/ Language: Русский / Genre:antique

Эго, голод и агрессия

Фредерик Перлз


antiqueФредерикПерлзЭго, голод и агрессияrusФредерикПерлзcalibre 0.8.4530.9.2012c15e577a-c0b8-4fca-8e34-e402ec96ef491.0

Фредерик Перлз

Эго,

голод

и агрессия

Под редакцией Д.Н.Хломова

ИЗДАТЕЛЬСТВО «Смысл» Москва 2000

Московский Гештальт Институт

Perls F. Ego, Hunger and Aggression: A Revision of Freud’s Theory and Method.

N.Y.: Random House, 1969.

Перевод с английского Н.Б.Кедровой, А.Н.Кострикова

Научное редактирование и вступительная статья Д.Н.Хломова

Редактор Н.В.Крылова

Корректор Т.П.Толстова

Дизайн серии Ф.С.Сафуанов, Э.А.Марков

Верстка О.В.Кокоревой

Перлз Ф.С. Эго, голод и агрессия / Пер. с англ. М.: Смысл, 2000. — 358 с.

Впервые переведенная на русский язык главная теоретическая книга Ф.Перлза — выдающегося психолога и психотерапевта, создателя гештальттерапии.

Психологам, психотерапевтам, всем, интересующимся

глубинными механизмами человеческого поведения.

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Дорогие читатели! Вы держите в руках книгу, с издания которой начинается отсчет великолепного направления психотерапии — гештальттерапии. Этой книгой Фредерик Соломон Перлз обозначил раздел между традиционным психоанализом и новым направлением в психотерапии, опирающимся на новые философские и методологические основы. Классический психоанализ создавался в начале века и базировался на классической философии, психологии и методологии. К моменту рождения гештальттерапии великая научная революция начала века была уже завершена, и в гештальттерапии были заменены теоретические «столпы» психоанализа. Вместо ассоциативной психологии XIX века в основу была положена гештальт-психология и теория поля. Место детерминизма занял релятивизм, детерминистской математической логики — диалектическая логика. Вместо мертвой и негибкой классической философии появилась экзистенциальная философия и философские практики Востока. Вместо примитивного и узкого медицинского подхода, возводящего «здоровье» в статус единственной жизненной ценности — современный широкий взгляд, в котором присутствуют и окружающая среда, и ценность жизни человека, такой как она есть, и ценность проживания, осознавания и развития, и многое другое.

Эта книга называется «Эго, голод и агрессия», и она была издана впервые в 1942 году. В это время Фредерику С.Перлзу было уже 49 лет, и он был преуспевающим психоаналитиком в Южной Африке. По сути, эта книга была построена на богатом практическом опыте более чем 20-летней работы психиатра-психоаналитика, прожившего к этому моменту большую и насыщенную событиями жизнь. Книга очень интенсивная и интересная, и в то же время очень неровная и «непричесанная». Поэтому прочесть и понять ее достаточно сложно. Кроме того, она была адресована практикующим психоаналитикам, причем имеющим медицинское образование или, по крайней мере, очень хорошо ориентирующимся в медицине. Не так-то просто написать первую книгу в 49 лет — свои мысли представляются настолько очевидными и всем понятными, что нет смысла описывать что-то подробно. Поэтому «Эго, голод и агрессия» не была принята и понята сразу — только некоторые, наиболее живые и открытые новому психоаналитики приняли эту книгу и поддержали автора. Даже и сейчас я могу рекомендовать вам прочесть эту книгу лишь после достаточно подробного знакомства с другими работами по гештальттерапии и психоанализу. А может быть наоборот — знакомство с этой книгой пробудит в вас интерес и вы по-новому посмотрите на прочитанную психоаналитическую и гештальтистскую литературу.

Тут я должен сказать более подробно об авторе этой книги. Фредерик Перлз родился в небогатой еврейской семье в Германии, хотя писать о них как о бедной еврейской семье — это уж чересчур. Это была вполне нормальная, средняя семья. Хотя сам Фредерик постоянно описывал себя как непослушного хулигана — видимо, это было просто частью образа «Фрица Перлза», непослушного ученика Зигмунда Фрейда. Скорее всего, протестные реакции у него были достаточно сильно подавлены необходимостью приспособится и быть успешным. Медицинский институт, женитьба на девушке более высокого социального положения, обучение новому модному методу психоанализа, приспособленность к сложной финансовой ситуации в предфашистской Германии... В своей автобиографии — «Внутри и вне помойного ведра» — Перлз описывает, как он ездил в другой конец страны несколько раз в неделю, потому что это давало хорошие деньги. Он долго был послушным и хорошим учеником. Даже когда в фашистской Германии все, что наработал для себя Перлз, было разрушено, он попытался приспособиться и выжить в Голландии — и это не получилось. Он попробовал вновь построить свою жизнь психотерапевта-психоаналитика в Южной Африке — там он достиг успеха. Он еще продолжал быть послушным — он обобщил опыт своей работы и написал доклад на крупнейший психоаналитический конгресс.

Он ждал интереса учителя к себе, учителя, который не был знаком со своим учеником. Именно на этом конгрессе Перлз подошел к Фрейду и сказал ему: «Здравствуйте, учитель, я приехал из Южной Африки, чтобы рассказать о том, как Ваши идеи живут на этом континенте». — «Ну что же, прекрасно. И когда же Вы уезжаете?» — ответил Зигмунд Фрейд. И преуспевающий психоаналитик, доктор Фредерик Соломон Перлз, уехал к себе, унося в сердце обиду, а в багаже — текст доклада, в котором было зерно будущей книги «Эго, голод и агрессия». Больше никогда Перлз и Фрейд не встречались.

Затем началась война, и даже в Южной Африке она достала доктора Перлза. Он был призван в армию и работал в госпитале. Психоаналитическая практика у него сократилась и нашлось время для того, чтобы объединить и обобщить свои наблюдения и размышления. Так появилась эта книга. Первоначальный подзаголовок ее был «Пересмотр теории и метода Зигмунда Фрейда». Так неизвестный для своего учителя ученик ответил своему известному учителю. С этого момента началась вторая жизнь доктора Перлза, в которой он слегка сменил имя и его стали называть Фриц (представьте, что с какого-то момента Фрейда стали бы звать Зиги?!). В этой новой жизни Фриц перестал осторожничать и приспосабливаться, он начинал проекты, и какие-то из них развивались, какие-то разрушались. Он делал что-то, уже не ожидая похвалы и признания за свое послушание, — он стал Фрицем Перлзом, и именно таким он и был.

Книга и работа Фрица Перлза были замечены, и друзья помогли ему перебраться в Соединенные Штаты. В Нью-Йорке вокруг Перлза образовалась группа людей, которые сдвинули камень, вызвавший лавину под названием «Гештальт-подход», и мы с Вами, дорогой читатель, сейчас тоже движемся в этой лавине. Группа людей, объединившихся вокруг Перлза, была весьма причудливой: Лора Перлз — жена Фрица — доктор психологии, добропорядочная и серьезная женщина; Пол Гудмен — анархист, неизвестный в то время писатель, поэт и философ; Джим Симкин — врач и буддист, Изидор Фром — психотерапевт, психоаналитик, эмигрант из Германии, гомосексуалист. А сам Фриц Перлз, по мнению людей из этой группы, был и вообще совершенно экзотической личностью.

Нью-йоркская группа разработала основные принципы гештальттерапии, которую вначале назвали экзистенциальной терапией. Затем гештальттерапия называлась гештальтанализом, и даже глава в теоретической части книги «Возбуждение и рост человеческой личности» Перлза, Хефферлайна и Гудмена называется именно так — «Гештальттерапия как гештальтанализ». Эту книгу иногда называют библией Нью-йоркского направления в гештальттерапии; она будет издана на русском языке в ближайшее время. Действительно, это направление в гештальттерапии в наибольшей степени ориентировано на частную практику, и именно в нем более всего видны «фамильные» черты — ведь гештальттерапия построена на результатах «исследовательского проекта» Зигмунда Фрейда — психоанализа, который ошибочно сочли психотерапией.

Потом произошел раскол в группе создателей гештальттерапии, и Фриц Перлз и Джим Симкин покинули Нью-Йорк. Фриц Перлз стал в основном работать с группами, и заявлял, что индивидуальная психотерапия устарела.

Нью-йоркская группа была с этим совершенно не согласна и считала, что старый Перлз просто заблуждается. А Фриц Перлз тем временем поселился в Эзалене и стал калифорнийским «гуру» в области развития личностного потенциала. И стал развивать так называемый психотерапевтический стиль западного побережья. Этот стиль до сих пор вызывает сетования у сторонников Нью-йоркского стиля — «Зачем же он так поступил... Это же была дискредитация гештальттерапии...». Да, во многом это была не психотерапия, а зрелище, психологический аттракцион. Но без этих аттракционов не было бы и известности и автономии гештальттерапии. В этих калифорнийских психологических аттракционах берут начало современные психологические аттракционы: «Лайф спринг», «Эрхард семинар тренинг», НЛП и многие другие не-психотерапии. Именно в этот период множество людей было «инфицировано» вирусом интереса к собственной психической жизни и психотерапия смогла стать тем, что она есть сейчас — не просто «клизмой» в руках медицины, а феноменом культуры человечества конца двадцатого века.

В книге «Эго, голод и агрессия» заложен фундамент гештальт-подхода. Когда мы осматриваем дом, который нас заинтересовал и который мы собираемся купить — очень важно осмотреть фундамент. Строители знают, что сумма, необходимая на ремонт фундамента, обычно в два-три раза превышает сумму, требуемую для его постройки. Будьте внимательны к фундаментальным блокам гештальттеории! Мне кажется очень важным именно сейчас обратить внимание тех, кто профессионально занимается гештальттерапией или интересуется этим направлением, на некоторые идеи, изложенные в теории ментального метаболизма.

Ментальный метаболизм — это, в первую очередь, идея обмена веществ как принципа функционирования живой открытой системы, перенесенная в область психической жизни. Почему законы функционирования организма могут быть перенесены в область психической жизни? Прежде всего потому, что психика является функцией живого организма и возникает в процессе его развития на пути реализации естественных потребностей организма. И только некоторые из них подходят для того, чтобы развивался внутренний мир и личность человека. Например, естественная потребность в кислородно-углеродном обмене с окружающей средой не может быть фрустрирована в течение достаточного времени, чтобы ребенок сформировал целенаправленное поведение — эта потребность слишком витальна. Перлз выдвинул предположение, базирующееся на многих наблюдениях, что такой потребностью может быть пищевая. В этом случае поведение и психическая жизнь человека формируются на основе развития способности к удовлетворению пищевой потребности, и психические феномены могут быть рассмотрены с использованием этой модели. (Не правда ли, эти идеи перекликаются с теорией А.Н.Леонтьева о развитии психики?)

Иначе говоря, для развития человека необходимо полу-чение каких-либо необходимых веществ из внешней среды. Эти вещества не могут быть усвоены напрямую, поскольку они включены в состав каких-то объектов внешнего мира. Для того чтобы усвоить «вещества», надо построить сложную поведенческую цепочку: во-первых, найти в окружающем мире объект, в котором содержатся необходимые «вещества», во-вторых, разрушить, измельчить этот объект, переработать полученное и включить необходимое «вещество» во внутреннюю среду организма, и, в-третьих, выбросить из организма ненужные остатки. На самом деле процесс еще сложнее, но основная идея заключается в том, что точно так же человек получает необходимые «вещества» для поддержания и развития своей психики.

Такой подход позволяет по-новому взглянуть на развитие нормальных и патологических механизмов в психической жизни человека. Эту идею Фриц Перлз пытался представить Зигмунду Фрейду, однако это у него не получилось, как, впрочем, и у всех других исследователей, которые представляли какие-либо концептуальные идеи Фрейду. Да и вообще, видимо, внятно изложить концептуальную идею очень сложно. Поэтому попробуем вернуться к тексту Ф.Перлза и внимательно рассмотреть некоторые идеи, вытекающие из первоначальной посылки.

Выгода от измельчения пищи — увеличение контактной поверхности, благодаря этому взрослый человек может получать больше разнообразных веществ. Но такая способность появляется не сразу. У сосунка должны вырасти передние зубы, и тогда ребенок начинает кусать мамины соски, воспринимая их как объект для кусания, а мама может в ответ рассердиться и даже нашлепать его. Для ребенка это будет первым опытом подавления агрессии. Или мама может, напротив, терпеть укусы ребенка, насколько это будет возможно, и это будет другим опытом для ребенка.

Фриц Перлз выделяет четыре фазы развития инстинкта голода:

— пренатальную — до рождения ребенок является в общем разновидностью материнских тканей и получает все необходимое посредством плаценты и пуповины;

— предентальную — от рождения до появления первых зубов. В течение этого периода ребенок может только сосать и заглатывать;

— резцовую — на этой стадии появляются передние зубы, и ребенок получает способность кусать;

— молярную — стадию развития коренных зубов. На этой стадии ребенок получает способность измельчать пищу до состояния, облегчающего ее усвоение.

Вы уже заметили, наверное, как похожа эта периодизация развития человека на психоаналитическую периодизацию: оральную, анальную или генитальную фазы. Важное отличие этой периодизации в том, что психоаналитическая периодизация метафорична в своей основе, хотя и построена на наблюдении. Периодизация Ф.Перлза опирается на естественные стадии развития ребенка — основа ее объективно существует — это объективный факт индивидуальной истории каждого.

Обратите внимание на то, как вы едите пищу. Многие взрослые люди обращаются с твердой пищей так, как если бы она была жидкостью, эмульсией. Они жадно заглатывают куски пищи. Эти люди характеризуются нетерпением — они ожидают немедленного удовлетворения своего голода и не развивают интереса к разрушению твердой пищи. Нетерпение обычно связано с жадностью и неспособностью получить удовлетворение. А может быть, вы делаете с пищей что-нибудь другое, например, используете для размельчения резцы вместо коренных зубов, а это может быть связано с тем, что вы были вынуждены есть твердую пищу раньше, чем были к этому готовы.

Примитивное оральное сопротивление — это голодовка или потеря аппетита. Фриц Перлз приводит в качестве примера, иллюстрирующего связь пищевого инстинкта и психической жизни человека, исследование В.Фолкнера, который обнаружил спазм эзофагуса (глотательной мышцы) у людей в тот момент, когда они получали неприятные новости.

Чувство отвращения Перлз рассматривает как ведущий симптом при неврастении, а подавленное отвращение он оценивает как важную часть параноидного характера. Отвращение — это эмоциональное отвержение, неприятие пищи независимо от того, находится ли эта пища во рту или в горле, или она только видимая или воображаемая. Отвращение как форма защиты связана с аннигиляцией и продуктами выделения. Так, при формировании анального комплекса ребенок обучается отвращению не только к продуктам дефекации, но и к самому процессу. Особое значение имеет сопротивление против сопротивления — в данном случае это подавление отвращения. Например, родители могут считать, что кормить ребенка необходимо полезной пищей, несмотря на то, что она отвратительна ребенку. В этом случае задача ребенка по возможности выключить свои ощущения, принимать пищу таким образом, чтобы не чувствовать вкуса, быть как бы фригидным. Подавляя свое отвращение, мы теряем способность получать удовольствие от пищи духовной, так же как и от пищи телесной.

Я думаю, вы уже заметили, что многие предположения Перлза теперь хорошо известны, его идеи стали «народными». Например, такой идеей является принцип «здесь и теперь» в работе психотерапевтических групп всех направлений. Вначале он был «фирменным» гештальттерапевтическим принципом при работе с группами, а теперь «переварен и усвоен» многими. Также как и идеи «ментальной еды», «ментальной жвачки» и т.д.

Во многих случаях недоразвитость пищевого инстинкта проявляется в том, что люди остаются «сосунками» в течение всей жизни. Ну конечно, мы редко встретим такого уж полного «сосунка», но легко можем увидеть людей, которые явно недостаточно используют свои зубы.

Ребенок у маминой груди — это паразит, и ожидания незамедлительного удовлетворения возникающих желаний могут оставаться в течение всей жизни, если человек — неограниченный паразит. Он всегда может ожидать чего-нибудь просто даром, не соблюдая принцип «брать и отдавать». Другой тип человека может быть обозначен как сдержанный паразит — это человек, который таскает сладости, когда его никто не видит — «дайте ему палец и он заберет руку». Противоположным типом является сверхкомпенсированный паразит — человек этого типа испытывает постоянный бессознательный страх голодной смерти. Он ищет возможности обменять свою свободу и самостоятельность на гарантированный кусок пищи, на безопасность и обеспеченность.

Только научившись применению своих агрессивных инструментов — зубов — человек может достичь полноценного развития инстинкта голода. Его агрессия тогда найдет правильное биологическое место, и ее не надо будет сублимировать, подавлять, вытеснять и таким образом личность будет гармонизирована. Нет сомнения, что человечество страдает от подавленной агрессии и начинает реализовать ее в роли преследователя или жертвы, в коллективной агрессии. По словам Перлза: «Биологическая агрессия преобразуется в параноидную агрессию». Интенсивная параноидная агрессия — это попытка присвоить вновь проекцию. Это чувствуется как раздражение, гнев или желание разрушить или победить. Это не осознается как дентальная агрессия, как что-то, принадлежащее к примитивной сфере, а направляется как личная агрессия против другого человека или против группы людей, действующих как экран для проекций. Люди, которые осуждают агрессию и даже знают, что подавление ранит, советуют сублимировать агрессию, как психоанализ описывает это в отношении либидо. Но... посредством сублимированного либидо никто не может зачать ребенка, посредством сублимированной агрессии никто не может усвоить пищу...

Конечно, в этой работе Ф. Перлза чувствуется дыхание войны, и поэтому так много внимания уделено разнообразным рецептам «исправления» человеческой агрессивности. Эта задача понимается как исправление параноидной агрессии: «Восстановление биологической функции агрессии является таким образом решением агрессивных проблем». Перлз утверждает, что агрессия в основном функция инстинкта голода, и в принципе может быть частью любого инстинкта, например, сексуального.

И здесь же Ф.Перлз совершает ошибку, недооценивая сложность и особое значение выделительных функций организма. Он фактически описывает этот процесс не как самостоятельный, а лишь как часть работы инстинкта голода. И в дальнейших работах в области гештальттерапии эта часть обменного процесса организма и окружающей среды фактически не рассматривается самостоятельно. В то же время в этой области работают механизмы сопротивления, отличающиеся от механизмов сопротивления в области реализации голодного инстинкта. Видимо, в этой области, несмотря на внимание психоанализа, все же действует закон, в соответствии с которым отвращение к продукту распространяется на отвращение к процессу.

Таким образом, ретрофлексированная агрессия стала краеугольным камнем цивилизации. Так был начат жертвенный цикл. Моисей постарался, используя трюк ретрофлексии, отдалить агрессию от себя для собственной безопасности. Христианство пошло еще дальше — поскольку голодный инстинкт, пробуждающий биологическую агрессию, связан с телом, то тело было объявлено греховным и даже были развиты практики умерщвления плоти — подавления первичных телесных чувств. Следующий шаг — отделение функций тела от тела — как пишет Перлз; сегодня душа рабочего не интересует фабриканта, он нуждается только в функциях тела — процесс девитализации идет дальше. (Прямо не Перлз, а Карл Маркс!) Все больше активности проецируется вовне и отдается машинам. Но страшна не сила машин, а та личная сила, которая им передается.

В этой книге Фриц Перлз часто обращается к современной ему общественной ситуации: нацистская пропаганда, например, требовала заглатывания нацистских лозунгов и совершенно запрещала агрессию по отношению к предлагаемой ментальной еде. А подавленная агрессия сублимировалась в борьбу с большевиками и евреями, а затем в отношение к другим нациям. Ментальный метаболизм может быть нарушен и таким образом, когда человек предпочитает легкую, «сладкую» пищу, например, какое-нибудь бульварное чтиво. Другое нарушение ментального метаболизма демонстрирует репортер, который носится по городу и добывает факты, которые не может использовать для себя, усвоить. Его задачей является только передача этих фактов в максимально неискаженном виде. Еще один пример — люди с задержкой полного развития зубов: они используют резцы для измельчения пищи и не используют коренных зубов. Этого достаточно для поглощения маленьких кусочков, но совершенно недостаточно для получения удовлетворяющего куска.

Для психоаналитической ситуации большое значение имеет корреляция между ментальным и дентальным поведением. Достаточно часто анализируемый после сеанса рассказывает о своем интересном опыте друзьям или жене. Он может думать, что такое его поведение есть признак интереса к процессу анализа. Но аналитик в этом случае довольно быстро обнаруживает, что пациент усваивает очень мало из его утверждений — рассказывая другим, пациент выбрасывает неусвоенный материал и у него ничего не остается для усвоения. В этом случае надежда даже на минимальный прогресс мала.

Я останавливаю здесь свой пересказ книги Перлза и надеюсь, что вы, читая этот текст, вполне готовы подвергнуть его «биологической» агрессии, и даже сможете присвоить себе некоторые мысли. Именно поэтому я достаточно вольно обращался с кавычками, цитатами и прямой речью. Мне очень хочется, чтобы для тех, кто работает в области гештальттерапии, идеи ментального метаболизма стали бы некоторым твердым основанием. А в том случае, если вы действительно усвоите некоторые из идей, некоторые положения, и сам способ размышления станет тканью вашего «тела», вряд ли вы сможете различить, какие из этих идей ваши, а какие являются «интеллектуальной собственностью» Фрица Перлза, ушедшего в 1970 году.

Даниил Хломов,

кандидат психологических наук,

директор Московского Гештальт Института

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА К ИЗДАНИЮ 1945 г.

Настоящая книга содержит много ошибок и недостатков. Мне это прекрасно известно. И хотя я не могу извиниться за них, мне хотелось бы предупредить читателя об их наличии.

Если бы я написал книгу получше, то я бы обязательно извинился, а если бы я говорил по-английски более десяти лет, то мой словарный запас и манера изложения были бы более совершенными. Будь мой IQ повыше, он позволил бы мне более отчетливо разглядеть фундаментальные структуры и найти больше противоречий как в чужих теориях, так и в моей собственной. Если бы мой жизненный опыт был богаче лет на пятьдесят или сто, я засыпал бы читателя житейскими историями. Если бы моя память была получше... и если бы не война... и т.д.

В настоящее время существует много различных «психологий», и каждая из них права хотя бы отчасти. Но увы, каждая из психологических школ считает себя правоверной. Терпимый профессор психологии в большинстве случаев достает из своего секретера материалы различных психологических школ, изучает каждую, а затем отдает предпочтение одной или двум, но как же мало он делает для их объединения!

Я попытался показать, что кое-что в этом направлении сделать можно, нужно только наводить мосты через переправы. Я могу лишь надеяться на то, что моя книга сможет побудить сотни других психологов, психоаналитиков, психиатров и т.д. заняться этим.

Когда я писал эту книгу, мне помогали, меня вдохновляли и ободряли книги, друзья и учителя, но более других — моя жена, доктор Лора Перлз. Наши с ней споры на те или иные темы, изложенные в этой книге, прояснили для меня очень многое. Кроме того, ее личный вклад в работу над книгой был поистине огромным, как например описание комплекса пустышки.

Своим первым знакомством с гештальт-психологией я обязан профессору К.Гольдштейну. К сожалению, когда в 1926 году я работал под его руководством во Франкфуртском Неврологическом институте, я был чересчур привержен ортодоксальному психоаналитическому подходу, поэтому усвоил лишь маленькую крупицу из того, что мне предлагалось в институте.

Благодаря В.Райху я впервые обратил свое внимание на один из важнейших аспектов психосоматической медицины — защитную функцию моторной системы.

Я искренне благодарен своим друзьям за их помощь в преодолении языковых и прочих технических трудностей.

С тех пор как я закончил работу над рукописью, выдвинутая в ней теория уже подтвердилась на практике. Но эта теория представляет собой лишь начало большого исследования. В настоящее время я занимаюсь исследовательской работой в области нарушения феноменов “фигуры-фона” при психозах, в частности, при шизофрении. Пока еще рано говорить о каких-либо результатах, но, похоже, кое-что у меня получится. Надеюсь, что в ближайшее время я смогу пролить немного света на это загадочное явление.

Когда-нибудь я напишу книгу, которая послужит вкладом в развитие организмической (психосоматической) медицины. Большой шаг в этом направлении уже сделан: мною создана теория, прослеживающая связь между физическими и психическими явлениями. Как бы мы ни были далеки от решения проблемы, мы знаем, что такая связь существует, и расшифровать ее можно только путем синтеза и квинтэссенции разных научных школ. Только этот синтез должен быть предельно жестким. Особенно это касается отбора тех гипотез, которые кажутся незыблемыми, недоступными для дальнейшего совершенствования, которые прижились в умах быстрее, чем теории гибкие, и которые следует подвергнуть серьезной ревизии.

Рукопись настоящей книги писалась в 1941—1942 годах. Многие события политического и военного характера свершились прежде, чем она дошла до читателя, однако и эти события нашли в ней свое особое отражение.

Ф.С.Перлз,

Военный госпиталь №134,

Южная Африка,

декабрь 1944 г.

Замысел

Психоанализ надежно покоится на наблюдениях за фактами душевной жизни; именно по этой причине его сверхструктура все еще не завершена и подвержена постоянным изменениям.

Зигмунд Фрейд

Цель этой книги — исследовать некоторые психологические и психопатологические реакции человеческого организма в окружающем его пространстве.

Центральное понятие этой теории — положение о том, что организм стремится к сохранению баланса, который постоянно нарушается потребностями организма и восстанавливается благодаря их удовлетворению или ограничению.

Трудности, которые возникают между индивидом и обществом, заканчиваются социальными отклонениями в поведении или неврозами. Неврозы характеризуются разнообразными формами избеганий, в основном избегания контакта.

Отношения, которые существуют между индивидом и обществом, а также между социальными группами, не могут быть поняты без понимания проблемы агрессии.

В момент идущей сейчас войны нет слова более распространенного и более презираемого, чем «агрессия». В большинстве опубликованных книг агрессия не только осуждается, но от нее пытаются найти лекарство, не проясняя однако смысла агрессии в достаточной мере. Даже Рошнинг ограничивается биологическим обоснованием агрессии. С другой стороны, лекарства, предписанные для лечения агрессии, — это все те же старые неэффективные средства подавления: идеализм и религия.

Мы не знали ничего о динамике агрессии, кроме предупреждения Фрейда о том, что подавленная энергия, когда она загнана вглубь, не только не исчезает, но может стать более опасной и более эффективной.

Когда я начал исследовать природу агрессии, я стал все больше и больше осознавать, что не существует такой особой энергии как агрессия, но агрессия представляет собой биологическую функцию, которая в наше время превратилась в инструмент коллективного безумия.

Хотя благодаря новым интеллектуальным инструментам — холизму (концепции поля) и семантике (значение значений) — наш теоретический подход может быть теперь значительно улучшен, я опасаюсь, что по вопросу коллективной агрессии я не готов предложить практическое лекарство.

Вместо того чтобы рассматривать невроз и агрессию с чисто психологической точки зрения, мы применяем холистически-семантический подход, который открывает ряд дефектов даже в наиболее разработанных психологических методах, конкретно в психоанализе.

Психоанализ подчеркивает значимость Бессознательного и сексуального инстинкта, прошлого и причинности, ассоциаций, переносов и вытеснения, но психоанализ обесценивает или даже отвергает функционирование Эго, инстинкт голода, настоящее, целенаправленность, сосредоточение, спонтанные реакции и ретрофлексию.

После заполнения пропусков исследуются сомнительные психоаналитические понятия, такие как либидо, инстинкт смерти и другие; более широкие возможности новых понятий будут вводиться во второй части, в которой речь идет о ментальной ассимиляции и параноидном характере.

Третья часть посвящена подробным инструкциям для терапевтических техник, которые проистекают из измененного теоретического подхода. Так как предполагается, что избегание — это центральный признак невротических расстройств, я заменил метод свободных ассоциаций или полета идей (потока сознания) на противоположность избеганию — сосредоточение (концентрацию).

Часть первая. Холизм и психоанализ

Предписание

Некоторые книги следует пробовать,

другие проглатывать,

и только немногие

следует жевать и переваривать.

Бэкон

Боюсь, эту книгу нельзя проглотить. Напротив, чем больше вы, уважаемый г-н читатель, захотите внимательно прожевать ее, тем больше пользы вы от нее получите. Поскольку многие части могут оказаться трудны для понимания, и вы сможете понять их только после того, как получите некоторое представление о содержании в целом, можно посоветовать прочитать эту книгу, по крайней мере, дважды.

В первый раз не беспокойтесь о тех частях — особенно первых двух главах, — которые нельзя сразу понять. Отнеситесь к этому как к прогулке по туманным горам и будьте довольны, если увидите пики, пронзающие туман, вехи на неясном фоне.

В последней части вы найдете ряд упражнений, которые должны вам понравиться. Если вы затем решите, что эта книга имеет смысл и может помочь в развитии концентрации, интеллекта и наслаждения жизнью, начните изучать ее, и жуйте каждую часть до тех пор, пока не «заполучите» ее. Это значит, что недостаточно ухватить ее только рассудком, нужно, чтобы вы усвоили ее всем организмом, пока не узрите истину (или реальность, если нет другой истины, кроме реальности).

Глава 1. Дифференциальное мышление

Побуждение знать все о себе и своих собратьях толкало юных интеллектуалов всех времен обращаться к великим философам за информацией о человеческой личности. Некоторые были довольны достигнутым пониманием, но многие оставались неудовлетворенными и разочарованными. Они либо обнаруживали весьма мало реализма в академической философии и психологии, либо чувствовали себя глупцами, явно неспособными понять столь сложные философские и научные концепции.

Долгое время я сам принадлежал к числу интересовавшихся этой проблемой, но не мог извлечь никакой пользы из изучения академической философии и психологии, пока не ознакомился с работами Фрейда, стоявшего тогда совершенно вне академической науки, и философией «Творческого безразличия» Фридландера.

Фрейд показал, что именно человек создал философию, культуру и религию, и чтобы разрешить загадки нашего существования, нужно исходить из человека, а не из какого-либо внешнего агента, как утверждают все религии и многие философы. Открытия Фрейда полностью подтвердили постулируемую современной наукой взаимозависимость наблюдателя и наблюдаемых фактов, поэтому также нельзя рассматривать систему Фрейда, не включая его самого как ее создателя.

Едва ли существует сфера человеческой деятельности, где исследования Фрейда не были бы творческими или, по крайней мере, стимулирующими. Чтобы упорядочить связи между множеством наблюдаемых фактов, он выдвинул ряд теорий, которые сложились в первую систему подлинно структурной психологии. С тех пор как Фрейд построил свою систему на основе анализа непроизвольного материала, с одной стороны, и некоторых личных комплексов — с другой, множество новых научных озарений позволило нам сделать попытку подкрепить структуру психоаналитической системы там, где вся неполнота и недостаточность наиболее очевидны:

а) в подходе к психологическим фактам, как бы существующим изолированно от организма;

b) в использовании простой ассоциативной психологии как основы для четырехмерной системы;

c) в пренебрежении феноменом дифференциации.

В своей ревизии психоанализа я намерен:

а) заменить психологическую концепцию на организмическую (1.8);

b) заменить психологию ассоциаций гештальт-психологией (1.2);

с) применить дифференциальное мышление, основанное на «Творческом безразличии» Фридландера.

Кажется, что дифференциальное мышление похоже на диалектические теории, но без их метафизического подтекста. Следовательно, его преимущество сказывается в горячем споре о предмете (многие читатели либо привержены диалектическому методу и философии, либо настроены резко против) и в сохранении того ценного, что есть в диалектическом способе мышления.

Можно неверно использовать диалектический метод

и часто именно так и происходит: иногда даже хочется согласиться с замечаниями Канта по поводу того, что диалектика есть ars sophistika disputatoria, пустые разговоры (Gesсhwaеtziegkeit). Такое отношение к диалектике, однако, не спасло его самого от применения диалектического способа мышления.

Можно долго возражать против диалектического идеализма Гегеля как попытки заменить Бога другими метафизическими идеями. Маркс перенес диалектический метод на материализм, и это было определенным прогрессом, но не решением. Соединение научного подхода с принятием желаемого за действительное также не достигло уровня диалектического реализма.

Я намерен провести ясное различение между диалектикой вообще как философским направлением, и практической полезностью отдельных правил, открытых и применяемых в философии Гегеля и Маркса. Эти правила приблизительно совпадают с тем, что мы называем «дифференциальным мышлением». Лично я считаю, что этот метод является подходящим средством достижения новых научных прозрений и дает результаты там, где другие интеллектуальные методы, скажем, мышление в терминах причины и следствия, терпят поражение.

Для многих читателей может быть скучно следить за весьма теоретической дискуссией в качестве введения к книге, посвященной проблемам практической психологии. Но читателю необходимо знакомство с некоторыми основными понятиями, пронизывающими всю книгу. Хотя практическая ценность этих идей становится очевидной только после их многократного применения, необходимо с самого начала по крайней мере представлять себе их общую структуру. Такой способ имеет дополнительное преимущество: раньше было принято, что ученый наблюдает рад фактов и делает из них выводы. Однако сейчас мы пришли к пониманию того, что любые наблюдения диктуются специфическими интересами, предвзятыми идеями и установками (часто бессознательными), которые подбирают и выбирают факты соответственно. Другими словами, не существует объективной науки и, поскольку каждый писатель имеет некоторую субъективную точку зрения, каждая книга должна зависеть от менталитета автора. В психологии больше, чем в любой другой науке, наблюдатель и наблюдаемые факты неразделимы. Наиболее убедительное наблюдение получится, если удастся найти точку, с которой наблюдатель может достичь всеобъемлющего и неискаженного взгляда. Я полагаю, что такую точку нашел С.Фридландер.

В своей книге «Творческое безразличие» он выдвигает следующую теорию: каждое событие сначала относится к нулевой точке, с которой затем начинается дифференциация на противоположности. Эти противоположности в их специфическом контексте обнаруживают большое сходство между собой. Устойчиво оставаясь в центре, мы можем приобрести творческую способность видеть обе стороны события и дополнить недостающую половину. Избегая одностороннего взгляда, мы достигаем более глубокого проникновения в структуру и функции организма.

Предварительное представление можно получить из следующего примера. Рассмотрим группу из 6 живых существ: имбецил (и), нормальный средний гражданин (н), выдающийся государственный деятель (д), черепаха (ч), кошка (к) и скаковая лошадь (л). Сразу бросается в глаза, что они разделяются на две большие группы — люди и животные, и что из бесконечного числа характеристик живых существ каждая группа имеет специфическое качество: (и), (н) и (д) демонстрируют различные степени интеллекта, (ч), (к) и (л) — разные степени подвижности. Они «отличаются» друг от друга по интеллекту и скорости. Если разделять их и дальше, с легкостью можно установить порядок: IQ (н) больше, чем IQ (и), IQ (д) больше, чем IQ (н), также как скорость (к) больше скорости (ч), и скорость (л) больше скорости (к) (д>н>и; л>к>ч).

Теперь можно выбирать других животных и людей, каждый из которых немного отличается от следующего по определенным характеристикам; можно измерить различия, с помощью дифференциальных вычислений можно даже заполнить пробелы, но в конечном итоге мы придем к точке, где пути математики и психологии расходятся.

Математический язык не знает понятий «быстрый» и «медленный», а только «быстрее» и «медленнее»; а в психологии мы оперируем терминами типа «быстрый», «медленный», «глупый» или «умный». Подобные термины понимаются с «нормальной» точки зрения, без-различной ко всем событиям, которые не производят впечатления неординарных. Мы безразличны ко всему, «не отличающемуся» от нашей субъективной точки зрения. Интерес, вызванный в нас, есть «ничто».

Это «ничто» имеет двойное значение: как начало и как центр. В представлении примитивных народов и детей ничто есть начало ряда, 0, 1, 2, 3 и т.д. В арифметике это середина положительной/отрицательной (+/–) системы, нулевая точка с двумя ветвями, простирающимися в положительном и отрицательном направлениях. Если применить две функции ничто к нашему примеру, получится либо два ряда, либо две системы. Если принять, что (и) имеет IQ=50, (н) — 100 и (д) — 150, можно построить ряд: 0, 50, 100, 150. Это порядок возрастания интеллекта. Если же мы примем IQ= 100 за норму, получим «+/–» систему: –50, 0, +50, в которой числа показывают степень отличия от нулевой (центральной) точки.

В действительности в нашем организме есть множество систем, центрированных на нулевой точке: нормальность, здоровье, интеллект и т.д. Каждая из этих систем разделяется на противоположности типа «+/–», умный/глупый, быстрый/медленный и т.д.

Возможно, наиболее очевидный пример из области психологии — система удовольствие/боль. Ее нулевой точкой служит, как будет показано позже, баланс организма. Любое нарушение этого баланса воспринимается как болезненное, возвращение же к нему есть удовольствие.

Врачи хорошо знакомы с метаболической нулевой точкой (основной метаболической шкалой), которая, хоть и выражается сложной формулой, имеет практическое выражение для нормы, равное нулю. Отклонения (повышенный или пониженный метаболизм) определяются по отношению к нулевой точке.

Дифференциальное мышление — проникновение в работу подобных систем — обеспечивает нас точным умственным инструментом, который не слишком сложен ни в понимании, ни в применении. Я ограничу обсуждение тремя пунктами, которые необходимы для понимания данной книги: противоположности, предразличение (нулевая точка) и степень отличия.

* * *

Рисунки 1а, 1b и 1с могут быть полезны в прояснении моей концепции дифференциального мышления.

Рис. 1

a. Пусть А—В представляет поверхность участка земли. Выберем любую точку как нулевую, с которой начинается дифференциация (разделение);

b. Мы разделили части земли на яму (Я) и соответствующий ей холм (X). Дифференциация является последовательной и происходит одновременно (во времени) и точно в одинаковой степени для обеих сторон (в пространстве). Каждая новая лопата производит недостаток в яме, который помещается как излишек на холм (поляризация);

с. Дифференциация закончена. Весь ровный участок заменен на две противоположности, яму и холм.

Мышление противоположностями — квинтэссенция диалектики. Противоположности внутри одного и того же контекста стоят ближе друг к другу, чем к любому другому понятию. В области цвета мы думаем о белом в соединении скорее с черным, чем с зеленым или розовым. День и ночь, тепло и холод — тысячи таких противоположностей спарены в повседневном языке. Можно даже пойти дальше и сказать, что ни «день», ни «тепло» не могли бы существовать ни в действительности, ни в языке, не будучи оттенены своими противоположностями «ночь» и «холод». Вместо знания преобладало бы бесплодное безразличие. В терминологии психоанализа мы находим исполнение желаний/фрустрацию желаний, садизм/мазохизм, сознательное/бессознательное, принцип реальности/принцип удовольствия и т.д.1

Фрейд распознал и описал как «одно из наших наиболее удивительных открытий» тот факт, что элемент увиденного или всплывшего в памяти сна, для которого можно найти противоположность, может означать себя, либо свою противоположность, либо то и другое вместе.

Он также привлек наше внимание к факту, что в старейших из известных языков такие противоположности как светлый/темный, большой/маленький выражались однокоренными словами (так называемый антитетический смысл первичных слов). В устной речи они разделялись на два противоположных значения благодаря интонации и сопутствующим жестам, а в письменной — добавлением определителя, т.е. рисунка или знака, который не подлежал устному воспроизведению.

Двум словам «высокий» и «глубокий» в латинском соответствует одно: «altus», которое означает протяженность в вертикальном отношении; перевод этого слова как «высокий» или «глубокий» определяется ситуацией или контекстом. Похожим образом латинское «sacer» означает «табу», которое обычно переводится либо как «священный», либо как «проклятый».

Мышление в противоположностях имеет глубокие корни в человеческом организме. Разделение на противоположности — существенное качество нашей ментальности и жизни в целом. Нетрудно овладеть искусством поляризации, которое обеспечивается удержанием в сознании точки предразличия. Иначе будут происходить ошибки, ведущие к произвольному и ложному дуализму. Для религиозного человека «ад» и «рай» — правильные антиподы, а «Бог» и «мир» — нет. В психоанализе любовь и ненависть являются корректными противоположностями, а сексуальный инстинкт и инстинкт смерти — некорректными полюсами.

Противоположности начинают существовать от разделения «чего-то недифференцированного», что я предлагаю назвать предразличным. Точку, откуда начинается разделение, обычно называют нулевой2.

Нулевая точка либо задается двумя противоположностями — как в случае магнита — либо определяется более или менее произвольно. Например, при измерении температуры наукой принята за нулевую точку температура таяния льда. В шкале Фаренгейта, до сих пор применяемой во многих странах, за нулевую принята точка, соответствующая 17,8 градусам по Цельсию. Для медицинских целей можно ввести термометр с нулевой точкой, равной нормальной температуре тела. Обычно мы различаем тепло и холод согласно состоянию нашего организма. Выходя из горячей ванны, мы воспринимаем температуру в комнате как холодную, ту же самую температуру мы опишем как достаточно теплую после холодной ванны.

Ситуация, «поле», являются решающим фактором в выборе нулевой точки. Если бы Чемберлен по возвращении из Мюнхена был встречен криками «Долой оборванца Гитлера!», он мог бы заявить протест против оскорбления главы дружественного государства. А два года спустя эти слова стали британским лозунгом. Гитлер был таким же оборванцем в 1938 году, как и в 1940, но значительно сместилась нулевая точка британцев.

С.Фридландер проводит различие между незаинтересованной отчужденностью — отношением «Мне все равно» — и «творческим безразличием». Творческое безразличие наполнено интересом, который распространяется по обоим направлениям от точки разделения (дифференциации). Это ни в коей мере не идентично абсолютной нулевой точке, но содержит в себе аспект баланса. В качестве примера из медицинской сферы можно взять количество тироксина в организме человека, или рН коэффициент: противоположностями (отклонениями от нулевой точки) являются болезнь Грейва или микседема и ацидоз или алкалиноз соответственно3.

Следует подчеркнуть, что две или более ветви разделения развиваются одновременно, и, в общем, расширение одинаково для обеих сторон. В магните интенсивность притягивающей силы обоих полюсов возрастает и убывает одинаково с изменением расстояния полюсов от нулевой точки. Порядок различения очень важен, хотя им часто пренебрегают, считая его «только вопросом степени». Целебное лекарство и смертельный яд, являясь противоположными по эффекту, различаются только мерою. Количество переходит в качество. Со снижением напряжения боль превращается в удовольствие и наоборот, просто благодаря изменениям в степени.

Приведу пример «мышления противоположностями», который иллюстрирует преимущество этой формы мышления. Предположим, вы испытали разочарование. Вы можете винить в этом людей или обстоятельства. Если вы поляризуете «разочарование», вы обнаружите его противоположность — «исполнившиеся ожидания». Таким образом, вы получаете новый аспект — знание, что существует функциональная связь между вашими разочарованиями и вашими ожиданиями: большие ожидания — большие разочарования; маленькие ожидания — маленькие разочарования; нет ожиданий — нет и разочарований4.

Слова «дифференциация» и «прогресс» часто используются почти как синонимы. Высоко дифференцированные члены хорошо организованного общества называются специалистами. Если их ликвидировать, должное функционирование всей организации будет существенно затруднено. Развитие эмбриона есть дифференциация на различные типы клеток и тканей с соответственно разными функциями. Если сложные клетки сформировавшегося организма разрушаются, имеет место регресс к продуцированию менее дифференцированных клеток (например, шрамы). Если человек с недостаточно развитыми функциями Эго сталкивается со слишком сложными жизненными проблемами, он избегает решения этих проблем, и прогресса к новым дифференциациям и развитию нет, а иногда даже наблюдается регресс. Однако подобная регрессия редко возвращается к уровню настоящей инфантильности.

К.Гольдштейн продемонстрировал такую регрессию у солдат с поражениями мозга. В таких случаях не только те части личности, которые соответствуют поврежденным участкам мозга, перестают функционировать нормально, но и личность в целом регрессирует к более примитивному состоянию. Хотя мы можем представить очень сложные интеллектуальные нарушения, такие как отчуждение слов от их значений, составление предложений типа «Снег черный», такие суждения невозможны для людей с определенными повреждениями мозга; они станут возражать, как дети: «Но ведь это неправда, снег белый».

* * *

В этой книге я намерен извлечь максимум пользы из дифференциального мышления, описанного выше. С другой стороны, я собираюсь быть осторожным, насколько это возможно, в применении закона причины и следствия. Не только потому, что последние научные открытия5 посеяли сомнения в универсальной ценности этого закона как единственно возможного для объяснения событий, но также поскольку неразборчивый, почти навязчивый поиск «причин» стал скорее барьером, чем помощью как в науке, так и в повседневной жизни. Большинство людей с удовлетворением принимают ответы на свои «почему?»:

Рационализацию (он убил его, потому что этого требовала его честь).

Оправдание (он убил его, потому что тот обидел его).

Согласие (он был казнен, потому что закон предусматривает смертную казнь за его преступление).

Оправдание (он убил его случайно, потому что спустился курок).

Идентичность (он опоздал в офис, потому что пропустил автобус).

Цель (он отправился в город, потому что хотел сделать покупки).

Будет значительно лучше и гораздо результативнее, если вы сможете воздержаться от причинных объяснений событий и ограничитесь их описанием — спросите «как?» вместо «почему?». Современная наука все больше и больше признает, что на все верно поставленные вопросы можно ответить точным и детальным описанием.

Причинное объяснение, кроме того, применимо только к ограниченному ряду событий. В действительности мы находим сверхдетерминацию (Фрейд) или совпадение — много причин, более или менее значительных, влияют на одно событие.

Человека убило черепицей, упавшей с крыши дома; что послужило причиной его смерти?

Имеется бесконечное множество причин. Время, когда он пересекал опасное место; ветер, сорвавший черепицу; небрежность строителя; высота дома; материал, из которого сделана черепица; толщина черепа жертвы; тот факт, что он не заметил падающей черепицы и т.д., и так до бесконечности.

В психоанализе (это мое собственное поле наблюдения) часто склонны восклицать «Эврика!» всякий раз, когда кажется, что обнаружена «причина»; впоследствии неизбежно наступает разочарование, когда ожидаемые изменения в состоянии пациента не происходят.

Даламбер, Мах, Авенариус и другие выдвинули концепцию функции для объяснения причинности (если меняется «а», то и «б» также меняется). Мах пошел дальше и назвал причинность «неуклюжим» понятием: «Доза причины результирует в дозе следствия: это что-то вроде фармацевтического устройства мира».

Понятие функции содержит как событие, так и его движение — его динамику. В этой книге там, где я использую слово «энергия», я рассматриваю его как аспект функции. Энергия имманентна событию. Используя определение Ф.Метнера, энергия есть «отношение между причиной и следствием», но ни в коем случае не должна считаться силой, неотделимой от события и все же некоторым магическим образом вызывающей его.

Греческая философия использовала выражение energeia (en ergw) для обозначения действия, активности, почти синонимично слову praxiV. Позднее оно стало все больше и больше использоваться в значении силы, при помощи которой создаются события. Физик Ж.П.Жюль (1818—1889) говорит об энергиях, которыми Бог наделил материю.

Эта теологическая концепция энергии как чего-то, действующего позади событий, вызывающего их некоторым необъяснимым образом, является чисто магической. Жизнь и смерть, войны и эпидемии, молния и дождь, землетрясения и наводнения заставляли людей предполагать, что все эти феномены производятся «энергиями», «причинами», например, «богами». Эти бого-энергии представлялись по человеческим образцам. В Моисеевой религии они упростились до единого Бога, Иеговы, который теоретически должен был представлять энергию без образа.

Однако эта энергия слишком недифференцированна: маскирующая энергия, которая, объясняя все, не объясняет ничего. Поэтому появились новые боги; чтобы отличать их от сверхъестественных бого-энергий античных времен, их назвали силами природы (например, гравитация, электричество).

Интересный пример «возвращения вытесненного» можно найти в работах Фрейда. Здесь за отрицанием Бога следует всепоглощающая власть Либидо, а позже «жизнь» рассматривается как конфликт между Эросом и Танатосом, между богами любви и смерти.

Если считать, что причинное мышление слишком произвольно, и исходить скорее из дифференциального и функционального мышления, можно попытаться достичь ясности в многочисленных функциях и энергиях, составляющих наше существование.

Наукой установлено, что две энергии, магнетизм и электричество (которые раньше считались разными силами), имеют ряд общих функций. Впоследствии их подвели под одно название — электромагнетизм.

Несмотря на это упрощение, возникли новые сложности. Так, предполагается, что мертвая, неорганическая материя содержит огромное количество энергии внутри атомов, что частицы внутри атома удерживают гигантские объединяющие силы (силы притяжения). Чтобы разъединить эти частицы и освободить силы притяжения, нужно приложить миллионы вольт. Именно в процессах притяжения и отталкивания мы обнаруживаем закон, имеющий всеобщее применение.

Каждое изменение вещества в мире происходит в пространстве и времени. Каждое изменение означает, что частицы мира придвигаются ближе друг к другу или отодвигаются дальше друг от друга. Panta reо: все течет, все изменяется. Даже плотность одного и того же вещества меняется при изменении давления, силы притяжения и температуры.

Простой и очевидный пример — функция намагниченного железа. Одна сторона магнита притягивает, другая отталкивает намагниченный кусок железа, причем чем больше расстояние от нулевой точки, тем больше силы притяжения и отталкивания.

Функции притяжения в химии обозначаются словом «сродство». Отталкивающая (разъединяющая) сила электрического тока в электролизе очевидна. Известны также деструктивные тенденции молнии или рентгеновских лучей, для гравитации же характерно притяжение.

Тепло по существу сеть разъединяющая сила. Атмосферное давление, будучи функцией земной гравитации, удерживает воду в жидком состоянии. Если мы либо уменьшим давление (например, в вакууме или на большой высоте), либо применим нагревание, мы преодолеем объединяющую силу давления6.

В этой книге я буду использовать символ ¶ для объединяющей функции или энергии, и символ ‡ для ее противоположности.

Мне бы хотелось предложить схему, дающую приблизительное представление о распределении этих двух противоположных функций в человеческих отношениях:

ПРИВЯЗАННОСТЬ ¶¶¶¶

СЕКСУАЛЬНАЯ АКТИВНОСТЬ ¶¶¶‡

САДИЗМ ¶¶‡‡

АГРЕССИЯ ¶‡‡‡

ЗАЩИТА (разрушение) ‡‡‡‡

Привязанность — это стремление к дружескому контакту, к объединению с человеком, по отношению к которому чувствуешь или от которого хочешь получить нежность. Здесь существует постоянное желание быть в контакте с возлюбленным или с чем-то, принадлежащим тому, чье непрерывное присутствие желательно.

Противоположность привязанности — защита, которая (как стремление к разрушению) направлена против любого беспокоящего фактора, что бы это ни было.

Следует подчеркнуть, что разрушение и уничтожение — это не тождественные понятия. Уничтожить означает заставить вещь исчезнуть, сделать «ничто» из «нечто», тогда как разрушить означает заставить исчезнуть только «структуру». В разрушенной вещи сам материал остается, хотя изменяется его физическое или даже химическое состояние. Помехой, беспокоящим фактором может выступать жужжащий комар, или собственный внутренний импульс, или возня ребенка, которая нам не нравится.

Любая подобная вещь может раздражать, и хочется уничтожить раздражающий фактор, но приходится удовлетвориться разрушением, так как настоящее уничтожение невозможно. Псевдоуничтожение проигрывается — как будет показано позднее — с помощью определенных психологических магических трюков, таких как забывание, проекция, вытеснение, либо бегство от проблемы.

Между этими двумя крайностями я поместил садизм как смесь ¶ и ‡. Садист любит свой объект и в то же время хочет его повредить. Более мягкая форма садизма — дразнение, его завуалированная враждебность легко распознается тем, кого дразнят.

В сексуальной активности присутствие ¶ очевидно. Труднее распознать ‡, например, преодоление сопротивления. Но оно может настолько преобладать, что многие люди теряют всякий интерес к сексуальной активности, если партнер достается слишком легко. Еще труднее осознать, что в сексуальной активности тепло действует как ‡-фактор. Также как тепло ослабляет контакт между молекулами, в сексуальной жизни должно иметь место потепление, прежде чем ¶ вступит в игру. Человек, не способный плавиться, остающийся холодным и не излучающим никакого тепла (что является естественным средством вызвать ответ партнера), вероятно, будет заменять это важное излучение алкоголем или взятками (например, лестью или подарками).

Осталось рассмотреть только агрессию. В агрессии попытки контактировать с враждебным объектом выражаются ¶. Например, в литературе мы находим множество примеров того, как люди преодолевают значительные трудности, чтобы выследить и поймать «главного злодея» и отомстить ему; и наоборот, Большой Злой Волк предпринимает значительные усилия для того, чтобы схватить Маленькую Красную Шапочку.

Глава 2. Психологический подход

Пациент: «Да, доктор, я страдал от этого раньше».

Доктор: «Вы тогда лечились?»

Пациент: «Да, у доктора X.»

Доктор: «И что он вам прописал?»

Пациент: «Он давал мне маленькие белые таблетки...»

Интересно, существует ли врач, который ни разу в жизни не получал подобного смутного ответа, расспрашивая о подробностях предшествующего лечения. «Маленькие белые таблетки» не означают ничего, они могут представлять сотни совершенно разных лекарств, это маскирующее выражение.

Мы часто сталкиваемся с маскирующими выражениями, которые не имеют точной привязки и маскируют смысл, вместо того, чтобы его прояснять. Говоря о неврозе, люди могут иметь в виду тревогу, раздражение, сексуальное напряжение, смущение и т.д.

«Мышление» — это одно из наиболее общих маскирующих слов, охватывающее такие разнородные умственные процессы как планирование, воспоминание, воображение, внутренний диалог и т.д.

Пытаясь понять друг друга, мы должны избегать маскирующих выражений и использовать вместо них слова, выражающие точный смысл того, что мы хотим сообщить. Вместо «я думал о своем детстве», «я думал, мы разминулись», «я думал об этом случае» мы должны говорить яснее: «я вспоминал свое детство», «я боялся (представлял себе), что мы разминулись», «я пересматривал этот случай». Такой язык ближе к реальности, гораздо более точно выражает, какой именно тип мыслительного процесса имеется в виду.

Использование слов в такой степени включено в процесс мышления, что мы чувствуем искушение определить мышление как внутреннюю или молчаливую речь.

Это подразумевало бы, что мышление всегда осуществляется в словах; но, скажем, шахматист использует в мышлении слова в гораздо меньшей степени, чем представление комбинации фигур.

Другими словами, внутренняя речь — это только одна из форм мышления, хотя и наиболее распространенная.

Можно развести противоположности: громкая и внутренняя речь. Их преддифференцированное состояние можно наблюдать у детей и аборигенов в форме бормотания и шепота; возврат к этому состоянию может произойти у престарелых или душевнобольных, а также у людей в состоянии сильного возбуждения.

Другие аспекты мышления можно найти в противоположности полагания и предполагания. Мышление есть «способ, посредством которого» мы не только предвосхищаем будущее, но также возвращаемся в прошлое (воспоминание), строим картины самих себя (фантазирование) и играем во все виды интеллектуальных игр на шахматной доске логики (философствование).

Мышление есть действие в гомеопатических дозах; средство экономии энергии и времени. Когда нам нужна пара ботинок, мы сбережем массу времени, планируя, воображая или представляя заранее, какие именно ботинки нам нужны и где мы их, скорее всего, обнаружим. Короче — мы предвосхищаем действие.

Сохраненная таким образом энергия развивается дальше: мы вливаем различные сенсорные переживания в «объекты», обозначаем их и оперируем этими словами-символами, как если бы они были самими объектами. Здесь мы не можем вдаваться в детали высших форм мышления — категориального (иногда называемого «абстрактным») мышления. Категориальное мышление — это классификация различных связанных объектов и абстракций, облегчающая человеку существование в окружающем мире и управление им. Потеря категориального мышления означает ограничение ориентации и действия (К.Гольдштейн).

Мы встречаемся здесь с другим применением закона перехода количества в качество. Путем снижения интенсивности, но при сохранении первоначального побуждения, действие превращается в мышление. В этом случае мы должны быть способны отыскать нулевую точку, то состояние, в котором еще не разделены мышление и действие. Эксперименты Кёлера с обезьянами показывают существование такой точки (Intelligenzprьfungen an Anthropoiden, 1917). Один эксперимент точно показывает ситуацию, где мышление и действие еще не дифференцированы должным образом. В дальнейшем это послужит введением к дискуссии о психологии «поля».

Одна из обезьян пытается достать плод, лежащий на земле вне пределов досягаемости. В ее распоряжении имеется ряд полых бамбуковых палок, которые можно вставлять друг в друга. Сначала обезьяна тщетно пытается достать плод одной палкой. Затем она пробует все другие палки, но обнаруживает, что они недостаточно длинные. Наконец она, видимо, мысленно представляет более длинную палку; путем экспериментирования ей удается составить две палки вместе и достать-таки плод.

Легко понять, что обезьяна сделала орудие. Комбинация из двух палок сама по себе еще не орудие: она становится им только в данной конкретной ситуации, будучи использована этой конкретной обезьяной. Составная палка не является орудием (вещью с «соответствующими функциями») для собаки, и даже для обезьяны, если плод находится в клетке. Она будет орудием только в конкретном «поле», только если ситуация в целом это определяет.

Концепция «поля» прямо противоположна традиционной науке, которая всегда рассматривала реальность как конгломерат отдельных частей, как мир, составленный из бесчисленного количества кусочков и кусков.

Даже наше сознание согласно этой концепции состоит из большого числа отдельных элементов. Эта теория называется ассоциативной психологией и основывается на предположении, что в сознании одна идея привязана к другой как бы веревкой, и что одна идея вслед за другой всплывет на поверхность, если потянуть за веревку.

Фактически ассоциации являются частицами мышления, искусственно изолированными от более общих пунктов, которые можно назвать сферами, ситуациями, контекстами, категориями и т.п. Ассоциации никоим образом не оказываются просто сцепленными друг с другом. Напротив, здесь скорее участвуют более сложные мыслительные операции. Если, например, я ассоциирую «блюдце» с «чашкой», я вызываю картину или категорию посуды. Поэтому я выбрал блюдце. Ассоциация «чая» с «чашкой» означает завершение неполной ситуации: в этом случае наполнение чашки, возможно, указывает на то, что я испытываю жажду. С «черным» я бы ассоциировал «белый», если бы меня интересовали цвета, и «смерть», если бы я рассматривал черный как часть траурного контекста.

Трудно избежать впечатления, что ассоциации имеют нечто странное и искусственное в своем строении. Каламбуры, например, основаны на внешнем акустическом сходстве, весьма далеком от фактического содержания: это применение слов, изолированных от их связей.

Фрейд использовал ассоциативную психологию и несмотря на эту помеху совершил поразительные открытия, интуитивно видя ряд «гештальтов» за ассоциациями. Ценность ассоциаций заключена не в них самих по себе, а в существовании специфических сфер, частью которых они являются. Ассоциативный эксперимент Юнга служит средством «взрыхления» эмоционально заряженного контекста, например, смущением или озадаченностью. Открытия Фрейда включают «целостности», такие как Суперэго и Бессознательное, и «текучие, навешенные содержания» — комплексы, паттерны повторения, сны. Но хотя Фрейд и порвал с чисто изоляционистской точкой зрения, он не учел универсальности сфер и распознавал главным образом их патологическое значение. Если бы не Фрейд, ассоциативную психологию следовало бы сдать в отдел древностей какого-нибудь музея науки.

Место ассоциативной психологии заняла гештальт психология, которую разрабатывали главным образом В.Кёлер и М.Вертгеймер. Они считали, что существует единое первичное образование, которое они назвали «гештальт» (формирование фигуры), а изолированные куски и кусочки являются вторичными образованиями. Вертгеймер так сформулировал гештальттеорию: «Существует целое, поведение которого не определяется отдельными элементами, но процессы в частях сами определяются внутренней природой целого. Гештальттеория надеется определить природу таких целостностей». Так как слово «гештальт» имеет специальное научное значение, для которого не существует соответствующего английского слова, широко используется немецкое выражение. Р.Тоулесс (в книге Стаута «Учебник психологии». Лондон, 1938) предлагает заменить привычный термин гештальтпсихология более подходящим психологическая теория поля, основанным на «теории относительности».

Используя собственную пишущую машинку, я продемонстрирую два простых примера того, как идентичные «вещи» принимают различное значение в зависимости от гештальта, в который они включены.

А В

1 2

2 1

БИЗНЕС ОКНО

2 1

1 2

Вертикальные ряды состоят из номеров один, два, три, два, один; и два, один, ноль, один, два; но никто не станет читать горизонтальные строки как «би-три-нес» и «ноль-кно». Будет ли знак 3 или 0 обозначать буквы или цифры, определяется его контекстом, гештальтом, в который он включен. Категория букв и категория цифр в данном случае частично перекрываются, знаки идентичны по форме, в то время как по значению они различны.

Легко понять, что произносимое слово есть гештальт, единство звуков. Только если гештальт неясен — когда, например, мы не расслышали имени человека по телефону — мы просим проверить слово, разделить его на отдельные буквы. Данное правило применимо также к напечатанному слову. Ошибки при чтении ясно демонстрируют отношения между прочитанным и напечатанным гештальтом.

Белый объект на темном (сером или черном) фоне кажется белым, хотя тот же самый объект на зеленом фоне может показаться красным, а на красном фоне — зеленым и т.д.

Другой пример гештальта — музыкальная тема. Если перевести мелодию в другую тональность, каждая нота в отдельности меняется, а «целое» остается тем же самым.

Набор шахматных фигур в коробке не способен надолго удержать чье-либо внимание, так как он состоит из 32 независимых фигур. Но те же фигуры в игре, их взаимозависимость и постоянно меняющаяся ситуация буквально зачаровывают игроков. В коробке шахматы представляют изоляционистскую точку зрения, на шахматном поле — «целостную» концепцию.

Термин холизм (oloV — целое) был введен Ф.М.Смутсом (Холизм и эволюция, 1926) для выражения позиции, представляющей мир состоящим per se не только из атомов, но также из структур, имеющих значение, отличное от суммы их частей. Изменение позиции единственной фигуры в шахматной партии может вызвать весь спектр последствий, от проигрыша до выигрыша.

Разница между изоляционистской и холистической точкой зрения примерно такая же, как между веснушчатой и загорелой кожей.

Поскольку изучение гештальт-психологии подразумевает обширные научные знания и детальную экспериментальную работу, широкому кругу заинтересованных можно порекомендовать внимательное изучение книги Смутса, в которой обоснована важность понимания целостности не только в биологии, но и во многих других областях науки. Лично я согласен с тем, что «структурный холизм» можно рассматривать как специфическое выражение ¶. Я приветствую различие между целым и частями целого (холлоидами): если армия есть агрессивно-защитная целостность, то батальоны, эскадроны и т.д. будут частями целого; если человеческая личность есть целостность, то комплексы и паттерны повторения будут частями целого. Однако здесь присутствует опасность обожествления концепции Смутса, и я не склонен следовать ему в том, что я бы назвал идеалистическим или даже теологическим Холизмом.

Удерживая во внимании контекст, или поле, или целое, в которые встроен феномен, мы избегаем непонимания, которое, как результат изоляционистской точки зрения, может случаться в науке даже чаще, чем в обыденной жизни. Обычно очень сложно определить слово таким образом, чтобы читатель или слушатель понял его значение. Одно и то же слово может принадлежать к разным областям или контекстам, и может иметь другое значение в каждом контексте.

Мы видели это на примере знаков 3 и 0 и маскирующих слов типа «думать». Предложение, речь или письмо, вырванные из контекста, могут представлять полностью искаженный смысл.

Мы также имеем в виду, что мышление в противоположностях хорошо применимо только в своей особой сфере или контексте, также как определения зависят от конкретных ситуаций. Это проиллюстрировано на следующей схеме и поможет нам глубже проникнуть в проблему дифференциации. На схеме представлено несколько употреблений слова «актер» в сравнении с его противоположностями.

Актер — это

1.Работник сцены

2. Исполнитель

3.Мужчина

4.Воплотитель

5.Профессионал

6.Человек, который играет

Противоположно

Директор, наниматель

Зритель

Актриса

Автор

Частное лицо

Человек, который ведет себя естественно

Принадлежит к

Социальный порядок

Представление

Пол

Литература

Личностный статус

Выражение, экспрессия

Примеры предразличия

Чарли Чаплин

Гамлет, 3.2

Актер на греческой сцене

Шекспир

Любитель

Играющий ребенок

Первые три колонки не требуют пояснений. Для разъяснения примеров предразличия, более трудных для понимания, предлагается несколько пояснительных замечаний.

1.Всем известно, что Чарли Чаплин был и главным актером, и режиссером своих фильмов. В балагане разница между директором и его служащими может быть не очень значительной, а в бродвейском театре она настолько велика, что директор может даже не знать некоторых своих актеров.

2.Я имею в виду ту сцену, где актер, играющий Гамлета, сам смотрит представление. В любом диалоге происходит изменение функций: говорящий человек, исполнитель в следующий момент становится слушателем, или зрителем. Более дифференцированной, разделенной является ситуация, когда человек репетирует перед зеркалом, прежде чем выступить публично или встретиться с кем-то, на кого он хочет произвести впечатление. К этой сфере принадлежат и патологические феномены самосознания. Происходит разделение, дифференциация на исполнителя и зрителя: существует определенный конфликт между пребыванием на сцене и наблюдением из зала.

3.Во многих театрах (например, в греческом, японском, шекспировском) актерами были исключительно мужчины.

4.Случай Шекспира широко известен. Если бы он не преуспел как автор, он, возможно, стал бы исключительным актером.

5.Профессиональный актер — это результат развития сценического искусства. Убедительный пример состояния предразличия мы видим в шутах из «Сна в летнюю ночь».

6.Когда ребенок играет роль льва, он и есть лев, и он может быть настолько увлечен своей игрой, что будет злиться, если его называют мальчиком.

Так, зная «поле», контекст, мы можем определить противоположности, и наоборот, зная противоположности, мы можем определить специфичное для них поле. Подобная взаимосвязь окажется весьма полезной в подходе к структуре и поведению организма в его окружении.

Глава 3. Организм и его равновесие

Студент-медик в начале своего обучения встречается с тысячами изолированных фактов. Возьмем изучение анатомии: здесь обучение студента вместо того, чтобы следовать логике развития медицинской науки, которая шла путем дифференциации — от общего к частному, от целого к деталям, идет прямо в противоположном направлении.

Мне кажется, полное изменение образовательных методов в таком духе будет очень полезно для студентов-медиков. Свежее любопытство студента в наблюдении полных ситуаций (просто случаев) позволило бы ему построить острова знания путем изучения анатомических, психологических и патологических деталей в их связи с живым организмом. Вместо привычного обучения отдельным фактам отдельными учителями необходимо выработать более холистической подход к человеческому организму. Имея дело непосредственно с пациентом, студент встречался бы с человеческой личностью, в то время как при существующей системе он сначала изучает мертвое тело, потом механические функции человеческого организма, и под конец он получает маленький глоток знаний о «душе».

Изолированное рассмотрение различных аспектов человеческой личности только поддерживает мышление в терминах магии, веру в то, что душа и тело — отдельные части, соединенные вместе некоторым мистическим образом.

Человек есть живой организм, его определенные аспекты — это тело, сознание и душа. Если определить тело как сумму клеток, сознание как сумму восприятий и мыслей, душу как сумму эмоций, и если даже добавить «структурную интеграцию» (или существование этих сумм как целостностей) к каждому из трех понятий, все равно эти определения и разделения искусственны и не согласованы с реальностью. Предрассудок, что душа, тело и сознание есть разные части, которые можно разъединить либо собрать вместе, идет из тех времен, когда человек (испуганный и сопротивляющийся смерти) выдумал духов и привидения, живущих вечно и способных входить в тело и выходить из него.

Согласно данному представлению, Бог может вдохнуть в тело жизнь. В индийской концепции реинкарнации предполагаемая душа может перейти из одного организма в другой, из слона в тигра, из тигра в таракана, а в следующей жизни в человека. Это будет продолжаться до тех пор, пока не будут выполнены условия недосягаемого стандарта этики, и душа, наконец, сможет впасть в нирвану. Даже в современной европейской цивилизации многие верят в привидения и духов, чем обеспечивают средствами к существованию оккультистов, гадалок, спиритуалистов и подобных им господ. А вера миллионов людей в загробную жизнь, так как спокойнее думать, что мертвое не есть мертвое?!

Абсурдность такой концепции души и тела можно показать, применяя ее к механическим вещам. Если вы любите свою машину, восхищаетесь ее мягким ходом, совершенством ее линий, вам наверное кажется, что у нее есть душа. Но вряд ли кто-нибудь поверит, что ее душа может внезапно покинуть тело, дабы наслаждаться в раю для машин (или принять муки для грешных транспортных средств), в то время как тело машины будет гнить и ржаветь на кладбище для машин.

Вы можете возразить, что машина — творение человеческих рук, нечто искусственное. Но разве кто-нибудь говорит о бессмертной душе осьминога или собаки — того, что человек не в состоянии сотворить? Впрочем, были люди типа позднего Конан-Дойла, убежденные в существовании рая для собак так же, как для людей. Все эти рассуждения звучат цинично и богохульственно, но я всего лишь довел до логического предела концепцию искусственного разделения организма на душу и тело.

Компромисс между этой изоляционистской концепцией организма и холистической концепцией — теория психофизического параллелизма, в которой полагается, что физическая и физиологическая функции работают отдельно друг от друга, хотя и параллельно. Главный недостаток теории — в отсутствии связи между этими двумя слоями. Такова ли она, что тело как своеобразное зеркало подражает душе (и наоборот), так что обе субстанции выполняют те же самые функции одновременно? Идентичны ли функции души и тела, либо они совпадают?

Мне кажется, параллелисты пытаются скомбинировать два противоположных Weltanschauungen: материалистический и идеалистический. Материалистический взгляд на жизнь провозглашает конкретную материю основой бытия. Эта «причина» производит душу и сознание. Мысли — это вид усиления, проявления мозгового вещества, материи, любовь — продукт сексуальных гормонов.

Противоположная идеалистическая (или спиритуалистическая) концепция гласит, что идея создает вещи. Наиболее известный пример такого Weltanschauung — творение мира богами. Параллелист соединяет эти две концепции, не достигая, однако, продуктивной интеграции структуры.

Все подобные гипотезы более или менее дуалистичны, пытаются найти связь между душой и телом. Все они, даже «предустановленная гармония» Лейбница, сбиваются с пути, так как они основываются на искусственном разделении, которое в реальности не существует. Они хотят восстановить единство, которое никогда и не переставало существовать. Тело и душа идентичны «in re», хотя различны «in verbo», слова «тело» и «душа» означают два аспекта одной и той же вещи.

В меланхолии, например, среди прочих проявляются два симптома: сгущение желчных соков («меланхолия» означает черную желчь) и глубокая печаль. Человек, верящий в органическое основание, скажет: «Человек чувствует печаль, так как его желчь густеет». Психолог считает: «Депрессивные переживания и настроения пациента вызывают загустение потока желчи». Оба симптома, однако, не связаны как причина и следствие — они есть два проявления одной причины.

Если коронарная артерия склеротизирована, волнение может привести, среди прочих явных симптомов, к приступу тревоги. С другой стороны, приступ тревоги у человека со здоровым сердцем идентичен определенным физиологическим изменениям в функционировании сердца и дыхательного аппарата. Не бывает приступа тревоги без затрудненного дыхания, ускоренного пульса и подобных симптомов.

Никакие эмоции типа гнева, стыда или отвращения не происходят без того, чтобы в них приняли участие и физиологические, и психологические компоненты.

Легкость совершения основательных ошибок можно оценить с помощью закона, сформулированного психоаналитиком В.Штекслем, который считал, что невротическая личность испытывает ощущения вместо эмоций, например, жар вместо стыда, сердцебиение вместо тревоги. Но эти ощущения являются интегральными частями соответствующих эмоций. Невротик не испытывает ощущения вместо эмоций, но за счет исключения сознательного компонента, из-за частичной потери «чувства себя» (сенсомоторной информированности) он испытывает неполную ситуацию, слепоту к психологическим проявлениям эмоций.

Так как мы рассматриваем не столько универсальную холистическую концепцию, сколько специфически организменную, наш подход отличается от подхода Смутса. Вместо его аспектов материи, жизни и сознания мы выбираем аспекты тела, души и сознания. Понять идентичность души и тела, по крайней мере теоретически, не так уж и трудно. Вопрос усложняется, если мы примем во внимание сознание. Здесь имеет место разделение на противоположности. Если вы дрожите, происходят определенные явления в коже, мышцах и т.д.

Одновременно с этими ощущениями сознание отмечает: «Я дрожу», или думает о противоположном: «Я хочу согреться, я не хочу дрожать». (Этот протест, это сопротивление есть биологический феномен, его нельзя смешивать с психоаналитической концепцией сопротивления). Если сознание всегда только принимает ситуацию, то нет необходимости в его существовании вообще. Утверждение «Я дрожу» может представлять показательный или научный интерес, но оно не будет иметь биологического значения. Если, однако, это утверждение было не просто утверждением, а еще и эмоциональным выражением, криком о помощи: «Я дрожу, дайте мне согреться!» — тогда оно будет выражать стремление к его противоположности.

Эксперименты с низшими животными показывают, что все животные реагируют в принципе одинаково. Единственное различие состоит в том, что животные без головного мозга реагируют медленнее, чем животные с головным мозгом. Можно интерпретировать этот факт как то, что мозг обеспечивает организм лучшими сигналами о его потребностях. Эти сигналы имеют признак, противоположный требованиям организма, что поясняется следующим примером. Мистер Браун совершает прогулку в очень жаркий день. Он потеет и теряет определенное количество воды. Если обозначить общее количество жидкости, требуемое для баланса организма, через W, а потерянную часть через X, тогда у мистера Брауна останется W–X воды, состояние, которое он ощущает как жажду, как желание восстановить водный баланс организма, как стремление принять в свою систему количество X. Это Х проявляется в его сознании (которое, протестуя против –X, думает о его противоположности) как видение журчащего ручья, кружки воды или пивного бара. –X в системе тело/душа проявляется как Х в сознании.

Другими словами, W–X существует в «теле» как дефицит (обезвоживание), в «душе» как ощущение (жажда) и в «сознании» как дополнительный (комплиментарный) образ. Если количество Х воды добавляется к организму, жажда аннулируется, утоляется, баланс W восстанавливается, образ Х в сознании исчезает вместе с появлением реального Х в системе тело/душа. Жажда, как и любой другой тип голода, представляет собой дефицит или минус в балансе организма. Противоположность этой ситуации — плюс в системе тело/душа и минус и сознании. Простейший пример подобного плюса (или излишка, как его можно назвать) — вопрос отходов. Фекалии и моча это излишки усвоения пищи. Плюс вещества создаст у человека образ его минуса: место, где можно избавиться от этого излишка. В первом примере исчезновение минуса восстанавливает водный баланс организма. Дефекация, мочеиспускание или выделение секретов (например, половых желез) и освобождение эмоций также достигают баланса организма.

Так, положительная и отрицательная функции метаболизма представляют работу базовой тенденции каждого организма стремиться к равновесию. В работе организма некоторое событие нарушает его баланс в каждый момент, но одновременно возникает контртенденция к достижению баланса. В зависимости от интенсивности этой тенденции мы называем ее желанием, стремлением, потребностью, необходимостью, страстью. Если ее эффективная реализация регулярно повторяется, мы называем ее привычкой. Из этих побуждений мы устанавливаем существование инстинктов. Это интеллектуальное заключение, основанное на наблюдении поведения, побуждений и физиологических симптомов. До тех пор, пока мы сознаем, что термин «инстинкт» есть только подходящий словесный символ для определенных комплексных событий в организме, мы вполне можем пользоваться этим термином. Но если мы воспринимаем инстинкт как реальность, мы совершаем опасную ошибку, понимая его как prima causa, и тем самым впадаем в новую ловушку обожествления — ловушку, которой не избежал даже Фрейд.

Было предпринято много попыток перечислить и классифицировать инстинкты. Однако любая классификация, не включающая баланс организма, произвольна, является продуктом специфических интересов классифицирующего ученого.

Чтобы быть точным, нужно узнавать сотни инстинктов и понимать, что они не абсолютны, но относительны, зависят от требований организма. Рассмотрим, например, беременную женщину: растущий ребенок требует кальция, и она испытывает потребность в кальции. Если кальций-минус становится достаточно интенсивным, реализация контртенденции может развиться до уровня «инстинктивной» жадности к этому минералу. Так, известны случаи, когда женщина слизывала известку со стен. В обычных обстоятельствах «кальциевый инстинкт» не осознается, так как кальций содержится в повседневной пище в количествах, достаточных для предотвращения развития кальций-минуса. Подобная ситуация применима к потребности в витаминах или обычной соли. Эти потребности обычно не осознаются, так как требуемые вещества находятся в обычной пище. Можно говорить о сбалансированной диете, только если удовлетворены все типы различных инстинктов голода7.

Дефицит в человеческом организме имеет не исключительно биологическую природу. Цивилизация создала у человека ряд дополнительных потребностей — как воображаемых, так и реальных вторичных потребностей.

Пример вторичной потребности — входящее в привычку использование определенных лекарств (например, морфия), которое превращается в настоящую потребность человеческого организма. Согласно теории Эрхлиха, организм морфиниста переполнен незавершенными молекулами, в результате чего возникает подлинная потребность в их завершении. Морфиевый голод действительно становится подлинным, хотя и патологическим инстинктом. Известно, что одной «силы воли» никогда недостаточно для излечения от этой привычки: потребность в морфии в самом деле становится инстинктом.

Болезненность такого инстинкта очевидна, так как он наблюдается у индивидов, которые явно отличаются от большинства, в то время как в коллективных привычках болезненность менее заметна. Организм тучного маклера, чей офис расположен на 40-м этаже, изменился до такой степени, что у человека развился «инстинкт лифта». Действительно, он не способен добраться в свой офис иначе как на лифте.

Хобби, моду, азартные игры и другие подобные вещи можно обозначить как воображаемые потребности. Они не являются жизненно необходимыми для организма, но тем не менее сопровождаются интенсивным интересом. Отсюда всего лишь один шаг до патологических навязчивостей и фобий типа бессмысленного счета, проверки заперта ли дверь, неспособности переходить улицу или оставаться в замкнутом пространстве.

Мы не можем перечислить все инстинкты организма, но можем разделить их на две группы, в зависимости от главных функций: самосохранение (self-preservation) или видосохранение (species-preservation). Самосохранение обеспечивается удовлетворением пищеварительной потребности и самозащитой, а сексуальные «инстинкты» обеспечивают видосохранение.

Фрейдовская классификация инстинктов требует переориентации организмической точки зрения. Его теорию Эроса/Танатоса мы рассмотрим позднее. На данной стадии нужно только опровергнуть его первоначальную классификацию (которую он и сам не слишком высоко оценивал, считая ее лишь предварительной гипотезой). Очевидно, что разделение на эго-инстинкты и сексуальные инстинкты является дуалистической концепцией, обеспечивающей подходящий теоретический фон для наблюдений невротического конфликта; но отношения между эго-инстинктами и сексуальными инстинктами не существенно отличаются от отношений между эго-инстинктами и инстинктами голода. Эго не есть инстинкт и не имеет собственных инстинктов; оно есть функция организма, как будет показано в следующей главе.

Для иллюстрации переживания плюсов и минусов в организме я приведу сон солдата, участвовавшего в войне

1914—1918 годов. Вот краткое изложение его рассказа:

«Это было в начале 1918 года, во Франции. Наша компания размещалась в старом фабричном здании. Чтобы добраться до «мест общего пользования», нужно было пересечь большой двор, покрытый льдом и снегом, и солдаты из другого подразделения следили, чтобы мы не испортили прекрасный снег во дворе, используя его как уборную. Пища, которую мы ели, была неподходящей во всех отношениях. Я спал на верхней койке. Мне снилось, что я только что приехал в родной город на побывку. Я шел от станции к пригороду, где жили мои родители. Мама писала мне, что приготовит сливовые клецки — мое любимое блюдо — когда я приеду домой, и я предвкушал этот деликатес. Я чувствовал сильную потребность пописать, и зашел в общественный туалет, где и облегчился. Я вышел... На этом мой сон закончился, и вдруг мой товарищ с нижней койки проснулся и цветисто выразил свое возмущение по поводу того, что я на него написал».

Незавершенная ситуация

МИНУС

Плохая пища

— — — — — — —

Отсутствие знакомого окружения

ИЗЛИШЕК

Моча

— — — — — — —

Длинная прогулка

по холоду, чтобы

помочиться

Компенсация во сне

ПЛЮС

Вкусные клецки

— — — — — — —

Дом

МИНУС

Вместилище

— — — — — — —

Никакой длинной

прогулки

Глава 4. Реальность

Ни один организм не самодостаточен. Он нуждается в окружающем мире для удовлетворения своих потребностей. Рассматривать организм сам по себе равносильно тому, чтобы представлять его как искусственно изолированное целое, в то время как всегда существует взаимозависимость между организмом и его окружением. Организм является частью мира, но он также может переживать окружающий мир как нечто отдельное от себя — как нечто столь же реальное, как и он сам.

На протяжении долгих веков едва ли многие проблемы занимали умы философов более, чем проблема реальности. Сформировались две основные философские школы: одна утверждает, что мир существует только в наших ощущениях, другая придерживается мнения, что реальность существует независимо от восприятия. Все помнят историю о некоем человеке, пнувшем философа в ногу и пытавшемся затем убедить последнего в том, что боль существует лишь в его, философа, восприятии.

Но данная проблема не так проста. Ее решение проще и сложнее одновременно. В этой книге я не намерен затрагивать философские вопросы в большей степени, нежели это окажется абсолютно необходимым для разрешения наших проблем, и мне меньше всего хотелось бы вступать с кем-либо в словесную перепалку. Я хочу подчеркнуть лишь то, что если бы у того человека не возникло желания пинать философа, тот так и остался бы в неведении относительно существования своей голени. Мы можем сделать даже еще один шаг и задаться таким вопросом: учитывая тот факт, что инструменты, раздвигающие границы нашего восприятия, служат нашим же интересам, существует ли мир per se или же лишь пока на него направлен наш интерес.

Для наших целей мы допускаем предположение о том, что существует объективный мир, который служит основой для создания индивидом своего собственного, субъективного мира. Мы отбираем части безграничной вселенной в соответствии с нашими интересами, но этот отбор, в свою очередь, ограничен средствами восприятия, а также социальным и невротическими ограничениями. Далее мы познакомимся с другим, псевдомиром, играющим огромную роль в нашей жизни и в цивилизации в целом, обретшим собственную реальность — миром проекций.

Вся проблема существования мира свелась к вопросу: сколько процентов мира существует для индивида?

Внешний круг может представлять мир per se.

Следующий за ним круг указывает на опосредованное знание о мире, знание, которое мы добываем с помощью инструментов интеллекта (книги, обучение) или приспособлений, утончающих наше восприятие (например, телескоп и микроскоп). Лучший способ убедиться в существовании этой части мира — провести жутковатый эксперимент со свистком Гальтона, издающим звуковые колебания с частотой выше воспринимаемого человеческим ухом предела. Если подуть в этот свисток, то тренированная собака остановится как вкопанная, хотя сами вы ничего не услышите. Такой свист лежит как раз за пределами следующего круга, который ограничивает впечатления, получаемые благодаря невооруженным органам чувств. Устойчивости ощущений противостоит непостоянство наших интересов (следующий круг), оказывающее влияние на громадное разнообразие наших наблюдений и контактов. Субъективный мир еще более сужается при потере чувствительности (слепота, анестезия и т.д.), а также в связи с социальными и невротическими запретами.

Чтобы проиллюстрировать некоторые моменты взаимозависимости между объективным и субъективным миром, я хочу предложить следующую схему, показывающую один и тот же объект в отношении к нескольким разным людям. В качестве объекта выбрано поле.

Фермер Агроном

Пилот Поле Торговец

Художник Пара влюбленных

Мы пытаемся приблизиться к объективному миру с помощью определений и можем приблизительно определить «поле» как участок земли, на котором выращивают зерновые культуры.

Является ли так называемая объективная реальность необходимо идентичной субъективной реальности каждого персонажа из данной схемы? Конечно же, нет. Торговец, окидывающий взглядом поле, примется оценивать прибыль, которую он получит от продажи урожая, тогда как влюбленные, выбравшие данное поле для того чтобы удалиться на время от мира, совершенно не заботятся о его денежной стоимости. Художник может вдохновиться медленно изменяющимся узором света и тени, но для пилота, идущего на вынужденную посадку, движения колосьев служат лишь указателем направления ветра. Агроному не важны цветовые сочетания или направление ветра — он изучает химический состав почвы. Ближе всего к объективной реальности, как мы ее определили выше, находится субъективная реальность фермера, который обрабатывал поле и выращивал пшеницу.

Все это может показаться сложнее, чем вначале. Из одной реальности мы получили шесть; но общим для всех шести становится тот особенный интерес, который характеризует эти субъективные реальности.

То, что сфера интересов есть решающий фактор, может быть с легкостью продемонстрировано подбором альтернатив в каждом из приведенных случаев. Мы можем заменить поле чем-то другим, лежащим в особой сфере интересов каждого. Пилот и поле связаны друг с другом только лишь «направлением ветра» — областью, относящейся к потребностям пилота, т.е. его ситуацией недостатка, которую мы обсуждали в предыдущей главе. Таким образом, для пилота дым из трубы также мог послужить указателем направления ветра. Торговец мог использовать в качестве альтернативы скупку птицы, художник — ручей, любовники — стог сена, фермер — выращивание скота, а агроном — картофельное поле.

У этих шести человек имеется шесть различных сфер интересов. Они заинтересованы в таких объектах из внешнего мира, которые могли бы удовлетворить их разнообразные нужды, и только вследствие совпадения поле является объектом интереса, общим для всех них.

Мы можем пойти еще дальше и заявить, что единственная значимая реальность, реальность интересов — это внутренняя, а не внешняя реальность. Лучше всего нам удастся это понять, если мы поменяем альтернативы без учета специфических интересов и придем к полному абсурду. Пилот, который тщится угадать направление ветра по стогу сена, торговец, покупающий ручьи, влюбленные, ищущие укрытия в дыме из трубы...

СПЕЦИФИЧЕСКИЕ ИНТЕРЕСЫ ДИКТУЮТСЯ

СПЕЦИФИЧЕСКИМИ ПОТРЕБНОСТЯМИ

Таким образом, добавляя специфические потребности в нашу схему, мы видим, что в каждом случае поле представляет собой некое добавление, восполняющее различные недостатки и нехватки.

Отношения между потребностями организма и действительностью соответствуют отношениям между телом, душой и сознанием. Образ исчезает из сознания (как мы уже видели), как только удовлетворяется потребность организма. В точности то же происходит и с нашими субъективными реальностями; они исчезают, как только потребность в них отпадает.

Фермер желает

обеспечить

свою жизнь

Пилоту необходимо

найти место

для посадки

Художник ищет

сюжет

Поле

Агроном разыскивает

научные данные

Торговец хочет

заработать капитал

Пара влюбленных

хочет остаться

наедине

После посадки пилот утрачивает жизненно важный интерес к полю точно так же, как и художник после окончания им картины.

Человек, чье хобби состоит в решении кроссвордов, может заниматься этим часами, но как только кроссворд оказывается решенным, загадка теряет свою притягательность и становится просто куском бумаги. Ситуация оказалась завершена. Интерес к головоломке был вознагражден и тем самым сведен на нет; он отступает на задний план, освобождая передний для других занятий.

Проезжая на машине по городу, обычно не замечаешь какой-то один почтовый ящик. Ситуация, однако, меняется в том случае, если вам необходимо отправить письмо. Тогда почтовый ящик вынырнет из неразличимого фона, становясь субъективной реальностью — другими словами, фигурой (гештальтом), противостоящей слитному фону8.

Вот еще один пример: Господин Н. купил себе машину, допустим, «шевроле». До тех пор, пока он горд своей покупкой, его личная машина будет выделяться для него из множества таких же машин на дороге.

Двух этих примеров достаточно, чтобы показать, что мы не воспринимаем все, что нас окружает, одновременно. Наш взгляд на мир отличается от взгляда объектива фотокамеры. Мы отбираем объекты в согласии с нашими интересами, и эти объекты становятся для нас фигурами, выдающимися из смутного фона. Снимая фотографии, мы пытаемся преодолеть оптические различия между человеческим глазом и объективом фотоаппарата путем намеренного создания эффекта «фигура-фон». Крупный план на экране зачастую показывает отчетливую фигуру героя на туманном фоне9.

Фрейд близко подобрался к разгадке проблемы «фигура-фон» гештальт-психологии. Он пытался разрешить данную проблему, допуская, что объекты (реальные и воображаемые) могут быть заряжены психическими энергиями и что всякий психический процесс сопровождается изменениями «катексиса»10. Эта теория, будучи полезной в качестве рабочей гипотезы, имеет ряд недостатков.

Для Фрейда катексис означает прежде всего либидозный катексис!

Идея катексиса обязана своим происхождением ложноножкам амебы, которые используются ею для поглощения пищи. Она была перенесена без достаточных на то оснований из пищедобывательной в сексуальную сферу, в результате чего функции пищеварения смешались в психоаналитической теории с половыми функциями.

* * *

Отношения между организмом и «сознанием» соответствуют отношениям между организмом и действительностью в трех пунктах.

(1) Как сознание, так и реальность дополнительны по отношению к организмическим нуждам.

(2) Они действуют согласно принципу «фигура-фон».

(3) Как только достигается удовлетворение, реальный объект и его образ исчезают из сознания.

Конечно, между реальностью и воображением, восприятием и визуализацией существуют некоторые различия, в противном случае мы принимали бы воображаемое за действительность (галлюцинации)11.

Первоначально восприятие и визуализация не дифференцированны, а идентичны. Каждый может испытать это на себе, когда ему случается видеть сны. В ярком сне человек действительно находится внутри ситуации, которую он воспринимает как реальную. Проснувшись, лишь очень немногие способны припомнить и заново пережить события сновидения со всей их интенсивностью. На память приходит только его материал, и лишь изредка люди способны вызвать к жизни эмоцию, пережитую во сне.

Идентичность восприятия и визуализации во сне — его галлюцинаторный характер — находит свое проявление в разочаровании или облегчении, которые испытывает сновидец, обнаружив, что сновидение — «это только сон»12.

Глава 5. Ответ организма

Если существование объективного мира зависит от наших инстинктов, то как тогда гештальт-психология может утверждать, что организм «отвечает на ситуацию»? Это выглядит полной противоположностью тому, что мы обнаружили.

Первичен ли организм и был ли мир создан для удовлетворения его нужд? Или же мир первичен, а организм лишь отвечает его требованиям? Обе точки зрения верны in toto, противоречия здесь нет и в помине: действия и ответные реакции тесно переплетены.

Прежде чем заняться этой проблемой, нам необходимо понять, что подразумевается под словами «ответ на». Мы привыкли применять слово «ответ» для обозначения вербально выраженной реакции на вопрос. Однако кивок или покачивание головой также принимаются за ответы, хотя они не являются вербальными. Расширяя данную категорию, можно назвать «ответом» любую реакцию, любой отклик на воздействие. Реакция, ответ — это следствие, нечто вторичное по отношению к чему-то произошедшему ранее.

Последовательность «реальность-ответ» контрастирует с одновременностью ситуации «инстинкт/реальность». Внутреннее напряжение голода и вызывающий аппетит вид пищи возникают и исчезают одновременно, в то время как реакция ребенка на требование няни связана только с этим требованием. Опять же необходимо воздерживаться от введения причинности и утверждать, что ответ предопределен вопросом. Единственным исключением окажутся те случаи, в которых за действием стереотипно следует одна и та же реакция. В таких случаях мы станем говорить, например, о «рефлексе», указывая тем самым, что волевое решение не оказывает никакого влияния на последовательность «действие/реакция».

Как я уже прежде замечал, ответ не сводится к словам. Мы можем ответить на ситуацию всем спектром эмоций — тревогой, страхом, воодушевлением, отвращением, моторной активностью, плачем, бегством, нападением и многими другими реакциями.

Я хотел бы привести всего один пример, взятый из повседневной жизни. Несколько человек становятся свидетелями автомобильной аварии. Большинство отреагирует либо возникновением интереса (interesse = «быть среди»), либо бегством, либо подлинным или притворным безразличием. Заинтересованные люди отреагируют на ситуацию с ¶. Они стянутся к месту происшествия и проявят разумную активность, вызвав «скорую помощь» или предложив собственные услуги; они также могут просто толпиться вокруг как зеваки или путаться под ногами у других. Другие могут начать выдавать различные ассоциации, касающиеся того, к примеру, что чья-то тетушка попала в такой же переплет; некоторые начнут читать мораль о вреде скорости и опасностях езды в нетрезвом состоянии. Отношением, противоположным отношению данной группы будет избегание (‡). Кто-то может упасть в обморок; другие ретируются, объяснив свой уход тем, что они не выносят вида крови и изуродованных тел. Третьи могут заявить, что они не обязаны глазеть на аварию и что это зрелище может отпечататься в сознании, приведя впоследствии их самих к подобной ситуации. Притворное безразличие будет ответом человека, который чувствует себя не в своей тарелке, но хочет напустить на себя бравый вид, и только в случае истинного безразличия ответа не существует, так как личность не была никоим образом затронута происшествием.

Перейдем к следующему пункту обсуждаемой нами проблемы. Не только мы выбираем себе свой собственный мир, но и другие люди выбирают нас в качестве объектов своих интересов. Они могут предъявлять к нам свои требования; наши ответы на них могут быть как положительными (если наши желания совпадают), так и отрицательными (мы можем отстаивать свои позиции или отвергать их требования).

Созданная нами цивилизация полна взаимных притязаний. Существуют соглашения, законы, обещания, преодолеваемые расстояния, экономические трудности и целая бездна обязательств, которые мы обязаны выполнять. Все они составляют некую коллективную реальность, обладающую значительной властью и объективную если не по своей сути, то по эффектам, ею достигаемым.

И, как будто этого оказалось недостаточно, человек создал дополнительный мир, представляющийся реальным для большинства людей. Эта (воображаемая) псевдореальность соткана из проекций, главнейшее проявление которой — религия. Возвращаясь теперь к нашему примеру с полем, мы можем ввести в ситуацию «ответ организма» и прийти к следующему расширению:

Персонаж

Пилот

Фермер

Художник

Влюбленные

Агроном

Торговец

Ситуация, связанная с полем

указатель направления ветра

средства к существованию

пейзаж

укромное место

почва

прибыль

Ответ

приземление

сбор урожая

рисование

прятанье

сбор данных

предложение денег

Теперь мы сможем завершить построение цикла взаимозависимости между организмом и окружающей средой. Мы обнаружили:

(1) Организм в состоянии покоя.

(2) Раздражающий фактор, могущий оказаться:

(а) внешним раздражителем — требованием по отношению к нам или любым вмешательством, принуждающим нас к обороне;

(б) внутренним раздражителем — потребностью, набравшей достаточную силу стремления к удовлетворению и требовательности.

(3) Создание образа или реального объекта (функции добавления/исключения и феномен фигуры-фона).

(4) Ответ на ситуацию, нацеленный на

(5) Снижение напряжения — достижение удовлетворения или исполнение требований, приводящее к

(6) Возвращению организмического равновесия.

Примером внутреннего раздражителя может быть следующий:

(1) Я дремлю на диване.

(2) Желание прочитать что-либо интересное проникает в мое сознание.

(3) Я вспоминаю о книжном магазине.

(4) Я иду туда и покупаю книгу.

(5) Я читаю.

(6) С меня достаточно. Я откладываю книгу.

Цикл внешнего раздражителя может быть следующим:

(1) Я лежу на диване.

(2) По моему лицу ползает муха.

(3) Я осознаю присутствие раздражителя.

(4) Я раздражаюсь и хватаю полотенце.

(5) Я убиваю муху.

(6) Я снова ложусь на диван.

По существу, циклы, вызванные внутренними и внешними раздражителями, не отличаются друг от друга. Здесь также инстинкт (к примеру, самосохранение) является первичным двигателем. В определенных ситуациях я могу и не заметить мухи. Тогда, конечно, она не будет действовать как раздражитель, и во всем цикле не окажется нужды.

Понимание этого круговорота позволяет нам проникнуть в суть одного из наиболее важных феноменов — саморегуляции организма, которая, как отметил В.Райх, весьма отлична от регуляции инстинктов с помощью морали или самоконтроля. Моральная регуляция должна приводить к накоплению незавершенных ситуаций в нашей системе и к прерыванию организмического цикла. Такое прерывание достигается посредством мышечных сокращений и выработки нечувствительности. Человек, потерявший «чувство себя», притупивший, например, свой вкус, не может ясно почувствовать, голоден он или нет. Следовательно, ему уже нельзя ожидать, что его «саморегуляция» (аппетит) станет функционировать нормально, и он начинает разжигать аппетит искусственными способами.

Мы можем противопоставить случаям такого нарушения здоровой саморегуляции нормальное ее функционирование. К примеру, в сексуальной жизни выработка железами гормонов ведет к их избыточному накоплению в организме, повышенное сексуальное напряжение создаст образ или выбирает из реальной действительности объект, подходящий для удовлетворения потребности в восстановлении организмического баланса.

Гораздо труднее осознать наличие принципа саморегуляции, если взять менее выраженные функции; однако, бу-дучи всеобщим принципом, он оказывается применим к любой системе, любому органу, ткани и к каждой клетке по отдельности. Без саморегуляции им грозила бы либо атрофия, либо гипертрофия (например, дегенерация или рак). Затруднительно также выявить момент равновесия в процессе дыхания, поскольку потребность в кислороде существует постоянно, и непрестанно же вырабатывается двуокись углерода. Здесь саморегуляция осуществляется посредством изменения уровня концентрации рН. Зевание и вздохи — симптомы саморегуляции. В состоянии тревоги саморегуляция должным образом не работает.

Восстановление организмического баланса ни в коем случае не происходит так легко и просто, как могло бы показаться на основании вышесказанного. Зачастую бывает необходимо преодолеть более или менее сильное сопротивление, которое может включать в себя как географические препятствия, так и денежные затруднения и социальные табу.

* * *

Принцип, определяющий наши отношения с внешним миром, тот же, что и внутриорганизмический принцип стремления к равновесию. Мы называем достижение гармонии с внешним миром «приспособлением». Это приспособление оказывает влияние на область, простирающуюся от примитивных биологических функций до далеко идущих повсеместных перемен, вызванных отдельным индивидом.

Вообще-то, способность к приспособлению очень ограниченна. Мы можем за несколько минут адаптироваться к температуре воды, когда принимаем холодную или горячую ванну, но разница температур тела и воды не должна выходить за определенные границы; в противном случае результат окажется плачевным (ожоги или шок). Некоторые люди, однако, так натренировали свою способность к приспособлению, что могут прыгнуть в ледяную воду или даже ходить по раскаленным углям.

Если мы сфокусируем взгляд на каком-нибудь ярком цветовом пятне, то вскоре яркость исчезнет. Ярко-красный станет, например, тускло-красноватого оттенка, близкого к серому. Если мы затем переведем взгляд на нейтральный фон, мы увидим перед глазами дополнительный красному, в данном случае, зеленый цвет. Этот зеленый цвет является дополнительной активностью организма, направленной на приспособление; он — минус по отношению к красному — плюсу.

Часто нам не нужно приспосабливаться к среде, раз уж мы можем сами приспособить ее к нашим потребностям и желаниям. Кондиционирование воздуха или центральное отопление — примеры того, как действует тенденция, противоположная акклиматизации.

Мы называем приспособление окружающей среды к нашим потребностям аллопластическим (формирующим других) поведением, а приспособление себя — аутопластическим поведением.

Аллопластическая деятельность птицы изменяет окружающую среду постройкой гнезд или миграцией в места с более теплым климатом; аллопластические черты характера человека побуждают его организовывать, брать командование на себя или открывать и изобретать разные вещи. Противоположный, аутопластический характер представлен в животном мире у хамелеона, а среди людей проявляется в виде сил адаптации и пластичности.

Аллопластический и аутопластический типы поведения трагическим образом переплетены в человеческих судьбах, особенно это касается той части человечества, что живет в индустриальных странах, где среда проживания изменяется настолько стремительно, что человеческому организму не под силу угнаться за ней.

В результате человеческий организм изнашивается быстрее, т.к. не успевает в достаточной степени восстанавливать равновесие. Эта тема широко освещена в книге Ф.М.Алекcандера «Величайшее наследие человека», а также в работах других авторов.

Глава 6. Защита

Если бы инстинкта продолжения рода не существовало, инстинкт утоления голода посредством поедания животных и растений, мог бы какое-то время удовлетворяться. Но в связи с тем, что поступление нового съедобного материала было бы прекращено, жизнь на Земле вскоре прекратилась бы.

С другой стороны, если бы не существовало ни инстинкта самосохранения, ни голода, а только половой инстинкт, за несколько лет флора и фауна настолько запрудила бы земной шар, что животные не смогли бы двигаться, а растения не находили бы места для того чтобы пустить корни. Таким образом, условия жизни на Земле кажутся весьма сбалансированными: преумножение флоры и фауны обеспечивает достаточное количество пищи, а их потребление препятствует чрезмерному увеличению количества животных особей и растений. Это равновесие закона природы, а вовсе не заслуга мистического Провидения. Как только какое-либо из условий будет нарушено, жизнь исчезнет с лица нашей планеты.

Организмы, однако, не желают быть съеденными и вырабатывают механические и динамические способы защиты. Любая атака, любая агрессия, направленная на наше частичное или же полное разрушение, переживается нами как опасность. В борьбе за выживание средства нападения и защиты развиваются по связанным между собой, но различным путям. Атакующий всеми способами стремится заполучить свою жертву (‡‡‡¶), защищающийся всеми путями стремится нейтрализовать атаку (‡‡‡‡).

Агрессор не ставит своей целью уничтожение объекта. Он желает овладеть чем-то, но встречает сопротивление. Он продолжает преодолевать сопротивление, оставляя в целости и сохранности ценную для него субстанцию. Это равным образом относится как к нациям, так и к людям и животным. Нацисты тщательно охраняли от разрушения предприятия фирмы «Шкода» когда расправлялись с Чехословакией. Бизнесмен, уничтоживший конкурента, прилагает все усилия к тому, чтобы клиентура конкурента осталась нетронутой. Тигр убивает не ради уничтожения, а ради утоления голода.

Опасность, будь она внешняя (атака) или внутренняя13, осознается нами при помощи глаз, ушей, кожи, т.е. всех сенсорных органов, которые позволят нам установить контакт с противником. Изначально областью контакта и исследования окружающего мира была кожа, эта биологическая граница между организмом и миром. Позднее передовые отряды обороны, следящие за приближением противника, выносились все дальше и дальше вглубь нейтральной полосы. Вместо того, чтобы ждать эпидермического контакта, уши, нос, глаза, а затем и технические приспособления (перископ, радар и т.д.) стали сигнализировать об опасности загодя, предоставляя организму необходимое время для перехода к обороне и развертыванию средств сопротивления.

В основном организм живет центробежно, активно. Всякая защита включает в себя громадное число всевозможных действий и зачастую избыточных приготовлений.

Средства защиты могут носить механический либо динамический характер. Механические средства защиты представляют собой замороженные, окаменевшие, аккумулированные действия (панцири, бетонные укрепления). Динамические средства защиты бывают моторными (например, бегство), секреторными (чернила осьминога, яд змеи) или сенсорными (издавание громких звуков). Таким образом, защищающийся так же активен, как и агрессор. Организмическая тенденция к центробежному существованию поддерживается здесь, как и в почти любой другой функции.

Безусловные (в филогенезе) и условные (в онтогенезе) рефлексы являются продуктом предшествующей сознательной активности. Их задача — сберегать внимание и время для более важных дел. Поскольку организация личностных функций построена по принципу «фигура-фон», сознание, будучи неспособно решать несколько задач одновременно, получает возможность заняться наиболее важным, в то время как низшие (рефлекторные) центры, будучи хорошо натренированы, не требуют присмотра. Такой автоматизм приводит к возникновению все еще широко распространенного убеждения, что чувствительные нервы отличаются по направлению от двигательных и идущих к органам секреции нервов. Наследие эпохи механицизма, когда утверждалось, например, что световые лучи беспрепятственно путешествуют внутри оптических нервов и вызывают некоторые реакции организма, проявляется в том, что только моторные и секреторные нервы относятся к центробежным, а теория и по сей день лежит в основе неврологического учения. Оно постулирует, что одна часть нервной системы афферентна, а другая — эфферентна и обе части составляют рефлекторную «дугу» (рис.1). По другой гипотезе они представляют из себя два зубца вилки (рис. 2).

Гете, невролог Гольдштейн и философ Маркузе подчеркивали центробежный характер сенсомоторной системы. Гольдштейн утверждает, что как сенсорная, так и моторная ее части направляют нервные окончания от мозга к периферии.

Британское Адмиралтейство не оставалось пассивным,

в смысле рефлекторной дуги, в поисках местонахождения «Бисмарка». Его глазами был флот и разведывательные

самолеты.

Беспроводные приемники устанавливаются для того, чтобы принимать не распространяющиеся по проводам сообщения. Мы покупаем газеты, чтобы узнать о событиях в мире, и выбираем для чтения то, что нас интересует.

Как только мы начнем воспринимать работу органов чувств как активную деятельность, подобную использованию насекомыми усиков и щупиков, а ее как некий пассивный процесс, который случается с нами, мы поймем, что новая концепция охватывает более широкий диапазон явлений, нежели старая, и не требует вспомогательных теорий. Если бы червь полз только потому, что его чувствительные нервы раздражались бы от контакта с землей, он не смог бы остановиться до наступления полного истощения. Он полз бы и полз, понуждаемый автоматической импульсацией, которая поступала бы в двигательные нервы из чувствительных. Чтобы увязать теорию и наблюдения, ученому приходится предполагать существование дополнительных нервов, оказывающих тормозящее влияние на рефлекторную дугу и позволяющих червю свободно прекратить движение. Признав центробежность существования организма, мы устраняем это противоречие. Червь ползет, используя свою сенсорную и моторную активность в биологической «среде», стремясь достигнуть «конечных выгод» от своих инстинктов.

Во время прогулки по ночному лесу мы начинаем не слышать, а слушать; обостряем наше зрение и вертим головой во все стороны, как бы выставляя дозоры, упреждающие нас о приближении возможной опасности. Сенсорная активность призвана удовлетворять наши нужды в отсутствие опасности так же, как и в случае защиты. Голодный ребенок не просто видит каравай в булочной. Он смотрит, он вглядывается в него. Вид хлеба не пробуждает в нем рефлекс утоления голода. Напротив, голод вызывает такие эффекты как поиск пищи и приближение к ней. Откормленная холеная дама даже не видит этого каравая, он не существует, не является «фигурой» для нее.

Тот факт, что Эго способно сосредотачиваться лишь на одном предмете единовременно, приводит к большому его недостатку: организм возможно застать врасплох, ничего не подозревающим14.

Этот недостаток компенсируется использованием брони (раковины и т.п. у низших животных, «панцирный» характер у людей, дома и крепости в обществе). Но даже самая неприступная крепость, не может быть герметично изолированной: она должна иметь двери и другие гибкие каналы сообщения с внешним миром.

Для того чтобы охранять эти каналы, ум человеческий установил внутри себя цензора, сторожевого пса морали. Цензор, чья активность направлена внутрь, занимал одну из ключевых позиций в ранних теориях Фрейда. Однако мы не должны забывать о том, что его активность направлена также вовне. Этот цензор в странах, подобных нацистской Германии, препятствовал проникновению в общественное сознание нежелательной информации, заглушая радиостанции и конфискуя номера непокорных газет. Инстанция, исполняющая функции цензора в нашем мозгу, стремится не допустить осознания нежелательного материала: мыслей, чувств и ощущений, идущих изнутри; знания, приходящего извне. Цель «этого цензора» — допустить лишь тот материал, который он считает хорошим, и исключить все плохие мысли, желания и так далее.

Но что означает это «хорошее» и «плохое»?

Глава 7. Хорошее и плохое

Хотя гештальтпсихология сильно помогла нам в понимании наших субъективных индивидуальных миров, существует один фактор, который нуждается в дальнейшем изучении: фактор оценки. Если бы было верным, что мир существует лишь согласно нашим потребностям, тогда объекты либо существовали бы для нас, либо нет. Средний учитель, например, более заинтересован в таких учениках, которые легко учатся и не доставляют хлопот. Есть учителя, которые, по крайней мере время от времени, не замечают «трудных» учеников, обращаясь с ними так, как будто их вовсе не существует. Как правило, однако, учителя подразделяют своих учеников на хороших и плохих.

Такая оценка требует от нас рассмотрения новой грани нашей жизни. Мышление в терминах «хорошего» и «плохого», этика, мораль — как бы мы ни называли оценочный фактор, он занимает важное место в человеческом сознании. Он не может быть объяснен ни феноменом «фигура-фон», ни холизмом, хотя некая связь между тем, чувствует ли себя человек хорошо или плохо и завершенными/незавершенными целостностями, определенно существует.

Во имя «хорошего» и «плохого» ведутся войны, люди воспитываются и подвергаются наказаниям, завязываются и разрываются дружеские связи. В драмах обычно имеется один персонаж, герой, изображенный в светлых тонах, с невидимыми крыльями за спиной, и его противоположность, злодей, черный и с рогами. Небеса и ад. Высокие почести и тюрьма. Кнут и пряник. Хвала и осуждение. Добродетель и порок. Хорошее и плохое, хорошее и плохое, хорошее и плохое... подобно непрестанному вагонному перестуку, «хорошее и плохое» всегда проникает в человеческие мысли и действия.

На мой взгляд, в этический коктейль входят четыре ингридиента: дифференциация, фрустрация, феномен «фигуры-фона» и закон перехода количественных изменений в качественные.

* * *

Для демонстрации дифференциации мы выбрали пример с отверстием в земле и отвалом выбранной породы. Давайте рассмотрим двух людей, произведших такого рода дифференциацию: городского инженера и владельца угольной шахты. Инженеру приходится рыть траншею вдоль улицы для прокладки кабеля. Его будет интересовать, прежде всего, точность прокладки, а выбранный грунт окажется досадной помехой, и не столько для него самого, сколько для уличного транспорта. Владелец угольной шахты, напротив, заинтересован в отвале — огромной горе угля, громоздящейся в ожидании продажи. Для него дыра в земле, шахта, из которой был добыт уголь — это только лишние хлопоты, так как закон требует от него мер по предотвращению возможных аварий.

Таким образом, мы видим, что оценка и интерес по отношению к отверстию и отвалу различны у этих двоих людей. Их симпатии и антипатии противоположны, предпочтение отдается возбуждающему интерес, неприязнь вызывают требования, предъявляемые к ним. Их установки похожи. Они оба придают своим симпатиям и антипатиям легкий оттенок хорошего и плохого. Они могут проклинать или благословлять, но инженер никогда не назовет — в отличие от ребенка — раздражающую его земляную кучу «противной». Он уже научился по-разному относиться к объектам и поведению, тогда как для маленького ребенка все предметы одушевлены и «ведут себя» вместо того чтобы обладать определенными качествами. Мы говорим о хорошем или плохом яблоке, одобряя или не одобряя его качество, но когда мы начинаем применять такую оценку поведения, мы становимся морализаторами.

Морализм — различение хорошего и плохого — появляется в раннем детстве. Психоанализ утверждает, что в жизни ребенка имеется период, названный амбивалентной стадией — период двоякой оценки — и постамбивалентная стадия, в ходе которой юноша впервые достигает объективности, позволяющей ему составлять мнение о положительных и отрицательных чертах личности. Дальнейшее развитие (по ту сторону мышления в категориях «добра» и «зла») может привести к возникновению отношения «заинтересованной» отрешенности.

Какое построение фигуры-фона приводит к амбивалентности?

Ребенок не может представить себе мать в качестве отдельной личности, не может даже приблизиться к построению законченного образа матери, понять ее. Только те части мира, в которых мы нуждаемся, становятся «фигурой», отчетливо выдающейся из окружающего хаоса. Соответственно, и для ребенка существует в матери лишь то, что ему требуется. Для младенца, по справедливому замечанию Фрейда, мир сводится к чему-то мясистому, выделяющему молоко. Это «что-то» впоследствии принимает имя материнской груди. По мере того, как ребенок развивается и возникают новые потребности, все новые и новые качества матери им осознаются и таким образом включаются в его существование.

Возникают две возможные ситуации: мать либо идет навстречу требованиям ребенка, либо нет. В первом случае (например, кормление грудью) ребенок удовлетворен. Ему «хорошо», и образ матери (сводимый к виду, запаху и ощущению прикосновения груди) переходит в фон до тех пор, пока возобновившийся голод не воскресит его заново (организмическая саморегуляция).

Вторая ситуация, во всем противоположная первой, возникает тогда, когда потребности ребенка не удовлетворяются. Ребенок испытывает фрустрацию, острота желания возрастает, и организм начинает продуцировать энергию, «средства» достижения завершения — удовлетворения. Ребенок становится очень беспокойным, пускается в плач или приходит в ярость. Если такая усиленная активность приводит в конечном счете к удовлетворению, ребенку не наносится никакого вреда; напротив, он овладевает способами самовыражения и выпускает излишек энергии. Однако если фрустрация продолжается и становится невыносимой, ребенок чувствует себя очень «плохо». Образ матери, настолько насколько он ее воспринимает, не отходит на задний план, но изолируется, и, откладываясь в памяти, связывается не с либидо, но с гневом. Ребенок переживает травму, которая будет всплывать в его сознании каждый раз, когда он будет встречаться с реальной фрустрацией.

Таким образом, ребенок (и человеческий организм в целом) испытывает две противоположные реакции в зависимости от того, удовлетворяются или отвергаются его запросы. Ему «хорошо», когда он удовлетворен, и «плохо» — в случае фрустрации.

И все же наша теория некоторым образом не соответствует действительности. Удовлетворение инстинкта ведет к забыванию желаемого объекта. Все хорошее, что дает нам жизнь, мы принимаем за само собой разумеющееся. Величайшая роскошь, став обыденной (до тех пор пока она не считается удовлетворяющей какую-либо реальную потребность), не приносит нам счастья. С другой стороны, неудовлетворенное дитя переживает травму: желанный объект становится «материалом», запечатлевающимся в памяти.

Двум этим фактам, однако, противостоит третий — мы запоминаем также и хорошие вещи.

Детальное рассмотрение данного вопроса приводится в следующей схеме: Вознаграждение Временная фрустрация Фрустрация

Удовлетворение

Воспоминание

Влияние на личность

Принцип удовольствия / боли

Реакция

Немедленное

Отсутствует

Инерция

Удовольствие

Безразличная

Отсроченное

Приятное

Работа

“Реальность”

Хорошая

Запоздалое

Неприятное

Травма

Боль

Плохая

Для объяснения данной схемы давайте рассмотрим случай кислородного голода15. Обычно мы не задумываемся о своем дыхании. Мы не осознаем его и относимся к нему с безразличием. Давайте предположим, что мы находимся в заполненной людьми комнате и воздух постепенно становится все более и более спертым, но так незаметно, что мысль о духоте не переступает порога нашего сознания и организм не испытывает трудностей в приспособлении к ней. Если затем мы выйдем на свежий воздух, то сразу же почувствуем разницу и отметим, как легко стало дышать. Вернувшись в комнату, мы ощутим духоту. После этого мы сможем вспомнить и сравнить ощущения чистого и загрязненного воздуха (принцип удовольствия/боли).

Травматической эффект подавления или фрустрации, пережитых в детстве, приводит людей к скороспелому заключению, что ребенок не должен испытывать лишений в ходе воспитания. Однако дети, взращенные согласно такой политике, на поверку оказываются не менее нервозными. Они выказывают типичные симптомы невротического характера, не способны выносить фрустрацию и настолько испорчены, что даже небольшая задержка вознаграждения приводит к травме. Когда им не удается тотчас же получить то, чего им хочется, они прибегают к методу плача, который доведен у них до совершенства. Такие дети расстраиваются по пустякам и считают свою мать (как будет вскоре показано) «плохой» матерью, ведьмой.

Исходя из этого мы полагаем, что ребенок должен воспитываться на основе того, что Фрейд обозначил как «принцип реальности», принцип, говорящий «да» вознаграждению и вместе с тем требующий от ребенка способности переносить «подвешенное состояние» отсрочки16. Он должен быть готов к тому, чтобы проделать некоторую работу ради вознаграждения, и это должно быть нечто большее, нежели скороговоркой сказанное «спасибо».

Немедленное вознаграждение не способствует развитию памяти. «Хорошая» мать — это не та, что спешит сразу исполнить все требования ребенка, а та, что вынуждает ребенка к отсрочке, к неопределенности. Хорошая мать, представленная в волшебных сказках доброй феей, всегда исполняет необычные желания.

Если я и поместил принцип удовольствия в первую колонку, то сделал это лишь потому, что с теоретической точки зрения его место именно там, но обычно в случае незамедлительного вознаграждения (без сознательного напряжения) это удовольствие настолько незначительно, что остается практически незамеченным.

Что касается социального аспекта принципа боли/удовольствия, то вполне может оказаться, что представители привилегированных классов реже испытывают боль, чем представители рабочих классов, но живут они подобно испорченным детям (удовлетворение их природных нужд не заставляет долго себя ждать) и не чувствуют напряжения или неопределенности (устранение которой приносит счастье), заменяя их суррогатами, искусственно вызываемыми с помощью таких средств как азартные игры или употребление наркотиков. Выигрыш или проигрыш, фрустрация и вознаграждение, связанные с потреблением наркотиков, провоцируют ощущения боли и псевдосчастья. Такое отсутствие счастья — реальный факт, хотя в среде беднейших классов бытует представление о жизни богатых как о блестящей и романтичной. Ужин, который может казаться биржевому маклеру лишь скучной обязанностью, подвергающей опасности его печень, для клерка будет событием, которое он запомнит на всю жизнь. Но это переживание сохранит свой блеск лишь при условии, что окажется единственным такого рода. Клерк, попавший в привилегированные круги, вскоре также свыкнется со своим новым образом жизни, как и его бывший босс, и так же найдет ее пресной (биологическая саморегуляция).

Я надеюсь, что прояснил одну вещь: настоящее вознаграждение требует определенного напряжения. Когда напряжение слишком возрастает, тогда (в соответствии с законом диалектики) количество переходит в качество, удовольствие становится болью, объятия — костоломством, поцелуй — укусом, ласка — ударом. При обратном процессе, когда напряжение снижается, чувство неудовольствия сменяется удовольствием. Это и есть то состояние, которое мы называем счастьем.

* * *

Исправив наше первоначальное замечание, касающееся того, когда людям «хорошо», а когда «плохо» (в связи с вознаграждением и фрустрацией), мы должны теперь задаться вопросом: почему же мы так редко переживаем чувства «хорошего» и «плохого» в качестве реакций. Что заставляет ребенка говорить «мама плохая» вместо того, чтобы просто сказать «мне плохо»? Для того чтобы понять это, нам придется заняться процессом проецирования, который играет большую роль в формировании нашего склада ума и важность которого не может быть переоценена.

Находясь в кинотеатре, мы видим перед собой белый экран; позади нас находится машина под названием проектор, сквозь которую движутся полоски целлулоида, называемые пленкой. Мы редко видим эти пленки, и, когда кино нам нравится, мы, естественно, о них и не вспоминаем. То, на что мы смотрим и от чего получаем удовольствие — это проецируемый фильм, картинка, появляющаяся на экране. То же самое происходит, когда ребенок или взрослый осуществляют проекцию. Ребенок, неспособный отличить свои реакции от того, что их вызвало, не чувствует себя просто хорошо или плохо; он скорее склонен к тому, чтобы выставлять мать в хорошем либо дурном свете. От такого рода проекции берут свое начало два феномена: амбивалентность и этика.

Мы уже выяснили, что всякое крайнее поведение, хорошее и плохое, может и должно быть запомнено. Ребенок, сильно пораженный хорошими и плохими поступками матери, обязательно запоминает их. Они не становятся изолированными сущностями в детской памяти, но образуют обширные целостности, составленные по принципу близости. Вместо хаотической массы воспоминаний у ребенка формируются две их «группы»: сцены с хорошей и плохой матерью. Эти две группы кристаллизуются в образы: хорошей матери (феи) и плохой матери (ведьмы). Когда на передний план выходит хорошая мать, плохая ведьма отступает на задний и наоборот.

Порою обе матери присутствуют в сознании одновременно, и тогда ребенка раздирают противоречивые чувства. Неспособный долее выносить этот конфликт и принять мать такой, какая она есть, он мечется между любовью и ненавистью и испытывает крайнее замешательство (подобно Буриданову ослу или собаке с двойным обуславливанием профессора Павлова).

Амбивалентное отношение, конечно же, встречается не только у ребенка. Никто не избавлен от него, исключая определенные сферы и определенное время, в которых эмоциональный подход замещен рациональным; психоаналитическая идея постамбивалентной стадии — это недостижимый идеал, которому даже в строгом мире науки соответствуют лишь до определенной степени. Достаточно часто маститые ученые выходят из себя, когда их любимые теории подвергаются сомнению. Объективность — это абстракция, которая вряд ли может быть достигнута, учитывая разнообразие точек зрения, расчетов и дедуктивных выводов, но вы и я, мы с вами — люди, и потому не можем оказаться «по ту сторону добра и зла» (Ницше), морализируя или вынося суждения с утилитаристской либо эстетической позиции.

Вероятно, вы сможете припомнить человека, когда-то очень близкого вам, который разочаровал вас и стал вам отвратителен, и чтобы он ни делал, отношение ваше к нему не улучшалось. Нацисты даже возвели это отношение в принцип. Они назвали его теорией «друга-врага», следуя которой, они могли объявлять всякого человека своим другом или врагом по собственному желанию, сообразуясь при этом лишь с политической ситуацией.

Правильное и неправильное, хорошее и плохое ставят перед нами те же проблемы, что и реальность. Так же, как большинство людей относится к реальности как к чему-то абсолютному, они относятся и к морали. Даже те, которые понимают всю относительность концепции морали (что «правильное» в одной стране может оказаться «неправильным» в другой), действуют в соответствии с моральными стандартами, как только дело касается их самих. Водитель машины, не терпящий пешеходов, станет проклинать других водителей, когда сам окажется в числе пешеходов.

Оценка ребенком своей матери зависит, как мы видим, от выполнения и невыполнения его желаний. Родители тоже испытывают к ребенку амбивалентные чувства. Если ребенок исполняет их желания (если он послушен) и даже не протестует против бессмысленных требований, родители довольны, а ребенок считается «хорошим». Если ребенок вызывает у родителей фрустрацию (даже в тех случаях, когда он очевидно не способен понять, не то чтобы выполнить, то, что от него требуется, и совершенно не несет ответственности за свои действия или реакции), его зачастую называют «негодным» или «плохим».

Учитель разделяет своих учеников на «хороших» и «плохих» в соответствии с тем, выполняют ли они его желания, касающиеся обучения, прилежания или способности сидеть спокойно; если учитель интересуется спортом, он может отдать предпочтение тем ученикам, что разделяют его интерес. Страны с различным государственным укладом предъявляют различные требования к своим гражданам. «Хорошими» гражданами являются, естественно, те, кто уважает законы, тогда как преступников называют «плохими» гражданами. Гражданин, довольный правительством, восхваляет его, называя «хорошим». Если же, однако, оно налагает на него слишком много ограничений и предъявляет слишком много требований, то становится «плохим».

Государство, обычный отец семейства и гувернантка — все они ведут себя подобно испорченным детям. Они замечают человека лишь тогда, когда он прославит себя чем-либо из ряда вон выходящим: героическим поступком, блестящим спортивным достижением, правильным поведением в исключительно сложной ситуации. С другой, негативной стороны, существуют граждане, вставляющие палки в колеса отработанного механизма государства — великие преступники. Им отводятся те же первые полосы газет, что и героям. Иной безразличный отец наверняка обратит внимание на своего ребенка, когда тот нарушит его священный сон.

В каждом обществе существует, в добавление к указанным эмоциональным реакциям, ряд требований, настолько непоколебимо жестких, настолько укоренившихся в сознании, что они стали канонами поведения, догмами и табу, придающими нашей этической системе косность и неизменность. Эта косность поддерживается в нас существованием такой особой моральной инстанции как «совесть». Совесть руководствуется застывшей моралью. Ей недостает гибкости в оценке меняющихся ситуаций. Она видит принципы, не замечая фактов, ее символом может служить аллегорическая фигура слепого Правосудия.

* * *

К чему же мы все-таки пришли? Хорошее или плохое, правильное или неправильное — все это суждения, выносимые индивидами или общественными учреждениями на основе выполнения их требований или сопротивления им. По большей части они утратили личный характер и, каково бы ни было их социальное происхождение, превратились в стандарты и правила поведения.

«Организм отвечает на ситуацию». Человек вообще забыл о том, что «хорошее» и «плохое» были первоначально эмоциональными реакциями и склонен принимать их за факты. Результатом этого оказывается то, что как только отдельного человека или группу начинают звать «хорошей» или «плохой», возникает эмоциональный ответ (любовь и ненависть, ¶ и ‡, аплодисменты и проклятия. Любовь к фюреру и ненависть к оказавшемуся под рукой врагу, поклонение собственным и отвращение к чужим болям). Как только мы сталкиваемся с «хорошим» и «плохим», мы испытываем весь спектр эмоциональных реакций, от негодования до жажды мщения, от молчаливого одобрения до оказания высоких почестей.

Называние людей или предметов «хорошими» или «плохими» содержит в себе, помимо описательного значения, и динамический момент. Выражение «Ты — плохой мальчик» заряжено по большей части гневом, даже враждебностью. Оно требует перемены и грозит неприятными последствиями, в то время как эмоциональное содержание выражения «Ты — хороший мальчик» сулит похвалу, гордость и открывающиеся перспективы на будущее.

Поскольку интенсивность реакций различается, задействуются разные количества ¶ и ‡. Несложно понять, что наша реакция на хороших людей и хорошие вещи является ¶. Стремление завязывать контакт находится в связи с эмоциональными реакциями любви и симпатии. Мать ласкает хорошего ребенка, ребенок выражает свою благодарность гувернантке тем, что обнимает и целует ее, король пожимает руку герою, президент Франции во время церемонии награждения солдат Почетного легиона обнимает награждаемого. Контакт зачастую бывает опосредованным: детям дарят подарки, например, для ублажения желудка (сладости); взрослым дарят то, что льстит их тщеславию (медали и титулы).

На другой чаше весов находится уничтожение. Плохой предмет или человек представляется помехой или раздражает до такой степени, что возникает желание разделаться с ним. Ребенок хочет выбросить «плохую» мать из окна, желая ей смерти. (Необходимо подчеркнуть то, что ребенок действительно имеет это в виду в продолжение периода фрустрации. Как только фрустрация отступит на задний план, желание смерти, возможно, исчезнет.) Мать, со своей стороны, может пригрозить уходом от несносного ребенка и лишить его своего присутствия, хорошо понимая, насколько она ему нужна. Римская Католическая Церковь отлучает своих обидчиков. В восточных сказках деспот уничтожает всех, кто досаждает ему. В наше время эта политика достигла кульминации в нацистском методе уничтожения оппозиции (концентрационные лагеря, «расстрел при попытке к бегству», истребление целых рас).

Рассматривая противоречие, которое очевидно присутствует в этике (отчетливые недвусмысленные эмоциональные реакции, с одной стороны, и относительность этических норм, с другой), мы обнаружили, что хорошее и плохое происходит изначально из чувств комфорта и дискомфорта. Последние проецируются на объект, вызывающий эти чувства, и он именуется хорошим или плохим соответственно. Позднее термины «хороший» и «плохой» изолировались от исходных поступков, но сохранили сигнальную функцию, способность возбуждать — пусть и в ином контексте — все слабые и сильные реакции на исполнение желания и фрустрацию.

Глава 8. Невроз

Я уже неоднократно упоминал о том, что наш организм не в состоянии сосредоточиваться на нескольких объектах одновременно. Этот недостаток, основанный на феномене «фигура-фон», частично компенсируется целостной тенденцией человеческого ума — стремлением к объединению и упрощению. Каждый научный закон, каждая философская система, каждое обобщение основываются на поиске общего знаменателя, некоторого факта, общего для ряда явлений. Короче говоря, некоего «гештальта».

Мне возразят, что некоторые люди могут сконцентрировать свое внимание на нескольких вещах одновременно. Это не так. Их внимание может быстро скользить между предметами, но я не нашел еще никого, кто мог бы, например, увидеть в следующей фигуре шесть и семь кубиков одновременно.

Создание новых целостностей достигается не плавно, но в результате более или менее напряженных усилий. Хотя большая часть этой темы рассматривается в главе, посвященной функциям Эго, позволю себе намекнуть, например, на тот факт, что войны зачастую ведут либо к возникновению больших образований, либо к объединению народных масс. Это объединение может быть экстенсивным или интенсивным. Хотя после первой мировой войны Россия не расширила свои границы, ее рыхлая внутренняя структура стала гораздо более интегрированной и сильной, в то время как экспансия Германии 1942 года является какой угодно, но не интегрирующей.

Законы конфликта (‡) и интеграции (¶) заметны в отношениях между индивидуумами в той же мере, что и между группами, они также приемлемы для объяснения взаимозависимости между индивидуумом и обществом.

Наиболее важный конфликт, который может вести, с одной стороны, к интегрированной личности, а с другой — к личности невротической, — это конфликт между социальными и биологическими потребностями человека. «Хорошее» и «плохое» (обыкновенно называемое «правильным» и «неправильным») с точки зрения социума может быть прямо противоположным «хорошему» и «плохому» («здоровому» и «нездоровому») для организма. В пику законам биологической саморегуляции человечество изобрело моральную регуляцию — правила этики, систему стандартизированного поведения.

Первоначально лидеры (короли, священники и т.д.) ввели законодательство для того, чтобы упростить систему правления, позднее правящие классы придерживались заведенного порядка; когда же принцип саморегуляции подвергался невыносимому давлению, начинались революции. Осознав это, привилегированные классы стали уделять больше внимания нуждам управляемых классов, по крайней мере настолько, чтобы предотвратить революции. Систему такого рода обычно называют демократией. При фашизме самые важные потребности широких слоев населения фрустрированы в угоду небольшой правящей группе, тогда как при социализме (и в странах Атлантического союза) общая свобода от желаний является первоочередной задачей. Это следует уяснить тем, кто пытается поставить на одну доску фашизм и социализм! Единственный пункт, в отношении которого обе системы придерживаются сходного подхода, — это восхищение холизмом (тоталитаризм и плановая экономика).

Несмотря на относительное единообразие человеческих существ (если у кого-то сердце находится на правой стороне или шесть пальцев вместо пяти, на него смотрят как на уродца, а человека с двумя ротовыми отверстиями или одним глазом вообще сложно себе представить), не представляется возможным стандартизировать поведение каждого члена группы. Некоторые индивидуумы не могут удовлетворить требованиям, предъявляемым им обществом: их называют преступниками. Если они не вписываются в общую схему, то возбуждают ярость в правящих кругах. Их наказывают, и наказание преследует двоякую цель: «преподать урок» преступникам и вселить страх и трепет в души их сотоварищей, дабы те также не вышли из повиновения и не стали «плохими».

Зачастую, однако, требуемый обществом самоконтроль достигается ценой омертвления и ослабления функций крупных областей человеческой личности — ценой развития коллективных и индивидуальных неврозов17. Религиозное и капиталистическое развитие общества ответственно за большую часть развившихся коллективных неврозов, симптомами которых являются самоубийственные войны, разразившиеся по всему миру. «Наш мир сошел с ума, — заметил мне однажды Е.Джонс, — но, слава Богу, еще случаются ремиссии». К сожалению, эти ремиссии напоминают возвращение маятника, набирающего силу для нового взмаха.

Заразная природа невроза основывается на сложном психологическом процессе, в котором, во-первых, присутствуют чувства вины и страха оказаться изгоем (‡) и, во-вторых, желание установить контакт (¶), даже если это будет и псевдоконтакт. Наркоман «сажает на иглу» других, чтобы затянуть их в эту привычку. Религиозные секты посылают миссионеров для того, чтобы обратить язычников в свою веру, а политик-идеалист будет пытаться всеми способами убедить каждого, что его личный взгляд на вещи и есть единственно правильный. Und willst Du nicht mein Bruder sein, dann schlag ich Dir den Schaedel ein. (Если ты мне не дружок — проломлю твой черепок.)

Простой пример распространения невротической инфекции был описан в одном лондонском еженедельнике: члены некоего языческого племени практиковали добрачные половые отношения18. Вмешались миссионеры и объявили это грехом. Очевидец описывает, как эти прямодушные и безобидные люди начали стесняться своих поступков, избегать миссионеров и стали лжецами и лицемерами. Мы можем предположить, что впоследствии они стали избегать не только миссионеров, но также и общества и в конце концов начали скрывать свои сексуальные нужды даже от самих себя.

Если целый город вдруг начнет распевать заклинания, делать магические пассы и приносить жертвоприношения в надежде умилостивить богов и прекратить засуху, и если все будут уверены в эффективности этой процедуры — никто не сможет осознать всей глупости такого поведения, всего безумия этого коллективного невроза. Но если некий индивидуум все же очнется и взглянет на происходящее здраво, он вступит в конфликт с окружающими и окажется изолированным от семьи и друзей, станет фигурой, противостоящей фону общины, объектом враждебности и преследования. Возможно, он разовьет свой собственный индивидуальный невроз с помощью процесса, который нельзя понять без знания паранойяльного характера. Общество будет агрессивно вести себя по отношению к человеку, сомневающемуся в принятой идеологии, и сделает все, чтобы навредить ему. Он же, в свою очередь, если не сможет ответить ударом на удар, будет подавлять свою агрессию или проецировать ее на своих противников, заменяя, таким образом, реальное преследование манией преследования и страхом19.

Итак, изгой отстраняется от мира и теряет контакт; и чем меньше у него шансов удовлетворить свои социальные нужды, чем более ущемлены его инстинкты, тем в более порочный невротический круг он попадает.

Для того чтобы избавиться от невроза, он может следовать двумя возможными противоположными путями: аутопластическим и аллопластическим. Либо он отрекается от своей ереси и возвращается подобно блудному сыну в лоно коллективного невроза (а сделать это трудно после пережитого озарения), либо преуспевает в попытках обратить общество на свою сторону. Такое успешное аллопластическое излечение посредством завоевания союзников означает не просто оправдание его существования и возобновление контакта, но также является шагом в развитии, возвращением к здоровью и движением в сторону более широкого взгляда на вещи.

Этот процесс обычно соответствует излечению индивидуального невроза: болезнь будет приостановлена и появится стимул к восстановлению биологического здоровья.

Читателю не стоит обижаться, если я порой обращаюсь к нему как к невротику; если шляпа не подходит, нечего ее и надевать. Поскольку, однако, мы живем в невротической цивилизации, никто, похоже, не избежал того или иного вывиха своей личности. Отрицание неприятных фактов хотя и спасает от дискомфорта, но создает иллюзию их несуществования: это позволяет им существовать! Большей части человечества приходится выбирать лишь между индивидуальным и коллективным неврозом (например, религией) или же индивидуальной и коллективной преступностью (гангстеризм; гитлеризм), или же смесью обоих (например, большинство случаев подростковых правонарушений). Человек зажат между дьяволом преступности и пучиной невроза. Практически невозможно избежать опасностей биологического или социального ущемления. В этой отчаянной ситуации человек разработал бессчетное количество способов, позволяющих ему защитить себя от обеих опасностей.

В числе предосторожностей, охраняющих от «неправильных поступков», находятся полиция и совесть, от невроза помогает следование «зову природы» и такая отдушина, как карнавалы в католических странах. Сносное существование, однако, возможно лишь в том случае, если мы применяем способы защиты, чтобы уклониться от реальных опасностей. Понимание того, реальна или выдумана данная опасность, действия в соответствии со своими суждениями характеризуют здоровую личность. Каждый, кто хоть раз видел кошмары или испытывал страх, идя по темному лесу, когда каждый треск сучка, каждый шелест листвы, кажется, возвещает о приближении врага, поймет ненужные страдания, причиняемые нереальными, выдуманными опасностями.

Биологическое избегание опасных контактов зачастую важно для самосохранения, а также для сохранения всего того, с чем мы себя идентифицируем, того, что лежит в пределах нашего «Я» (часть II) и тем самым ценно для нас. Все грозящее ослабить нашу личность или какую-либо из ее частей воспринимается как опасность, как нечто враждебное, то, что должно быть уничтожено либо путем разрушения угрожающего объекта, либо путем избегания его.

Имеется огромное разнообразие действий, направленных на избегание нежелательных контактов. Главные из них — защита и бегство. На примере войны мы видим: активную оборону (личное сопротивление) и активное бегство (убегание); парциальную оборону (окапывание, камуфляж) и парциальное бегство (стратегический отход, предусмотренный планом); сопротивление с помощью механизмов (стальные шлемы, фортификационные сооружения) и бегство с помощью механизмов (механические средства передвижения). Искусственный туман при обороне, равно как и при атаке призван лишить противника визуального контакта. Прикрытие отступающих войск сражающимся арьергардом сочетает в себе бегство и оборону. Вообще, существует два основных способа развития в военном искусстве (это также относится к конкурентной борьбе, политическим интригам, криминологии, формированию характера и невроза): сочетание нападения и обороны (например, броня и пулеметы у танка) и применение адекватных средств защиты в ответ на использование противником новых видов вооружения.

Животные защищены от опасностей своей кожей и ее производными (панцирями, рогами, органами чувств и т.д.); они прибегают к помощи своей мышечной системы для того, чтобы убежать (или улететь); в их распоряжении имеется маскировка (мимикрия) и другие приемы одурачивания противника. Притворяясь мертвым, неподвижное животное стремится остаться незамеченным. Осьминог применяет технику затуманивания для побега, крыса ускользает в свою нору и т.д. Человек, как существо более развитое, имеет в своем распоряжении более разнообразные способы избегания опасности. В судебном деле зачастую бывает, что задача защитника сложнее задач обвинения — прокурора, защищающего закон, который в свою очередь защищает общество от преступников, которые, возможно, защищают себя от голодной смерти. В психоанализе выражения вроде защитный невроз и фобия указывают на то, что Фрейд пытался классифицировать данный невроз, исходя из концепции избегания опасности. Но эта попытка не была доведена до конца, что явствует из использования им выражений наподобие «обсессивного невроза» или «истерии».

Анна Фрейд показала в своей работе «Эго и его защитные механизмы», что динамика защиты сознательной личности является всеобщим законом. Защита действительно составляет значительную часть действий избегания.

Недостаток «избегания» состоит в ослаблении холистической функции. Избегание приводит к дезинтеграции деятельностной и мыслительной сфер. Любой контакт с другом или же врагом до тех пор, пока он не грозит непреодолимыми опасностями, приводит к расширению данных сфер, интеграции личности и, посредством ассимиляции, увеличивает наши возможности.

Необходимо принять во внимание одно очевидное противоречие: избегание изоляции. Лучший пример этого — человек, не могущий сказать «нет», который, вероятно, больше обеспокоен не тем, как установить, а тем, как бы не потерять установленный контакт. В отношение этого я должен заметить, что контакт включает в себя свою диалектическую противоположность — изоляцию; этот факт может стать яснее только в ходе обсуждения функций «Я». Без изоляции контакт становится слиянием. Даже американские изоляционисты в 1941 году желали поддерживать коммерческие контакты, избегая конфликта с державами блока. То же самое относится и к человеку, неспособному сказать «нет». Он стремится избежать враждебности.

* * *

Способы избегания настолько многочисленны, что представляется маловероятным привести их в какую бы то ни было систему. И все же, возможно, стоит попытаться подойти к этой проблеме диалектически. В приведенной классификации (хотя и неполной) мы можем выделить:

(а) Способы, ведущие к уничтожению, что является функцией вычитания.

(б) Противоположные способы, гипертрофированное возрастание и добавления, функция сложения.

(в) Изменения и искажения.

Объединение и разъединение функций, конечно же, происходит одновременно. Но этот процесс очевиден только в категории (в), тогда как в категориях (а) и (б) вычитание или сложение всегда находятся на первом плане.

(а) Вычитание:

(1) Скотома

(2) Избирательность

(3) Запрещение

(4) Подавление

(5) Бегство

(б) Сложение (добавление):

(6) Гиперкомпенсация

(7) Панцирь

(8) Навязчивости

(9) Перманентная проекция

(10) Галлюцинации

(11) Жалобы

(12) Интеллектуализм

(13) Нарушения координации

(в) Изменения:

(14) Вытеснение

(15) Сублимация

(16) Многие черты характера

(17) Симптомы

(18) Чувства вины и тревоги

(19) Проекция

(20) Фиксация

(21) Нерешительность

(22) Ретрофлексия

(а) Вычитание

(1) Простейший способ уничтожения — это скотома (слепое пятно, временное отсутствие восприятия). Это один из магических трюков, упоминавшихся ранее, к которому прибегают в тех случаях, когда реальное уничтожение невозможно. Притворяясь слепым или глухим, человек, как ему кажется, устраняет источник неприятных ощущений. Дети часто закрывают глаза или уши руками на «страусиный манер» и выказывают тем самым первые проявления лицемерия, которое впоследствии может характеризовать многие их действия. Компенсация скотомы обнаруживается в корсаковском синдроме в виде заполнения провалов в памяти вымышленными событиями.

(2) Избирательность — это способ избегания объективной точки зрения. Когда она обусловлена организмическими нуждами, избирательность принадлежит к неизменному биологическому базису нашего существования, но ее произвольное применение ведет к полуправде, которая опаснее, чем сама ложь. Она используется в пропаганде и в формулах вежливости, в военных сводках и слухах, и в случае ипохондрии и достигает своего пика в истероидном и параноидальном характерах. Создается впечатление, что из бергсоновской концепции бессознательного Фрейд выбрал прошлое и причинность, тогда как Адлер сделал упор на будущем и целенаправленности.

(3) При запрещении экспрессия, идущая изнутри организма, никак не проявляется внешне. Посредством избегания, например, плача поддерживается требуемый обществом самоконтроль. Недостатком этого способа является то, что запрещение зачастую ведет к формированию истерических симптомов. Запрещенная экспрессия может выступать как застенчивость.

(4) Психоанализ неоднократно доказывал, что подавление есть ничто иное как избегание осознания. По большому счету, переводом импульса из области сознательного в область бессознательного ничего не достигается.

(5) Бегство — один из наиболее известных способов уклонения. Но никто не в силах убежать от себя самого. Эскаписту ничего не приносит его бегство, поскольку он несет с собой все свои неразрешенные проблемы. Бегство в болезнь и в будущее — по крайней мере, насколько сны наяву могут им считаться, — были разоблачены психоанализом, но их противоположность — бегство в прошлое и самокопание до сих пор поддерживаются фрейдизмом.

(б) Сложение

(6) Наиболее широко известным добавлением является гиперкомпенсация (Адлер). Неприятного чувства неполноценности необходимо избегать. С этой целью вокруг уязвимого места воздвигается стена из качеств, противоположных неполноценным. В результате применяется множество предосторожностей, даже чрезмерных. Маскулинный протест — желание обладать пенисом — приводит к такого рода отношениям, которые многие женщины несправедливо принимают за слабость (С.Радо).

(7) Панцирь (Райх) имеет сходную структуру. Человек создает систему мышечных напряжений, приводящих к расстройству координации и неловкости, с тем, чтобы избежать выражения «вегетативных энергий» (под этим Райх, очевидно, подразумевает все функции, за исключением моторных).

(8) При неврозе навязчивости избегание контакта с запрещенными объектами (например с грязью) и некоторых желаний (агрессивных тенденций) достигается путем создания ментального новообразования, состоящего из церемоний и «подтверждающих» действий. Развитие личности в чем-то приостановлено.

(9) Перманентные проекции подобно сотворению богов являются добавлениями. Это очевидно для каждого, кто не переворачивает этот факт вверх тормашками (т.е. не придерживается того мнения, будто эти боги сотворили человека). Но даже для верующего религия остается предположением типа «а если бы». Этот факт может быть понят при сравнении набожного человека с больным психозом, испытывающим религиозные галлюцинации, который прошел через «личный опыт общения с Богом». Религия стремится предотвратить духовный рост человечества, сохраняя его в инфантильном состоянии. «Мы все дети одного отца — Бога!»

(10) Галлюцинации также относятся к добавлениям, скрывающим за собою и тем самым избегающим восприятие реальности. Женщина, несущая на руках кусок дерева и обращающаяся к нему как к своему младенцу, избегает осознания его смерти.

(11) Ворчун построил вокруг своей жизни целую стену плача. Он предпочитает жаловаться вместо того, чтобы действовать.

(12) Интеллектуализм — это гипертрофия ума, никоим образом не являющаяся интеллектуальностью (факт, который многие не желают признать). Это отношение к жизни, исключающее глубокие чувства.

(13) По мнению Ф.М.Александера, многие наши поступки сопровождаются огромным количеством ненужных действий, избыточность которых — следствие избегания «верной сенсорной оценки» — проявляется в нарушениях координации.

(в) Изменения: в этой группе функции добавления и исключения либо смешаны, либо же происходят простые изменения.

(14) В случае вытеснения мы избегаем контакта с исходным объектом, направляя наше внимание на менее неприятный. Нельзя сказать, что у господина Икс происходит замещение фигуры отца дядей. Напротив, господин Икс целенаправленно теряет интерес к отцу, переводя его на дядю.

(15) Сублимация напоминает замещение тем, что в результате нее происходит подмена одного действия другим, более устраивающим субъекта. Исходно прямого действия следует избегать. Представляется проблематичной оправданность признания замещения патологией, а сублимации — здоровой функцией20.

(16) Два примера, иллюстрирующих действие функций вычитания/сложения в группе черт характера:

Чрезмерно чистоплотный человек стремится избежать контакта с грязью, но в то же самое время остается живо заинтересованным во всех занятиях, связанных с грязью (мытье полов, гипертрофированное желание обнаружить даже самое маленькое пятнышко и т.д.).

В задире легко распознать труса. Когда он встречает кого-то, кто не дает себя запугать, эта его характерная черта исчезает. Самая строгая совесть, если взяться за нее как следует, точно так же ослабляет свою хватку.

(17) Смешение функций вычитания и сложения в случае возникновения симптомов очевидно в следующем примере: у женщины наблюдается функциональный паралич правой руки. Этот паралич, являющийся сам по себе неполноценностью, представляется ей лишь второстепенным фактором. Анализ показывает, что она вспыльчива и все еще готова надавать пощечин своей давно уже взрослой дочери. Парализовав руку, она избегает возможности показать свой нрав — она устраняет искушение дать дочери пощечину.

(18) Свобода от чувств вины и тревоги есть, согласно крайне примитивной психоаналитической концепции, достаточное условие для того, чтобы вылечить невроз. Эти явления и на самом деле очень неприятны. Ощущение вины (основанное на проецируемой агрессии) приводит «грешника» к мыслям об избегании: «Больше я так делать не буду». Но достаточно часто, как в случае хронического алкоголизма, чувство вины, хотя и глубоко переживается, не приводит к каким-либо долговременным последствиям. Эти пациенты подкупают на какое-то время совесть или окружающих, но затем отступают на задний план, как только ситуация изменилась и похмелье позади.

Чувством тревоги мы займемся в следующей главе.

(19) Проекция (например, агрессии) вычитает некоторое количество агрессии из личности, но прибавляет то же самое количество к окружающей среде. Избегая осознания своей агрессивности, вы вносите в свою жизнь страх.

(20) Феномен фиксации выказывает себя обычному наблюдателю только в гипертрофированной форме: чрезвычайной привязанности (безумная любовь, подавленная ненависть или чувство вины) к определенному человеку или ситуации (например семье). Наряду с фиксацией всегда появляется ее противоположность — избегание контакта с кем-либо, находящимся вне ее границ. Нелегко решить, что было первым, курица или яйцо — боязнь внешних контактов или цепляние за знакомую ситуацию.

(21) Идеальный пример напряжения между плюсом и минусом даст нерешительность. Исходя из наблюдений Карла Ландауэра, очень маленькие дети чаще всего не стремятся избегнуть опасных ситуаций; опасности завораживают ребенка и он идет им навстречу. Вскоре, однако, он изменяет свое отношение на противоположное и убегает от опасностей. В состоянии нерешительности мы разрываемся между желанием приблизиться и желанием убежать, между контактом и избеганием контакта, но, как только одна из чаш весов перевесит, конфликт разрешается и нерешительность исчезает.

(22) Ретрофлексия будет детально рассматриваться нами позднее.

* * *

Цель любого лечения, психотерапевтического или какого-либо другого, заключается в восстановлении баланса в организме, поддержании оптимального функционирования, удалении напластований и компенсации недостатков. Психоанализ стремится к тому, чтобы восполнить в сознательной личности те ее части, которые были ранее ею отвергнуты (вытеснены или спроецированы). Осознание своих комплексов позволяет избавиться от избегания огромного количества ситуаций. Для Фрейда принятие осознанности и избегание — это больше, чем просто термины, поскольку первое означает для него координацию систем Бессознательного и Сознательного; бессознательный материал меняет свое местоположение при некоторых обстоятельствах, особенно после прохождения курса психоанализа. Этот так называемый топографический аспект может быть также применен к «циклу инстинктов» и имеет бульшую практическую ценность, чем вышеуказанное перечисление, которое служит, главным образом, для того, чтобы читатель смог ознакомиться с различными способами избегания. В нем показано, что преимущества, которые дает невротическое избегание, всегда идут рука об руку с недостатками и что, в конечном счете, бессмысленно надеяться достигнуть с его помощью каких-либо положительных результатов.

В пятой главе было указано, что для достижения организмического баланса существует цикл из шести звеньев, который мы назвали «метаболизмом между организмом и миром».

Эти звенья таковы:

(1) Организм в состоянии покоя.

(2) Раздражитель, который может быть внутренним (а) или внешним (б).

(3) Создание образа или реального заместителя (функции «+/–» и феномен «фигура-фон»).

(4) Ответ на сложившуюся ситуацию, направленный на

(5) Уменьшение напряжения и

(6) Возвращение к организмическому балансу.

Нормальное течение метаболизма нарушается в случае вмешательства в любую его фазу, подобно электрической цепи, которую также возможно разорвать в любом месте. Контакт может быть нарушен в проводах, в переключателях или в самой радиолампе.

Что касается «цикла инстинкта», то мы находим вмешательство — избегание контакта — везде, за исключением:

(1) Организм в состоянии покоя. Так как это — точка отсчета, вопроса об избегании не возникает. Было бы ошибкой принимать за точку отсчета состояния скуки или депрессии, поскольку оба состояния насыщены эмоциями. Эти эмоции вызваны нарушениями, проистекающими в результате определенных подавлений.

Взяв за пример половой инстинкт, мы встречаемся с целым рядом общеизвестных путей уклонения от его требований. Следуя за развитием «цикла инстинкта», мы видим:

(2) (а) Практикование аскетизма, желание быть кастрированным, избегание возбуждающей желание пищи и напитков, целый арсенал идеологических (в основном религиозных) ограничений, скотомизацию, принятие сексуальных импульсов за что-то другое.

(2) (б) Какими средствами располагает муж или жена, чтобы уклониться от исполнения «супружеского долга»? Рационализация (оправдания); симптомы (головная боль); мышечный панцирь (вагинизм); «притвориться мертвым» (слишком устал); избегание подобных ситуаций (раздельные спальни); избегание стимуляции (пренебрежение косметическими средствами); активная оборона (раздражительность, насмешка).

(3) Подавление фантазий; религиозные табу; занятия, отвлекающие внимание от создания сексуальных образов; бегство от реальности; отказ от поиска объекта любви; развитие слишком критического отношения; отклонение сексуального импульса в неподходящее русло (мастурбация, пользование услугами проституток, извращения).

(4) Избегание сексуальных ощущений или активности в эротических ситуациях: потеря генитальной чувствительности (фригидность); панцирь (мышечное напряжение); переключение внимания (думать о чем-то другом); замещение (говорить или делать что-либо, не имеющее отношения к сексу); бегство, скотомизация и проекция.

(5) Отсутствие удовлетворительного оргазма (В.Райх, «Функции оргазма») препятствует адекватному уменьшению сексуального напряжения. Такая недостаточная сексуальная активность может являться следствием неспособности выносить ощущения, связанные с сильным напряжением при оргазме (как можно более быстрый половой акт, преждевременная эякуляция). Другими способами предотвращения удовлетворительного оргазма являются: сублимация, избегание последствий (прерванное совокупление), страх перед потерей энергии (сдерживание семени).

Эмоций и излишнего напряжения зачастую избегают под влиянием подавленного стыда (невозможность сосредоточиться, боязнь того, что кто-то помешает). «Думание», среди других отвлекающих занятий, также является способом избежать сексуального напряжения.

В большинстве случаев удовлетворение так и не бывает достигнуто, ситуация остается незавершенной. Это, в свою очередь, ведет к постоянной сексуальной возбужденности. Возможно, именно этот факт побудил Фрейда рассматривать либидо (среди других значений) как свободную текучую энергию, которая может привести к разрушениям вне сферы удовлетворения полового инстинкта.

(6) Любое из этих отношений избегания препятствует возвращению к организмическому балансу.

* * *

И снова мы приходим к приводящему в замешательство перечислению возможностей, оставляющему после себя чувство неудовлетворенности, не в силах обнаружить упрощающий дело принцип. Если мы начнем все сначала, то сперва мы обнаружим социальные и инстинктивные запросы (которые не будут основаниями, так как реакции разных групп различны). Эти запросы, как например, десять заповедей, правила поведения, требования совести и окружающих, а также инстинктивные побуждения вызывают эмоциональную реакцию организма (страх, стыд и т.д.) в том случае, если требования не могут быть незамедлительно удовлетворены. Общественный институт добивается принятия его требований с помощью наказаний и наград, угроз и обещаний. Требования организма (голод, потребность в сне) не менее сильны и болезненны, нежели запросы общества. Отсюда наблюдаемая частота социальных и невротических, внешних и внутренних конфликтов.

До сих пор процесс был прост. Он начинает запутываться, как только на сцене появляются тысячи способов избегания. Техника избегания изменяется в широких пределах в зависимости от ситуации и средств, находящихся в распоряжении субъекта.

Замужняя женщина имеет любовника. Муж, как водится, энергично этому противится. Она может решить совсем избегать своего любовника, или избегать того, чтобы их видели вместе, или, будучи пойманной с поличным, она может избежать вспышки мужниного гнева тем, что упадет в обморок; но лишь осознав то, что с ней происходит, она сможет плести небылицы или упрекать за что-то или как-то иначе избежать чувства вины или наказания. Если, однако, она уступит его требованиям, страх будет заглушать в ней желание и она станет холодной и враждебной к нему и начнет избегать всего, что раньше доставляло ему удовольствие. В любом случае он окажется в числе проигравших, поскольку основал свои отношения на требованиях, а не на понимании. Из всего этого мы можем вывести два заключения:

(1) Избегание — всеобщий фактор, который обнаруживается, вероятно, в каждом невротическом механизме.

(2) Редко и только в случае реальной опасности избегание приводит к положительным результатам.

Глава 9. Организмическая реорганизация

В истории индивидуальной, так же как и в истории целых поколений, взлеты и падения, смена действий и ответных реакций подобны движениям маятника. Сложно оставаться в нулевой точке, не позволяя увлечь себя энтузиазму и не поддаваясь порывам отчаяния. Механистическое мышление прошлого столетия вызвало в наше время к жизни свою противоположность, развитие психологии и психоанализа.

В сфере психоанализа маятник качнулся от исторического мышления Фрейда к футуристическому мышлению Адлера. После полного пессимизма фрейдовского заявления: «Мы не хозяева в собственном доме!» мы сталкиваемся с протестом Адлера, жаждой власти. Крайний психологистический подход, исповедуемый многими аналитиками, презирающими физиологию словно средневековые аскеты, нашел свое зеркальное отражение в попытке Райха представить характер в виде «панциря», состоящего по большей части из мускульных зажимов.

Вне прогрессивного течения оказались те аналитики, которые (переоценивая частные проблемы и теряя контакт с человеческой личностью как целостностью) основательно отклонились в сторону, такие как О.Ранк и частично К.Г.Юнг. Хотя они и внесли определенный ценный вклад в развитие психоанализа (например юнговская «экстраверсия» и «интроверсия»), оба они сделали акцент на спорных сторонах теории Фрейда. Ранк довел до абсурда исторический подход, Юнг — концепцию либидо. Первый оставался зацикленным на муках родовой травмы, второй раздул термины «либидо» и «бессознательное» до такой степени, что, как в понятии Бога у Спинозы, они покрывали почти все и ничего не объясняли.

Никто из них не внес особого вклада в понимание организма как целого, тогда как достижения Адлера и Райха оказались намного ценнее для психоанализа, поскольку предоставили возможность дополнить некоторые из теоретических взглядов Фрейда. К сожалению, последователи Фрейда и Адлера либо враждуют друг с другом, либо скрывают взаимное презрение под маской якобы терпимого, а на деле слепого и безразличного отношения, отдавая дань, таким образом, лучшим традициям сектантства. Несмотря на то, что оба привыкли мыслить противоположностями: Фрейд — всегда, Адлер — время от времени (вершина/дно; мужчина/женщина; высший/низший), они отказывались рассматривать друг друга как противоположности, во многих отношениях взаимодополняющие друг друга.

Помимо изучения диалектики психоаналитического движения, мы также можем заняться диалектикой психоанализа как такового. Начав с самого слова «психоанализ», мы предлагаем на рассмотрение следующую взаимодополняющую схему:

Противоположности, душа и тело, рассматриваются как дифференциации организма. Говоря об анализе, как настаивал Фрейд, синтез не обязателен — однажды освобожденная энергия либидо сама найдет путь к сублимации. Тем не менее, в психоаналитических кругах в полный голос говорят о необходимости переобучения и перестройки. Понимая, например, что фобическое отношение (склонность избегать конфликтов, инстинктов, чувства вины и т.д.) является существенной частью всякого невроза, Фрейд предписывает в качестве противоядия контакт с пугающим объектом. На каком-то этапе анализа он уговаривает человека, страдающего агорафобией, попытаться пересечь улицу. Он осознает, что «простого» разговора здесь недостаточно. Я, однако, сомневаюсь, осознавал ли Фрейд полностью тот факт, что интерпретации также являются активным психоанализом, ставя пациента лицом к лицу с той частью его самого, которую он предпочитает не замечать. Это активное поведение, заключающееся в том, чтобы держать перед пациентом «зеркало его души», направлено на синтез и интеграцию, на возобновление им контакта с ранее изолированными частями его личности.

И анализ, и синтез применяются для того, чтобы навести порядок в голове у пациента, заставить организм функционировать с минимумом усилий. Мы можем назвать этот процесс перестройкой или реорганизацией. Таким образом, «поляризуя» слово «психоанализ» мы приходим к несколько неуклюжему термину: «организмическая реорганизация индивида». Если мы согласимся с этими выводами, нам придется расширить основное правило психоанализа, гласящее: «Пациент должен высказывать все, что приходит ему на ум, даже если он испытывает смущение и другие препятствующие выражению чувства, и не должен ничего подавлять в себе, что бы это ни было». Вводя добавления в это правило, мы должны, прежде всего, указать, что от пациента требуется сообщать обо всем, что происходит у него в теле. Пациент будет добровольно сообщать обо всех острых телесных симптомах, таких как головные боли, усиленное сердцебиение и т.д., но станет игнорировать менее явные, такие как легкий зуд, нетерпеливость и все те тонкие проявления телесности, важность которых была выделена В.Райхом и Г.Гродеком. Простой метод, позволяющий охватить всю ситуацию в организме, состоит в том, чтобы попросить пациента излагать аналитику все, что он проживает рационально, эмоционально и телесно.

Второе изменение, которое я предлагаю ввести в основное правило, касается подавления смущения. Пациент, желающий удовлетворить требования аналитика, бросается из одной крайности в другую: вместо того, чтобы отмалчиваться, он заставляет себя говорить все. Ему удается это сделать за счет подавления своего смущения. Пациент очень скоро усваивает технику выражения щекотливого содержания с помощью уклончивых выражений или «берет себя в руки» и заглушает свои эмоции. Так он становится бесстыдным, но не освобождается от стыда; способность выносить смущение — наиболее важный результат надлежащего применения основного правила — остается неразвитой. Проблема смущения будет в дальнейшем рассмотрена в следующей главе, посвященной развитию «Я». Таким образом, нам приходится вторично менять формулировку основного правила: мы должны так влиять на пациента, чтобы ему не приходилось ни подавлять, ни принуждать себя к чему-либо и чтобы он не забывал сообщать аналитику о самом малейшем сознательном сопротивлении, таком как стыд, смущение и т.д.

Соответственно, аналитик не должен давить на пациента, убеждая его говорить, но должен прислушиваться ко всем случаям сопротивления и избегания. Если кому-то нужно, чтобы из крана потекла вода, у него и в мыслях не будет выдавливать ее из трубы — он просто ослабит сопротивление, повернув кран, сдерживающий воду. Если Ференци утверждает, что запирающая мышца ануса является манометром сопротивления, и если Райх распространяет это утверждение на все возможные мышечные сокращения, то они оба оказываются правы. Но мы не должны забывать ни на секунду о том, что эти мышечные сокращения есть лишь «вторичные средства», находящиеся на службе у эмоций, что они запускаются в действие для того, чтобы избежать чувств отвращения, смущения, страха, стыда и вины.

Вдобавок к анальному сопротивлению существует еще множество других сопротивлений, главным образом сопротивление поглощению, оральное сопротивление. Мышечное сопротивление наблюдается и в состоянии тревоги.

* * *

Я не могу найти лучшего примера, чем феномен тревожности, для того, чтобы продемонстрировать преимущества организмического подхода по сравнению с чисто психологическим или физиологическим. Врач-терапевт, придерживающийся традиционных физиологических взглядов, столкнувшись с приступами тревожности в сочетании с каким-либо сердечным заболеванием, усмотрит в них результат неправильного функционирования сердечной системы. Однако если эти приступы являются основной частью заболевания, то они должны происходить постоянно, чего, конечно же, не случается. С другой стороны, он понимает, что имеется некий добавочный фактор — волнение, которое еще больше затрудняет работу сердца, и предупреждает пациента об этой опасности. Эти приступы тревоги происходят вследствие совместного действия сердечного заболевания и волнения.

Рассматривая проблему тревожности с точки зрения психологического подхода, я ограничусь выводами из некоторых психоаналитических теорий. Фрейд определил невроз тревожности как заболевание, отличное от всех остальных неврозов; и, как и следовало ожидать от создателя теории либидо, приписал его возникновение подавленным сексуальным импульсам. Но как эти сексуальные импульсы превращаются в тревогу, осталось для него загадкой. С одной стороны, он объяснил ее телеологически, подобно Адлеру (утверждая, что тревога заглядывает в будущее, что она является сигналом или предупреждением об опасности, продуцируемым Бессознательным), с другой — исторически, позаимствовав у Ранка идею о родовой травме как источнике тревоги. Как только мы попадаем в опасную ситуацию, настаивает он, Бессознательное предупреждает нас, мгновенно воскрешая в памяти события, происходившие во время нашего рождения.

Другие психоаналитики выдвигают различные теории о происхождении тревоги. Харник придерживается того мнения, что младенец, утыкаясь носом в материнскую грудь, испытывает тревогу. Возникающие позднее приступы тревоги являются лишь повторением этих эпизодов. По мнению Адлера, Райха и Хорни, в развитии тревожности виновата подавленная агрессия, тогда как Бенедикт, следуя поздней фрейдовской теории, полагает тревожность результатом подавленного «влечения к смерти».

Так как эти теории были выдвинуты выдающимися учеными, мы должны признать их верность, но лишь в тех случаях, которые послужили для них основой. Но мы не должны доверять всякого рода спекуляциям, которые в науке, как и везде, приводят к незрелым обобщениям. Либо слово «тревожность» является лишь ширмой для многих слов, и тогда различные объяснения применяются по отношению к различным феноменам, либо все же «тревожностью» называется какой-то специфический феномен, и тогда различные теории есть ничто иное, как неполные объяснения, которые, возможно, упускают один общий фактор, специфический именно для тревожности. Наблюдения подтверждают последнее, и нам приходится искать этот фактор для выдвижения собственной гипотезы.

Мы располагаем тремя группами психоаналитических теорий. Первая гласит, что тревожность — это следствие родовой травмы или травмы, вызванной материнской грудью, вторая — следствие подавления инстинктов. Третья группа теорий — теории опасности, которые можно пропустить, как не специфические для тревожности. Тревога часто возникает как ответ организма на реальную или воображаемую опасность, но другие реакции (обретение присутствия духа, подозрение, страх, паника и т.д.) также возможны.

Первая группа подчеркивает важность дыхания и снабжения организма кислородом. Переход только что родившегося ребенка от получения кислорода из материнской плаценты к активному легочному дыханию действительно может привести к кислородной депривации, острой его нехватке и связанному с этим сильному кислородному голоданию. То же относится и к теории Харника, в соответствии с которой материнская грудь может затруднить дыхание ребенка и привести к подобному же недостатку кислорода.

Рассматривая вторую группу, мы находим ключ к решению нашей проблемы в предупреждении терапевта об опасности волнения и физического перенапряжения в случае сердечных неполадок. В концентрированном выражении инстинктов мы видим те же черты, что и в синдроме усилия (усиление сердечной и дыхательной активности появляется уже при более умеренных состояниях). И сексуальный оргазм, и вспышки темперамента являются вершинами возбуждения.

Исключая все случайные факторы, мы приходим к выводу, что возбуждение и недостаток кислорода формируют ядра вышеупомянутых теорий, и наблюдая приступ тревоги, мы неизбежно сталкиваемся с волнением и затрудненным дыханием. Все же это не ответ на вопрос, каким образом появляется тревога и как соотносятся возбуждение и дыхание, с одной стороны, а с другой — тревога и затруднение дыхания21.

Картина возбуждения, как всем известно, такова: повышенный метаболизм, усиленная сердечная деятельность, убыстренный пульс, учащенное дыхание. Это — возбуждение, а не тревога. Если, однако, ребенок при родах или в процессе кормления грудью страдает от недостатка кислорода, ситуация становится тревожной. И все же, когда взрослый человек испытывает нахлынувшую вдруг тревогу, он в этот момент ни рождается, ни задыхается. Если бы в вызывающих возбуждение ситуациях мы смогли обнаружить такой же недостаток в снабжении кислородом, как и в двух вышеупомянутых ситуациях младенчества, мы смогли бы понять, каким образом возбуждение превращается в тревожность и, тем самым, разрешили бы тысячелетнюю загадку.

Подсказка приходит к нам со стороны языка. Слово «anxi-ous» («тревожный», «озабоченный»), подобно латинскому слову «altus», имеет расплывчатое значение («находящийся в состоянии сильного напряжения»), в котором состояния возбуждения и тревоги никак не разделены. Слово это происходит от латинского «angustus» («узкий»), указывая, таким образом, на чувство сдавленности в груди. В состоянии тревоги мы «сокращаем», «сужаем» свою грудь.

Существует множество ситуаций, в которых люди не позволяют себе выказывать возбуждение и его симптомы, в особенности шумное, усиленное дыхание. Возьмите случай мастурбирующего мальчика, который боится, что его пыхтение может быть кем-то услышано и выдаст его. В развитии «контролируемого» характера (ровного, спокойного, собранного) подавлению возбуждения зачастую придается слишком большое внимание. Это избегаемое возбуждение может привести к возникновению холодного, безразличного характера, но не тревоги; но, несмотря на всю тренировку, такой человек все же возбуждается и подавляет свое возбуждение, например, сдерживает дыхание. Он уменьшает поступление кислорода в свой организм посредством обездвиживания мышечной системы (в той мере, в какой она связана с дыханием), сжимая грудную клетку вместо того, чтобы расширять ее, подтягивает диафрагму кверху, тем самым лишая легкие возможности растяжения. Он одевает «панцирь», как сказал бы Райх. (Этот термин не совсем уместен, поскольку «панцирь» — это нечто механическое.)

В состоянии тревоги имеет место острый конфликт между желанием дышать (преодолеть чувство удушения) и противостоящим ему самоконтролем.

Если мы поймем, что ограниченное снабжение кислородом приводит к ускорению сердечного ритма, мы сможем осознать, почему в состоянии тревоги так сильно бьется сердце. Могут последовать многочисленные осложнения, например, сужение кровеносных сосудов, против которого медицина борется с помощью особых лекарств. Но в любом случае наша проблема может быть решена следующей формулой: Тревога равняется возбуждению плюс недостаточное поступление кислорода.

Существует еще один симптом наступления тревоги, а именно нетерпеливость, обычно присутствующая в таком состоянии возбуждения, которое не находит себе естественного выхода. Возбуждение продуцируется нашим организмом в ситуациях, требующих огромного количества главным образом моторной активности. Состояние ярости тождественно желанию атаковать, причем с мобилизацией всей своей мускульной энергии. Известны случаи, когда в отчаянии или в состоянии помешательства люди «выходили из себя» — выказывали свехчеловеческую силу. Если возбуждение переадресовывается со своей реальной цели на что-либо другое, моторная активность направляется частично на приведение в действие мышц-антагонистов, то есть тех мышц, которые нужны для ограничения мышечной активности, для практикования «самоконтроля». Но остается все же достаточно возбуждения для того, чтобы вызывать всяческие некоординируемые движения, вроде размахивания руками, ходьбы взад-вперед и переворачивания с одного бока на другой в кровати. За счет этого избытка возбуждения организмический баланс не может быть восстановлен. Препятствуя разрядке возбуждения, двигательная система организма не приходит в состояние покоя, а остается беспокойной.

Для этого состояния Фрейд предложил термин «свободно блуждающая тревожность», понятие, характерное для этого изоляциониста. Тревожность не может независимо блуждать по организму.

Состояние недифференцированой тревоги очевидно в случаях «страха сцены» и «экзаменационной лихорадки». «Страх сцены» (волнение перед спектаклем) испытывает большинство актеров; их жалобы, однако, необоснованны, поскольку без этого волнения их выступление окажется холодным и безжизненным. Опасность заключается в том, что они могут попытаться подавить свое волнение, не понимая его значения и будучи не в состоянии вынести неопределенность ожидания и волнение одновременно. Эта неопределенность часто будет посредством самоконтроля превращать возбуждение в тревогу, если только актер не выберет такой исход, как сильное беспокойство и неугомонность или истерический припадок. Нет необходимости вдаваться в детали «экзаменационной лихорадки». Чем важнее оказывается экзамен, тем успешнее ученик сможет мобилизовать свои силы. Чем меньше он способен выдерживать напряжение, тем легче его возбуждение превратится в тревогу.

Хотя мы и можем проследить это изменение в истории отдельной личности, каждая последующая вспышка тревожности не просто механически копирует предыдущую, но заново возникает в каждый момент времени. Тревога может быть растворена и преобразована в возбуждение без необходимости погружаться в прошлое. Прошлое может помочь нам лишь в восстановлении обстоятельств, при которых сформировалась привычка задерживать дыхание.

Можно научиться преодолевать тревогу, расслабляя мышцы груди и давая выход возбуждению. Зачастую не требуется никакого особого анализа, но если бессознательные спазмы груди и диафрагмы превратились в устойчивую привычку, концентрационная терапия может оказаться необходимой.

Для того чтобы приведенная картина тревожности не выглядела размытой, я воздержался от рассмотрения некоторых сложных случаев, например, того факта, что при нарушении кровяного баланса диоксида углерода гипервентиляция не помогает против тревоги. Организм не будет нормально функционировать до тех пор, пока мышечные спазмы не прекратятся или пока пациент не перестанет придавать особое значение вдоху. Подробно лечение и техника правильного дыхания будут описаны в последней главе.

В заключение приведу рассказ одного пациента как доказательство чередования тревоги и возбуждения.

«Мое первое воспоминание о случае подавления возбуждения или нетерпения относится к периоду семнадцатилетней давности, как раз перед тем, как я должен был писать вступительный экзамен в высшее учебное заведение. Я чувствовал возбуждение в области груди, но в то же время я сдерживал это чувство, не выпуская его наружу. Девять лет назад оно снова появилось во время каких-то теннисных состязаний. Я обнаружил, что просто наблюдая за матчем, я испытываю возбуждение или предвкушение (как бы его не назвали), которое оказалось настолько сильным, что превратилось в тревогу и затем стало абсолютно невыносимым. Я подавил эту эмоцию, не позволив ей проявиться. Когда исход игры зависел от одного сета, я не мог стерпеть возбуждения и шагал взад-вперед как тигр в клетке, не в силах сесть или просто спокойно стоять. Часто я уходил до конца матча и возвращался, когда думал, что сет закончился и результат уже объявлен. Я был натянут как струна и напрягал все возможные мышцы (особенно в области груди) так, что после пяти-шести подач у меня начиналась одышка. Эти ощущения со временем стали настолько остры, что я сделал все, что было в моей власти, чтобы наш маленький теннисный клуб отказался от участия в этих соревнованиях, и даже прибегнул к всевозможным отговоркам, только бы отвертеться от них. Это чувство, к сожалению, стало преследовать меня и на поле для игры в гольф, и я не мог, конечно же, успокоиться, просто уйдя с него. Это привело к тому, что я настолько напрягал мышцы груди, что порой для меня представляло трудность правильно ударить по шарику. В некоторых случаях напряжение усиливалось до такой степени, что пульс начинал биться у меня в горле, и это чуть ли не удушало меня.

Однажды я должен был сдать небольшой экзамен, состоящий из письменного задания утром и устного вечером. За день до экзамена я почувствовал знакомое чувство того, как мой желудок куда-то проваливается. Все это сопровождалось чувством возбуждения, но попробовать описать то, что я испытывал в промежутке между утренним и дневным заданием, почти невозможно. Моя грудь была зажата так, что я с трудом мог дышать, я не способен был сидеть или стоять и бродил по дому как лунатик, а когда, наконец, меня вызвал экзаменатор, я почти онемел и трясся как осиновый лист. Я испытывал те же эмоции и ощущения на скачках: выиграв на первом забеге, я обнаружил, что не смогу вынести второго и ушел, чтобы вернуться после скачек. Я мог бы привести множество подобных примеров: как только у меня возникает чувство предвкушения, возбуждения или тревоги, я ощущаю ужасное давление в груди, я не могу дать выход своим эмоциям, через некоторое время подавляю себя и нахожу, что я потерял все свое мужество и не могу встать лицом к лицу с ситуацией, в которой возникает хотя бы одна из этих эмоций».

На примере феномена тревожности я хотел продемонстрировать те огромные изменения в теории и практике, которые являются следствиями на первый взгляд небольших поправок к основам теории Фрейда. Но они также знаменуют переход от техники «свободных ассоциаций» к «концентрационной терапии», изобретенной В.Райхом, которую я пытаюсь систематически развивать. Конечная цель этой техники состоит в сокращении срока излечения невроза и построении основы для подхода к некоторым психозам.

Глава 10. Классический психоанализ

Наше отношение к хорошему и плохому в жизни, как мы видим, идет рука об руку с противоположными реакциями. Строго говоря, это даже не реакции, а события: «хорошие» относятся к любви, симпатии, гордости и удовольствию, «плохие» — к ненависти, отвращению, стыду и боли; они являются вариациями ¶ и ‡ соответственно и играют роль в исполнении или крушении любого замысла, любого инстинкта.

Несомненно, что влияние полового инстинкта на нас очень сильно, и что ¶ и, в меньшей степени, ‡ принимают в нем участие. Но можем ли мы согласится с фрейдовской теорией либидо, утверждающей, что любовь, симпатия, гордость и удовольствие — лишь выражения полового инстинкта?

В ходе моих наблюдений я обнаружил, что пищевой инстинкт и функции Эго играют гораздо более значительную роль почти в каждом случае проведения психоанализа, чем я был склонен ожидать. Сколько бы я ни пытался узнать что-нибудь о пищевом инстинкте из психоаналитической литературы, я повсюду натыкался на то, что анализ чувства голода всегда смешивался с анализом того или иного либидинозного аспекта. Были предприняты серьезные попытки к изучению проблемы функций Эго, но Фрейд доверил Эго играть лишь вторую скрипку, в то время как первая досталась Бессознательному. Я не мог избавиться от ощущения, что Эго причиняло психоанализу сплошные неудобства, будучи вдобавок слишком заметным, образованием в жизни каждого из нас с научной и практической точки зрения22.

В конце концов я достиг той точки, когда теория либидо вместо того, чтобы быть ценным инструментом в добыче знаний о патологических свойствах орального, анального, нарциссического и меланхолического типов, стала препятствием. Тогда я решил взглянуть на организм без либидинозных шор и пережил один из самых замечательных периодов в моей жизни, почувствовав шок и удивление. Новый подход превзошел все мои ожидания. Я обнаружил, что преодолел умственный застой и достиг нового понимания сути происходящего. Я начал замечать противоречия и недостатки теории Фрейда, которые на протяжении двадцати лет были скрыты от меня величием и дерзостью его концепций.

Затем я произвел переоценку ценностей. Я долгие годы работал с множеством психоаналитиков. За исключением К.Ландауэра, все те, от кого я почерпнул что-то полезное для себя, уклонились от ортодоксальной линии. За несколько десятилетий существования психоанализа возникло огромное число школ. С одной стороны это доказывает громадное стимулирующее влияние Фрейда, но с другой — незаконченность или недостаточность его системы. В новых отраслях науки, например, в бактериологии и цитологии различия между школами были либо незначительны, либо согласие между ними приводило к выработке единого направления исследований.

Пока я был целиком погружен в атмосферу психоанализа, я не мог принять того, что теории, противостоящие фрейдовской, могли иметь право на существование. Мы привыкли отметать любое возникающее сомнение как «сопротивление». Но ведь и сам Фрейд в свои поздние годы стал относиться скептически к возможности того, что курс психоанализа может быть когда-либо завершен. Это признание поразило меня как очевидно противоречащее теории подавления. Если бы невротический конфликт являлся борьбой между подавляющим цензором и подавляемыми половыми инстинктами, то либо удовлетворение инстинктов, либо устранение цензора обеспечило бы излечение. Если бы цензор был взят извне (интроецирован), то справиться с его требованиями и освободить подавленные инстинкты не составило бы особого труда. На практике невроз очень редко соответствует данной теории. Обычно анализ цензора (совести) или сексуального инстинкта не дает понимания сферы деятельности невроза. Мой опыт в качестве психиатра в южно-африканской армии показывает, что только около 15 процентов неврозов обнаруживают расстройства половой удовлетворенности, и лишь в 2-3 процентах случаев симптомы истерии могут быть прослежены до сексуальной фрустрации.

Исходя из этого, перед нами встает еще одна проблема. Что происходит, если отсутствует подавление секса? Приводит ли сосредоточение на половом инстинкте в каждом случае к урегулированию и стабилизации? Лично мой опыт показывает противоположное. Лишь после того, как я отказался от теории либидо и переоценки значения секса, я обрел верные ориентиры и гармонию между собой, своей работой и окружающими людьми. За последние несколько лет я пришел к следующим выводам:

Общий подход Фрейда к психогенным заболеваниям правилен. Смысл невроза в нарушении процессов развития и приспособления; инстинкты и Бессознательное играют неизмеримо большую роль в жизни человека, нежели кто-либо когда-либо подозревал. Неврозы являются следствиями конфликта между организмом и окружающей средой. Наша психика определяется инстинктами и эмоциями более, чем разумом.

С другой стороны, мы видим, что Фрейд переоценивал случайное, прошлое и сексуальные инстинкты и отвергал важность целенаправленного, настоящего и пищевого инстинкта. Его метод прежде всего был сосредоточен на патологических симптомах. Благодаря погружению в детали этих симптомов (так называемые ассоциации), материал, который затруднялся раскрыть пациент, мог быть вынесен на поверхность. Концентрация на патологической сфере извратила сам процесс мышления в «свободных» ассоциациях, сделав его состязанием в остроумии между аналитиком и пациентом. Психоаналитический метод превратился, таким образом, из концентрации на симптоме в децентрацию, и предоставил случаю и давлению Бессознательного определять, какая часть симптома выйдет на поверхность и станет доступной для последующей работы с ней.

Параллельно отказу от встречи с реальными симптомами идет отказ от непосредственного контакта с аналитиком: пациенту приходится лежать так, чтобы не видеть аналитика. Психоаналитический сеанс превратился из консультации в (почти навязчивый) ритуал, изобилующий неестественными, чуть ли не религиозными условиями.

Отдавая должную дань уважения Фрейду как человеку, открывшему людям глаза на природу сексуальных инстинктов, хочется процитировать Бертрана Рассела: «Пришло время для того, чтобы приступить к анализу других инстинктов, прежде всего пищевого инстинкта». Но это окажется возможным лишь в том случае, если ограничить проявления сексуального инстинкта его собственной областью, а именно сексом и ничем другим, кроме секса.

Физиологически этот инстинкт проявляется в деятельности половых желез. Если есть какой-то смысл в организмическом образе мыслей, мы должны ограничить термин «либидо» данным психохимическим аспектом полового инстинкта и заключить, что кастрированные животные (быки и т.д.) и люди (евнухи и т.д.) не способны испытывать любовь, симпатию или любую другую форму «сублимированного» либидо.

Давайте сравним две ситуации: молодой человек, в высшей степени обеспокоенный сексуальным напряжением, чувствует в себе сильный порыв совершить половое сношение и идет к проститутке. Достигнув удовлетворения, он испытывает облегчение, возможно, также и определенную благодарность, но часто — отвращение и сильное желание оттолкнуть женщину, избавиться от нее как можно скорее. Ситуация иная, если мужчина имеет половое сношение с любимой девушкой. Он не чувствует отвращения, но счастлив оставаться рядом с нею.

В чем заключается решающее различие? В первом случае мужчине не нравится или же он не принимает «личность» проститутки. Если исключить сексуальное влечение, ничто другое не заставит его искать ее общества. Любимая, однако, принимается и в ситуациях, не связанных с сексом, ее присутствие само по себе приятно.

В первом случае отвращение не подавляется. Оно лишь становится «фоном», противостоящим господствующей «фигуре» сексуального влечения. Если отвращение перестанет оставаться на втором плане, оно нарушит сексуальную активность, смешается с сексуальным порывом, и может даже заслонить его собой, сделав мужчину бессильным в половом отношении, или настолько смутить его «двойным обусловливанием», что тот может вообще отказаться от достижения своей цели.

Фрейд указывает на тот факт, что многие молодые мужчины в нашем обществе не могут испытывать желания по отношению к тем, кого они любят, и наоборот. Это выглядит так, будто либидо расколото на две части: животную и духовную любовь. Если бы любовь была следствием переполнения организма половыми гормонами, то эта сублимированная платоническая любовь исчезла бы, как исчезает физическая потребность. Однако этого не происходит. Привязанность остается и даже усиливается, особенно после успешного оргазма.

Близость эмоции, именуемой любовью, к половому инстинкту заставила Фрейда совершить его основную ошибку. Ребенок, любящий свою мать за то, что она удовлетворяет все его нужды, обратится к ней — к той, что дает ему пищу, кров и тепло — за утолением его первых осознаваемых сексуальных желаний (обычно между четвертым и шестым годом жизни).

Теперь мы видим, как важно воспринимать термин «половой инстинкт» в качестве простой абстракции. Если инстинкт не относится к предметной реальности, Фрейд мог включить в круг его действий столько функций организма, сколько требовалось для его теории. Мы должны определить, сколько таких функций (названных частичными инстинктами) должно быть включено в группу «сексуальных инстинктов», а сколько отнесено к другим. Фрейд ошибочно полагает, что любовь, испытываемая в период, предшествующий сексуальному развитию (так называемая доэдипова стадия), также имеет сексуальную природу. Он находит выход из затруднительного положения, называя пресексуальную любовь прегенитальной и утверждая, что оральное и анальное отверстия отвлекают на себя энергию, предназначающуюся на более поздних стадиях гениталиям.

Оральная и анальная зоны действительно имеют огромное значение, но не в развитии сексуальной энергии, а в развитии Эго. Они легко подвергаются сексуализации, хотя первоначально имеют «либидинозный катексис».

В ходе наблюдения за одним случаем истерии Фрейд пришел к выводу о существовании зависимости между этим заболеванием и сексуальным воздержанием и разработал на основе этого случая метод излечения истерии, а позднее и других неврозов. Каждый аналитик знает, что в этих случаях часто можно достичь великолепных, устойчивых результатов, если пациент начинает вести здоровую сексуальную жизнь.

Мнение аналитиков заключается в том, что истерия встречается среди клиентуры все реже и реже, поскольку Бессознательное получило предупреждение и стало продуцировать более сложные неврозы. Как правило, причина этого иная. Было бы предпочтительней искать возможное объяснение в процессах общественного развития: сексуальные табу в наше время стали слабее, женщина имеет право на куда большую экономическую и, как следствие этого, сексуальную свободу. Широко распространились сведения об открытиях Фрейда, и обычный практикующий врач уже с большей готовностью советует «женитьбу» в случаях очевидного сексуального голодания. С другой стороны, у меня, да и у других психотерапевтов накапливается опыт столкновения с очень трудными случаями истерии. Эти случаи, особенно часто встречаемые у подростков с так называемым «моральным помешательством», показывают, несмотря на хорошее сексуальное развитие и сильный организм, определенные нарушения развития Эго.

Дальнейшие исследования Фрейда определялись четырьмя факторами: ролью либидо в случаях истерии, существованием подавленных, бессознательных областей нашей личности, значимостью и детерминированностью всех умственных процессов и знанием о том, что все живое проходит путь развития от нижних к верхним уровням. Перед ним стоял вопрос: откуда исходит либидо? Оно не могло, по его мнению, возникнуть внезапно, так как его наблюдения ясно указывали на наличие у детей интереса к вопросам пола задолго до наступления половой зрелости.

Ранее наступление половой зрелости (с присущим ему развитием воспроизводящей функции и сильными нарушениями в развитии личности) признавалось началом половой жизни в обрядах всех народов и соответственно праздновалось. Возбудимость половых органов наблюдается, однако, еще во младенчестве. На Кубе няньки успокаивают ребенка, играя с его гениталиями, точно так же, как мы даем младенцу соску.

Из младенческого «Wonneludeln» (сладострастное посасывание большого пальца руки) Фрейд заключил о существовании нулевой точки отсчета, после которой происходит разделение на инстинкт утоления голода с одной стороны и либидо — с другой.

К данной теории имеются несколько замечаний:

(1) Дифференциация начинается уже у эмбриона с формирования пищеварительной и мочеполовой системы соответственно.

(2) Анализ пищевого инстинкта вряд ли когда-либо проводился в психоанализе в отрыве от какого-либо либидинозного катексиса. Все концепции, связанные с функционированием пищеварительного тракта, вроде интроекции, каннибализма и дефекации всегда имеют сексуальный оттенок.

(3) Нормальной ассимиляции не уделяется должного внимания, а извращенные концепции, подобные удовольствию от задержки каловых масс или подавлению орального развития (например, каннибализм) объявляются нормой. В действительности задержка болезненна, а облегчение приятно. Задержка может доставить лишь опосредованное удовольствие как доказательство силы воли или упрямства.

(4) Теория либидо является биологической концепцией, но в ней имеются и определенные социальные аспекты. Анальная зона приобрела свою невротическую значимость определенно в результате развития цивилизации.

(5) Фрейд раздувает термин «либидо» до такой степени, что порой он выглядит как бергсоновская «жизненная сила» или как психологический представитель сексуального влечения. Против такого толкования и направлено ограничение, приведенное в данной книге. Иногда «либидо» означает удовлетворение или удовольствие, но оно может также направляться на объект любви (катексис) без участия соответствующих гормонов.

Чем более пытаешься уяснить себе глубинное значение слова «либидо», тем более запутываешься. Порой либидо предстает как первичная движущая и созидающая сила, порой — как управляемая субстанция. Чем? Мне кажется, что фрейдовская концепция либидо попыталась включить в себя как универсальную функцию, так и половую функцию организма, и только использование слова «либидо» без какого-либо определенного референта позволило ему построить эту теорию.

(6) В немецком языке слово «lust» относится как к инстинктивному побуждению, так и к удовольствию (ср. производные «luestern» — «похотливый» и «lustig» — «веселый»). Соответственно, и термин «либидо» среди других значений подразумевает сексуальную энергию и в то же время удовлетворение. Удовлетворение голода и потребности в дефекации, однако, приятно само по себе, подобно всякому другому случаю восстановления организмического баланса, и нет необходимости заряжать их дополнительной сексуальной энергией. Усложнение простых биологических фактов ведет к ненужному усложнению их объяснения.

Чтобы показать, что я не преувеличиваю, я хочу процитировать ведущего психоаналитика, Мэри Бонапарт: «Показателем удовлетворения потребности в пище является удовольствие, на службе у которого находится оральное либидо, которое заставляет живые существа находить удовольствие в приеме пищи через рот. Процесс выделения также может принести интенсивное наслаждение, и анальное и уретральное либидо по-своему выражают чувство удовлетворения, испытываемое организмом, чьи пищеварительные функции находятся в порядке».

Этот поучительный пример демонстрирует то, как понятие либидо неизбежно приводит к замешательству:

(1) Либидо вызывает удовольствие.

(2) Либидо выражает удовлетворение.

Замена этих выражений двумя другими:

(1) Я вызываю боль,

(2) Я выражаю боль,

показывает, что (1) и (2) являются двумя совершенно различными событиями. Приписывая удовольствие удовлетворению всякого инстинкта, мы можем устранить ненужные усложнения, проистекающие из монополии либидо.

К.Абрахам, внесший чрезвычайно ценный вклад в наши знания о процессе формирования характера, наталкивается на те же трудности, пытаясь подогнать собственные наблюдения к гипотезе Фрейда. Ниже приведен очень простой пример, показывающий, какие умственные сальто-мортале проделываются для того, чтобы поддержать теорию либидо:

«Отлучение от груди — это в основе своей кастрация».

(1) Кастрация — явление патологическое, а отлучение от груди — биологическое.

(2) Кастрация означает удаление гениталий или их частей.

(3) Отлучение от груди означает лишение младенца возможности сосать материнскую грудь. Называть такое лишение кастрацией все равно, что называть всех собак фокстерьерами.

(4) Рождение, а не отлучение от груди — вот что является первой разлукой, которую приходится вынести ребенку.

* * *

Несмотря на все эти теоретические сложности и противоречия, фрейдовская теория либидо и метод психоанализа имели огромную ценность. Фрейд был Ливингстоном Бессознательного и создал основу для его изучения. Результатом его теории была переориентация в подходе к неврозу и психозу. Его исследования принесли целый ряд чрезвычайно ценных наблюдений и фактов. Возникла не просто новая наука — возникло новое мировоззрение.

Фрейд сдвинул ориентацию нашего существования с периферии сознания к Бессознательному, подобно тому, как Галилей отобрал у Земли титул центра Вселенной. И также как астрономия опиралась на концепцию небесного эфира, прежде чем ей пришлось признать лишь относительную непогрешимость казавшихся еще более незыблемыми аксиом и систем, так же и психология «довольствовалась малым» до появления теории либидо. Но «все течет»: каждая новая теория сменяется еще более новой, и под давлением новых научных фактов теориям эфира и либидо приходится сдавать свои позиции.

Наблюдения Леверье предоставили Эйнштейну основу для того, чтобы развеять фантазии об эфире. Избавиться от теории либидо намного проще. Ограничиваясь одним из многих противоречий, уравнением: либидо = удовольствие = сексуальная энергия, мы обнаруживаем, что с одной стороны либидо рассматривается как организмическое переживание, а с другой — как энергия. Фрейд упоминает об этой энергии в значении бергсоновской «жизненной силы». По общему согласию, исходное основание концепции либидо Фрейда организмично, но со временем он стал использовать этот термин так, что, казалось, будто речь идет о мистической энергии, изолированной от своего материального носителя.

В конце концов либидо получает значение, приближающееся к ¶. В то время как либидо представляет собой репрезентацию этого инстинкта, ¶ — универсальная всеобъемлющая функция, относящаяся также и к неорганическому миру. Противоположность ¶ есть ‡, для которого Фрейд правильно выбрал название «разрушение»; но разрушение — также инстинкт для него.

С тем чтобы выявить различия между концепцией Фрейда и моей, я привожу цитату из Британской энциклопедии, из статьи, написанной Фрейдом по поводу данного предмета:

«Эмпирический анализ приводит к формированию двух групп инстинктов: так называемые “инстинкты Эго”, направленные на самосохранение, и “объектные инстинкты”, направленные на внешние объекты. Социальные инстинкты не принимаются за элементарные или неразложимые. В результате теоретических размышлений возникает подозрение, что за вывеской инстинктов Эго и объектных инстинктов скрываются два основополагающих инстинкта, а именно: (а) Эрос, инстинкт, стремящийся к все более тесному объединению и (б) инстинкт разрушения, ведущий к исчезновению всего живого. В психоанализе проявление силы Эроса носит название “либидо”...»

Давайте попытаемся увидеть некоторые противоречия, скрытые в вышеизложенной теории и в других положениях психоанализа:

(1) Согласно Фрейду, Эго является в высшей степени поверхностной частью «Оно», но инстинкты принадлежат к самым глубоким слоям психики. Тогда каким же образом у Эго могут быть инстинкты?

(2) «...инстинкты Эго, направленные на самосохранение». Самосохранение обеспечивается инстинктом утоления голода и защитой. В обоих случаях разрушение играет большую роль, но не как инстинкт, а как процесс, находящийся на службе у голода и защиты. В теории Фрейда разрушение противопоставляется объектным инстинктам, но разрушение не может обойтись без «объекта разрушения».

(3) Строение вышеприведенной цитаты намекает на то, что инстинкты Эго относятся к Эросу, а объектные инстинкты — к разрушению. Фрейд, возможно, подразумевал именно это.

(4) ¶ и ‡, как ранее упоминалось, являются всеобщими законами. Эрос в теории Фрейда применяется в качестве термина, имеющего широкое значение, тогда как инстинкт разрушения намеренно ограничен живыми существами. В других местах этот инстинкт именуется инстинктом смерти. (Опровержение данной теории Танатоса будет приведено в другой части книги.)

(5) Мне приходится снова и снова подчеркивать тот факт, что важный пищевой инстинкт даже не упоминается. Без учета этого инстинкта представляется маловероятным решение проблемы разрушения и агрессии, равно как и социально-экономических проблем нашего общества.

(6) Я должен признаться, что я достаточно старомоден, чтобы рассматривать проблемы инстинктов под углом проблемы выживания. Для меня половой инстинкт служит сохранению видов, в то время как инстинкт утоления голода и оборонительный инстинкт обеспечивают самосохранение.

Эго и личность ни в коем случае не идентичны друг другу. Функции Эго проявляются как в половом инстинкте, так и в инстинкте утоления голода. Желания, касающиеся сохранения себя или расы, редко являются сознательными; мы осведомлены лишь о тех желаниях, которые требуют удовлетворения.

* * *

Как оказалось возможным, что вышеупомянутые слабые места в научной системе Фрейда остались незамеченными? По моему мнению, большинство людей, впервые столкнувшихся с психоанализом, были настолько зачарованны новым подходом, далеко превосходящим лечение бромом, гипноз и убеждающую терапию, что он стал для них настоящей религией. Большинство заглотило крючок, леску и грузило фрейдовских теорий, не успев осознать, что такое слепое принятие привело к ограниченности, парализующей использование многих возможностей, заложенных в его оригинальных открытиях. Из этого произошло сектантство, характеризующееся почти религиозным легковерием, страстным поиском дальнейших доказательств и снисходительным отвержением фактов, способных нарушить неприкосновенность своего образа мышления. Дополнительные теории завершали исходную систему и, как принято в сектах, каждая из них становилась нетерпимой ко всем тем, которые отклонялись от установленных принципов. Если кто-нибудь не верил в «абсолютную истину», под рукой всегда находилась теория, которая объясняла это комплексами и «сопротивлением» скептика.

В классическом психоанализе существует еще один момент, не выдерживающий пристального взгляда с позиции диалектического мышления: «археологический» комплекс Фрейда, его односторонний интерес к прошлому. Никакая объективность, никакое верное понимание динамики реальных жизненных процессов невозможно без учета противоположного полюса, то есть будущего, и, прежде всего, настоящего как точки отсчета для прошлого и будущего. В концепции переноса мы находим исторический подход Фрейда в концентрированном виде23.

На днях, ожидая трамвая, я размышлял над словом «перенос», и мне пришло в голову, что никакого трамвая я не дождусь, если он не будет «перенесен» из депо или с другой линии на рельсы передо мной. Но функционирование трамвайного маршрута не определяется одним только «переносом». Оно является следствием согласованного действия нескольких факторов, например, наличия электрического тока в проводах и обслуживающего персонала. Эти факторы, однако, есть ничто иное, как «вторичные средства», тогда как решающим фактором остается потребность в транспортировке. Если бы не было пассажиров, трамвайный транспорт перестал бы существовать. Его бы даже не изобрели.

К сожалению, приходится упоминать о таких банальных вещах для того, чтобы показать, насколько избирательно и относительно слабо влияет перенос на весь комплекс. И все же, что бы ни происходило в ходе психоанализа, оно интерпретируется не как спонтанная реакция пациента в ответ на возникшую аналитическую ситуацию, но считается продиктованным подавленным прошлым. Фрейд доходит даже до утверждения, что невроз может быть излечен сразу, как только пройдет амнезия, связанная с событиями детства, как только пациент сможет обрести полное осознание своего прошлого. Если молодой человек, который никогда не мог найти никого, кто бы его понимал, испытывает растущее чувство признательности по отношению к аналитику, я сомневаюсь, что в его прошлом существует некая личность, с которой он мог бы перенести свою благодарность на аналитика.

С другой стороны, молчаливо признается тот факт, что футуристическое, телеологическое мышление играет большую роль в психоанализе. Мы осуществляем анализ для того, чтобы вылечить пациента. Пациент говорит много лишнего с целью скрыть главное. Аналитик стремится к стимуляции и завершению развития, остановленного в прошлом.

Помимо переноса, спонтанных реакций и футуристического мышления, существуют еще и проекции, принимающие огромное участие в создании аналитической ситуации. Пациент мысленно видит в аналитике олицетворение неприятных ему частей своей бессознательной личности, и аналитик может до посинения отыскивать оригинал перенесенного пациентом образа.

Ошибка, подобная переоценке случайных событий и переноса, наблюдается и в концепции «регрессии». Регрессия в психоаналитическом смысле этого слова означает историческую регрессию, откат к младенческому состоянию. Возможно ли предложить иную интерпретацию? Регрессия может означать ничто иное, как возвращение к своему подлинному «Я», отказ ото всех тех черт характера и «пунктиков», которые не превратились еще в неотъемлемую часть собственной личности и не были ассимилированы невротиком, вписаны им в общую картину невроза.

Для того чтобы осознать решающее различие между актуальной и исторической регрессией, и актуальным и историческим анализом, нам придется обратить внимание прежде всего на фактор времени.

Глава 11. Время

Все имеет свою протяженность и длительность. Мы измеряем протяженность в единицах длины, высоты и ширины; длительность — в единицах времени. Все эти четыре измерения изобретены человеком. Если при определенных условиях высота, длина и ширина могут замещать друг друга, то время имеет только одно измерение — длительность. Мы говорим о долгом и коротком промежутке времени, но никогда — о широком или узком времени. Выражение «it is high time»(«самое время для чего-либо») обязано своим происхождением приливу («high tide») или водяным часам. В то время, как объективные события измеряются нами при помощи некоторых фиксированных точек (до н.э., н.э.; время суток до полудня и после полудня), психологическая нулевая точка отсчета существует всегда, перемещаясь, в зависимости от нашего организма, вперед и назад, подобно личинке сырной мухи, которая проедает себе путь сквозь сыр, оставляя за собой следы своего существования.

Упуская из виду временное измерение, мы приходим к ложным выводам и жульничаем с доказательствами: логика утверждает, что а = а, что, например, одно яблоко может быть заменено другим в новом контексте. Это верно до тех пор, пока в расчет берется одна лишь пространственная протяженность яблока, как в большинстве случаев и делается, но это становится неверным, как только принимается во внимание его временная длительность. Неспелое, созревшее и сгнившее яблоко — это три разных проявления пространственно-временного события «яблоко». Будучи утилитаристами, мы, конечно же, принимаем за означаемое словом «яблоко» съедобный фрукт.

Как только нам случается забыть о том, что мы суть пространственно-временные события, идеальное и реальное приходят в столкновение. Потребность в продолжительных эмоциях (вечная любовь, верность) может привести к разочарованию, исчезающая красота — к депрессии. Люди, сбившиеся с ритма времени, вскоре отстанут от него.

Что же такое этот ритм времени?

Очевидно, наш организм имеет свой оптимум в переживании чувства времени, длительности. В английском языке это выражается как «прохождение» — «приятное времяпрепровождение» — «прошлое» (passing — pastime — the past; во французском: le pas — passer — passe; в немецком: ver-“gehen” — Ver-“gang”enheit). Нулевой точкой отсчета, таким образом, является для нас скорость пешей ходьбы. Время идет, время марширует! Время, которое летит, или ползет, или даже стоит на месте означает отклонение в положительную или отрицательную область. Такое суждение содержит в себе свою психологическую противоположность; мы хотим, чтобы летящее время замедляло свой ход, и торопим его, когда оно ползет.

Сосредоточение на пространственно-временной природе вещей переживается как терпение; напряжение между желанием и его исполнением — как нетерпение. Очевидно, что в этом случае образ существует лишь в протяженности, временной компонент откалывается в виде нетерпения. Таким образом, осознание времени, иначе говоря, чувство времени, входит в человеческую жизнь и в психологию.

Эйнштейн придерживается того мнения, что чувство времени приходит с опытом. У маленького ребенка оно еще не развито. Младенец просыпается тогда, когда напряжение, вызванное голодом, усиливается настолько, что прерывает сон. Пробуждение никоим образом не вызывается чувством времени; напротив, голод сам помогает выработать это чувство. Хотя нам неизвестны никакие органические эквиваленты чувства времени, его существование приходится признать, хотя бы вследствие той точности, с которой некоторые люди могут указать верное время.

Чем дольше длится отсрочка между появлением желания и его осуществлением, тем сильнее нетерпение, когда внимание сосредоточено на объекте удовлетворения желания. Испытывающий нетерпение человек хочет немедленного, вневременного появления желаемого образа в реальности. Если вы ждете трамвая, идея «трамвай» может стать фоном и вы сможете развлекать себя мыслями, наблюдением, чтением или другим доступным способом времяпрепровождения до тех пор, пока не придет трамвай. В том случае, однако, когда трамвай остается «фигурой» в вашем сознании, тогда появляется ¶ в виде нетерпения, и у вас возникает такое чувство, будто вы бежите навстречу трамваю. «Если гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе». Если вы подавляете желание бежать навстречу трамваю (а такой самоконтроль стал для большинства из нас автоматическим и бессознательным), вы начинаете ощущать беспокойство и раздражение; если вы также воздержитесь от того, чтобы «выпустить пар» с помощью ругательств и «нервничания» и подавите свое нетерпение, вы, возможно, трансформируете его в тревогу, головную боль или иные симптомы.

Однажды кто-то попросил Эйнштейна объяснить ему теорию относительности. Тот ответил: «Когда вы проводите час с любимой девушкой, время летит, час кажется минутой; но когда вам доведется сидеть на горячей плите, время будет ползти, секунды покажутся часами». Это не соответствует психологической реальности. В час любви, если контакт совершенен, временной фактор вообще не появляется. Однако если девушка вам надоела, если контакт потерян и воцарилась скука, вы можете начать считать минуты, оставшиеся до ее ухода. Фактор времени будет ощущаться и в том случае, если время свидания ограничено и вы хотите испытать как можно больше в отведенные вам минуты.

У этого правила, однако, есть исключения. Согласно Фрейду, время не действует на подавленные воспоминания, находящиеся в Бессознательном. Это означает, что они не подвержены изменениям до тех пор, пока остаются в области, изолированной от остальных частей личности. Они похожи на сардины в консервной банке, которые навечно остаются шести недель от роду, в том возрасте, когда их поймали. В то время, как они были изолированы от влияния мира, с ними происходили очень маленькие изменения, — до тех пор, пока они (будучи съеденными или разложившись) не возвратились в мировой метаболизм.

Центр времени человека как сознательного временного-пространственного события находится в настоящем. Нет иной реальности, кроме настоящего. Наше желание удержать прошлое и предвосхитить будущее может совершенно подавить чувство настоящего. Хотя мы можем изолировать настоящее от прошлого (причинность) и от будущего (целеполагание), любой отказ от настоящего как от центра равновесия — нивелира нашей жизни — чревато развитием несбалансированной личности. Отклонение влево (импульсивность) или вправо (сверхсознательность) не имеет никакого значения, но если вы отклоняетесь вперед (в будущее) или назад (в прошлое), вы можете потерять равновесие и ориентацию.

Это имеет отношение ко всему, в том числе и к курсу психоаналитической терапии. Здесь единственной существующей реальностью является аналитическая беседа. Что бы мы ни испытывали во время нее, мы испытываем это в настоящем. Это должно стать основой для любой попытки произвести «организмическую реорганизацию». Когда мы вспоминаем что-то, мы вспоминаем это в данную секунду и в соответствии со своими целями; когда мы думаем о будущем, мы предвосхищаем наступление будущих событий, но делаем это в данный момент и по различным причинам. Склонность к историческому или аналитическому мышлению всегда нарушает контакт с реальностью.

Недостаточный контакт с происходящим «здесь и теперь», отсутствие действительного «ощущения себя» приводит к бегству в прошлое (историческое мышление) или в будущее (предвосхищающее мышление). И «Прометей» Адлер, и «Эпиметей» Фрейд, исследуя стремление невротика копаться в прошлом или гарантировать себе желаемое будущее, оба упустили из виду архимедову точку приведения в равновесие. Отказываясь от настоящего в качестве постоянного ориентира с тем, чтобы получить преимущество учиться на своем опыте и ошибках, невротик приходит к прямо противоположному: прошлое становится пагубным для развития. Мы делаемся сентиментальными или приобретаем привычку винить во всем родителей или обстоятельства (чувство обиды); зачастую прошлое кажется совершенством, о котором остается только мечтать. Короче говоря, мы развиваем у себя ретроспективный характер. Проспективный, устремленный вперед характер, напротив, растворяется в будущем. С присущей ему нетерпеливостью такой человек живет ожиданием чего-то фантастического, которое, в противоположность планированию, поглощает все его внимание, отвлекая от настоящего и реальности.

Интуитивно Фрейд верно понимал всю важность контакта с настоящим. Он требует от пациента свободно перетекающего внимания (free-floating attention), которое подразумевает осознание всего своего жизненного опыта; на деле же происходит то, что взаимодействие аналитика и пациента, медленно, но верно оказывается обусловленным двумя вещами: во-первых, методом свободных ассоциаций, потоком мыслей; во-вторых, совместными усилиями по выуживанию воспоминаний. Свободно перетекающее внимание растекается по поверхности. Непредвзятость оборачивается на практике интересом почти исключительно к событиям прошлого и либидо.

Фрейд обращается с понятием времени неаккуратно. Когда он говорит, что сновидение стоит одной ногой в прошлом, а другой — в настоящем, он включает последние несколько дней в настоящее. Но то, что произошло даже минуту назад, является прошлым, а не настоящим. Различие между концепцией Фрейда и моей может показаться надуманным, но в действительности оно не является просто следствием моего педантизма, поскольку касается принципа, имеющего практическое приложение. Доля секунды может оказаться границей между жизнью и смертью, как в случае с человеком, убитым свалившимся ему на голову камнем, о чем говорится в первой главе.

Пренебрежение настоящим нуждается во введении термина «переноса». Если мы не оставляем пространства для спонтанного и творческого отношения пациента, то тогда нам приходится либо искать объяснения в его прошлом (утверждая, что он тщательно переносит на ситуацию анализа поведение, выработанное им в далекие времена) или, следуя адлеровскому телеологическому образу мысли, мы должны ограничиться поиском тех целей и приготовлений, которые занимают ум пациента, тех планов, которые он держит за пазухой.

Я никоим образом не отрицаю того факта, что все имеет свои корни в прошлом и стремится к развитию в будущем, но я хочу доказать, что прошлое и будущее ведут отсчет от настоящего и должны соотноситься с ним. Без соотнесенности с настоящим они теряют всякий смысл. Рассмотрим конкретный дом, построенный в прошлом с определенной целью, а именно для того, чтобы в нем жить. Что произойдет с домом, если его владелец удовлетворится единственно историческим фактом его постройки? Без надлежащего ухода дом превратится в руины под разрушительным воздействием ветра и дождя, сухой или мокрой плесени и других факторов, приводящих к казалось бы невидимым, незначительным изменениям, обладающим кумулятивным эффектом.

* * *

Фрейд перевернул наши взгляды на случайное, мораль и ответственность, но сам же остановился на полпути, не доведя свой анализ до последних выводов. Он сказал нам о том, что мы не так плохи или хороши, как пытаемся себя уверить, но что на подсознательном уровне мы намного хуже, а порой и лучше. Соответственно, он перенес ответственность с «Я» на «Оно». Более того, он сорвал маску с интеллектуализма, раскрыв в нем рационализацию, и решил, что причины для наших поступков лежат в бессознательном.

Чем мы можем заменить каузальное мышление? Как нам преодолеть трудности ориентировки на настоящее и достичь научного понимания, не интересуясь причинами? Я уже упоминал о преимуществах, которые сулит функциональное мышление. Если у нас достанет отваги для попытки следовать современной науке в утверждении, что не существует абсолютно точных ответов на вопрос «Почему?», мы приходим к весьма утешительному открытию: ответы на все относящиеся к делу вопросы можно получить, спрашивая «Как?», «Где?» и «Когда?». Детальное описание приравнивается к глубокому и обширному знанию.

Для исследования требуются именно детальные описания, учитывающие контекст. Все остальное — это вопрос мнения или теории, веры или интерпретации.

Практическое применение наших идей относительно настоящего может улучшить память и усилить способность к наблюдению. О воспоминаниях мы говорим, что они приходят нам на ум: наше «Я» более или менее пассивно по отношению к ним. Но если мы воссоздадим ситуацию, представим себя в ней и затем опишем в деталях все, что мы видели или делали, в настоящем времени, то значительно улучшим свою способность вспоминать. Примеры описанного в этих строках будут приведены в последней части данной книги.

Футуристическое мышление, выходящее на первый план в психологии Адлера, в концепции Фрейда является «вторичной выгодой» (как «вторичная выгода» от болезни). Он просто-таки зациклился на выяснении причинности, хотя в «Психопатологии обыденной жизни» он привел множество примеров, показывающих, что забывание и воскрешение воспоминаний имеют не только причины, но и следствия. С одной стороны, воспоминания определяют жизнь невротика, а с другой — он вспоминает или забывает их для достижения определенных целей. Старый солдат может хвастаться воспоминаниями о своих подвигах; он может даже выдумывать воспоминания для того, чтобы ими хвастать.

Наш образ мышления детерминирован нашей биологией. Ротовое отверстие находится спереди, а анальное — сзади. Эти факты каким-то образом имеют отношение к тому, что мы собираемся есть или с чем встречаться, а также к тому, что мы оставляем позади и испражняем. Голод, несомненно, имеет какое-то отношение к будущему, а испражнение к прошлому.

Глава 12. Прошлое и будущее

Хотя нам мало что известно о времени кроме того, что оно является одним из четырех измерений нашего существования, мы способны дать определение настоящему. Настоящее — это вечно движущаяся нулевая точка отсчета, по обе стороны которой располагаются будущее и прошлое. Хорошо сбалансированная личность принимает в расчет прошлое и будущее, не упуская из виду нулевой точки настоящего, не принимая прошлого и будущего за реальность. Все мы одновременно направляем свой взгляд вперед и назад, но тот, кто не способен взглянуть в лицо неприятностям настоящего и живет главным образом в прошлом или будущем, облекаясь коконом из исторического или футуристического мышления, не может считаться адаптировавшимся к реальности. Таким образом, реальность — вдобавок к показанному ранее формированию отношения между «фигурой» и «фоном» — обретает новый аспект, заключающийся в чувстве реальности.

Фантазирование, одно из немногих занятий, единодушно признанное бегством от нулевой точки настоящего в будущее, должно рассматриваться в данном случае как бегство от реальности. С другой стороны, многие из тех, кто приходит к аналитику, желают лишь подчиниться популярной идее психоанализа, а именно, эксгумировать все возможные инфантильные и травмирующие переживания. Обладающий ретроспективным характером аналитик может потратить годы на такую охоту за призраками. Будучи убежден, что ковыряние в прошлом — это панацея от невроза, он будет действовать только на руку сопротивлению пациента настоящему.

Постоянное копание в прошлом чревато еще одним недостатком — упускается из виду его противоположность, будущее. Тем самым исчезает возможность усмотреть ключевой момент целой группы неврозов. Возьмем типичный случай невроза предвосхищения. Человек, отходя ко сну, беспокоится о том, сможет ли он заснуть; утром он полон решимости по отношению к тому, чем будет заниматься у себя в офисе. По прибытии туда он уже не заботится о том, чтобы провести свои решения в жизнь — он мысленно готовится к встрече со своим аналитиком, однако в ходе анализа ни словом не проговаривается о заготовленном для аналитика материале. Когда приходит время использовать этот материал, его мысли уже заняты предвкушением ужина со своей подругой, но во время трапезы он выкладывает ей все свои планы, касающиеся предстоящей работы. И так далее, и так далее. Этот пример не является преувеличением, поскольку существует множество людей, всегда опережающих время на несколько шагов или миль. Они никогда не пожинают плодов своих усилий, так как их планы никогда не имеют контакта с настоящим, с реальностью.

Мало проку в том, чтобы заставить человека, одержимого подсознательным страхом голодной смерти, понять, что его страх коренится в бедности, испытанной в детстве. Гораздо более важной представляется возможность показать пациенту, что боязливое заглядывание в будущее и стремление обезопасить себя портит его сегодняшнее существование; что его идеал накопления избыточного богатства изолирован и отделен от смысла его жизни. Важно, чтобы такой человек развил в себе чувство «самости», заново обрел все те желания и нужды, эмоции и ощущения, способность получать удовольствие и испытывать боль, которые и делают жизнь стоящей того, чтобы ее прожить, и которые отошли на задний план, либо были подавлены ради спасения драгоценного идеала. Он должен научиться устанавливать другие контакты помимо деловых. Он должен научиться работать и отдыхать.

У таких людей открытый невроз развивается в том случае, если они лишаются своего единственного способа контактирования с миром — делового контакта. Такой невроз известен как «невроз отставного бизнесмена». Зачем подвергать его историческому анализу, разве что занять пару часов его пустой жизни праздным времяпрепровождением? Карточная игра может иногда служить той же цели. На морских курортах часто можно встретить такой сорт людей (не имеющих контакта с природой), которые отказываются покинуть толчею игрального зала ради того, чтобы полюбоваться закатом. Они скорее угробят жизнь на карточные манипуляции, вцепившись в эту пустышку, нежели согласятся установить контакт с природой.

Другими типами людей, постоянно заглядывающих в свое будущее, являются неуверенные в себе, или любители астрологии, или те, для которых «прежде-всего-безопасность-никогда-не-стану-рисковать».

Историки, археологи, искатели объяснений и жалобщики смотрят в другом направлении, но наиболее привязан к прошлому тот, кто несчастлив «потому что» родители не дали ему хорошего образования или «потому что» он импотент «из-за того, что» приобрел комплекс кастрации, когда мать пообещала отрезать ему пенис в качестве наказания за мастурбацию.

Открытие такой «причины» в прошлом редко становится решающим событием процесса излечения. Большинство людей, живущих в нашем обществе, не имеют «идеального» образования, многим угрожали в детстве кастрацией, и, тем не менее, они не стали импотентами. Мне известен случай, когда все возможные детали подобного комплекса кастрации вышли на поверхность сознания, никак не повлияв на импотенцию. Аналитик дал пациенту интерпретацию его отвращения к слабому полу. Пациент согласился с интерпретацией, но ему так и не удалось почувствовать, пережить настоящую тошноту. Поэтому он и не смог почувствовать вместо отвращения его противоположность — влечение.

Ретроспективная личность избегает брать на себя ответственность за свою жизнь и свои поступки, предпочитая перекладывать вину на что-то, случившееся в прошлом, вместо того, чтобы попытаться исправить существующую ситуацию. Для решения тех задач, с которыми можно справиться, не требуется искать козла отпущения или оправданий.

В процессе анализа ретроспективного характера всегда всплывает определенный симптом: подавление плача. Оплакивание является частью процесса примирения, важной в том случае, если кому-то необходимо вырваться из пут прошлого. Этот процесс, названный Фрейдом «работой оплакивания» — одно из наиболее гениальных его открытий. Факт, что примирение требует работы всего организма, указывает на то, как важно чувство «самости», как необходимо привести в порядок все свои переживания и выражение глубочайших эмоций. Для того чтобы вновь оказаться способным к установлению контакта, задача оплакивания должна быть завершена. Хотя печальное событие уже прошло, мертвое не умерло окончательно — оно все еще существует. Работа оплакивания совершается в настоящем: решающим обстоятельством оказывается не то, что значил мертвый для оплакивающего его, а то, что он все еще для него значит. Потеря костыля не играет никакой роли для того, кто вылечился пять лет назад, но существенна для того, кто все еще хромает и нуждается в этом костыле.

Несмотря на то, что я старался осудить футуристическое и историческое мышление, мне вовсе не хотелось бы, чтобы у читателя сложилось неверное впечатление. Мы не должны огульно пренебрегать ни будущим (к примеру, планированием), ни прошлым (незаконченными поступками), но мы должны понять, что прошлое ушло, оставив в наследство незавершенные ситуации, и что планирование должно быть руководством к действию, а не его сублимацией или заменителем.

Люди часто совершают «исторические ошибки». Под этим выражением я понимаю не путание в исторических датах, а ошибочное использование прошлого для разрешения проблем сегодняшнего дня. В сфере юриспруденции можно видеть множество законов, утративших свои raison d’кtre, которые тем не менее продолжают функционировать. Религиозные люди также догматично придерживаются ритуалов, которые когда-то имели смысл, но утратили его в ходе развития цивилизации. Во времена древних евреев существовал запрет на то, чтобы ехать в субботу на гужевой повозке, и этот запрет был оправдан, так как вьючное животное должно было отдыхать хотя бы один день в неделю, но ведь благочестивые евреи и в наши дни подвергают себя ненужным тяготам, отказываясь пользоваться трамваем, который может поехать и без них. Они превращают смысл в бессмыслицу — по крайней мере, так это выглядит. Они смотрят на это под другим углом. Догма не могла бы сохранять свою силу, не могла бы даже существовать, если бы она не поддерживалась футуристическим мышлением. Верующий исполняет религиозные предписания для того, чтобы оказаться записанным в «небесные списки праведников», завоевать уважение своей набожностью или избежать неприятных угрызений совести. Он не должен почувствовать своей исторической ошибки, иначе его «жизненный гештальт», смысл его существования распадется на куски, и он окажется в глубочайшем замешательстве, вызванном потерей ориентиров.

Подобно историческим существуют также и футуристические ошибки. Мы ожидаем чего-то, на что-то надеемся и бываем разочарованы, иногда очень несчастны, когда наши надежды не оправдываются. Тогда мы начинаем обвинять судьбу, других людей или собственную бестолковость, но оказываемся неспособными усмотреть в своих действиях фундаментальную ошибку ожидания того, что реальность будет потворствовать исполнению наших желаний. Мы закрываем глаза на то, что сами оказываемся виноваты в собственном разочаровании, вызванном нашими ожиданиями, нашим футуристическим мышлением, особенно тогда, когда не видим сковывающих нас в настоящем ограничений. Психоанализ проглядел этот существенный фактор, хотя и с избытком уделял внимание «реакциям» разочарования.

Важнейшей ошибкой классического психоанализа является неразборчивое применение термина «регрессия». Пациент выказывает беспомощность, зависимость от матери, неспособность относиться к себе как к взрослому человеку и ведет себя как трехлетний ребенок. Я не возражаю против анализа его детства (если историческая ошибка пациента достаточно явно выражена), но для того, чтобы осознать ошибку, необходимо противопоставить ей обратное — правильное поведение. Если вы неправильно произносите слово, вы не сможете исправить свою ошибку без знания правильного произношения. То же относится к историческим и футуристическим ошибкам.

Указанный пациент, возможно, так и не достиг взрослой зрелости и не представляет себе, как это — быть независимым от матери, уметь налаживать контакт с другими людьми, и, если только его не заставят почувствовать независимость, он не сможет осознать своей исторической ошибки. Мы принимаем за само собой разумеющееся то, что у него есть это «чувство», и слишком торопимся признать в нем взрослого, лишь временно регрессировавшего в детство. Мы склонны не замечать самой сути сложившейся ситуации. Поскольку его поведение нормально в ситуациях, не представляющих особого труда, или в тех, в которых от него требуются инфантильные реакции, мы, ничтоже сумняшеся, провозглашаем его взрослым. В более сложных ситуациях, однако, он выказывает отсутствие зрелого отношения к делу. Разве можем мы ожидать от него того, что он знает как изменить себя, если он даже не понимает разницы между инфантильным и зрелым поведением? Он не «регрессировал» бы, если бы его «самость» уже была зрелой, если бы он ассимилировал, а не просто скопировал (интроецировал) приличествующее взрослым людям поведение.

Мы можем заключить теперь, что ближайшее будущее содержится в настоящем, особенно в незаконченных ситуациях (завершение «цикла инстинктов»). Большая часть нашего организма создавалась с учетом неких «целей». Бесцельные, например, бессмысленные движения могут варьировать от легких странностей до необъяснимого поведения сумасшедшего.

Полагая настоящее результатом прошлого, мы находим столько же толкований этой причинности, сколько существует философских школ. Большинство людей верит в «первопричину» вроде Создателя, другие с фатализмом признают за единственно объективный решающий фактор унаследованную телесную конституцию, в то время как третьи приписывают главную роль в формировании нашего поведения влиянию среды. Некоторые полагают, что корень всякого зла заключен в экономике, другие — что в дурном обращении с детьми. Настоящее, по моему мнению, является совпадением действия многих «причин», ведущих к созданию постоянно меняющейся калейдоскопической картинки никогда не повторяющихся ситуаций.

Глава 13. Прошлое и настоящее

Хотя нам пока не представляется возможным привести полный список отношений между прошлым и будущим, накопилось уже достаточно материала, чтобы попытаться составить следующую неполную классификацию:

(1) Влияние конституции (наследственности).

(2) Научение индивида (обусловленное воздействием среды).

(3) «Футуристические воспоминания» («futuristic memories»).

(4) Навязчивое повторение (незавершенность ситуаций).

(5) Накопление «непереваренных» переживаний (травмирующие и другие невротические переживания).

(1) В том, что касается конституции, отношение между прошлым и будущим достаточно очевидно. Возьмем, например, функционирование щитовидной железы. Кретинизм (микседема) обязан своим возникновением какому-то событию, произошедшему в прошлом. Будет ли иметь погружение в прошлое какую-либо ценность, кроме удовлетворения нашего научного любопытства, или же оно поможет нам больше узнать об истоках болезни и позволит добиться успешного ее излечения в настоящем? Ведь именно сейчас нам приходится время от времени впрыскивать тироидные гормоны для того, чтобы справиться с недостатком тироксина.

(2) Научение индивида можно сравнить с постройкой дороги: задача состоит в том, чтобы направить транспортный поток по наиболее экономически выгодному пути. Но в том случае, если научение оказывается не слишком глубоким, оно способно сойти на нет, также как может разрушиться плохо построенная дорога. Разрушение стремится к уничтожению. Старые дороги исчезают, мозг забывает. Некоторые дороги, однако, построены с такой же тщательностью, как их строили римляне. Умение читать может оставаться без применения долгие годы и сохраниться на том же уровне, что и раньше.

Если же имеет место переобучение и движение направляется на новые пути, ситуация будет иной: когда нам приходится говорить на иностранном языке, редко используя родной, способность говорить на родном языке ухудшается, и по прошествии нескольких лет может стать затруднительным поиск в памяти тех слов, которые раньше всегда вертелись на кончике языка. С другой стороны, заново обучиться родному языку можно быстрее, чем это первоначально происходит в детском возрасте.

Когда мы пытаемся остановить прогрессирование невроза, мы стараемся сделать так, чтобы пациент заново обучился пользоваться биологическими функциями, называемыми обычно нормальными или естественными. В то же время мы не должны упускать из виду и необходимость помощи в формировании неразвившихся отношений, их тренировку. Мы сможем по достоинству оценить методы Ф.М.Александера с позиций переобучения, если не станем забывать о необходимости одновременного преодоления динамического воздействия неправильного гештальта. Если мы просто наложим один гештальт на другой, мы загоним неправильный гештальт в клетку, подавим его, но все же не уничтожим; растворение последнего высвободит энергию для функционирования всей личности.

(3) Выражение «телеологические, футуристические воспоминания» выглядит парадоксальным, но ведь мы зачастую используем прошлый опыт для решения будущих задач. С психоаналитической точки зрения наиболее интересным примером такого рода воспоминаний служит сигнал, предупреждающий об опасности. Если на каком-то участке шоссе произошло несколько аварий, власти вывешивают дорожный знак, предупреждающий об опасности. Эти знаки помещаются не в память о погибших — они служат «цели» предупреждения будущих катастроф.

Приступ тревожности у невротика не является, вопреки Фрейду, сигналом об опасности. Нервный человек употребляет свои воспоминания в качестве стоп-сигналов на каждом шагу, как только почувствует возможную опасность. Ему эта процедура кажется разумной; похоже, что он действует по пословице «Однажды укушенный — осторожен вдвойне». («Пуганая ворона и куста боится».) Возможно, он когда-то был влюблен и потерпел разочарование. Поэтому теперь он предпринимает все меры для того, чтобы эта «катастрофа» не произошла вновь. Как только он ощущает малейшее проявление привязанности, перед ним, точно красный свет светофора, встают его неприятные переживания, которые он (сознательно или бессознательно) воспроизводит в себе. Он совсем не обращает внимания на тот факт, что совершает историческую ошибку, что теперешняя ситуация может значительно отличаться от предыдущей.

Нахлынувшие из прошлого травматические воспоминания могут подготовить почву для появления новых сигналов об опасности и еще более ограничить свободу действий невротика в различных жизненных сферах, и так будет продолжаться до тех пор, пока он не научится находить различие между настоящей и прошлыми ситуациями.

(4) Феномен навязчивого повторения — ошеломляющее открытие Фрейда, толкование которого, к сожалению, доведено у него до абсурдных заключений — требует к себе деликатного подхода. Фрейд увидел в монотонности повторений тенденцию к умственному окостенению. Эти повторения, по его мнению, становятся ригидными и безжизненными как неорганическая материя. Его размышления об этой жизнеотрицающей тенденции привели его к предположению о том, что за кулисами действует некая определенная сила: инстинкт нирваны или смерти. Он заключил далее, что точно так же как либидо проявляется вовне в качестве любви, инстинкт смерти проявляется в страсти к разрушению. Он зашел столь далеко, что даже решил объявить саму жизнь постоянной борьбой между инстинктом смерти и либидо. Это нерелигиозный по сути своей человек возвел на престол Эрос и Танатос; ученый и атеист регрессировал до того, что сам создал себе богов, против которых боролся всю жизнь.

По моему мнению, построения Фрейда содержат в себе несколько ошибок. Я не согласен с ним в отношении того, что гештальт «навязчивого повторения» имеет ригидный характер, хотя отчетливая тенденция к окостенению заметна в привычках. Нам известно, что чем старше человек, чем менее гибкой становится его мировоззренческая система, тем меньше оказывается возможность изменения его привычек. Когда мы осуждаем некоторые привычки и называем их пороками, мы подразумеваем, что перемены были бы желательны. В большинстве случаев, однако, они настолько срастаются с нашей личностью, что все усилия по их изменению сводятся к смехотворным полумерам, которые только на мгновение успокаивают совесть, не затрагивая источника неприятностей.

Принципы не менее косны. Они заменяют независимый взгляд на жизнь. Их обладатель окажется затерянным в океане событий, если потеряет возможность направлять свои действия по этим устойчивым ориентирам. Как правило, он даже гордится ими и считает их не недостатками, но источником силы. Он цепляется за них вследствие недоразвитости собственной способности к непредвзятому суждению.

Динамика развития привычек не однородна. Некоторые из них продиктованы принципом экономии энергии и становятся «оттренированными» рефлексами. Привычки зачастую являются фиксациями или же были ими первоначально. Их существование поддерживается за счет страха, но они все же могут быть превращены в благоприобретенные рефлексы. Это наблюдение подразумевает, что обычный анализ привычек недостаточен для «избавления» от них простым усилием воли.

Структура «навязчивого повторения» разительно отличается от структур привычек и принципов. Мы уже приводили пример человека, снова и снова разочаровывавшегося в друзьях. Мы вряд ли назвали бы такое явление привычкой или принципом. Но что же тогда есть это вынужденное повторение? Чтобы ответить на этот вопрос, нам необходимо будет сделать небольшое отступление.

К.Левин провел следующее исследование памяти. Группе людей давались определенные задания. Им не сообщили о том, что будет проводиться тестирование памяти, и у них сложилось впечатление, что происходит исследование умственных способностей. На следующий день их попросили изложить на бумаге смысл тех задач, которые они запомнили, и неожиданно оказалось, что нерешенные задачи запомнились много лучше решенных. Исходя из теории либидо, можно было ожидать противоположного, а именно того, что нарциссическое удовлетворение приведет к лучшему запоминанию своих успехов. Или у всех у них имелся адлеровский комплекс неполноценности, и они запоминали только нерешенные задания для того, чтобы в следующий раз попытаться справиться с ними успешнее? Оба объяснения неудовлетворительны.

Слово «solution» («решение») указывает на то, что озадачивающая ситуация исчезает, растворяется («is dissolved»). Что касается действий человека, страдающего неврозом навязчивых состояний, то стало известно, что эти обсессивные действия должны повторяться до тех пор, пока их задача не будет выполнена. Когда желание смерти растворяется — в результате ли психоанализа или иным путем — заинтересованность в исполнении навязчивых ритуалов («отмена» желания смерти) отойдет на задний план, а затем и исчезнет из сознания.

Если котенок пытается взобраться на дерево и падает, то он повторяет свои попытки снова и снова, до тех пор, пока ему это не удастся. Если учитель находит в работе ученика ошибки, он заставляет его переделывать ее заново, не для того, чтобы эти ошибки повторились, а для того, чтобы он научился правильно решать задачу. Тогда ситуация оказывается завершенной. Учитель и ученик теряют всякий интерес к ней, также как и мы теряем интерес к кроссворду, заполнив его.

Повторение действия для достижения мастерства является ядром его развития. Механическое повторение без совершенствования имеет цель, враждебную органической жизни и «креативному холизму» (Смутс). Интерес поддерживается лишь до тех пор, пока задача не окончена и находится под рукой. Как только она оказывается завершенной, интерес пропадает, пока новая задача не возбудит его заново. Не существует никакого сберегательного банка, из которого организм (согласно теории либидо) мог бы брать необходимый интерес в кредит.

Вынужденные повторения никоим образом нельзя считать автоматическими. Напротив, это энергичные попытки решить злободневные жизненные проблемы. Потребность в друге, по сути, — здоровое проявление желания контакта с другими людьми. Постоянно испытывающий разочарования человек занимает невыгодную позицию лишь потому, что ищет себе идеального друга. Он может отрицать не удовлетворяющую его реальность в мечтах или даже в галлюцинациях; он может попытаться сам стать своим собственным идеалом или переделать характеры друзей, но ему не удастся достичь исполнения своих желаний. Он не замечает основной ошибки: поиска первопричины своих неудач в неверном направлении — вовне, а не в себе. Он видит в друзьях виновников своих разочарований, не осознавая того, что в этом повинны его ожидания. Чем более идеалистичны его ожидания, тем менее они соотносятся с реальностью, и тем более сложной окажется задача установления контакта. Эта проблема останется неразрешенной, и вынужденные повторения не прекратятся до тех пор, пока он не подгонит свои несбыточные ожидания к реальным возможностям.

Навязчивые повторения ни в коем случае не механические и омертвевшие, но представляют собой живые явления. Я никак не возьму в толк, каким образом кто-то может вывести из их существования мистическое влечение к смерти. Это один из тех случаев, когда Фрейд потерял под ногами твердую почву науки и углубился в область мистики, подобно Юнгу с его особым подходом к теории либидо и концепцией коллективного бессознательного.

Не мне решать, что же все-таки побудило Фрейда к изобретению теории влечения к смерти. Возможно, болезнь или приближающаяся старость заставили его желать существования такого влечения к смерти, которое бы разряжалось в форме агрессии. Если бы эта теория была верна, любой достаточно агрессивный человек обладал бы секретом продления жизни. Диктаторы жили бы ad infinitum (вечно).

Фрейд попеременно использует термины «нирвана» и «влечение к смерти». Тогда как ничто не может подтвердить существование инстинкта смерти, инстинкт нирваны имеет некую основу. Может показаться, что термин «инстинкт» не подходит и что его следует заменить словом «тенденция». Любая потребность нарушает равновесие организма. Инстинкт указывает на направление, в котором это равновесие нарушено. Фрейд осознал это правило применительно к половому инстинкту.

У Гете была теория, напоминающая фрейдовскую, но для него нарушителем человеческой «любви к безусловному покою» выступало не либидо, а разрушение, символизируемое Мефистофелем. Но этот покой не безусловен и не длителен. Удовлетворение восстанавливает организмический баланс и приводит организм в состояние покоя, длящегося лишь до тех пор, пока новый инстинкт не предъявит свои требования.

Принимать «инстинкт» за тенденцию к поддержанию равновесия — то же самое, что принимать товар, взвешиваемый на весах, за сами весы. Мы можем назвать это врожденное стремление к восстановлению покоя посредством удовлетворения инстинкта «влечением к нирване».

Постулирование «инстинкта» нирваны может также оказаться следствием принятия желаемого за действительное. В те короткие периоды времени, когда наш организм уравновешен, мы испытываем покой и счастье, вскоре разрушаемое новыми запросами и потребностями. Зачастую нам хотелось бы изолировать это чувство отдохновения, выделив его из цикла «инстинкт-удовлетворение», и продлить подольше. Я понимаю, что индусы в своем неодобрительном отношении к телу и его страданию, в своих попытках убить все желания провозглашали состояние нирваны конечной целью нашего существования. Если влечение к нирване есть инстинкт, я ума не могу приложить, зачем они тратили столько энергии для достижения желанной цели, если инстинкт сам заботится о себе и не требует никаких сознательных усилий.

К сказанному о так называемом «влечении к смерти»24 можно добавить куда больше. Прозрение его истинной природы могло бы состояться давным-давно, если бы ученики Фрейда, в числе которых в прошлом был и я, зачарованные его величием, не проглатывали все, что он изрекал, словно какое-то религиозное откровение.

(5) Это проглатывание интеллектуального материала дает нам повод указать на еще один класс отношений между прошлым и будущим: широкую категорию травматических и интроецированных воспоминаний.

Простой пример. Не большого ума ученик обладает исключительной памятью и заучивает наизусть целые абзацы. Он может с легкостью перенести прочитанное на бумагу во время экзамена, но совершенно не способен объяснить значение того, что он написал. Он вбирает в себя материал, не ассимилируя его. Общей чертой того класса воспоминаний, которые, как никакие другие, привлекали к себе интерес Фрейда, является то, что они находятся в некоем «желудке ума». Возможны три исхода: либо человека «вырвет» этим материалом (как репортера), либо он «испражнит» его непереваренным (проекция), либо же будет «страдать от умственного несварения». Это последнее состояние было так охарактеризовано Фрейдом: «...невротик страдает от своих воспоминаний».

Для того чтобы глубоко проникнуть в суть этого умственного несварения и найти способы его излечения, нам придется детально рассмотреть инстинкт удовлетворения голода и организмическую ассимиляцию. Расстройства процесса ассимиляции — с психологической точки зрения — приводят к возникновению паранойи и выработке паранойяльного характера. Исследование данной проблемы станет центральным пунктом второй части этой книги.

1 Роже в своем Тезаурусе указывает, насколько противоречив мир слов: «С целью показать с большей степенью различения отношения между словами, выражающими противоположные и сходные идеи, я поместил их в две параллельные колонки на одной странице таким образом, что каждую группу высказываний можно при чтении сопоставить с соответствующей из смежной колонки, и установить их противоположность (antithesis)». И дальше показывает, что противоположности диктуются не словами, а контекстом: «Часто случается, что одно и то же слово имеет несколько связанных терминов в соответствии с различными отношениями, в которых оно рассматривается. Так, слову “дающий” противоположны как “получающий”, так и “берущий” — первая связь имеет отношение к людям, вовлеченным в передачу, в то время как последняя относится к способу передачи. “Старый” имеет противоположности как “новый”, так и “молодой” в зависимости от применения к одушевленным или неодушевленным предметам. “Нападение” и “защита” являются связанными терминами, так же, как “нападение”» и “сопротивление”. “Сопротивление”, в свою очередь, связано с “покорностью”. “Истина” теоретически противоположна “заблуждению”, но противоположностью истине называют ложь» и т.д.

2 Большинство космогонических мифов и философий пытаются объяснить начало существования мира, предполагая первобытное состояние полной недифференцированности. Это состояние предразличия у китайцев называется Wu Gi и символизируется простым кругом. Оно обозначает не-начало, схожее с библейской концепцией tahu wawohu (хаоса перед творением).

Tai Gi символически выражает прогрессирующее разделение на противоположности и соответствует по своему значению библейской теории Творения.

3 Роже замечает по этому поводу: «Во многих случаях две идеи, полностью противоположные друг другу, предполагают среднюю или нейтральную идею, равноотстоящую от обеих: все это выражается соответствующими определяющими терминами. Так, в следующих примерах слова в первой и третьей колонках, выражающие противоположные идеи, допускают средний (промежуточный) смысл, ссылаясь на первое:

Идентичность Различие Противоречие

Начало Середина Конец

Прошлое Настоящее Будущее

В других случаях среднее слово является просто отрицанием каждой из двух противоположных позиций, например:

Выпуклость Плоскость Вогнутость

Желание Безразличие Отвращение

Иногда среднее слово служит подходящим стандартом, с которым сравнивается каждая из крайностей, например:

Дефицит Достаток Избыток

Здесь средний термин, “достаток” равно противоположен “дефициту” с одной стороны и “избытку” с другой».

4 Сравнительно недавно А.С.Эддингтон предпринял попытку поляризовать противоположности, чтобы создать новую теорию мира. Разделение здесь названо бифуркацией, а полюсами являются симметричные (пространство, время и гравитация) и несимметричные (электромагнитные) поля.

5 Квантовая теория Планка и «принцип неопределенности» Гейзенберга и Нордингера, происходящий из беспорядочного поведения квантовых энергий.

6 Видимое парадоксальное использование тепла для сварки и спайки — с целью соединения металлов — объясняется просто. Тепло плавит, разъединяет молекулы; соединение происходит после остывания.

7 Интересным выражением солевого инстинкта служит знак для NaCI (соль), символизирующий в африканском племени важность чего-либо, жадность к чему-либо.

На знаке изображен столь желаемый минерал, к которому со всех сторон протягиваются руки.

8 Если некто забывает опустить письмо, то это не обязательно следствие вытеснения или сопротивления. Скорее всего, это случается по той причине, что интерес к тому, чтобы отправить письмо, не настолько силен, чтобы провоцировать возникновение феномена «фигура-фон».

9 В случаях патологии наблюдается отсутствие способности к формированию фигуры и фона. Такое явление известно как «деперсонализация» и появляется после шока и сильнейших эмоциональных встрясок, после потери дорогого человека и, в меньшей степени, на определенной стадии опьянения. Мир тогда воспринимается как нечто неподвижное, эмоционально-безразличное и в то же время оптически четкое. Сходство с работой неодушевленного фотообъектива очевидно.

10 Катексис (Besetzung) — термин, подразумевающий приложение добавочной энергии, которая каким-то мистическим способом проецируется или внедряется в реальный или воображаемый объект.

11 Галлюцинации встречаются не только у помешанных, но и у нормальных людей, находящихся в состоянии сильного напряжения, например, страха или голода.

12 Йенш представил доказательства существования предифференциального состояния визуализации и восприятия. Он назвал это состояние «эйдетическим» и показал, что оно обычно присутствует у детей и сохраняется некоторыми в зрелом возрасте. Такие люди могут с большим успехом использовать свои эйдетические способности, например, на экзаменах. Они просто просматривают в уме те отрывки из книг, которые уже читали в действительности, возможно даже не понимая содержания. Хорошая «память» такого рода вовсе не признак большого ума. Многие люди, обладающие эйдетической памятью, глупы, хотя некоторые, как например Гете, полагали, что она является неоценимым помощником сознания, снабжающим его при необходимости огромным количеством воспоминаний. Позднее я приведу несколько советов на предмет того, как улучшить свою биологическую память.

13 Помимо угроз, идущих извне, нам грозят (чаще всего воображаемые) угрозы, идущие изнутри нас самих. Мы испытываем чувство внутренней опасности всякий раз, когда становимся враждебны какой-то части своего «Я». Сильная эмоция может разбить идеал невозмутимого поведения настоящего мужчины; сексуальные импульсы несут в себе угрозу для набожной девственницы и т.д., и т.п.; когда бы и где бы ни возникла подобная опасность, мы мобилизуем наши защитные ресурсы.

14 Рассказывая анекдот, мы пользуемся этой слабостью нашего организма, удерживая внимание слушателя в каком-либо одном направлении, а затем неожиданно переключая его на другое и вызывая тем самым легкий шок. Мы чувствуем себя тупо, мы растеряны, если нам не удается уловить соль шутки, но как только ее значение становится нам понятно, целостное равновесие восстанавливается. Уравновешивание происходит сходным образом и в случае «анти-шока». Решение внезапно возникает в сознании, сопровождаясь чувством удивления и восклицаниями типа «Елки-палки!», «Дошло!» и т.д. Если шутка уже с бородой или мы догадываемся о решении, она становится неинтересной или вызывает скуку.

15 Я умышленно воздержался от приведения примера с младенцем, сосущим грудь. Во-первых, сейчас еще слишком рано обсуждать предполагаемый здесь либидинозный катексис; во-вторых, счастливый насытившийся младенец, по нашему разумению, является продутом нашей цивилизации. Молодое животное сосет тогда, когда ему этого захочется; то же самое происходит и среди примитивных народов, где имеется обычай носить ребенка с собой и давать ему грудь как только он ее попросит. (Вайнланд наблюдал самку кенгуру с детенышем в сумке, который постоянно сосал мать.) В нашей цивилизации, однако, принято кормить грудью несколько — по возможности рассчитанных по времени — раз на дню. Таким образом, когда наступает время кормления, ребенок получает двойное вознаграждение: он возобновляет контакт с матерью (сознательное вознаграждение, т.е. сам процесс сосания) и достигает отсроченного утоления голода (вторая колонка). Следовательно, остается решить вопрос, имеет ли младенческое счастье естественное либо социальное происхождение (результат временной фрустрации).

16 Несмотря на теорию катексиса, кажется, что Фрейд относился к реальности как к некоему абсолюту. Он никогда в достаточной мере не подчеркивал зависимости ее от индивидуальных интересов и общественной структуры. Это не уменьшает ценности того, что он подразумевал под принципом реальности, который было бы лучше назвать «принципом отсрочки», чтобы подчеркнуть фактор времени и противопоставить его тем самым выбирающему кратчайший путь нетерпеливому и жадному поведению.

17 До появления психоанализа неврозы назывались функциональными расстройствами. Невроз является дезорганизацией нормального функционирования личности в окружающей ее среде. Хотя в большинстве случаев не обнаруживается никаких крупных физиологических изменений, а лишь небольшие сдвиги, вроде вазомоторной нестабильности, нарушения секреции желез и мышечного рассогласования, невроз следует понимать как болезнь, по той же причине, по которой болезнью называют порок сердца.

18 Возможно, наиболее важным моральным институтом является брак. Бесспорно, он сулит немалые преимущества, но если взвесить все его положительные и отрицательные стороны, неизвестно еще, какая чаша перевесит. Если бы реальная привлекательность брака была на самом деле велика, то непонятно, почему же Римская Католическая церковь считает необходимым сделать развод невозможным. Если кому-то нравится быть в определенном месте, нет необходимости в высоких стенах, чтобы удержать его там.

Счастливые браки представляются нам явлением исключительным, похвальным примером для человечества. Затем, существует некоторое количество относительно «хороших» браков, поддерживаемых соображениями удобства и привычки. Немногие браки открыто несчастливы, но семейная жизнь у многих пар полна подавленной неудовлетворенности, находящей себе выход в раздражительности, в тенденции доминировать над партнером и т.д., короче говоря, они живут в состоянии наиболее интимной враждебности. Супружеская неверность, раздельное жительство, развод — это лишь попытки (в большинстве случаев безуспешные) вернуть душевное здоровье. Примитивный метод, подразумевающий наличие добрачной половой жизни и спонтанный поиск подходящего партнера (в отличие от моральных обязательств и денежных преимуществ), предоставляет намного больше шансов на продолжение контакта, возможно и под вывеской брака. При таких обстоятельствах на первый план выходят люди, а не установленный обычай.

19 Еврейские дети, например, легко становятся невротичными, когда подвергаются антисемитским преследованиям.

20 Бытует мнение, что Данте и Шуберт достигли художественных высот, благодаря сублимации и фрустрации, связанной с сексом. Однако тот же Гете был очень творческой личностью, более разносторонней, нежели любой из них, несмотря (или, возможно, благодаря) многочисленным и зачастую успешным любовным похождениям.

21 В случае синдрома усилия и других сердечно-сосудистых недостатков сердце не справляется с убыстрением обмена веществ, которое имеет место при возбуждении и повышенной мышечной активности. Неадекватность сердечной реакции особенно бросается в глаза при нарушении стероидного баланса, проявляющегося, как я уже упоминал ранее, в пределах от легковозбудимости больных базедовой болезнью до эмоциональной тупости микседемического типа. Любой врач подтвердит справедливость двух фактов: во-первых, легкость, с которой больной базедовой болезнью поддается приступам тревоги и относительную невосприимчивость к ним микседемического типа; во-вторых, то, что первый обладает повышенным, а второй — пониженным уровнем общего метаболизма.

Метаболизм является химическим процессом, происходящим внутри нашего организма и обеспечивающим поддержание жизненно необходимых условий его существования, например, тепла. В этом отношении организм ведет себя в точности как камера сгорания. Печь для того, чтобы гореть и вырабатывать тепло, нуждается в двух видах топлива: кислороде и углеродсодержащих веществах. Обычно мы думаем лишь о последнем (угле или древесине) и забываем о другом виде топлива (воздухе), который достается нам бесплатно. Печь не может гореть, если в ней нет достачного количества твердого топлива или если не обеспечивается надлежащий приток воздуха. Сжигание веществ внутри организма происходит в тканях. Углеродное топливо — это наша еда, обращенная в жидкость в ходе сложного процесса ассимиляции, который мы рассмотрим в дальнейшем в деталях. Кислород поступает в ткани с помощью красных кровяных телец.

Возбуждение — то же самое, что и увеличение метаболизма, ускоренное сжигание, увеличенная потребность в жидком топливе и кислороде. Чтобы справиться с этой возросшей потребностью, кровь должна поставлять тканям больше кислорода. Насос — сердце — должно работать быстрее и кровеносные сосуды должны расширяться, чтобы справиться с возросшим потоком крови, поскольку единичное кровяное тельце физиологически не способно нести в себе больше кислорода. Возросшая потребность в кислороде побуждает легкие делать дыхание более интенсивным (либо путем ускорения дыхания, либо за счет увеличения объема каждого вдоха, либо же обоими способами).

22 На днях известный аналитик сравнил Бессознательное со слоном, а Эго — с маленьким ребенком, пытающимся вести его за собой. Какая изоляционистская концепция! Какой удар по стремлению к всемогуществу! Что за расщепление личности!

23 Согласно Фрейду, невроз покоится на трех китах: половом инстинкте, подавлении и переносе.

24 По моему мнению, силы ¶ и ‡ действительно в ответе за смерть, но сама смерть не ответственна за агрессию. В процессе отвердения артерий некоторое количество кальция накапливается в стенках артерий, снижая их гибкость и нарушая тем самым процесс правильного питания тканей. Простым примером энергии ‡ является язва желудка, вызванная разрушением его стенок желудочным соком.

Часть вторая. Ментальный метаболизм

Любой инородный, чуждый или враждебный Личности элемент, привнесенный в нее извне, создает внутренние напряжения, препятствует ее работе и может даже привести к полной ее дезорганизации и дезинтеграции. Личность, подобно организму, зависит от непрерывного поступления из внешней среды интеллектуальной, социальной и тому подобной пищи. Но пока этот чужеродный материал не будет надлежащим образом включен в обменные процессы Личности и ассимилирован ею, он может оказаться пагубным и даже фатальным для нее. Так же как ассимиляция органического материала необходима для животного роста, усвоение Личностью нравственного и социального материала становится центральным пунктом ее развития и самореализации. Способность к такой ассимиляции колеблется в широких пределах у различных индивидов. Гете смог вобрать в себя и ассимилировать всю науку, искусство и литературу. Он смог усвоить громадные пласты чужого опыта, освоиться в них и обратить на достижение того блеска и величия самореализации, которое сделало его одним из величайших людей.

Дж.К.Смутс

Глава 1. Пищевой инстинкт

Если мы разрежем по трем измерениям куб со стороной, равной одному дюйму (рис. 1 и 2), то получим восемь кубов вместо одного; объем останется прежним, но площадь поверхности удвоится (рис. 3).

На рис. 1 показана поверхность площадью в шесть квадратных дюймов; на рис. 3 изображены восемь кубов, каждый из которых имеет шесть сторон по полдюйма: 8ґ6ґ1/2ґ1/2=12 квадратных дюймов. Удвоив таким образом поверхность исходного куба, мы можем продолжать деление кубов дальше, тем самым увеличивая поверхность.

Преимущество большой поверхности заключается в быстроте и эффективности реакции на физические и химические воздействия. Таблетка аспирина, истолченная в порошок, растворяется быстрее, чем целая. Кусок мяса, помещенный в слабую кислоту, будет растворяться долгое время, поскольку кислота разъедает только поверхность, не затрагивая внутренние слои. Если же пропустить его через мясорубку и равномерно распределить в кислоте, то все вещество растворится за то время, которое потребовалось бы для растворения его поверхности.

Так, ‡ играет главенствующую роль в процессе пищеварения. Однако не следует пренебрегать и ¶, поскольку оно присутствует в процессах формирования отношения к пище (аппетит), в дегустации и в некоторых синтетических химических реакциях, происходящих в нашем организме. Эти функции остаются относительно малозначащими для зародыша, но в ходе постнатального развития их значение все возрастает.

На начальной стадии эмбрион ничем не отличается от любой другой ткани матери; он получает требуемое количество кислорода и всю необходимую ему пищу в разжиженном и химически подготовленном к усвоению виде через плаценту и пуповину. На первых порах все продукты доставляются к тканям зародыша без какого бы то ни было усилия с его стороны, хотя позднее в их распределение включается сердце эмбриона. С рождением ребенка пуповина перестает выполнять свои функции, жизненная связь между матерью и ребенком прерывается, и для того, чтобы остаться в живых, только что появившемуся на свет младенцу приходится решать задачи, которые, будучи простыми для нас, могут представлять трудность для молодого организма. Ему приходится теперь самостоятельно добывать себе кислород, то есть начать дышать, и научиться самому поглощать пищу. Разрушение твердых структур, как указано в начале данной главы, еще не освоено им, но молекулы протеинов и подобных веществ, содержащихся в молоке, должны пройти химическое расщепление и быть разложенными на более простые вещества. Существует, однако, один вид активной сознательной деятельности, которую приходится выполнять младенцу: присасывание.

На следующей стадии у ребенка прорезаются передние зубы — появляются первые орудия для разрушения твердой пищи. Передние зубы действуют как ножницы, вовлекая в работу также и челюстные мышцы, хотя в нашей культуре вместо них зачастую используется нож, что приводит к ослаблению зубов и их функции. Задача зубов состоит в разрушении макроструктуры пищевого продукта, как показано на рис. 1—3.

Соски матери становятся «объектом» кусания. «Каннибализм», как неверно обозначил эту стадию психоанализ, вступает в свои права. Укусы соска могут оказаться болезненными для матери. Не понимая биологической природы детского желания укусить или, возможно, имея чувствительный сосок, мать способна расстроиться и даже отшлепать «противного» ребенка. Повторное наказание обуславливает подавление кусания. Кусание идентифицируется с причинением боли и самим чувством боли. Травма наказания, однако, встречается реже, чем травма фрустрации при отлучении от груди (преждевременном или внезапно проведенном). Чем сильнее запрещается кусательная активность, тем менее ребенок окажется способным энергично вцепиться в предмет в том случае и тогда, когда этого потребует ситуация.

Отсюда берет свое начало порочный круг. Маленький ребенок не может подавлять25 свои импульсы, нелегко ему и противостоять такому сильному побуждению, как желание укусить. У маленького ребенка функции Эго (а с ними и границы Я) еще не развились и не обозначились. Насколько я понимаю, в его распоряжении имеются только средства проекции. На данной стадии ребенок не способен различать внутренний мир и внешний. Поэтому выражение «проекция» не совсем точно, поскольку оно означает, что нечто, принадлежащее внутреннему миру, переживается как принадлежащее внешнему миру; но в практических целях мы можем использовать термин «проекция», вместо «предифференцированной проекции» (См. главу 10 этой части).

Чем строже запрещенной и спроецированной окажется способность причинять боль, тем скорее у ребенка разовьется страх получить ее, а страх возмездия, в свою очередь, приведет к дальнейшему усилению отвращения к причинению боли. Во всех подобных случаях выявляется недостаточное использование передних зубов, наряду с общей неспособностью овладеть жизненной ситуацией, вцепиться мертвой хваткой в поставленную задачу.

Другим следствием подавленной агрессии является «ретрофлексия», которой я посвятил особую главу.

Если дентальное развитие остановилось после появления и использования резцов, то мы сможем разгрызть большой кусок, превратив его в несколько маленьких кусочков, но их переваривание окажется затруднено для желудка и потребует значительного времени. Чем тщательнее измельчено вещество, тем большую поверхность оно представляет для химического воздействия. Задача зубов состоит в том, чтобы разрушать крупные куски пищи, пережевывание представляет из себя последнюю стадию механической подготовки к химической атаке телесными соками. Наилучшее обеспечение правильного пищеварения состоит в перетирании пищи почти в жидкую кашицу, тщательно перемешанную со слюной.

Немногие люди осознают тот факт, что желудок — это просто еще одна разновидность кожи, неспособная справиться с большими кусками. Порою организм пытается возместить недостаточное пережевывание выделением избыточного количества желудочной кислоты и пепсина. Однако, такое приспособление увеличивает опасность возникновения язвы желудка или двенадцатиперстной кишки.

Различные стадии в развитии инстинкта утоления голода могут быть классифицированы на пренатальную (до рождения), предентальную (грудной младенец), резцовую (кусание) и молярную (откусывание и пережевывание) стадии. Перед тем как перейти к детальному рассмотрению психологических аспектов каждой из этих стадий, мне хотелось бы остановиться на одной затронутой ранее проблеме: проблеме нетерпения. Многие взрослые люди относятся к твердой пище так, «как если бы» она была жидкой и ее можно было бы поглощать большими глотками. Таких людей всегда характеризует нетерпение. Они требуют немедленного утоления своего голода, не находя интереса в разрушении твердой пищи. Нетерпеливость сочетается в них с жадностью и неспособностью достичь удовлетворения, что будет в дальнейшем показано на примерах.

Чтобы осознать существование тесной связи между жадностью и нетерпением, необходимо лишь проследить за возбуждением, жадностью и нетерпением грудного младенца, когда он сосет. Функция контакта у грудного младенца ограничена присасыванием, после чего кормление сводится к конфлюенции («confluence» — от лат. «fluere» = «течь». — примеч. перев.). Когда взрослых одолевает жажда, они ведут себя подобным же образом и не видят в этом ничего предосудительного. Но те люди, что заглатывают куски целиком, глотают твердую и жидкую пищу, в результате чего у них не развивается ни способность пережевывать, т.е. тщательно прорабатывать что-либо, ни умение выносить напряженное ожидание.

Сравните нетерпеливого едока (который, конечно же, всегда найдет оправдание своей поспешности, вроде «отсутствия времени») с человеком, ожидающим трамвая. В сознании жадного едока желание «набить рот» образует такую же «фигуру», как и трамвай у того, кто его с нетерпением ждет. В обоих случаях ожидается конфлюенция, слияние образа и реальности, и это становится первостепенной потребностью. Наполнение рта не отступает на задний план, как должно было бы произойти, и удовольствие от дегустации и разрушения пищи не становится средоточием интересов — «фигурой».

Самое главное, что деструктивная тенденция, которая должна получать свой естественный биологический выход в использовании зубов, остается неудовлетворенной. Здесь мы находим те же положительные и отрицательные функции, что и в случаях избегания. Функция разрушения, хотя и является сама по себе не инстинктом, а лишь мощнейшим инструментом на службе у инстинкта утоления голода, «сублимируется» — отворачивается от такого объекта как «твердая пища». Она проявляет себя в убийствах, развязывании войн, жестокости и других пагубных способах поведения, или, через посредство ретрофлексии, в самоистязании и даже саморазрушении.

С чисто психическим опытом (желания, фантазии, сны наяву) часто обращаются так, «как если бы» это было объективной реальностью. В случае невроза навязчивых состояний и некоторых других неврозов можно, например, отметить, что совесть третирует желание совершить что-либо запретное таким же образом, как и государственные властные структуры, наказывающие за уже совершенное преступление. В действительности, многие невротики не могут отличить воображаемого проступка от реального.

При психозах слияние воображения и реальности зачастую приводит к тому, что пациент не только ожидает реального наказания, но и наказывается за поступки, совершенные им в воображении.

Интеллектуальный и эмоциональный голод воздействуют на человека подобно физическому: К.Хорни верно замечает, что невротик постоянно с жадностью ищет любви, но его жадность никогда не вознаграждается. То, что невротик не ассимилирует предлагаемую ему любовь, является решающим фактором в его поведении. Он либо отвергает, либо недооценивает ее, и она начинает претить ему или теряет для него всякую ценность, как только он ее получает.

Более того, это нетерпеливое, жадное отношение больше чем что-либо другое ответственно за ту чрезмерную глупость, что царит в мире. Точно так же, как таким людям не хватает терпения, чтобы как следует прожевать обычную пищу, им не хватает времени и для того, чтобы «разжевать» пищу духовную.

Поскольку новейшие времена в значительной степени способствуют распространению привычки поспешного поедания пищи, неудивительно, что один великий астроном сказал: «Насколько мы знаем, бесконечны две вещи — вселенная и человеческая глупость». Сегодня мы знаем, что это утверждение не совсем правильно. Эйнштейн доказал нам, что вселенная ограничена.

Глава 2. Сопротивление

Теория либидо утверждает, что развитие сексуального инстинкта проходит через оральную и анальную стадии и что нарушения и фиксации на этих стадиях препятствуют развитию здоровой сексуальной жизни. И собственные наблюдения, и соображения теоретического порядка вынуждают меня не согласиться с этой гипотезой. Если основные интересы человека лежат в оральной или анальной сфере, то Эго может значительно ослабить его сексуальные интересы; а если он признает сексуальные табу, то его интерес к поглощению пищи и, по крайней мере в нашей цивилизации, к испражнению, должны возрасти. Возникновение орального или анального характеров часто является результатом отталкивания и притяжения — от гениталий к отверстиям пищеварительного тракта.

Весьма спорным было бы рассматривать генитальный характер как высшую форму развития. Райх, к примеру, в своем прославлении сексуальной потенции создает впечатление искусственного идеала, не существующего в действительности. Я согласен с ним в том, что любое нарушение в функции оргазма ведет к расстройству других функций личности, но то же самое происходит и при любом нарушении функций Эго, инстинкта голода и, как показали Ф.М.Александер и сам Райх, двигательной системы. В моей практике встречались случаи истерии, в которых затруднения сексуального характера преодолевались очень быстро, хотя анализ оказывался затруднен из-за слабо развитых функций Эго.

В нашей цивилизации определенно встречаются типично оральные и анальные характеры, но упоминание об анальном комплексе нечасто можно встретить в Библии или в среде примитивных народов. Дефекация превратилась в досадную неприятность, и с тех пор как произошло открытие того, что фекалии являются переносчиками бацилл тифа, холеры и других болезней, они подверглись гигиеническому табуированию и стали глубоко презираемы. Противоположное анальное поведение мы видим в Китае, где испражниться на поле хозяина не выглядит постыдным; напротив, это рассматривается как любезность, поскольку навоз в дефиците и потому высоко ценится.

Хотя психоаналитики квалифицировали людей на обладающих оральным, анальным и генитальным характером, они никогда не интересовались различными видами сопротивлений, присущим этим трем типам. Оральное и генитальное сопротивления игнорируются, а всякое сопротивление трактуется как анальное, как нежелание отдавать или как тенденция удерживать в себе умственное, эмоциональное и физическое содержимое. Фрейд обращался со своими пациентами как с детьми, сидящими на горшке, убеждая, вынуждая их открыть ему все, что у них на уме без снисхождения к их смущению.

Если мы признаем существование трудностей у людей с оральным или генитальным характером, то почему бы нам не попытаться поискать специфичные для этих типов сопротивления? Генитальное сопротивление не обязательно должно быть таким убогим, как типичное анальное сопротивление. Мастурбирующий человек не всегда избегает полового контакта из-за того, что боится потерять свое драгоценное семя; его сопротивление может быть вызвано стеснительностью, страхом заразиться или другими видами генитального сопротивления, типичными следствиями которых оказываются фригидность и импотенция.

В оральном типе можно встретить случаи очевидного орального сопротивления, соответствующие недостаточному развитию функций кусания. Примитивное оральное сопротивление выражается в голодовке, либо сознательной, как у заключенных (с целью добиться выполнения определенных требований), либо бессознательной, в форме отсутствия аппетита. Муж, расстроенный поведением жены, возможно, не станет выражать свою агрессию посредством зубов, его раздражительность находит выход не в том, чтобы наброситься на еду, а в отказе от приготовленной ею пищи: «он просто-таки не может проглотить ни кусочка». Недавно я натолкнулся на следующее упоминание: У.Фолкнер обнаружил, что у людей, узнающих плохие новости, наблюдаются локальные сокращения пищевода (спазмы), и совершенно очевидно, что они сопротивляются «проглатыванию» неприятной информации.

Оральным сопротивлением чрезвычайной важности является отвращение. Оно (главным образом в качестве чувства «сытости-по-горло») оказывается главным симптомом неврастении. Подавленное отвращение играет ведущую роль в развитии параноидного характера. Я наблюдал случай расстройства, пограничный между паранойей и параноидным характером у человека, который страдал от возобновляющихся приступов тошноты, не сопровождаемых, однако, чувством отвращения. Для этого не было никаких физиологических оснований. Отвращение, по существу, это чисто человеческий феномен. Хотя в этом направлении и производились некоторые наблюдения над животными (в основном, прирученными), можно взять за общее правило, что животное не нуждается в том, чтобы возвращать не нравящуюся ему пищу. Оно не станет есть ту пищу, к которой его не тянет. В соответствии с теорией инстинкта, представленной в данной книге, кусок мяса, лежащий на лугу, не существует для коровы. Он никогда не становится «фигурой», не съедается и поэтому не может вызывать отвращения. В процессе воспитания человеческого существа, однако, отвращение играет важную роль.

Отвращение означает неприятие, эмоциональный отказ организма от пищи вне зависимости от того, действительно ли пища находится в горле или желудке или только воображается, что она там. Пища, так сказать, избежала вкусовой цензуры и попала прямо в желудок. Если человек при виде гниющего вещества (или чего-то другого, вызывающего антипатию) испытывает отвращение, он ведет себя так, «как если бы» это вещество уже было у него в желудке. Его ощущения варьируют от легкого дискомфорта до сильнейшего раздражения; его даже может стошнить, хотя вызывающее отвращение вещество в действительности находится снаружи. Такой род сопротивления относится к разряду уничтожающих. Отвращение имеет смысл прекращения возникшего орального контакта, отторжения чего-то, что стало частью нас самих: «и Господь изверг его из уст Своих».

Отвращение к фекалиям является эмоциональным мотивом, последствием воспитания у ребенка чистоплотности, и, хотя исходно отвращение представляет собой оральное сопротивление, оно формирует ядро анального комплекса. Ребенок отчуждается от своих материальных продуктов и процесса их выработки26.

Дополнительное сопротивление, сопротивление сопротивлению, имеет особое значение: подавление отвращения. Например: ребенок, который терпеть не может определенную пищу, может почувствовать к ней отвращение, которое вызовет рвоту. Ребенка наказывают, так как предполагается, что он должен есть все. Снова и снова его заставляют есть неприятную ему пищу.

Поэтому, дабы найти выход из конфликтной ситуации, он начинает быстро заглатывать еду (с тем чтобы избежать отвратительного вкуса) и пытается, со временем все более и более успешно, вообще ничего не почувствовать. Так у него развивается отсутствие вкуса, оральная фригидность. Я нарочно использую термин фригидности, поскольку этот процесс очень похож на тот, посредством которого женщина, страшащаяся по разным причинам ощущений своих гениталий, становится фригидной, что позволяет ей, с одной стороны, «терпимо относиться» к сексуальным посягательствам мужчин, а с другой — избегать конфликтов, которые возникли бы между ними, если бы она поддалась своему страху и отвращению.

Пока я только затронул вопрос об оральных, анальных и генитальных сопротивлениях, и еще многое можно добавить, в особенности о дентальном сопротивлении, ибо я настаиваю на том, что в использовании зубов проявляется самая главная биологическая репрезентация агрессии. Не только проецирование, но также и подавление (или сопротивление) их агрессивной функции во многом ответственно за то плачевное состояние, в котором находится наша цивилизация.

Перед тем как начать обсуждение данного явления, я все же хочу еще раз подчеркнуть, что большинству людей трудно свыкнуться с мыслью о структурном сходстве физических и душевных процессов. Человека, который придерживается теории, или скорее заблуждения, о том, что тело и душа есть две совершенно разные вещи, совмещенные вместе, нелегко будет убедить в правильности холистического мышления. Принятие концепции неделимости организма в тех ситуациях, когда вам это выгодно, не означает еще, что вы «овладели» ею. До тех пор, пока холизм для вас — лишь нечто головное, и вы верите в него абстрактно, с оговорками, каждый раз, когда вы будете встречаться с психофизическими фактами, они повергнут вас в изумление и заставят искать спасения в скептицизме.

Утверждение, что человек, недостаточно хорошо чувствующий вкус пищи, проявит «недостаток вкуса» — или то, что называется «дурным вкусом» — в искусстве, одежде и тому подобных вещах, может вызвать ожесточенные споры. Без достаточного числа наблюдений сложно дать достойную оценку тому факту, что наше отношение к еде оказывает громадное влияние на разум, способность понимания сути вещей, развитие жизненной хватки и умение «вгрызаться» в насущную задачу.

Тот, кто не пользуется зубами, лишается способности обратить свои деструктивные функции себе на благо. Он ослабляет свои зубы и способствует их разрушению. Недостаточно тщательное подготавливание материальной пищи к ассимиляции отразится на структуре его характера и умственной деятельности. В худших случаях дентального недоразвития люди остаются «сосунками» на всю жизнь. Хотя нам и редко доводится встречать кого-то, кто был бы совершенным «сосунком», никогда не использовавшим свои зубы, находится множество людей, ограничивающих свою дентальную активность пережевыванием легко разжижаемой мягкой пищи или хрустящей пищи, которая позволяет зубам почувствовать себя в работе, но не требует при жевании сколь-нибудь существенных усилий.

Младенец у материнской груди является паразитом, и те, кто сохраняет это отношение в течение всей своей жизни, оказываются неограниченными паразитами (например, кровопийцами-эксплуататорами, вампирическими соблазнителями или золотокопателями). Они вечно ожидают получить что-то, не давая ничего взамен, не достигая необходимого взрослому человеку равновесия, не усваивая принципа «ты — мне, я — тебе».

Так как люди понимают, что с таким характером им далеко не уйти, им приходится либо скрывать его, либо косвенным образом платить за него. Таких людей можно узнать по преувеличенной скромности и бесхребетности. За столом такой подавленный паразит останавливается в замешательстве перед каждым поданным ему блюдом, но при ближайшем рассмотрении за скромностью очень скоро обнаруживается жадность. Он украдкой таскает сладости, пока никто не смотрит, и окружает тысячью хитростей и извинений свои всевозрастающие запросы. Положите ему в рот палец — и он отхватит руку. Малейшая оказанная им услуга раздувается до размеров самопожертвования, в награду за которое он ожидает благодарности и восхвалений. Его таланты проявляются в раздаче по большей части пустых обещаний, неуклюжей лести и услужливом поведении.

Его противоположностью можно считать сверхкомпенсированного паразита, который не принимает пищу как должное, но живет в постоянном бессознательном страхе голодной смерти. Его часто можно найти среди государственных служащих, которые жертвуют своей индивидуальностью и независимостью в обмен на безопасность. Он лежит у груди государства, полагаясь на пенсию по старости, гарантирующей ему пропитание до конца своих дней. Подобная же тревога побуждает многих копить деньги, еще и еще больше денег, для того чтобы проценты (молоко) с капитала (матери) натекали и натекали бы бесконечно.

Вот и все, что касается характерологической стороны описанной мною картины. Нахождение сокрытых в прошлом истоков болезни на сегодняшний день не гарантирует излечения. Историческое мышление просто помогает понять паразитический характер. Простое понимание факта своего недоразвития (появление такого «чувства», как я это называю; или перенесение из Бессознательного в Сознательное, как называет Фрейд) способно заставить пациента устыдиться этого, или же принять свой оральный характер.

Только научившись использовать свои кусательные орудия, зубы, он будет способен преодолеть свое недоразвитие. Его агрессия, таким образом, направится в правильное биологическое русло; она не будет сублимироваться, преувеличиваться или подавляться и, таким образом, придет в гармонию со всей его личностью.

Не может быть никаких сомнений в том, что человечество страдает от подавленной индивидуальной агрессии, и превратилось одновременно в своего палача и жертву высвободившейся в огромных масштабах коллективной агрессии. Предвосхищая тезис, который будет доказан позднее, я мог бы сказать: Биологическая агрессия превратилась в паранойяльную агрессию.

Усиленная паранойяльная агрессия является попыткой еще раз переварить проекции. Она переживается как раздражение, ярость или как желание разрушать или завоевывать. Она не переживается как дентальная агрессия, как нечто, принадлежащее сфере пищеварения, но направляется против другого человека в качестве личностной агрессии или против группы людей, служащих своего рода экранами для проекций. Люди, порицающие агрессию и вместе с тем понимающие, насколько вредно бывает ее подавлять, советуют сублимировать ее так же, как психоанализ прописывал сублимацию либидо. Но кто мог бы «защищать» сублимацию агрессии любой ценой?

Человек с сублимированным либидо не способен произвести на свет ребенка, с сублимированной агрессией — усвоить пищу.

Восстановление в правах биологической функции агрессии есть ключ к решению проблемы агрессии. Однако очень часто нам приходится прибегать к сублимации агрессии, обычно это происходит в случаях крайней необходимости. Если человек подавляет агрессию (которая таким образом уходит из-под его контроля), как в случаях невроза навязчивых действий, если он сдерживает свою ярость, нам приходится искать отдушину. Мы должны дать ему возможность выпустить пар. Боксирование с грушей, колка дров или занятие любым видом агрессивного спорта, вроде футбола, порою способны творить чудеса27.

У агрессии с большинством эмоций есть одна общая цель: не бессмысленная разрядка, а, скорее, приложение энергии. Эмоции могут быть избыточным продуктом организма (т.е., у организма может появиться потребность избавиться от них), но между эмоциями и просто ненужными отходами имеется одно отчетливое различие. Организму необходимо избавиться от определенного рода отходов, таких как моча, и для него неважно, где и как это произойдет: между уриной и окружающим миром не существует биологического контакта1. Большей части эмоций, с другой стороны, необходим мир в качестве объекта своей направленности. Возможен выбор заменителя: например, поглаживание собаки вместо друга, поскольку нежные чувства нуждаются в разного рода контактах; но, как и другие эмоции, они не принесут удовлетворения в том случае, если окажутся бессмысленно выплеснуты наружу.

В случае сублимированной агрессии за объектом не приходится далеко ходить: проблема может оказаться крепким орешком, и вот уже сверло вгрызается в металл, зубья пилы режут дерево. Все эти занятия — прекрасные отдушины для выплеска агрессии, но они никогда не смогут сравняться с дентальной агрессией, которая служит нескольким целям: человек избавляется от раздражительности и не наказывает себя плохим настроением и голодовкой; он развивает свой разум и сохраняет при этом чистую совесть, потому что сделал что-то «полезное для здоровья».

Я утверждал, что агрессия есть главным образом функция пищевого инстинкта. В принципе, агрессия может быть частью любого инстинкта — возьмите, для примера, хотя бы ту роль, которую агрессия играет в преследовании сексуального объекта. Термины «разрушение», «агрессия», «ненависть», «ярость» и «садизм» используются в психоаналитической литературе почти как синонимы, и никогда нельзя сказать с определенностью, что подразумевалось: эмоция ли, функция ли это или перверзия? Хотя мы обладаем недостаточным знанием для того, чтобы давать четкие определения, тем не менее мы должны попытаться внести какой-то порядок в данную терминологию.

Когда напряжение голода усиливается, организм начинает выстраивать в боевой порядок имеющиеся в его распоряжении силы. Эмоциональный аспект этого состояния переживается вначале как раздражительность, потом как гнев и в конце концов как ярость. Ярость — это не то же самое, что агрессия, но именно в ней она находит свой выход, в иннервации моторной системы как средстве завоевания объекта потребности. После «убийства» сама пища еще требует разрушения; орудия разрушения, зубы, всегда находятся в боеготовности, но для того, чтобы совершить эту работу, требуются мускульные усилия. Садизм принадлежит к сфере «сублимированной» агрессии и, по большей части, встречаются смешанные формы с сексуальными импульсами.

Сублимация пищевого инстинкта оказывается в чем-то легче, а в чем-то и труднее, нежели сублимация полового инстинкта. Легче, потому что нетрудно найти объект для агрессии (все виды работы, в особенности ручной труд, сублимируют агрессию — неагрессивный кузнец или резчик по дереву парадоксальны). Труднее постольку, поскольку дентальная агрессия всегда требует объекта. Самодостаточность, которая порою обнаруживается в связи с половым инстинктом, невозможна. Существуют люди, которые живут половой жизнью без какого-либо объекта в действительности и довольствуются фантазиями, мастурбацией и ночными поллюциями, но никто не может удовлетворить инстинкт утоления голода без реальных объектов, без пищи. Фрейд дает этому факту убедительную иллюстрацию в виде истории о собаке и колбасе28, но и здесь он снова занимается «подыскиванием доказательств на случай», на этот раз не инстинкта утоления голода, а полового инстинкта и невозможности его фрустрирования.

Не может быть ни малейшего оправдания выделению полового инстинкта в качестве единственного объектного инстинкта. Агрессия по меньшей мере настолько же привязана к объекту, как и половое влечение, и она может точно так же как и любовь (в случаях нарциссизма или мастурбации) сделать своим объектом собственное «Я». Они могут быть «ретрофлексированы».

Глава 3. Ретрофлексия и цивилизация

Наши беды начались с появления Моисея. Ни одна религия не содержит такого грандиозного количества предписаний, регулирующих потребление пищи, как религия Моисея. Некоторые из них, вроде запрета на свинину, оказались впоследствии рационально обоснованы научными открытиями; но тем не менее вполне возможно, что Моисей разработал свои пищевые законы потому, что сам был большим привередой, и либо обобщил свои антипатии, либо хотел быть уверенным, что церковная десятина (10 процентов от урожая, которые получали священники) придется ему по вкусу.

Кроме того, существует иррациональный фактор, который осложняет ситуацию. Евреи различают два вида пищи: «молочную» и «мясную». Это соответствует разделению на пищу «сосунка» и пищу «кусаки», чье желание съесть свою мать должно быть остановлено. Таким образом, дентальная агрессия, хоть и не запрещается в целом, строго ограничивается и регулируется, оставаясь невыраженной. Эта невыраженная агрессия, должно быть, и способствовала сопротивлению евреев своему лидеру.

Всякому привилегированному классу приходится опасаться агрессии со стороны угнетаемого класса, и Моисей по праву рассматривал такую агрессию (которую он сам бессознательно подстегнул своими пищевыми установлениями) как личную угрозу. Когда напряжение агрессии подавляемого класса становится слишком сильным, правители обычно направляют ее на какого-либо внешнего врага. Они разжигают войну или находят козла отпущения в каком-то другом классе, расе или иноверцах. Моисей, однако, использовал другой трюк: ретрофлексию. Примитивные племена молятся своим фетишам о ниспослании помощи в преодолении бедствий, и если их молитвы не приносят должного результата, фетиш выбрасывается «за ненадобностью». Древние греки вели себя подобным же образом, но их боги обладали слишком большим авторитетом для того, чтобы им можно было дать отставку и, кроме того, их было слишком много. Таким образом, если кто-то чувствовал, что один бог не оправдывал возложенных на него надежд или обманывал его, он переключался на другого и становился его клиентом. Чтобы не стать объектом такого вероломного поведения, диктатор Моисей, спроецировав свой образ на Иегову, объявил его единственным богом. Однажды он пришел в ярость, когда во время его отсутствия евреи сотворили себе бога-соперника, Золотого Тельца, бога, которого они могли увидеть и потрогать — и поклонение которому, хотя и не в открытую, совершается по сей день. Чтобы сохранить за собой лидерство, Моисей применил хитрость: ретрофлексию агрессии.

Ретрофлексия означает, что какая-то функция, которая исходно была направлена от индивидуума к внешнему миру, меняет свое направление и обращается в противоположную сторону, к ее инициатору. Ее примером может послужить нарциссист, человек, который вместо того, чтобы направлять свою любовь вовне, влюбляется в самого себя29.

Во всех тех случаях, когда какой-либо глагол используется с возвратным местоимением, можно поискать ретрофлексию; если человек разговаривает «сам с собой», то он делает это вместо того, чтобы разговаривать с кем-то еще. Если девушка, разочаровавшись в парне, убивает «себя», то она совершает этот поступок из-за того, что желание убить его ретрофлексируется, отражаясь от стены ее совести. Самоубийство — это заменитель убийства, суицид заменяет гомицид30.

Теперь мы понимаем, чего добился Моисей ретрофлексией агрессии своих последователей. Религиозный еврей не винит Иегову в своих промахах и неудачах. Он не вырыва-ет Его волосы, не колотит Его по груди — он ретрофлексирует свое раздражение, обвиняет себя во всех своих несчастьях, сам рвет на себе волосы, бьет себя по своей собственной груди31.

Ретрофлексированная агрессия была первой ступенью в развитии нашей паранойяльной цивилизации. В действие были пущены «вторичные средства» для достижения «итоговой выгоды» от подавления. Подавление образует порочный круг: ретрофлексированная агрессия порождает новую волну агрессии, которая снова ретрофлексируется и так далее.

Очевидно, в намерения Моисея входило избавиться от агрессии лишь постольку, поскольку она угрожала его авторитету. Однако в христианской религии этот процесс получает свое дальнейшее развитие: все инстинкты должны быть подавлены, торжественно объявляется раскол между душой и телом; тело как носитель инстинктов презирается и обвиняется в греховности. Иногда для умерщвления тела и его функций даже прописываются специальные упражнения.

В то же время совершается еще одна ошибка. Эмоциональным эквивалентом агрессии является ненависть. Вместо того, чтобы дать агрессии свободный выход, догма предположила, что ненависть можно компенсировать или даже заменить любовью; но вопреки или, возможно, благодаря этому, усиленное воспитание в духе милосердия лишь увеличило нетерпимость и агрессию. Эти эффекты не нейтрализуются любовью, они направлены против «тела» и всех, кто не согласен с тем, что истина принадлежит данной особой религии. Эта ошибка, эта вера в то, что можно нейтрализовать ненависть любовью и религией обретает в наше время повышенную значимость. Два выдающихся современных писателя, О.Хаксли и Х.Раушнинг, совершенно не представляют себе, что делать с агрессией. Они также не видят иного пути справиться с ней, кроме как с помощью идеализма, любви и религии.

После того, как агрессия подавлена, тело отвергнуто, а душа превознесена, индустриальная эра приносит с собой новые затруднения: сегодня душа рабочего уже не представляет никакого интереса для предпринимателя. Ему нужны лишь функции «тела», и особенно те, которые требуются для работы (рабочие руки, Чарли Чаплин в фильме «Новые времена»).Таким образом, процесс обезжизнивания прогрессирует: личность, индивидуальность умерщвляется. Этот процесс не обходит стороной и высокоспециализированных рабочих, разрушая гармонию их личности.

Все больше и больше различных видов деятельности проецируется на машину и препоручается машине, которая таким образом приобретает власть и начинает жить своей собственной жизнью32.

Она идет рука об руку с религией и индустриализмом, объединяясь с ними ради уничтожения человечества: каждый раз, когда мы пользуемся лифтом или автомобилем, мускулы ног слегка атрофируются или хотя бы упускают шанс стать сильнее. То, что тотальное уничтожение человечества еще не произошло — это просто чудо, но нам уже довелось увидеть наглядную до тошноты (ad nauseam) демонстрацию превосходства танков и самолетов над живой силой.

Вот что мы называем прогрессом!

Глава 4. Ментальная пища

Результаты дентальных запретов сказываются не только на развитии характера и социальном развитии, существует еще одно их последствие: Оглупление. Без признания этого факта мы не сможем понять, почему бульшая часть рода человеческого не замечает разложения нашей цивилизации.

«Хотя медленно мельницы Господни мелют, чрезвычайно тонок помол их». Человек раздавлен тисками эксплуатации, вопреки всем достижениям цивилизации и вопреки всем иллюзиям, с помощью которых наша гордость «прогрессом» пытается заглушить голос «недовольных внутри цивилизации». Наше отчаяние в поисках спасения не ослабевает, мечта о восстановлении потерянного контакта с Природой остается не более чем мечтой, тогда как любую попытку найти прибежище в религии, в вере, будь то вера в коммунизм, фашизм, теософию, философию или психоанализ, рано или поздно постигает крах. Она приводит либо к возникновению противоречий внутри самих этих систем, либо к конфликту с реальностью, с коллективной деструктивностью.

Христианские религии придают вере чрезвычайную важность. Они утверждают: вера — это сила, вера — это добродетель. Критика запрещается; независимое мышление является ересью.

Как эти утверждения относятся к запретам на дентальную агрессию? Ответ на этот вопрос дает нам обряд Тайной Вечери. С помощью проекции верующий переживает галлюцинацию: ему кажется, что облатка является телом Христа — он проецирует свою фантазию о Христе на облатку и затем вводит (интроецирует) этот образ в себя. В некоторых церквях ему необходимо проглотить облатку, не касаясь ее зубами. Будучи раскушенной и попробованной на вкус, облатка становится обычным хлебом, банальным кусочком еды, и символическая иллюзия данной процедуры разрушается. Смысл этой церемонии состоит, по существу, в обучении проглатывать33 все, что бы ни проповедовала религия.

Такое отношение принято не только в религии, но также и в обучении детей. От них требуют, чтобы они проглатывали всякую чепуху, вроде истории про аиста и младенцев. Неподдельный интерес зачастую встречается в штыки: «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали». В Германии, где единственной доступной ментальной пищей является та, что поставляется правительством (в основном через радио и газеты), средний немец «загеббельсовывает»34 все, что ему подают; он поглощает и впитывает нацистские лозунги и идеологию в той степени, в какой оказались ослаблены его способности пережевывать, его способность к критике. Даже тогда, когда усвоение психического материала неполно — a liquid semper haeret — что-то все-таки должно проникнуть в систему, особенно в тех случаях, когда это что-то представляется людям, испытавшим травматические переживания, связанные с пищей, за время последней войны или после нее.

Нацистская пропаганда понимает, что духовная пища должна быть легкоусвояемой. Ее обещания, лесть и «сласти», тешащие самолюбие, вроде «теории расы господ», проглатываются с жадностью. Агрессия и жестокость сперва «сублимируется» за счет евреев и большевиков, затем за счет малых, а в конце концов и больших наций.

На мое отношение к психоанализу оказало влияние мое собственное оральное недоразвитие. Раньше я верил в теорию либидо (особенно в райховский идеал генитального), и, не понимая ее подтекстов, я создал своего рода фаллическую религию, рационализированную и подкрепленную тем, что казалось мне прочным научным обоснованием. Пережевывая психоаналитические теории и размышляя над каждым не переваренным куском, я, однако, обнаружил, что становлюсь все более и более способным усваивать ценные части и отказываться от ошибочных и искусственных построений. Поскольку этот процесс все еще продолжается, у данной книги, по крайней мере в некоторых ее частях, получился отрывочный, схематический характер. В ней могут содержаться противоречия, которые я проглядел; но раз уж этот новый подход (хотя он покрывает лишь малую толику организмических функций) уже привел к хорошим практическим результатам в трудных случаях и был встречен с энтузиазмом людьми, явно не выказывавшими признаков «позитивного переноса», я решил, что наступило время для того, чтобы привлечь внимание к необходимости «психоанализа» инстинкта голода и нарушений в усвоении психического материала.

Уровень психического метаболизма должен быть понижен в тех крайних случаях дентальной заторможенности, которой характеризуется тип людей, чрезмерно падких до сладостей, проглатывающих только самую легкую духовную пищу (типа журнальных рассказов) и неспособных к перевариванию всего, что требует размышлений или хотя бы отдаленно напоминает науку или «высоколобую» литературу. Такие люди, однако, обладают сильным инстинктом не проглатывать то, с чем они не согласны, в отличие от тех, кто заглатывает духовную пищу и чей психический «кишечник» хранит в себе непереваренные остатки. В связи с тем, что они не могут переварить, они обычно извергают их обратно, отрыгивают эти остатки. Двойственное значение слова «повторять» указывает на неудобоваримость такого «рвотного» материала35.

Примером такого типа может служить средний газетный репортер. Жадный до новостей, он носится по городу, но добытые знания не идут ему впрок. Он не обогащает ими свою личность, но выплевывает их на следующий день на страницы утренней газеты. Составители компиляций часто относятся к тому же типу. Их тошнит чужим знанием, но ассимиляция, действительное «обладание» этим знанием остается на очень низком уровне. Распространение сплетен — еще один пример подобного поведения. В этом случае, однако, женщина, пересказывающая последний скандал своей подруге, зачастую подливает в свои едкие замечания немалую порцию желчи.

Последние примеры не принадлежат к группе полностью обусловленных задержкой дентального развития. Они относятся к людям, пользующимся резцами, но не использующим перетирающие моляры. В их желудок попадают не большие куски, а маленькие кусочки.

Соотношение между интеллектуальным и дентальным поведением имеет огромное значение также и для психоаналитической ситуации. Частенько человек, подвергшийся анализу, рассказывает своей жене или друзьям обо всех своих интересных переживаниях. Он может полагать (и одурачить этим даже аналитика), что его поведение выдает интерес к курсу лечения, но аналитик вскоре приходит к открытию, что пациент усвоил очень мало из того, что он ему говорил. Распространяясь о деталях сеанса в разговоре с кем-то еще, пациент избавляется от всего, что он смог там осознать — усваивать уже нечего. Поэтому неудивительно, что лечение продвигается черепашьими шагами.

Наблюдения такого свойства побудили Фрейда заметить, что одних интерпретаций недостаточно, так как пациент их на самом деле не воспринимает; за исключением лозунга о «переносе», Фрейд нигде не показывает, «как» пациент воспринимает и какие факторы сопротивления мешают перевариванию этой умственной пищи. Я не нашел ни одного замечания, относящегося к деталям, от которых зависит готовность и способность пациента принять то, о чем говорит аналитик. Хотя благодаря позитивному переносу (энтузиазму), пациент оказывается лучше подготовлен к принятию интерпретаций; также верно, что его реакция будет враждебной, если аналитик скажет что-либо, ему неприятное. Данная реакция является спонтанным защитным импульсом, а не внезапным возникновением «негативного переноса».

Каждому человеку трудно принять толкования, относящиеся к его подавленному Бессознательному, то есть к тем областям личности, осознания которых люди стремятся избегнуть любой ценой. Если бы это было не так, подавление и проекции оказались бы не нужны. Таким образом, требовать от пациента принятия того, чего ему хотелось бы избежать, парадоксально. Метод Райха, состоящий в попытках заставить пациента узнать истину путем концентрации на «броне», определенно прогрессивен. Однако его прогрессивность в значительной мере сходит на нет в связи с тем, что интеллектуальная пища буквально запихивается пациенту в рот, а аналитик высмеивает и даже запугивает его. Отметая оральные сопротивления и заставляя пациента проглатывать идеи, которые он сможет переварить, его склоняют к искусственным отношениям и неестественным поступкам вместо того, чтобы стимулировать естественное развитие личности. Мне случалось наблюдать этот факт на примере двоих бывших пациентов Райха.

В противоположность Райху, ортодоксальный психоаналитик делает вид, что он ничего не требует от пациента, но на самом деле он требует невозможного — а именно, согласия с основным правилом и принятия его интерпретаций. Мой совет состоит в том, чтобы иметь дело, по мере возможности, не с Бессознательным, а с Эго. Как только достигается улучшение функционирования Эго и восстанавливается способность сосредотачиваться на чем-то, пациент с большей охотой согласится сотрудничать в покорении Бессознательного. Готовность, с какой человек учитывает утверждения другого человека, зависит во многом от его орального развития и свободы от оральных сопротивлений.

Простейшая форма орального сопротивления — прямое избегание. Дети плотно закрывают рот, когда их просят съесть что-нибудь невкусное, или закрывают уши руками, когда не хотят слушать. Взрослые обычно более опытны в том, что касается вежливости и лицемерия, часто бывает сложно различить, когда они на самом деле не заинтересованы (отсутствие ментального аппетита; не образуется фигура на фоне), а когда просто подавляют возможный интерес. Такими сдерживаниями контакта являются: игнорирование присутствия других; блуждание мыслей; вежливое, но безразличное слушание; притворный интерес; навязчивая склонность противоречить. В повседневной жизни часто можно услышать следующее замечание: «Что вы сказали? Я Бог знает о чем задумался! Пожалуйста, повторите еще раз». Такого не происходит, если у человека имеется интерес, если тема пришлась ему по вкусу.

Никто не посылает сообщений, если не уверен, что они дойдут до адресата. Как может аналитик быть уверенным, что до пациента, который все время повторял «да, да», дошло его послание — например, интерпретация? Для того, чтобы возбудить здоровый интеллектуальный аппетит и добиться ассимиляции, нам придется перестроить пациента; мы должны изменить «неправильное» отношение к физической пище и пище для ума. Но чтобы исправить «неправильное» отношение, необходимы:

(1) Противопоставления его «правильному».

(2) Понимание того, что термин «правильное» мы относим к хорошо знакомому, а незнакомое именуем «неправильным» (Ф.М.Александер). Наше осознанное чувство обычно не правильно, но справедливо. Фаза так называемого «негативного переноса» совпадает по времени с нежеланием пациента или ученика расстаться со своими привычными мыслями и чувствами. То, что говорит аналитик или учитель на данной стадии, кажется ему «неправильным».

(3) Отток «энергий» и фиксаций от «неправильного» и расчистка путей для «правильного» поведения.

С мнением, противоположным собственному убеждению, соглашаются редко; это легко заметить в любой дискуссии. Поэтому я не считаю само собой разумеющимся, что пациент соглашается с моими словами, но считаю своим долгом уделять оральным сопротивлениям не меньше внимания, чем обычно уделяется анальным. На мой взгляд, во многих случаях было бы плохой аналитической техникой сказать пациенту несколько предложений только в конце сеанса, оставляя на волю случая, признает ли пациент правильность выводов и интерпретаций аналитика. Верно и то, что, если в течение целого часа подвергать пациентов интеллектуальному голоданию, некоторые захотят услышать, что же все-таки скажет аналитик, но те, кого можно лечить по такому ускоренному методу, являются исключениями из правила. В большинстве случаев приходится внимательно следить за оральными сопротивлениями и уметь отличать безнадежную ситуацию полного отсутствия интереса от перспективной, когда интерес пациента просто сдерживается. Если я замечаю, что мысли пациента блуждают, я прошу его повторить то, что я сказал. Он вскоре осознает свою невнимательность и неконтактность; взявшись за дело с терпением, можно побудить его восстановить в памяти кусочки и обрывки, вспомнить услышанные вполуха предложения и пересказать их по-новому. С помощью этого метода он может сохранить большую часть материала, который в противном случае был бы им утерян. Как только пациенты осознают свою невнимательность, начинается процесс излечения их «плохой памяти».

С другой стороны, если мы имеем дело с сопротивлением сопротивлению — если, к примеру, пациент заставляет себя слушать, как студент на скучной лекции, — для него это будет мукой и принесет мало пользы, поскольку материал был воспринят без особой охоты. Аналитик должен иметь четкое представление о пищеварительной толерантности пациента и соответственно осуществлять дозировку ментальной пищи и лекарства. «Сладости», например похвала, употребленная к месту, окажется полезна для того, чтобы показать пациенту, что его искренние усилия в трудной ситуации высоко ценятся (адлеровское одобрение). Иногда пациента настолько перекармливают психоаналитической мудростью, что он оказывается сыт ею по горло, начинает испытывать к аналитику отвращение и уходит от него. Впоследствии может иметь место чудесное улучшение, которое нередко относится на счет обстоятельств, не связанных с психоанализом. На самом деле здесь происходит то, что «накопившийся» материал позднее ассимилируется, и человек все-таки обретает знание, но уже самостоятельно: аналитический курс позволил бывшему пациенту самому разрешить свои конфликты.

Оральным сопротивлением, хорошо знакомым аналитику, является интеллектуальное сопротивление. Пациент соглашается со всем, что говорит аналитик, очень интеллигентно и с готовностью поддерживает разговор об аналитических теориях — о своих инцестуальных желаниях, анальном комплексе и т.д. Он выдаст аналитику столько детских воспоминаний, сколько тому заблагорассудится, но все они «продуманы», а не «прочувствованны». Интеллектуальный «желудок» у этого типа напоминает рубец у коровы. Мудрость, пусть и пережеванная как жвачка, не проникает сквозь стенки кишечника и так и не доходит до тканей организма как такового. Ничто не усваивается, ничто не достигает личности — все хранится в умственном рубце — в мозгу. Такая жажда знаний обманчива. Эти интеллектуалы могут проглотить все, что угодно, но они не развивают в себе индивидуального вкуса, способности высказывать собственное мнение; они всегда готовы уцепиться за тот или иной «изм» как за свою любимую пустышку (см. главу 6). Они переключаются с одной умственной «пустышки» на другую не потому, что уже усвоили содержание одного «изма» и готовы к приему новой пищи для ума. Старая «пустышка» опротивела им скорее всего из-за того, что они в ней разочаровались, и они хватаются за очередной «изм» с иллюзорной надеждой, что новая «пустышка» окажется более приемлемой.

Когда они излагают свои пустые теории, аналитик должен заставить их детально объяснить, что же они на самом деле имеют в виду. Более того, он должен привести их в замешательство, заставив почувствовать контраст между сложностью их фраз и малостью вложенного в них смысла. Только в том случае, если они научатся пережевывать и пробовать на вкус каждое произносимое ими слово и в то же время почувствуют, как неразмельченные кусочки еды, настоящей еды, идут вниз у них по горлу, есть надежда, что они поймут или ассимилируют, что означают эти «измы».

Только те, кто перемалывает свою ментальную еду очень тщательно, так что они могут ощутить ее полную ценность, могут ассимилировать и получить пользу от сложной идеи или ситуации. Любой получит гораздо больше для своих знаний и интеллекта, прочитав одну хорошую книгу шесть раз, чем читая шесть хороших книг одновременно. Прожевывание можно отнести и к критике: если человек обидчив и его дентальная агрессия проецируется, любое критическое мнение переживается как нападение, то это часто заканчивается неспособностью выдерживать даже благосклонную критику. Когда же дентальная агрессия функционирует биологически, человек не остерегается, критика даже приветствуется. Человек немного может узнать из любезной похвалы, но из критики можно извлечь нечто конструктивное, преобразовав даже самое неуважительное нападение в свою пользу. Критику никогда не следует ни отвергать, ни проглатывать, ее надо разжевывать тщательно и в любом случае принимать во внимание.

Глава 5. Интроекция

Те, кому я демонстрировал важность анализа инстинкта голода — структурное сходство стадии развития потребления пищи и ментальной абсорбции мира — были удивлены, что Фрейд упустил из виду этот момент. В сравнении с открытыми Фрейдом подтекстами и сложностями сексуального подавления это представляется менее значимым. После полного анализа одной группы инстинктов рано или поздно должен был последовать анализ других групп инстинктов. Материал, которым располагал Фрейд для построения своих теорий, был скуден и несовершенен (например, ассоциативная психология). Хотя я полагаю, что теория либидо устарела, я не настолько слеп, чтобы не замечать, что она явилась важнейшим шагом в развитии психопатологии, и что если бы Фрейд не сосредоточился на ней, психоанализ, может быть, так и не зародился бы.

Многие люди, рассчитывающие добиться интеграции своего мировоззрения путем изучения объективного и субъективного мира человека, пытаются построить свою философскую систему на двух столпах: марксизме и фрейдизме. Они пытаются навести мосты между двумя этими системами, но упускают из виду, что экономические проблемы, которыми занимался Маркс, проистекают от инстинкта самосохранения. Несмотря на полное осознание базовых потребностей человека в питании, одежде и жилище, Маркс не отследил до конца то, что стояло за пищевым инстинктом так, как это сделал Фрейд с сексуальными импульсами. Сфера исследований Маркса включала в себя главным образом социальные отношения.

В коммунистической и социалистической литературе о сексуальных потребностях и проблемах — об инстинкте продолжения рода — говорилось мало по сравнению с тем, что было написано о проблеме питания: голодании, самосохранении или воспроизводстве рабочей силы. Фрейд сексуализировал инстинкт утоления голода, а коммунизм прошел период, когда сексуальные проблемы рассматривались так, «как если бы» они принадлежали к кругу проблем, связанных с голодом (теория «стакана воды»), точно так же, как многие люди в нашей цивилизации говорят о сексуальном аппетите и тем самым смешивают половой инстинкт и пищевой инстинкт.

Психоанализ марксизма оказывает настолько же мало влияния на спорные экономические вопросы, насколько марксистское обозначение психоанализа как продукта буржуазного идеализма умаляет ценность фрейдовских открытий. Заявление Райха о том, что комплекс кастрации является механизмом, с помощью которого держатся в подчинении угнетаемые классы, так же произвольно, как утверждение, что в бесклассовом обществе неврозы исчезнут автоматически.

Маркс был в некотором смысле предшественником Фрейда: «Маркс обнаружил простой факт (прежде скрытый под идеологической коростой), что люди должны иметь возможность нормально есть, пить, иметь одежду и кров над головой, прежде чем они смогут интересоваться политикой, искусством, наукой, религией и тому подобными вещами. Под этим подразумевается, что уровень производства товаров первой необходимости определяет уровень жизнеобеспечения и вместе с тем существующую фазу развития нации или эпохи, закладывает фундамент, на котором зиждутся государственные институты, официальная точка зрения, художественные и даже религиозные идеи. Имеется в виду, что последние должны быть объяснены через первые, в то время как обычно первые объявлялись проистекающими из последних» (Ф.Энгельс).

Это является общим основанием для Фрейда и Маркса: потребности человека (у Фрейда это инстинкт сохранения рода, у Маркса — инстинкт самосохранения) для них первичны; интеллектуальная надстройка определяется биологической структурой и потребностью в удовлетворении двух указанных групп инстинктов.

Хотя известно, что некоторые войны, например Троянская война, начались по либидозным причинам, большинство их велось за охотничьи угодья и другие источники пищи; в новое время — для того, чтобы «накормить» сырьем промышленность или удовлетворить ненасытную жадность ужасных завоевателей.

Отношение Фрейда к коммунизму было враждебным, по крайней мере в продолжение одного периода его жизни. В русской революции он видел прежде всего разрушение. Он питал отвращение к разрушению, что подтверждается его специфической теорией смерти, равно как и его любовью к археологии. Прошлое для Фрейда не должно оставаться в прошлом, а должно быть спасено и возвращено к жизни. Прежде всего это отвращение к разрушению проявилось в его отношении к интроекции.

* * *

Фрейд несомненно совершил ценнейшие открытия, касающиеся интроекции, как, например, меланхолию, которую он понимал как безуспешную попытку уничтожения интроецированного объекта любви. Однако, также как и Абрахам, он утверждал, что интроекция может быть нормальным процессом. Он проглядел тот факт, что интроекция означает сохранение структуры внедренных в психику объектов, в то время как организм требует их разрушения. Психоанализ рассматривает интроекцию как часть нормального психического метаболизма. Я же полагаю, что эта теория, принимающая патологический процесс за здоровый, в корне ошибочна. Интроекция — вдобавок к той роли, которую она играет в формировании совести, меланхолии и т.д. — часть параноидного псевдометаболизма, и в любом случае противоречит потребностям личности.

Возьмем в качестве примера Эго. Согласно Фрейду, в норме Эго формируется в результате ряда идентификаций. Хелен Дойч, по поразительному контрасту, считает, что природа идентификации Эго патологична, и даже настаивает, что идентификации могут аккумулироваться до такой степени, что подобные «как бы»-личности (которые быстро, но поверхностно принимают на себя ту роль, которая соответствует ситуации) не могут успешно пройти психоанализ. У меня, однако, имеются доказательства того, что «как бы»-личность доступна анализу, если подходить к этой проблеме не с позиции теории либидо, а с точки зрения психической ассимиляции.

Заглатывание мира происходит в три следующие фазы: полная интроекция, частичная интроекция и ассимиляция, соответствующие фазам «сосунка», «кусаки» и «жевуна» (предентальной, резцов и коренных зубов). В случае, изображенном на рис. 4—6, отношения между атакующим субъектом и атакуемым объектом просты.

На рис. 4 мы видим прямую агрессию, которая подвергается ретрофлексии на рис. 5 (т.е. саморазрушение). На рис. 6 агрессия проецируется: нападающий и жертва очевидно поменялись местами; нападающий испытывает страх вместо желания нападать.

Сложности возникают тогда, когда мы начинаем принимать во внимание

ПОЛНУЮ ИНТРОЕКЦИЮ

У представителя предентальной группы — ведущего себя так, «как будто у него нет зубов» — интроецированная личность или материал остаются нетронутыми, как чужеродное тело внутри организма. Объект проглочен. Он избежал контакта с агрессивными зубами, как показано на примере евхаристии. Образ поглощен более или менее in toto.

(а) При меланхолии (рис. 7) порыв к нападению нацелен на интроецированный объект. Он ретрофлексируется, отражается от реальной пищи (лень пользоваться челюстными мускулами; часто встречается пониженный тонус мышц лица).

(b) Если человека грызет суровая совесть (рис. 8), агрессия проецируется на интроецированный объект. Совесть обрушивается на те личностные структуры, которые вызывают ее неодобрение; атаки колеблются в пределах от легких уколов до жесточайшего наказания. «Эго» отвечает раскаянием и чувством вины. Немецкое слово «Gewissensbiss» (испытывать угрызения совести) отражает оральное происхождение совести так же, как и английское — «remorse»36 (смертельный укус).

(c) В случае с «как бы»-личностями (рис.9) агрессия или любовь проецируются на ту личность, которая впоследствии интроецируется. С помощью этого «как бы»-личность избегает страха нападения и поддерживает благожелательность окружающего мира. Движущие силы, вовлеченные в этот процесс, слишком сложны для того, чтобы заниматься ими в данном контексте.

В трех последних примерах «интроект» не растворяется. Результатом этого является временная или постоянная фиксация; поскольку разрушения избегают, а ассимиляция не имеет места, ситуация остается по необходимости незавершенной.

ЧАСТИЧНАЯ ИНТРОЕКЦИЯ

Частичная интроекция относится к стадии «кусаки», и Фрейд считает ее нормальной. Здесь интроецируются лишь некоторые личностные структуры. Например, если некто говорит с оксфордским акцентом, а его друг ему завидует, то последний может подражать этому акценту, но не всей его речи. Судить об этом, как о здоровом развитии Эго, было бы парадоксально. Оксфордский акцент ни в коем случае не может являться выразителем истинного «я» друга. «Эго», построенное из содержаний, из интроекций, есть конгломерат — чужеродное тело внутри личности — также как и совесть или утраченный объект в случае меланхолии. В любом случае мы обнаруживаем в организме пациента инородный, неассимилированный материал.

АССИМИЛЯЦИЯ

Психоанализ невнимателен к дифференциации дентального периода, и вследствие этого развитие полной и частичной фаз интроекций не прослеживается до состояния ассимиляции. Вместо того, чтобы обратить внимание на эту важнейшую черту, присущую всему живому (скотома), психоаналитическая теория переключается со рта на анус. Ван Офуйсен был первым, кто увидел, что анально-садистская стадия уходит корнями в оральную агрессию, подобно тому, как Фрейд первым понял, что анус перенимает многие свои функции у рта. Однако рот не перестает ни функционировать, ни развиваться с началом того, что Фрейд назвал анальной стадией. Источником агрессии не служит ни зона ануса, ни какой-то инстинкт смерти. Предполагать, что оральная агрессия — лишь переходная стадия в развитии внутреннего мира индивидуума, все равно что утверждать, что у взрослых не существует дентальной агрессии.

Любая интроекция, полная или частичная, должна пройти через мельницу перетирающих моляров, чтобы не стать или не остаться инородным телом — мешающим изолированным фактором внутри нашего организма. Я собираюсь позднее доказать, что то же самое «Эго» должно быть не конгломератом из интроекций, но функцией, и чтобы достичь надлежащего функционирования личности, необходимо растворить, разложить химически такое субстанциональное «Эго», реорганизовать и ассимилировать его энергии, так же как Райх находит лучшее применение энергиям, поддерживающим мышечную броню.

Аварийные действия, типа тошноты или диаретической дефекации неиспользованных остатков пищи, не способствуют развитию личности. Психоаналитический эквивалент этого, катарсис, был отставлен в сторону, как только выяснилось, что успех катарсиса так же кратковременен, как и интроективное лечение гипнозом37. Одним из моих самых трудных случаев было лечение пожилого мужчины, страдавшего желудочным неврозом и параноидной манией ревности. Он испытывал глубокое удовлетворение от чистосердечного признания во всем том, что с ним приключалось. Он постоянно накапливал и продуцировал всевозможный патологический материал и чувствовал громадное облегчение, когда мог просто исповедаться и высказать свою проблему. Но когда я остановил его и заставил пережевать «жвачку» воспоминаний, он заупрямился. Излечение продвигалось вперед очень медленно и зависело от того объема агрессии, который нам удавалось высвободить и направить на пережевывание. Одновременно, как и следовало ожидать, уменьшилась его глупость, которая прежде не укладывалась ни в какие рамки.

Если утверждение Фрейда, что невротик страдает от воспоминаний, принимается не как объяснение невроза, а как указание на симптом, мы начинаем понимать, насколько велика (хотя и ограничена) ценность классического анализа. Если попытаться справиться с тем непереваренным мусором, который мы несем с собой из прошлого, со всеми незавершенными ситуациями и нерешенными проблемами, недовольствами, неоплаченными долгами и притязаниями по частям, несогласованно, то нам предстоит геркулесов труд по очистке авгиевых конюшен от непретворенных в жизнь ответных действий (мести и благодарности). Однако эта работа станет намного проще, если вместо того, чтобы заниматься каждым вопросом по отдельности, мы восстановим организмическую ассимиляцию целиком, раз и навсегда. Это окажется возможным лишь тогда, когда мы примем в расчет психический метаболизм и станем относиться к психическим содержаниям так же, как к материальной пище. Нам не следует успокаиваться на переводе психического материала из бессознательного в сознание, на вызывании «рвоты» находившимся в бессознательном материалом. Мы должны настаивать на его вторичном «обращении в прах» для подготовки к ассимиляции.

Если это годится уже для частичной интроекции, то для полной интроекции или задержки дентальной агрессии это оказывается еще более приемлемым. Использование зубов для разрушения при меланхолии (и в других случаях полной интроекции) настолько заторможено, что оставшаяся без применения агрессия направляется на саморазрушение индивидуума. Контакт с любым интроецированным материалом обычно бессильно агрессивен, что проявляется в злобности, ворчании, придирках, беспокойстве, жалобах, раздражении, «негативном переносе» или враждебности. Это в точности соответствует неиспользованному потенциалу разрушения материальной пищи: это искаженное приложение ‡ в психическом метаболизме.

Меланхолия чаще всего становится фазой маниакально-депрессивного цикла. В маниакальный период несублимированная, но дентально заторможенная агрессия не ретрофлексируется, как при меланхолии, но посредством сильнейших вспышек направляется во всей своей прожорливости против мира. Частым симптомом циклотимии является дипсомания, которая, с одной стороны, оказывается цеплянием за «бутылку», а с другой — средством саморазрушения.

В ходе лечения интроецированный материал разделяется, раскалывается и видоизменяется, становясь готовым к усвоению, что идет на пользу развитию личности, а образующийся эмоциональный излишек может получить разрядку или применение. В психоаналитической терминологии: вспоминание обладает терапевтической ценностью только тогда, когда сопровождается эмоциями.

Повышенному психическому метаболизму сопутствуют повышенный уровень кислотности и кишечной деятельности, а также возбуждение, которое может обернуться тревогой при недостаточном поступлении кислорода. Пониженный уровень метаболизма характеризуется депрессией, недостаточным притоком пищеварительных соков, сухостью во рту и аспастическим запором.

Открытие феномена интроекции произошло сравнительно недавно, но фольклору он хорошо известен еще с незапамятных времен. Сказочные персонажи имеют более-менее устоявшееся символическое значение. Фея означает добрую мать, ведьма или мачеха — злую. Лев символизирует власть, лиса — хитрость. Волк является символом жадности и интроекции. В истории про Красную Шапочку волк интроецирует бабушку, копирует ее, ведет себя так, «будто бы» он был ею, но его истинная натура вскоре разоблачается маленькой героиней.

В менее известной сказке братьев Гримм волк проглатывает семерых детей. Детей спасают, а вместо них дают волку камешки — действительно хороший символ для обозначения неперевариваемости интроекта.

В обеих историях интроецированные объекты, несмотря на то, что проглочены, не ассимилируются, но остаются целыми и невредимыми. Или все-таки права теория либидо, и волк совершенно не был голоден, а просто влюблен в бабушку?

Глава 6. Комплекс пустышки

Вероятно, наиболее интересным из всех оральных сопротивлений можно считать «пустышечное» отношение. Хотя наши познания этого явления все еще ограничены, достаточное количество наблюдений оправдывает их публикацию. Открытие «комплекса пустышки» пролило свет на целый ряд неясностей, возникающих в ходе анализа, и я надеюсь, что как только оно будет проверено другими аналитиками, оно еще не раз сделает свой вклад в исследования, особенно касающиеся вопроса фиксаций.

Для того чтобы разобраться в «пустышечном» отношении, необходимо снова вернуться к грудничку и к тем трудностям, которые возникают у него при переходе к стадии кусания. Основной род деятельности грудничка сводится к присасыванию, которое не является ни «прокусыванием насквозь», ни откусыванием от груди кусочка, но обеспечивает конфлюэнцию между матерью и ребенком. Таким образом, только начало процесса кормления представляет какие-либо сознательные затруднения; как только младенец превратил свой рот в вакуумный насос и молоко начинает течь, от него не требуется никаких дальнейших усилий. Регуляция движений младенца осуществляется на подкорковом, подсознательном уровне, и по ходу кормления ребенок постепенно засыпает. Только через несколько недель после рождения можно наблюдать другие виды сознательной деятельности, связанные с процессом кормления, вроде сознательного выталкивания соска изо рта или сознательных сосательных движений.

Конфликт может возникнуть, когда у ребенка начнут расти зубы. Если молока течет недостаточно, то Эго подталкивает ребенка к мобилизации всех имеющихся в его распоряжении средств для достижения удовлетворения, что подразумевает использование окрепших десен и попыток кусать. Любая фрустрация на этой стадии, любое отлучение от груди без немедленной замены жидкой пищи более твердой приведет к дентальной задержке. У ребенка появится впечатление, что попытки укусить не восстанавливают равновесие, а скорее наоборот — еще более нарушают его, и, следовательно, к вырабатывающему молоко объекту необходим подход ни в коей мере не отличающийся от того, что был раньше. Различения на грудь, которая должна оставаться нетронутой, и пищу, которую надо кусать, жевать и разрушать, не происходит.

Эта ранняя дентальная задержка ведет к развитию двух определенных черт характера: присасывающемуся отношению (фиксации) с одной стороны, и «пустышечному» отношению — с другой.

Люди, обладающие этими свойствами, цепляются за человека или вещь и думают, что этого окажется достаточно для того, чтобы «молоко потекло» само по себе. Они могут приложить громадные усилия для того, чтобы заполучить кого-то или что-то, но как только они этого добиваются, то сразу же расслабляются. Они пытаются упрочить любые отношения на самых первых порах; поэтому у них могут быть сотни знакомств, но ни одно из них не перерастает в настоящую дружбу. Что касается сексуальных отношений, то в них происходит лишь завоевание партнера, а затем завоеванные отношения быстро становятся неинтересными, наступает равнодушие. Наблюдается поразительное различие в отношение к партнеру до и после свадьбы. Пословица гласит: «Женщины могут плести сети, но не строят клеток».

В подобных случаях отношение к работе и к учебе страдает по тем же причинам. Они знают кое-что обо всем, но не могут добиться ничего, что требовало бы каких-то особых усилий. Им достается в основном рутинная, автоматическая (механическая) работа, не требующая творческой жилки. Короче говоря, их целью остается, как и у младенца, успешное присасывание, которое восстанавливает равновесие и избавляет от необходимости дальнейшего труда (кусания).

Но во взрослой жизни присасывающееся отношение может привести к полному успеху лишь случайно. В большинстве случаев приходится устанавливать настоящий контакт — справляться с насущными задачами, «вгрызаться» в них, продолжать сохранять интерес и работоспособность в течение определенного промежутка времени — с тем, чтобы извлечь какую-то пользу для своей личности.

Как люди справляются с недостатками цепляющегося, присасывающегося отношения? Как им удается обойти необходимость кусания? Как они могут избавиться от излишней агрессивности, которая неизбежно возникает из-за неудовлетворенности отношением (чувство обиды), без опасности (как они это чувствуют) вызвать изменения и разрушения?

Если существует фиксация на инфантильном отношении, мы можем ожидать, что способы, посредством которых оно поддерживается, в равной степени инфантильны. Фрустрированный и неудовлетворенный ребенок ищет (и иногда ему даже дают) соску, что-то неразрушимое, то, что можно кусать без неприятных последствий. Пустышка позволяет разрядить определенную долю агрессивности, но кроме этого она не производит в ребенке никаких изменений; то есть не кормит его. Соска представляет собой серьезную помеху развитию личности, поскольку в действительности она не утоляет агрессию, а отводит ее от биологической цели, состоящей в утолении голода и восстановлении личностной целостности.

Все, что окажется у ребенка под руками, может служить в качестве соски: подушка, плюшевый медвежонок, кошачий хвост или собственный большой палец. В более поздние годы любой объект может быть «думмифицирован»38, уподоблен пустышке, стоит лишь применить к нему «присасывание». В подобных случаях индивидуум живет в смертельном страхе, что «пустышка» трансформируется в «реальную вещь» (исходно это грудь) и что присасывание может обернуться «первым укусом». Он боится, что объект фиксации может быть уничтожен. Данный объект может быть человеком, принципом, научной теорией или фетишем. В то время пока я пишу эту книгу, англичане испытали сильное огорчение, потому что им пришлось от одной из таких идей отказаться. Идея линкора была неоценена. Линкор стал для них фетишем, но на практике он представляет собой лишь очень дорогую и неуклюжую безделушку, пригодную только «для того, чтобы быть потопленной», как выразился известный политик.

Парламентские дискуссии часто думмифицируются (и даже мумифицируются). Вместо того, чтобы претворять в действия, идеи заговаривают до смерти и дела оказываются в тупике в результате того, что комиссия отфутболивает их в подкомиссию, а та — в другую подкомиссию. Вместо прогресса и интеграции наступает застой, состояние дел, в возникновении которого наибольшая заслуга принадлежит склонности к бесконечным разговорам, желанию сохранить все как оно есть, нетронутым. Существующая система ни при каких обстоятельствах не должна быть разрушена; пустышка или фетиш должны быть сбережены.

Пустышка как объект, остающийся в целости и сохранности, служит идеальным экраном для проекции стремления индивидуума к целостности. Чем больше холистичсских функций проецируется, тем больше вероятность того, что они окажутся потерянными для построения личности, тем сильнее будет дезинтеграция и тем заметней опасность развития шизофрении. Однако до тех пор, пока действительность обеспечивает соску, она служит очень важной цели: не дать индивиду соскользнуть в состояние паранойи (экстенсивное проецирование агрессии), занимая его пусть и непроизводительной, но реальной деятельностью.

Но, как в случае обсессивного характера, все попытки сохранить вещи в исходном состоянии обречены на неудачу. Недостаток изменений, то есть отсутствие такого приложения агрессивности, которое пошло бы на пользу целостности личности, приводит к ее распаду, действуя таким образом вопреки своей собственной цели. Только с помощью возвращения деструктивного стремления обратно на пищу, равно как и на все, что служит препятствием к достижению личной целостности, восстановления в правах успешной агрессии, возможна реинтеграция обсессивной и даже параноидальной личности.

Вряд ли найдется хоть что-то, что не могло бы послужить в качестве пустышки, пока Эго помогает избежать перемен в действительности. Возьмите для примера навязчивые мысли, которые могут преследовать пациента часами, занимая его сознание, и не приводить ни к каким решениям или выходам (хроническое сомнение). Возьмите сексуальный фетишизм, фиксацию человека, например, на женских панталонах или туфельках в качестве защиты от реального полового контакта. Возьмите мечтателя, предпочитающего свои фантазии «реальной вещи». Далее, возьмите хотя бы тех пациентов, которые продолжают посещать психоаналитика год за годом и воображают, что одно их присутствие на сеансах является достаточным доказательством намерения изменить свое отношение к жизни. На самом деле, они лишь меняют одну «пустышку» на другую, и как только аналитик затрагивает какой-либо существенный комплекс, пациент обычно ухитряется избежать потрясения благодаря собственной думмификации, «опустышечивания» себя.

Крайний случай такого рода представлял пациент, который всякий раз, когда ему приходилось сталкиваться с жизненными затруднениями, становился совершенно одеревеневшим. Он чувствовал себя так, будто он кукла, и все его жалобы, весь его интерес был сосредоточен на своей «пустышке» — собственной мумифицированной личности. Другой пациент в любой затруднительной ситуации продуцировал навязчивую идею, воображая, что сквозь его тело проходят ножи, не вызывая боли или кровотечения. В своей фантазии он превращался в идеальный манекен, которому была нипочем любая вспышка агрессии. В иных случаях люди просто начинают ощущать сонливость или вялость всякий раз, когда замечают грозящую «опасность».

Классическая психоаналитическая ситуация, когда пациент почти не осознает присутствия аналитика, особенно подходит для думмификации. Здесь пациента действительно поощряют к тому, чтобы рассматривать ситуацию анализа не как «реальную» и аналитика не как «реального» человека; таким образом взаимоотношения между аналитиком и пациентом становятся целиком «нереальными», то есть чем-то таким, что само по себе не имеет смысла и последствий. Любая эмоция или реакция интерпретируются как проявление «переноса», другими словами, как что-то не относящееся непосредственно к данному моменту и данной ситуации. Итак, аналитическая ситуация предстает идеальной «пустышкой», которую ищут все обладатели обсессивных и параноидальных характеров. Это относится и к фиксации на анализе тех пациентов, которые способны продолжать годами ходить к аналитику, не обращая внимания — или, скорее всего, именно поэтому — на безуспешность этого занятия.

Глава 7. Эго как функция организма

(а) ИДЕНТИФИКАЦИЯ / ОТВЕРЖЕНИЕ

Когда мы пытаемся применить на практике полученные ранее выводы, мы встречаем очевидное противоречие: утверждение, что здоровое Эго не имеет субстанции, расходится с моим требованием, что аналитику следует иметь дело с Эго, а не с Бессознательным. Противоречие снимется, если мы подыщем для этого требования подходящее выражение: аналитику следует заставить работать функцию Эго вместо того, чтобы призывать к Бессознательному.

Функция легких состоит главным образом в газо- и парообмене между организмом и окружающей средой. Легкие, газы и пар — вещи конкретные, но сама функция абстрактна и все же реальна. Эго, как я подчеркиваю, также является функцией организма. Это не вещественная его часть, а скорее функция, которая прекращает действовать, например, во время сна или комы и для которой невозможно найти никакого физического эквивалента ни в мозгу, ни в любой другой части организма.

Концепция Эго как субстанции довольно широко распространена в среде психоанализа. Приведу один пример: Штерба рассматривает лечение психоанализом как создание изолированных островков Эго, которые с течением времени должны будут объединиться в одно прочное и надежное целое.

Другой аналитик, Федерн, также утверждает субстанциональность Эго. На его взгляд, Эго состоит из таинственного материала под названием «либидо». Либидо, вдобавок к тому, что может занимать образы и эрогенные зоны, питать энергией различные виды деятельности и быть представителем объектных инстинктов, теперь наделяется способностью расширяться и сжиматься. В то же время дуалистическая концепция либидозных объектных инстинктов, противопоставленных инстинктам Эго, благополучно забыта. Несмотря на теоретическую путаницу, в наблюдениях Федерна присутствует ценное ядро: его либидозное Эго имеет изменчивые границы. Отказавшись от теории либидо, мы увидим, что идея границ Эго может существенно помочь нам в понимании его.

Два утверждения Фрейда увеличивают путаницу: (а) Эго отделяется от Бессознательного; (б) Бессознательное содержит в себе подавленные желания. Если желание подавляется, оно должно было быть достаточно сильным для того, чтобы заявлять от имени Эго («Я» хочу...). Противоречие разрешается, однако, как только мы начнем понимать, что существует два вида Бессознательного: биологическое Бессознательное (в том смысле, в каком это имел в виду философ Гартман) и психоаналитическое Бессознательное, состоящее из прежде сознательных элементов. Мы можем теперь заключить: Эго отличается от биологического Бессознательного, но из этого следует, что определенные аспекты Эго оказались подавленными и сформировали психоаналитическое «Бессознательное». Принадлежность последних к Эго очевидна для наблюдателя, но не для пациента. Когда, к примеру, страдающий неврозом навязчивости человек говорит: «В глубине души у меня имеется смутное чувство, что я могу испытать импульсивный порыв, в результате которого с моим отцом, который мне совершенно не нравится из-за его дурных привычек, приключится какая-нибудь беда!», он первоначально подразумевает под этим: «Я хотел бы убить этого борова».

Фрейд пишет далее об Эго, что оно управляет моторной системой. Это утверждение указывает на то, что Эго не тождественно личности в целом. Если «Я» отдает приказания моторной системе, оно должно отличаться и находиться в стороне от нее: генерал, возглавляющий армию, является ее частью, но отделен от остальной армии.

Итак, если я говорю: «Я еду в город X», мое Эго представляет мою личность в целом. Приводящий в замешательство ряд утверждений без какого-либо центрального понятия! Для того, чтобы продемонетрировать свою собственную концепцию Эго, я должен сперва увеличить это замешательство, но не путем дальнейшего нагромождения теоретических положений, а путем показа еще некоторых практических аспектов Эго.

Ниже представлен ряд аспектов Эго таким образом, чтобы противопоставить каждый из них его противоположности, как мы ранее поступили с термином «актер».

Эго является

функцией

функцией контакта

построением «фигура-фон»

неуловимым

активно вмешивающимся

самосознанием

ответственной инстанцией

само по себе пограничным феноменом

спонтанным

слугой и исполнителем воли организма

возникающим в эктодерме

идентификацией/отвержением

В противоположность

субстанции

конфлюэнции

деперсонализации и сну без сновидений

устойчивому

организмической саморегуляции

осведомленности о другом объекте

Ид

объекту со своими границами

внимательному «по долгу службы»

хозяину в своем доме

мезодерме и эндодерме

чувством безразличия

Психоаналитическое разделение на Ид, Эго и Супер-Эго, или Эго-Идеал, составляющие человеческую личность, может помочь нам сориентироваться на первых порах.

Фрейд использует понятия Супер-Эго и Эго-Идеал почти синонимично; но, тем не менее, мы можем разделить их, обозначив первое как совесть, а второе как идеалы, и описать следующим образом:

Совесть агрессивна и выражает себя главным образом в словах; агрессия направляется от совести на «Эго», напряжение, возникающее между совестью и Эго, переживается как чувство вины.

Идеалы по большей части существуют в виде наглядных образов; основная эмоция — любовь, она направляется от Эго к идеалу; напряжение между Эго и идеалом ощущается как неполноценность.

Ид выражает инстинкты, проявляющиеся в ощущениях; напряжение, возникающее между Эго и Ид — влечение, побуждение, желание и т.д.

Мы можем теперь применить данную концепцию на практике для разбора следующего примера: маленький мальчик чувствует желание стащить сладости. При этом, как и многие другие дети, он одержим идеалом взрослости, а взрослые большие дяди, в его представлении, не таскают сладости; поэтому он решает, что должен перебороть аппетит. Вдобавок его совесть говорит ему, что красть грешно. Переживая три чувства одновременно, его бедное Эго оказывается пойманным меж трех огней. Но он все же не ощущает свое Эго как субстанцию. Здоровый ребенок не думает, что «идеал навязывает себя мне; голод мучит меня, а моя совесть воспрещает мне красть сладости». Он думает иначе: «Я хочу быть взрослым; я голоден, но я не должен красть сладости».

С объективной точки зрения его сознательное переживание определяется совестью, идеалами и Ид, но вряд ли он субъективно отдает себе в этом отчет. Он достигает субъективной интеграции при помощи процесса идентификации — он чувствует, что нечто является частью него или он сам является частью чего-то еще.

Таким образом, я соглашаюсь с Фрейдом в том, что Эго тесно связано с идентификацией. Однако Фрейд не обращает внимания на фундаментальное различие между здоровым и патологическим Эго. У здоровой личности идентификация есть функция Эго, тогда как патологическое «Эго» построено на основе интроекций (субстанциональных идентификаций), которые определяют и ограничивают диапазон чувств и поступков личности. Супер-Эго и Эго-идеал неизменно содержат в себе определенное количество устойчивых идентификаций, но частично бессознательных. Если идентификации Эго оказываются постоянными вместо того, чтобы действовать в соответствие с требованиями меняющейся ситуации и исчезать с восстановлением организмического баланса, Эго становится патологическим39.

Проблема возникает и с самим термином «идентификация», имеющим различные значения, например, копировать кого-либо, быть на чьей-либо стороне, заключать, что две вещи суть одно и то же, испытывать симпатию или проявлять понимание. Различные аспекты одного и того же слова ответственны за появление в психоанализе двух противостоящих теорий: Федерна и Фрейда.

Мнение Фрейда о том, что любое Эго строится из идентификаций или интроекций (в смысле подражания кому-то, поведения «как будто бы» это кто-то другой), можно отнести только к тому типу людей, у которых образовался своего рода Эго-конгломерат — фиксированный взгляд на жизнь, или ригидный, или искусственный характер. В случае ригидного характера мы видим, что действие функций Эго почти полностью приостановлено, поскольку личность ограничила себя привычками и поведение ее стало автоматическим. Фрейд осознавал этот факт и говорил, что анализ только тогда может быть успешен, когда характер еще не окаменел. Полная идентификация (например, с условностями) вызовет внутри такого рода личности сильнейшие конфликты, как только Эго придется действовать в согласии и по указке инстинкта (и идентифицировать себя с ним), которого Эго не одобряет в соответствие со своими принципами. Может случиться, человек будет умирать от голода, но присвоить кусок хлеба будет казаться ему таким ужасным преступлением, что Эго оттолкнет его от осуществления своего желания. Он скорее умрет, нежели подвергнет себя риску попасть на пару дней в тюрьму.

В деле воспитания такая строгая мораль может привести к серьезным недоразумениям. Когда недостаток углеводов побуждает ребенка таскать сладости отовсюду, где бы они ни лежали, родители (проецируя свои добропорядочные взгляды на ребенка) могут быть очень обеспокоены тем, какого бандита они произвели на свет.

(б) ГРАНИЦА

Поскольку термин «идентификация» стал синонимом интроекции, Федерн (возможно понимая, что интроекция не единственная форма идентификации) разработал концепцию Эго и его границ. Его теория сильно продвигает нас вперед в понимании некоторых функций Эго, если мы проигнорируем некоторые ошибочные моменты.

Для демонстрации диалектики границ Эго нам может послужить пример физического явления:

Две металлические пластины, А и Б, разделены изолирующей прослойкой. Если одна пластина конденсатора заряжена положительно, то на другой соберутся отрицательные заряды; но при непосредственном контакте положительные и отрицательные заряды нейтрализуют друг друга (рис. 10). Границы Эго ведут себя точно таким же образом. Необходимо лишь заменить + и – на ¶ и ‡, которые обозначаются в психоаналитической терминологии как либидо и враждебность (рис.11)40.

Федерн предполагает, что Эго является либидинозной субстанцией с постоянно изменяющимися границами. Под этим подразумевается, что мы идентифицируем себя со всем, что кажется нам знакомым или принадлежащим нам. Наше Эго, по Федерну, способно сужать свои границы до размеров личности или расширять их за ее пределы.

При неврозе навязчивых идей функции Эго оказываются особенно ограниченными: желание смерти, как выше упоминалось, отрицается; оно не признается принадлежащим «Я». Человек с обсессивным характером отказывается принимать на себя ответственность или идентифицировать себя с подобными мыслями — ответственность и вина сливаются у него воедино. Всякие запреты и подавления сужают границы Эго.

Мы расширяем границы нашего Эго, когда идентифицируем себя со своей семьей, своей школой (традиции школьного коллективизма), своей футбольной командой, своей страной. Мать способна защищать своего ребенка так, «как будто» она сражается за себя самое; если к футбольной команде отнеслись несправедливо, любой из ее членов способен отомстить, «как будто» оскорбили его лично.

Во всех этих случаях объект идентификации остается вне личности. Он не интроецируется и идентификация оказывается воображаемой («как если бы», «как будто»). Никто не нападал на мать, никто лично не оскорблял игрока команды.

Господин X видит дом и говорит: «Я вижу дом». Он не говорит: «Зрительная система в организме господина X видит дом». Он идентифицирует себя с этой своей системой. В следующее мгновение дом может отступить на задний план сознания, и он обнаружит, что его внимание сосредоточилось на каких-то голосах. Он может сказать: «Я слышу голоса» или иначе: «Я слышу голоса», тем самым делая упор на противопоставлении себя другим людям, которые могли не слышать ни звука.

Теперь давайте предположим, что он слышал голоса, но рядом никого не было. Если он идентифицирует себя с тем, что ему все это почудилось, и говорит: «Мне почудилось, что я слышал голоса», его Эго работает правильно; но если он идентифицирует себя с содержанием своей галлюцинации, не понимая того, что это было воображаемой, «псевдо»-идентификацией, он ведет себя так, «будто бы» на самом деле слышал чьи-то голоса.

Сама по себе «псевдо»-идентификация не патологич-на; под эту категорию подпадает лишь принятие воображаемой идентификации за настоящую. Иногда воображаемые идентификации до такой степени накапливаются, что приходится говорить о «псевдо»-характере (X.Дойч). «Псевдо»-идентификации встречаются в случае интроекции (ребенок, играющий в дочки-матери), равно как и при расширении границ Эго.

Соответствующее «псевдо»-отчуждение присутствует в подавлении, проекции и подобном же сужении границ Эго. Хотя пациент утверждает, что такие-то и такие-то мысли — не его мысли, фактически они принадлежат его личности: отчуждение путем подавления и проецирования, в итоге, никогда не бывает успешным. Психоанализ признает этот факт, называя его «возвращением подавленного».

В функции идентификации/отвержения мы снова можем наблюдать действие холизма. Мы видим образование целостностей: единство матери и ребенка, объединение группы людей в клуб; чем сильнее его члены будут идентифицировать себя с клубом, тем прочнее окажется его структура, порою даже вплоть до окостенения. Сужение границ также происходит с целью сохранить целое. Те части личности, которые очевидно представляют опасность для принятого целого, приносятся в жертву. («Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя».) Подобной же идеей руководствуются устроители политических чисток.

Теория Федерна обнаруживает в себе определенную ошибочность и односторонность. Ошибка состоит в том, что он рассматривает Эго в качестве субстанции, обладающей границами, в то время как, по моему мнению, Эго как таковое состоит исключительно из пограничья, из зон контакта. Только там и тогда, когда «Я» сталкивается с чем-то «чуждым», Эго приходит в действие, вступает в игру, определяя границу между «областями» личного и безличного. Односторонность Федерна проявляется в том, что он обращает внимание лишь на интеграционную энергию либидо, упуская из виду одновременное появление ‡.

Игроки футбольной команды стремятся слиться в единое целое (¶). Члены одного клана более привязаны друг к другу (¶), нежели члены другого клана. Идеологии объединяют тех, кто в них верит (¶). В смутное время, когда существует угроза национальной безопасности, сплоченность граждан имеет первостепенное значение для обороны.

Здоровый холизм предполагает взаимную идентификацию. Команда, не отождествляющая себя со своими членами — не защищающая их интересы и вознаграждающая их за преданность — обречена на распад; ‡, которое накапливается в коллективе и находится за его пределами, обращается на индивидуумов.

Федерн не рассматривает границу Эго снаружи, оттуда, где скапливается ‡. Точно так же, как накопление положительных зарядов на одной пластине конденсатора сопровождается аккумуляцией противоположно заряженных частиц на другой пластине, интеграционные энергии в пределах границ Эго снаружи дополняются враждебностью.

Когда бы ни встретились два целостных образования, их держит вместе и отделяет друг от друга более или менее явная враждебность. Две футбольные команды выказывают это в мягкой форме в соперничестве между собою в общем и в матчах, в частности. Между школами существуют соревнования, между народами — войны. Семья Смитов задирает нос перед семьей Браунов, которая, в свою очередь, презирает членов семьи Смитов. Монтекки и Капулетти дают пример враждебно настроенных кланов; но Ромео и Джульетта прорываются сквозь эти границы, их желание быть вместе гораздо сильнее семейных уз.

Чем более враждебен внешний мир, тем сильнее оказывается интегративная функция у индивидуумов и групп. В момент опасности организм мобилизует все имеющиеся в его распоряжении способности; всякий раз, когда страна подвергается нападению извне, внешняя агрессия способна привести к сплочению сограждан. Мать, которая только что злилась на ребенка, в следующее мгновение бросится защищать его от постороннего обидчика.

Любовь представляет собой идентификацию с объектом («мой/моя»); ненависть — его отвержение («прочь от меня!»). Желание быть любимым проявляется в стремлении к тому, чтобы объект идентифицировал себя с желаниями и запросами субъекта. Сильная взаимная любовь описывается в выражениях вроде «едины душой и телом» и т.д. При половом сношении взаимная идентификация — непременное условие; «муж и жена — едина плоть», говорится в Библии.

Границей между двумя фермами служит забор. Забор указывает на контакт между фермами, но в то же время и изолирует их друг от друга. Во времена кочевников границ не существовало — было свободное перетечение, конфлюэнция. С частной собственностью пришло разделение земли, между соседями создавались дружеские и враждебные отношения. Если сегодня объединить фермеров в коллективы, конфлюэнция будет восстановлена, но границы между коллективными хозяйствами (ср. с социалистическим соревнованием в России) останутся. Конфлюэнция также будет иметь место в том случае, если некий фермер «возжелает» ферму соседа и присвоит ее себе.

Изоляция подчеркивает разделение, тогда как контакт делает упор на подход, целью которого будет снятие изоляции либо путем устранения враждебности и замены Я и Ты на Мы, либо путем превращения всей совокупности в «мое» или — вследствие отречения от объекта — «твое».

Является ли ¶ создателем ‡, или же происходит обратное? Оба предположения неверны. Между этими двумя функциями не существует каузальной связи. Когда бы и где бы ни образовывалась граница, ей присущи как функция контакта, так и функция изоляции. Обычно нет ни контакта, ни изоляции, поскольку отсутствует граница, вместо которой наблюдается конфлюэнция. Процессу конфлюэнции препятствуют ¶ и ‡, либидо и агрессия, дружба и враждебность, чувство знакомого и незнакомого и вообще все, что было выбрано в качестве объекта оттягивания энергии на создание границы.

Хорошим примером одновременного действия ¶ и ‡ может служить замешательство. Здесь одновременно проявляются тенденции к установлению контакта (эксгибиция, «показ» себя) и к тому, чтобы спрятаться. Его предварительная стадия — смущение. Застенчивому ребенку открыты обе возможности: и возникновение привязанности, и отделение. Застенчивость, таким образом, есть нормальная фаза детского развития; но панибратство с каждым встречным-поперечным или уклонение от любого контакта, если они выступают в качестве постоянного отношения, а не адекватного ответа, становятся нездоровыми крайностями.

В результате исключительного идентифицирования себя с требованиями среды, интроекции идеологии и черт характера Эго утрачивает свою эластичную силу идентификации. На самом деле оно начинает функционировать практически только в роли исполнителя требований конгломерата принципов и фиксированных схем поведения. Супер-Эго и характер прочно заняли свое место, подобно тому как в наше время изготовленные машинным способом предметы заместили единичные изделия, выполненные вручную.

Глава 8. Раскол личности

Существует хорошо известная пословица, гласящая, что метла крепче того же количества отдельных хворостин. Не подтверждает ли эта пословица простой научный факт? Конечно, нет. Пословицы содержат в себе мораль. В этой имеется в виду, что, соединив несколько прутьев вместе, мы повышаем их способность к сопротивлению и делаем их куда лучше приспособленными для нападения! Или же наоборот: если вам нужна крепкая палка, некоторое количество связанных вместе палок потоньше вполне ее заменит!

Инегративная функция такого рода — еще один аспект Эго. Эго действует в роли, так сказать, администратора, связывая вместе действия всего организма с его первоочередными потребностями; можно сказать, что оно призывает те функции целого организма, которые служат для удовлетворения наиболее животрепещущей потребности. Как только организм идентифицировал себя с этой потребностью, он начинает всеми силами добиваться ее удовлетворения, проявляя враждебность по отношению ко всему, что этому мешает.

Человек сначала утверждает: «Я голоден», а потом — «Я не голоден». С логической точки зрения здесь имеется противоречие, но лишь до тех пор, пока мы рассматриваем этого человека как объект, а не как пространственно-временное событие. Между двумя этими заявлениями он успел что-то поесть. Поэтому оба раза он сказал правду. Более сложная ситуация получается, если поместить голодного человека в герметично закрытый ящик. Тот, кто просто говорил: «Я голоден», теперь чувствует: «Я задыхаюсь», а даже не «Я голоден и задыхаюсь». С позиции выживания дыхание важнее, чем еда.

Как происходит, что мы не воспринимаем несовместимость такого рода противоречивых утверждений? Идентификация (а то, что говорится об идентификации во всяком случае применимо и к отвержению, постольку поскольку обе они являются взаимодополняющими друг друга контрфункциями) следует за образованием «фигуры-на-фоне». Функция здорового Эго реагирует на субъективную реальность и на потребности организма. Если, скажем, организм испытывает голод, пища становится «гештальтом»; Эго идентифицирует себя с голодом («Я голоден») и откликается на гештальт («Я хочу съесть это»).

В случае с человеком, который скорее умрет, нежели украдет кусок хлеба, Эго отвергает возможность взятия пищи. Однако без образования «фигуры-на-фоне» он не смог бы ни увидеть, ни вообразить себе этот кусок хлеба — отчуждение Эго от порыва к взятию хлеба и идентификация его с законом были бы невозможны.

Если бы функции Эго были идентичны «фигуре-на-фоне», они оказались бы излишни, но их участие абсолютно необходимо в административной задаче направления всех свободных энергий на удовлетворение той потребности организма, которая является в данный момент «фигурой». Этот факт наводит нас на следующую бифункциональную проблему — проблему хозяина и слуги. Замечание Фрейда «Мы не хозяева в собственном доме» годится лишь тогда, когда Эго получает приказы от инстинктов относительно биологической сферы, а относительно социальной сферы — от совести и окружения. Однако Эго не просто слуга инстинктов и идеологий; оно также и посредник со множеством обязанностей. (Перекладывание ответственности на обстоятельства не способствует развитию Эго.)

Желание справиться с собой возникает в результате недостаточного сотрудничества между функцией Эго и организмом. Если кто-нибудь, например, решает, что дефекация — это помеха и неудобство и что его кишечник обязан во всем беспрекословно его слушаться, то такое барское отношение будет злоупотреблять функцией Эго. Функции Эго призваны обеспечивать адекватное удовлетворение потребности в дефекации с минимумом затраченной энергии и оптимальным уровнем задействованности организма. Диктаторское, запугивающее, контролирующее Эго (которое, точнее говоря, означает идентификацию функций Эго с запугивающей совестью) далеко от того, чтобы взять на себя ответственность за организм и перекладывает ее (по большей части в качестве наказания) на Ид или «тело», как будто оно есть что-то не принадлежащее «Я».

Понятие «Ид» возможно лишь в качестве контрапункта к понятию «Супер-Эго». Таким образом, оно является искусственной, небиологической конструкцией, созданной функцией отторжения Эго. Между принимаемой и отвергаемой частями личности образуется граница, раскол личности усиливается.

Другими словами, принимая Эго за субстанцию, нам приходится признать его некомпетентность. Мы должны смириться с зависимостью Эго от требований инстинктов, совести и окружения и полностью согласиться с нелестной фрейдовской оценкой власти Эго. Как только, однако, мы осознаем способность Эго к идентификации, нам придется признаться себе в том, что наш сознательный разум обладает возможностью чрезвычайной важности — возможностью идентифицироваться со всем тем, что он считает «правильным».

В функции идентификации/отвержения обнаруживаются зачатки «свободной воли». Этой функцией часто злоупотребляют, не умаляя, однако, того факта, что в ней мы сталкиваемся с принципом сознательного контроля над человеческим «Я». Общество должно определять, какие из идентификаций индивидуума окажутся желательными для нормальной работы его холистической функции без нарушения процесса индивидуального развития, душевного и телесного здоровья. Хотя эта программа и выглядит простой, она выпадает из поля зрения человечества на данном этапе развития нашей цивилизации. В настоящее время индивиду не остается ничего другого, как избегать множества идентификаций, которые наверняка приведут к ослаблению целостности личности — что должно выражаться во внутренних конфликтах, расколах личности и всевозрастающем чувстве несчастности. Эти расколы, конфликты и несчастье отдельного индивида отражают на уровне микрокосма нынешнюю ситуацию во всем мире.

Шум недовольных в городе поднялся;

Всех разом слышно, всяк советовать горазд.

Одни — за мир, другим война милее;

Врагов изгнать, друзей приветить тщатся...

Вергилий

* * *

Интуитивное знание функций ¶ и ‡, формирующих границы, — огромное преимущество Гитлера. Его агрессия не находит себе дентального выхода (плохие зубы — кушаю кашу) и проявляется в основном в криках и воплях. Когда он не получает того, что хочет, он становится раздражительным, сперва хнычет, затем кричит и вопит во все горло до тех пор, пока все окружающие не начинают паниковать и делать все, чтобы угомонить плаксу (нехорошо обижать невинного ребенка, а Гитлер всегда изображал из себя невинность). Затем, он понимает, что чем больше последователей ему удастся привлечь, тем большая агрессия может быть использована; чем сильнее агрессия, приложенная им, тем крепче становятся внутригрупповые связи. Он находит объединяющий символ в свастике41, лозунге «Один народ, одна страна, один вождь» как идеологической формуле, привлекавшей многие классы немецкого общества. В конце концов он предоставляет эмоциональную пищу для германского тщеславия: идею «расы господ».

Наряду с применением ¶ Гитлер занимался изучением действия ‡. Понимая важность целостностей и того, что сила — в единстве, он намеревается уничтожить каждую мощную враждебную организацию, будь то промышленный совет, профсоюз или Церковь. Он раскалывает скорлупу и отбрасывает прочь не могущий быть переваренным материал, проглатывает членов распущенных организаций и ассимилирует их капиталы. «Одну за другой» он устраняет сначала внутригосударственные, а затем внегосударственные организации и сами государства. Он применяет оральную технику также и в стратегии. Он вгрызается в стан враждебных армий резцами массированных бомбардировок и растирает их в порошок молярами своих танков. Если резцы, передовые отряды, притупились, если моляры бомбардировок действуют недостаточно успешно для того, чтобы перемолоть врага в кашу, тогда он пропал. Все, что он способен предпринять — это вцепиться зубами, не давая проходу.

Существенная задача его метода состоит в раскалывании целого — например, нации — при помощи пятой колонны. Идея заключается в том, чтобы, с одной стороны, объединить всех членов пятой колонны в единый крепкий кулак, подогревая их общее недовольство и ненависть, делая упор на внутригрупповых отношениях между ними и выставляя себя единственным спасителем. С другой стороны, он побуждает их учиться разрушать, что, в свою очередь, усиливает сплоченность пятой колонны. Чем больше орального недоразвития (например, недостаток умения рассуждать самому или зависимость от церкви и государства) он находит, тем проще оказывается найти подходящих людей, которые бы в него «верили».

* * *

Преимущество Гитлера состоит единственно в сознательной эксплуатации феномена границ Эго. Границы, конечно же, образуются повсеместно и варьируют от трещины, которая, особенно во время избирательной кампании, раскалывает американское общество, до личностей с расщепленным сознанием.

Если футбольная команда не направляет свою агрессию в соревновательное русло, а других привлекательных сторон для объединения ее членов не имеется, команда либо развалится, либо, на худой конец, распадется на части. Люди с определенным взаимным сходством стянутся вместе и образуют клики. Они начнут мучить друг друга, спорить по мелочам, и в итоге, если не представится возможности восстановить общность за пределами границы, они передерутся. Результатом окажется раскол или даже разобщение.

В случае разобщения враждебность исчезнет, но лишь при том условии, что прекратятся всякие контакты. Границы с их ¶/‡-функциями возникают только там, где еще сохранился хоть какой-то контакт.

Когда имеется раскол и контакт одновременно, всегда будет задействована одна из функций границы: либо в виде неприкрытой или тайной враждебности, либо в качестве подавленного стремления к воссоединению посредством идентификации, как скрытое дружелюбие или любовь. Зона контакта в данных случаях совпадает с зоной конфликта. «Для ссоры необходимы двое».

Раскол между индивидом и обществом представлен случаем помещенного в тюрьму преступника, чья изоляция обрела материализованную форму тюремной решетки. Дружественное отношение с каждой стороны (помилование и раскаяние соответственно) может устранить разобщение и восстановить контакт. Но феномен контакта не перманентен; он основывается на переживании воссоединения и будет заменен конфлюэнцией, как только бывший «преступник» снова окажется признанным членом общества.

В случае преступника раскол освящен обществом, но и отдельный индивид способен к редуцированию такого рода расколов. Жажда одиночества устанавливает границу в качестве переходной фазы, тогда как мизантропия или генерализованная идея преследования ведут к более устойчивой изоляции. Политическое убеждение, отличное от мнения большинства, способно создать новую партию; новая вера создаст новую секту.

С тем чтобы избежать конфликтов, остаться в среде общества или другого целостного образования, индивид отторгает те части своей личности, которые способны привести к конфликтам с окружением. Уклонение от внешних конфликтов приводит, однако, к образованию внутренних. Недаром психоанализ снова и снова подчеркивает этот факт.

Ребенку ужасно хочется иметь определенную игрушку. Он не получает ее, но знает, что ее можно купить за деньги, лежащие в папином кармане. Он знает, что если он возьмет эти деньги, то это повлечет за собой серьезный конфликт с отцом, который говорит, что красть грешно и что за это наказывают. Идентифицировав себя с авторитетным высказыванием отца, он должен отвергнуть, подавить свое желание. Ему придется уничтожить его либо с помощью изъявления покорности и плача, либо отбрасыванием его за пределы Эго, подавляя или проецируя его. Подавление достигается посредством ретрофлексирования агрессии, которая была первоначально направлена против фрустрирующего отца, а теперь направляется против своего собственного желания. Проекция с помощью другого и более сложного процесса восстанавливает гармонию между ним и отцом, однако за счет разрушения гармонии внутри себя самого.

Целостность требует внутреннего спокойствия. Внутренний конфликт противоречит самой сущности холизма. Фрейд однажды сказал, что внутриличностный конфликт напоминает ссору двух слуг, спорящих весь день напролет: сколько каждому из них следует работать? Если раскол существует внутри личности (например, между совестью и инстинктами), Эго может либо оказаться враждебным по отношению к инстинктам и одобрять совесть (торможение), либо наоборот (вызывающее поведение).

На примере убийства показано, как одно и то же действие может вызывать различные реакции, оценки и даже конфликты и как разнообразные реакции зависят от вида идентификации.

(1) Некто застрелил своего соседа. Общество или тот, кто его представляет, государственный обвинитель, который идентифицирует себя с жертвой, называет это убийством и требует наказания. (2) Некто застрелил своего противника на войне. Общество идентифицирует себя с солдатом, жертва на этот раз оказывается за границами идентификации. Солдат может быть представлен к награде. (3) То же самое, что и (1), но здесь судья, узнав, что наш «убийца» был глубоко оскорблен соседом, может начать симпатизировать обвиняемому. Вследствие идентификации с убийцей и убитым одновременно судья оказывается в ситуации конфликта вокруг вины обвиняемого. (4) То же, что и (2), но Супер-Эго солдата придерживается догмы о том, что убийство — это основной грех. В результате идентификации он также будет находиться в ситуации конфликта с требованиями своей страны и своей совести.

В (3) судья говорит: «Я осуждаю вас» и «Я не осуждаю вас». В (4) солдат чувствует: «Я должен убить» и «Я не должен убивать». Такого рода двойные идентификации непереносимы для организма. Требуется принять решение. От одной из идентификаций следует отказаться. По сути, лишь через понимание возможности отказа от идентификаций как от нежелательных и опасных и их отторжения мы можем ухватить верное значение Эго и его развития в качестве цензора или селекционера.

Идентификация с потребностями организма исходно не требует затраты усилий, a отвержение требует. Чем теснее связано желание с организмическими нуждами, тем тяжелее проходит отвержение, когда этого требует социальная обстановка. Большинство из нас почувствовало, как трудно бывает отогнать от себя нездоровое любопытство, возникающее при рассматривании уродов. Несмотря на все попытки отвести взгляд, снова и снова обнаруживаешь, что смотришь туда, куда не надо. Если почти невозможно уже отказаться от такого нездорового любопытства или неприятной привычки вроде тика или заикания, насколько труднее окажется процесс отвержения действительно мощного импульса. «Прекратишь ли ты, если я дам тебе конфетку?»

Ранее я упоминал, что в функции идентификации заключено ядро «свободной воли», которая возникает в действительности, как только в результате процесса переобусловливания мы заменяем «хорошее» и «плохое» на «идентификацию» и «отчуждение» соответственно. Идентифицировав себя с определенными методами, мы называем их «правильными» и отторгаем другие, называя их «неправильными». Данное «чувство» правильности и неправильности зачастую обманчиво, поскольку знакомое и привычное воспринимается как правильное, а странное и непривычное — как неправильное. Ф.М.Александер провел блестящее исследование тех трудностей, с которыми сталкиваешься в процессе перестройки.

Подобное принятие знакомого отношения за «правильное» ежедневно встречается при анализе. Многие аналитики рассматривают это как недостаточное проникновение пациента в суть своей болезни. Такой упрек совершенно необоснован. Биологически верное отношение может подвергнуться отчуждению до такой степени, что пациент окажется более неспособен увидеть в нем нечто природное. Его сопротивление есть идентификация с определенными идеологическими требованиями, которые он воспринимает не как подверженную изменениям идентификацию, а как непреложно «правильные» взгляды.

Анализ симптома может высветить значение отказа и показать, как необходима мобилизация функций Эго для восстановления здорового функционирования личности в целом. Миссис А. страдает от головной боли после того как подруга оскорбила ее. Она не сознает, что головную боль создает себе сама, и не желает принимать за это ответственность; она скорее станет сваливать вину на свой организм, склонность к головным болям или на невнимательную подругу. Психоанализ также освобождает ее от ответственности, находя причину в преобразованной энергии либидо. Если бы она приняла больше ответственности за головную боль (и меньше аспирина) и знала бы точно, что сама виновата в ее возникновении, она могла бы решить больше не допускать подобной ситуации.

Она говорит, что после того, как подруга оскорбила ее, ей хотелось плакать, но она не проронила ни единой слезинки. Похоже, что плач преобразовался в головную боль. Но поскольку я не могу представить себе, каким образом подавленное либидо могло превратиться в головную боль, то я не могу принять такого превращения. Всякий трюк фокусника может получить рациональное объяснение. Идентифицировав себя с достоинством и гордостью, она оказалась неспособна идентифицировать себя с биологической потребностью искать облегчения в плаче, поэтому она напрягла мышцы глаз и горла, чтобы остановить слезы. Сильное мышечное напряжение приводит к боли; сжатие черепных мускулов чревато головной болью. Любой может убедиться в таком «продуцировании боли», изо всей силы сжав кулак.

Вернемся к пациенту: без растворения Эго-конгломерации (в данном случае, постоянных сокращен