рот, языком играю со своим языком, лижу себе руки, язык, член, киску, киску, все тело, все тело, все тело, трахаю себя, себя, мы трахаемся…

ФЛЭНАГАН

— Где мы?

— В Пентре-Ифане, моем родном городе.

— Надерем-кась… — И Брэндона убивают. Убивают и меня тоже.

Вот я смотрю на мир уже другими глазами, а на меня пялится доппельгангер и очумело орет:

— …всем тут задницы-ыыыИ! — Это Брэндон закончил предложение.

— Отличная мысль, — говорю я, и Брэндон кивает. Берусь за пистолет.

Мы идем убивать.

КЭЛЕН

Я устала, начинаю бояться, что мы проиграем.

Работа мне досталась самая тяжелая: сидеть у экрана за пультом и перебрасывать сознания товарищей из тела в тело. Я несколько раз сходила под себя — и по-маленькому, и по-большому. Все потому, что боюсь отойти от экрана. Надо было оставить за пультом двоих, а так я даже поесть не могу.

Остальным повезло, они не так мучаются. Ублюдки!

Вот Флэнаган сдох — переключаю его. Скоты!

Лена, чтоб ей сгнить, занимается сексом сразу с двумя потрясающе красивыми РД! Я вижу то же, что и она. Вот только образы расплываются, будто Лена смотрит на одну точку под разными углами. Она трахается, отрывается по полной программе! Глазам не верю, вот шлюха! И все же…

Аллия умирает — переключаю ее.

Гарри умирает — переключаю.

Гарри умирает — снова переключаю.

Гарри умирает опять. Козел, хоть бы поберегся немного! Пользуется. Вот возьму и не… ладно, переключаю.

Джейми умирает — переключаю.

Флэнаган умирает — переключаю…

ФЛЭНАГАН

Передо мной забавная сцена. Улицы усеяны трупами, текут реки крови. Мы идем по бульвару, перешагивая через тела, наступаем на них. А в конце улицы спокойно, опустив оружие, стоят с десяток доппельгангеров. У их ног — сотни людей в ожидании смерти. Но смерть не идет.

Операторы РД в замешательстве. У них мозги набекрень от того, что вся Кембрия разом перестала подчиняться и не сопротивляется. От того, что люди гибнут, жертвуя собой ради свободы.

Сработала та часть плана, в которой я больше всего сомневался. Несгибаемый дух кембриан выиграл для нас время.

Роботы-убийцы, оказывается, никакие не всемогущие боги. Они всего лишь машины, вместилища разумов испорченных землян, богачей, у которых дома, бассейны, виллы в астероидном поясе. И этим толстосумам в неделю нужно работать не более десяти часов. Они зажрались там у себя, на сытой Земле, и свободное время проводят в телах доппельгангеров.

Эти гребаные рохли, тряпки правили моей родиной более века. Но при виде такого сопротивления их переклинило.

Роботов в конце улицы мы легко убиваем.

Вскоре РД уже сами кончают с собой. Выстреливают себе в голову, чтобы оборвать связь и вернуться к комфорту Земли.

Прошло сорок два часа — и планета свободна!

БРЭНДОН

Передо мной возникают три робота. Они слаженно, хором поют: «Ай кан'т гет ноу сатисфэкшн!»

М-мать, кто это? Гарри здесь, вот Аллия, Джейми, Флэнаган… Остается Лена. Но которая из этих троих — она?

— Ты кто? — спрашиваю рыжую РД. — Лена, — отвечает та.

— Нет, это я Лена, — возражает красотка.

— Нет, Лена — это я! — заявляет парень-РД, и все трое хихикают.

Что-то я торможу. Говорю Ленам:

— Битва окончена.

— Позор, мы пропустили всю веселуху! — сокрушается рыжая. Подходит Флэнаган, и я докладываю:

— У нас тут три Лены.

Капитан сносит головы парню и рыжей.

— С нас и одной хватит, — говорит он.

— Ты хоть знаешь, — вопит Лена в неподдельном ужасе, — каково это?!

— Лена, — отвечает Флэнаган, — ты трусиха.

— Ну… да.

— И ты нужна мне.

— Знаю.

— Тогда продолжаем.

ФЛЭНАГАН

Как и всякая планета в собственности Галактической корпорации, Кембрия снабжена мощной оборонной системой от чужих: кольцо спутников оборудовано силовыми полями, сетками из термоядерных бомб и проч., и проч. Система управляется с Земли, с Кембрии ее не запустишь, не помогут ни взятки, ни власть — ничего. Слишком высоки ставки.

Миллионы датчиков постоянно настороже, готовы засечь жуксов, быксов, бульксов, искринцев — короче, монстров из внешнего космоса.

Мы врываемся в штаб-квартиру сил космической обороны. Сопротивления — никакого, РД пассивно сдаются. Думали пересидеть битву здесь, а потом напасть на нас усталых и не могущих дальше сражаться. Хренушки!

Мы на Кембрии уже сорок седьмой час.

Взламываем компьютер и связываемся с космическим заводом, производящим сложные сплавы из металлов и тканей, которые доставляются с разных звезд и планет.

Сочиняем ложное сообщение о тревоге и в сжатой зашифрованной форме посылаем на завод. Оно возвращается к нам, в штаб космической обороны, а по пути перехватывается спутниками на орбите Кембрии — те дублируют послание на Землю.

Сообщение сбивчивое, непонятное, но суть такова: Я:…нам конец, не продержимся. Нас кто-нибудь вообще слышит?!

Брэндон: Зонд-1! Я не расслышал, не расслышал! Повторите!

Я: Мы — Квантовый бакен, нас атакуют! Жуксы! Повторяю…

На этом сигнал обрывается.

Слух запущен: жуксы атакуют! Но клюнут ли на эту приманку земные компьютеры?

Считается, что жуксы существуют на атомном и субатомном уровнях, поэтому для них нет преград (кроме разбитого пространства квантомарности). Жуксам не страшен вакуум открытого космоса, их не берет никакое оружие. Они вообще неуязвимы, неудержимы. Они — самое кошмарное творение бессердечного ублюдка по имени бог эволюции.

Если эти твари сбегут из заточения и захватят Квантовый бакен… никто не знает, что тогда будет. Вдруг жуксы целыми и невредимыми перенесутся в Солнечную систему? Тогда жители Земли и соседних колоний умрут жуткой смертью,

Не факт, конечно, что такое возможно, однако у страха глаза велики. И на миллионной секунде земные компьютеры выдают наконец решение.

Они активируют систему защиты от чужих, и к нам через космос отправляются огромные сгустки энергии, сжигая все на своем пути: астероиды, космический мусор, даже тот самый завод — он сгорает быстрее, чем успели бы слиться две капли ртути.

Одновременно отключается защита Квантового бакена. Сгусток энергии бьет по нему с силой тысячи солнц. Мы видим на экранах вспышку света, в которой исчезает корабль-носитель.

Оборонная система Кембрии продолжает плеваться огнем, но уже в автоматическом режиме. Главное — Квантовый бакен взорван, и Земля потеряла контроль над моим домом. За секунду до взрыва мы вышли из сетки, покинув тела доппельгангеров.

Теперь кембриане предоставлены сами себе. От ближайшей планеты до Кембрии добираться сотню лет, и к тому времени, надеюсь, мои род встретит РД во всеоружии.

Наконец мой народ свободен. Я спас его от бесконечной жестокости, тирании и гнета.

Ну я вообще!!!

ДЖЕЙМИ

— Ладно, Джейми, твоя очередь, — улыбается Флэнаган. Он как обычно всем недоволен, а мы уже в полном боевом снаряжении, готовы к чему угодно.

— Заметано, детка. А сколько у нас времени? — На плазменном экране над консолью видно, что к нам приближаются где-то семьдесят восемь миллионов кораблей корпорации.

— О, пара минут точно есть.

— М-м, ням-ням!

Флэнаган протягивает мне плитку шоколада, а я усмехаюсь. Рядом стоит удивленная Лена.

— Поцелуй нас, крошка; — говорю я ей.

— Поцелуй его, — велит Флэнаган.

— Ну вот еше, — презрительно отвечает Лена. Флэнаган смиряет ее строгим взглядом, и она, уступив, целует меня в щеку. О-бал-деть! У меня аж в штанах зашевелилось.

— Может, у него еше и отсосать? Флэнаган, он совсем ребенок, и я тебе не…

— Мне сто двадцать один год, — холодно перебиваю я.

— Говори что хочешь, но для меня ты ребенок.

В чем-то она права… Ладно, сажусь за компьютер. — Лена, ты управлять-то этой штукой умеешь? Она берется за джойстик, включает режим «Орбита» и запускает двигатели корабля-носителя.

— Флот Корпорации обогнать не сумеем, — предупреждает Лена.

— А мы только совершим небольшой прыжок — хоп! Как кенгуру.

Лена дает полный вперед, и мы прыгаем. Корпорация палит по нам. Сдрейфили! Стопудово, не знали, что Квантовые бакены монтировались на мобильных станциях.

Первый залп проходит мимо, но через секунду мы получаем снарядом в зад.

Вставляю в CD-привод бортового компа диск, запускается программа «Телепорт». Координаты ввожу вручную; антивирусы тут — просто звери, приходится попотеть.

— Я поняла, что ты задумал, — говорит Лена, глядя на меня чуть рассеянным взглядом. Улыбается и целует меня, на этот раз — прямо в губы. М-м, чмав!

— Не отвлекай его! — кричит Брэндон. Ревнует, хе-хе. А я давлю лыбу, морда — краснющая.

Комп выдает: «В ДОСТУПЕ ОТКАЗАНО». Тогда я ввожу команду перехватить управление системой. На пару секунд во мне просыпается компьютерный гений.

— Вы и не думали умирать, — восхищается Лена. — У вас был план выхода.

— Выход всегда есть, и план для него — тоже, — говорит Флэнаган.

— Мы телепортируемся? А получится?

— Не совсем.

— Я написал программу! — говорю я Лене. — Ведь я гений. Такой молодец, м-м, ням-ням!

Капитан снова протягивает мне шоколадку. Не беру. Притомился я что-то… Всегда так в последнее время. По утрам — все тип-топ, шаг пружинистый, мысли ясные, скачут как мячики — прыг-скок, прыг-скок. И мне это нравится. Я соображаю свободно и быстро, как в десять лет, старикам такое не под силу. Но в то же время у меня опыт столетнего мужика. Слабо? Однако, по правде, возраст начинает сказываться: чувствую себя как доктор Маккой из «Стар-трека», только заперт в теле ребенка. Был бы я Джеки Чаном из трехмерного мультика, тогда бы и не старел вовсе.

— Отстрелить спасательный модуль, — командует Флэнаган. Наше судно ломается пополам: мы все на мостике, который превратился в миниатюрный корабль на термоядерной тяге; отстегнутая часть уносит в себе Квантовый бакен.

Устремляемся по петле, подальше от бакена — проходим меж кораблей Корпорации, Они такого трюка не ожидали, не успевают ничего сделать. Этим фортелем мы купили себе еще пару минут жизни.

Бакен, невредимый, остается позади. А я ввожу в компьютер последние команды, активирую программу телепортации. Она — мой шедевр. Ушли недели — нет, месяцы — на то, чтобы решить задачу, над которой бились величайшие умы.

Дело в том, что телепортация невозможна по законам природы. Сама Вселенная не допускает телепортации. Потому-то колонисты и пользовались РД, запуская в такую даль корабли с роботами на борту.

Было бы намного проще войти в специальную будку в Манхэттене, нажать кнопку и очутиться где-нибудь в Туманности краба. Но это нарушило бы все до единого принципы квантово-релятивистско-мультиленной теории суперструн, которую еще называют Большая ТВ (ТВ — не телевидение, а Теория Всего. Малой ТВ, кстати, нет, это прикол одного ученого. Понятно, или мне изложить в виде схем?).

Все эти природные законы — сплошное расстройство. Спок, Керк, Маккой постоянно телепортировались, правда, на малые расстояния — с корабля на планету. А в пятичасовом сериале «Я — звездный странник со шлангом. Каникулы в черной дыре» героиня, Дженни Плохишка, только так телепортируется с планеты на планету. Я столько лет верил, что телепортация реальна, думал, странники — живые люди… (А фиг вам! Они актеры! Выдумка, ложь! Погодите, я еше и не такие секреты раскрою!) В жизни телепортация просто не предусмотрена.

Но я кое до чего додумался: логика уравнительной системы Квантового бакена позволяет (в теории) одну ограниченную форму телепортации. Она охватывает «парные» участки космоса. Сначала нужно запрограммировать компьютер на поиск двух участков космоса, где распределение материи происходит приблизительно одинаково. Распыление квантов позволяет довольно легко их найти; в квантовой реальности стул и стол, например, практически не отличаются (стул вообще на время превращается в стол. Офигеть, правда?). Оба парных участка должны, само собой, находиться в зоне действия бакена.

Затем понадобятся подробные данные о квантовом состоянии обоих участков, которые не добыть без помощи нанотехнологий и супермощных компьютеров. Эй, вы как, не уснули еще?

И наконец, следуя теории многомерного нарушения, телепортируете пространство — не материю или энергию из него, а пространство само по себе.

Тут лучше отойти от эйнштейновского/лейбницевского принципа (во загнул, а!) о том, что реальность можно описать в терминах отношения между вещами. Определяется и телепортируется не та Вселенная, которая вещь в себе, этакий номенон, а кривизна и смещение пространства. Представьте себе кровать, на ней — простыня, а на простыне вмятина от тела человека. Представили? Отлично, теперь вообразите, что именно эту вмятину мы и переносим на простыню другой кровати. Вот такое объяснение на пальцах.

Я сам разработал эту теорию. Никто прежде о таком и не думал, потому что это глупо и бесполезно. На кой ляд, спрашивается, телепортировать пространство? Но погодите, смысл есть! Мы подобрались к самой сути. Готовы? Прикол вот в чем: пространство никуда не перемещается, но сам процесс громоздкий, ужасный и очень странно влияет на пространственную реальность.

На самом деле все происходит так: флот Корпорации перестраивается, готовый преследовать нас. Мы — юркий малек, удирающий от барракуд и акул, то есть от кораблей Корпорации. Догнать нас ничего не стоит.

У меня на экране загорается зеленый огонек. Телепорт заработал — он накроет собой корабли врага, а нас не заденет (видали, как я все четко спланировал!). Сейчас этот участок космоса поменяется местами с другим участком — возле бакена в секторе Q432 Млечного Пути.

В момент телепортации само пространство разорвет на великое множество близнецов.

Всего на мгновение.

Даже меньше, чем на мгновение — на крошечную долю мгновения. Но как раз в это время с пространством произойдет то, чего происходить не должно. Оно исчезнет!

Последствия такого разлома катастрофичны. Будто бог разрывает пространство вместе с флотом Корпорации, а по космосу прокатывается приливная волна давления, которая краешком задевает нас. Солнца, планеты кружатся со скоростью света, словно затянутые во вселенский звездоворот. Релятивистский эффект все искажает.

Этот пространственный ураган зашвыривает нас в глубь космоса, будто муху. Мы летим, кувыркаемся, и тут взрываются двигатели, обшивка плавится. Кораблик попросту разваливается на куски.

Мы выжили и болтаемся в космосе в одних скафандрах. Алби собирает нас сетью и несет куда-то. Я плачу от счастья. Вот это бардак во Вселенной! Саму реальность удалось перевернуть вверх тормашками.

Еще никто — ни старик, ни ребенок — не вырывал кусок из пространства.

Я теперь круче всех. Царь горы!

АЛБИ

Мы летим уже второй год. Мне хорошо, я ус-сспел отдохнуть. Понимаю, ос-ссстальным не очень удобно, но у них в с-ссскафандрах предус-сссмотрен з-зззпас-ссс еды и питья на пять лет.

Наконец нас-ссс подбирает торговое с-сссудно. Я притворяюс-сссь гас-ссснущей кометой, ос-ссставаяс-сссь с-ссс наружи, а моих друз-зззей ус-ссстраивают с-ссс комфортом в каютах и подбрас-сссывают до ближайшей обитаемой планеты.

Проходит еще двадцать лет.

ЛЕНА

Атмосфера слегка напряженная. Меня, похоже, не очень-то любят.

Забавно, я ведь еще пленница и могу сдать пиратов капитану торгового корабля. Но тогда, боюсь, Флэнаган убьет капитана, а сам корабль объявит своим.

Сами пираты не стали никого убивать, они просто взяли капитана в плен и объявили корабль своим. Они долго не могли решить, что делать с единственным членом экипажа. Потом наконец запихнули его в криогенную камеру. С него не убудет — до того, как подобрать нас, он пролетел двести световых лет и все это время находился в анабиозе. Корабль — типичный одно-пилотный грузовик, управляемый автоматикой. Можно было бы вообще обойтись без пилота, но капитан — тот самый отказоустойчивый человеческий элемент. Сам по себе он злобный ворчун, высокомерный, начитанный, умный. Иными словами, архетип профессора из какого-нибудь института. Сегодня людей, подобных ему, отправляют в дальний путь, предоставив полный доступ ко всем книгам и журналам во всемирной базе данных. К концу миссии наш капитан опубликует научный трактат, написанный на основе знаний, полученных за сорок лет интенсивного обучения, которое приходилось иногда прерывать, чтобы пролететь рой астероидов. Однако в целом такая работа — не бей лежачего.

Я читала наброски к трактату — муть та еще. Капитан — псих, хотя кораблем управляет порядочно. Место в криогенной камере только одно, хватит для старого безумца. Ставим таймер на десять лет сна.

Это время я решила использовать, чтобы влиться в коллектив, стать его сердцем. Я по-матерински и одновременно очень по-женски беседовала с Джейми; рассказывала Гарри о своей унылой, одинокой жизни. Пробовала осторожно говорить о любви с Аллией, просила ее рассказать о подвигах Роба, о его неблагоразумном выборе карьеры боксера.

С Брэндоном я спорила о кораблестроении, поразила его тем, что лично знакома с великими конструкторами. А на Кэлен направила всю силу своих феромонов, так чтобы кошачья натура начала толкать ее ко мне, будто она — такая же хищница или просто обуреваемая желанием женщина. Сексом мы не занимались, но каждый день я охмуряла Кэлен запахом своего тела — мне ничего не стоит усилить его насыщенность, интенсивность, свести с ума любого мужчину или девушку. Однако с Кэлен я действовала не так грубо. С ней я играла, соблазняя и подчиняя.

Только шила в мешке не утаишь — команда ненавидит меня. Та же Кэлен меня презирает. За что? Подумаешь, чуть ошиблась в битве за Кембрию, когда покинула товарищей и, выражаясь не фигурально, а буквально, оттрахала саму себя.

В конце-то концов мы победили! Так в чем же дело?

И Джейми, капризный ребенок. Я столько времени потратила, чтобы найти с ним общий язык, слушала вместе с ним нью-хеви-металл-панк группы, объясняла квантовую теорию, показывала свои любимые мультики. А он… он назвал меня деспотичной мамашей!

Мамашей! Меня! Самую роковую из роковых женщин Вселенной!

Аллия, вне всяких сомнений, эмоциональная калека. Я пыталась объяснить ей, что симбиотическая зависимая связь, возникшая между ней и Робом, попросту лишила ее саму личности. Аллия не могла иметь собственного мнения, пока его не разделял Роб, она не переживала какой-либо опыт, если его не переживал Роб. Я обрисовала ей основные принципы управления внутренним Я, изложенные в книгах Новых гуру двадцать второго столетия, пыталась обучить ее забывательнр-запоминательным мантрам, позволяющим контролировать яркие эпизоды в памяти, ограждая от них подсознание, но так, чтобы их при желании можно было вызвать простой кодовой фразой. Разум Аллии — это сочетание счастливых и горестных мыслей, связанных с ушедшим мужчиной (дикарем по натуре). Эти мысли надо запереть, а ключ спрятать и жить дальше.

Аллия слушает меня терпеливо. Вся команда слушает меня терпеливо, но в их глазах я вижу напряжение. Я сама так смотрю на человека, который пересказывает занудный фильм, а я боюсь прервать его, чтобы не оскорбить.

Нет, честно, что не так? Ведь у меня многому можно научиться, а они упрямятся.

Проблем нет только с Брэндоном, ему вообще все до фени. Будь я гаджетом, он бы женился на мне. В спорах все его доводы отскакивают от меня как горох от стенки, и он платит тем же — Брэндона не переспоришь. Но ничего, один раз я отомстила: уснула на три минуты, пока он излагал какую-то мысль.

Гарри слушает меня, улыбаясь. У него свои феромоны, но в них легко разобраться — зверюга сожрал бы меня с удовольствием. И сам он видит, что я это прекрасно понимаю. Ему нравится облизываться, глядя при этом, как меня передергивает. По ночам я просыпаюсь от боли в животе и ноге — мохнатая сволочь мысленно меня ест, передавая мозговые сигналы.

Насадить бы его на вертел да хорошенько поджарить. Представляю себе картинку во всех деталях, но телепатировать ее Гарри не получается. Зато он запросто воздействует на меня. На редкость одаренный зверюга… и от зверя в нем куда больше, чем от человека.

Кэлен. Она меня вовсе не любит, а мне хочется ласкать ее, гладить нежную кожу; покрытую мягким пушком с рыжеватым оттенком. Мечтаю, чтобы меня покусали эти острые зубки, чтобы этот юркий язычок забрался ко мне в святая святых. Но Кэлен устойчива к моим феромонам, мои чары не действуют на нее. Я только сама отравилась своими гормонами, помешалась на какой-то там кошке. Ну, не глупо ли?

Весьма и весьма.

Молчал бы.

Прости.

А ведь есть еше Флэнаган. О, Флэнаган…

ФЛЭНАГАН

У самых границ Иллирии мы размораживаем капитана, совершаем акт милосердия. Позволяем старичку вести корабль оставшиеся три года субъективного времени, пока не достигнем Ничейного космоса, убежища и святилища, нашего неба обетованного.

Сюда не залетают корабли Корпорации — их пилоты боятся, потому что есть слух, будто этот край Вселенной кишит жуксами.

Лена нервничает.

— Ты суеверна, да? — издеваюсь я.

— Ни капли.

— А черные кошки — что они для тебя означают?

— Зло.

— Никогда не хотелось хоть одну придушить?

— Нет.

— А как насчет двойных звезд? Не хотела бы жить под двойным солнцем?

— Слишком сильная радиация. — Так хотела бы?

— Двойные звезды вызывают раздвоение личности. Они отделяют подсознание от это, психику — от души. Человек, рожденный под двойной звездой, сексуально неполноценен.

— Бред.

— Чистая правда.

— А ты сама-то сексуально полноценна?

— Была когда-то. Но я не жила под двойной звездой. — Ты как ребенок. Боишься Ничейного космоса, не веришь личным научным консультантам своего сына.

— Сам ты ребенок! Инфантил хренов! Ты еще не родился, а мы уже открыли существование жуксов.

— Они в плену. Окружены стенами, окруженными стенами, которые так же окружены стенами. Но ты боишься, что злой дух вырвется на свободу.

— В любой стене имеются бреши, и жуксы могу найти их.

— Значит, они могут проникнуть всем скопом в Обитаемый космос. Ты ведь веришь в ауры, да? Опасаешься, что аура жук-сов коснется твоей души, завладеет разумом?

— Признаюсь, да, в ауры верю.

— Фигня все это. Ауры — предмет лженауки. Чистое суеверие.

— Человек с расстояния в десять шагов может прикоснуться своей душой к душе другого человека. Доказано и задокументировано.

— А после — опровергнуто.

— Я верила в реальность этого факта задолго до того, как его опровергли. Старые убеждения так просто не умирают!

— Да ты у нас жертва глупых предрассудков и предубеждений!

— Мне тут страшно.

— А мы, представь, тут живем.

ЛЕНА

Мне шел шестой век от роду, и я наслаждалась отдыхом на Земле, перечитывала Диккенса, Хемменфаста и Бьорна. Тогда-то мир и узнал о жуксах. Мы узрели их глазами колонистов, установивших Квантовый бакен в районе Эпсилон-омега-5.

Когда все две тысячи человек экипажа заболели лихорадкой, мы решили, будто корабль поразила чума. Астронавты забыли нормальный язык, а после пробурили в обшивке судна отверстия и через них вышли в открытый космос — без скафандров. И остались целы.

Питер попросил меня помочь группе быстрого реагирования справиться с чумой. На корабле имелось десять роботов-доппельгангеров. Через одного андроида мы попытались поймать наудачу колониста и изолировать его. Но тот лишь рукой махнул — робот развалился напополам.

Тот же колонист посмотрел потом в камеру, прямо на нас. Глаза у него стали выпучиваться, щеки раздулись, и он… лопнул! Каждый клочок тела астронавта продолжала распадаться на еще более мелкие частички, пока не исчез совсем. В нашего посланника вселилось нечто невидимое; его убило ничто.

Вскоре и сам корабль расплавился, обратился в чистую энергию. Нанозонды следили за тем, что было дальше: люди и РД парили в открытом пространстве, из ничего построили колонию — гигантскую сеть, в которой стали жить, как пауки. Потом из ниоткуда появился корабль, похожий на тот, расплавившийся, только крупнее и изящнее.

В район Эпсилон-омега-5 мы отправили три корабля, снабдив экипаж особыми инструкциями. На месте суда выстроились в треугольном порядке вокруг ядра галактики и активировали Квантовые бакены, отрезав колонию от остального мира. Создали квантомарность: квантовый эффект убил сингулярность, не позволил никому и ничему проникнуть за пределы огороженной зоны, запер чуму внутри периметра. Но экипаж заградительных кораблей погиб ужасной смертью.

Мы наблюдали, как умерла девушка-врач: ее глаза подернулись черной пленкой, а потом из них, из носа, ушей — даже из пор кожи — полезли крохотные черные насекомые. Они сожрали врача живьем. Остался только рой мушек, напоминающий человеческий силуэт.

И этот рои двигался.

Облако насекомых разлетелось и вновь собралось, приняв форму съеденной девушки: черты лица, грудь, конечности — все это твари воспроизвели с ужасающей точностью. Только кожа была черной и как будто гноилась.

Затем силуэт снова распался, и рой стал принимать форму букв, донося до нас сообщение: ВЫ НАША ПИЩА.

Сегодня ученым известно, что эти насекомые — никакие не насекомые. Они размером с бактерии, а то и меньше, просто умеют принимать форму жучков, руководимых коллективными сознанием и целью.

Все же на нас напала чума — разумный бич, жуксы, которым ничего не стоит вселиться в человека, а после убить его. Для них не проблема за несколько дней выучить один из земных языков, съесть корабль, а после восстановить его из микрочастиц. Итак, эти жуксы малы, жестоки и считают нас своей пищей.

Каким-то образом эта информация просочилась в мир, и началась паника.

Народы Земли не могли успокоиться. Им больше не было дела до лучшего и справедливого мира, который я пыталась создать. Всем заправлял военно-промышленный комплекс. За год снарядили тысячу кораблей — за девяносто лет они достигли зоны Эпсилон-омега-5 и выстроили второй защитный барьер вокруг первого. Само собой, экипажи оказались заперты внутри периметра непроницаемых стен. Их детям суждено было вырасти в космосе и стать сторожевой заставой, сменив родителей на посту.

Так появились Часовые, у которых не было иного смысла жизни, кроме как сторожить жуксов. Если же те вырвутся на свободу, Часовые умрут моментально.

Им внушили, будто служба необходима. Они существовали и существуют абсолютно бессмысленно, их поддерживает исключительно подобие веры, замешанной чуть ли не на мессианской идее. Кроме самих Часовых, в этой службе никто смысла не видит.

Вокруг планетарной системы жуксов мы выстроили тысячи непроницаемых стен. На защиту от угрозы бросили все силы, все ресурсы. Но военные решили поддержать напряжение, навариться на жуксах и создали новую систему приоритетов. Им удалось ее протолкнуть. Демократия была утрачена века назад, либерализм так и остался мечтой. Обществом, которое живет и строит экономику по военным стандартам, может править только военный диктат.

Зона за тысячеслойной стеной стала называться Ничейным космосом, там пространство искажено — такой эффект дает квантомарность. А все, кто живет в Ничейном космосе, пребывают в страхе, ведь искаженное небо у них над головами — это постоянное напоминание о жуксах, запертых за тысячами стен.

В Ничейном космосе не действует ни один закон цивилизованного мира. Это последнее прибежище пиратов. И оно мне отвратительно сверх всякой меры.

ФЛЭНАГАН

Я с Аллией. Атмосфера формальная… Я только что принял душ, причесался, привел в порядок седую бороду.

Мы в корабельном баре, выпиваем, едим. Смотрюсь, будто волк, которого заставили пользоваться вилкой и ножом.

— Не пускай ее к себе в душу, — утешаю я Аллию. — Я и не пускаю.

— Она ведь на самом деле не сноб. — Сноб, сноб. Еще какая снобиха!

— Но уважения нашего заслуживает. Задумайся, какую жизнь она прожила!

— Пробила путь наверх своей щелью.

— Враки и сплетни.

— Она убивала.

— И призналась в этом, понесла наказание. К тому же мы сами не ангелы.

— Мы солдаты.

— Мы убийцы.

— На войне как на войне. Ненадолго замолкаем.

— Позволь сказать кое-что, — заговариваю я.

— Что именно?

— Это не так-то просто.

— Говори уже, смотреть на тебя больно!

— Можно я прикоснусь к тебе?

— Ишь, выдумал!

— Знаю, ты любила Роба, но…

— Никаких «но»!

— Вдруг у нас с тобой что-нибудь да получится, а?

— Возьми себе в пассии Кэлен — ей все равно, с кем спать.

— Мы с ней уже переспали.

— И как?

— О, замечательно. Она даже мурлыкала, Аллия смеется.

— Слушай, — говорю, — дело не в сексе, а в любви. Я любил тебя и люблю до сих пор. Я по-черному завидовал Робу, хоть он и был мне другом. Прошу, скажи, что у меня есть шанс!

— Уф-уф-уф, аж мурашки по коже!

— Я каждое утро просыпаюсь в холодном поту, мне не с кем разделить одинокое ложе. Будь со мной, дели со мной мои страхи и радости.

— Я дала обет никого более не любить, даже если проживу тысячу лет.

— Глупости!

— Эти глупости помогают мне сохранить рассудок.

— Но я хочу тебя, не могу больше терпеть. — А руки тебе на что?

— Я и не жду от тебя любви. Удовольствуюсь… малым. Просто дружбой. И сексом. Сексом без любви, да. Можно ведь выполнять нехитрые телодвижения, пусть и без чувств.

— Обалденное предложение.

— Отчаяние мое велико, чересчур велико. Я живу слишком долго.

— У меня та же беда.

— Десять лет на том грузовике стали голгофой моей души. — Десять лет субъективного времени. На Земле прошли все пятьдесят.

— Значит, я постарел еще на полвека. — Мы оба.

— Поцелуй меня, Аллия. — Нет.

— Тогда обнажись предо мной. — Нет!

— Позволь же хотя бы представлять тебя в своих эротических фантазиях.

Аллия долго — очень долго — не отвечает. Потом говорит:

— Так и быть, но один раз. Не больше.

И я начинаю пожирать ее глазами: гладкую, нежную кожу, округлые, упругие груди, влажные губы чуть приоткрытого рта, черные волосы, обрамляющие идеальный овал лица…

— Ну, хватит. Я прекращаю.

— Больше такого себе не позволяй.

Я киваю и смотрю на нее холодным, начисто лишенным чувств взглядом коллеги. Я капитан, а она — член команды. Страсть утолена, и про любовь надо забыть. Я обещал, а мужик сказал — мужик сделал.

Я буквально вырезаю любовь к Аллие из своего сердца. Это сложная психологическая техника, но у меня получается.

Я будто бы никогда и не любил эту женщину.

— Полегчало? — спрашивает она… — Да, заметно, — говорю я.

Уголки ее глаз влажно поблескивают, но я притворяюсь, что ничего не заметил.

БРЭНДОН

Обожаю свои наручные часы, лучшего гаджета у меня еще не было.

В детстве у меня, правда, имелся мобильник (он же ПК и воображаемый друг). Я запрограммировал его так, чтобы он беседовал со мной подобно живому. «Брэндон, чувак, — бывалоча обращался ко мне телефон, — а не прогулять ли нам сегодня уроки?»

Я рассказывал ему о далеких планетах, а он мне — об устройстве Вселенной. Люди думали, будто я болтаю по со-тику с друзьями. Только зачем друзья, когда есть говорящий мобильник!

Скажите еще, что я ненормальный.

В школе я учился на одни пятерки, потому что память у меня цепкая, ничего не упускает. Бесило только, что на экзамены с мобилой не пускали. Ясен пень, учителя так боролись со «шпорами», но ведь надо же было понимать, что это — не просто телефон (фото- и видеокамеры/ПК/телевизор/МПЗ-плеер), а мой лучший друг!

Его звали Кзил. Не Козюль, не Козел, а именно Кзил.

Я вообразил, будто Кзил обижался, когда о нем думали как о простом телефоне, потому что на самом деле он — пришелец с другой планеты.

Кзил странствовал по Вселенной во времени и пространстве, видел Землю, когда она еще только вращалась куском раскаленного камня вокруг новорожденного Солнца. Он присутствовал (я так думал и думаю до сих пор) при всех великих событиях: когда Чингисхан завоевывал Европу и Азию, он сидел на плече у великого монгола. Кзил наблюдал, как пала Византия, витал над лагерями смерти, в которых Гитлер казнил евреев. Мой друг застал все ужасы нашей истории, но видел и много прекрасного: оставил свое имя на фреске «Сотворении Адама» в Сикстинской капелле — мелким-мелким шрифтом отпечатал «Кзил» в свежей краске, там, где встречаются руки Адама и Бога.