/ / Language: Русский / Genre:child_adv

Остров тетушки Каролины

Франтишек Пиларж

Что бы вы стали делать, узнай вы о том что вам принадлежит остров? Целый остров в океане! Правда, населенный аборигенами, бедными, непросвещенными дикарями, даже не знающими, что такое носки. Вы конечно же отправляетесь в путь, в первое в своей жизни далекое путешествие через океаны, в неизвестность, в приключения. Что с того, что вы, хоть и потрясающая, но толстушка в возрасте? Что с того, что за вами вдогонку бросается орава авантюристов и секретных агентов с самыми разными целями? У вас есть задача – водрузить на таинственном острове флаг своей страны, отогреть сердца людоедов-дикарей материнским теплом и достать еще ниток для вязки самых бесподобных в мире носков. И эти задачи вы, несомненно, выполните с честью. @jillain

1956 rucs Ф.П.Боголюбова9c96724d-dc7c-102c-954e-9716a70628b5 Zavalery Fiction Book Designer, Fiction Book Investigator, FB Editor v2.0 14.08.2009 http://www.pocketlib.ru Scan by Ustas, OCR&Readcheck by Zavalery b98fe5c2-dc7c-102c-954e-9716a70628b5 1.25 FRANTIŠEK PILAŘ, OSTROV TETY KAROLINY Издательство иностранной литературы Москва 1957 FRANTIŠEK PILAŘ, OSTROV TETY KAROLINY: (satirická fantasie), PRAHA, 1956 ИЗДАТЕЛЬСТВО ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ. Москва, 1957. Перевод с чешского Ф. П. БОГОЛЮБОВОЙ

Франтишек Пиларж

Остров тетушки Пиларж

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

в которой Паржизек-отец и Паржизек-сын приходят в изумление

Утро. Над Браником взошло солнце.

Его лучи облили матовым золотом стеклянные рамы парников с овощами, посеребрили капельки росы на кочанах цветной и савойской капусты, проказливо заглянули в окна трамвая, только что выехавшего из депо, перескочили через дорогу, пробрались сквозь ветви еще не проснувшихся тополей и, наконец, скользнули в открытую дверь маленького домика на берегу Влтавы.

Комната, куда в этот памятный июньский день юркнул первый солнечный зайчик, вовсе не отличалась роскошью убранства. Старый буфет с выстроившимися в ряд расписными мисками, жестяной умывальник, кровать с перинами в синюю и белую полоску, стол, несколько порядком облезлых стульев – вот и вся обстановка. На плите в закопчен ном горшке весело булькало кофе, и пар, поднимавшийся над ним белесым облачком, лизал концы подштанников папаши Паржизека, которые сушились над плитой на веревке. Сам папаша Паржизек сидел у окна на низенькой скамеечке и обувался. Солнечный зайчик вскочил на носок старого башмака Паржизека, поднялся вверх и шаловливо прыгнул на руку, завязывавшую шнурок. Этот легкомысленный прыжок разлучил его с беспечными радостями и познакомил с суровой действительностью.

Рука у папаши Паржизека большая, жесткая, отнюдь, не располагающая к нежностям. Словом, это загрубевшая рука человека, который работает тяжелыми дубовыми веслами не меньше двенадцати часов из двадцати четырех – весь день, пока на дворе не стемнеет. Папаша Паржизек – перевозчик и к тому же страстный рыболов. Руки его стали грубыми и жилистыми от бесчисленных коротких, но сильных ударов веслами; с их помощью он гоняет свою плоскодонку с левого берега на правый и обратно вот уже пятнадцать лет. Один сумасшедший профессор математики, переправлявшийся с ним как-то в Глубочепы, вычислил дорогой, что за годы работы перевозчиком папаша Паржизек взмахнул веслами сорок восемь миллионов раз. Если бы эти сорок восемь миллионов взмахов вдруг превратились в один миллион крон, Паржизек на радостях помчался бы на своей лодке вверх по течению хоть до самого Ческого Крумлова.

Кстати сказать, папашу Паржизека последнее не совсем бы устроило; когда-то в молодости он как раз в Ческом Крумлове отбывал солдатчину и там в трактире «Шесть звездочек» остался должен семнадцать крейцеров. Вот почему он имел все основания считать неразумным посещение этого красивого городка. Но эта старая история почти выветрилась из памяти папаши Паржизека. С тех пор над его головой пронеслись две мировые войны, и тот покой, которым он наслаждался уже целых два года, настраивал его на размышления о вещах куда более приятных и полезных, чем сомнительные проделки времен солдатской службы. Вчера, например, прошел дождь, и вода во Влтаве, и без того поразительно похожая по своему цвету на гороховую похлебку, пожелтела еще больше. Эти два явления природы всецело владели его мыслями в настоящий момент.

Завязав шнурок на втором башмаке, папаша Паржизек поднял голову, покрытую густой шапкой темных с рыжиной волос, облегченно вздохнул и, повернувшись к двери, крикнул: «Эй, Франтик!»

Потом он перевел взгляд на другую дверь, ведущую в соседнюю комнату, и крикнул еще раз, но уже не так громко: «Руженка, поди сюда!»

Нежные нотки, появившиеся в его голосе, кое-что значили.

Руженка – это пани Паржизекова. Пусть она маленькая, словно мышка, однако это жена! А потому мудрый внутренний голос шепнул папаше Паржизеку, что сообщить ей о своем намерении не ходить сегодня утром на перевоз, а отправиться на рыбную ловлю, нужно как можно ласковей и осторожней.

Что касается Франтика, то с этим единственным отпрыском семьи Паржизеков особых дипломатических тонкостей не требовалось. Ему исполнилось четырнадцать лет, он был хорошим, послушным сыном, а так как вырос около воды, то в долгих объяснениях не нуждался. Когда, вбежав в комнату, он увидел на полу засаленную торбу, из которой торчало горлышко термоса, и скользнул взглядом по физиономии отца, светившейся тихим внутренним светом, ему сразу все стало ясно.

– Ты едешь на рыбалку, папа? – спросил он солидно.

Бросив тревожный взгляд на дверь в соседнюю комнату, папаша Паржизек ответил:

– Я вижу, ты понимаешь своего старого отца, Франтик. Ты славный парень. – И добавил с надеждой в голосе: – Поработаешь нынче за меня?

– Известное дело, – согласился Франтик.

На этом разговор кончился. Казалось, все уладилось ко всеобщему удовольствию.

Тем не менее не судьба была папаше Паржизеку поймать хотя бы одну рыбку, а Франтику перевезти через Влтаву хотя бы одного человека в это знаменательное утро. В тот час, когда они, прекрасно поняв друг друга, строили планы на предстоящий день, на правом берегу Влтавы закрутился вихрь непредвиденных происшествий, грозя нарушить мир и покой семейного очага Паржизеков.

* * *

Как это всегда бывает на свете, люди и не подозревают, что готовит им коварная судьба. Они толкуют о пустяках, а в воздухе уже нависли крупные события.

Паржизеки – отец и сын, – дружно шагая к перевозу, вели разговор о котятах, которых принесла накануне трехшерстная кошка Мица. Паржизек-отец считал, что их всех нужно утопить, а Франтик требовал, чтобы одного оста вили.

– Терпеть не могу кошек, – закончил дебаты Паржизек-отец. – Они не умеют плавать. А какой прок от животного, если оно не плавает? Возьми, например, рыбу, Франтик. Вот это действительно тварь, по всем статьям!

Папаша Паржизек – завзятый рыболов, отсюда и некоторая однобокость его суждений. Желая быть объективным, он добавил поспешно:

То, что я сказал о рыбах, само собой, относится и к людям. Люди тоже обязаны плавать. Можешь ты, например, вообразить, что я тону? Попробуй представить себе, что кто-нибудь в нашем роду не умеет держаться на воде?

– Нет, не представляю, – с гордостью подтвердил Франтик. Но вдруг смутился.

Вереница родственников по мужской и по женской линии, дефилирующая перед его мысленным взором, внезапно замедлила свое движение. Виной этому была женщина с румяным лицом, проницательными глазами, пышной грудью и широкими бедрами; что касается ее ног, то подставленные вместо них дорические колонны имели бы вид ножек недоноска. Словом, это была женщина, при взгляде на которую человек невольно восклицал: «Увы, как сильно человеческая фантазия отстает от изобретательности природы!»

Немного поразмыслив, Франтик спросил:

– Тетушка Каролина тоже плавает, папа?

Лицо папаши Паржизека омрачилось: вопрос сына коснулся больного места в истории рода. Хотя тетушка Каролина обладала многими замечательными качествами, но вода не была ее стихией. Как ни любил папаша Паржизек Каролину, ни за что на свете не мог он представить себе, чтобы эта огромная туша, весом сто пятьдесят килограммов, могла покачиваться на волнах Влтавы или любой другой реки мира. Он вздохнул и, недовольно попыхивая трубкой, искоса взглянул на сына.

– Не впутывай сюда тетушку Каролину, Франтик! Она, понятно, плавать не умеет, ведь… нужды в этом у нее нет. Да и вряд ли когда была или будет. Тетушка Каролина – одна из тех женщин, которых жестоко обидела судьба. Когда ты подрастешь и станешь смыслить в этих делах, я тебе расскажу ее историю. Короче говоря, тетушка Каролина терпеть не может воды. И не без основания. Эту женщину ничто в жизни не радует, она так убита горем, что не выходит из своего домика в Глубочепах, одно ей осталось – слезы и воспоминания…

Папаша Паржизек снова запыхтел своей дочерна прокопченной трубкой, и звуки, вылетавшие из нее, были исполнены глубокой меланхолии.

– Никогда не забуду, Франтик, как тетушка Каролина отговаривала меня идти в перевозчики!.. «Вацлав, – убеждала она, – не делай этого! Поступай лучше в трамвайное депо. Старый Паздера уверял, что тебя туда примут…» Нет, ты только подумай, ведь теперь я бы катался на семерке!..

Папаша Паржизек всегда вспоминал о безрассудных советах тетушки Каролины с ужасом. Он, конечно, был согласен с тем, что цивилизация несет с собой благоустройство и удобства, одним из которых является трамвай. Но сидеть в трамвае в качестве пассажира или работать на нем – это разница. Папаша Паржизек всегда жалел водителей этих чертовых таратаек. Ему часто приходилось наблюдать, как, стоя на площадке и вертя туда и сюда медную ручку, они мрачно размышляют, удастся ли им добраться вовремя, без опоздания до конечной станции. Иногда это у них получается. Но заслуга их в этом не велика. Все зависит от таинственного стечения обстоятельств, по воле которых подается или не подается электрический ток. А вот это как раз и не по душе папаше Паржизеку. Он привык надеяться только на себя. Ему доставляет удовольствие воевать с разбушевавшимися стихиями, но он не желает иметь дело с беспорядками в электрической сети. Была причина и поважнее. На протяжении многих десятилетий представители рода Паржизеков так тесно сжились с водой и ее особыми законами, что работа на суше казалась им чем-то противоестественным. Папаша Паржизек любовно посмотрел на свои заскорузлые руки, энергично сплюнул и сказал:

– Ну нет, Франтик, лодку и весла я ни на что на свете не променяю. Это солидное и притом тихое, располагающее к размышлениям занятие. Все время на реке, гребешь веслами, а сам думаешь свое. И знаешь что удивительно? Вода одинаково на всех действует. Стоит человеку очутиться на воде, он преображается. Подойдешь утром к перевозу и смотришь, как люди на том берегу кричат, размахивают руками. Им бы все поскорей да поскорей. Торопятся, спешат… А влезут в лодку – сразу успокаиваются. Сидят себе смирнехонько на скамейке и тихо смотрят на воду, на весла, на волны, становятся такими кроткими, задумчивыми… Может, они чувствуют, что находятся в руках хорошего человека, а может, и еще почему, не знаю. Но только сразу же в душе их водворяется мир и покой… И то скажу тебе, Франтик, люди, что к воде даже близко не подходят, – они слабосильные. Я всегда жалею, что тетушка Каролина не соглашается покататься со мной на лодке. Бывает размечтаюсь, как сидит она в лодке позади меня на скамеечке, боится даже словечко проронить, а все только тихо смот…

В эту минуту спокойствие браницкого утра нарушил громкий гневный окрик. Паржизек-отец осекся на полу слове, поглядел перед собой, и его глаза начали медленно, но неудержимо выкатываться из орбит.

Пересекая реку, к ним приближалось нечто такое, что только человек, наделенный буйной фантазией, мог назвать лодкой. Хотя это «нечто» плыло по воде и по сторонам его шлепали весла, но на этом сходство его с лодкой кончалось. В остальном таинственный предмет скорей походил на средневековый замок, которому вздумалось прокатиться по реке. Над мощным укреплением с острыми зубцами возвышалось что-то вроде башни, вершина ее сверкала всеми цветами радуги. У подножия замка на веслах сидел, съежившись, мужчина маленького роста в приплюснутой кепке и изо всех сил, но без большого успеха старался продвинуть таинственное сооружение вперед.

В тот момент, когда воздух сотрясся от резкого окрика, человечек на носу испуганно оглянулся, и все сооружение угрожающе зашаталось. На это имелись свои причины. Странный предмет на корме, напоминавший издали башню, вдруг переменил положение и оказался человеческой фигурой солидных размеров. Лодка сильно накренилась, в результате чего часть укрепления с грохотом обрушилась. Теперь можно было хорошо рассмотреть груду чемоданов и объемистых баулов. Человек на носу истошно завопил и налег на весла. Лодка закачалась еще сильней. Минута была решающей. Но когда казалось, что катастрофа неизбежна, в дело вмешалась мощная фигура, стоявшая на корме. Перешагнув через груду чемоданов, она наклонилась, схватила мужчину в охапку, словно котенка, и перекинула его на корму, где тот мгновенно исчез за чемоданами. Затем, усевшись на скамейке, она уверенно схватилась за весла. Весла взлетели и энергично врезались в воду. Лодка рванулась вперед и легко, точно перышко, понеслась по реке.

– Видал, Франтик? – подал голос папаша Паржизек, переведя наконец дух. – Что это, по-твоему, такое? Пускай я в жизни не поймаю больше ни одной самой паршивой рыбешки, если эта пигалица не пан Паздера. Но кто же все-таки эта женщина, разубранная, словно новогодняя елка?

– Не знаю, папа, – с невинным видом ответил Франтик. – Меня другое удивляет: ты недавно сказал, что, когда люди садятся в лодку, они становятся смирными и спокойными. А мне почудилось, будто эта женщина…

– Замолчи, – пробурчал папаша Паржизек и укоризненно поглядел на сына. – Кто бы она ни была, все одно, ее к воде и близко нельзя подпускать. Я бы такую особу ни за что не взял в лодку. Женщина с десятком чемоданов! Отродясь не слыхал ничего подобного! Ей впору на телеге ездить, а не в лодке. Если бы эта красотка явилась ко мне, я бы ей прямо сказал: «Вы сами подумайте, сударыня…»

Но тут поток логических рассуждений папаши Паржизека оборвался. Лодка подходила к берегу. Ее нос почти касался причала. Вдруг фигура, сидевшая на веслах, повернулась. Трубка папаши Паржизека отчаянно заплясала, и из уст обоих Паржизеков одновременно вырвался крик изумления:

– Тетушка Каролина!..

Да, это была тетушка Каролина. Ее румяное лицо сияло, как начищенный медный таз, на тетушкиной шляпе среди огромных вишен и полевых цветов восседало чучело птицы. Тетушка Каролина ступила на браницкий берег с таким победоносным видом, какой был, наверное, у капитана Кука, когда он открывал свой восемьдесят пятый остров. Приветливо улыбнувшись папаше Паржизеку, она дружелюбно ткнула Франтика в бок и спокойно, как будто ничего особенного не случилось, произнесла:

– Вот я и приехала, дети!

Затем ее лицо слегка омрачилось.

– Пан Паздера не должен возить людей, – сказала она задумчиво. – Силенок маловато, да и пугается он всего. С мужчинами сущее наказание… Вацлав, принеси из лодки чемоданы!

Папаша Паржизек, таская чемоданы на берег, двигался, как во сне. Трубка его давно погасла. Но он не замечал этого и продолжал пыхтеть ею понапрасну.

– А ты, Франтик, возьми клетку с канарейкой. Да гляди под ноги, не споткнись! Испугаешь Маничка… Пан Паздера может отправляться восвояси.

Сделав эти предельно четкие распоряжения, тетушка Каролина, не оглядываясь ни направо, ни налево, твердым шагом направилась к дому Паржизеков.

ГЛАВА ВТОРАЯ,

ясно доказывающая, что тетушка Каролина сошла с ума

От перевоза до домика Паржизеков около пяти минут ходу. Вы пересекаете лужайку, огибаете пень старого ильма, выходите на тропинку, окаймленную с одной стороны рядом тополей, с другой – грядками савойской капусты, минуете изгородь, из-за которой выглядывают яркие головки подсолнечников, – и вы на месте.

Дойдя до ильмового пня, папаша Паржизек остановился. Пень неодолимо притягивал его к себе. Сбросив с плеч чемодан и баулы, он вытер пот, струившийся по лбу, вздохнул и присел. Некоторое время он смотрел задумавшись на реку, затем, покачав головой, сказал печально, но твердо: «Тетушка Каролина сошла с ума, Франтик».

Разве не ужасно, когда вам приходится говорить подобные вещи о ком-нибудь из родственников? Тем более, если дело касается тех, кого вы любите… Но папаша Паржизек не относился к людям, которые боятся смотреть в глаза горькой правде. А в том, что диагноз его правилен, он ни сколько не сомневался.

Подумать только, ведь тетушка Каролина уже десять лет не вылезала из Глубочеп, где предавалась тихой грусти!.. Она содрогалась от ужаса при одном взгляде на реку!.. По мнению всех родных, тетушка Каролина, пришибленная жестокими ударами судьбы, покорно ожидала конца своей безрадостной жизни!.. И вот эта самая женщина ни с того ни с сего вдруг хватает весла, нагружается десятком чемоданов, канарейкой и берет приступом браницкий берег с таким видом, будто это для нее привычное дело.

Папаша Паржизек почувствовал, как глаза его заволакиваются каким-то туманом. Неожиданно разыгравшиеся события застигли его врасплох. Только он собрался идти на рыбалку, а тут на поди!.. Род Паржизеков издавна гордился тем, что все его представители и мужского и женского пола обладали здравым смыслом. Не было женщины более благоразумной, чем мамаша Паржизекова; ведь это благодаря ее маленьким, но сильным рукам семья Паржизеков жила в счастье и довольстве уже тридцать лет. Не было мужчины более практичного, чем дядя Бонифаций, несколько раз объехавший на своем корабле вокруг земного шара. Короче, не существовало такого Паржизека или родственника этой славной фамилии, который бы вы шел из рамок здравого человеческого смысла, – неважно, работал ли он руками или головой. И казалось, что так всегда и будет. Вот, например, Франтик. Мальчику четырнадцать лет, а он кого угодно за пояс заткнет, – и понятно, ведь это Паржизек! На Франтика родные могут рассчитывать, он будет верен славным традициям рода и не совершит никаких безрассудств. А вот Каролина, которой уже пятьдесят стукнуло…

Печальные размышления папаши Паржизека были прерваны птичьим писком.

Только птичек здесь не доставало!.. Так и есть! Маничек! Канарейка! Бьется в клетке на правом берегу Влтавы, вместо того чтобы сидеть на жердочке в Глубочепах и смотреть, как тетушка Каролина вяжет чулок, удобно устроившись в вольтеровском кресле…

Сознание, что нет на свете ничего, ровнешенько ничего, на что бы человек мог положиться, побудило папашу Паржизека взглянуть критическим оком на возвышающуюся перед ним гору чемоданов и вернуться к действительности.

– Что же с ними делать, Франтик? Не сплавить ли их по воде обратно в Глубочепы, как по-твоему?

– А ты думаешь, папа, что тетушка Каролина взаправду сошла с ума?

– А то как же? Может, ты воображаешь, что тетушка просто собралась прогуляться? Ты это, парень, выкинь из головы. Твоя тетка…

– Папа, ты обещал, – перебил отца Франтик, – когда я вырасту и буду во всем разбираться, что-то про нее рассказать. Жалко, что нельзя этого сделать сейчас!..

– Как это нельзя?.. – Папаша Паржизек на минуту призадумался. – А почему бы и не рассказать? Я говорил: ты не поймешь, потому что тебе только четырнадцать. Мне вот за пятьдесят, а я тоже ничего не понимаю. Я так считаю, что тебе не вредно послушать печальную историю тетушки.

Папаша Паржизек загасил пальцем трубку и дважды продул ее с глубокомысленным видом…

История тетушки Каролины слишком трогательна, что бы заставлять папашу Паржизека заниматься ею. Чересчур много в ней чувствительных мест, и нам хотелось бы изба вить этого сурового мужчину от излишних волнений, неизбежно связанных с воспоминаниями. А поэтому лучше возьмемся за дело сами, позаботившись о том, чтобы наше повествование вышло возможно короче и ничего в нем не было позабыто.

Тетушка Каролина – сестра дяди Бонифация. Брат и сестра – близнецы. Дядюшка весом в сто двадцать килограммов и тетушка, которая вытянет все сто пятьдесят, кажутся сейчас сверхъестественными существами. А ведь когда-то они были обыкновенными новорожденными и ни чем не отличались от остальных младенцев и друг от друга.

В тот день, когда новые Паржизеки увидели свет божий, в деревне Печек, что у железнодорожного полустанка, родился мальчик по имени Арношт. И с той поры судьба тетушки Каролины была решена. Разумеется, тетушка Каролина пока что ничего об этом не подозревала. Сначала она полеживала себе, завернутая в пуховое одеяльце, потом резвилась на берегу реки, играла в куклы, чтобы не сколько позднее стать ученицей первой группы «б» начальной школы в Бранике. Подобным же образом, только со всем независимо от тетушки, вел себя и Арношт Клапште.

Оба ребенка, разделенные почти шестьюдесятью километрами железнодорожного пути, расцветали духом и телом. Тетушка – та больше телом. К десяти годам она уже весила пятьдесят один килограмм. Пытаясь как-нибудь восстановить равновесие, Арноштов дух устремился к миру искусств. Особенно его интересовала музыка. В тот момент, когда тетушка Каролина набрала пятьдесят один килограмм живого веса, Арношт Клапште мог уже без ошибок играть на флейте вариации в духе Паганини на «Корневильские колокола». Конечно, ребятишки до поры до времени ничего не знали друг о друге, но тем не менее их разумное соперничество успешно продолжалось и в дальнейшем. Наверное, в это дело вмешались парки.

Встреча их состоялась, когда тетушке исполнилось девятнадцать лет и весила она ровно сто десять килограммов, а Арношт уже свободно играл на большинстве музыкальных инструментов. Молодые люди полюбили друг друга с первого взгляда, и вскоре эта любовь принесла свои плоды.

Увидев, каких успехов достиг ее милый Арношт в области музыки, тетушка Каролина почувствовала, что не имеет права от него отставать. Прибавление в весе она справедливо считала от себя не зависящим, а потому решила идти в ногу с Арноштом в сфере духа. К сожалению, музыкальных способностей у нее не обнаружилось. И тетушка принялась изучать языки. Теперь вместе с ростом килограммов росло и количество изученных ею иностранных языков. К тому времени, когда Арношт научился виртуозно играть на геликоне, одном из последних инструментов, которые ему оставалось освоить, тетушка Каролина в совершенстве владела большинством европейских языков, не говоря уже о персидском и халдейском.

Как видите, любовь их была чистой, прекрасной и возвышенной; весь Браник, где Арношт стад работать кондуктором двадцать первого номера трамвая, с глубоким участием следил за этим пышно расцветающим чувством.

Арношт был не только знаменитым музыкантом, но и необыкновенно способным работником городского транспорта. Любовь вела его к высокой цели. Изо всех сил старался он добиться должности, которая дала бы ему право просить руки тетушки Каролины. Арношт мечтал стать контролером, носить котелок, короткий пиджак и значок под лацканом.

К сожалению, страсть к музыке разрушила все его планы. Арношт Клапште постоянно возил с собой какой-нибудь музыкальный инструмент, с которым не мог расстаться. Как раз за день перед тем, когда должно было выйти решение о его назначении контролером трамваев города Праги, он вез с собой на задней площадке арфу. Случаю было угодно, чтобы какая-то старушка из Подола, возжаждавшая услышать нежные звуки этого божественного инструмента, попросила Арношта сыграть что-нибудь. И Арношт не смог ей отказать. Отложив сумку с билетами, щипцы и картуз, он провел пальцами по струнам. И надо же было в этот самый момент войти контролеру! Дело, наверно, кончилось бы благополучно, если бы старушка из Подола, не подозревавшая, что перед ней стоит сам контролер, не попросила его сесть на место и не мешать.

После этого происшествия Арношту Клапште пришлось оставить службу в трамвайном депо и поступить машинистом на буксирный пароход, бороздящий волны Влтавы. Тетушке Каролине было все равно. Она по-прежнему горячо любила Арношта. Теперь она издалека могла узнавать о приближении жениха. Попав в руки музыканта, сирена буксирного парохода научилась издавать самые разнообразные и замечательные трели; однажды Арношту удалось даже заставить этот в общем неподатливый инструмент исполнить известную народную песенку: «Колин, Колин…»

Но судьба готовила им новое испытание.

Оказалось, что их возможности совершенствоваться распределены несправедливо. Тетушка Каролина могла изучить новый язык, когда ей угодно. Стоило только купить по дешевке нужный учебник, а остальное было уже пустяком. Арношту же каждый новый музыкальный инструмент обходился в копеечку. Кроме того, жилье его было слишком тесным, чтобы вместить все музыкальные инструменты, которые он постепенно приобретал. Как сжималось сердце Арношта, когда он видел, что его клавицимбал и турецкий барабан мокнут под дождем на дворе!

И все же он не сдавался. Слишком сильна была его любовь к тетушке Каролине.

Катастрофа наступила в тот день, когда тетушка изучила все языки и послала Арношту письмо, в котором сообщала эту радостную весть на санскрите. Арношт понял, что пришел конец его счастью. Ему оставалось овладеть только одним музыкальным инструментом – органом. Он дал бы за него какую угодно сумму. Но органа нельзя было найти во всей Праге.

В грустный осенний вечер, когда угрюмо завывал ветер, а обнаженные вершины тополей раскачивались и скрипели, на берегу Влтавы, неподалеку от перевоза, слышался трепетный шепот влюбленных. Арношт Клапште прощался с тетушкой Каролиной.

– Я не могу жениться на тебе до тех пор, пока не научусь в совершенстве играть на органе, – объяснил Арношт. – Органа нет в магазинах. Я пойду по белу свету, чтобы отыскать этот музыкальный инструмент, выучусь играть на нем и стану достойным тебя, дорогая Каролина.

Напрасно заклинала тетушка Арношта, упрашивала его отказаться от своего намерения.

– Я буду тебе доброй и верной женой и без органа, – причитала она, вытирая платочком полные слез глаза.

Но Арношт считал, что такое супружество не будет счастливым. Вырвавшись из объятий нареченной, он вскочил на палубу буксирного парохода, который стоял у берега. Пароход отчалил, и скоро его поглотила кромешная тьма. В последний раз донесся издали жалобный вой пароходной сирены, в котором тетушка ясно узнала первые такты песни «Разлука». Затем с ней остались лишь тишина и ночь. Арношт Клапште скрылся навсегда…

Папаша Паржизек вытер глаза большим клетчатым платком и сказал:

– Как видишь, в жизни тетушки Каролины было много горя. Какой прок, что она выучила семьдесят языков? Все равно ей не довелось выйти замуж. Намотай себе это на ус, Франтик. Ты ведь тоже чуть не на десяти разговариваешь; как видно, это у нас в крови. Вот и с тобой может случиться, что…

Тут папаша Паржизек прикусил язык, почувствовав, что неправильно адресовал свое назидание. Взглянув исподлобья на сына, он торопливо выпустил струю дыма:

– Короче говоря, тетушку Каролину постигло великое несчастье. Не мешай мне спокойно рассказывать, а то больше от меня ничего не услышишь. Целых двадцать лет ждала тетушка Арношта, тосковала и плакала. За это время у нее сменилось шесть канареек. Маничек уже седьмая. Под их пение мечтала она об Арноште. Они были хоть каким-то утешением в ее горе.

Кроме того, Каролина поклялась, что ни в жизнь не переступит порога своего дома в Глубочепах. Ну, от этого мы кое-как ее отговорили, а то кто бы ей стал ходить за покупками? И тогда тетушка дала зарок никогда и близко к реке не подходить: река напоминала ей тот ужасный вечер, когда Арношт скрылся навсегда с ее глаз, прыгнув на палубу буксирного парохода у браницкой пристани… А вот теперь, видишь, приехала она в лодке, да еще и сама гребла, а пана Паздеру прогнала с весел за то, что он трус, и… Короче, Франтик, сынок мой, ясно, что на старости лет твоя тетушка Каролина лишилась рассудка.

Франтику стало ужасно жалко тетушку Каролину, и он чуть не заплакал. Безмолвные и печальные, Паржизеки продолжали сидеть на пне, в то время как шмели перелетали с цветка на цветок, а Маничек в клетке выводил время от времени беззаботные трели.

Наконец папаша Паржизек поднялся.

– Пойдем, – сказал он с неожиданной твердостью. – Возьми Маничка и не спотыкайся. Еще неизвестно, что может натворить человек, у которого разум помутился, если он увидит, что с его любимым существом обращаются не так, как следует… Кто знает, благополучно ли у нас дома!

И вымолвив эти пророческие слова, папаша Паржизек прибавил шагу. Его рослая фигура, нагруженная большим чемоданом и всевозможными баулами, устремилась вперед, словно корабль с распущенными парусами; Франтик не отставал. Через минуту оба представителя мужской линии рода Паржизеков быстро трусили друг за другом, будто на состязании.

Так они добежали до крыльца. Свалив багаж на землю, вытерли пот и переглянулись в замешательстве. Наступил один из тех моментов, справедливо называемых критическими, которые ясно доказывают нам, что все на свете относительно.

Если двое смелых мужчин стоят перед дверью, за которой скрывается нежное женское существо, надо думать, они наверняка чувствуют страстное желание как можно скорее проникнуть в комнату. Они не состязаются друг с другом в вежливости, и ни одному из них даже в голову не придет уступить другому дорогу. Мысль, что войти может только один, а второй останется за дверью, не вызовет у них ни малейшего упрека совести. Но если эти мужчины находятся перед дверью, за которой скрывается существо хотя и женского пола, но весом в сто пятьдесят килограммов, а кроме того, обнаруживающее признаки невменяемости, тут и самый храбрый мужчина заколеблется. Он сразу почувствует, как врожденная скромность берет в нем верх, и придет к убеждению, что неприлично ломиться в дверь первым.

Нечто подобное происходило и с обоими Паржизеками. Они стояли и обменивались взглядами, которые ясно говорили: ничего не поделаешь, придется заходить… Только кто пойдет первым?..

Но сложная ситуация скоро разрешилась сама собой. Из раскрытого окна вдруг раздался голос тетушки Каролины. Он звучал необыкновенно властно. Если бы окна были закрыты, несомненно, стекла бы зазвенели. Тетушка Каролина произнесла только одно слово: «Франтик!»

Мгновение стояла тишина. Потом Франтик поднял клетку с канарейкой и обернулся. Он поглядел на голубое небо, серебряные волны, весенние тополя – на весь прекрасный мир. Кто знает, не видит ли он все это в последний раз? Однако, взяв себя в руки, он твердо сказал:

– Я иду, папа.

Папаша Паржизек нежно заглянул в глаза сына и заявил не менее твердо:

– Я пойду с тобой, Франтик.

Двери скрипнули, и Паржизеки вошли в дом.

Вошли – и остановились пораженные.

Их взору предстала картина абсолютного мира и спокойствия. На полу у окна лежала кошка и уютно мурлыкала. В печке тихо потрескивали дрова. Разрисованные миски аккуратным рядком стояли на полке буфета. У стола сидела тетушка Каролина. Она вязала чулок с самым серьезным видом, как и подобает даме ее лет, когда та приходит в гости в порядочный дом. В самом деле, казалось, что опасения папаши Паржизека ни на чем не основаны. И все же…

Когда скрипнула дверь, тетушка подняла голову, отложила чулок и уставилась на Франтика. А затем в тишине совершенно ясно и отчетливо прозвучала фраза:

– Где карта Тихого океана, Франтик?

Да, теперь уж действительно не оставалось сомнений в том, что тетушка помешалась.

Франтик безмолвно приблизился к окну, дрожащей рукой взял с этажерки школьный географический атлас Махата. Развернул его на том месте, где была надпись: «Великий, или Тихий океан», и положил перед тетушкой Каролиной.

Тетушка задумчиво вынула из сумочки черный картонный футляр, достала очки и нацепила их на нос. Затем она наклонила голову; взгляд ее долго блуждал по синей глади Тихого океана. Вдруг глаза ее метнули искры.

– Вот! – воскликнула тетушка, очевидно, приятно изумленная. Она сняла очки, протерла их кончиком платка и снова погрузилась в безбрежные водные пространства. – Вот, вот! – повторила она в задумчивости несколько раз. – Кто бы мог подумать…

Было заметно, что она чем-то взволнована. Но когда тетушка подняла голову, голос ее снова стал тверд, резок и не допускал возражений:

– Вацлав, позови Руженку!

По правде сказать, мамашу Паржизекову звать не требовалось. Она уже давно стояла в полуотворенных дверях, за спиной тетушки, и, многозначительно указывая себе на лоб, давала понять папаше Паржизеку, что она думает об удивительном визите тетушки: «Голубчик, угождай ей во всем! Не перечь, делай вид, что всему веришь!»

Тотчас же вся семья Паржизековых выстроилась перед тетушкой в ожидании дальнейших распоряжений. Но тетушка Каролина не отдала больше ни одного приказания. Предложения, которые она затем произнесла, были повествовательными. И если до сих пор кто-нибудь из членов семьи Паржизеков все еще мог втайне надеяться, что тетушкины дела не так плохи, как кажется, то теперь растаяли последние надежды. Она произнесла следующие знаменательные слова:

– Руженка, хорошо бы мне чего-нибудь поесть. Сегодня в половине четвертого я отправлюсь с Главного вокзала вот сюда!..

И, подняв пухлый указательный палец, тетушка Каролина решительно ткнула им в одну точку на лазурно-синей глади Тихого океана.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

в которой выходят наружу некоторые достойные внимания обстоятельства, касающиеся наследства

Оставим теперь семейство Паржизеков и завернем не надолго на 34-ю авеню города Нью-Йорка. Но вовсе не потому, что мы жаждем на нее полюбоваться. Мы просто испытываем необходимость объяснить загадочное поведение тетушки Каролины, которое тесно связано именно с 34-й авеню. Здесь, на шестнадцатом этаже одного серого и неприветливого дома, прибита на двери скромная медная дощечка с надписью:

Неизвестно, выступали ли когда-нибудь мистеры Хейкок и Дудль в качестве адвокатов. Двери их конторы редко открываются. А если нечто подобное иногда и происходит, то через них проникают люди, внешность которых наводит на мысль, что такие клиенты не нуждаются в защите. Скорей наоборот. Все, что им нужно, – это с помощью мистеров Хейкока и Дудля обойти законы.

Поэтому, когда в одно майское утро двери вышеупомянутой конторы раскрылись и на пороге показался подозрительный рыжий мужчина с растительностью недельной давности на лице и в невероятно грязной матросской тельняшке под заплатанной курткой, мистеры Хейкок и Дудль не выразили ни малейшего удивления.

Вошедший снял кепку, с минуту помешкал и, не дождавшись приглашения присесть, незамедлительно приступил к делу.

– Я нашел бутылку, – сказал он отрывисто.

– О-о! – воскликнул мистер Дудль, а мистер Хейкок счел нужным повторить это междометие с вопросительной интонацией.

– Я нашел ее в море, – вытолкнул из себя после минутного размышления рыжий. – Она там плавала. Это было на четвертом градусе южной широты и сто семьдесят пятом градусе западной долготы…

– Где бутылка? – перебил его мистер Дудль.

– Ее у меня нет. А было в ней вот что.

И, порывшись в кармане, матрос извлек оттуда клочок бумаги, на которой заметны были явственные следы времени, сырости и человеческого любопытства. Оба адвоката кинулись к ней в одно и то же мгновение. Быстро пробежав глазами содержание документа, они переглянулись. Мистер Дудль незаметно подмигнул левым глазом, мистер Хейкок – правым. Затем они молча смерили взглядом рыжего.

– Вы состоите в родстве с мистером Арноштом Клапште? – спросил наконец строго мистер Дудль.

– Нет! Какой там!.. Я сроду его не видал! А бумажка что-нибудь да стоит, не так ли?

– Ничего не стоит, – проговорили мистеры Дудль и Хейкок удивительно дружно.

– Что же мне теперь делать?..

– Убираться к дьяволу, – любезно ответил мистер Дудль и открыл дверь. Мистер Хейкок вытолкнул рыжего моряка и захлопнул створки. Когда через минуту страшная ругань в коридоре стихла, оба мистера склонились над бумагой и принялись внимательно изучать ее текст. Вот он:

Я, Арношт Клапште, придворный капельмейстер его превосходительства президента республики Патагонии, следуя на шхуне «Фуэго» к берегам острова Бимхо, во время бури в открытом океане потерпел крушение; не имея надежды на спасение и находясь пока что в здравом уме и твердой памяти, изъявляю сим свою последнюю волю:

Единственной законной наследницей всего моего имущества назначаю девицу Каролину Паржизекову, проживающую в Глубочепах, в Чехословакии, ей принадлежат и моя последняя мысль в этом мире и мои горячие, преданные чувства, которые я питал к ней; я уношу их с собой в могилу такими же чистыми и непорочными, какими были они двадцать лет назад. Мое имущество, движимое и недвижимое, наследницей которого становится упомянутая девица Каролина Паржизекова, состоит по пунктам в следующем:

1 остров Бимхо,

13 хижин, костел и ясли,

46 людоедов (включая вождя),

4 кола сандалового дерева для пленников,

1 ежегодник «Кроликовод» (т. XVI),

1 королевские носилки,

1 пылесос (почти новый),

267 жемчужин на сумму 60000 фунтов стерлингов,

3 пары бумажных носков.

Единственным и обязательным условием получения наследства вышеупомянутой девицей Каролиной Паржизековой является личное вступление последней во владение перечисленным в моем завещании имуществом и забота ее о том, чтобы мои чернокожие подданные не потерпели ни духовного, ни материального ущерба после моего переселения в иной мир.

Сегодня я съел последний сухарь. Взор мой тщетно блуждает по необъятному горизонту. Вокруг только морская гладь. Прощай, дорогая Каролина! Если море выбросит на берег обломок шхуны, за который я цепляюсь, прошу тебя поставить на могиле…

На этом извлеченное из бутылки послание обрывалось. Остальные слова были размыты водой, и конца они не разобрали.

Взглянув друг на друга, мистеры Дудль и Хейкок воскликнули в один голос: «Шестьдесят тысяч фунтов!»

Затем они принялись рассуждать.

– Не может же она ехать одна, – сказал мистер Дудль.

– Ей нужен провожатый, – заявил мистер Хейкок.

– Человек, который бы о ней заботился…

– Помогал бы ей советами…

– Кто бы…

Обоим мистерам дело представлялось совершенно ясным. Шестьдесят тысяч фунтов – деньги немалые.

На другой день из Америки в Чехию полетела каблограмма, извещавшая тетушку Каролину, что она получила в наследство остров, куда, согласно последнему желанию Арношта Клапште, она должна приехать лично для вступления в права. В Триесте ее будет ждать представитель фирмы «Хейкок и Дудль», который возьмет на себя заботы о ее удобствах и безопасности. Прилагалась копия завещания, отличавшаяся от подлинника сущими пустяками: строчка, где говорилось о жемчужинах стоимостью в шестьдесят тысяч фунтов стерлингов, была опущена.

Неделей позже на отплывающий в Триест пароход поднялся элегантный мужчина, внешность которого внушала полное доверие. Имя этого мужчины было Арчибальд Фогг. Два господина, обладающие столь же респектабельной наружностью, усердно махали ему руками. Мистер Дудль кричал: «Я надеюсь, мистер Фогг, вы избавите мисс Паржизек от трудов, связанных с получением жемчужин!..»

К этим словам мистер Хейкок, который был очень набожным человеком, добавил взволнованным голосом: «Жемчуга толкают женщин на путь безнравственности. Арношт Клапште поручил нам охранять его нареченную. Наша святая обязанность уберечь ее от дьявольских коз ней. Вы поняли, мистер Фогг?»

Арчибальд Фогг все отлично понял; когда пароход отходил, на губах мистера Фогга играла насмешливая улыбка.

* * *

Каждый бы сказал, что на этом дело можно считать законченным. Но не тут-то было.

В то время как каблограмма летела в Глубочепы, Арчибальд Фогг плыл в Триест, а мистеры Дудль и Хейкок мечтали о жемчугах величиной с лесной орех, сердце рыжего матроса в тельняшке и заплатанной куртке, по имени Самуэль, все сильнее и сильнее распирала злость. В ту самую минуту, когда пароход с Арчибальдом Фоггом исчезал в туманной мгле, окутавшей нью-йоркскую пристань, Самуэль сидел на старом ящике на берегу, устремив задумчивый взор на статую Свободы. В его кармане позвякивали последние два цента, и поэтому созерцание величественной статуи не могло внушить ему возвышенных чувств, даже если бы он очень этого хотел.

Самуэль проклинал себя, что по легкомыслию лишился документа, стоящего, по всей очевидности, немалых денег. К счастью, Самуэль не принадлежал к тем людям, которые подолгу плачут над пролитым молоком. Правда, невелик капитал – два цента. Но в истории известны случаи, когда при помощи гораздо меньшей суммы предприимчивый человек находил путь к богатству. Нечто подобное Самуэль читал еще в школьной хрестоматии, только не очень этому верил. Но сейчас наступило время отбросить в сторону все сомнения.

Самуэль встал и направился к широкому мосту, стараясь не привлекать к себе внимание полицейского, подозрительный взгляд которого задержался на его заплатанной куртке. Вскоре Самуэль потерял из виду статую Свободы. Свернув в жилой квартал, где он чувствовал себя как дома, Самуэль купил в ближайшей лавчонке три лис тика бумаги и карандаш. По соседству с доками, под забором, нашелся укромный уголок; послюнив карандаш и приложив листок к забору, он принялся писать:

Я, Арношт Клапште, полковник армии его превосходительства президента республики Патагонии, потерпел во время бури крушение и, так как жить мне остается недолго, пишу свое последнее распоряжение: завещаю дорогой Каролине Паржизековой, живущей в Глубочепах, остров Бимхо со всем относящимся к нему имуществом, как-то:

2 дюжины негров,

1 кокосовая плантация,

1 место, богатое жемчужными раковинами,

1 склад гуано (примерно 40 тонн).

Честному человеку, нашедшему бутылку, будет уплачено из наследства пятьдесят долларов.

Господи, прими душу мою. Аминь.

Арношт Клапште (собственноручная подпись).

Как мы видим, текст завещания в известной степени уже подвергся искажению. Но Самуэль был убежден, что это только принесет пользу делу. Спустившись к воде, он окунул в нее бумажку и, посыпав ее затем землей, положил сушиться на солнышко. И в самом деле, бумажка стала теперь похожа на подлинное завещание.

Довольный результатом своих трудов, Самуэль изготовил еще два документа подобного же содержания и, так как день уже клонился к вечеру, стал искать места, где бы переночевать. Миновав отель «Ампир» с его двадцатью тремя этажами, восьмьюдесятью ванными комнатами и двадцатью четырьмя лифтами и отель «Крисби», где всего этого было только на три единицы меньше, он направил свои стопы на северо-восток, нырнул в лабиринт улочек и скоро остановился перед непривлекательным с виду домом с дверями, выкрашенными в оранжевый цвет. Надпись на дверях гласила, что здесь имеет свое местопребывание мистер Джошуа Кохен, духовный глава общины «Зловещие всадники Апокалипсиса».

Едва мистер Кохен пробежал глазами завещание Арношта Клапште, задержав свой взгляд на жемчужных раковинах, кокосовой плантации и складе гуано, глаза его заискрились. Он поспешно опустил их.

– Верно об этих бедненьких неграх никто не заботится, Самуэль, – проговорил мистер Кохен голосом полным участия. – Должно быть, они лишены духовных утешений. Им необходимо войти в лоно нашей церкви. Дайте сюда эту бумагу.

– Пятьдесят долларов, – отрезал Самуэль.

– Я велю вас арестовать, – сказал мистер Кохен. – Вы явный мошенник.

– Сорок долларов, – спустил цену Самуэль.

– Сорок центов, – сказал мистер Кохен.

– Тридцать долларов, – ответил Самуэль.

– Пятьдесят центов, – набавил мистер Кохен.

– Двадцать долларов, – упирался Самуэль.

Когда через полчаса Самуэль выходил из квартиры главы общины «Зловещие всадники Апокалипсиса», в кармане у него лежал доллар. А мистер Кохен, сидя в кресле, посматривал попеременно то на расписание пароходов, то на карту Тихого океана.

На другой день Самуэль явился с визитом к мистеру Мак-Эрону. С ним он водил знакомство еще в те незапамятные времена, когда куртка мистера Мак-Эрона была вся в заплатах, то есть до того, как ему удалось жениться на богатой вдове, муж которой торговал гуано. Когда спустя два часа Самуэль покидал контору этого делового человека, в кармане у него позвякивало еще шестьдесят центов. А так как Мак-Эрон был порядочной скотиной, то и эту скромную добычу Самуэль не считал проигрышем. Скорей наоборот.

На третий день Самуэлю не повезло. Вообразив себя владельцем заводов Форда, он, размечтавшись, толкнул в живот мужчину в мундире, который регулировал движение на углу 57-й авеню. Человек в мундире попробовал установить причины, побудившие Самуэля к этому по ступку. Самуэль же попытался спастись бегством. Так случилось, что ночь он провел в полицейском участке. Содержимое его карманов подверглось там тщательному осмотру, и завещание Арношта Клапште вскоре начало путешествовать по разным канцеляриям, пока, наконец, не очутилось на столе сенатора Уоррена.

Сенатор Уоррен всю свою жизнь посвятил борьбе за мир. «Атомные бомбы подлежат уничтожению, – провозгласил он, – а потому необходимо их сбросить где-нибудь, чтобы они взорвались…» Имея весьма смутное представление о странах, находящихся за пределами Соединенных Штатов, он решил, что эти в общем малоизвестные земли вполне подходят для осуществления его миротворческих замыслов.

Кипучая миротворческая деятельность сенатора Уоррена, к несчастью, плохо отражалась на его жене. Иногда ее начинала преследовать навязчивая мысль, что подобные же намерения могут возникнуть и у руководителей других государств. Вот почему, когда однажды вечером мистер Уоррен неосторожно показал ей завещание Арношта Клапште, она захлопала в ладоши и воскликнула: «Отдай мне этот остров, дорогой! Купи его для меня! Я уеду туда, он ведь далеко отсюда… А то мне здесь страшно! Элис говорила, что она тоже боится здесь оставаться…»

– Кто такая Элис? – подозрительно спросил мистер Уоррен.

У миссис Уоррен от негодования поднялись брови.

– Кто? Это агент нашего клуба. Клуба «Жрицы Афродиты».

Мистер Уоррен, смерив взглядом свою жену, весившую сто пятьдесят килограммов, осведомился:

– Сколько весит эта Элис?

– К сожалению, только сто сорок. Это самый низкий вес, допустимый для членов нашего клуба. Но во всем остальном она на уровне.

– О-о… – произнес мистер Уоррен.

– Ты купишь мне этот остров?

– Он не продается. Не хочешь ли ожерелье?

– Нет. Мне нужен остров. Чтобы всем нам туда уехать…

Миссис Уоррен не принадлежала к числу тех старомодных подруг жизни, которые, задумав добиться чего-нибудь от своих мужей, даром расточают нежности. Но она была твердо уверена, что, применив их как тактику, можно быстрей достигнуть желаемого результата. Просительно сложив ручки, она попробовала сесть к мужу на колени. Сенатор Уоррен вовремя заметил эту опасность и поторопился воскликнуть:

– Ты получишь остров!

– Но я не желаю видеть там эту женщину из Глубочеп! – решительно заявила миссис Уоррен. – Жрицы не потерпят в своей среде какую-то сухопарую нищенку. Напиши ей, пусть она не приезжает.

Так случилось, что в ту минуту, когда мистеры Арчибальд Фогг, Кохен и Мак-Эрон плыли к острову Бимхо – один из Триеста, другой через Сан-Франциско и Гавайи, третий по Панамскому каналу – и когда одиннадцать членов клуба «Жрицы Афродиты» спорили о том, какие туфли и пляжные пижамы взять с собой на остров, а в Бранике тетушка Каролина, окруженная своими близкими, склонилась над географическим атласом Махата, мистер Уоррен, обратившись к своему секретарю, сказал, слегка вздохнув:

– Пишите, мисс!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

повествующая о том, как тетушка Каролина отправилась в путь к антиподам

– Так ты и взаправду собралась ехать в эту Патагонию, Каролина? – спросил папаша Паржизек, когда наконец все объяснилось и в здравом рассудке тетушки уже никто в семье не сомневался.

Тетушка Каролина закрыла школьный атлас Махата, спрятала в сумку завещание Арношта Клапште, вытерла последнюю слезу, скатившуюся во время чтения на ее румяное лицо, и, укоризненно взглянув на своего брата, произнесла с достоинством, подчеркивая каждое слово:

– Я еду на остров Бимхо, Вацлав, а вовсе не в какую-то Патагонию. Мне хочется, чтобы ты наконец это запомнил. Руженка, приготовь кофе! Франтик, налей Маничку свежей воды! А ты, Вацлав, позаботься о транспорте…

Тетушка Каролина повернулась, чтобы отдать следующее распоряжение, но в комнате больше никого не оказалось, и она снова принялась за вязанье носков.

Напоив Маничка, Франтик увидел, что они с тетушкой остались одни. Тишину нарушало лишь частое звяканье металлических вязальных спиц. Тетушка сидела за столом удивительно прямо, с ее пухлых рук свисал на колени длинный полосатый носок. Он был похож на радугу, раскинувшуюся по небесному своду после дождливого, ненастного дня. Франтик переводил изумленный взгляд с тетушки на носок и обратно. Его поражало не столько дикое сочетание красок, сколько тетушкино спокойствие. Подумайте только, сидит себе у стола, звякает спицами, будто ничего не произошло и не должно произойти, будто не ее через несколько часов помчит поезд к Альпам и Триесту, будто ей совсем не интересно, что скоро она поплывет по Суэцкому каналу, увидит накаленные солнцем дома Адена и райский остров Цейлон, укрепления Сингапура и берега Суматры, заросшие девственными лесами, а там наконец широко раскинутся перед ней синие дали Тихого океана. И все это ее ни чуточки не трогает…

Перед глазами Франтика опять встала девятнадцатая страница школьного географического атласа Махата. Великий, или Тихий океан!.. Нет, тут не только клочок печатной бумаги. Это часть необъятного, волшебного мира! Мира, полного волнующих голосов, красок, благоуханий, приключений, загадок – всего, о чем только можно мечтать.

Достаточно закрыть на минутку глаза и…

Франтик уже стоит на носу маленькой шхуны, устремив взгляд в сияющую даль, где словно прямо из океана поднимается группа стройных пальм. Полдень, воздух над водой искрится и вибрирует. Море, свободное и безбрежное, глубоко вздыхает под килем шхуны. Высокие, удивительно синие волны с тяжелым рокотом катятся одна за другой с востока на запад, их белые гребни неустанно и тихо шелестят. Волны подгоняют одна другую без конца, без передышки. А нос шхуны то поднимается, то опускается, стремясь вперед, за ними, туда, где из пучины вод встают стройные пальмы.

Внезапно вдалеке раздается приглушенный рев. Вид моря меняется. Точно набирая силы для наступления, волны ускоряют свой бег. Они рвутся прямо на остров, который уже настолько близко, что видны взлохмаченные кроны пальм, зеленым пламенем развевающиеся по ветру. Остров противится этому страшному напору волн. Он ощетинился двумя рядами черных утесов, напоминающих зубцы крепостной стены; они охраняют берег, такой низкий, что море могло бы затопить его первой грядой волн, если бы не зубцы этих прочных подводных укреплений… Волна за волной мчится к утесам и, обрушиваясь на них, разбивается в пыль. Атака не стихает… Море кипит, пенится, белые брызги взлетают к небесам. Море ведет битву с землей, битва эта длится века, не принося результатов. А за грохочущей полосой воды – атолл, тихий, спокойный, и прекрасный. Он круглый, как кольцо, хрупкий, словно крылышки мотылька. Внутри него под лучами полуденного солнца сверкает неподвижное изумрудное зеркало лагуны.

Шхуна сражается с волнами. Ведь есть только один узенький проход, и лишь через него, прорвавшись сквозь неистовство прибоя, можно попасть внутрь атолла. Стоит чуть-чуть отклониться в сторону – и шхуна превратится в щепки. Проход, что ведет в тихую заводь острова, так же узок, как путь к сердцам людей. Сейчас шхуна в разгаре борьбы со стихией. Несутся громкие приказы с капитанского мостика. Еще секунда – и нос шхуны попадает в струю прозрачной воды, бегущую стремительно, как горный поток. Мимо бортов шхуны проносится берег. Вот под носом шхуны что-то глухо зашумело, и она замерла в ослепительном сиянии дня.

Перегнувшись через борт, Франтик смотрит вниз, на дно лагуны. На глубине тридцати метров изумительно четко видна подводная жизнь. Дно покрывает бархатный ковер топазовых, оранжевых, темно-фиолетовых, розовых водорослей, анемонов, кораллов; там и тут разбросаны причудливые раковины; пурпурные рыбы с веерообразными в сине-желтых полосах плавниками скользят в прозрачной воде, под ними шевелятся удивленные раки-отшельники и взъерошенные тела коричнево-бурых морских звезд. Вот под бортом шхуны тенью промелькнула какая-то большая серебристая рыба; вода взволновалась, словно тысячи ослепительных молний прорезали глубину, и она закипела золотом и пурпуром. И снова спокойна лагуна в первозданной неподвижной прозрачности, подобная зеркалу, в которое смотрятся небо и пальмовые кроны несказанной красоты. А когда посмотришь перед собой, видишь лишь узкую янтарно-желтую полосу песка, правильным кольцом замыкающую со всех сторон этот удивительный мир. Где-то над ним в бездонной глубине небес единственное причудливой формы облако отбрасывает свою розовую тень на синеву безбрежных просторов.

Атолл…

Франтик открыл глаза. Не лагуна была перед ним, а облезлая доска кухонного стола. Не розовое облако, а тетушка Каролина. Судя по выражению тетушкиного лица, мысли ее далеки от пассатов, лагун, атоллов, шхун и тому подобных вещей. Она преспокойно сидит на стуле, ловко перебирает пальцами спицы, из-под которых сползает вниз полосатый носок, похожий на ленивого змея.

* * *

– Тетушка!

– Что тебе, Франтик?

Как мы видели, Франтик грезил наяву. А теперь, решившись убедить тетушку Каролину в том, что мир полон удивительных чудес и неожиданностей и она должна сгорать от нетерпения узнать их, быть готовой мужественно вынести все испытания, а не сидеть равнодушно у стола, он вдруг понял, что начать этот разговор не так-то просто. Будь это, к примеру, соседский десятилетний Пепик Паздера, он в два счета соблазнил бы его романтикой Южных морей. Но дело касалось тетушки Каролины, и Франтик чувствовал, что здесь он столкнется с трудностями. Вопросительный взгляд тетушки был обращен к нему уже продолжительное время, и ничего больше не оставалось, как смущенно выдавить из себя:

– Тетушка, зачем вам столько носков?..

– Зачем? Шерстяные носки – полезная вещь, мальчик, – спокойно и веско ответила тетушка. – Они всегда пригодятся. Я начала их вязать двадцать лет тому назад, когда мой дорогой Арношт отправился бродить по белу свету. Ведь он мог в один прекрасный день вернуться, и тогда носки ему бы понадобились. Как видишь, Франтик, я была права. Если бы я находилась рядом с ним, они бы пришлись ему кстати. Разве ты не помнишь – в завещании написано, что у него, бедняжки, было всего-навсего три пары носков, да и то бумажных!

Тетушка прослезилась и, шмыгнув носом, прибавила:

– Теперь-то они ему больше не нужны. Ну, пускай неграм пойдут.

– Неграм? Ой, тетя, они ведь не носят носков!

– Не носят? Ну ладно. Начнут носить. В завещании сказано, что я должна заботиться о душе и о теле этих добрых людей. Я вот что тебе скажу, Франтик: когда у человека ноги в тепле, он совсем по-другому себя чувствует. У него сразу на сердце веселее становится. Помню, как-то в костеле начали у меня зябнуть ноги. Мне стыдно тебе признаться, но я из-за этого даже молиться не могла. Все время думала о своих ногах. И так что ни возьми, Франтик. Хоть я женщина и необразованная, но скажу, что все мы люди грешные. Нам нужны удобства. Таков уж человек.

Франтик легонько вздохнул. Он видел, что разговор на подобную тему может увести его в сторону от первоначального намерения – рассказать тетушке, какие приключения случаются в жизни.

– Как же так, – продолжал он, – ведь там все время жарко и ноги никогда не зябнут. А когда люди хотят есть, то рвут бананы. И в бога негры не верят.

Это были сильные аргументы, но на тетушку они не произвели впечатления. Прервав вязанье, она снисходительно взглянула на своего племянника и спокойно сказала:

– Так они во что-нибудь другое верят. Это не так важно. Я знала в Глубочепах одну женщину, по фамилии Шпанигелькова, она молилась младенцу Иисусу. Купила его фигурку и все кутала в разные лоскутки, чтобы он не замерз. Рядом с ней жила Юрашкова, так она из зависти тоже купила себе младенца Иисуса, только наряжала его в парчу. Одно время нельзя было достать картошки – это когда война была, – так они обе молились своим младенцам Иисусам и просили их помочь горю. Пани Шпанигельковой и взаправду удалось разыскать картошку. «Ну и дура же я! – сокрушалась пани Юрашкова, когда узнала об этом. – У людей вон младенец Иисус в ситце ходит – и то помогает достать картошки, а я ряжу своего в парчу – и мне ничего!» С тех пор она перестала молиться младенцу Иисусу, продала фигурку и начала молиться деве Марии. Как видишь, Франтик, человек всегда должен во что-нибудь верить. Что до меня, то я, пожалуй, верю в человека. Если человек справедлив, если у него доброе сердце, если он не лжет, не скопидомничает – это великое дело, на такого человека каждый может положиться. Я всего лишь простая женщина, но в людях никогда не ошибаюсь. И в этих неграх тоже не ошибусь. Может, мы с ними лучше поймем друг друга, чем с пани Юрашковой, которая сначала младенца Иисуса наряжала в парчу, а потом взяла да и продала.

Франтик опять вздохнул. Право, трудно было остановить тетушку, если уж она решила высказать все, что думает. Даже его замечание, что негры на острове Бимхо все поголовно людоеды, не вывело ее из равновесия.

– Людоеды!.. – воскликнула она с презрением, а затем, подсчитав петли на изумрудной полоске носка и убедившись, что пора спускать, добавила: – Признаться, Франтик, я еще ни разу в жизни не встречалась с людоедами. Но здравый смысл говорит мне, что людоед сначала убивает врага, а потом уж его съедает. У нас тоже нередко случается, что человек убивает человека, только, правда, не ест его. Хотелось бы знать, чем же это лучше – ведь и в том и в другом случае кто-то кого-то убивает. А разве не это самое главное? Я хоть и не читаю газет, но знаю – у нас за эти войны столько людей поубивали, что просто позор. Бедняги-людоеды наверняка не могут убить так много, если они должны обязательно съесть свою жертву. Кабы на то моя воля, я бы приказала, чтобы на войне обе враждующие стороны поедали всех своих убитых врагов. Будь спокоен, Франтик, они бы живо унялись. Ведь белые люди предпочитают печеного карпа, блинчики и свинину с капустой…

Тетушка опять пересчитала петли и, довольная тем, что дело идет успешно, добавила с удовлетворением:

– И потом надо же чем-нибудь питаться, Франтик. Если бы, например, людоеды отведали кекса, они наверняка перестали бы есть миссионеров. Я везу с собой форму для кекса и рецепт, доставшийся мне от бабушки. Думаю, мое угощение придется им по вкусу. Кусок кекса и стакан хорошего кофе…

– Ой, тетенька, – Франтику наконец удалось прервать поток тетушкиного красноречия, – людоеды понятия не имеют о кофе. Его пьют только цивилизованные люди.

– Да что ты! – воскликнула тетушка Каролина, на сей раз по-настоящему возмущенная. – Как это не пьют кофе? Ну, если так…

Она отложила вязанье, открыла сумку и, вытащив оттуда кошелек, строго приказала:

– Беги к Шрайерам на Браницкую и купи три килограмма самого лучшего кофе, какой только у них найдется. Цивилизация тут ни при чем, это просто вкусно. Понял?

Было ясно, что тетушка закончила интервью о неграх, людоедах, носках, войнах, кексе и боге и что ей нужно повиноваться. Франтик переминался с ноги на ногу, ему горько было расставаться с надеждой, что в тетушке Каролине сохранилась частица авантюристического духа рода Паржизеков, достойно представленного дядей Бонифацием, но все же помчался в лавку.

– Цивилизация… – тихо повторила тетушка Каролина после его ухода и с сокрушением покачала головой. – Цивилизация… Как подумаешь, что пани Кнедльгансова, моя соседка, круглый год ходит с грязной шеей, а за день небось два литра кофе выпивает…

* * *

Было два часа пополудни, и запах свинины начал уже выветриваться из кухни, когда наконец наступил торжественный и волнующий миг прощания.

– Я не хочу, чтобы меня кто-нибудь провожал на вокзал, – заявила сразу же после обеда тетушка Каролина. – Можно подумать, я больше никогда не вернусь. Да и шуму будет много, а я этого не желаю. Никто не должен знать, что я получила в наследство остров и еду туда. Меня отвезет пан Вотруба, у него шестиместный автомобиль; чемоданы, которые там не поместятся, можно положить на крышу. Мы простимся здесь. Не плачь, Руженка! Франтик, не шмыгай носом? А ты, Вацлав, не строй из себя мученика! Где Маничек?

Все было готово. Огромная гора чемоданов возвышалась на дворе, на самом верху в клетке весело щебетал Маничек с туго набитым зобом.

Тетушка должна была уехать в пятнадцать тридцать с Главного вокзала; она решила прежде всего направиться пассажирским поездом – в Будейовице, чтобы проститься со своей единственной подругой, которую она не видела уже целых двадцать лет. Эта подруга вышла замуж за художника-графика и каждый год приносила своему супругу двойню. В Будейовице тетушка сядет в международный вагон, который благополучно доставит ее в Триест, где в отеле «Виктор-Эммануил» ее будет ожидать мистер Фогг.

План был ясен, все понимали, что тетушка от него не отступит, а потому и не думали ей возражать.

По очереди обняли тетушку Каролину и Паржизек-отец, и пани Паржизекова, и, преодолев некоторые трудности, Паржизек-сын.

– Возьмите меня с собой, тетя! – прошептал Франтик, как только высвободился из жарких и могучих тетушкиных объятий.

Тетушка Каролина посмотрела на племянника со снисходительностью опытного путешественника и ответила:

– Брось думать об этом, мальчик! Коли человек так далеко отправляется, он должен хоть немножко разбираться в географии. А для этого ты слишком мал.

У Франтика зачесался язык, и он чуть было не сказал, что во сто раз лучше тетушки знает географию: она и понятия не имеет, как выглядит шхуна, что такое пассаты, и думает, будто в Полинезии живут негры, – но сдержался и не произнес этих кичливых слов. Франтик любил тетушку, и это заставило его промолчать. Грустный стоял он на крыльце и наблюдал, как стремительно развиваются события.

Вот подъезжает пан Вотруба в своей огромной старомодной машине и открывает обе дверцы. Постепенно весь багаж, включая и клетку с Маничком, исчезает внутри; последней погружается в машину тетушка Каролина, при этом кузов машины с угрожающим скрипом оседает на добрых пять футов.

Из выхлопной трубы вырвалась струя синего едкого дыма, несколько раз там трахнуло так сильно, что стекла задрожали, в окошке показалась мощная рука тетушки, машущая платком, машина подпрыгнула и в облаках пыли и дыма понеслась по тополевой аллее в сторону Праги.

Когда последние громовые раскаты, вылетавшие из выхлопной трубы, затихли вдали, семейство Паржизеков гуськом потянулось в кухню. Воцарилась гнетущая тишина. Но вот Паржизек-отец, прочистив несколько раз трубку, шумно запыхтел ею и сказал, покачивая головой:

– Не знаю, не знаю, мать! Но что-то страшно мне за Каролину. Двадцать лет не переступала порога своего дома, а теперь вдруг такое отмочила. В ее возрасте следовало бы быть рассудительней.

Франтик был совершенно согласен с отцом. Но когда он попробовал выразить свое мнение вслух, то получил подзатыльник. Атмосфера в семье Паржизеков накалялась.

Пани Паржизекова металась по кухне, как перепуганная мышка, пан Паржизек часто и зловеще попыхивал трубкой, а Франтик, сидевший на скамеечке у окна, с тоской смотрел на закрытый школьный географический атлас Махата. Его левый нижний угол загнулся вроде ослиного уха, и Франтику казалось, что атлас над ним подсмеивается.

Вдруг из дверцы часов, висящих около буфета, выскочила кукушка, быстро прокуковала три четверти третьего и снова скрылась.

– Пойду к перевозу, – глухо бросил пан Паржизек.

Но уйти ему не удалось.

В эту самую минуту у крыльца зашуршали по песку шаги и в окне показалась голова пана Скочдополе. Пан Скочдополе был почтальоном и доставлял телеграммы. Разъезжал он на велосипеде, который не всегда катился по прямой линии, потому что пан Скочдополе страдал прострелом и считал, что рюмка старой настойки, если пропускать ее время от времени, облегчает его недуг.

Похоже, и сейчас дело не обошлось без рюмки. Лицо пана Скочдополе сияло от удовольствия и даже слегка покраснело, что никак не соответствовало самочувствию человека, который страдает прострелом и к тому же кормит семерых детей на свое жалованье почтальона.

– Из Америки! – торжественно провозгласил пан Скочдополе, вскочил, не дождавшись расписки, на велосипед и покатил дальше, похожий на белую бабочку, порхающую над широким лугом.

Схватив телеграмму, пан Паржизек распечатал ее дрожащими руками. Внимательно прочитал. Затем вынул изо рта трубку и сунул ее в левый карман пиджака. По всей видимости, случилось что-то необыкновенное. Телеграмма была краткой:

каролина паржизекова глубочепы чехословакия не выезжайте тчк на острове восстание людоедов тчк следом посылаю письмо тчк уоррен

– Да-а… – прохрипел пан Паржизек.

Было понятно без слов, что тетушку Каролину необходимо во что бы то ни стало задержать. В ту же минуту из дверцы часов снова выскочила кукушка, быстро прокуковала три раза и спряталась.

Секунду стояла тишина, затем пан Паржизек, на которого в критический момент всегда находило спокойствие – отличительная черта браницких паромщиков, – сунул руку в карман и вытащил оттуда кошелек. Осторожно вынув из него пять крон, он передал их Франтику с кратким, но ясным наставлением:

– Садись на трамвай и поезжай на вокзал. Ты еще успеешь поймать тетушку Каролину. Вот тебе пять крон. Смотри, не растранжирь сдачу на глупости.

– Надень тапочки! – только и успела крикнуть пани Паржизекова.

ГЛАВА ПЯТАЯ,

наглядно доказывающая, что за две кроны и пятьдесят геллеров можно уехать дальше Вршовице

Если бы кто-нибудь спросил, как проще всего объяснить, что такое вокзал, ответ, по всей очевидности, был бы таков: вокзал – это место, куда прибывают и откуда отправляются поезда.

Точно такими же особенностями отличался Главный вокзал, на который примчался Франтик. Поезда приходили и уходили. С этой стороны все было в порядке. Заковыка в другом: поезда курсировали по расписанию, и оно временами соблюдалось. Именно такой случай и произошел теперь. Когда запыхавшийся Франтик вбежал на третью платформу, ему удалось увидеть только, как последний вагон пассажирского поезда, направляющегося в Ческе-Будейовице, исчезал в Виноградском туннеле.

В этом вагоне ехала тетушка Каролина. Катила себе преспокойно, не подозревая о том, что поезд неудержимо мчит ее прямехонько в котел людоедов острова Бимхо.

При таких обстоятельствах каждый на месте Франтика сложил бы оружие. Вышел бы с вокзала, купил себе на оставшиеся две кроны пятьдесят геллеров трамвайный билет, дающий право проехать на седьмом номере до Вацлавской площади, здесь бы пересел на трамвай двадцать первый и доехал до конечной станции – до Браника. Там бы вышел, добрался пешком до своего родного дома и, открыв дверь, объявил отцу с – матерью: «Я приехал на вокзал слишком поздно. Опоздал на одну минуту и не захватил бедной тетушки. Теперь мы ее никогда не увидим».

Да, так поступил бы каждый обыкновенный человек. Но только не Франтик! Ни на одно мгновенье ему не пришло в голову оставить тетушку Каролину на съедение людоедам. Ему было абсолютно ясно – судьба тетушки в его руках и наступило время показать, на что способны Паржизеки, даже если им только четырнадцать лет.

Он еще не отдавал себе отчета, как будет действовать, но твердо решил не отступать ни перед чем.

* * *

Поглядите, как безумен человек, вообразивший, что он хозяин своих поступков. Франтик задумал непременно догнать тетушку Каролину. Но как это сделать, без сомнения, знали только носильщик пан Цабицар да еще стрелочник пан Кубелка. И вот по какой причине: пан Цабицар был человеком вспыльчивым, а пан Кубелка – чересчур спокойным.

Пана Цабицара судьба предназначила для совершенно исключительной роли. Именно он, по велению судьбы, должен был отнести в вагон багаж тетушки Каролины. Шестнадцать мест, – ни больше, ни меньше. Когда пан Цабицар взялся за это дело, он не подозревал, что его ожидает. Человек он был ко всему привычный. А потому безропотно взвалил на свои плечи самый большой чемодан и отнес его в вагон. Вернувшись, он захватил еще шесть чемоданов, – словом, выполнял свои обязанности без малейшего ропота. Но когда он пришел в третий раз и увидел перед собой еще три чемодана и четыре баула, обкрученные веревками, коробку со шляпами и гладстоновский саквояж, у него разлилась желчь. В бешенстве схватил он вещи и, не заботясь о том, хорошо ли они упакованы, прыгнул с платформы в вагон, собираясь безотлагательно свести счеты с бессердечной женщиной, навалившей на него эту сизифову работу. Не удивительно поэтому, что один из чемоданов отвязался и упал на платформу, чего пан Цабицар и не заметил.

Как раз у этого-то чемодана Франтик и остановился, убедившись, что поезд уже ушел. Он тотчас узнал тетушкино имущество, к тому же на чемодане был приклеен ярлык с ее именем. «Вот все, что осталось от дорогой тети!» – подумал он горестно.

Именно этой минутой воспользовалась судьба, чтобы передвинуть другую фигуру на шахматной доске. По ее приказу пан Кубелка, который как раз проходил мимо, обернулся и спросил:

– Ты потерял маму, парнишка?

Франтик, уже давно чувствовавший себя мужчиной, при других обстоятельствах посчитал бы такой вопрос за смертельное оскорбление. Однако здравый смысл подсказал ему, что не время обижаться. Поэтому он со всей возможной вежливостью ответил:

– Нет, пан. У меня пропала тетушка.

– Да ну! – сказал пан Кубелка тоном, свидетельствовавшим, что исчезновение тетушек он считает делом столь же обычным, как потеря пуговицы. – Куда же она подевалась?

– Она уехала на остров Бимхо.

– Это дальше Давли? – спросил пан Кубелка уже с некоторой долей любопытства в голосе, потому что в молодости он собирался построить где-то под Давли летнюю дачку.

– Что вы, пан! Это в Великом, или Тихом океане.

– Вот оно что! – удивился пан Кубелка, как видно, разочарованный. – Значит, тебе нужно ее догонять.

– Да, пан, мне тоже так думается. И это не так уж трудно сделать; тетушка говорила, что по дороге заедет к своей приятельнице в Ческе-Будейовице и там заночует. А у меня в кармане только две кроны и пятьдесят геллеров.

Пан Кубелка задумался. После минутного молчания он произнес:

– Две с половиной кроны на дорогу до Тихого океана – это маловато. Но на трамвай до Вршовице вполне хватит.

– Но мне не надо во Вршовице!

– Ты поедешь во Вршовице, – повторил пан Кубелка внушительно. – Прямо на вокзал. Там ты найдешь пана Швейногу. Моего племянника. Он обучает тормозных кондукторов. Ищи его в буфете. Через два часа пан Швейнога следует скорым товарным поездом в Будейовице. Он спрячет тебя в каком-нибудь вагоне, а в Будейовице разбудит, если ты ненароком заснешь. Ясно?

И в самом деле: как сказал пан Кубелка (направляемый рукой провидения), так оно и вышло.

Франтик покатил на Вршовицкий вокзал.

В буфете ему посчастливилось сразу же найти пана Швейногу.

Пан Швейнога отвел его к товарному вагону, стоявшему на запасном пути, предложил залезть в него и чувствовать себя как дома.

Франтик выполнил все точь-в-точь. Разыскал между ящиками уютный уголок, улегся на старую попону, и пан Швейнога задвинул дверь.

Через час поезд тронулся.

Прошло два часа, и Франтик заснул. Привидевшийся ему сон был необыкновенно реален.

Снилось ему, будто тетушка Каролина уже подъезжает к острову Бимхо. Сидит в маленькой лодке, быстро гребет и не сводит глаз с приближающегося берега. Еще несколько взмахов веслами…

«Вернись, тетя!» – хочет крикнуть Франтик, но не может выдавить из себя ни единого звука.

А тетушку уже подхватили волны прибоя, лодка то взлетает, то падает вниз; о боже, вот лодка стукнулась килем о дно и остановилась! Тетушка встает, берет два самых больших чемодана, прыгает в воду и храбро пробирается вброд. Маничек своим веселым щебетом подбодряет ее. Тетушка кладет чемоданы на раскаленный песок и возвращается за остальными вещами. Солнце палит немилосердно, в дрожащем воздухе замирают кроны пальм, но тетушка ничего не замечает. Вот все вещи из лодки выгружены. Тетушка берет клетку с Маничком и в последний раз спускается в воду. Она идет быстро, точно боится опоздать. Вот она уже на берегу и осторожно ставит на песок клетку с канарейкой. Оглядывается по сторонам. Волна выбрасывает на берег обломок шеста, тетушка поспешно наклоняется, берет его своими пухлыми руками и выводит на девственно гладкой поверхности прибрежного песка большими красивыми буквами:

ОСТРОВ ТЕТУШКИ КАРОЛИНЫ

Вдруг раздается испуганный писк Маничка. Со всех сторон из лесных зарослей, окаймляющих берег, крадутся чернокожие людоеды. Изо рта у них течет слюна, копья направлены прямо в тетушкину грудь. Но тетушка их не замечает. Она любуется своей красивой надписью и шестом ставит в конце ее точку.

«Тетушка!» – снова хочет крикнуть Франтик, но не может – горло его сдавила судорога…

В этот страшный момент Франтик проснулся. Вытер со лба холодный пот и с облегчением вздохнул. Слава богу, это только сон. Скоро он будет в Будейовице…

Франтик вздрогнул. Ему вдруг стало не по себе, словно что-то было не в порядке. Поезд стоял, и в полуоткрытые двери вагона заглядывало солнце. А ведь должна быть ночь…

Он быстро вскочил на ноги и кинулся к двери.

Картина, которая представилась его взору, была необычно живописна. Но, увы, перед ним был не будейовицкий вокзал. Географические познания Франтика подсказал и ему, что сразу же за вокзалом не могут выситься красавцы-великаны Альпы, вершины которых даже летом покрыты снегами. А они высились. И весело сверкали на солнце. А заодно ярко блестела надпись на здании вокзала. На белом фоне черными готическими буквами было написано:

– Вот так штука, – сказал Франтик и тяжело опустился на ближайший ящик.

ГЛАВА ШЕСТАЯ,

рассказывающая о том, как Франтик спасается от разъяренной толпы, собравшейся в Санкт-Михаэле на праздничное гулянье

Санкт-Михаэль – это небольшой красивый городок неподалеку от границ Штирии. Вокруг него на крутых склонах гор, покрытых ярко-зеленой муравой, пасутся стада коров; мужчины там носят короткие штаны из оленьей кожи, ноги у них кривые и мускулистые, твердо и размашисто шагают они по земле. А как прекрасно бледно-голубое небо!.. Оно отражается в горных ручьях, быстрых, как стрела, и прозрачных, как кристалл.

Товарный поезд, доставивший сюда Франтика, стоял на запасном пути. Впереди виднелся забор, а за ним луг, опоясанный узкой белой лентой дороги.

Вполне возможно, что Франтик, придя наконец в себя от изумления, поступил опрометчиво, схватив тетушкин чемодан и прыгнув из вагона. Затем перелез через изгородь и, тяжело дыша, остановился на краю луга. Но мало кто на его месте действовал бы иначе. Пассажиром, проснувшимся вместо Будейовице среди альпийских лугов, естественно, овладевает навязчивая идея: как можно скорей покинуть транспорт, сыгравший с ним такую злую шутку. Франтик не был исключением. Правда, его положение от этого не улучшилось, но хорошо и то, что теперь он мог распоряжаться своими действиями.

Пока что в нем не возбуждали сомнений два обстоятельства: во-первых, пан Швейнога по каким-то неизвестным причинам забыл его разбудить, во-вторых, Санкт-Михаэль лежит на дороге в Триест. Осыпать упреками пана Швейногу не имело никакого смысла. Лучше подумать о том, как пробираться дальше. Как попасть в Триест раньше тетушки.

Эта трезвая мысль побудила Франтика торопливо вывернуть карманы своих штанов, хотя ожидать приятных сюрпризов не было оснований. Но ведь бывают же иногда чудеса… К сожалению, никто из святых не взялся сотворить чудо в карманах Франтика. Оттуда выпали только пуговица и трамвайный билет. Франтик загрустил.

Самостоятельность, которой он только что радовался, оборачивалась своей дурной стороной. Ко всему прочему в животе у Франтика раздались звуки, не предвещавшие ничего доброго. Сначала внутри что-то шевельнулось. Потом слабо заурчало. Эти зловещие звуки и толчки усиливались, и через минуту в кишках у Франтика поднялась такая возня, словно там проснулись, собираясь вырваться на свободу, свившиеся в клубок необыкновенно подвижные змеи. Короче, Франтик почувствовал голод. Ему так сильно, срочно и настоятельно захотелось есть, что лишь только в его воображении возникли кружка кофе и два рогалика, рот его наполнился слюной.

Сроду не приходило ему в голову, что такие обыкновенные, прозаические предметы могут быть столь привлекательными. Рогалик, только что принесенный от пекаря!.. Может ли на свете что-нибудь с ним сравниться? Возьмешь его пальцами, сожмешь, и он тотчас слегка хрустнет. Затем начинаешь отламывать по кусочку. Отскочит несколько блестящих чешуек поджаристой корочки, упадут две-три крошки, кристаллик соли – и вот перед тобой вдруг открывается внутренность, белая и мягкая, как голубиная грудка. И все это отдает резким запахом тмина и теплого, хорошо выпеченного теста. Ты надавливаешь зубами…

На этом мечты оборвались. Франтик почувствовал, что больше он так не может. Одним воображением не утихомиришь гадов в животе. Надо действовать.

Он огляделся. К сожалению, вокруг не оказалось ничего похожего на еду. Только на лугу паслось несколько коров, и то слишком далеко; к тому же вид у них был недружелюбный, и Франтик сомневался, позволят ли они себя подоить. И тогда он повесил голову. Одинокий и потерянный, сидел он на обочине незнакомой дороги, в незнакомой стране, прижимая к себе старый чемодан. Чемодан!..

Слабая, сначала очень робкая надежда вдруг затеплилась в глубине сердца Франтика. Затем она стала расти, увеличиваться. Через минуту уже переросла альпийских великанов, высившихся вокруг. Франтик хорошо знал свою тетю. Знал и все ее слабости. Ведь когда тетушка куда-нибудь собиралась, она по крайней мере один чемодан набивала такими предметами, глядя на которые любой колбасник позеленел бы от зависти. Боже сохрани, тетушка Каролина не была обжорой. Но она считала, что голодная смерть вдалеке от родного дома – самое ужасное, что может случиться с человеком. И вот перед ним тетушкин чемодан…

Франтика охватил дух предприимчивости. Наклонившись, он поднял с дороги камень. Камень попался не очень тяжелый, исчерченный красивыми яркими прожилками. Франтик сел на межу, размахнулся и с силой ударил по замку. Что-то щелкнуло, замок отскочил, и крышка приоткрылась.

Содержимое чемодана было завернуто в шелковистую бумагу, сквозь которую просвечивало что-то розовое. «Ветчина!» – подумал Франтик, и у него расширились ноздри.

И в самом деле, почему бы не скрываться здесь ветчине? Вот только ветчина не бывает полосатой, как зебра. И разве могут попадаться в ней, кроме розовых сдоев, еще и синие, зеленые, желтые, оранжевые, фиолетовые, черные?.. Именно этими цветами отливал предмет, спрятанный под бумагой. Да в придачу и многими другими. Тетушка Каролина не пренебрегала разноцветной шерстью, когда речь шла о носках, предназначенных для ее любимого Арношта.

Они-то и лежали сейчас перед Франтиком. Носок к носку, один ряд за другим. Ровно шестьдесят пар. Торопливо раздвигая рукой эти бесконечные ряды, Франтик в глубине души все еще надеялся, что в самом низу найдется что-нибудь съедобное, но вот пальцы его коснулись дна и застыли растерянно и безнадежно.

Есть в жизни человека минуты, когда он ни во что не верит. Когда все вокруг представляется ему мрачным, когда отчаяние его безысходно и одна только мысль о смерти способна вызвать на его устах легкую улыбку.

Настала такая минута и для Франтика. Как это всегда бывает, окружающей природе не было до него никакого дела. Птицы весело щебетали, бабочки присасывались своими хоботками к чашечкам цветов, спокойно паслись коровы. Носки тетушки Каролины с бесстыдным равнодушием переливались на солнце своими яркими красками, а над всем этим синело альпийское небо. Как видно, только капризами судьбы можно объяснить внезапное изменение в делах Франтика.

Неожиданно на тропинку перед ним упала тень. Эта тень принадлежала господину Бреттшнейдеру, хозяину обувной мастерской в Санкт-Михаэле. Тень вынуждена была остановиться около Франтика, потому что этого захотел господин Бреттшнейдер. Вышло так, что господин Бреттшнейдер прямо наткнулся на носки тетушки Каролины.

Это было знаменательное событие, по крайней мере для господина Бреттшнейдера. Уже много лет он думал, где бы купить себе носки. Но, боже упаси, не о простых носках шла речь. Он мечтал приобрести такие носки, в которых тона дозревающего винограда сочетались бы с тонами зрелой пшеницы и альпийских лугов накануне покоса. Никто не умел вязать таких носков. И вдруг подобная пара лежит прямо перед ним, а вместе с ней еще пятьдесят девять пар, причем таких расцветок, какие ему и не снились.

Господин Бреттшнейдер засопел, протер глаза и, протянув к носкам узловатые пальцы, нетерпеливо схватил желанную вещь.

– Сколько тебе за них? – спросил он грубо на горноавстрийском диалекте.

– Ничего мне не надо, носки не продажные, – ответил Франтик еще более резко, сразу ощутив неприязнь к господину Бреттшнейдеру. Он почувствовал, что если бы носки перешли в волосатые жилистые руки этого человека, тетушке Каролине, которая вязала их с большой любовью, было бы нанесено оскорбление.

К сожалению, господин Бреттшнейдер не разделял такого взгляда. Природа наделила этого человека лишь примитивными инстинктами. Годами мечтал он о носках цвета радуги, и вот они перед ним! Не колеблясь ни минуты, без зазрения совести он сунул предмет своих вожделений в карман, бросил, не говоря ни слова, на крышку чемодана мелкую монету и торопливо зашагал по полевой тропинке. Прежде чем Франтик сообразил, что ему предпринять, господин Бреттшнейдер уже был далеко.

Франтик с досадой посмотрел на монету. Взяв ее в руки, он обнаружил, что это шиллинг. Лучшая, благороднейшая часть души Паржизека приказывала ему бросить эту мерзкую монету. Практическая же часть его души, наоборот, советовала заботливо спрятать ее в карман. Как раз когда Франтик решал эту дилемму, он поглядел в сторону Санкт-Михаэля.

Поглядел чисто случайно, но, как мы скоро увидим, взгляд этот немало способствовал тому, что в судьбе Франтика, на которой уже отразилась встреча с господином Бреттшнейдером, произошли непредвиденные изменения.

Над крышами красивых домиков Санкт-Михаэля вдруг взвился какой-то непонятный предмет. Он был похож на полумесяц, подвешенный на невидимых нитях рожками вверх, сверкал на солнце ослепительной белизной и переливался пурпуром. У Франтика сердце запрыгало от радости. Ведь каждый мальчишка, даже очень издалека, узнает лодку, на каких катаются в день храмового праздника, когда она стрелой взлетает ввысь, в поднебесье!

В тот же самый миг в воздухе разлился сладкий аромат марципана и турецкого меда и зазвонил колокольчик, возвещающий, что игры на воздухе кончились. Раздались звуки трубы и зычный голос глашатая, и перед глазами Франтика сразу возникли волнующие образы: лодочка с загнутыми концами, раскрашенная по спирали в цвета республики Эквадор, толстопузые силуэты солдат в тире, кувыркающиеся под непрерывную пальбу озорных подростков, кровожадные чудовища и исчадия ада, силач в черной маске со вздутыми бицепсами, человек-змея, умеющий пролезать через замочную скважину, – короче говоря, картина храмового гуляния в день святого Матфея во всей ее чудесной весенней красе.

Франтик быстро захлопнул чемодан. Он был голоден, взволнован, в кармане у него лежал шиллинг. Сразу три основания, чтобы из печального философа превратиться в энергичного мужчину. Не колеблясь ни секунды, он быстро побежал по направлению к Санкт-Михаэлю.

* * *

Казалось бы, путешественник, у которого уже двадцать четыре часа во рту не было ни крошки, ускорит свой шаг при виде колбасной лавки. Он не станет предаваться размышлениям на тему о благотворном влиянии волнений на человеческий организм, а прежде всего возьмется за ручку двери. В лавке он не будет открывать книгу стихов Вергилия, чтобы насладиться пленительными строфами, но зычным голосом потребует: «Три колбаски с луком!»

Именно это и готовился сделать Франтик, придя в местечко и заметив на краю площади, где происходило праздничное гулянье, вывеску: «Франц Варзечка, Колбасная лавка». Разыскивая в кармане шиллинг, Франтик резко стукнул чемоданом о землю. Это была оплошность. Сломанный замок чемодана щелкнул, и пятьдесят девять пар носков вывалились наружу.

Зрелище было поистине великолепное! Санкт-михаэльские граждане отродясь не видали такой пестроты, они так и замерли на месте. Возможно, в эту минуту одни из них спешили домой, к своим ребятишкам. Другие, наоборот, направлялись к торговке, чтобы купить для своих возлюбленных подарок на память о богомолье: пряничное сердечко с сахарной глазурью. А может статься, кто-нибудь торопился к лекарю или каменотесу заказать памятник на могилу скончавшегося дядюшки. Словом, какие бы у кого ни были намерения, все остановились как вкопанные. И Франтик, присевший на ступеньку перед лавкой, чтобы собрать носки, увидел неожиданно, что окружен толпой мужчин и женщин, глаза которых устремлены в одну точку – на рукоделья тетушки Каролины.

Толпа не была настроена угрожающе. Она просто изумилась. Словно люди прожили долгое время в темноте и вдруг перед ними внезапно открылся чудесный, красочный мир. Франтику же показалось, что вокруг него сплошные бреттшнейдеры. Мужчины, которые без церемонии залезут в чемодан своими огромными ручищами и, захватив добычу, кинутся наутек. Правда, господин Бреттшнейдер швырнул на крышку чемодана сверкающую монету. Может быть, так собираются поступить и эти люди?

Напряжение достигло предела. Вдруг сзади кто-то запыхтел и сделал шаг вперед. Очень вероятно, что, если бы Франтик поднял глаза повыше, он увидел бы веселые, улыбающиеся лица, говорившие о том, что их владельцы попросту жаждут вступить с ним в торговую сделку. К сожалению, сидевший на нижней ступеньке Франтик смотрел прямо перед собой. А поэтому видел только лес человеческих ног.

Одни только ноги, которые отнюдь не вселяли в его душу благодатного мира и покоя. Их не закрывали ни полосатая парусина, ни полотно, ни вельвет, ни еще какая-либо недорогая ткань, как это водится у порядочных людей. Все эти ноги, голые выше колен, обросли светлыми волосами, сквозь которые выпирали узлы сухожилий и мышц. Ноги были обуты в добротные башмаки, подбитые гвоздями, и вдоль них, спускаясь откуда-то сверху, висели суковатые палки с железными наконечниками.

Вид множества кривых мускулистых ног так устрашающе подействовал на Франтика, что он на какую-то долю секунды утратил свое паржизековское спокойствие. Но вот среди густого леса волосатых конечностей показалась прогалина. Схватив чемодан и наклонив голову, как бычок, Франтик бросился в нее.

Его быстрые и решительные действия возымели должный результат. В массе человеческих ног поднялась паника. Нестройный хор голосов призывал бога, искусно сочетая его имя с названиями различных зверей, явлений природы и частей человеческого тела. Свирепее всех ругался господин Бреттшнейдер, которому углом чемодана разорвало штанину. Если бы Франтик пожелал изучить некоторые особо тонкие оттенки немецкого языка, служащие для выражения стремительно возникающих мыслей, вряд ли он нашел бы более подходящий случай, чем тот, когда он пробивался сквозь окружавшую его толпу. И все же он совершенно правильно решил, что не стоит пользоваться этой возможностью для углубления своих знаний горноавстрийского диалекта. Наоборот, надо улепетывать, пока не поздно.

– Держите его! Держите вора! – заорала толпа, как только увидела, что полосатые носки уплывают из ее рук. И это было вполне естественно, мы не можем упрекать этих добрых людей за подобное суждение. Ведь солидному торговцу никогда не придет в голову убегать. Он обворовывает клиентов, спокойно стоя за прилавком и приветливо улыбаясь. А раз данный субъект поступает иначе и бросается наутек, это вызывает подозрения, значит, тут дело нечисто.

Франтик мчался без оглядки прямо вперед. Из геометрии известно, что это наиболее короткий путь, каким можно спастись от преследования. Но он вел в самый центр праздничного гулянья в Санкт-Михаэле.

Крик «Держите вора!» смешался с ревом труб, визгом девушек в нарядных костюмах. Дело приняло плохой оборот. Произошло смятение. Вдова местного почтмейстера, решив, что вспыхнула новая мировая война и объявлена воздушная тревога, сгоряча набросилась на торговца турецким медом, сорвала с него феску и закричала: «Азия – азиатам, нечего вам здесь делать!» От этого переполох еще усилился. Человек-змея застрял в замочной скважине, а таинственный силач в черном сбросил маску и принялся топтать ее ногами. Потеряв всякий стыд, он отчаянно вопил: «Я не Нана-сагиб! Я мясник Вошаглик из Нусле и желаю умереть по-христиански!»

В этот напряженный момент, когда казалось, что Франтик вот-вот попадет в руки разъяренной толпы, снова произошло нечто непредвиденное, одна из тех случайностей, которые часто определяют судьбу человека. В эту решительную минуту жизненный путь Франтика пересекла Долорес дель Рио. Не считая человека-змеи, это был самый лучший аттракцион, одно из «чудес света», зрелище, которое за умеренную плату доказывало любознательным гражданам, что далеко еще не все тайны природы нами раскрыты. Долорес дель Рио весила ровно двести килограммов; в жизнь Франтика Долорес вошла, сделав один-единственный шаг влево от балагана!

Таким образом Долорес дель Рио очутилась как раз на дороге, по которой мчался Франтик. Наверное, любой другой человек, получив одновременно толчок Франтика и удар тетушкиным чемоданом, грохнулся бы на землю. Но только не Долорес. Толстый слой жира не позволял ей быстро шевелить мозгами. Прежде всего она поразмыслила с минуту, что это за предмет так неосторожно коснулся ее ноги, и только потом, кокетливо склонив голову, посмотрела вниз. Увы! Франтика и след простыл.

Отброшенный резким толчком в сторону, Франтик мгновенно очутился вне поля зрения человеческих глаз. Влетев головой вперед, он оказался в недрах полотняного шатра. В себя он пришел лишь через некоторое время, когда шум и суматоха на площади уже прекратились. Открыв глаза, он с изумлением убедился, что все тихо и его окружает странный зеленый полумрак.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

повествующая о том, как Франтик знакомится с русалкой и ее поклонниками

Место, куда он попал, было с двух сторон огорожено дощатыми стенами, с третьей стороны закрыто туго натянутым брезентом, а четвертой стеной служила порядком-таки грязная занавеска. Потолок был из толстых досок. Франтику показалось, что сверху доносятся какие-то странные звуки, похожие на топот человеческих ног. Если не считать этого, стояла полная тишина, свет не проникал сюда, и углы помещения тонули в глубокой тьме.

Прежде всего Франтик стал ощупью разыскивать тетушкин чемодан. Слава богу, он цел и его содержимое осталось в полной сохранности. Затем он ощупал себя. Все как будто в порядке, и Франтик вздохнул с облегчением во второй раз. Кажется, выбрался из беды.

К сожалению, вместе с сознанием того, что он спасен, вернулось и воспоминание о лавке пана Франца Варзечки, заглянуть в которую помешал Франтику злой рок. Мысль, что, может быть, как раз в этот момент пан Варзечка, стоя за прилавком, нарезает кому-нибудь полкилограмма тирольской колбасы, сильно расстроила Франтика.

Невольно потянув ноздрями воздух, он замер. Смело можно было голову дать на отсечение, что пахнет колбасой. Но множество горьких разочарований, испытанных за последнее время, приучили его к осторожности. Франтик медленно повернул нос в ту сторону, откуда доносился соблазнительный запах. Но он не исчезал. Наоборот, казалось, усиливался. И вот Франтик ее увидел. В углу на старом сломанном стуле лежал маленький белый сверток. Бумага была сильно промаслена, и содержимое свертка не вызывало сомнений. Проглотив слюну, Франтик, не колеблясь, схватил его, с жадностью разорвал бумагу, вытащил один розовый ломтик и поднес ко рту.

Но и на этот раз не суждено было Франтику удовлетворить свое страстное желание. Где-то над его головой вдруг раздались звуки голоса, похожие на раскаты грома. Ужасный гул то становился громче, то затихал, отдаваясь в убежище Франтика глухим, грозным рокотом. Слов разобрать нельзя было, но, несомненно, подобный голос мог принадлежать только существу необыкновенной силы и сверхъестественного могущества.

Франтик задрожал всем телом. В то время как одна его рука судорожно сжимала кусок колбасы, другая, послушная инстинкту самосохранения, схватила чемодан, и Франтик, окончательно потеряв голову, кинулся вон из своего убежища.

Хотя мы и употребили выражение «потеряв голову», но оно не совсем удачно, потому что именно голова Франтика была впереди. Прорвавшись сквозь ветхую ткань зеленой занавески, она попала туда, где должен был лежать широкий, залитый солнцем мир, где она ожидала найти царство свободы, привольно и беззаботно порхающих птичек и тому подобное.

Легко представить себе изумление Франтика, когда вместо всего этого он увидел грязно-желтую большую простыню, посыпанную песком, на которой лежала дама в бледно-зеленом трико. Длинные волосы дамы были распущены, а тело заканчивалось огромным рыбьим хвостом, покрытым блестящей чешуей.

Все это выглядело так странно, что Франтик застыл на месте, точно окаменел. В эту минуту дама сделала несколько плавательных движений руками и повернулась на другой бок. И снова загремел голос, идущий сверху, только звучал он уже не громко, а словно приглушенно. Тем не менее голос этот так напугал Франтика, что у него по спине побежали мурашки. Очевидно, такое же действие оказывал он и на даму: Франтик заметил, как все ее тело покрылось гусиной кожей. Несмотря на это, бежать дама не собиралась. Она лишь слегка хлестнула хвостом, сделала еще несколько плавательных движений руками и мягко оперлась на локоть. И в этот момент глаза ее встретились с глазами Франтика.

Было ясно, что русалка сильно удивлена. Она вздрогнула и, казалось, хотела вскочить. Но тут взор ее обратился куда-то вверх, дама вздохнула и опять начала шлепать хвостом.

Франтик почувствовал необходимость что-то предпринять. Первый раз в своей жизни он очутился лицом к лицу с русалкой, и ему было неясно, как должен вести себя молодой человек, попавший в такое затруднительное положение. С горечью подумал он о несовершенстве школьных программ, которые не предусматривают подобных возможностей и оставляют учеников круглыми невеждами.

Пан учитель Корейс усердно вдалбливал в их головы только историю, естествознание, пропорции и склонение существительных по образцу Jiliji,[1] а правила хорошего тона на случай встречи с русалками совсем опустил. Вот и расплачивайся теперь за его грехи!..

Вдруг русалка зашевелилась. Зеленый свет ярко осветил ее толстую руку, напомнившую Франтику руку тетушки Каролины. Только гусиной кожи он на ней никогда не замечал. Франтиком, помимо воли, овладела жалость, и он вдруг спросил участливо:

– Русалка, вам холодно?

В глазах русалки мелькнуло удивление, она открыла рот, и раздавшаяся вслед затем простонародная речь показалась Франтику небесной музыкой.

– Малость пробирает. Ты, карась, чего сюда заплыл?

– Ох! Никак вы из Подола? – радостно воскликнул Франтик.

– Может статься, – вздохнула русалка. – Ну а ты зачем тут, бездельник?

– Я?.. Я сюда… сюда… нечаянно попал. За мной гнались…

– Небось натворил чего-нибудь, да? – укоризненно сказала русалка, по инерции сопровождая свои слова плавательными движениями.

– Думаете, украл? Паржизеки не воры. Так и знайте!

– Не петушись. А гнались за тобой почему?

– Я… мне… мне есть хотелось…

В этот момент наверху снова раздался угрожающий голос, русалка быстро перевернулась на живот и несколько раз сильно ударила хвостом.

– Ты сказал, что хочешь есть? – спросила она, когда наконец снова повернулась к Франтику.

– Ага! Я почти двое суток ничего не ел.

– Так просунь свою рыжую башку назад, увидишь стул в углу. А на стуле лежит кусок колбасы, завернутый в бумагу. Ну, живо!

Слова эти русалка произнесла веселым голосом, но Франтик заметил в ее глазах подозрительную влагу. Вспомнив только теперь, что рука его уже давно сжимает кусок колбасы, он покраснел от стыда и быстро нырнул обратно за занавеску, сел на стул и принялся с жадностью есть. Поглощенный своим занятием, мальчик не сразу обратил внимание, что занавеска раздвинулась и к нему подошла русалка.

– Ну, ну, не стесняйся, доедай все дочиста, – подбодрила она Франтика, когда он наконец увидел ее и испуганно вскочил. Русалка была уже без зеленого хвоста. Кутаясь в старенький плащ, она лязгала зубами от холода.

– Сыро тут, – сказала она досадливо, плотнее запахивая на себе плащ. – Наелся?

– Спасибо. Я сыт.

– Как тебя зовут?

– Франтик.

– А я Андула. – Помолчав немного, она добавила: – Не велика, скажу тебе, радость играть русалок. Все время мерзну, кожа потрескалась от песка. Ревматизма мне не миновать, а что дальше? Как я буду тогда вертеться с боку на бок, бить хвостом и дурачить простофиль, которые ходят глазеть на меня и воображают, что перед ними женщина-рыба? Знаешь, они ведь смотрят на меня сверху через два стекла. А между стеклами налито немножко воды и оттого кажется, будто я плаваю. Они верят этой чепухе, а денежки текут себе и текут. Да только не в мой карман текут, вот оно что. Как болезнь меня совсем скрутит, я и взаправду нырну. Слышишь, Франтик?.. Русалка когда-нибудь нырнет по-настоящему. Только не на дно, а к черту…

Андула засмеялась своей жестокой шутке и присела на стул. Из-под плаща выглядывали ее посиневшие от холода ноги; скорчившись на стуле, женщина подперла подбородок руками и ничем уже не напоминала русалку. Это была всего-навсего Андула Карасекова из Подола, у которой семеро ребят на руках; только троих может прокормить своим ремеслом сапожника старый папаша Карасек… Она вдруг показалась Франтику очень близкой, мальчик сразу забыл, что находится в чужой стороне и сидит в темном, грязном балагане с незнакомым человеком. Как-то сама собой рука его потянулась к чемодану и вытащила оттуда первую попавшуюся пару носков. Они были связаны из шерсти цвета оперения малайского попугая и сияли в полумраке мерзкой трущобы, точно изумруд.

– Вот вам, барышня, – сказал он, положив подарок Андуле на колени. – Может, они вас немножко согреют.

– Ой! – пронзительно вскрикнула Андула. – В жизни не видала такой красоты! Ах ты, жулик этакий!

Сказав эти слова, Андула прежде всего крепко обняла Франтика, а потом быстро натянула носки на ноги. Затем они сели рядышком на чемодан тетушки Каролины и рассказали друг другу все про свою жизнь. Выслушав с напряженным вниманием историю приключений Франтика во время его погони за тетушкой, Андула сказала:

– Тебе необходимо попасть в этот самый Триест. Мы тоже поедем в ту сторону, к итальянцам, да только через неделю и на лошадях. Ты опоздаешь. Прямо не знаю, Франтик… разве что… Ну, ясно – Фердинанд… или, может, лучше Густи?..

Оказалось, что даже короткого пребывания Андулы Карасековой в Санкт-Михаэле было достаточно, чтобы приобрести двух солидных поклонников. Первый был Фердинанд, пожарник, второй – Густи, обладатель двухтонки, на которой он перевозил грузы. Оба заявили, что готовы ради нее прыгнуть в огонь и в воду. До сих пор Андуле не пришлось воспользоваться этим предложением. Теперь она считала своевременным напомнить им об их обещании. Чем прыгать в огонь, пусть лучше отвезут Франтика на юг.

– Пойду разыщу их, – заключила Андула свои соображения. – А ты побудь здесь, да смотри не шуми, не то старик тебя сцапает.

* * *

Было уже темно, когда Андула прошмыгнула в убежище Франтика. Она положила перед ним гирлянду колбасок, полбуханки хлеба и сказала:

– Все в порядке, мой прекрасный принц. Собирайся и иди к трактиру «У пяти домовых», это тут же за углом. Возможно, часть пути тебя подвезет Фердинанд, а часть – Густи. Я сказала, что отдам свое сердце тому, кто отвезет тебя дальше. Только вот не знаю, как они договорились, перед самым концом разговора они увидели на мне носки тетушки Каролины, и язык у них прилип к гортани. Мне бы, глупой, подождать, пока они опомнятся, а я побежала сюда. Но уж один-то из них обязательно ждет тебя с машиной, будь покоен.

Андула замолчала, пора было расставаться. Франтик и русалка стояли и смотрели друг на друга, сразу растеряв все слова. Резким движением Андула откинула край брезента, и они очутились под открытым небом, на котором уже зажглась первая звезда.

– Большое спасибо вам, барышня, – сказал Франтик чуть слышно.

– Нечего, нечего, – резко ответила русалка.

Опять с минуту помолчали. И тут Андула Карасекова почувствовала, что ей необходимо скорей отвернуться и уйти в свои подводные глубины…

* * *

Придя к трактиру «У пяти домовых», Франтик убедился, что действительно все в порядке. У дверей стояла почти новая двухтонка, а около нее – парень в кожаной фуражке, с папиросой в левом углу рта. Заметив Франтика, он быстро зашагал к нему навстречу.

– Франтишек? – спросил он и, не дожидаясь ответа, схватил его за руку и быстро потащил к машине.

«Не перевелись еще добрые люди на свете, – растроганно подумал Франтик. – До чего же любят своего ближнего, только и ждут, как бы услужить, как бы доброе дело сделать!»

Франтик был не совсем неправ. Однако никогда не надо преувеличивать. Прежде чем нога его коснулась ступеньки двухтонки, он вдруг почувствовал, что кто-то схватил его за другую руку и тянет в противоположную сторону. Законы физики совершенно точно устанавливают, до какого предела может сопротивляться тело двум взаимно противоположным силам, прежде чем разорвется пополам. Франтик чувствовал, что предел этот близок.

– Пустите меня! – закричал он.

Но Фердинанд и Густи считали, что держат в руках ключ к сердцу русалки, и, по всей видимости, не собирались легко выпустить свою добычу.

– Ух ты! – пыхтел Фердинанд.

– Уф, уф! – сопел Густи.

В ту минуту, когда воображение Франтика начало рисовать ужасную картину, как его руки растянулись до такой степени, что могут с легкостью обнять талию тетушки Каролины, у Густи вдруг подвернулась нога, и все трое кучей повалились на землю. Первым вскочил на ноги Фердинанд.

Это был брюнет с сильно развитой мускулатурой, волосы на его круглой голове были подстрижены ежиком и торчали, как щетка. Он сгреб Франтика в охапку, поднял его и в два прыжка очутился в машине. Только теперь Франтик заметил, что на другой стороне дороги стояла еще одна машина – пожарная. Свет из окон трактира отражался на ее ярко-красной поверхности, вид у машины был такой же внушительный, как и у Фердинанда, имеющего над ней власть, вверенную ему местным добровольным обществом пожарников.

В эту машину и был водворен с молниеносной быстротой Франтик. Он уже сидел в кабине, как вдруг его осенила страшная мысль. Чемодан! Где чемодан тетушки Каролины? Куда он исчез? Когда его схватили за руки и тянули в разные стороны, он уронил чемодан!.. Теперь чемодан валяется где-нибудь на дороге, и Франтик уже никогда его не увидит.

– Чемодан! – заорал Франтик благим матом.

– Чемодан? Ага!.. – Обычно Фердинанд соображал очень туго, но на сей раз он на удивление быстро понял, чего от него хотят. В самом деле! Что говорила русалка? Что приказывала она ему и Густи? Чтобы они заботились о Франтике, как о своем родном брате. Кормили его. А главное, следили за его драгоценным чемоданом. Вот что она наказывала…

Фердинанд громко закричал и выскочил из машины. Но было уже поздно. Густи успел залезть в свою двухтонку и перед самым его носом захлопнул дверцы. Гирлянда из колбасок висела у него на шее, на коленях лежал чемодан. Дал газ. Машина рванулась и стремительно помчалась вперед.

В одно мгновенье Фердинанд тоже очутился за рулем. Мотор заурчал, пронзительно завыла сирена. Санкт-Михаэльские жители бросили свои дома и выбежали на улицу, готовясь спасать имущество от губительного пожара. Но на улице было тихо и спокойно.

Обе машины уже скрылись вдали, они мчались на юг сквозь июньскую ночь.

В одной из них находился Франтик Паржизек, в другой – чемодан тетушки Каролины, если не считать колбасной гирлянды. За рулем каждой из них сидело по здоровому, с крепкими кулаками парню, и оба, мечтая о сладкой награде, ожидающей победителя в состязании, ощущали в себе необыкновенную силу и твердую решимость бороться до конца.

* * *

Мура – красивая, быстрая река с шумными запрудами. В ее прозрачной зеленой воде водится множество форелей, чистенькие деревеньки раскинулись по обоим крутым берегам. Но Франтик ничего не замечал. Во-первых, было темно, во-вторых, чтобы не выпасть из машины, он должен был крепко держаться за ручку дверцы. Альпийская дорога стремительно извивается то вправо, то влево, и на скорости сто километров в час пассажир чувствует себя дождевым червяком, в которого вцепились с обоих концов два энергичных дрозда и тянут изо всех сил каждый в свою сторону.

Итак, пожарная машина Фердинанда неслась вперед, несмотря на кромешную тьму и опасную дорогу. Она вела себя, как лихой спортсмен. Когда дорога шла по прямой, машина мчалась на четырех колесах, на поворотах же обходилась двумя. Время от времени она подшибала забор, придорожный столб или указатель пути; пожарная лестница срывала листья черешен и яблонь, но Фердинанд не обращал внимания на эти мелочи и гнал машину вперед.

Автомобиль с такой скоростью проносился мимо городов и деревень, что казалось, по дороге мчится по крайней мере дюжина пожарных команд. Старушка Шинделнагель, жительница селения Оберунтербах, ста трех лет от роду, разбуженная в полночь воем сирены, поднялась с постели, приковыляла к окну и, устремив слезящиеся глаза на юг, заявила, что горит Целовец. Другая стотрехлетняя старуха из селения Унтеробербах назвала это сообщение дьяволовым измышлением. «Только безбожник, – уверяла она, – мог пустить слух о пожаре в Целовце». Каждому христианину понятно, что горит Рим, город святого отца. Его подожгли басурманы. После короткого заседания муниципалитет Унтеробербаха срочно отправил на помощь святому отцу пожарную помпу, разукрашенную полевыми цветами; ее волокли члены муниципалитета и детишки из местного приюта. В половине четвертого утра помпа прибыла в Санкт-Ламбрехт, что в двух с половиной километрах от Унтеробербаха, но оттуда повернула назад; было решено не тушить святой город, а лучше изничтожить всех нечестивцев в Унтеробербахе и принадлежащих к его приходу деревеньках.

А между тем машина Фердинанда давно уже миновала Целовец и катила по широкому шоссе, время от времени обгоняя двухтонку Густи. У Фердинанда не раз мелькала мысль наехать сзади на переднюю машину и избавиться навсегда от ненавистного соперника. Но соображение, что при этом могут пострадать носки тетушки Каролины, каждый раз удерживало его от выполнения этого намерения.

– Давай сюда чемодан и колбасу! – всякий раз орал Фердинанд, проезжая мимо двухтонки; он надеялся, что один звук его голоса заставит соперника сдаться.

– Отдай-ка лучше чешского мальчишку! – дерзко отвечал Густи.

Бежали часы в жестокой схватке, бежали и километры, обе машины неслись у самой обочины, пренебрегая указателями направления, табличками с разноязычными названиями населенных пунктов и шлагбаумами.

Только раз красная машина Фердинанда была вынуждена остановиться: за опущенным шлагбаумом пролетел скорый поезд. Освещенные окна длинных вагонов промелькнули в ночной тьме вереницей призраков и исчезли вдали.

Откуда было Франтику знать, что в одном из них сидит тетушка Каролина и со страстным увлечением читает детективный роман Персиваля Эшера «Тайна кровавой руки»?

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

содержащая рассказ о том, как тетушке Каролине грозила опасность быть проданной в Аргентину

Мало кому на свете доводилось получать в наследство остров, да еще в Тихом океане.

Тетушка Каролина силилась вспомнить, с кем из глубочепских знакомых случалась подобная история. Но напрасно ломала голову. Вспомнить все равно не удалось. Правда, она слышала о людях, предпринимавших далекие путешествия. Но в большинстве случаев их гнало желание прославиться. А тетушке это не нравилось. Женщина она была простая и не любила эксцентричности.

Действительно, никто из тех порядочных людей, кого она знала, не уезжал из дому больше чем на неделю, ну, самое большое – на месяц. Ведь за это время могли погибнуть фуксии, а в засушливый год задеревенели бы кольраби в саду. Но это еще полбеды. Дело в том, что ни одно разумное существо не захочет отлучиться из дому по своей воле на долгое время. Если бы от нее зависело, тетушка Каролина никогда бы не покинула Глубочепы. Но ей приходится выполнять волю дорогого покойника. Разве Арношту понравилось бы, если бы она пошла ему наперекор?.. Итак, тетушка ни на минуту не сомневалась, что, направляясь к антиподам, она поступает правильно, хотя длительное путешествие и противоречило ее принципам. По ее мнению, ехать на остров так же естественно, как отправиться смотреть полученный в наследство дом в Виноградах.

Тетушка знала совершенно точно, что она в первую очередь сделает, когда приедет на остров. Проветрит комнату, натрет полы, выбьет ковры, вымоет окна. Затем она смахнет пыль и проверит, хорошо ли работает дымоход. Напоследок поговорит с дворником и даст ему понять в первый же день, что у Каролины Паржизековой из Глубочеп свои взгляды на порядок в доме и она сумеет заставить с ними считаться.

Нет, все эти хлопоты тетушку нисколько не тревожили. Когда человек чувствует твердую почву под ногами, ему бояться нечего. Что тетушку немного беспокоило, так это дорога. Она терпеть не могла пересадок, а у нее было предчувствие, что поездка на остров Бимхо без них не обойдется. Вот тут уж не оберешься неприятностей. Стоит спутать номер поезда – и вместо Триеста окажешься в Царьграде. А сядешь не на тот пароход, так, чего доброго, еще придется участвовать в ловле китов на полюсе. Тетушка Каролина объясняла запутанность многих исторических событий именно тем, что люди по ошибке садились не на тот поезд. Когда она за день до отъезда поделилась по секрету своими опасениями с пани Кнедлгансовой, своей соседкой, та безоговорочно с ней согласилась. Она даже высказала предположение, что Америка и была открыта при подобных обстоятельствах.

– И ничего удивительного тут нету, – сказала в заключение пани Кнедлгансова. – Мой вот тоже, когда был холостым, задумал раз съездить в Нимбурк, а вместо него попал в Ратай. – Пани Кнедлгансова слегка покраснела и смущенно добавила: – А там нашел меня…

Да, с пересадками много неприятностей. Но и багаж может испортить человеку настроение. Хотя тетушка Каролина сократила число вещей елико возможно, все же с ней было семь средних чемоданов, шесть шляпных коробок, один гладстоновский саквояж и один большой чемодан (не считая Маничка), и она опасалась, что с перевозкой вещей могут в некоторых случаях возникнуть непредвиденные трудности.

В-третьих, тетушку волновала мысль о спутниках. Тетушка Каролина привыкла видеть около себя дружеские лица. Поболтать через забор сада с пани Бернашковой или с паном Пантучиком было для нее самым большим удовольствием. Какой прок человеку от ясного и точного взгляда, к примеру сказать, на британскую колониальную политику, если некому его высказать? Что касается пани Бернашковой, много лет проработавшей в магазине колониальных товаров, она в этом толк знала. Пани Бернашкова во всем разбиралась. В частности, некоторые удачно подобранные тона шерсти на носках, предназначенных для покойного Арношта Клапште, были обязаны своим возникновением беседам с нею. Пока дамы обменивались мыслями у изгороди, разделяющей их садики, из открытых окон кухонь доносилось бульканье супов и нежное шипение жарящегося лука.

Нет, человек должен делиться своим опытом; согласно этому правилу тетушка всегда и действовала. Вспомнилось ей, как однажды ездила она в Ржепорей. Хоть это и не дальняя дорога, а все же удалось завязать с пассажирами дружескую, сердечную беседу и подробно обсудить вопрос об устройстве канализации города Праги, потолковать об особых формах родимчика, о пенсии почтовым служащим, землетрясении на Суматре и характере пана Чурды, председателя общества содействия озеленению Глубочеп. Само собой, были затронуты и другие, менее важные темы.

Конечно, с чехом всегда найдется о чем поговорить. А вот как быть в международном вагоне? Тетушка Каролина прямо содрогалась при мысли, что пройдут секунды, минуты, а может, и целые часы – и уста не разомкнутся. Чтобы хоть немного подсластить горечь ожидавшего ее одиночества, она решила взять в поезд книгу.

Приехав в Ческе-Будейовице, она тут же сообщила о своем намерении любимой подруге, пани Чумпеликовой, с которой приехала проститься.

– Ты права, дорогая Каролина, – одобрила ее пани Чумпеликова. – Ты совершенно права. Чтение рассеивает человека и облагораживает его мысли. За время своего замужества я раз шестнадцать ездила в Тргове Свини, где у нас множество родственников. И всякий раз брала из нашего пансиона с собой в поезд «Ирландца», и поверь мне, дорогая Каролина, я всегда приезжала в Тргове Свини бодрая духом и телом. Какая жалость, что у меня уже нет этой замечательной книги! Ну, да я что-нибудь разыщу для тебя в нашей библиотечке. Я знаю, какие книги теперь в моде.

Вот почему, когда тетушка Каролина села в купе скорого поезда, отходящего с будейовицкого вокзала в неприветливые чужие края, на коленях у нее лежал хоть и несколько потрепанный, но все же соблазнительный томик сочинений Персиваля Эшера «Тайна кровавой руки».

Подобных книг тетушке читать никогда не доводилось. Она не имела никакого понятия о современном направлении мировой культуры и предполагала, что в книге рассказывается о том, как лучше ухаживать за руками, если на них после большой стирки появятся кровяные волдыри. Поэтому она удивилась, когда уже на первой странице прочитала, что какой-то мужчина с серыми глазами и упрямым, выдающимся вперед подбородком, по имени Рекс Диксон, не поладил с белокурой девушкой Бесси и по этой причине просверлил пулей из кольта, во-первых, шерифа Джонсона, во-вторых, третейского судью Батлера и его верного чернокожего слугу Боба, кроме того, хватил кулаком официанта в баре, украл лошадь и, скача во весь опор в ближайшее местечко Канзас-Ривер, поджег по дороге четыре цистерны с керосином, принадлежащие свекру супруги скотовода Района, самого богатого и наиболее опасного человека в округе.

В литературной технике тетушка разбиралась плохо. Все эти необычайные поступки Рекса Диксона она объяснила необходимостью подчеркнуть во вступлении энергию молодого человека; что касается стирки и кровяных волдырей, то она считала, до них очередь дойдет в свое время. А то зачем бы упоминать о девушке по имени Бесси?

Но скоро выяснилась полная непричастность девушки Бесси к стирке белья. Вместо стирки Бесси впала в меланхолию. И не удивительно. Она не считала Рекса виновным в убийстве со злым намерением шерифа и третейского судьи и уверяла, что он сделал это в шутку, будучи от природы весельчаком. Поэтому Бесси не понравилось, когда толпа местных горожан во главе с Районом погналась за Рексом и через три дня привезла его скальп, привешенный к седлу рамоновой серой в яблоках лошади.

Казалось, истории конец. Ничего подобного. И недели не прошло, как вновь избранные шериф и третейский судья были найдены мертвыми в своих постелях. На дверях спальни каждого красовалась пронзенная кинжалом трефовая семерка, а над ней виднелся таинственный отпечаток кровавой руки.

– Чья это рука? – спрашивали друг друга с интересом горожане. Затем избрали нового шерифа и третейского судью. И чтобы бы вы думали? Проходит неделя – шерифа и судью находят убитыми. Возле отпечатка кровавой руки на сей раз была прибита кинжалом к двери трефовая восьмерка. Пришлось снова выбирать шерифа и судью, хотя некоторые местные жители высказывали предположение, что таинственный незнакомец будет продолжать действовать в том же роде.

И в самом деле, они не ошиблись. Новых шерифа и судью постигла та же участь, причем двери их спален были отмечены кровавым знаком руки и трефовой девяткой. Когда дело дошло до трефового валета, населением овладело беспокойство. Мнения расходились. Одни считали загадочного преступника способным дотянуть до трефового туза, другие утверждали, что он не выдержит, так как потребуется еще много кинжалов, а кинжалы недешевы. Однако сердце Бесси подсказывало ей: таинственный незнакомец в грязь лицом не ударит.

Наступил день, когда похоронили седьмого шерифа и судью, их места снова стали вакантными. Больше желающих не нашлось. Положение было безвыходным. И в этот момент Бесси доказала, что у нее благородное сердце. «Выберите меня и шерифом и третейским судьей!» – прозвенел ее серебристый голосок на митинге в салуне «Три собачьих хвоста». И ее действительно избрали под бурные аплодисменты.

Наступила ночь.

Бесси легла в постель, но сон бежал от нее. Было тихо, лишь издалека доносился приглушенный вой койотов; над каньоном всходила красная луна. Ровно без десяти минут двенадцать в прихожей раздался еле слышный звук шагов. В прелестной груди Бесси бешено заколотилось сердце.

– Кто там? – храбро крикнула она.

Никто не ответил. Но дверь вдруг начала потихоньку, неслышно отворяться…

И как раз в этот напряженный момент тетушка Каролина бросила книгу и взвизгнула. Но вовсе не потому, что в ту минуту мимо окон ее вагона проносился опущенный шлагбаум, за которым нетерпеливо пыхтела пожарная машина Фердинанда, и не потому, что на одну секунду скрестились дороги ее и племянника Франтика. Нет, об этом тетушка Каролина не знала.

Прервать чтение и завизжать от страха заставил ее взгляд, брошенный на двери купе. Она была одна. А двери вдруг начали медленно и беззвучно раздвигаться. Точно так, как в романе Персиваля Эшера.

Прочитай она еще страницу – и ей стало бы известно, как поступила Бесси, увидев перед собой такую же страшную картину. Но тетушка Каролина не была склонна к подражанию. Она всегда действовала оригинально.

Прежде всего тетушка испуганно вскрикнула.

Затем перекрестилась.

А потом ее осенило – а не дьявольское ли это наваждение?

И тут снова ее охватил страх: а вдруг, подумав так, она совершила большой грех?

В ее воображении возник Арношт Клапште, он ласково кивал ей головой, как будто призывал к себе, в иной мир.

Но при одной мысли о том, что станется без нее с Маничком, она содрогнулась: кто напоит его, если ей придется отправиться вслед за Арноштом?

Затем она бросила взгляд на чемоданы и быстро их пересчитала; даже в такую роковую минуту порядок для тетушки был превыше всего.

И, наконец, она вспомнила, что носит имя Паржизеков, а Паржизеки никогда не склоняют головы перед жестокой судьбой. План действий стал для нее ясен. Она впилась взглядом в дверь, на задернутых занавесках которой показалась какая-то угрожающая тень. Она даже не дрогнула, когда дверь приоткрылась и в щель просунулась мужская рука. Рука, поросшая редкими рыжими волосами, была обращена ладонью вниз. Тетушка хладнокровно выждала еще долю секунды и вдруг, собрав все свое мужество, схватила таинственную руку и повернула ее ладонью вверх.

Да, бывают в жизни человека минуты, когда его постигает разочарование, которое без преувеличения можно назвать горьким. Подобное пришлось пережить и тетушке Каролине. На ладони руки, проникшей сквозь щель, крови не оказалось. А над головой тетушки Каролины раздался встревоженный голос:

– Контроль. Прошу вас предъявить билет, мадам.

Тетушка Каролина до такой степени была во власти вычитанных в книге ужасов, что на любезные слова проводника сначала никак не реагировала. Может быть, форменная одежда проводника – лишь утонченная хитрость, скрывающая преступника? Только когда, проверив билет и вернув его обратно, проводник закрыл за собой дверь, она несколько успокоилась.

Но тетушка оставалась начеку. Мир кишит ловушками, и надо быть ко всему готовой. На память тетушке пришла статья из журнала, в которой описывалось, как неопытных женщин и девушек под разными соблазнительными предлогами увозят в Южную Америку и там продают в позорное рабство. Статья была озаглавлена «Торговля человеческим телом». Тетушка решила, чего бы ей это ни стоило, избежать подобной участи. Бог, конечно, не допустит, чтобы Каролина Паржизекова из Глубочеп была продана в дом терпимости куда-нибудь в Аргентину или Патагонию. Что бы подумал дорогой покойный Арношт? От такой мысли ей стало легче на душе. И когда на ближайшей станции в ее купе вошел солидный пожилой мужчина и вежливо спросил, нет ли свободного места, тетушка не без опаски, но приветливо предложила ему сесть.

Незнакомец держал в руках чемоданчик и зонт. Сквозь роговые очки, сидевшие на слегка припухшем носу, глядели на свет выцветшие, простодушные глаза; усы уныло свисали. Он сел и, открыв чемоданчик, вынул оттуда толстый фолиант. Перелистал страницы, смущенно откашлялся и закрыл книгу.

Потом, неожиданно вскочив, незнакомец сказал:

– Eisenhammerschmiedepfefferbacker,[2] – и вежливо поклонился.

– Что вы говорите? – забеспокоилась тетушка Каролина, решив, что старик пытается перечислить ей железнодорожные станции между Целовцем и Триестом.

– Eisenhammerschmiedepfefferbacker, – повторил мужчина с вежливостью, к которой явно примешивалась тревога. – Профессор эстетики.

– Ах, вот что, – сказала тетушка. – Паржизекова.

Незнакомец снова раскрыл книгу, полистал ее с минуту, опять поднял глаза. Пристальный взгляд тетушки приводил его в замешательство. Профессор Eisenhammerschmiedepfefferbacker был вдовцом, он жил только для науки, и общество женщин всегда нагоняло на него страх. Теперь он очутился с глазу на глаз с женщиной, которая к нему внимательно присматривалась и, очевидно, жаждала вступить с ним в дружеский разговор. Бедный профессор не мог себе представить, о чем с ней можно говорить. Смутившись, он снова принялся перелистывать страницы. И тут взгляд его упал на цветную вкладку на меловой бумаге. Это была репродукция Венеры Милосской. Старик с облегчением вздохнул, и счастливая улыбка осветила его лицо. Он протянул книгу тетушке Каролине, указывая на статую Венеры.

– Вот, мадам, какого художественного совершенства достигли древние греки в изображении человеческого тела, – восторженно начал он. – Взгляните, пожалуйста, на эту статую. В какой безукоризненной гармонии находятся тут материя и дух. Человеческое тело волшебством превращено в мрамор…

Профессор Eisenhammerschmiedepfefferbacker поднял свои бесцветные глазки и застыл в удивлении. Взгляд тетушки Каролины был по-прежнему устремлен на него. Но в выражении его появилось нечто новое, говорившее профессору, что не все в порядке. Очевидно, пышной даме, сидящей напротив, он чем-то не угодил. Вполне возможно, она чувствует себя задетой тем, что он восторгается совершенством форм Венеры, в то время как его соседка… Профессор Eisenhammerschmiedepfefferbacker слегка покраснел и принялся быстро перелистывать страницы. У него сразу отлегло от сердца, когда он напал на картинку, на которой была изображена туземная женщина с архипелага Паумотта. Эта женщина с тучным, дряблым телом напоминала своими формами тетушку Каролину.

– Вот посмотрите сюда, мадам, здесь уже нечто новое! – воскликнул он с энтузиазмом. – Эта женщина – дитя природы. Цивилизация ее не коснулась. И все же, взгляните, какое, огромное эстетическое наслаждение получаешь, любуясь ею…

Профессор Eisenhammerschmiedepfefferbacker случайно посмотрел на тетушку Каролину и почувствовал, как легкий холодок пробежал по его спине. Собравшись с духом, он продолжал:

– Понятия о красоте у разных племен совершенно различны и зависят от исторических условий. Нам, например, известно, что креолок Южной Америки, которых у нас считают чрезвычайно привлекательными, тамошние жители не находят таковыми. Аргентинцы с их темным цветом кожи видят идеал красоты в белокурых европейках скандинавского типа. Я уверен, если бы мне удалось привезти в Аргентину живую Венеру или какую-нибудь…

Профессор Eisenhammerschmiedepfefferbacker вскинул глаза. И напрасно. Ибо они встретились с глазами тетушки Каролины, которые вонзились в него с такой силой, как гвоздь, который вбивают в стену на века. Взгляд этот был такой острый и зловещий, что, по мнению профессора Eisenhammerschmiedepfefferbacker, сам королевский удав мог бы кое-чему научиться у тетушки Каролины, если бы она согласилась давать ему уроки.

– Венеру, какую-нибудь женщину… – продолжал он, заикаясь и вытирая пот со лба. Чем дальше, тем профессору становилось ясней, что его слова по неизвестным причинам вызывают в грузной даме чувство неудовольствия. Необходимо было немедленно переменить тему разговора, придать ему более приятный для нее характер. Но что может интересовать даму весом больше центнера, которая смотрит на своего ближнего взглядом змеи? Теория относительности Эйнштейна? Проблема дружбы народов? Квадратура круга? Вопрос питания динозавров в раннем юрском периоде? Или, может быть, такие обыкновенные вещи, как…

И профессор Eisenhammerschmiedepfefferbacker, осененный внезапной мыслью, радостно воскликнул:

– Через несколько минут мы въедем в туннель, мадам! Это один из самых длинных туннелей в Европе. Он имеет восемь километров, и пройдет не менее двенадцати минут…

Тетушкино лицо сразу оживилось, и бедный профессор словно гору с плеч скинул. Наконец-то он попал в цель. И когда тетушка Каролина спросила, скоро ли поезд будет в туннеле, он ответил с радостной готовностью:

– Еще несколько минут, мадам, точно я не знаю, но как будто…

Тетушка Каролина пренебрежительно махнула рукой.

– Снимите мои чемоданы! – властно приказала она.

– Какой прикажете?

– Все.

Профессор Eisenhammerschmiedepfefferbacker взглянул на верхнюю полку, где плотно втиснутые шестнадцать тетушкиных чемоданов и картонок подпирали потолок, и лицо его вытянулось.

– Вы собираетесь выходить, мадам?

– Вовсе нет, – решительно ответила тетушка Каролина. – Но я должна подумать о самозащите. Не знаю, может, вы и умеете вербовать Венер в публичные дома Аргентины. Но со мной у вас этот номер не пройдет. Снимите чемоданы и перегородите купе. И не вздумайте вылезать из-за них, пока мы не проедем туннель. Покажите-ка, что там у вас в карманах! Кинжалы, пистолеты, наркотики?.. Ничего такого? Хорошо. А теперь ступайте на место и ведите себя тихо и смирно.

* * *

Такова была причина, вынудившая тетушку Каролину сойти с поезда в небольшом городке неподалеку от итальянской границы и задержаться там на двадцать четыре часа.

Как раз столько времени потребовалось, чтобы, с одной стороны, профессор Eisenhammerschmiedepfefferbacker оправился с помощью различных официальных лиц от нервного потрясения и объяснил, что у него не было намерения увезти тетушку Каролину в Аргентину, а с другой, чтобы тетушка Каролина уверилась, что можно без опасения проехать с профессором через туннель. Тем не менее, погрузившись в вагон, тетушка осталась по поводу всей этой истории при своем мнении. Что там ни говорите, а пойти на такое дело может кто угодно – почтальон, чиновник податного управления… Заработать каждый не прочь!

– Эстетика!.. – задумчиво бормотала она. – С ума надо сойти!.. И зачем это называть свою работу таким непонятным словом?..

Из-за этого происшествия тетушка приехала в Триест с опозданием на целые сутки. Случилось так, что тетушка Каролина и Франтик прибыли в этот оживленный портовый город почти одновременно, хотя ни он, ни она не подозревали об этом.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

сообщающая о том, что Франтик благополучно добрался до Триеста и, побыв на сенсационном футбольном матче, сел на пароход

В то самое время, когда в маленьком городке Горица тетушка Каролина воевала с облаченными в форму блюстителями закона и профессором эстетики, пожарный автомобиль Фердинанда и двухтонка Густи мчались по склонам Юлийских Альп в направлении Адриатического моря. Только что рассвело, воздух был чист и прозрачен, дорога вилась по краю ущелья, на дне которого шумел горный поток, и оба мужчины чувствовали, как новые силы вливаются в их утомленные тела, как снова разгорается в них дух соревнования.

– Эй, пора завтракать! – заорал Фердинанд своему сопернику, стараясь перекричать пронзительный вой сирены, от которого лесные звери разбегались по своим норам. – Где колбаса, парнишка проголодался!

– Давай сюда Франтика, я его накормлю! – кричал в ответ Густи; он только что переехал гусыню и страшно досадовал, что не может остановиться и подобрать ее.

– Дудки! Все равно моя взяла! Чего стоит паршивый чемодан и колбаски по сравнению с живым мальчишкой? Я его домчу до самого моря!

Терпение Густи лопнуло, и он гаркнул во все горло:

– Пускай тогда ни тебе, ни мне! Прежде чем ты сосчитаешь до десяти, чемодан и колбаса будут в пропасти!.. Вот напишет парень барышне Карасековой, что приехал на место голодный и без чемодана. Как ты тогда запоешь? А?

– Ну, ты не очень! – огрызнулся Фердинанд, но подумал, что соперник не шутит и дело лучше решить миром. – Стой! – крикнул он.

Машины остановились, и оба водителя вышли на шоссе.

Это было красивое местечко. Дорога пролегала неширокой долиной, с обеих сторон зеленели луга. На склонах росли дубы и березы, кроны их нежились в свежем ароматном воздухе, словно принимая утреннюю ванну. Позади, высоко поднимаясь над горизонтом, тянулись к небу вершины Юлийских Альп, порозовевшие от солнца.

Еще никогда в жизни Франтик не видел ничего прекраснее. Соскочив с пожарной машины, он жадно втянул в себя воздух. И сразу почувствовал голод. Забравшись в двухтонку, Франтик преспокойно отрезал себе четыре колбаски. Фердинанд и Густи вылетели у него из головы. Казалось, он попал в какой-то сказочный мир, где никто его не обгоняет, никто не преследует, где только радость и вечный праздник!

Поэтому Франтик немножко струхнул, когда из кустов вдруг вынырнули оба мужчины и направились прямо к нему. Вид у них был серьезный, почти торжественный. Они остановились у машины, и Франтик заметил, что руки их дрожат. Фердинанд тряхнул головой и твердо произнес:

– Франтик, так дольше продолжаться не может. Надо решать, кому отдаст свое сердце русалка – мне или ему…

– Нужно бросить жребий, – перебил его Густи.

– Правильно. Мы вот с Густи срезали в лесу два ровных прутика с заостренными концами. Один, который очищен от коры, – это мой, другой – Густи. Так, Густи?

– Так, так, – подтвердил Густи.

– Мы просим тебя. Франтик, чтобы ты взял эти прутики в руку и подбросил их высоко в воздух. Чей прут ляжет острием к дому, тот, значит, проиграл и должен вернуться.

– Здорово! – обрадовался Франтик. – Все равно как у нас на святках девушки деревянный башмак кидают!

– Это нам неизвестно, и до святок еще далеко, – сказал Фердинанд, который в этот решительный момент меньше всего интересовался чешским фольклором. – Вот тебе прутья, бросай!

Франтик положил колбаски на сиденье возле себя, встал и взял прутья в руку. Его тоже захватило величие минуты. Вот он, Франтик Паржизек, держит в руках судьбу двух солидных мужчин! Он медлил…

– Бросай!

– Выше! – закричали Фердинанд и Густи, сгорая от нетерпения: они еще не подозревали, к каким результатам может привести их выдумка. А случилась очень простая вещь. Стараясь как можно выше подкинуть прутики, Франтик потерял равновесие и упал на сиденье. Рука его, пытаясь за что-нибудь уцепиться, попала на ручной тормоз, и стоявшая под уклоном машина пришла в движение.

Машина понеслась. Скорость ее увеличивалась с каждой секундой. Казалось, двухтонке Густи пришлась по вкусу свобода. Знакомая, по всей видимости, с законом движения тел по наклонной плоскости, она воспользовалась представившимся случаем, чтобы показать свои возможности.

Франтик тоже не преминул продемонстрировать исконные паржизековские качества: спокойствие, самообладание и выдержку. Он схватился за баранку. Рассудив совершенно правильно, что при скорости восемьдесят километров в час нецелесообразно заниматься подробным изучением стартера, выхлопной трубы, фар, тормоза и прочих замысловатых частей автомобильного агрегата, он пришел к выводу: хватит и того, что он будет избегать препятствий, в особенности ребятишек-школьников, и следить за указателями пути, а то, пожалуй, не в Триест попадет, а куда-нибудь в другое место.

Как Франтик решил, так и сделал. И чем дальше он ехал, тем больше входил во вкус. Единственное, что его беспокоило, это вой пожарной машины Фердинанда. Оглянуться назад он боялся; рев, несшийся вдогонку, был неопровержимым доказательством того, что Фердинанд и Густи пренебрегли направлением брошенных прутьев и дружно бросились в погоню за ускользающим счастьем.

– Стой! – кричал время от времени громоподобным голосом Фердинанд. «Стой!» – эхом отвечали ему лощины и ущелья. Но Франтик не мог затормозить, даже если бы хотел. А по правде сказать, он предпочел бы мчаться еще быстрее. Тон голоса Фердинанда ему совсем не нравился. В нем слышались какие-то зловещие нотки.

Поэтому можно представить себе ужас Франтика, когда через некоторое время он обнаружил, что машина постепенно замедляет ход. Это было легко объяснимо. Дорога, спускавшаяся с горы под уклон, стала выравниваться.

Вой сирены, раздававшийся за спиной Франтика, явно приближался. Впереди показалась какая-то деревенька; в отличие от жителей других деревень, ее жители не бросились спасаться при виде мчавшейся машины, а, наоборот, выбежали из домов и столпились на дороге. Если бы Франтик не был так увлечен наблюдениями за тем, что делалось позади, он бы заметил мужчин в форменной одежде; взволнованно переговариваясь, они торопились опустить раскрашенный яркими полосами шлагбаум.

Все это выпало из поля зрения Франтика, потому что пожарная машина Фердинанда была уже почти рядом.

– Стой, дрянной мальчишка! – раздалось так близко, что Франтик испуганно вздрогнул. Он хорошо знал, чего хочет Фердинанд.

Франтик растерянно поглядел себе под ноги и заметил две педали. Он не имел понятия, к чему эти железки, но долго размышлять не приходилось. Нащупав ногой одну из педалей, мальчик сильно нажал ее.

Эффект был поразительный. Двухтонка один раз коротко фыркнула, потом взревела и понеслась так быстро, что Франтик еле удерживал руль. С левого бока показался красный насос поравнявшейся было с ним пожарной машины, но скоро он начал отставать.

– Эй! – закричал Фердинанд, видя, что добыча ускользает.

– Ого-го! – ответил Франтик, торжествуя победу.

Обмен этими краткими репликами занял не много времени. Но и его было достаточно, чтобы обе машины успели проскочить через кордон австрийской республики, рассеять толпу таможенных чиновников и солдат югославской, выворотить несколько пограничных столбов, а заодно покончить с предрассудком, что переход через границу требует великого множества всяких утомительных формальностей.

Двухтонка летела стрелой, не обращая внимания на подобные мелочи. По мере того как бежали минуты, редела толпа преследователей и за одним из поворотов дороги исчезла совсем. Франтик перестал жать ногой на волшебную педаль и вытер со лба пот. Внезапно он осознал, что мир прекрасен и не стоит человеку рисковать жизнью, носясь по дорогам со скоростью сто двадцать километров в час.

Машина замедлила ход и теперь шла быстро, но спокойно по дороге, над которой сияло прозрачное синее небо. Мимо бежали каменные домики, тутовые и оливковые рощи, первые стройные кипарисы, лоскутные поля, обнесенные изгородью, темно-зеленые островки виноградников, – и все время нос радиатора стремился прямо на юг.

Было уже половина одиннадцатого, когда машина глухо фукнула и снова снизила скорость. Возможно, в ее пересохшей утробе иссякал бензин, а может, причиной этому был показавшийся невдалеке перед ней осел. Он остановился как раз посередине дороги и не двигался с места. С каждого бока у осла висело по бурдюку, женщина в черной юбке колотила палкой по его облезлому заду.

Машина шла все медленней, вздыхала все слабей, пока не стала как раз позади осла. Осел оглянулся, повел ушами, с чувством явного превосходства сравнил свои возможности с возможностями машины и внезапно припустил рысью.

Франтик остался один.

А когда он поднял голову от руля, то увидел внизу перед собой безграничную синь, обрезанную линией далекого горизонта и исчерченную бесчисленными рядами белых барашков. Ближе к Франтику, на берегу этого необозримого синего великолепия, грелся на солнце прекрасный розовый город.

* * *

Тетушка Каролина и Франтик прибыли в Триест одновременно.

Разница была лишь в том, что тетушка вылезла из международного вагона скорого поезда и ее багаж вез на тележке мужчина, горько проклинавший свою судьбу, тогда как Франтик вошел в город через одну из грязных улочек предместья и нес свой багаж сам.

И оба они направились к отелю «Виктор-Эммануил». Тетушка добралась туда пешком, потратив на это десять минут; шла она, держась тенистой стороны улиц и не выпуская из рук клетки с Маничком, – все попытки водителей такси завладеть почтенной иностранкой и ее птичкой встретили решительный отпор. Франтик вообще не попал в отель.

Советы, которыми снабдили его приветливые триестские граждане, без сомнения, были продиктованы добрыми намерениями, но они тараторили так быстро, что смысл их слов ускользал от него. Франтик перебывал последовательно у дворца губернатора Триеста, у здания городской тюрьмы, в рыбных рядах, у памятника неизвестному солдату и у калитки монастыря бенедиктинцев. Но ни в одном из этих мест тетушки Каролины он не обнаружил.

Вконец измученный, он поставил чемодан на тротуар, в тень развесистого платана. Здесь было спокойно, тихо, и Франтик решил обдумать, что ему делать дальше.

Он сел под деревом; не прошло и пяти минут, как он уже спал крепким сном.

Вот почему Франтик прозевал те интересные приключения, которые в это время происходили с тетушкой Каролиной. Приключения эти были не первостепенной важности, но имели серьезные последствия.

* * *

Первое из них связано с мистером Арчибальдом Фоггом, поверенным адвокатом конторы «Хейкок и Дудль», тем самым Фоггом, который явился участником проекта ограбления девицы Каролины Паржизековой, получившей в наследство жемчуга ценой в шестьдесят тысяч фунтов стерлингов. Их встреча произошла в холле отеля, где мистер Фогг давно уже поджидал тетушку. Зная, что все решает первое впечатление, он позаботился о том, чтобы сразу же очаровать тетушку, ибо, принимая во внимание его дальнейшие планы, это было чрезвычайно важно.

Перед тем как тетушке войти в холл, он стоял у зеркала и разучивал одну из тех неотразимых улыбок, от которых женщины, чувствуя сладостную дрожь во всем теле, делаются беспомощными игрушками в руках мужчин. Он так увлекся своим занятием, что прозевал момент появления тетушки. Какой-то странный звук за спиной, напоминающий щебетанье птички, вернул его к действительности. Он оглянулся и увидел дородную женщину, державшую в руке клетку с канарейкой.

И тут Арчибальд Фогг допустил маленькую оплошность. Решив, что перед ним служанка, и сочтя этот случай вполне подходящим для проверки на практике своих способностей обольстителя, Арчибальд Фогг подошел к тетушке и, ущипнув ее за подбородок, игриво спросил: «Чего тебе, крошка?»

Хотя он и предвкушал успех, но действительность превзошла все его ожидания. Арчибальд Фогг в один момент очутился на полу со вздутой щекой и делал тщетные попытки подняться. От ужаса перед женщиной, чья мощная длань поразила его, мистеру Фоггу захотелось превратиться в жука и замереть, перевернувшись вверх лапками.

Однако тетушка Каролина не принадлежала к числу тех легкомысленных женщин, которым доставляют удовольствие валяющиеся у их ног мужчины. Она схватила Арчибальда Фогга за шиворот и поставила его на ноги.

– Вы кельнер? – спросила она, введенная в заблуждение черным костюмом и запахом брильянтина, которым разило от мистера Фогга.

Арчибальд Фогг все еще не был в состоянии отвечать на вопросы. Он смотрел на женщину с канарейкой остекленевшими глазами и дрожал.

– Ну и хорошо, – сказала тетушка, у которой были все основания принять молчание за знак согласия. – Сбегайте куда-нибудь за кормом, потому что Маничек уже проголодался. Вот вам деньги. И не тряситесь, я вас больше не трону.

Мистер Фогг взял деньги и перестал дрожать, поняв, что невыполнение прихотей этой женщины может повести к нежелательным последствиям. С места он, однако, не двинулся, и это была его вторая ошибка.

Тетушка Каролина подождала немного, а потом сказала:

– Вы слышали меня?

И хотя она произнесла всего лишь три слова, но взгляд, которым они сопровождались, подействовал на мистера Фогга так, что он сразу ожил. Им овладело непреодолимое желание тотчас броситься за птичьим кормом и притащить его столько, чтобы хватило страусу, не то что маленькой птичке. Он должен был сделать это, не откладывая, как можно скорей.

Дело повернулось так, что официальное знакомство тетушки Каролины с мистером Арчибальдом Фоггом в Триесте не состоялось, оно произошло несколько позже и при обстоятельствах еще более драматических. Но мы не станем забегать вперед.

Другое приключение тетушки Каролины имело место вскоре вслед за первым. И хотя оно не заняло много времени, тем не менее этот случай привлек пристальное внимание населения части Триеста, прилегающей к отелю «Виктор-Эммануил», а также той, которая спускается к порту.

Тетушка Каролина, довольная расправой с неудачливым донжуаном, отправилась в свой номер на втором этаже. Между тем персонал отеля собрался в полном составе в холле, чтобы обсудить и оценить событие, свидетелем которого он был. Побуждаемые инстинктом самосохранения, все единодушно пришли к выводу, что клиенту такого сорта следует уделять как можно больше внимания: неотступно наблюдать за каждым его движением, за выражением лица, выполнять малейшее желание прежде, чем оно будет высказано. Договорились, что кто-нибудь отнесет тетушке Каролине в номер стакан с освежающим напитком кока-кола, успокоительное действие которого на нервную систему признано во всем мире.

Стали решать, кто может взять на себя эту миссию. Жребий пал на дворника, потому что, как выяснилось, все кельнеры почувствовали недомогание, которое не позволяло им, особенно в данный момент, подниматься по лестницам.

Дворник был здоров и к тому же холост и бездетен. Одевшись в подобающий случаю кельнерский костюм и получив инструкцию как себя держать и что говорить, он отправился наверх с подносом, на котором стоял стакан кока-колы.

– Не вернусь – скажите матери, чтобы простила меня, если я в чем перед ней грешен, – сказал дворник, занося ногу на первую ступеньку.

Это происходило в ту самую минуту, когда тетушка Каролина решила пересчитать свои чемоданы. Как известно, их было шестнадцать. Но сколько она ни считала, получалось только пятнадцать. Не хватало одного чемодана. И как раз того чемодана, который был тетушке дороже всех: в нем находились носки, связанные когда-то для любимого Арношта, а теперь предназначенные для его подданных на острове Бимхо.

Куда девался чемодан? Кто его похитил? Украли чемодан еще дорогой или здесь, в Триесте? Чьих рук это дело – вора или посыльного, который вез ее багаж с вокзала?

Вопросы были важные и чрезвычайно запутанные, и тетушка допустила ошибку, задавая их себе все сразу. В результате из горла ее вырвался душераздирающий крик.

Обстоятельства сложились так, что как раз в эту секунду дворник взялся за ручку ее двери. Возможно, мужчина с более крепкими нервами действовал бы в подобной ситуации просто. Повернул бы назад и, сойдя поспешно, но с достоинством по ступеням, заперся бы у себя в комнате. Но дворник поддался панике. Он взглянул на стакан с кока-колой, укрепляющей, по слухам, нервную систему, и единым духом опорожнил его. А потом уже постучал в дверь и вошел.

События развернулись с необыкновенной быстротой.

Тетушка Каролина, жадно ловившая ртом воздух, к сожалению, не могла начать разговор. Пришлось это сделать дворнику. Он помнил речь, затверженную в холле, и не замедлил произнести ее:

– Мадам! Прекрасный и свободный город Триест с восторгом встретил известие о вашем приезде. День, когда вы ступили на его территорию, будет записан в истории золотыми буквами. Мы счастливы, что столь уважаемая особа оказала честь нашему отелю, для нас будет величайшей радостью сделать все, чтобы под его скромной крышей вы чувствовали себя как дома. Мадам, верно, утомлена после долгого пути. Персонал нашего заведения позволил себе послать вам лучшее освежающее средство – стакан кока-колы, излюбленного напитка наших дорогих союзников. Пейте на здоровье!

Промолвив эти слова, дворник указал на стакан, совершенно забыв, что минутой раньше сам выпил освежающий напиток.

Тетушка Каролина поглядела на пустой стакан, потом на дворника. От этого взгляда дворник зашатался. Но преисполненный решимости осуществить свою миссию, он протянул тетушке поднос и сказал:

– Прошу вас.

Тетушка Каролина отнюдь не отличалась вспыльчивостью. Этому мешал ее солидный вес. Но если в течение десяти минут вас бесцеремонно ущипнут за подбородок, украдут ваш чемодан и в довершение всего поднесут для успокоения пустой стакан, то самый благодушный человек начнет проявлять признаки неуравновешенности.

Тетушка Каролина часто задышала и схватила клетку с Маничком – первый предмет, попавшийся ей под руку. В то же мгновение дворник вышел из состояния летаргии, поняв сразу три вещи: он подает пустой стакан, жизнь его в опасности, успокаивающее действие кока-колы – миф. Зубы его стучали. В ужасе выскочил он из номера, пулей пролетел мимо персонала отеля, столпившегося в холле, и, не выпуская из рук подноса и пустого стакана, выбежал на улицу.

Оказалось, что бедный дворник лишился рассудка, даже на свежем воздухе он не пришел в себя, а стал метаться по триестским улицам, изрыгая громовые проклятия в адрес освежающего напитка кока-кола. В переулке Риальто, где собралась большая толпа, он наконец остановился, бросил стакан на землю и принялся топтать его ногами, после чего был заключен в тюрьму за неуважение к американскому образу жизни.

* * *

Об этих драматических событиях Франтику ничего не было известно. Все это время он крепко спал; разбудило его какое-то шестое чувство, подсказавшее, что он не один под платаном. И действительно, едва Франтик открыл глаза, как увидел, что тихая улица изменилась до неузнаваемости.

Нескончаемый поток мужчин, женщин, подростков и детей, стариков и старух катился по тротуару и мостовой. Выражение их лиц свидетельствовало об ожидании какого-то значительного события. Мальчишки не шалили: восторженно вытаращив глаза, они стремились вперед. Мужчины сосредоточенно молчали. В выцветших глазах стариков горел огонек любопытства. Женщины шушукались.

«Наверно король умер, на похороны идут», – подумал Франтик, и его доброе сердце прониклось сочувствием к королеве и другим родственникам усопшего.

Вдруг около тротуара остановилась какая-то странная машина. Большой открытый автобус, раскрашенный ярко-желтыми, лазурно-голубыми и изумрудно-зелеными полосами, сразу напомнил Франтику одну из многочисленных пар носков тетушкиной работы. Из автобуса выскочила группа загорелых парней с тяжелыми чемоданами. При виде их толпа восторженно заревела, шапки полетели вверх, со всех сторон усиленно протискивались через толпу молодые девушки, стремясь оказаться как можно ближе к незнакомцам.

Потом все стихло. Парни положили чемоданы на землю и, подойдя к платану, сняли шляпы. С минуту они стояли молча. Потом их предводитель выступил на шаг вперед и, глядя куда-то вверх, на ветки дерева, произнес краткую, но зажигательную речь. Говорил он так быстро, что Франтик ничего не понял, хотя речь была произнесена на пьемонтском наречии, а Франтик его изучению уделял немало внимания. На эту речь толпа ответила троекратным мощным «ура».

Загадочное поведение молодых людей возбудило любопытство Франтика, и он спросил у одной старушки, что все это означает.

– Ты что, с неба свалился, мальчик? – удивилась старушка. – Разве ты не знаешь, о чем напоминает это дерево? Неужто неизвестно тебе, что шестнадцать лет тому назад вон на той ветке преждевременно оборвалась жизнь подающего надежды левого полузащитника знаменитой футбольной команды Триеста? Он не мог пережить, что пропустил мяч, пущенный левым нападающим команды города Удине…

Даже после разъяснения старушки смысл церемонии под платаном остался скрытым для Франтика, но по крайней мере теперь он знал, что толпа собралась не для проводов короля на кладбище, а на футбольный матч. Парни, только что соскочившие с автобуса, были не кто иные, как члены футбольной команды спортивного клуба Триеста.

Франтик колебался, не расспросить ли подробнее добрую старушку, и вдруг в ужасе вздрогнул. Тетушкиного чемодана под платаном не было. Он мелькал в руке какого-то мужчины со встрепанными волосами, который уносил его все дальше и дальше.

Все объяснилось очень просто. Сойдя с автобуса, игроки спортивного клуба Триеста поставили свои чемоданы на тротуар рядом с тетушкиным чемоданом. И сейчас же на чемоданы футболистов набросились «болельщики», жаждущие собственноручно доставить их на стадион. Франтик быстро сообразил, что ему следует делать. Не медля ни секунды, он кинулся вдогонку за чемоданом.

Скоро он затерялся в толпе, которая по мере приближения к стадиону все более походила на бурную полноводную реку.

* * *

Франтик и сам толком не знал, как попал на стадион. Во всяком случае, он ни на шаг не отставал от «болельщиков», тащивших в раздевалку чемоданы своих любимых футболистов. Однако в святая святых Франтику войти не позволили. После упорной, но тщетной борьбы он оказался на торжественно украшенных трибунах, окружавших огромное, покрытое песком поле. На трибунах шумела и волновалась многотысячная толпа.

Несомненно, состязание, до начала которого оставалось, по всей видимости, недолго ждать, имело для истории футбола важное значение. Битком набитые трибуны для почетных гостей, море знамен всех цветов и размеров, возбужденные лица зрителей – все свидетельствовало об этом. От напряженного ожидания стадион бурлил, словно котел с кипятком.

Все это нисколько не удивляло Франтика. Ведь он родился в стране, где издавна любили игру в мяч, где всегда увлекались футболом. Поразила его только одна необычная подробность. Трибуны огромного, похожего на эллипс стадиона были разделены на две части железной решеткой. Хотя Франтик стоял от нее всего в нескольких шагах, назначение этого технического сооружения оставалось для него неясным. Прежде чем ему удалось разрешить загадку, с поля стадиона донеслись разноголосые звуки музыки, заглушаемые громом рукоплесканий.

На арену с двух противоположных сторон вышли два оркестра, следом за ними выбежали обе команды. Музыканты и игроки двух команд выстроились на поле друг против друга. Обе команды дружно и громко приветствовали зрителей. Оркестры сыграли туш. И опять Франтик удивился: каждый оркестр играл сам по себе.

Но не похоже было, чтобы публика осталась этим недовольна. Наоборот. Она в восторге осыпала оба оркестра дождем прекрасных спелых апельсинов и других южных плодов, выражая свою благодарность за доставленное наслаждение. Дыня, попавшая по нечаянности в зев геликона, закупорила трубу, и небесные звуки неожиданно оборвались. Очевидно, другой оркестр не захотел воспользоваться своим преимуществом, музыкальные инструменты обоих оркестров замолкли, и музыканты с важным видом удалились с поля.

В ту же минуту затрубили фанфары, и на трибуне почетных гостей появился мужчина, увешанный множеством медалей. Стадион, над которым раскинулось голубое небо с белыми прозрачными облачками, сразу притих, и из установленных по углам поля репродукторов полилась речь, исполненная благородства и достоинства:

Дорогие друзья, граждане и гражданки!

Наш прекрасный и свободный город Триест переживает незабываемый день. Мы собрались здесь, чтобы полюбоваться игрой двух знаменитых футбольных команд, в которых сосредоточен цвет молодежи двух народов, обитающих в нашем городе и его живописных окрестностях, являя собой пример дружбы.

Отважные потомки древних римлян сразятся сегодня с не менее храбрыми братьями-югославами за гордое звание чемпиона по футболу города Триеста.

Мы с радостью наблюдаем, как непрерывно увеличивается взаимопонимание между представителями двух национальностей. Всем нам известно, что глубокая любовь, связующая два братских народа, воспрепятствовала тому, чтобы вопрос о Триесте был разрешен несправедливо. И даже тому, чтобы он вообще был разрешен. Какой это урок всему миру!..

Сегодня любителей спорта ожидает незабываемое зрелище.

Пусть спорт содействует взаимопониманию между народами!

Слава победителям, честь побежденным!

Громовое «ура» потрясло стадион, команды выстроились друг против друга, состязание началось.

Первым с поля унесли правого крайнего команды югославов. Произошло это в результате маленького недоразумения, имевшего место за границами поля, куда ушел мяч. Левый и правый край обеих команд, решая, кому выбивать мяч, состязались друг с другом в вежливости до тех пор, пока югославскому футболисту не переломали голень левой ноги. Чтобы этот пустяковый случай не вызвал беспокойства у зрителей и не поставил таким образом под угрозу счастливый исход состязания, минутой позже защита югославской команды ринулась к правому крайнему команды потомков древних римлян, когда тот готовился к угловому удару, и свернула ему нижнюю челюсть.

Тем самым было восстановлено равновесие в рядах обеих команд и обрели душевный покой итальянцы, которые прежде сокрушались по поводу того, что у них на одного игрока больше и игра ведется не по правилам.

В следующие пятнадцать минут на футбольном поле не произошло ничего интересного. И только на двадцатой минуте игра снова приковала к себе общее внимание.

Центр нападения югославов неожиданно влепил гол итальянцам. Никто не мог понять, как это произошло. В это время обе команды, собравшись перед воротами итальянцев, мирно беседовали. Соперники расспрашивали друг друга о самочувствии, о здоровье родственников, дружески похлопывали один другого по плечу и, перебрасываясь мячом, отпускали всевозможные шуточки. И тут по несчастной случайности югославский центр нападения, находившийся ближе всех к воротам, споткнулся и задел ногой мяч, который стремительно влетел в ворота итальянцев.

Стадион замер. Никто не сомневался, что забитый ненароком гол не принесет радости и удовлетворения ни тому, кто его забил, ни всей команде в целом. На лицах югославских игроков отразилось неописуемое волнение, у некоторых даже слезы выступили на глазах. Напряженную атмосферу разрядил капитан гордых югославов, который подошел к судье и решительно заявил:

– Этот гол был забит неправильно, мяч находился вне игры. Как вы могли его зачесть? Разве вам не понятно, что своим решением вы оскорбили мою команду и вызвали справедливые нарекания братьев-итальянцев?

Произнеся эти мужественные слова, капитан югославов отвесил судье оплеуху в знак того, что пренебрегает его решением. Притащили носилки, незадачливый судья был убран с поля, и игра возобновилась.

Но счастье не желало улыбаться итальянской стороне и помочь ей загладить позор, нанесенный командой соперников. Нападающие, запасные и защита били со всех сторон, углов и расстояний. Все напрасно. Мяч каким-то чудом пролетал мимо ворот югославов.

Понятно, обе команды начали нервничать, волнение их нарастало и на сорок пятой минуте первого тайма достигло апогея. В этот исторический момент левый защитник югославов сделал «пушечный удар». С расстояния трех шагов он пробил по своим воротам с такой силой, что мяч разорвал сетку.

Наконец счет сравнялся! Первый тайм окончился, футболисты обеих команд отправились в раздевалку, но напряжение не ослабло. Наоборот. Итальянцы догадывались, что гол югославов не случайный. Игрок Чурилович пробил «пушечный удар» таким приемом, который не отвечал общепринятым нормам. Нужно было принимать какие-то меры.

Капитан итальянской команды Антонио Клеопатри выразил эти мысли замечательными словами, которые навсегда останутся вписанными золотыми буквами в летопись футбола. Он сказал:

– Братья-югославы всегда были нашими достойными соперниками. Они не только прекрасно владеют мячом, но и ведут себя, как настоящие джентльмены. Чтобы подбодрить нас, они сами себе забили гол. В сегодняшнем состязании югославы показали свое превосходство. Мы не допустим, чтобы проявленное ими великодушие лишило их заслуженной победы. Что сказал бы тогда святой отец, наисправедливейший из людей? Как посмотрел бы на это совет директоров нашего славного клуба, который превыше всего ставит высокие моральные качества? Разве можем мы пренебрегать мнением триестского Ллойда, почитающего своим долгом заботиться о нравственности членов совета? Да и вам вряд ли понравилось бы, если бы мы вернулись с этого матча со щитом, но запятнанные незаслуженной победой.

В то время когда капитан итальянской команды произносил эти пламенные и благородные слова, в раздевалке югославов заканчивал свою речь югославский капитан, и она была не менее возвышенной и благородной. Он говорил:

– Вполне возможно, что в этом состязании мы могли бы победить своих соперников. Но я спрашиваю вас, разве это справедливо? Наши итальянские братья в прошлом не раз доказывали, что они играют лучше, чем мы. Сегодня первый гол был нами забит, право же, случайно. Если бы этого не произошло, наверняка наши соперники не стали бы нервничать и, возможно, счет в эту минуту составлял бы 3:0 в пользу итальянцев. Поклянемся же, что не воспользуемся их растерянностью, а несколькими хорошо нацеленными в собственные ворота ударами поможем им прийти в себя и показать, на что они способны.

Вот почему, когда обе команды вышли на поле, центр нападения югославов так повел мяч, что ловко обошел югославскую защиту и в первую же минуту игры забил второй гол в собственные ворота.

Итальянская команда опешила. Но быстро овладев собой, итальянцы, нимало не заботясь о защите, вырвали мяч из рук югославского вратаря и стремительно ринулись к своим воротам. Однако их задача оказалась более сложной. Югославы угадали намерения соперника и, развив спринтерскую скорость, бросились к итальянским воротам, опередили итальянцев и попытались отразить их нападение. В эту минуту отличился левый нападения итальянцев Ахилео Ахилеи, который обвел четырех югославских игроков, умудрился проскользнуть между ног пятого югослава и из этого положения головой забил в свои ворота гол, уравновешивающий счет.

Стадион ревел от восторга.

– Вот это игра! Любо-дорого смотреть! Молодцы ребята! – кричал какой-то старик, специально приехавший на этот матч из Калабрии.

Подзадоренные публикой, обе команды наперебой старались показать класс игры. Тщетно напоминал судья обеим сторонам, что атаковать следует ворота противника, а не свои собственные. Публика обеих национальностей забросала бутылками от содовой воды этого гнусного формалиста, и его отправили в больницу святой Клары, после чего игра продолжалась беспрепятственно.

Обе команды, демонстрируя чудеса хитрости, подыгрывали друг другу, так что вскоре счет стал 27:27. На девятнадцатой минуте произошел случай, который мог иметь серьезные последствия. Центр нападения итальянцев позволил себе на штрафной площадке грубость по отношению к итальянскому вратарю, некстати попавшемуся ему под ноги в тот момент, когда он готовился забить сорок первый гол в пользу югославов. Кто должен в этом случае бить штрафной удар? Итальянцы или югославы?

Югославы громко отстаивали свое право, они доказывали, что если грубость допущена на поле итальянской команды итальянцем, то штрафной удар должна бить пострадавшая сторона, то есть югославы. Итальянцы возражали, утверждая, что югославы не понесли никакого ущерба, так как насилие было допущено по отношению к итальянскому вратарю. Тут югославы заявили, что итальянскому вратарю, нечего болтаться у своих ворот, если в них целится итальянский игрок. Возражения капитана итальянцев сводились к следующему: итальянские ворота, собственно, не итальянские, потому что в них стоит итальянский вратарь, который, собственно, даже и не итальянский вратарь, так как он отбивает мячи итальянских атакующих; ворота скорей югославские, потому что их охраняет югославская защита: она выступает в роли защиты итальянской команды, однако быть ею, разумеется, не может, так как стоит у югославских ворот, которые, собственно, не югославские, хотя в них стоит югославский вратарь, но в ворота бьют югославские игроки, а защищает их итальянская команда, которая должна бы на них нападать.

Таким образом, обе стороны оказались правы, из положения можно было выйти только путем созыва конференции на нейтральной территории. Эту запутанную ситуацию неожиданно разрешила какая-то трехлетняя девочка из публики; выслушав доводы обеих сторон, она вдруг захлопала в ладоши и закричала: «Мамочка, почему дяденьки перестали гонять мячик, ведь на футболе всегда мячик гоняют!»

Нежный голосок смышленого ребенка сразу вернул обе команды к действительности. Они устыдились своей мелочности и снова ринулись в бой. А чтобы подобные инциденты не возникали впредь, оба вратаря были выведены с поля; это мероприятие в немалой степени способствовало убыстрению темпа игры. За три минуты до конца матча счет достиг 163:163. Все понимали, что эти три оставшиеся минуты – решающие.

Развязка наступила совершенно неожиданно. В последнюю минуту капитан итальянцев отважился на такой поступок, который в истории футбола не имеет себе равных по благородству и мужеству. Воспользовавшись тем, что югославские игроки увлеклись нападением на собственные ворота, он незаметно подкрался к воротам соперников, кинулся в удобный момент на мяч и, завладев им, побежал к своим воротам.

Югославские игроки оторопели от изумления, у них не оставалось сомнений, что теперь итальянская команда обеспечит победу югославской стороне. Первым опомнился капитан.

– Друзья! – воскликнул он, и голос его дрогнул. – Мы сделали все, что могли, и все же не избежали победы, потому что наш соперник превосходит нас остроумием и отвагой. Так бежим хотя бы приветствовать его!

Вымолвив эти слова, капитан первый ринулся вперед. Он был знаменитым бегуном и сразу же за пограничной чертой нагнал капитана итальянцев. Видя, однако, что герой скромничает и намерен уклониться от заслуженных похвал, он с размаху бросился на землю и схватил его за левый ботинок.

Раздался слабый треск, шнурки лопнули, и ботинок остался в руке югослава, в то время как капитан итальянцев продолжал улепетывать. И тут громкий крик потряс воздух. Он несся из публики, отделенной от Франтика железной решеткой, и был так могуч и грозен, что даже капитан итальянцев остановился пораженный. Затем наступила мертвая тишина. Капитан стоял под ярким полуденным солнцем, еле переводя дух, но торжествуя победу; он походил на святого в сиянии нимба. Но что всего удивительнее: ореол окружал не его голову, а вопреки всем канонам – левую ногу. Все дело было в носке, натянутом на нее: он переливался всеми цветами – желтоватым блеском кадмия, берлинской лазурью, парижской зеленью, алой киноварью…

От вида этого носка и донесшегося в тот же миг с трибун крика, сердце Франтика дрогнуло. Он нисколько не сомневался, что крик исходил из груди тетушки Каролины. Как же иначе! Симпатии тетушки, разумеется, были на стороне югославов. Открытие, что капитан итальянцев в дополнение к своим мерзким деяниям на футбольном поле похитил ее носки, исторгнуло из груди тетушки негодующий вопль:

– Воры! Негодяи! Не стыдно вам? Играть не умеете, а обкрадывать бедных людоедов мастера! Позор! Тьфу на вас! Вот я вам задам!

– Тьфу! Позор! Судью на мыло! – закричал Франтик и, захваченный воинственным пылом тетушки Каролины, бросился к решетке.

Но она не подалась. Не подалась даже и под дружным напором зрителей, жаждавших послушать вблизи редкие образцы ораторского искусства, демонстрируемые тетушкой. И только когда из репродукторов раздался повелительный голос: «Сохраняйте спокойствие!», решетка наконец уступила. Смешавшиеся зрители давили друг друга, и в этот момент тетушка исчезла. Тщетно пытался Франтик найти ее хотя бы глазами.

Последнее, что удалось ему видеть, была ее шляпа, украшенная ягодами черешни и птичками. Она величаво плыла над толпой и медленно, но неуклонно приближалась к выходу со стадиона. Время от времени над ней поднималась ручка тетушкиного зонтика, описывала в воздухе несколько кривых линий и ныряла, куда-то вниз. Затем Франтика оттерли в сторону, и больше он ничего не видел.

Удалось ли тетушке Каролине благополучно выбраться на улицу? Франтик не сомневался в этом ни минуты. Тетушка наверняка сумеет пробить себе дорогу к отелю «Виктор-Эммануил».

Речь шла о том, как бы и ему туда попасть. Но он не хотел явиться туда с пустыми руками.

На какое-то время толпа вокруг Франтика поредела, и он обнаружил, что находится в нескольких шагах от двери в гардеробную.

Прошмыгнуть внутрь Франтику ничего не стоило. Там было почти совсем темно, и ему пришлось с минуту подождать, пока глаза его не отвыкли от яркого солнечного света. Наконец он нашел то, к чему стремилось его сердце. В углу лежала груда чемоданов. Один из них принадлежал тетушке. Франтик сразу его узнал. Ну да, вот тот, с крепкой коричневой ручкой.

Он понимал, что времени терять нельзя. Быстро схватил чемодан и выбежал вон. К счастью, дорога была свободна, так что через несколько минут он очутился у ворот стадиона.

Франтик шагал наугад. Спрашивать дорогу у него не хватало смелости. Рубашка мальчика на спине разорвалась, кепку он давно потерял. Брел он переулками; завидев на горизонте блюстителя закона, прятался в холодные, темные подъезды невысоких домов; когда ноги отказывались служить, присаживался на старые ящики, валявшиеся около заброшенных складов. И с каждым шагом остатки мужества и уверенности покидали его, уступая место безнадежности.

Неожиданно перед ним выросло какое-то большое здание. Франтик остановился в изнеможении, у него не было сил поднять глаза. А когда наконец он поглядел вверх, то увидел перед собой отель «Виктор-Эммануил».

Забыв всякую осторожность, он вошел в вестибюль, объяснил привратнику, кого он ищет. И услышал в ответ, что тетушка Каролина полчаса назад отбыла из отеля со всем своим багажом, чтобы поспеть на океанский пароход «Алькантара», отплывающий в Сингапур.

Через полчаса Франтик был в триестском порту. Солнце только что закатилось, море потемнело, и высокие борта заморских теплоходов, высившиеся над набережной, стали похожи на мрачные крепостные стены.

«Алькантара» стояла в самом конце мола, готовая к отплытию. Пассажиры толпились у перил на левом борту, из толстой приземистой трубы вылетали тяжелые, черные клубы дыма, трап, соединяющий палубу с берегом, уже опустел. Где-то на этом огромном судне, одинокая, окруженная страшными опасностями, затерялась тетушка Каролина…

Франтик, крепко сжимая ручку чемодана, ступил на трап. Никто не остановил его. Ведь это был всего-навсего маленький оборванец, который нес забытый кем-то чемодан.

Трап сняли, и судно отшвартовалось. Казалось, что оно не двигалось с места. Но вот пространство между его бортом и молом начало шириться, судно медленно поворачивалось кормой к городу, а носом в открытое море.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,

в которой Франтик выслушивает трогательный рассказ о жизни Джона Смита

«Алькантара» – судно водоизмещением тридцать две тысячи тонн, на его трех палубах разместились: дансинг, кинозал, бассейны для взрослых и младенцев, больница, крокетная площадка и зимний сад, не говоря уже о ресторанах, салонах для курения и тому подобных мелочах. Для того чтобы каждый порядочный гражданин Британской империи мог чувствовать себя на теплоходе как дома, не хватало только ипподрома, музея и палаты лордов.

Но Франтику здесь не нравилось. И вовсе не потому, что он не являлся гражданином Британской империи. Просто это стальное чудовище ни капельки не было похоже на настоящий корабль. Куда ему до «Святой Лючии», на которой дядюшка Бонифаций избороздил чуть ли не все моря мира! Вот это корабль! Он имел и мачты, и паруса, и крепкие деревянные перила; на палубе, вкусно пахнущей дегтем, высилась рубка помощника капитана, хорошо видная со всех сторон, а из камбуза пана Иннокентия, чуть поднимется ветерок, распространялся по палубе соблазнительный запах лука и копченой ветчины. Как только ветер усиливался, «Святая Лючия» встряхивалась, кокетливо подставляла свои бока волнам и весело, словно танцуя, летела вперед. «Святая Лючия» никогда не молчала. Правда, в хорошую погоду голос ее был не громок. Зато каким мощным становился он в бурю, когда ей приходилось отражать бешеные атаки моря! Грубые голоса матросов, властная команда дядюшки Бонифация сливались в неумолчном Хорс с какими-то таинственными, тревожными звуками. Паруса вздувались, хлопали, точно орудийные залпы. В снастях что-то угрожающе свистело тонким голоском. О борта с гулким грохотом разбивались волны, нос корабля резал водяную стену, и все уголки на «Святой Лючии» наполнялись страшным, глухим ревом.

Вот это корабль! На нем все было как следует. А на «Алькантаре» – шиворот-навыворот. Все как есть. Вместо четкой и резкой команды капитана сверху доносится шум джазовой музыки. Не суровые, обветренные лица матросов видит, к своей досаде, перед собой Франтик, а бледные лица стюардов и горничных, озабоченно снующих по палубе. А на том месте, где на «Святой Лючии» стоял у котла, широко расставив ноги, с черпаком в руке, пан Иннокентий, заботливо старавшийся влить свежие силы в измученных матросов, на «Алькантаре» сидел жалкий скрюченный человечишко с радионаушниками, которому полагалось вылавливать из эфира вести о том, что цена бушеля пшеницы упала на четыре цента, тогда как пенсильванская нефть поднялась на шесть пунктов. Там, где пираты, скаля желтые зубы и стуча кулаком по волосатой груди, грозились пистолетами дядюшке Бонифацию, на «Алькантаре» помещалась парикмахерская. А вместо мачты, стройной, упругой, с укрепленными на головокружительной высоте легкими марсами, здесь тянется к небесам какая-то уродливая стальная жердь, так же похожая на мачту, как кочерга – на стройный ствол кокосовой пальмы.

Франтик поглядел на небо. И когда увидел, как чайка с испуганным и жалобным криком метнулась прочь от клубов черного дыма, валивших из трубы, пришел к окончательному выводу, что никогда не будет лежать его сердце к «Алькантаре». Если бы можно, он бы тотчас убежал отсюда. Но сделать это никак нельзя. Во-первых, теплоход находился уже далеко в открытом море, во-вторых, где-то в его недрах томилась тетушка Каролина, и каждая миля неудержимо приближала ее к роковому концу в виде котла людоедов. На этом огромном стальном чудовище, называемом «Алькантарой», разыскать тетушку было труднее, чем найти иглу в стоге сена.

Спросить кого-нибудь? Но кого? Правда, палуба кишмя кишела мужчинами и женщинами, но почти все они походили на принцев Уэльских и королев Елизавет: не удивительно, что Франтик сомневался, знают ли они Каролину Паржизекову из Глубочеп. Было еще одно обстоятельство, несколько озадачившее Франтика. В глазах пассажиров, невольно обращавших на него внимание, отражалось изумление и крайнее недовольство. А одна маленькая девочка с прелестно завитыми локонами, увидев его, вскрикнула в страхе и с плачем бросилась в объятия своей мамы. Сначала Франтик не мог сообразить, в чем дело. Но случайно взглянув на рукав своей рубашки, откуда вылезал голый локоть, на рваные тапочки с торчавшими из них грязными пальцами, он сразу все понял.

Только теперь до него дошло, какой необдуманный шаг он совершил, поднявшись на палубу этого проклятого теплохода в столь неподходящем для путешествия виде. Правда, его костюм удобен, легок и прост. Франтик был убежден, что если бы ему вздумалось прокатиться на пароходе, ну, скажем, от Браника до Ярова, то он не услышал бы ни одного замечания со стороны пассажиров. Но взгляды пассажиров «Алькантары» были, очевидно, совершенно иными. Догадка вскоре подтвердилась: в конце палубы неожиданно появился мужчина в морской форме. Увидев Франтика, он сердито фыркнул и, угрожающе сжав губы, решительным шагом направился прямо к нему.

К счастью, Франтик вовремя заметил опасность. Обнаружив неподалеку от себя трап, ведущий куда-то вниз, он метнулся к нему. И опять ему вспомнилась милая «Святая Лючия». Там в трюме всегда царила непроглядная тьма, и человек, ищущий одиночества, мог найти множество 'уголков, словно нарочно предназначенных для этой цели.

Но не приходилось думать, что на «Алькантаре» встретится что-либо подобное. Коридор, по которому он бежал, был застлан красным ворсистым ковром, вдоль его стен тянулись два бесконечных ряда ослепительно белых дверей, через них непрерывно входили и выходили все новые и новые принцы Уэльские и королевы Елизаветы. И ни одна из этих дверей не внушала ему доверия настолько, чтобы он решился постучать в нее с надеждой, что его впустят, вежливо пригласят присесть, дадут чашку чая с пирожным, поболтают с ним, а вечером уложат спать.

Поэтому Франтик продолжал мчаться вперед; минуя бесчисленные лестницы и коридоры, он все глубже и глубже опускался в недра парохода. Теперь «Алькантара» представлялась ему не то высоченным небоскребом, не то бездонной бочкой. Постепенно мягкие ковры стали исчезать, девочки с завитыми локонами больше не встречались. Но людей не убавлялось. Однако они не выглядели такими беззаботными и румяными, как пассажиры верхних палуб. Они скорей были похожи на пана Скочдополе, браницкого почтальона, у которого имелись велосипед и шестеро детей, но отсутствовал текущий счет в банке. Воздух тут был спертый, откуда-то из глубины доносился глухой шум работающих машин.

И вдруг все кончилось. Последний коридор, в который попал Франтик, упирался в тупик. Мальчик оказался в положении загнанного в – угол мышонка, не было никакой надежды скрыться, если бы его заметили.

Коридор выглядел очень странно. Узкий, мрачный, грязный, с голыми стенами, похожий на гроб бедняка; никаких признаков жизни, кроме далекого назойливого стука машин; очевидно, они работали где-то глубоко внизу. В этом неприветливом коридоре была всего лишь одна дверь. Как раз перед ней Франтик и остановился.

Подобно коридору, дверь тоже была странная. Она вовсе не соответствовала облику «Алькантары». Даже в этом коридоре она выглядела необычно. Впрочем, она всюду казалась бы инородным телом. Это была тяжелая дубовая потемневшая дверь, обшарпанная, изъеденная жучком, шероховатая, вся в трещинах, со старомодной изогнутой ручкой, такой стертой, точно она служила уже сто лет. Дверь украшала наверху грубая резьба, изображавшая плывущую по бурному морю колыбель. Изрядно стершуюся от времени резьбу сплошь оплела паутина.

Прошло немало времени, пока Франтик все это рассмотрел. Первой его мыслью было выбраться как можно скорее из ловушки, в которой он очутился. Но пришедшая в голову догадка удержала его на месте. Ведь дверь затянута густой сеткой паутины, значит, она давно не открывалась. А раз так, она ведет в помещение, где можно спокойно укрыться.

Довод этот звучал настолько убедительно, что Франтик поднял чемодан тетушки Каролины и, подойдя к двери, взялся за ручку. И тут произошло сразу несколько событий.

Во-первых, взор Франтика упал на маленький запыленный клочок бумаги, прибитый над ручкой и не замеченный им до сих пор; на бумажке корявыми буквами было выведено карандашом два слова:

Джон Смит

Во-вторых, где-то па повороте коридора раздались шаги, которые явно приближались.

Одновременно сквозь дверь до Франтика донеслись загадочные звуки, похожие разом на чиханье, икоту и отрыжку; эту редкую комбинацию звуков дополнили грохот падающей мебели и негромкая ругань. Затем звуки стали более удобопонятными: послышался слабый, но явственный крик, точно кто-то звал на помощь.

Все эти три обстоятельства требовали быстрой реакции. В голове Франтика пронеслось: как видно, комната за дверью не пустая, в ней живет какой-то Джон Смит. Этот Джон Смит взывает о помощи и будет благодарен всякому, кто ее окажет. Приближающиеся шаги говорят о несомненной опасности, и ее необходимо избежать. Франтик без колебаний нажал ручку и перешагнул порог.

Просторное помещение, куда он вошел, окутывал полумрак. Три стены были заставлены старой громоздкой резной мебелью, на четвертой, передней стене висели в потускневших рамах портреты, изображавшие Нельсона после Трафальгарского сражения и Гладстона после перепалки в палате лордов. Под ними прибита несколькими ржавыми гвоздиками морская карта мира с четко обозначенными границами владений Британской империи. Пустые места на стене заполняли надписи вроде: «Terra incognita»[3] и «Hic sunt leones».[4]

Наверняка тут могло бы обнаружиться еще много интересного, но Франтик сразу понял, что подробный осмотр придется отложить на другое время. У стола, над перевернутым стулом склонился человек; по всему было видно, что он задыхается. Лицо его побагровело, глаза постепенно приобретали тот особый остекленелый вид, который обычно означает, что душа намерена расстаться со своей бренной оболочкой.

Долго размышлять не приходилось. Франтик, видевший на своем веку не один такой случай, подскочил к пострадавшему и со всей силы ударил его кулаком по спине.

Раздался клокочущий звук, человек жадно глотнул воздух, причем в горле у него что-то свистнуло, выплюнул на ладонь маленькую косточку и с облегчением вздохнул.

– Треска, – произнес он еще хриплым, но негодующим голосом. – Опять треска! А должен быть жареный цыпленок!

Глубокая меланхолия, которой дышали последние слова Джона Смита, тотчас пробудила в сердце Франтика теплое человеческое чувство.

– Рыбу надо есть осторожно, – проговорил он с участием. – В ней много мелких косточек. Помню, раз дядюшка Бонифаций проглотил косточку окуня…

– Не знаю никакого дядюшки Бонифация и не имею понятия, что такое окунь, – сердито ответил обитатель таинственной комнаты. Однако он быстро взял себя в руки и с изысканной вежливостью добавил: – Во всяком случае, сэр, я вам благодарен за помощь, какую вы мне оказали. Без вас я наверняка был бы уже покойником.

Произнеся эти слова, Джон Смит сердечно потряс правую руку Франтика. Лицо его недолго оставалось спокойным, какая-то мысль тенью прошла по нему, и Джон Смит снова помрачнел.

– Я полагаю, сэр, вы пришли по воле герцога Глостерского, Хранителя печати его величества короля? – произнес он голосом, свидетельствующим, что ничего хорошего от такого посла он не ожидает.

– Нет, – ответил Франтик. – Я приехал из Браника по воле моего отца, он послал меня догонять тетушку Каролину Паржизекову из Глубочеп, которая едет где-то на этом теплоходе. Только я никак не могу ее найти.

Человек задумался.

– В таком случае, – сказал он наконец, – позвольте выразить вам мое участие. Помощь я не имею возможности вам оказать. Вот уже десять лет, как я нахожусь в этой комнате, и не выйду из нее до тех пор, пока не дождусь справедливости от его величества короля, храни его бог.

Как дико звучали эти слова! Да и все вокруг выглядело по чудному. И резьба на двери, и эта мрачная, неприветливая комната, скрытая в трюме современного океанского теплохода, и то, что этот человек называет Франтика на «вы» и говорит с ним, как со взрослым мужчиной. Странно выглядел и сам обитатель комнаты.

Хотя лицо у него совсем заурядное и одет он в обычный штатский костюм (только немного старомодного фасона), но казалось, костюм этот очутился на нем по какому-то недоразумению. Этот мужчина принадлежал к тому особому сорту людей, которые нисколько не поразят нас, явившись к ужину в стальных латах; наоборот, нам покажется странным, если они наденут крахмальную манишку. Мы останемся равнодушными, если они в разгар лета вдруг облекутся в теплые брюки, но нас удивит, что у них на боку не прицеплена шпага.

Все эти мысли были слишком отвлеченными, чтобы Франтик мог их выразить словами. Во всяком случае, он пришел к убеждению, что. Джон Смит пострадал от какой-то роковой ошибки, и почел своей святой обязанностью разогнать его грусть.

И это не составляло для него никакого труда, ведь представители рода Паржизеков всегда были великодушны ко всем без исключения, даже к побежденному врагу. Еще жив в памяти Франтика тот день, когда его отец перевозил через реку человека, осмелившегося доказывать свое превосходство в гребле. Сначала этот человек сказал, что веслами следует взмахивать как можно выше. Потом отказался от этой идеи и заявил, что весла нужно держать как можно ниже, а лучше всего поднимать их не слишком высоко и не слишком низко. Изложив эти соображения, он стал развивать теорию, как правильно погружать в воду весла. Он уверял, что по числу капель, которые стекают с весел между двумя погружениями, можно, во-первых, определить скорость движения лодки, а во-вторых, точно установить, какова сила рук гребца. Закончив свою лекцию, пассажир обещал папаше Паржизеку, что если он последует его советам, из него когда-нибудь выйдет неплохой перевозчик.

Папаша Паржизек терпеливо выслушал все эти советы, а затем столкнул советчика веслом в воду. Дождавшись, когда с весла упало установленное число капель, и, убедившись в силе своих рук, он вытащил пассажира из воды. Пришлось посадить его на дно лодки, прислонив спиной к скамейке. На берегу папаша Паржизек положил любителя поучать на траву, а сам сел на его живот. Когда из пассажира вышла вся вода и он пришел в себя, папаша Паржизек взыскал с него установленную за перевоз сумму, ни геллера больше, и отпустил, пожелав доброго вечера. Да, у Паржизеков благородство было в крови, а что касается Франтика, то яблочко от яблони недалеко падает.

Он готов был на что угодно, лишь бы Джон Смит повеселел. Прежде всего Франтик постарался узнать причину его грусти, ведь ничто так не облегчает сердца, как дружеская беседа. Затем он попробовал уверить Джона Смита, что его величество король Георг, несомненно, в скором времени решит его дело по всей справедливости.

Но Джон Смит не воспрянул духом. Он обратил на Франтика мутный взгляд и спросил:

– Король Георг? При чем тут король Георг?

– Но ведь вы сказали, сэр, что ждете справедливости от его величества короля?

– Ну, разумеется. От короля Ричарда Львиное Сердце.

Франтик даже рот раскрыл от удивления. Мобилизовав все свои знания по истории, он сказал:

– Ричард Львиное Сердце уже умер, сэр! И если я не ошибаюсь, добрых восемьсот пятьдесят лет назад!

– Да, – глухо подтвердил Джон Смит. – Короли умирают. Но не их законы.

– Разве это плохо, сэр? Нет на свете ничего лучше хороших законов.

Джон Смит мгновение раздумывал, а потом пробурчал еще глуше:

– Я тоже так думал. Но оказывается, законы не должны быть слишком хорошими.

– Не могли бы вы мне это объяснить, сэр? – робко пролепетал Франтик.

– Ладно, – ответил Смит. – Я выполню вашу просьбу, несмотря на то, что вы спасли мне жизнь, чего, пожалуй, не следовало делать.

Произнеся эти загадочные слова, Джон Смит подошел к огромному шкафу, вытащил из него пузатую бутылку и приник к ней губами; пока дно ее медленно поднималось вверх, он не сводил глаз с карты Британской империи, прибитой на стене. Когда бутылка приняла такое положение, что жидкость при всем желании не могла уже в ней держаться, Джон Смит отставил ее в сторону, опустился на стул и начал свой рассказ:

– Родился я шестнадцатого марта тысяча восемьсот восемьдесят первого года под тринадцатым градусом южной широты и сто пятьдесят восьмым градусом западной долготы, на палубе «Левиафана», когда этот быстроходный бриг совершал рейс между Соломоновыми островами и Саутгемптоном. Мое рождение произошло при исключительных и, как позже выяснилось, очень важных обстоятельствах. А именно – по всем данным у меня никогда не было ни отца, ни матери, что принято считать необычным явлением.

Джон Смит на минуту замолчал, с сожалением посмотрел на пустую бутылку и затем продолжал:

– Тот факт, что я не имел ни отца, ни матери, не вызывал сомнений, ибо в то памятное мартовское утро меня нашли у порога каюты капитана О'Бриена, тщательно завернутым в старый, восьминедельной давности номер «Пэнча». Никто из команды и офицерского состава не признал себя отцом, а так как на судне не оказалось ни одной женщины, которой можно было бы инкриминировать мое рождение, дело приняло серьезный оборот. Пытаясь решить эту загадку, кое-кто говорил, что тут все же не обошлось без женщины, о существовании которой никто не подозревал; эта женщина, произведя меня на свет и подкинув на порог каюты капитана О'Бриена, тотчас никем не замеченная бросилась в море, где и утонула. Почему ей надо было так поступать, никто объяснить не мог.

Как бы то ни было, я лежал на пороге каюты капитана и требовал внимания. После короткой дискуссии меня напоили молоком с ромом; пеленками мне служили разные газеты; самую большую радость доставлял мне «Тайме», в котором, как вы знаете, содержится много здорового британского юмора. Каждое воскресенье после богослужения мне позволяли хватать палец старшего штурмана, запихивать его в рот и воображать, что это соска.

Мирно и безмятежно протекали дни моей ранней юности. Казалось, всегда будет так продолжаться. Плавание проходило в благоприятных условиях, и мы благополучно обогнули мыс Горн. Здесь, когда дул сильный юго-западный ветер, я был наречен именем Джон. Фамилию Смит получил я на два дня позже, после того как капитан и англиканский пастор отец Браун поспорили о том, хватит ли новорожденному в случае смерти для входа в царствие небесное одного имени или потребуется еще и фамилия.

Капитан полагал, что британский гражданин обязан иметь фамилию, в противном случае он теряет возможность быть избранным в палату лордов, платить налоги, подвергаться казни и лишается других гражданских прав. Следовательно, он неполноценный человек, и вряд ли господь бог станет на другую точку зрения, ибо справедливость его безгранична.

Отец Браун утверждал, что большинство выдающихся британских граждан вообще не имеет фамилии; важно знать происхождение человека. Как пример он привел принца Уэльского. На это капитан ответил ему, что принц Уэльский родился не в Уэльсе, а в Букингэмском дворце, а этот дворец принадлежит не Букингэму, а английскому королю. Тогда, может быть, принц Уэльский Уэльс получил от своего отца? Опять-таки нет: это графство приобрел в тысяча сто семьдесят четвертом году Генрих IV, истребив при этом несколько тысяч мужчин, женщин и детей школьного возраста.

– Итак, вы утверждаете, сэр, – воскликнул отец Браун, – что все великие мужи Англии носят свои фамилии не по праву и заслуги их перед Британской империей – нуль?

– О нет, – ответил так же пылко капитан О'Бриен, – не все. Исключение составляет Вильгельм I, завоевавший Англию.

Спор продолжался еще некоторое время. Только когда южный берег Огненной Земли остался за кормой «Левиафана», стороны пришли к соглашению и всеобщим, равным и тайным голосованием было решено дать мне фамилию Смит, происхождение которой в исторической литературе не дискутировалось.

Джон Смит благополучно прибыл в Саутгемптон в возрасте двух месяцев и семнадцати дней и был там передан в надлежащее учреждение, потому что по существующим законам сироты, если они не умерли с голоду, должны питаться за счет государства.

Хотя я был еще очень молод, все же мне казалось, что будущность моя теперь обеспечена. Но я радовался преждевременно. Саутгемптон – очень бедный город: он живет на доходы от доков, фрахта за хлопок, кофе, чай, сырые кожи, пряности и налоговых поступлений от городских жителей. Содержание сироты грозило внести расстройство в городской бюджет. Пришлось вмешаться в дело юристам.

До этого времени я был невысокого мнения о юристах. Мне казалось, что они звезд с неба не хватают. Однако вскоре я убедился в обратном. Мистер Джемс Грендль, который взялся за мое дело, уже через несколько дней обнаружил одно достойное внимания обстоятельство.

– Несомненно, сироты должны содержаться на средства государства, – сказал мистер Грендль на заседании муниципального совета, назидательно подняв палец. – Я не собираюсь этого отрицать; британские законы священны, необходимо их строго придерживаться. И вот как раз на примере Джона Смита мы можем убедиться, как легко было бы совершить беззаконие, если бы, к счастью, дело не попало в руки опытного юриста. Ничего не стоит объявить Джона Смита сиротой. Но разве Джон Смит – сирота? Что такое сирота, я вас спрашиваю? Сирота – это человек, потерявший отца и мать. А если он их потерял, следовательно, должен был их иметь. Это ясно. Что касается Джона Смита, то совершенно не доказано, имел ли он вообще когда-либо отца и мать. Наоборот, все известные факты говорят за то, что он их не имел. Следовательно, Джон Смит не является сиротой. Несмотря на это, Джон Смит, находясь на палубе судна «Левиафан», принадлежащего британскому адмиралтейству, принимал пищу, не имея на то права, в течение двух месяцев и шестнадцати дней, а следующие шесть дней питался за счет города Саутгемптона. Расходы, связанные с его содержанием, составляют на сегодняшний день три фунта одиннадцать шиллингов семь пенсов. Указанную сумму вышеупомянутый Джон Смит обязан выплатить государственной казне. А так как взыскать эту сумму не представляется возможным, предлагаю Джона Смита препроводить в долговую тюрьму.

Так случилось, что я в возрасте трех месяцев и пяти дней очутился во Флите, где провел восемнадцать лет своей жизни.

Я с удовольствием вспоминаю это время, сэр. Размеренная жизнь, строгий порядок, полная безопасность, общество людей, почти поголовно глубоко раскаивающихся в легкомысленном отношении к деньгам, закалили меня морально.

К сожалению, этому безмятежному существованию неожиданно пришел конец. Мистер Грендль скончался, и его преемник мистер Бембль, заглянув в бумаги, которые остались после покойного, нашел, что его ученый предшественник пренебрег кое-какими мелочами, относящимися к моему особому случаю.

А именно, он совершенно забыл о законе от тысяча семьсот двенадцатого года, который был издан его величеством королем Георгом II, прозванным Справедливым и прославившим себя основанием Британского музея, в законе этом ясно говорится, что res derelicta – объект отложенный, но имеющий какую-либо цену, – подлежит передаче в музей. А Джон Смит, то есть я, бесспорно, находился в положении отложенного. Оставалось только доказать, что я объект. Это в общем было легко сделать на основании параграфа восемнадцатого закона от тысяча триста шестидесятого года, изданного блаженной памяти его величеством королем Эдуардом III, во время правления которого началась Столетняя война с Францией; в этом самом законе совершенно недвусмысленно и многократно повторяется, что каждый британский гражданин является объектом для разных санкций, например смертной казни или четвертования в таких-то и таких-то случаях (которые подробно перечислены на ста девяносто шести страницах специальной Белой книги). Оставалось только доказать, что я объект, имеющий ценность. И это было нетрудно сделать, потому что в учетных книгах долговой Флитской тюрьмы значилось, что администрация тюрьмы израсходовала на меня за восемнадцать лет моего пребывания там девяносто шесть фунтов два шиллинга один пенс.

После разрешения конфликта не в пользу администрации тюрьмы меня переправили в Британский музей. И хотя мне уже было восемнадцать лет, я радовался, как дитя, перемене места, ибо всегда отличался любознательностью. Но моя радость была омрачена новым спором – относительно того, в какой отдел следует меня поместить. Должен ли я находиться среди коллекций минералов или в отделе фольклора? С египетскими мумиями или в отделе тихоокеанской фауны? Спор тянулся несколько лет, и мистер Бембль не дожил до его окончания. Все эти годы я временно проживал среди редких рукописей и печатей. Воспользовавшись этим обстоятельством, я выучился читать и писать по-халдейски, что позже, когда я столкнулся с представителями власти, мне очень пригодилось. Но прежде чем окончательно решили, куда меня определить, произошло событие, которое снова изменило течение моей жизни.

Перелистывая однажды историю Британской империи, я вычитал, что дом каждого британского гражданина неприкосновенен. «Мой дом – моя крепость» – стояло там дословно, и сознание, что в Англии столько крепостей, наполнило меня чувством гордости и глубокого покоя. В то время я жил в большом дубовом шкафу, стоящем в зале с историческими печатями. Вдумываясь внимательно в смысл фразы: «Мой дом – моя крепость», – я постепенно пришел к убеждению, что моей крепостью является шкаф. Продолжая логически свою мысль, я установил, что если печати его величества короля неприкосновенны, это исключительно благодаря моим личным заслугам. А следовательно, я имею полное право претендовать на должность Хранителя печати.

Министерство юстиции, занимавшееся этим делом, опротестовало мою претензию, сообщив, что место уже занято герцогом Глостерским. Началась запутанная распря; при разборе ее выяснилось, что Ричард Львиное Сердце в тысяча сто девяносто первом году издал закон, в котором недвусмысленно говорилось, что если на место Хранителя печати появятся два претендента, один из них должен быть повешен и в назидание оставлен на виселице в течение одной недели. Герцог Глостерский отказался быть повешенным, мотивируя свой отказ тем, что он страдает головокружениями. Выходило: повесить нужно меня, ибо я на головокружение никогда не жаловался.

Мне ничего не оставалось, как, спасая свою жизнь, укрыться в шкафу, который являлся моей крепостью, а следовательно, был неприкосновенен. К сожалению, я забыл о существовании параграфа сто двадцать девятого закона от тысяча четыреста седьмого года, содержащего кое-какие поправки к ранее упомянутому закону от тысяча сто девяносто первого года. В одной из них упоминалось, что закон о неприкосновенности не распространяется на дом того британского гражданина, у которого не имеется хотя бы сотни фунтов стерлингов, могущих свидетельствовать о. его добропорядочности. Этих ста фунтов, разумеется, у меня не было.

Я подвергся осаде, которая длилась несколько дней, причем победа клонилась то в одну, то в другую сторону. Осада шкафа была поручена фирме «Пибоди и сыновья», принадлежащей ныне вдове Пибоди, и Экспедиционной конторе его величества короля; отчаявшись одержать победу в открытом бою, они вынесли шкаф, где я заперся, из музея и кинули его в Темзу.

Но моя крепость устояла даже тогда, когда ей пришлось превратиться в судно. Я поднял на нем британский флаг, проплыл, подгоняемый свежим юго-западным ветерком, мимо Вестминстерского аббатства и взял курс на устье Темзы.

Было раннее утро, когда мое судно вдруг тряхнуло и оно остановилось. Я убедился, что наскочил неподалеку от правого берега на одну из тех небольших песчаных отмелей, какие здесь нередко намывает река. Этот островок имел всего-навсего шесть шагов в длину и четыре в ширину; тем не менее не могло быть ни малейших сомнений, что это вновь открытый остров, не отмеченный до сих пор на морских картах среди территорий, принадлежащих Британской империи.

Я вышел из шкафа и водрузил на острове британский флаг.

Это была торжественная минута. Вскоре на берегу собрались огромные толпы народа, с восторгом приветствовавшие это историческое событие, ибо со времен Кука надежды как-нибудь расширить владения Британской империи свелись к минимуму.

Новость тотчас подхватили газеты. «Дейли мейл» и «Манчестер гардиан» на другой же день напечатали обширные комментарии по поводу этого события, доказывая, что новоприобретенная территория, очевидно, одна в системе британского содружества избежала вмешательства иностранных держав в свои внутренние дела и обязанностью правительства является отнестись к ней как к исторической реликвии. Условия этому вполне благоприятствуют, ибо остров слишком мал, чтобы на нем могла расположиться военная база какого-либо дружественного государства.

Журнал «Экономист», наоборот, склонен был преимущественное внимание обратить на хозяйственные вопросы, возникшие в связи с появлением новой территории. Он рекомендовал правительственным кругам, прежде чем они выскажутся, внимательно обдумать, какое из иностранных государств имеет право на рынки этого острова. С его точки зрения эксплуатацию природных богатств на сей раз следовало бы доверить или Габесу, или Эквадору, но ни в коем случае не Соединенным Штатам, как это обычно принято.

«Кто полагает, – гордо заявлял журнал, – что Британская империя собирается отказаться от права вести самостоятельную экономическую политику, тот глубоко заблуждается. Мы беремся любому доказать, что Англия сохранила в области экономики свой суверенитет и позволит эксплуатировать себя кому угодно, а не только привилегированным державам».

Таковы были отклики печати и общественности. Но событие это имело важные последствия и юридического характера, тесно связанные с моей особой.

Юристы тоже сказали свое слово; разумеется, их заинтересовала исключительность моего положения. Выяснилось, что пример капитана Кука никак нельзя приравнять к моему случаю. Капитан Кук открывал острова, до тех пор никому не принадлежавшие. Он открывал их, захватывал, и дальше все дело принимало естественный оборот и кончалось ко всеобщему благу. Юристы не имели никакого основания в чем-либо сомневаться.

Я же, уважаемый сэр, открыл часть Англии. Я занял ее и, несмотря на то, что судьба отказала мне в возможности убить хотя бы одного туземца, поднял на ней английский флаг.

В связи с этим моим действием возник в высшей степени сложный юридический казус. Надлежит ли открытый мной остров считать британским доминионом, колонией, коронной землей, протекторатом, мандатом, сферой влияния или самостоятельным государством?

Точки зрения юристов по этому поводу сильно расходились. По прошествии семи лет, в течение которых мой остров, непрерывно увеличиваясь, достиг двадцати семи ярдов, восьми башмаков и шести пальцев в длину и восьми ярдов, трех башмаков и девяти пальцев в ширину, ко мне, наконец, явился поверенный в делах его величества сэр Гораций Фицкильмарнок и сообщил:

Министерство юстиции его величества пришло к убеждению, что остров следует считать самостоятельной территорией. А так как британские традиции не терпят, чтобы где-либо на свете существовало самостоятельное государство, имеющее шанс быть присоединенным к Британской империи, вам следует добровольно отказаться от своей самостоятельности. Это очень легко. Вы можете или отречься от власти, или, если этот способ вас не устраивает, устранить себя при помощи дворцового переворота. Будьте уверены, что и в том и в другом случае мы придем вам на помощь.

– Да, – ответил я. – Действительно, нет ничего проще. Но я не могу этого сделать, не нарушив тем самым первого параграфа закона от тысяча восемьдесят четвертого года, в котором Вильгельм Завоеватель определил, что особа, принявшая участие в завоевании Англии, становится ее владельцем на вечные времена. Я могу согласиться с тем, что буду иметь такие же права, как его величество король, да хранит его бог.

– Это невозможно! – воскликнул сэр Гораций в волнении.

– Разумеется, – ответил я. – Это значило бы нарушить параграф тридцать пятый закона от тысяча сто девяносто первого года, в котором Ричард Львиное Сердце ясно говорит, что в случае двух претендентов на одно место один из них должен быть повешен и для острастки оставлен висеть в течение недели на видном месте.

Сэр Гораций задумался.

– Из ваших слов, сэр, я понял, что вы считаете необходимым, чтобы этим повешенным были либо вы, либо его величество, да хранит его бог? – спросил он наконец.

– Боюсь, что если принять во внимание интересы Британской империи и неприкосновенность британских традиций, другого выхода нет, сэр, – ответил я твердо.

Выслушав меня, сэр Гораций ушел, пообещав, что правительство его величества обсудит мои предложения.

Когда Джон Смит довел свой рассказ до этого места, он на минуту замолчал. Подошел к большому дубовому шкафу, вытащил оттуда еще одну пузатую бутылку и стал тянуть из нее. Франтик, глядя на медленно запрокидывающееся вверх дно бутылки, тоже не произнес ни слова: почтение к человеку с таким богатым жизненным опытом связывало ему язык. Только спустя некоторое время он собрался с духом и спросил:

– Его величество повесили?

– Нет еще, – ответил Джон Смит. – После сорока лет усиленных поисков юристы обнаружили дополнительное разъяснение к измененному закону от тысяча сто девяносто первого года. Оно было обнародовано в тысяча четыреста первом году и из него следовало, что вешать его величество допускается лишь в том случае, если этот акт благословит святой отец, пребывающий в Авиньоне. Поэтому правительство его величества решило подождать с окончательным решением, пока святой отец не переберется снова в этот город. А мне до поры до времени предложили по состоянию здоровья покинуть Англию и воспользоваться гостеприимством владельцев этого судна. Я согласился, ибо положение мое было безвыходным. Итак, вот уже десять лет я плаваю на этом судне. Когда вы вошли, я принял вас, сэр, за человека, который сообщит мне окончательное решение по поводу дополнительного разъяснения к закону от тысяча сто девяносто первого года, изданному, как я уже говорил, Ричардом Львиное Сердце. Извините, я был несколько резок. Я не сообразил, что правительство его величества неспособно в столь короткий срок решить такое важное дело.

Произнеся эти слова, Джон Смит сделал последний глоток и швырнул бутылку через голову, точь-в-точь как Генрих VIII на свадебном пиру свою пятую жену, Екатерину Говард.

Текли минуты, и в глубокой тишине слышался только глухой стук дизелей где-то под полом. Наверное, было уже темно, потому что в каюте внезапно зажглась электрическая лампочка. И в ее свете Франтик увидел Джона Смита, который, положив голову на стол, ровно дышал, подкрепляясь живительным сном, охраняемый бесчисленным множеством справедливых и незыблемых законов.

Франтик почувствовал, что у него слипаются глаза. В углу каюты он отыскал несколько одеял. Расстелил их на полу и свернулся клубком, крепко прижимая к себе тетушкин чемодан.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,

повествующая о том, как тетушку Каролину посвящают в тайны колониальной политики

В то время как Франтик крепко спал в трюме «Алькантары», тетушка Каролина стояла посреди своей каюты, расположенной на второй палубе, и с недоумением ее разглядывала.

Каюта ей не нравилась. Окошко было круглое, и тетушка с сомнением подумала, что на него даже горшка с фуксией не поставишь, без того чтобы он не свалился. Затем взгляд тетушки остановился на стенах. В Глубочепах на стенах ее комнат цвели розы и порхали птички, намалеванные искусной кистью пана Глиномаза. Здесь же цветов и птичек и следа не было. Панель под красное дерево, покрывавшая стены, выглядела унылой, как кладбищенская ограда. Единственным украшением служил портрет королевы Виктории, но на тетушку Каролину он не произвел никакого впечатления. Она подумала, что дама на этом портрете могла бы купить себе шляпу более нарядную.

Серьезные опасения внушала тетушке кровать. Уж очень она была узкая и непрочная. Тетушка, конечно, не рассчитывала найти здесь такую солидную мебель, какую делал пан Небих из Злихова, но все же на этом огромном пароходе кровати могли бы быть поудобнее. Нет ничего дороже сна, а если у человека половина тела висит в воздухе, тут уж не избежать ночных кошмаров.

Но больше всего волновал тетушку ужин. Стюард сообщил, что ужин подается в девять часов в ресторане на третьей палубе, и выразил надежду, что тетушка останется довольна кухней. В этом-то тетушка нисколько не сомневалась – трудно было не проголодаться после драматических событий на стадионе спортивного клуба Триеста, в ходе которых она сломала свой зонтик о головы нахалов, донимавших ее расспросами, и вынуждена была спасаться в такси.

Короче говоря, у тетушки сосало под ложечкой, и она не прочь была как следует подзакусить. Одно ее беспокоило: в какое общество она попадет? Эта мысль не давала ей покоя еще в поезде по дороге в Триест. Но тогда ей так и не довелось встретить никого, с кем бы можно было побеседовать по душам и обменяться взглядами на те или иные жизненные проблемы. Пожалуй, на пароходе дело обстояло еще хуже. Из пассажиров, которые попадались ей на глаза, пока она стояла на палубе в ожидании отплытия, на нее никто не произвел впечатления. Все они вели себя так, точно дали обет молчания и теперь до конца своей жизни ни слова не скажут своим ближним. Что касается Арчибальда Фогга, который должен был ждать ее в Триесте и принять на себя все хлопоты, то он не только ни разу не появился, но, очевидно, и не собирался появляться.

Тетушка Каролина глубоко вздохнула и, накинув на свои круглые плечи зеленую шаль, расшитую розовыми, цвета лососины, букетами, направилась в ресторан.

Остановившись на пороге, она увидела, что зал уже почти полон. К ней тотчас подскочил метрдотель и начал ее убеждать, что лучше всего она будет чувствовать себя за маленьким столиком в тени олеандра. Но тетушка Каролина не разделяла его мнения. За этим столиком сидела особа неизвестного пола и преклонного возраста, на ее лине, обтянутом кожей неопределенного цвета, торчал длинный-предлинный клювообразный нос. Он был такой тонкий, что тетушка подумала: если случайно откроется дверь и подует сквозной ветер, нос непременно согнется. Нет, у тетушки Каролины эта особа не вызывала симпатии. Тетушка не любила людей, которые ужинают с таким видом, словно собираются богу душу отдать.

Торопливо оглядываясь по сторонам, тетушка стала искать столик, где бы можно было покушать без опасений, что между жарким и десертом придется принять участие в похоронной процессии. Взор ее остановился на свободном стуле, придвинутом к стоявшему в уголке и освещенному лампой под зеленым абажуром маленькому столику. Другой стул занимал мужчина, на которого тетушка сразу обратила внимание.

Мужчина был уже в летах, с брюшком и, очевидно, страдал от одиночества. Упрямый подбородок и густые брови, похожие на спящих гусениц, свидетельствовали о том, что этот мужчина не склонен к легкомыслию. Костюм его был от первоклассного портного, но не бросался в глаза; в искусно завязанном галстуке переливалась тусклым серебром жемчужина. Тетушка Каролина вспомнила: точно такую же жемчужину носил в галстуке пан учитель Кноблох из Глубочеп, только тот держал собаку по кличке Лустиг. У джентльмена за столиком никакого пса не было. Но тетушка не сомневалась, что, несмотря на это, незнакомец достоин доверия не в меньшей степени, чем пан учитель Кноблох.

Одно только смущало тетушку – выражение его глаз. Он смотрел перед собой отсутствующим взглядом, в котором не было ни капли жизнерадостности. Тетушка Каролина почувствовала, что этот человек нуждается в утешении. Несомненно, сердце его тоскует и нет у него никого на свете, кто бы о нем позаботился. Тетушкино же сердце переполняли материнские чувства, которые ждали лишь случая, чтобы излиться. Наконец этот случай представился.

Тетушка Каролина спокойным, но решительным движением руки отстранила с дороги метрдотеля и, посапывая, направилась к облюбованному столику.

* * *

Лорд Бронгхэм был третьим сыном главы старинного и знатного рода, обладателя конюшен, многочисленных векселей, подписанных неизвестными именами, и оптимистического взгляда на британскую колониальную политику. В остальном это был лорд, как и все лорды. В дни, когда подагра его не мучила, он последовательно произвел на свет шестерых сыновей и каждому определил дорогу в жизни.

Так как третий отпрыск этого знатного рода с незапамятных времен избирал политическую карьеру, не было основания делать исключение и для молодого лорда Бронгхэма. Тем более, что уже в ранней юности он обнаруживал склонность к этой области общественной деятельности.

В семейной хронике значится, например, что его милость уже в возрасте семи лет проявил необыкновенный интерес к жизни гусеницы молочайного бражника (Celerio euphorbtae): положив ее в картонную коробку, он долго кормил ее листьями молочая и добился того, что она благополучно окуклилась. Будучи на четвертом семестре Оксфордского университета, он снова отличился. Ему удалось изобрести новый способ завязывания узла на галстуке, принятом для посещения клуба. Узел этот славился тем, что его невозможно было развязать. Ректор колледжа доктор Гагенбек заявил по этому поводу, что с такими способностями успех на дипломатическом поприще молодому лорду обеспечен.

Третье неоспоримое доказательство острого ума молодого лорда было получено в день его совершеннолетия. В этот день он выехал на серой в яблоках кобыле, запряженной в легкий кабриолет, прогуляться по окрестным полям и обдумать речь, которую он должен был произнести через десять лет при занятии подобающего ему места в палате лордов. В то время как кобыла шла коротким галопом, его осенила мысль, что прежде всего необходимо выступить в защиту интересов британского народа, ибо, по слухам, не раз до него доходившим, условия жизни бедных налогоплательщиков оставляли желать лучшего.

После непродолжительного, но зрелого размышления лорд Бронгхэм решил предложить верхней палате проект нового закона, который предписывал бы вместо кожаной обивки на креслах в кабинете президента Английского банка в будущем употреблять исключительно плюшевую. В целях популяризации проекта в широких слоях населения лорд Бронгхэм остановил кабриолет у дверей домика одного из своих арендаторов, Джона Батлера. На вопрос, согласен ли Джон Батлер с предложенной им переменой обивки, тот без колебаний ответил утвердительно.

Довольный его ответом, лорд Бронгхэм немедленно поехал домой и набросал конспект своей речи и текста закона, который через десять лет был действительно с восторгом принят верхней палатой парламента. Речь получилась настолько удачной, что его милость уже до конца дней своих не считал нужным произносить других.

С тех пор жизнь лорда Бронгхэма текла спокойно и ровно. Мир стоял прочно на своих основах, и казалось, что взгляды лорда Бронгхэма на жизнь ничем не могут быть поколеблены. И все же они поколебались.

В один весенний день 1944 года на усадьбу арендатора Джона Батлера упал снаряд «Фау-2». По несчастной случайности, за день перед тем Джон Батлер взял к себе домой собачку его милости, по имени Пегги, чтобы остричь ее (по этой части он был большой мастер). В результате действия «Фау-2» в том месте, где когда-то стояла усадьба Джона Батлера, нашли, помимо всего прочего, несколько косточек, бесспорно принадлежавших несчастной собачке.

Смерть Пегги потрясла лорда Бронгхэма. Теперь он понял: война в самом деле грозит гибелью цивилизации и необходимо что-то предпринять. Он решил пустить в ход все свои способности и не успокаиваться до тех пор, пока не разыщет новую собачку с такой же шелковистой шерсткой и такую же умную, как Пегги. Правительство его величества вполне понимало, в каком трудном положении оказался лорд Бронгхэм, и поэтому назначило его помощником государственного секретаря по делам культуры британских колоний, вменив ему в обязанность лично следить за проведением культурных и иных мероприятий среди туземцев. И хотя лорд Бронгхэм скитался по свету уже почти три года, до сих пор он не отыскал твари, обладающей такими же достоинствами, как Пегги.

Поэтому нет ничего удивительного, что лорд Бронгхэм сидел теперь задумавшись в ресторане «Алькантары»: он несколько растерялся, когда вместо Пегги, о которой он только что вспоминал, у его столика появилась тетушка Каролина.

– Прекрасный денек! – сказала тетушка Каролина, усевшись на стуле и решив, что самое время заговорить.

Начало было удачное. Есть много вещей на свете, которые английский джентльмен оставляет без внимания, но погода не относится к их числу. Наоборот, она всегда вызывает у англичанина желание пуститься в подробности.

– Великолепный! – ответил поэтому лорд Бронгхэм.

– Бьюсь об заклад, – продолжала тетушка непринужденно, – что дождя долго не будет. Только бы не завяли мои фуксии.

Как это ни странно, упоминание о фуксиях заставило лорда Бронгхэма замкнуться в свою скорлупу. Не дождавшись ответа на свое замечание, тетушка Каролина замолчала и принялась спокойно разглядывать своего визави, на сей раз на близком расстоянии и более подробно. С удовольствием и не без удивления она обнаруживала у сидевшего напротив нее мужчины все больше и больше сходства с паном учителем Кноблохом; достаточно сказать, что и у того и у другого в верхней челюсти было по два золотых зуба!.. «Кто знает, – подумала она, – не приходится ли он родственником учителю».

– Вы случайно не знаете пана Кноблоха из Глубочеп? – спросила она с любопытством.

Лорд Бронгхэм опять ничего не ответил. Он застыл на стуле в каком-то оцепенении, напоминая собой змею, раньше времени погрузившуюся в зимнюю спячку.

Тетушка нахмурилась. Она не любила ошибаться, но, пожалуй, этот человек не имел ничего общего с очень общительным паном Кноблохом. Для большей уверенности она задала еще один вопрос:

– А нет ли у вас случайно собачки?

Эти слова оказали поразительное действие. Лорд Бронгхэм немедленно стряхнул с себя оцепенение, вздрогнул всем телом и торопливо спросил:

– Вы имеете в виду Пегги?

– Нет, не Пегги, – ответила тетушка Каролина, слегка задетая. – Я имею в виду собаку, которую звали Лустиг. Конечно, это необычное имя, но у Кноблохов сроду повелось так звать собак. Пан учитель Кноблох любит веселые клички[5] он и сам большой весельчак, не смотрите, что директор школы на пенсии.

– А как эта собака выглядела?

– У нее были длинные уши, шелковистая шерстка, а умнее на всем свете не сыщешь.

– Я покупаю ее! – нетерпеливо воскликнул лорд Бронгхэм.

– Это невозможно. Лустиг околел.

– Надо думать, он умер, как патриот, подобно моей Пегги, – с достоинством произнес лорд Бронгхэм.

– Ну, этого я не знаю. Пан учитель Кноблох говорил, что Лустиг объелся тухлой печенки… Вы военный?

– Я? – Лорд Бронгхэм посмотрел на тетушку с изумлением. Мысль о военной карьере никогда не приходила ему в голову. Правда, он признавал, что армия не лишняя вещь, ибо истории время от времени требуется встряска, которую принято называть войной. Однако он был убежден, что если бы археологи задумали когда-нибудь разыскать колыбель Британской империи, то они нашли бы ее скорее всего в Сити, а не у Трафальгара или Гастингса.

В общем он верил в необходимость иметь хороший зонтик и хороший пулемет. Присущее британцам чувство юмора подсказывало, что пулемет в виде зонтика лучшее из того, что можно было бы придумать для доказательства своей приверженности к пацифизму.

В результате этих размышлений лорд Бронгхэм, вместо того чтобы ответить просто: «Нет, я не военный», – сказал задумчиво: «Я верю в колониальную политику».

– Вот оно что!.. – с некоторым разочарованием протянула тетушка Каролина. Но вскоре она снова воспрянула духом. Здравый смысл, свойственный представителям рода Паржизеков, подсказал ей, что нужно немедленно использовать благоприятный момент и задать еще несколько вопросов.

– Колониальная политика – это что-то по части бедных негров? – спросила она, тыкая вилкой в поджаристое баранье ребрышко, отливавшее золотистым блеском.

– И по части негров тоже, – подтвердил лорд Бронгхэм, приходя к убеждению, что эта невежественная женщина нуждается в том, чтобы ее срочно просветили. – Только ни в коем случае не бедных. Негры и прочие нецивилизованные расы, пока они находятся в лоне Британской империи, не могут быть названы бедными. Вы забываете, сударыня, о британской конституции!

– Простите, – сказала тетушка, сконфуженная своей неосведомленностью. – Я женщина простая, да вот попала в такую историю, что поучиться всему этому не мешало бы. Мне тоже придется проводить колониальную политику.

– Как вы сказали?..

Лорд Бронгхэм бросил на тетушку Каролину взгляд, в котором отражалось сомнение в ее здравом рассудке.

– Не будет нескромностью спросить вас, какое правительство вы представляете?

– А зачем мне представлять какое-то правительство? – откровенно удивилась тетушка Каролина. – Я собираюсь сама править. Мне, правда, заниматься такими делами никогда в жизни не приходилось, но уж если с этим справилась Мария Терезия, то чем я хуже?

– Осмелюсь спросить… – Лорд Бронгхэм осекся на половине фразы. С его языка готовы были сорваться вопросы: где эта страна, которой тетушка намеревается управлять, велика ли она, что там произрастает. Факт существования человека, собравшегося править без ведома правительства его величества, был настолько невероятен, что лорд Бронгхэм сомкнул уста и решил в дальнейшем быть осторожней.

– Я твердо верю, что вы справитесь, мадам, – сказал он вежливо и наклонился над тарелкой с зеленым горошком.

– Ну вот видите! – просияла тетушка. – Лиха беда начало. Вот вы, например, за что бы прежде всего взялись?

Лорд Бронгхэм немного подумал, то набирая на вилку горошины, то с глубокомысленным видом сбрасывая их одну за другой обратно на тарелку. Чем больше размышлял он над тетушкиным вопросом, тем сильнее укреплялся в мысли, что необходимо тщательно избегать субъективных оценок и ограничиться изложением официальной точки зрения британской политики.

– Мне кажется, что прежде всего следовало бы объявить осадное положение, – сказал он, наконец, строго.

– А кого осаждать?

– Никого, сударыня. Осадное положение – это символическое название периода, предшествующего заключению между обеими сторонами нормального договора о том, кто будет хозяином данной территории.

– Вы только подумайте! – воскликнула тетушка Каролина. О символах она имела весьма слабое представление и потому ровным счетом ничего не поняла.

– Потом проводятся выборы, – продолжал лорд Бронгхэм, и голос его окреп. – Избиратели собираются в плотно закрытом помещении и выбирают себе в губернаторы человека, который выдвигается на эту должность правительством его величества короля.

– А что если они выберут кого-нибудь другого?

– Этого не может случиться, сударыня. В выборах участвуют добропорядочные люди. Остальные в это время сидят под арестом. Понятно, что добропорядочные граждане выбирают добропорядочного человека. Этим добропорядочным человеком и является губернатор, назначенный его величеством. Надеюсь, вам все ясно?

– Да, – кивнула тетушка. – Продолжайте.

– Как только будет выбран губернатор, жизнь войдет в свою колею. Осадное положение снимается, и население начинает пользоваться всеми свободами и правами, записанными в конституции. К ним прежде всего относятся: право работать на плантациях его величества, право свободно переписываться с чиновниками его величества и заявлять о том, что налоги слишком низки и их необходимо повысить; кроме того, право свободно выражать на общественных собраниях и в печати свою благодарность за устранение старого деспотического правительства и, наконец, право отправиться когда и куда угодно проливать кровь за вышеупомянутые свободы. Обязанность же у граждан только одна: оказывать сопротивление всем, кто попытается лишить их этих свобод.

Лорд Бронгхэм передохнул. Он видел перед своими глазами Британскую империю, вознесшуюся над миром величественной радугой, и восхищался железной логикой ее порядков. Общеизвестно, что все исторические события, начиная со времен побочного сына нормандского герцога, завоевателя Англии, затем Генриха II, покорившего Уэльс, Ирландию и Шотландию, Ричарда Львиное Сердце, который пытался завоевать Иерусалим, и кончая временами Уильяма Питта-Старшего, захватившего Канаду, происходили по воле этого маленького, окутанного туманом острова; на нем качался когда-то в колыбели и лорд Бронгхэм.

Нужно ли доказывать, что бог, сотворив, к примеру, Индию, одновременно создал в Англии человека, чьи потомки должны были присоединить Индию к Британской империи?.. Сто тысяч островов в Тихом океане существовали для того, чтобы их открывал капитан Кук. Египетские фараоны тысячелетиями покорно ждали того момента, когда родится человек, который пророет через египетскую землю канал и сделает ее достойной снисходительного внимания британцев. Не было ни малейшего сомнения в том, что, провожая взглядом первого голландского фермера, отъезжающего в Родезию, господь бог, приветливо кивнув головой, сказал ему вслед: «Поезжай, дружок, поезжай! Поезжай спокойно: как раз в эту минуту в Эссексском графстве народился герой, который успешно закончит начатое тобой дело!»

Лорд Бронгхэм уронил на тарелку последнюю зеленую горошину, восторженно взглянул на изображение королевского семейства, висевшее в глубине ресторана, и произнес голосом, в котором звучала тысячелетиями ничем не поколебленная гордость британского гражданина:

– Человеческая цивилизация зародилась на берегах Темзы и на белых утесах Дувра и уже отсюда распространилась по всему миру. Благодаря этому люди цветной кожи удостоились чести научиться языку, на котором писал Киплинг и говорит Антони Идеи. Я буду весьма рад, сударыня, если смогу ответить на некоторые ваши уместные вопросы, которые помогли бы вам осуществить задуманную вами цивилизаторскую миссию в духе британских традиций.

– О да, – сказала тетушка Каролина обрадованная. – Вы, конечно, сможете. Знаете ли, самое главное – это носки.

– Что такое?

– Носки. У меня их было шестьдесят пар, и они пропали вместе с чемоданом. Вам не кажется, что негры обидятся, если я им ничего не привезу?

– Я не понимаю вас, сударыня…

– Разве вам никто не делал подарков? Ну вот, скажем, приезжает ваш дядюшка; вам не приходит в голову, что он полезет в карман и протянет вам пять крон?

– Нет, – твердо проговорил лорд Бронгхэм. – Я третий сын своего отца и не помню, чтобы баронеты в нашем роду получали когда-нибудь от своих дядюшек пять крон.

– Ну да, не всем ребятам выпадает счастливое детство, – согласилась тетушка Каролина. – А все-таки каждый ребенок ждет, не привезут ли ему подарочек. Негры – все равно что дети. Вот я для них и связала носки. Мне хотелось, чтобы и ноги у них не зябли и было бы на что посмотреть. Если бы вы видели эти носки, вам бы они тоже понравились. Я выбирала самые яркие цвета. А в пальцах старалась делать пошире, нет хуже, когда чулок не по ноге… Скажите, что с вами такое?..

Лорд Бронгхэм безмолвствовал. Он готовился отвечать на самые сложные вопросы, связанные с британской колониальной политикой. Но того, что суть этих вопросов сведется к шерстяным носкам, он не ожидал. Его прямолинейный британский ум отказывался следовать за такими неожиданными скачками тетушкиной мысли. Поэтому он застыл на стуле в том странном положении, которое характерно для людей, пытающихся неподвижностью тела заменить утраченное душевное равновесие.

– У вас живот пучит от горошка? – заботливо спросила тетушка и опять внимательно посмотрела на лицо лорда Бронгхэма. – Я сразу заметила, что он вам не по вкусу. Эй, официант! Один коньяк для господина!

Отдав это распоряжение, тетушка снова обратилась к своему визави. Он показался ей уже не таким бледным, как за минуту перед тем, и она стала развивать свою мысль дальше.

– Мы еще не кончили о носках, – сказала она задумчиво. – Меня, знаете ли, смущает, как к неграм лучше обратиться. Скажу откровенно, с кем я только в своей жизни не встречалась, а вот с вождем каннибалов еще не приходилось разговаривать. Только я думаю, важно не то, с кем говорит человек, а как он говорит. Мне бы хотелось, чтобы разговор получился душевный, хорошо бы, вождь и его подчиненные поверили, что эти носки я дарю им от всего сердца и желаю им всяческого добра. Мне пришло в голову, что, пожалуй, можно сказать так: «О kai mani hum woa woa mauna kea pomo to».

Тетушка Каролина на мгновение задумалась.

– Нет, – решила она, – это не то. Сразу заметно, что я обращаюсь к королю, а не к человеку. А что если вот как сказать: «Mauna loa aleu ti woa we woa mukuru kai fid zi fidzi?» По-вашему, это плохо? Коли вы думаете, что можно выразиться лучше, говорите без стеснения! Kua phu lama moa moa prau?

Вопрос, заданный тетушкой Каролиной лорду Бронгхэму, был составлен в вежливой и совершенно безобидной форме. Она спросила его, считает ли он, что наречие moa moa, на котором говорят на острове Бимхо и прилегающих к нему островах, способно отразить некоторые особо тонкие нюансы формул вежливости. Казалось бы, для лорда Бронгхэма такой вопрос представлял некоторый интерес. Но по нему этого не было видно. Судорожно уцепившись за стол, он смотрел куда-то через тетушкину голову. Очевидно, ему и в самом деле нездоровилось.

Тетушка Каролина поспешно обернулась. Если молчание лорда Бронгхэма ее встревожило, то картина, представившаяся теперь ее глазам, произвела на нее прямо тяжелое впечатление.

За спиной тетушки стоял стюард. Вместо того чтобы быстро подать на стол заказанную рюмку коньяку, он не двигался с места и вел себя так, как, по мнению тетушки, не должен вести себя порядочный стюард.

Голова этого человека странно склонилась на одну сторону, плечи поднялись. Руками, обращенными ладонями вверх, он пытался объяснить лорду Бронгхэму, что его, стюарда, крайне возмущает присутствие этой ужасной женщины за одним столиком с его милостью, но он не знает, как ему поступить; он, мол, пытался ей помешать, но из этого ничего не вышло; сначала он надеялся, что эта женщина будет по крайней мере держать себя прилично и не дойдет до того, чтобы заказывать для его милости коньяк голосом, который разносится по всему ресторану; теперь же он в замешательстве – подавать коньяк или нет.

Хотя тетушка Каролина не поняла мимики стюарда, но его поведение возбудило в ней крайнее неудовольствие. Она любила, чтобы приказы ее выполнялись быстро и без всяких колебаний.

Тетушка нахмурилась.

– Что с ним? – спросила она. – Уж не пляска ли у него святого Витта? Почему он не подает коньяк? Эй, стюард!

Казалось бы, заданные ею вопросы были совершенно ясные и понятные, но, видимо, лорд Бронгхэм не собирался отвечать ни на один из них. Он озирался по сторонам с растерянным видом, и от внимания тетушки Каролины не ускользнуло, что у него на лбу выступили капельки пота. Доброе сердце тетушки растопилось. Боже ты мой, а если?.. Симптомы удара, с которыми тетушка познакомилась, переговариваясь через плетень с пани Шпанигельковой, были налицо, и тетушка рассудила: пора действовать.

Она встала из-за стола и бросилась к стойке.

Зал выжидательно затих. Если бы тетушка оглянулась, она увидела бы, как ложки и вилки застыли в воздухе, как следившие за ней сто пар глаз молчаливо перебегают от стойки к столу и обратно.

Но тетушка Каролина была слишком поглощена своим делом, чтобы обращать на что-либо внимание. Она быстро схватила рюмку коньяку, которую подал ей стюард, и поспешила обратно к своему столику.

Стул, на котором минуту тому назад сидел лорд Бронгхэм, был пуст.

Брови тетушки Каролины поднялись. Мысль, что, возможно, лорду Бронгхэму стало легче и он сумел без посторонней помощи добраться до постели, порадовала ее доброе сердце. Однако ей все же подумалось, что ему следовало бы дождаться ее возвращения. Да, все-таки он поступил нехорошо, скрывшись в середине интересного разговора, оставил ее в дураках в тот момент, когда она повела речь о самом для нее важном – о носках.

Тетушка села, отпила глоточек и задумалась. Остров Бимхо впервые возник перед ее глазами как наяву, и представьте себе, он вдруг показался ей ближе и роднее, чем когда-либо до этого.

– Вполне вероятно, – рассуждала она, – что вождь каннибалов не безгрешен. Пожалуй, даже в галстуке у него нет жемчужин и в его познаниях о колониальной политике можно обнаружить кое-какие пробелы. Но я ручаюсь, что он не убежит от меня, если я предложу ему кружку хорошего кофе и кусок кекса.

И, несколько успокоенная этой мыслью, тетушка Каролина допила рюмку и встала из-за стола.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ,

описывает некоторых пассажиров «Алькантары», проснувшихся в одно время, но в разном расположении духа

На свете есть много причин, по которым человек просыпается.

Крестьянина будят трели жаворонка, бланицких рыцарей[6] – чтение страстей господних, нерадивого чиновника – статья в «Дикобразе». Чешский романист просыпается при мысли о гонораре, и то не всегда. И, наконец, в особых случаях человек открывает глаза от звона будильника. Только поэт пробуждается сам по себе. Сон у него тревожный. Даже во сне он продолжает решать мучительную задачу: слишком много или слишком мало места уделил он любви в своих лирических стихах; и то и другое будет иметь плохие последствия, если дело дойдет до выдвижения на премию имени города Тргове Свини.

Франтика разбудила крыса, пробежавшая у него под самым носом в тот момент, когда ему снилось, что он лежит, завернутый в «Правительственную газету», на пороге кабинета начальника отдела министерства социального обеспечения в ожидании, как с ним поступят соответствующие официальные органы.

Сон был такой страшный, что Франтик вскочил со своего ложа и, широко раскрыв глаза, огляделся вокруг.

Каюта тонула в странном сине-зеленом полумраке. По предметам бегали мерцающие блики и тени, и от этого казалось, что они таинственно колышутся. Франтик почувствовал себя рыбой, плавающей в аквариуме. Только через некоторое время, когда за его спиной раздался громкий храп, он вспомнил, где находится.

Ну конечно, вон там в углу стоит старый дубовый шкаф, на котором Джон Смит плавал по Темзе! А вон на стене висит карта Англии. На столе все еще валяется пустая бутылка из-под виски, а за столом, положив голову на руки, крепко спит сам Джон Смит – подкидыш, хорошо знакомый с Флитом и законами тысячелетней давности, соперник его величества английского короля, добровольно заточивший себя в эту каюту, где им могут любоваться морские окуни, когда им только заблагорассудится, потому что иллюминатор каюты расположен ниже ватерлинии.

Доброе сердце Франтика наполнилось состраданием. Но ненадолго. Практическая жилка, присущая Паржизекам, скоро взяла верх, и он задал себе вопрос: «Разве судьба, сыгравшая злую штуку с Джоном Смитом, лучше, обошлась с Франтиком Паржизеком?» Ответ был один: нисколько!

Правда, ему наконец удалось догнать тетушку Каролину. Возможно, в эту минуту он находится от нее на расстоянии каких-нибудь ста метров. Но что толку от этого, если тетушка все равно недосягаема, как звезда в небе?

А что если выйти сейчас на палубу, постучать в каюту капитана и вежливо сказать: «Сэр, мне необходимо видеть пани Каролину Паржизекову, которая доводится мне теткой, и сообщить ей одну важную новость. Но я не знаю, где ее искать. Очень прошу вас приказать старшему коридорному сообщить мне номер ее каюты или проводить меня к ней лично».

Может Франтик так сделать? Конечно, да. Путь это прямой, честный и наиболее простой. Но не менее просто догадаться, что из этого выйдет. Франтика, без сомнения, схватит мускулистая рука первого попавшегося матроса и бросит в какую-нибудь темную дыру, где ему придется коротать остаток своей жизни на манер Джона Смита.

Почему? Потому что у Франтика Паржизека нет билета ни первого, ни второго, ни третьего класса, даже входного билета, дающего право свободно располагаться на палубе пассажирских пароходов его величества. У него нет белых фланелевых брюк, твидового пиджака, легкой фетровой шляпы, нейлоновой рубашки и нейлоновых полосатых носков, свидетельствующих, что их обладатель пользуется многочисленными привилегиями, исправно платит налоги и придерживается попеременно то консервативных, то либеральных взглядов.

Франтик погрузился в размышления. Но чем больше он думал, тем безнадежней представлялась ему действительность. Пожалуй, и в самом деле не остается ничего другого, как разбудить Джона Смита и попросить его совета. Франтик решил так и сделать: разбудить не откладывая, как можно деликатнее.

Подойдя к спящему Джону Смиту, он постоял немного, затем пальцем легонько коснулся его плеча.

Реакция была удивительной. Джон Смит мгновенно вскочил, бросился куда-то за шкаф, сдернул со стены старинную шпагу и стал в оборонительную позицию. Глаза его пылали, острая бородка задорно выпятилась, седые бакенбарды, окаймляющие лицо, ощетинились. Физиономия у него была в эту минуту воистину устрашающая. Так ощериться мог только ирландский терьер, вцепившись в икры английскому джентльмену.

Но это продолжалось недолго. Постепенно свирепое выражение исчезло с его лица, шпага опустилась, и Джон Смит, слегка откашлявшись, сказал с учтивостью, свойственной людям, у которых играть роль в истории вошло в привычку.

– Я надеюсь, вы извините мое поведение, сэр. Вероятно, оно вам показалось несколько необычным. Но мне приснился отвратительный сон…

– И мне тоже! – радостно выпалил Франтик; люди всегда бывают довольны, когда узнают, что они не одиноки в беде. – Мне приснилось, будто я лежу завернутый в «Правительственную газету».

– О, это, конечно, ужасный сон, – вздохнул Джон Смит и горячо пожал Франтику руку в знак глубокого сочувствия. – Но бывают сны и похуже. Сон, привидевшийся мне, убедит вас в этом, если только у вас хватит терпения меня выслушать. Снилось мне, будто я – Генрих VIII и женат на своей четвертой жене, Анне Клеве, которая, как вам известно, была очень худая, а потому презлющая. Я не люблю тощих женщин. В тощем теле духу негде приютиться, вот он и рвется наружу и творит всевозможные пакости. Так вот, моя жена вознамерилась отправить меня на тот свет, ссылаясь на равноправие женщин. Она утверждала, что если в старые, допотопные времена в Англии мужья обладали правом казнить своих жен, то в современную эпоху должно быть как раз наоборот. «Я не сомневаюсь в том, что вы меня очень любите, ваше величество, – сказала моя жена, когда объявила мне о своем решении. – Но я боюсь, что ваша любовь исчезнет, если вы будете продолжать видеть во мне существо низшего порядка, наделенное заурядными способностями, в чьи обязанности входит только стирать белье, рожать принцев и принцесс, покупать коронационные драгоценности и тому подобное. Сознание того, что я – равная вам во всех областях, наверняка подогреет вашу любовь ко мне. За портьерой уже стоят наготове шесть палачей. Поцелуйте меня в последний раз, ваше величество!» Хотя слова эти звучали вполне разумно, я не пожелал с ними согласиться. Моя жена, как я уже сказал, была очень худа и безобразна. Мысль, что я должен поцеловать ее, прощаясь с этим светом, и во сне возбудила во мне сильное негодование. Теперь вам понятно, сэр, почему я был вынужден обнажить шпагу. К счастью, в эту минуту я проснулся.

У Франтика, выслушавшего с неподдельным интересом эту поучительную историю, чуть не сорвались с языка вопросы, касающиеся тех подробностей, которые остались для него неясными, но он вовремя спохватился. Мальчик сообразил, что время идет, а ему еще ни на шаг не удалось приблизиться к своей цели. И если раньше он сомневался, согласится ли Джон Смит помочь ему в розысках тетушки, то теперь он готов был совсем отказаться от этой мысли. Франтик горько сожалел, что в учебную программу городских школ не была включена как обязательный предмет дипломатия – наука, позволяющая без больших затруднений убеждать противника делать совершенно обратное тому, что он намеревался. Но взялся за гуж – не говори, что не дюж. И Франтик выпалил с грубой откровенностью:

– Я хотел бы вас попросить кое о чем, сэр!

– Гм, – пробормотал невнятно Джон Смит; очевидно, он еще был во власти сновидений.

– Речь идет о пани Каролине Паржизековой из Глубочеп, – выдавил из себя с трудом Франтик.

Джон Смит нахмурил брови.

– Я не знаю никакой пани Паржизековой из Глубочеп и не интересуюсь ею, сэр, – ответил он резко. – Меня занимает спор, который я веду с наследником Вильгельма Завоевателя касательно открытого мною острова. Кроме того, я остался должен администрации Флитской тюрьмы шестнадцать фунтов семь шиллингов пять пенсов. Я – британский подданный, сэр!..

В другое время это сообщение возбудило бы во Франтике горячее сочувствие. Но в данный момент он думал только о том, что Джон Смит не попался на удочку и придется идти к цели, используя свои скудные познания в дипломатическом искусстве. По счастливой случайности ему был известен один из основных законов дипломатии, гласящий: строго придерживаться правды не следует.

– Я надеюсь, сэр, – сказал он очень спокойно, – что судьба барышни Паржизековой не будет для вас совершенно безразлична. Она тоже собирается вступить во владение островом.

– Что?..

– Да. Островом, который находится во власти людоедов. Она об этом не знает. Я должен предупредить ее об опасности.

– У-гу, – сказал Джон Смит и задумался.

– Барышня Паржизекова – моя тетя, сэр. Это необыкновенно благородное существо, и я не прощу себе, если она попадет в беду.

– Э-э… – произнес Джон Смит и невольно потянулся к бутылке, которая оказалась пустой.

– Мне кажется, – продолжал Франтик, и на лбу его выступил пот, – что с вашей помощью я мог бы ей подать о себе весточку. Она где-то на этом пароходе, но мой костюм в таком печальном состоянии, что мне нельзя показаться на палубе.

– Э-э, э-э!.. – кивнул Джон Смит. Лоб его морщился все больше и больше.

Некоторое время стояла тишина, слышно было лишь, как где-то в глубине парохода стучали машины. «Все кончено, – подумал Франтик и чуть не заплакал, – не увижу я больше тетушки Каролины. Разве только на колу. Но это будет поздно…»

Во Франтике вдруг проснулась паржизековская гордость. Он сжал кулаки и без всяких околичностей и дипломатических уверток рявкнул:

– Будете вы мне помогать, черт вас возьми, или нет?

Если Франтик надеялся, что его резкие, необдуманные слова подействуют на Джона Смита, то он ошибся. Джон Смит, ничего не видя и не слыша, стоял у стола в глубокой задумчивости и приглаживал свою бороду; очевидно, он разрешал какую-то очень важную проблему. Наконец он очнулся и, помедлив немного, спросил:

– Она тощая?

Сердце Франтика запрыгало от радости. Ведь если Джона Смита смущал только этот пункт, его так легко успокоить!

– Она весит сто шестьдесят килограммов, – твердо и независимо ответил Франтик, рассудив, что набросить десять килограммов в данном случае не повредит. И он не ошибся. Лицо Джона Смита мгновенно прояснилось. Так бывает, когда закрывшие небо зловещие тучи рассеются и сквозь них проглянет яркое солнышко.

– Триста двадцать фунтов[7]… – повторил Джон, задыхаясь от восторга. В глубине души он был не прочь стать обладателем такого сокровища. – Я буду счастлив помочь вам в ваших затруднениях, сэр, – сказал он и учтиво поклонился.

– Вы дадите мне какое-нибудь платье? – нетерпеливо спросил Франтик.

– Ни в коем случае. Я считаю нецелесообразным, сэр, чтобы вы подвергали себя опасности, расхаживая переодетым. Мне будет очень приятно познакомиться с вашей уважаемой тетушкой Каролиной Паржизековой лично. Я надеюсь, что встречу ее на палубе.

Сделав это категорическое заявление, Джон Смит открыл дубовый шкаф и вынул оттуда длиннополый сюртук коричневого цвета, брюки в желтую и зеленую клетку, широкий галстук цвета бургундского и высокий серый цилиндр. Разложив вышеперечисленные предметы туалета на постели, он принялся их любовно осматривать.

* * *

Утверждение, что женщина – вечный источник неприятностей в жизни мужчины, не является преувеличением. Пусть каждый, кто в этом сомневается, посмотрит, что делается в каюте № 67 в ту минуту, когда Джон Смит с восторгом раскладывает на постели свои клетчатые брюки. Он увидит там сухопарого мужчину по имени Арчибальд Фогг, который сидит на постели и мрачно смотрит в пространство. А все потому, что в жизнь этого человека вошла женщина.

Да, в это утро Арчибальд Фогг проснулся в отвратительном настроении. Ему приснилось, будто над его ложем склонились мистеры Хейкок и Дудль и по очереди задают ему вопросы, на которые, к сожалению, он не находит ответа.

– Что сделали вы за это время, мистер Фогг, чтобы снискать расположение мисс Паржизек? – задал ему вопрос мистер Хейкок, сверля его взглядом василиска.

– Хорошо ли вы заботились о нашей клиентке в Триесте? – спросил мистер Дудль, и его водянистые рыбьи глаза заблестели не менее страшно. – Сумели вы проникнуть в ее намерения?

– Мы рассчитываем, мистер Фогг, – заявили мистеры Хейкок и Дудль разом, – получить от вас в ближайшее время каблограмму с сообщением, что мисс Паржизек от вас без ума и уладить дело с жемчугами вам ничего не стоит.

Правда, оба мистера скоро растаяли в воздухе, но вопросы остались.

Мистер Фогг проснулся в холодном поту. Он проклинал то злосчастное легкомыслие, которое толкнуло его в отеле «Виктор-Эммануил» ущипнуть тетушку Каролину за подбородок, вместо того чтобы поклониться и с изысканной вежливостью сказать ей: «Я – Арчибальд Фогг, сударыня, и жду ваших приказаний».

Но как мог он догадаться, что ужасная женщина с канарейкой в клетке и ботаническим садом на шляпе и есть мисс Паржизек? Он почему-то представлял себе ее сухой старой девой, а эта особа, покажись она на противоположном углу ринга, навела бы панику и на самого Джо Луиса.

Арчибальд Фогг пытался отмахнуться от этих воспоминаний, унизительных для его достоинства, но это ему не удавалось. Снова и снова представлялось ему, как бежит он через холл отеля, сжимая в кулаке пять лир (и сейчас при мысли об этом он содрогается от ужаса), как пытается разыскать лавку, где можно купить корм для проклятой птицы, именуемой Маничком. А потом возвращается ни с чем и, не найдя в себе смелости постучаться в дверь к тетушке Каролине и сообщить ей эту неприятную весть, запирается в своем номере. И сидит там до тех пор, пока не становится известно, что эта грубиянка в сопровождении каравана носильщиков отправилась на пристань.

Только тогда отважился он выйти из комнаты. На палубу «Алькантары» он пробрался в последнюю минуту, когда уже были отданы концы.

Все эти воспоминания не из приятных. Но куда печальней думать, что, несмотря ни на что, он должен познакомиться с мисс Паржизек и выполнить обязанности, возложенные на него конторой «Хейкок и Дудль».

Арчибальда Фогга мороз по коже продирал от одной мысли об этом. Приказав принести себе завтрак в каюту, он мрачно спросил стюарда, какой напиток тот мог бы рекомендовать человеку, которому долгое время предстоит заниматься решением серьезных вопросов. Стюард без колебаний ответил, что в подобных случаях незаменим «Наполеон» тридцатидевятилетней выдержки. Арчибальд Фогг согласился с его советом, уселся в кресло и погрузился в свои мысли…

* * *

Нечто подобное происходило и в каюте № 23. Там тоже проснулся человек, преследуемый жестокими ударами судьбы, причем сначала ему показалось, что он продолжает грезить. Это был молодой мужчина атлетического телосложения, одетый в полосатую, синюю с желтым, пижаму и лакированные ботинки; он лежал на постели, сознание его все еще окутывал туман блаженного забвения.

Если бы в эту минуту кто-нибудь его окликнул: «Алло, Перси!» – он, по всей вероятности, отозвался бы. Может быть, он вспомнил бы даже, что фамилия его, унаследованная от отца, – Грезль, что он корреспондент газеты «Нью-Джерси кроникл» или по крайней мере был им до недавнего времени. Но ни за что на свете не мог бы он сейчас припомнить, как очутился в этой странной комнатушке с круглым окном, за которым вместо рекламы патентованных подтяжек фирмы «Бронкс» виднеется нечто необъятное, синее, неприятно колышущееся.

И только когда нал этой отвратительной массой, бултыханье которой напомнило ему по странной ассоциации спазмы в желудке, пролетела чайка, он понял: перед ним море. Затем память его заработала быстрей.

Перед его глазами проплыли две бутылки «Хайленд Квин» и лицо Тедди Адамсона, друга детства, которого он не видел уже пять лет и встретил неожиданно накануне вечером, когда тот шагал навстречу ему по палубе этого паршивого теплохода. Бутылки и Тедди скоро слились в одно, причем таким оригинальным образом, что Перси пришел в изумление.

У Тедди, имевшего в начале дружеской беседы у стойки бара одну голову, через некоторое время появилась вторая, а когда Перси прощался с ним, их оказалось уже три. Перси сильно заинтересовался этим необыкновенным явлением природы. Он пытался уговорить своего друга повременить с уходом, надеясь, что у него вырастет четвертая голова, – Перси не хотел лишиться такого интересного зрелища. Но Тедди наотрез отказался. Он заявил, что с него хватит одной головы, но он ничего не возражал бы против того, чтобы у него выросли четыре ноги. С его точки зрения, человеческое племя недостаточно вооружено на случай столкновения с «Хайленд Квин» и другими подобными напитками. У некоторых бессловесных тварей, например у сороконожек, куда лучше обстоит с этим дело. Перси возразил, что, конечно, по части устойчивости сороконожки вне конкуренции, однако он не представляет себе, как бы он управлялся с сорока ногами, если сейчас не может справиться с теми двумя, которые у него есть. На это Тедди уже ничего не ответил: он свалился под стол и захрапел.

Больше Перси Грезль ничего припомнить не мог. Эти приятные воспоминания маячили живописным островом в океане времени, и Перси был просто не в состоянии от них оторваться. Но чем больше думал он о минувших наслаждениях, тем ясней становилось, что им предшествовали какие-то события и после них тоже что-то должно было происходить. В этом Перси не сомневался. Он мужественно сжал губы и приготовился к самому худшему. И в эту минуту сон окончательно слетел с его вежд, и перед ним предстала действительность.

Ее никак нельзя было назвать розовой. Скорей всего цвет ее напоминал серое небо побережья Лабрадора. До сознания Перси наконец дошло, что его путешествие на борту «Алькантары» не имеет ничего общего с увеселительным турне вокруг света, как он еще за минуту перед тем предполагал, что он едет в Аден, – одно из самых отвратительных мест на земном шаре, где американские цивилизаторы собираются рекламировать преимущества швейных машин «Ураган», детских погремушек «Торнадо» и авторучек «Тайфун». Для достижения этой цели там должны изжариться живьем на солнце один редактор и три его помощника. Эту печальную участь готовился разделить с ними и Перси. Почему? Всего лишь из-за маленькой оплошности, допущенной им при описании торжеств, которые устраивал в Центральном парке по случаю своего шестидесятилетия сенатор Уоррен; цитируем короткий, но по своему содержанию примечательный отрывок из статьи Перси, посвященной этому событию:

Прием, устроенный гостям, был блестящим, он превзошел все виденное нами в этом сезоне в Нью-Йорке. На нем присутствовали также иностранные делегаты, чья экзотическая непосредственность и сердечное отношение к сенатору Уоррену возбуждали всеобщее внимание и глубокую симпатию. Особенно трогательна была минута, когда одна из делегаток, принадлежащая к какому-то чернокожему племени, подошла во время произнесения торжественного спича к сенатору и поцеловала его со слезами на глазах в щеку. Сенатор Уоррен очень сердечно ответил на поцелуй. Пусть это еще раз покажет иностранным державам, относящимся к нам с предубеждением, что Америка питает одинаково дружеские и горячие чувства ко всем народам мира, в том числе и к представителям низших рас…

Надо сказать, статья вызвала необыкновенную сенсацию. Однако в ней обнаружилась неточность: особа, поцеловавшая сенатора Уоррена, оказалась не представительницей чернокожего племени, а самой миссис Уоррен, которая только что возвратилась из Майами; загорелое лицо и руки, пестрые побрякушки на ее шее ввели в заблуждение рассеянного Перси.

И вот теперь Перси плыл в Аден, самое жаркое место на свете; там в захолустном филиале редакции американской газеты он должен был, обугливаясь на солнце, коротать свою до сих пор подававшую надежды молодость.

Когда Перси все это вспомнил, он послал отборные проклятия в адрес судьбы, спустил ноги с постели и, сразу протрезвев, задумался. Да, все говорило о том, что единственный способ отвертеться от ссылки в Аден и снискать снова расположение начальства – это найти хорошенькую сенсацию для «Нью-Джерси кроникл», причем как можно скорее. И уж во всяком случае сенсацию не рядовую, а такую, которая взбудоражит Штаты, облетит всю страну с севера на юг, с запада на восток. Как это сделать, ему пока не было известно. Но он знал наверняка, что задача будет им решена.

Перси глубоко вздохнул. Он занимался своей работой уже десять лет и понимал: стоящая сенсация – это редкая птица. На свете происходит множество невероятных вещей, и люди уже почти ничему не удивляются. Сообщение о том, что судья Барнс вступит в свою должность только через полгода, после того как отсидит шесть месяцев в тюрьме за контрабандный провоз виски, оставляет их равнодушными. Известие, что мистер Стилмен из треста «Стандард моторс» подвергнут наказанию министерством просвещения за ликвидацию перед самым началом учебного года республики Гондурас, в результате чего пришлось наскоро исправлять географические атласы, вызывает у них только снисходительную усмешку. Даже сообщение, что город Миннеаполис обязан небывалым наплывом туристов исключительно особой премии, которая выдается здесь каждому тысячному приезжему, погибающему под колесами омнибуса, не вызывает в пресыщенном читателе другой реакции, кроме легкого пожатия плеч.

Чтобы написать нечто такое, что всерьез взволнует людей, журналист должен обладать в нынешние тяжелые времена действительно сверхъестественными способностями. Перси снова тяжело вздохнул. Его фантазия заработала вовсю. Она рисовала ему самые соблазнительные картины. А что, например, если он разоблачит большевистского шпиона, который украл статую адмирала Нельсона с Трафальгарской площади и сам пытался продать сообщение об этом происшествии в «Нью-Джерси кроникл»? Или вот хорошо бы уличить Ференцвароша в том, что он обеспечил победу венгерской команде футболистов, поставив тайком в нападение несколько чехословацких игроков. Или…

Перси горько усмехнулся и безнадежно махнул рукой. Он хорошо знал, что подобными трюками не расшевелишь презренную толпу, получившую в дар от американской цивилизации право ежедневно покупать газеты.

На такие штуки он уже пускался. Правда, читатель просматривает эту писанину, но считает себя обманутым, потому что желает получать из газеты еще никому не известные сведения. Нет, так дело не пойдет.

Перси вздохнул в третий раз. Душная редакционная конура в Адене опять всплыла в его воображении, и это так на него подействовало, что он невольно потянулся к бутылке. Но последние капли «Хайленд Квин» уже давно испарились из этой благородной посуды, и окружающее сразу показалось ему еще мрачнее.

Оставалось положиться на судьбу. И Перси так и сделал. Позвонив стюарду, он потребовал бутылку «Болса» и снова присел на край постели. Он решил, что будет ждать, пока судьба не подаст ему знак. Если есть на свете благодетельное существо, которое может его спасти, оно отзовется. И тут Перси овладела шальная идея – одна из тех, что приходят вам в голову в детские годы, когда вы начитаетесь сказок и детективных романов авторов женского пола: первый звук, который нарушит тишину его каюты, будет сигналом того, чтобы Перси встал и пошел туда, откуда он донесся… А там…

Размышления Перси были прерваны. Раздался звук. Он шел из соседней каюты. Перси готов был дать руку на отсечение, что хотя это и невероятно, но рядом поет канарейка.

Перси встал и, возблагодарив добрых парок, быстро влез в штаны.

* * *

Первые трели Маничка пробудили тетушку Каролину от здорового, освежающего сна.

Она потянулась и решила еще немножко понежиться. Мысль, что она впервые в жизни просыпается на теплоходе и ее постель подпирает пласт воды толщиной в несколько сот метров, ее нисколько не испугала. Целых двадцать лет она боялась воды, но когда судьба бросила ее в океан, в это необъятное водное пространство, она отнеслась к этому с мужественным спокойствием, потому что привыкла видеть вещи такими, какие они есть на самом деле. Когда нельзя было достать сала, она сдабривала еду маргарином. Если начинался дождь, раскрывала зонтик. Узнав, что пани Яноушкова болтает о ней всякий вздор, говорила ей: «Пани Яноушкова – вы старая сплетница!» – платила сто крон штрафа и шла из суда домой варить к обеду кольраби.

Каждое утро просыпалась она с легкой душой – никакие сложные проблемы ее не тяготили. Тот факт, что вместе с ней просыпается на свете множество миллионов людей, никогда не давал ей повода к сумасбродным философским умозаключениям. Она знала: все эти люди сварят себе кофе и затем пойдут по своим делам. Какие это дела – ее не интересовало, она смотрела на белый свет такими же невинными глазами, какими смотрит новорожденный младенец на атомную бомбу.

Если бы ей кто-нибудь сказал, что сегодня утром на пароходе «Алькантара» одновременно с ней проснулись 1205 пассажиров, она бы, вероятно, приняла это известие с большим удовольствием. Ведь если рассуждать здраво, приятно сознавать, что ты не один проснулся в этом мире. Что вместе с тобой просыпается множество людей, которые бодро принимаются за дела наступившего нового дня. Такая мысль – источник истинного наслаждения. Только не следует над этим долго задумываться.

Тетушка Каролина и не задумывалась. Она никогда не интересовалась дьявольской наукой, именуемой статистикой. И это было ее счастье. В противном случае она бы установила, что не так все просто на свете, как кажется.

Она узнала бы, что среди упомянутых 1205 пассажиров находится: 530 католиков, 412 протестантов, 56 магометан, 38 православных, 28 буддистов, 16 брахманов, 10 таосистов, 3 почитателя бога Боа-Боа, 13 шинтоистов, 5 иконоборцев, 9 членов «Республиканской секты младенца Иисуса», 6 членов общины «Зловещие всадники Апокалипсиса», 4 почитателя девы Марии Пентагонской, 1 патриарх «Желтых дьяволов» из Юты, 2 члена секты «Объединенные дрогисты-подобои» из Мемфиса и его окрестностей, 3 члена ложи «Бомба над Вифлеемом», 69 иудеев и 2 трехдневных мальчугана, которые еще не решили, какое вероисповедание принять.

Распределив пассажиров по профессиям, статистическая наука сообщила бы тетушке еще некоторые подробности. Выяснилось бы, что на «Алькантаре» проснулось в это утро 10 китайских миссионеров, 18 вдов высших светских и духовных сановников, 19 содержателей публичных домов, 6 кинозвезд, 2 дипломата, 2 колдуна-профессионала, 1 военный министр, 2 владельца похоронных бюро, 5 русских великих князей, 17 сводников, 12депутатов, ^эквилибристов, 1 журналист, 1 человек-змея, 3 сенатора, 3 клептомана, 15 международных авантюристов, 3 директора треста и 436 промышленников всех мастей. Остаток числом в 635 человек обоего пола проснулся на нижней палубе, не имея еще определенных занятий, но с надеждой, что им позволено будет выступить в роли «пассивных компаньонов» на сахарных и хлопковых плантациях.

Да, если бы тетушка Каролина имела возможность ознакомиться с вышеприведенными данными, она, без сомнения, пришла бы в ужас от того, в какое смешанное общество она попала. Тетушка, наверное, возмутилась бы тем, как оно скверно устроено, и тотчас потребовала, чтобы капитан высадил ее в ближайшем порту, где было бы поменьше почитателей разного сорта богов и побольше порядочных людей, которые зарабатывают свой хлеб каким-нибудь разумным способом. Потому что тетушка Каролина, как мы уже сказали, была женщина простая и верила в простые вещи: в утреннюю уборку, в соразмерную смесь кофе в зернах с цикорием, в теплые чулки, в настой ромашки и в пана Гадрболце; последний уже семнадцать лет торговал в Глубочепах разными товарами, а над дверью его лавки, в которой продавались мука, мышеловки, веники, было написано: «Осторожно, не сломай себе голову!»

Тетушка любила порядок и верила, что порядок может существовать только тогда, когда люди понимают друг друга и отдают себе отчет в том, что делается вокруг. Сведения о странном составе человеческого общества, которые имелись в распоряжении статистиков, ей не были известны. Так что, когда она проснулась в этот день на «Алькантаре» вместе с другими тысячью двумястами пятью пассажирами, никакие проблемы не обременяли ее голову. Она посидела с минутку на кровати, спустив ноги на коврик, подумала, что рисунок коврика мог бы быть немного повеселее, и сунула ноги в туфли.

Через иллюминатор в каюту падали яркие лучи солнца, Маничек, сидя в клетке на жердочке, пустил новую трель, и тетушка предалась приятным размышлениям о том, как бы получше провести этот чудесный день. Она решила, что утром пойдет посмотреть, как резвятся дельфины около теплохода, после обеда вынесет Маничка ненадолго на свежий воздух, затем, если удастся раздобыть немного шерсти, сядет вязать носки, а вечером устроится в каком-нибудь тихом местечке и будет думать о родном Бранике, об Арноште, вольтеровском кресле, фуксиях, которые, возможно, уже зацвели, о тополях у реки, о том, что поделывают теперь Паржизеки, и еще о многом другом…

Настроенная на бодрый лад, она живо вскочила с постели. Умылась, одела праздничное марокеновое платье в зеленоватых, красных и ярко-желтых разводах, достала шляпу, украшенную вишнями и пташками, и в прекрасном настроении вышла на палубу.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ,

в которой тетушка Каролина сталкивается с членами клуба «Жрицы Афродиты»

На закате дня одиннадцать женщин с деловым видом входили в желтый салон, расположенный на верхней палубе. Салон помещался на левом борту, и очевидцы утверждают, что, когда дамы, пропуская друг друга, толпились у его дверей, «Алькантара» слегка накренилась на левый бок. Ничего удивительного в этом не было. Члены клуба «Жрицы Афродиты», представлявшие собой единое гармонически уравновешенное целое, подчинялись, как и все в мире, законам физики. Говорят, это необычное зрелище так подействовало на одного пассажира, что он страшно побледнел и даже пробовал покинуть пароход, перемахнув через перила. Позднее он признавался, что его испугала перспектива попасть к одной из этих дам в мужья.

Наверняка найдутся на свете мужчины, которые посчитают этого человека трусом. Они примутся уверять, что обуздают любую женщину и не станут из-за нее прыгать за борт. Но познакомьте этих хвастунов с одной из жриц, и спесь с них живо слетит. Пусть-ка попробует жениться ну хотя бы на Дези Компсон, председательнице знаменитого дамского клуба, весьма кокетливой особе весом сто шестьдесят пять килограммов! От подобного сорта женщин избавиться почти невозможно. Разве только придет на выручку смерть. Генри Компсон, например, призывал ее уже на третий день после брачной ночи. Ему стало невмоготу. Умирая, он выражал искреннее сожаление, что, пропустив однажды урок естественной истории в начальной школе, своевременно не узнал о существовании самки богомола, пожирающей самца сразу после окончания любовной игры.

Клуб «Жрицы Афродиты» состоял из одиннадцати Дези Компсон. Имена их звучали по-разному, но все они были одинаково могучего телосложения. Сейчас они как раз входили в желтый салон, который облюбовали в надежде, что здесь им никто не помешает. Последнего опасаться не было оснований. Когда наконец все одиннадцать жриц заняли свои места, проскользнуть в салон сумел бы разве что уж.

Заседание клуба открыла миссис Компсон; она приветствовала собравшихся и выразила радость, что наконец-то жрицы могут спокойно обсудить крайне важный вопрос, занимающий их всех уже давно.

– В последнее время мы пренебрегали своими обязанностями членов клуба, милые подруги, – сказала миссис Компсон, сразу приступив к самой сути. – Второй пункт нашего устава, как вы знаете, гласит, что каждый член клуба обязан ежедневно совершать доброе дело. Выполняем ли мы этот пункт, дорогие подруги? Нет, не выполняем, с глубоким сожалением отвечаю я и за себя и за всех вас. Мы забыли о своих обязанностях, потому что сердца наши зачерствели.

Тут миссис Компсон сделала драматическую паузу и затем продолжала с дрожью в голосе:

– Давайте же посвятим сегодняшний вечер размышлениям о том, каким образом нам исправиться, как вернуть нашему клубу его былую славу. Думаю, лучше всего начать с того, что каждая из нас изольет свою душу… Исповедь – замечательная вещь. Важно, конечно, кто и при каких обстоятельствах исповедуется. Тут следует проявить максимум светского такта. Условия можно считать наилучшими, если, к примеру, часы бьют десять вечера, исповедующийся сидит в удобном, мягком кресле, ощущает у себя во рту вкус фазаньего филе, в меру охлажденного мозельвейна и сосредоточенно смотрит на портрет какого-нибудь выдающегося государственного деятеля. В такие минуты совесть предпочитает говорить сдержанно, она неспособна на проявление каких-нибудь нежелательных крайностей.

Члены клуба «Жрицы Афродиты» поняли, что час исповеди пробил. Все десять дам с благодарностью взглянули на председательницу, из их пышных грудей вылетел дружный вздох.

– Я знаю, как трудно, мои дорогие подруги, каяться в собственном несовершенстве… – На этот раз миссис Компсон затянула паузу до того крайнего предела, когда человек начинает чувствовать, как у него по спине пробегает холодок. – Но это единственный путь, который нам остается. А поэтому давайте сразу же, с самого начала смело и открыто признаемся, в чем наши основные ошибки. Я думаю, что ответ очень прост. Мы действуем без высокого вдохновения. Да, да, я утверждаю, у нас отсутствует тот творческий подъем, которым должен сопровождаться каждый добрый поступок цивилизованного человека. Если нет творческого горения, доброе дело превращается в низменную прозу и не может принести облагодетельствованному ничего, кроме разочарования. Ведь и несчастные бедняки способны кое-что чувствовать! Последний оборванный нищий ощутит горечь, убедившись, что мы даем ему только материальные ценности, а самое дорогое в жизни – искрометные дары духа – эгоистично оставляем себе. С прискорбием констатирую: за последние два месяца я не совершила ни одного доброго дела, которым могла бы гордиться. Я ограничивалась раздачей милостыни. А веру, надежду и любовь дать бедным людям не сумела. О боже, какая разница в сравнении с тем временем, когда мы основывали клуб! Как чисты и благородны были тогда наши сердца! Я помню незначительный, но характерный случай… Не хотите ли, чтобы я рассказала вам о нем, дорогие подруги?

– Конечно, говорите, милая! – раздался хор голосов, и десять жриц с любопытством пододвинулись ближе.

– Хорошо, я расскажу. Не из желания возвеличить себя, а затем, чтобы показать вам, как нужно творить добрые дела. Это случилось в один холодный ноябрьский вечер. Я как раз возвращалась от ювелира, куда заходила взглянуть на жемчужное ожерелье, которое решила получить от своего супруга ко дню рождения. И вдруг у подъезда нашего дома я увидела исхудалую женщину, всю в лохмотьях; за спиной она несла маленького ребенка.

– Хотя я торопилась, но сразу поняла, что сам бог послал эту нищенку, чтобы дать мне возможность совершить доброе дело. И я подала знак, чтобы она последовала за мной в дом.

«Садитесь», – предложила я любезно, когда мы вошли в музыкальный салон. Женщина послушно села на самый краешек стула и посмотрела на меня кротким, выжидательным взглядом. Вы не можете себе представить, как мне было ее жаль! И обратите внимание, дорогие мои, именно в эту минуту я чуть было не совершила страшную, непростительную ошибку. Не подумав как следует, я потянулась к сумочке, чтобы вытащить оттуда доллар…

– Вы только подумайте, мои милые! Доллар! Что такое доллар? Кусок печатной бумаги – и только. А сердце несчастной женщины, что была передо мной, нуждалось в утешении, понимании, искреннем человеческом сочувствии… Низменность моего движения ужаснула меня, и я решила безотлагательно исправить дело. Но каким образом?..

И опять бог указал мне путь. Мой взор невольно обратился к личику ребенка, к его протянутым ручкам. Я проследила за взглядом этого маленького херувима и заметила, что он устремлен на небольшой портрет в простой деревянной рамке, висевший на стене у окна. Это было изображение президента Авраама Линкольна! И тут на мою душу снизошло великое, святое озарение. Я уже знала, как мне следует поступить! Без колебаний я сняла портрет со стены, вынула его из рамки и вложила в ручки ребенка.

Какая радость засветилась в невинных детских глазенках! Какой чистый патриотический восторг! Я погладила младенца по головке и, обратившись к матери, сказала с нежностью: «Возьмите, добрая женщина, на память о сегодняшнем дне. Пусть этот образ морально поддерживает вас. Глядя на него, вспоминайте, что каждый гражданин нашей страны, даже самый бедный, может стать ее украшением».

Я видела, как губы этой женщины дрогнули, точно пытались что-то выговорить. Но прежде, чем с них сорвалось хотя бы одно слово, женщина встала и быстро выбежала из салона. Но я не осудила ее за внезапный и несколько бестактный уход. Я понимала ее. Она хотела скрыть слезы благодарности, готовые брызнуть из глаз…

Миссис Компсон под наплывом чувств вынула батистовый платочек и поднесла его к глазам. Это был великий, незабываемый момент. Она давно такого не переживала.

Наконец общее волнение кое-как улеглось.

– Поклянемся, милые подруги, – торжественно закончила миссис Компсон, – начиная с сегодняшнего дня делать все, что в наших силах, чтобы поддержать славные традиции клуба «Жрицы Афродиты». У меня уже есть план. Я куплю десять тысяч портретов президента Авраама Линкольна и не успокоюсь до тех пор, пока не раздам их бедным, нуждающимся женщинам с маленькими детками. Как по-вашему, может быть, мне избрать что-нибудь другое?

– Ах, дорогая миссис Компсон, как вы можете сомневаться! – воскликнула миссис Уоррен. – Это прекрасное, благородное начинание, оно прямо-таки вдохновляет всех нас! С вашего разрешения я тоже даю обет, который, надеюсь, будет приятным дополнением к обязательству нашей милой миссис Компсон. Мне все же кажется, что сердечки обездоленных крошек должны питать нежное чувство не только к президенту Линкольну. Возможно, некоторые детки придут в восторг – ну хотя бы от Джефферсона!.. Покупаю десять тысяч портретов Джефферсона!..

– Прекрасно!.. А я Джексона!

– Какая прелесть!

– Я тоже в долгу не останусь!

– Ах, милая, как зовут Вашингтона? Джордж? Очаровательно! Я всегда любила это имя…

– А я куплю Тафта. Моего второго мужа тоже зовут Вильям. Я называю его Вилли…

Потребовалось немного времени, чтобы каждая жрица определила, какую благородную задачу она будет осуществлять в ближайшем будущем. Увлеченные своими планами, жрицы сначала не заметили, что мисс Пимпот сидит в уголке, погруженная в мрачные думы, и одна не принимает участия в благотворительной трескотне.

Мисс Питтипат Пимпот, хоть она вступила в члены клуба совсем недавно, считалась одной из наиболее представительных жриц. В ней было ровно триста пятьдесят шесть фунтов мяса, сала и костей, и, как утверждают, ровно триста пятьдесят шесть миллионов долларов числилось на ее банковском счете. Мисс Пимпот справедливо гордилась этой удивительной цифровой гармонией, но, как с сочувствием констатировали остальные члены клуба, даже она не помогала ей женить на себе какого-нибудь мужчину. Это была здоровенная бабища с явственно обозначавшимися под носом темными усиками. Для этой жрицы супружеское ложе было понятие вожделенное, но абстрактное.

Жрицы жалели свою подругу. Понятно, они ее ни о чем не расспрашивали. Все же некоторые подробности вышли наружу, и сердца жриц прониклись глубоким сочувствием к подруге. Ходили слухи, что однажды у мисс Пимпот завелся настоящий поклонник. Это был некто Гарри Пиль, по профессии человек-змея из цирка Пернамбуко. Воспылав к мисс Пимпот страстной любовью, он был убежден, что, располагая такой партнершей, можно подготовить чудесный цирковой номер. С горячностью умолял он свою возлюбленную выступить в цирке в роли дорической колонны, вокруг которой он, Гарри Пиль, обовьется, как плющ. Мисс Пимпот, говорят, с негодованием отвергла этот проект. Ее не смягчило даже галантное предложение Гарри – посадить у подножия мисс Пимпот купидона с луком и колчаном; купидон должен был пускать стрелы в тех мужчин из публики, которые не выполняют своего долга по отношению к старым девам, отказываясь на них жениться. Одна стрела – один доллар.

Но мисс Питтипат Пимпот, по слухам, отклонила и этот доходный вариант. Позже выяснилось, что она совершила ошибку; как видно, мужчины этой профессии перевелись; по крайней мере с тех пор ни один человек-змея уж больше не появлялся на ее горизонте. Она осталась свободной и всем своим пылким сердцем предалась благотворительной деятельности. Теперь мисс Пимпот сидела в сторонке, печальная и задумчивая: казалось, ничто, даже смелые планы подруг не смогут вернуть ее к действительности.

– Что с вами, милая мисс Пимпот? – воскликнула в испуге миссис Компсон. – У нас еще остался Джемс Монрое! О боже, дорогая, вы плачете?..

Мисс Пимпот вздрогнула всем телом, проворно поправила что-то у себя за лифом и растерянно огляделась вокруг. Заметно было, что ей с трудом удается преодолеть волнение. Взяв себя в руки, она сказала низким глухим голосом:

– Мне не нужен Джемс Монрое. Мне никто не нужен. Я ни от кого не жду помощи. Бог отвернулся от меня.

– От вас? Нет, этому мы никогда не поверим! – воскликнули хором жрицы; окружив несчастную подругу тесным кольцом, они принялись ласково утешать ее, умоляя не таиться и поведать им свое горе. И мисс Пимпот, поколебавшись немного, начала свой рассказ:

– Я с детства стремилась делать людям добро. Помню, например, когда мне было шесть лет, я оклеветала нашу служанку Мару, сказав, что она крадет запонки от манжет, и добилась того, что Мару выгнали. Вы, наверно, спросите, зачем я это сделала? А вот зачем. Я видела, что Мара недовольна и несчастлива. В нашем доме было слишком много работы, а Мара страдала астмой, и служба у нас причиняла ей много мучений. Но она обладала слишком добрым сердцем, чтобы самой отказаться от работы и найти себе более подходящее место, где бы можно было, ничего не делая, получать большое жалованье. Я решила ей помочь; мне стало страшно, что она умрет, если еще поживет у нас некоторое время. Вот я и придумала эту маленькую ложь, которая освободила Мару и открыла ей путь к счастью.

И позже меня тоже все время влекло к благотворительности. Я не могла без волнения смотреть на страдающего человека. Обездоленные дети возбуждали во мне безграничное сострадание и нежность. Однажды – это было в нашей усадьбе в Виргинии – я увидела, как конюх сечет розгой семилетнего мальчика. При виде такой жестокости я разрыдалась. Но скоро поняла, что мои слезы не помогут ребенку, а поэтому, не откладывая, начала действовать.

«Изверг! – крикнула я повелительным тоном. – Немедленно прекратите терзать этого маленького невинного птенчика и дайте сюда розгу!»

Хотя конюх был сильный мужчина, он послушался моего приказания и покорно протянул мне розгу. Я объяснила ему, что, если уж приходится наказать ребенка, ни в коем случае не следует применять розги, этот пережиток средневековья, уродующий душу ребенка. Времена, когда отсталые родители пугали своих отпрысков букой и метлой, благодарение богу, давно миновали. Предохранить младенца от нравственной порчи может только порка ремнем, проведенная по всем правилам и с учетом опыта лучших педагогов. Согласно их указаниям, ремень надо держать так, чтобы удары падали плашмя, штанишки ребенка не должны образовывать складки, наносить удары следует продуманно и размеренно, чтобы ребенок знал, что его бьют за дело, а не тузят по неизвестной причине.

Конюх выслушал мои наставления, но тупое выражение его лица говорило о том, что они до него не дошли. Мне стало ясно: научить это примитивное существо можно только при помощи наглядного метода.

Я схватила маленького шалунишку за руку и положила поперек колена. Затем расправила на нем штанишки и, разъяснив конюху, как надо держать ремень, ударила ребенка по соответствующей части тела. Выражение лица конюха, к сожалению, оставалось тупым и недоумевающим. Тогда я снова показала ему правильные приемы, и так примерно раз десять, а затем предложила негодяю попробовать повторить мои движения.

Мне не понравилось уже то, как этот дикарь положил на колено мальчишку. Я видела, что он не усвоил самого главного в моей системе. И все же я продолжала терпеливо руководить его действиями. Когда же и после двадцатого удара он не обнаружил никакого понимания системы, я была вынуждена вырвать дитя из грубых лап конюха и снова продемонстрировать некоторые технические тонкости, которые он не мог понять.

День клонился к вечеру, когда наконец я убедились, что конюх более или менее усвоил новый метод. Уже почти смеркалось, милые подруги. Но я была щедро вознаграждена за свои усилия, заметив, как у мальчика при одном взгляде на меня глаза наполняются слезами трогательной благодарности.

«Жди меня завтра!» – пообещала я ему, хотя собиралась в этот день со своими молодыми поклонниками на прогулку в горы. Вы, конечно, поймете мое возмущение, когда на другой день я узнала от конюха о бегстве мальчишки. Бесспорно, здесь дело не чисто. И действительно, после допроса слуг открылась страшная истина: мальчик оказался не родным сыном конюха, а приемышем, которого этот грубый человек взял на воспитание.

Теперь мне стало понятно, почему ребенок невзлюбил его и наконец убежал, не в силах вынести ужасной жизни. С той поры, милые подруги, я решила всю свою нежность и любовь отдать несчастным сироткам. Нечего и говорить, с какой радостью вступила я в члены клуба «Жрицы Афродиты», устав которого обязывает каждого члена общества ежедневно совершать хотя бы одно доброе дело. Наконец-то я нашла, куда приложить свои силы! И я дала обет сделать все от меня зависящее для облегчения участи сироток, страдающих от жестокости конюхов.

– Но ведь это прекрасно, милая! – воскликнула миссис Компсон. – Чего же вы грустите?

– Прекрасно? – повторила мисс Пимпот с такой горечью, с какой не мог идти в сравнение даже концентрированный отвар полыни. – Прекрасно?.. Ох, вы еще не знаете, чем дело кончилось. Трудно даже представить себе, в какое тяжелое положение я попала, и все из-за своих высоких побуждений. Но не стану забегать вперед, расскажу все по порядку. Тогда вы убедитесь, что помочь мне ничем нельзя…

После случая с конюхом я поняла, в каком направлении должна развиваться моя благотворительная деятельность. В первый же день моего вступления в клуб я купила сиротский дом. Он был рассчитан на сто восемьдесят шесть сирот. Я с радостью думала, что теперь ста восьмидесяти шести бедным сироткам обеспечены счастливое детство и юность, а кроме того, спокойная старость, и с нетерпением ждала следующего дня. Это был вторник. В этот день я купила еще один сиротский дом. Он оказался даже лучше первого. В нем имелись площадка для игры в бейсбол, кинозал и огромная аудитория, где члены местной организации Ку-клукс-клана по очереди читали лекции на актуальные темы из жизни нашей детворы. На стенах коридоров висели лозунги воспитательного характера, например: «Конюхи хотят лишить вас радостного детства! Вымажьте их дегтем и обваляйте в перьях!» Таким образом, сироткам с младенческого возраста внушались правильные, строго регламентированные взгляды на жизнь.

Приобретение этого второго сиротского дома доставило мне большое удовлетворение, я уже мечтала о новых сиротских ломах, потому что твердо решила каждый день дарить сиротам нашей дорогой родины хотя бы по одному такому дому. Ведь я могу это себе позволить… (Здесь мисс Пимпот слегка покраснела и потупила глаза.) Все шло прекрасно, и мое счастье не имело границ. По крайней мере так мне казалось. Но, увы, это была лишь обманчивая иллюзия! Не прошло и года, как возникли первые трудности. Помню как сейчас, в день святого Руфа я готовилась основать триста семидесятый сиротский лом. Через сутки должно было состояться открытие сиротского дома в местечке Акрополис в штате Массачусетс. Но дело сорвалось, и вот почему. Член муниципального совета этого местечка сообщил мне, что в штате все сироты уже отданы в мои сиротские дома. Я тотчас запросила соседний штат Нью-Гемпшир, но и оттуда мне ответили, что сирот больше нет, они вывелись. Подобные же сведения приходили из других штатов – из Орегона, Юты, Висконсина. Айдахо. Мэриленда и так далее.

Да, мои дорогие полруги, случилось самое худшее из того, что могло произойти. Не хватило сирот. Я немедленно запросила государственного секретаря по социальным вопросам, каково, собственно, его мнение по этому поводу. Он ответил, что сироты в его ведение никогда не входили и мне следует обратиться в военное министерство, которое, мол, занимается этими делами. Но и там меня постигло горькое разочарование. Мне сообщили, что, к сожалению, после войны производство сирот сильно сократилось: хотя государственный департамент по иностранным делам и предпринимает некоторые попытки оживить эту отрасль производства, но пока мне не могут обещать ничего определенного. Я получила совет прекратить на время организацию новых сиротских домов и посмотреть, как пойдут дела.

«Никогда! – воскликнула я с гневом. – Бог не допустит, чтобы я не выполнила свой обет!»

Это убеждение влило в меня новые силы и заставило – проявить максимальную изобретательность. В тот же день я основала акционерное общество ИНОФА («Импорт оф нью орфенс фром эброд»[8]) с основным капиталом в два миллиона долларов. Но и этот шаг не приблизил меня к цели. Мы обращались последовательно к правительствам всех государств, и ни одно из них не дало согласия на вывоз сирот, ссылаясь на то, что сироты – это культурное наследие каждой цивилизованной страны и потеря их повлечет за собой подрыв одной из отраслей производства – изящной словесности.

От государственного помощника секретаря по культурным делам Британии я получила очень любезное и красноречивое письмо, которое хотя и многое объяснило, но, к сожалению, ничем мне не помогло. Он писал в нем:

Сударыня!

Ваши стремления, конечно, очень благородны, но правительство его величества, всесторонне рассмотрев связанные с ними культурные и иные мероприятия, не может согласиться с тем, чтобы наша страна лишилась сирот. Это находилось бы в самом резком противоречии с нашими традициями и традициями всех цивилизованных стран мира. Вам, вероятно, известно, что самые выдающиеся деятели мировой-литературы избирали темой своих произведений жизнь несчастных сирот, трогая до слез своих читателей и поддерживая таким образом их гражданские добродетели. Вы, конечно, поймете, сударыня, что а, нынешнее жестокое время, когда человеческие чувства проявляют тенденцию атрофироваться и подвержены скорей влиянию низменных инстинктов, нежели благородного гуманизма, возникает насущная необходимость приложить все силы к тому, чтобы сироты, наследие наших отцов, были сохранены в нашей стране.

С глубоким почтением ваш

Дж. П. Армстронг

(собственноручная подпись).

Это случилось месяц тому назад. С тех пор мне не удалось основать ни одного сиротского дома. По настоятельной просьбе совета директоров общество ИНОФА было преобразовано в коммандитное товарищество, не ограниченное гарантиями, оно получило государственную субсидию и вывозит теперь библии в пострадавшие от войны страны. Наша прибыль велика, но все напрасно, если…

Не в силах продолжать, мисс Пимпот разразилась горькими слезами. Жрицы тщетно старались ее утешить. Казалось, мисс Пимпот вот-вот упадет в обморок, когда в дело вмешалась миссис Уоррен.

– Не терзайте себя, милая, – сказала она твердо. – Еще ничего не потеряно. Разве мы не приближаемся к острову Бимхо, который отстоит на тысячи миль от черствого мира? Я уверена, что там сирот окажется достаточно. Мой муж, вы знаете, купил этот остров у какой-то худышки, он примет свои меры, если туземцы откажутся умирать, и заставит их оставлять столько сирот, сколько потребуется. А пока, мисс Питтипат, наберитесь мужества и не теряйте присутствия духа. Бог наградит вас за долготерпение.

– Святая истина! – воскликнули жрицы.

– Ведь и наши дела не лучше, – добавила с горечью миссис Компсон. – И нам тоже приходится безропотно ждать, пока нас снабдят портретами президентов. Грустно подумать, что мы еще три недели проведем здесь, предаваясь праздности; за это время мы могли бы совершить множество добрых дел. Разве только…

Миссис Компсон на мгновение замерла, похожая на кобру, заслышавшую первые звуки дудочки дервиша, а потом вдруг захлопала в ладоши.

– Боже, дорогие мои, как это нам раньше не пришло в голову! Зачем ждать, пока мы приедем на остров Бимхо? Почему бы нам не совершить доброе дело еще здесь, на палубе «Алькантары»? Всем сообща! Какое-нибудь грандиозное, прекрасное, необыкновенно трудное дело…

– Какое же? – с нетерпением воскликнули жрицы. – Трудностей мы не боимся!

Миссис Компсон для пущего эффекта выждала, пока общее возбуждение достигло высшей точки, и торжественно заявила:

– Как вы знаете, дорогие подруги, следующий по порядку пункт нашего устава гласит, что клуб «Жрицы Афродиты» призван насаждать цивилизацию в отсталых странах. Мы должны подавать людям пример утонченности нравов и благородства чувств, внушать, что не грубая сила и животные инстинкты определяют смысл жизни, но гармоническое сочетание красоты и добра. К сожалению, многие страны мира, а говоря откровенно, все, кроме нашей, не следуют этим принципам. В них расплодились граждане и гражданки, которых отнюдь нельзя считать украшением цивилизованного человечества. Одну подобную особу мы видели вчера за ужином. Она сидела за столиком с лордом Бронгхэмом и вела себя настолько предосудительно, что лорд Бронгхэм слег в постель; он до сих пор не оправился от нервного потрясения. А ведь это примитивное, некультурное, ужасное существо имеет все предпосылки стать гордостью нашего цивилизованного мира. По моему мнению, вес ее – примерно триста фунтов нетто.

– Неужели?! – радостно воскликнули жрицы.

– Давайте, – закончила миссис Компсон, – спасем эту женщину! Отучим ее от дурных манер. Облагородим ее нрав. Пусть она тоже станет овечкой нашего стада. Дадим ей место под солнцем нашей великой цивилизации.

Миссис Компсон умолкла, и на мгновение в желтом салоне воцарилась тишина. Затем жрицы в бурном восторге вскочили с мест и бросились обнимать свою председательницу.

Это были неописуемо прекрасные, волнующие мгновения. Подобное еще не было зафиксировано в летописях клуба. По всей вероятности, никому в целом мире не удавалось видеть ничего похожего, разве только И. Г. Фишеру, кавалеру ордена королевы Виктории. Как известно, этот прославленный путешественник и охотник на диких зверей пытался когда-то в своей книге, названной им «Сто тысяч фунтов стрел», описать битву между двумя стадами диких слонов в пампасах Центральной Африки. Но он оказался не в силах сделать это. И заявил, что такая картина не поддается описанию. Ее нужно видеть своими глазами. Если бы он наблюдал сцену, разыгравшуюся в желтом салоне, он, несомненно, повторил бы то же самое.

Наконец буря восторгов улеглась, и миссис Компсон снова взяла слово.

– А теперь, дорогие подруги, наметим план действий. Мне кажется, прежде всего необходимо изучить анкетные данные этой женщины. Только тогда мы сможем решить, как приобщить это существо к благам нашей культуры. Следует попросить капитана или старшего штурмана нанести визит упомянутой женщине и сообщить ей о нашем желании войти с ней в тесный контакт, Я убеждена, что этот тонкий маневр…

Миссис Компсон оборвала свою речь на полуслове. В эту минуту распахнулась дверь, и на пороге появилась тетушка Каролина.

Она внимательно оглядела салон, нахмурила брови и спросила голосом, который не предвещал ничего хорошего:

– Где канарейка?

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,

в которой тетушка убеждается, что жизнь далеко не так проста, как она думала

Тетушка Каролина начала новый день в точном соответствии с программой, которую наметила себе утром. Приказав Маничку не скучать без нее, она вышла на палубу. Полюбовалась глубокой синевой моря и, подойдя к перилам на носу, стала ждать, когда покажутся дельфины.

Они действительно скоро появились. Две черные торпеды метнулись в воздухе, пронзили его своими острыми спинными плавниками, скрылись под пароходом, затем вынырнули с другой стороны и посмотрели на тетушку, ища ее одобрения. Тетушка не скупилась на похвалы. Бедекер говорил, что дельфины существуют на свете затем, чтобы игрой вокруг парохода развлекать пассажиров. Эти дельфины отлично выполняли свое назначение. Они вели себя так, как им положено, тетушка в этом не сомневалась.

Заглянув снова в «Путеводитель по Адриатическому морю, или Ядрану», тетушка Каролина установила, что с левого борта, если считать, что судно плывет к югу, на горизонте должны показаться горные хребты известкового происхождения, где водятся гадюки; на вершинах гор покоится улыбчивое южное солнце. И верно: вон они, хребты! Гадюк, правда, на таком расстоянии она не рассмотрела, но солнце на скалах и в самом деле покоилось. Когда тетушка еще раз заглянула в путеводитель, она получила представление и о жителях этих гор. «Здесь живут простые люди с очень пылким темпераментом, – прочитала она, – виной тому смешанная славяно-романская кровь, текущая в их жилах; неоспоримо также влияние на них византийской культуры. Люди эти возделывают свои жалкие поля и успешно занимаются рыболовством; они всегда готовы с оружием в руках защищать свою родину от захватчиков».

Сведения о людях, которые обитали на земле, рисующейся на горизонте, порадовали тетушку. Она любила простых людей и вполне одобряла их стремление гнать из отчизны иностранных захватчиков. Нечего к ним лезть!..

Перевернув еще страницу, она прочитала: «Берега Адриатического моря изобилуют туристами. Сюда съезжаются путешественники со всех концов Европы и даже из-за океана, чтобы любоваться прекрасными кипарисами, старинными городами и солнечными закатами, а также укреплять свое здоровье купаньями в прозрачной воде, содержащей йодистые и другие лечебные соли. На палубах яхт и роскошных пароходов можно встретить эрцгерцогов, графов, князей вместе с их благородными супругами, а нередко и членов царствующих фамилий, которые, изящно опершись на перила парохода, услаждают свои взоры видами этих красивых мест, населенных бедным, но мужественным народом».

Тетушка Каролина, стоявшая у перил в той же позе, невольно вздрогнула и оглянулась. Кто его знает, а вдруг рядом с ней стоит какой-нибудь эрцгерцог и тоже наблюдает за дельфинами?

Так оно и было. Не дальше чем в пяти шагах от нее стоял, облокотившись на перила, мужчина. Он был в длиннополом коричневом сюртуке и клетчатых желто-зеленых брюках. Туалет его довершали широкий галстук цвета бургундского и высокий серый цилиндр. Тетушка Каролина насторожилась. С одной стороны, ей понравились тона одежды этого человека, говорившие о его утонченном вкусе (правда, сама тетушка предпочитала более яркие краски), с другой же – ее беспокоила мысль, что сейчас должны произойти какие-то важные события. Она не ошиблась.

Мужчина, очевидно, уже давно следивший за нею, сделал два шага вперед, снял цилиндр и, подержав его перед шафранно-желтым жилетом, вежливо поклонился.

– Джон Смит имеет честь свидетельствовать свое глубокое почтение самой прелестной даме на этом корабле его величества короля, храни его бог! – произнес он смело, но с легким волнением.

Тетушка Каролина опустила глаза. Она понимала, что невежливо любоваться дельфинами в такую минуту. Кроме того, ей была ясна необходимость что-то сказать или сделать, но что именно, она хорошо не знала. Живя в Глубочепах, тетушка неглижировала связями с эрцгерцогами, и вот теперь ей пришлось за это расплачиваться. И тетушка решила: не помешает проявить интерес к собеседнику, задав ему вопрос общего характера.

– Далеко направляетесь? – спросила она. Мужчина в коричневом сюртуке медлил с ответом, и тетушка заметила, что около его рта появились горькие складки. Очевидно, этот, казалось бы, невинный вопрос болезненно отозвался в его сердце. Тетушка очень расстроилась.

– Если не хотите, можете не отвечать, – добавила она поспешно. – Я вот еду на остров Бимхо.

Только теперь Джон Смит заговорил. Он снова учтиво поклонился, проведя при этом цилиндром слева направо, и сказал:

– Мне это известно, сударыня. Я все знаю, и для меня нет большей радости, как быть вам полезным своими скромными советами, которые…

Джон Смит вдруг запнулся и посмотрел куда-то поверх тетушкиной головы странным, застывшим взглядом. Потом он торопливо сделал шаг вперед и, глядя печально, но многозначительно (так по крайней мере тетушке показалось) прямо ей в глаза, произнес тихим и проникновенным голосом:

– Я узник на этом корабле, сударыня. Но человек, проплывший на дубовом шкафу с поднятым флагом мимо Вестминстерского аббатства, чтобы, следуя примеру Вильгельма Завоевателя, приумножить владения британской короны, ничего не боится. Я буду ждать вас сегодня вечером в одиннадцать часов на третьей палубе, у второго вентилятора с левого борта.

Произнеся эти загадочные слова, Джон Смит поклонился и, повернувшись, торопливо, но не теряя достоинства, направился к входу в трюм.

Тетушка Каролина осталась одна. Она была настолько поглощена мыслями об этом странном происшествии, что совсем забыла о дельфинах, которые продолжали нырять и резвиться в волнах почти рядом с нею, пытаясь привлечь ее внимание своей игрой.

Кто этот мужчина? Чего он, собственно, хочет? Почему говорил так чудно и непонятно, вместо того чтобы прямо выложить все, что у него на сердце? Неужто он взаправду узник? А почему тогда ходит по палубе? Отчего так странно глядел на нее?..

Последний из ряда этих важных вопросов заставил тетушку Каролину слегка покраснеть. Безошибочный женский инстинкт подсказывал ей, что она имела успех у эрцгерцога. Подобные вещи всегда льстят женщине, и, конечно, смешно было бы считать тетушку Каролину исключением из общего правила. Но это было лишь мимолетное чувство, оно блеснуло, как яркий светлячок, и улетело паутинкой бабьего лета. Тетушка Каролина двадцать лет своей жизни имела дело только с кухонной плитой, вольтеровским креслом и фуксиями; постоянная борьба с пани Шпанигельковой, налоговым управлением, мясником и другими жизненными трудностями вооружила ее против романтических ловушек молодости. Потеряв Арношта Клапште, тетушка стала считать себя вдовой, которой не к лицу заводить флирт или любовные интрижки, пусть даже с самим эрцгерцогом.

Она на минутку закрыла глаза. И этого короткого мгновения было достаточно, чтобы Джон Смит растаял в воздухе, а его место занял Арношт. О боже, как пошли бы ему клетчатые брюки! Гораздо больше, чем Джону Смиту; тетушка постаралась бы достать ткань еще более изысканной расцветки. Она заменила бы жухло-зеленый цвет ярким, как зеленый горошек, тусклую желтую окраску – приятно ласкающей взор оранжевой, того оттенка, какого бывает Маничек после линьки. Арношт Клапште стоял бы с ней рядом, опершись на перила, смотрел бы вдаль и вздыхал. В руке он сжимал бы корнет или геликон…

Ах, лучше не думать! Тетушка решительно тряхнула головой, так что вишни и птички на ее шляпе подпрыгнули, и отправилась в круговой рейс по палубе. Нет, идти к вентилятору она не собирается. И вообще будет сторониться людей; оставшееся время лучше провести в приятном одиночестве, ведь ей предстоит скоро вершить государственными делами на острове Бимхо… А где дельфины, играют ли они еще у носа корабля?..

Но дельфины уже уплыли. Тетушка, пожалуй, этому даже обрадовалась. Было утро, время, когда каждая порядочная женщина отправляется за покупками, и тетушка считала, что не следует пренебрегать этим обычаем. Надо купить шерсти для носков, поискать какого-нибудь корма для Маничка. И она направилась в обход «Алькантары».

Лишь после долгих поисков ей удалось обнаружить нечто похожее на лавку. Но это был отнюдь не универсальный магазин, как ей бы хотелось; здесь торговали светскими безделками: нейлоновыми чулками, жемчужными ожерельями, перчатками для вечерних туалетов, клюшками для гольфа, купальными костюмами (при взгляде на них она густо покраснела), туфлями из змеиной кожи, электрическими поездами для маленьких скучающих баронят. Птичьего корму и хорошей, дорогой шерсти на носки она здесь не обнаружила. По всей справедливости ее можно было назвать лавчонкой второго сорта, тетушка так и сказала продавцу. Она посоветовала ему, в случае если он когда-нибудь будет проезжать мимо Глубочеп, посетить лавку пана Гадрбольце и поучиться, как должно выглядеть подобное заведение.

Разочарованная и обескураженная, тетушка спустилась на третью палубу и пошла вдоль перил по направлению к корме. Вскоре она нашла укромное местечко, которое ей очень понравилось. Ни живой души вокруг. Спасательная лодка, укрепленная на блоках, мерно покачивалась, бросая мягкую тень на закоулок между кормой и выступом, образованным пассажирскими каютами. Тетушка почувствовала, что уголок там, за поворотом, и есть тот тихий оазис, где можно приятно отдохнуть, спокойно обдумать свои дела и решить, как действовать дальше. Она уже собиралась повернуть за угол, но вдруг остановилась, пораженная.

В двух шагах от нее на полу лежало то, о чем она только что мечтала, потеряв всякую надежду найти на пароходе. Это была шерстяная нитка. Извиваясь по доскам палубы, она исчезала за углом. Где-то там и был ее исходный пункт. Клубок, от которого она тянулась.

Сердце тетушки затрепетало от радости и вместе с тем сжалось от страха. Затрепетало потому, что шерсть и по качеству и по цвету была точь-в-точь такая, какая ей была нужна: плотная, толстая и мягкая, а цвет ее внушал уверенность, что вещь, связанная из нее, будет распространять вокруг себя оранжево-желтое огненное сияние. Сжалось же от страха сердце тетушки по той причине, что она сомневалась, захочет ли хозяйка клубка продать свою замечательную шерсть. И тут тетушке пришло в голову: а вдруг это только мираж, нечто вроде галлюцинации на почве мечты о носках, вдруг через мгновение все исчезнет и останется перед ней одна чистая половица?

Эта мысль так напугала тетушку, что она быстро нагнулась и схватила конец нитки. Нет, слава богу, перед ней реальность. Тетушкины натренированные пальцы сразу это определили. Они тронули нитку, задрожали от тихой радости и дальше уже без колебания принялись наматывать в клубок правильной формы.

Но тут тетушкой снова овладел испуг. Бог ты мой, ведь тот, кто сидит за углом, конечно, увидит, что шерсть таинственным образом убывает с клубка, и поднимет шум. Тетушкины пальцы на минуту перестали двигаться. Но все было тихо. И пальцы опять заработали. Правда, они чувствовали, как им что-то мешает, скорей всего, клубок за что-то цеплялся. Возможно, он был спрятан в сумочке и поэтому не мог свободно вращаться.

Тетушка Каролина с минуту колебалась. Следует ей заглянуть за угол и поговорить с хозяйкой клубка или продолжать начатое дело? Но так как клубок уже достиг размера теннисного мяча и продолжал расти, тетушка покорно вздохнула и разрешила своим пальцам поступать, как им вздумается.

А клубок все увеличивался. Он рос быстро, непрерывно, казалось, нитка никогда не кончится. Тетушка удивилась. Право же, можно было подумать, что за углом – не одинокая дама, которая вяжет носки для любимого супруга или жениха, а прядильная фабрика, работающая полным ходом в две смены, чтобы успеть выполнить отечественные и иностранные заказы. Скоро на тетушкиной ладони лежал новорожденный клубок, своими размерами превосходящий все клубки, какие доводилось держать тетушкиным рукам за двадцать лет их неустанной деятельности.

«Может быть, это только сон?» – подумала она в страхе, когда клубок достиг средней величины дыни. В ту же минуту нитка ослабла, и тотчас из-за угла выполз ее конец.

Тетушка вздохнула с облегчением. Домотала остаток. Счастливая и растерянная, она стояла с огромным ярко-оранжевым клубком в руках, не зная, что делать дальше.

Первым ее побуждением было покинуть как можно скорей место происшествия. Поспешить в свою каюту, запереть дверь на задвижку, сесть на кровать, вынуть спицы и, отсчитав восемьдесят шесть петель, начать вязать пятку. Ее следует делать двойной, а дойдя до носка, постепенно убавлять петли. Все удовольствие от предвкушения этого занятия было испорчено чувством, которое часто пробуждается в человеке в тот момент, когда он этого меньше всего ожидает. Это чувство называется совестью.

Теперь было уже совершенно очевидно, что особа, которая находится за углом, спит. Легко ли ей будет, очнувшись от приятных, по всей вероятности, сновидений, обнаружить, что кто-то стащил ее клубок? Конечно, тетушка не могла оставить дело в таком положении. Волей-неволей придется подойти к неизвестной даме и объяснить, какими высокими гуманистическими соображениями руководствовалась тетушка, идя на такой поступок.

Приняв это решение, тетушка Каролина энергично шагнула вперед и повернула за угол.

На скамье у стенки каюты действительно сидела дама. Опытный глаз тетушки Каролины определил вес этой особы – около ста шестидесяти килограммов. Судя по ее позе, она, несомненно, спала. Во всем этом не было ничего удивительного. Но вот тетушка заметила во рту у дамы недокуренную сигару, а на коленях бутылку джина и на секунду остолбенела. Бутылка была пустая.

Дальнейшие события развертывались с потрясающей быстротой. В тот момент, когда тетушка появилась на сцене, дама проснулась. Вытаращила глаза. Выплюнула сигару. Покосилась на свой подол и изрыгнула ругательство. Потом вдруг с силой прижала обе руки к тому месту, где обычно помещается сердце, и отвернулась.

Несмотря на то, что дама все это проделала очень быстро, тетушка была готова дать голову на отсечение, что у незнакомки только одна грудь.

Испытывая искреннее сострадание к этой несчастной женщине, так жестоко обиженной судьбой, и желая извиниться перед ней в том, что она невольно проникла в ее сокровенную тайну, тетушка Каролина сделала шаг вперед.

Это было ошибкой. Дама вдруг быстро повернулась, вскочила с места и, бросившись к тетушке Каролине, вырвала у нее из рук клубок с такой силой, что тетушка зашаталась. В следующее мгновение тетушка Каролина оказалась на палубе одна. Перед ней валялись пустая бутылка и окурок, на пальце болтался обрывок оранжевой нитки.

* * *

Нет, плохо начался этот день. В идиллической программе, намеченной тетушкой, уже с самого утра произошли изменения. Вместо того чтобы сладко мечтать в приятном одиночестве, как это было у тетушки запроектировано, она принялась думать о двух подозрительных индивидуумах: мужчине, пригласившем ее прийти ночью на свидание, и женщине с грубыми манерами, которая чуть было ее не изувечила.

Тетушка была взволнована и недовольна. Ее возмущало все, в чем она видела покушение на свою невинность. А воспоминание о том, что она выпустила из рук большущий клубок чудесной шерсти, прямо выводило ее из себя.

К счастью, люди с таким характером, как у тетушки, даже казни египетские не считают за нечто такое, с чем человек не может бороться. Она не помнила случая, чтобы когда-нибудь в жизни почувствовала себя беспомощной. Ну ладно! Пускай судьба обошлась с ней не слишком любезно. Пускай ее планы временно расстроены. Но больше это не повторится. С этой минуты она не потерпит, чтобы какая-нибудь случайность встала ей поперек дороги. И носки для бедных чернокожих все-таки будут связаны!..

Успокоенная принятым решением, тетушка быстро зашагала обратно в лавку. Она вспомнила, что там на полке лежит вещь, которая выручит ее.

Завидев ее в дверях, продавец спрятался за прилавок. Тетушка извлекла его из этого убежища одним взглядом и приказала показать ей все шерстяные мужские свитеры, какие только у него есть. Она отобрала три: желтый, красный и синий. Заплатила и, выйдя из лавки, уселась на ближайшей скамье и принялась распускать свитеры. Она намотала три клубка шерсти; цвет их был такой, что чем дольше она на них смотрела, тем больше они ласкали ее взор. Затем она вынула спицы, набрала восемьдесят шесть петель и принялась вязать.

Приятно пригревало солнышко, спицы мирно позвякивали, носок все прибавлялся, и тетушка унеслась мыслями на далекий остров Бимхо. Она видела его перед собой так ясно, точно это был ее родной Браник. Вон там, у леса, расположена ее королевская резиденция… На балконе, благоухая свежестью, лежат проветренные перины, на окнах цветут фуксии. По ступеням, ведущим к входу в дом, протянулась красная дорожка, на крыше, устремившись в синее небо, высится флагшток, а на нем развевается…

У тетушки екнуло сердце. Флаг! Ах ты господи, какой же флаг должен быть у бимхского народа? И есть ли у них вообще какой-нибудь флаг?

Перед отъездом тетушка внимательно изучила все попавшиеся ей под руку учебники, познакомилась с флагами всех стран мира, но флага острова Бимхо среди них не оказалось. Уже в то время у нее появилось какое-то смутное предчувствие, что у бимхского народа не все в порядке. Может быть даже они не члены ООН. Но хлопоты с багажом не дали ей тогда задуматься хорошенько над этим обстоятельством. Только теперь, когда подходил к концу восемнадцатый ряд носка, ей припомнились странные речи лорда Бронгхэма о конституции, голосовании, осадном положении и других правах туземного населения, и она по-настоящему забеспокоилась. Еще неизвестно, как они там живут, эти бедные чернокожие! И она приняла решение.

Да, прежде всего она свяжет своему народу флаг, а потом уже снова примется за вязанье носков! Она свяжет великолепный флаг, чтобы каждому, кто посмотрит на него, показалось, что перед ним солнце. Красивый, скромный, без единого пятнышка – такой, какой должна быть жизнь человека. Цвет его будет ярко-оранжевый.

Тетушка Каролина была человеком действия. Она тут же распустила начатый носок и набрала двести шестьдесят шесть петель. Пальцы ее так и мелькали, ряды все прибывали. Тетушка ни на что не обращала внимания, ничего не слышала, не замечала любопытных, обступивших ее тесным кольцом; прикрывая ладонью глаза, они дивились на необычайно яркие краски. Тетушка не слышала даже удара гонга, звавшего к обеду. Она вязала. В три часа тетушка сбегала в лавку еще за тремя свитерами оранжевого цвета и продолжила работу. В восемь часов флаг был готов.

Тетушка Каролина чувствовала в сердце какую-то приятную теплоту. Ей было легко и отрадно. Она встала и первому попавшемуся на дороге мужчине в морской форме сунула в руки доллар, вежливо попросив его достать к завтрашнему дню древко. Затем ей вдруг страшно захотелось увидеть Маничка и поделиться с ним радостной новостью. Поэтому она, не обращая внимания на капитана «Алькантары» В. К. Перкинсона, продолжавшего стоять в недоумении с долларом в руке, заторопилась в свою каюту. Открыла дверь и обомлела.

Клетка Маничка была пуста!

* * *

Услыхав в то утро доносившиеся из соседней каюты птичьи трели, Перси Грезль обрадовался. Посланец судьбы обладал приятным голосом, что, несомненно, было счастливым предзнаменованием. Кроме того, Перси влил в себя бутылку джина, а этот напиток заостряет ум и делает человека оптимистом.

После продолжительной борьбы с различными законами физики, выдуманными вредным стариком Ньютоном, Перси наконец просунул ноги в штаны и выпрямился. Хотя птичка уже не пела, но зато из соседней каюты послышались звуки, говорившие о том, что там кто-то ходит.

Это был топот, сверхъестественно тяжелый и грузный. Такой тяжелый, что Перси на мгновение задумался, не помещается ли рядом с его каютой зоологический парк, где одновременно пробудились от сна канарейка и слон. Затем скрипнула дверь и стало слышно, как кто-то вышел в коридор. Перси быстро выглянул из двери и увидел тетушку Каролину. Он не встречался с ней раньше и теперь задрожал от счастливого предчувствия. Ого, нежные птичьи трели и женщина такого могучего телосложения… Просто невозможно, чтобы за этим не скрывалось нечто занятное… Короче, налицо материал, из которого можно кое-что выжать.

Перси опять прикрыл дверь, подождал, пока тетушка исчезнет за углом коридора, и затем выскользнул из каюты. Нажал ручку соседней двери. Ручка повернулась, и дверь открылась. Перси вошел.

Кроме клетки с канарейкой, он не заметил ничего особенного. Перси в нерешительности остановился посреди каюты. Хотя он и не сомневался в правильности своего поведения, но ему все еще не приходило в голову, что следует предпринять дальше. Поэтому он просунул палец в клетку и свистнул:

– Фью, фью!

Маничек, никогда не общавшийся с иностранцами, хранил угрюмое молчание.

Перси вынул палец и открыл дверцу клетки. Он слыхал когда-то, что по полету птиц предсказывают будущее. Но Маничек забился в угол и не обращал внимания на открытую дверцу. Он не верил подозрительному человеку, весившему, на его взгляд, не больше восьмидесяти килограммов.

– Ш-ш-ш! – зашипел Перси.

– Тр-р-р! – ответил недовольно Маничек.

Перси запустил руку в клетку и зажал Маничка в кулак. В эту минуту кто-то постучал в дверь. Перси быстро сунул Маничка в карман пиджака.

– Войдите! – сказал он голосом, которому джин придал твердость и уверенность.

Дверь медленно и очень робко приоткрылась, и в щель просунулась напомаженная голова худощавого мужчины. Увидев перед собой незнакомца, человек попытался незаметно скрыться. Но Перси оказался более расторопным. Он захлопнул дверь, прижав ее ногой, так что голова незнакомца оказалась защемленной между створками.

– Я приглашал вас зайти, – сказал Перси любезно, – ваше нежелание огорчает меня. Может быть, мне повторить свое приглашение?

– О да, – ответил Арчибальд Фогг, чувствуя, что не может больше оставаться зажатым между створками.

Перси высвободил голову мистера Фогга, помог его телу перекачнуться через порог, закрыл дверь и встал около нее. Арчибальд Фогг угрюмо наблюдал за Перси.

– Что вы тут делаете? – спросил он враждебно.

– А вам что здесь понадобилось? – ответил Перси вопросом на вопрос со всей любезностью, какая накопилась в его сердце.

– Я пришел с визитом к мисс Паржизек, – ответил мистер Фогг с наглостью, которую обычно проявляют негодяи, если им вдруг покажется, что совесть их чиста.

– Отлично! А что вам от нее нужно?

Мистер Фогг, решивший этим утром во что бы то ни стало вступить с тетушкой Каролиной в дружеские отношения и тем самым положить конец невезению, которое преследовало его по пятам с Триеста, все же не мог быть откровенен до конца. Поэтому он пристально поглядел на Перси и произнес ледяным тоном:

– Я пришел отдать долг вежливости и предложить свои услуги.

– Это приятно слышать. – Перси вытащил блокнот и карандаш. – Продолжайте!

Арчибальд Фогг не ответил. Его глубоко возмутило поведение незнакомца, вторгнувшегося в каюту мисс Паржизек, и он решил упорно молчать. Перси слегка вздохнул. Сел на стул, положил ногу на ногу, вытащил из кармана револьвер и наставил его на мистера Фогга.

– Даю вам хороший совет: выкладывайте все начистоту и быстро, – сказал он, подчеркивая слово «все».

Мистер Фогг не стал спорить. За пять минут Перси узнал о тетушке действительно все, кроме одной маленькой подробности: что тетушка Каролина является наследницей жемчугов ценой в шестьдесят тысяч фунтов стерлингов.

Выслушав сообщение мистера Фогга, Перси задумался. Того, что он услышал, разумеется, было достаточно для хорошей статьи. Но чертовски мало для статьи, способной тронуть душу главного редактора и заставить его призадуматься над тем, что Перси заслуживает лучшей участи, чем до самой смерти строчить корреспонденции из Адена. Все услышанное сейчас было до смешного заурядным. Подумаешь, какая-то женщина из варварской страны получает в наследство остров и едет туда, чтобы выжать из него все соки. Что тут такого? Подобных происшествий в воскресном номере любой паршивой провинциальной газетенки хоть отбавляй. Перси вздохнул и попробовал немножко приукрасить историю. Если, скажем, пустить ее под такой шапкой:

НАСЛЕДНИЦА ТАИНСТВЕННОГО ОСТРОВА НА ПАЛУБЕ „АЛЬКАНТАРЫ”

На мгновение ему стало стыдно за себя. Это было плохо, удручающе плохо. Он мысленно перечеркнул слова «на палубе «Алькантары» и, поглядев с неподдельным интересом на мистера Арчибальда Фогга, заменил их словами: «в когтях коварного убийцы».

В таком виде заголовок выглядел немного лучше, но все еще был далек от совершенства. Перси решительно отверг и этот вариант, показавшийся ему банальным, и взялся за дело с другого конца.

„Мисс Чехословакия – наследница острова сокровищ”,

– начертил он в уме. Так, возможно, пойдет. Акцентирован международный характер происшествия, только…

Перси понимал: чего-то не хватает. Надо было уточнить подробности. С минуту он колебался, а потом заменил «мисс Чехословакия» «бедной фабричной работницей из Чехословакии».

Внеся это изменение, Перси подпрыгнул от радости. У него появилось предчувствие, что теперь уже недостает самого пустяка и скоро дело будет в шляпе. Он нервно сунул руку в карман. Маничек испуганно пискнул. И в эту минуту Перси осенила блестящая мысль. Все сразу встало на свое место.

Отбросив револьвер, он схватил блокнот и написал фразу, логика которой ошеломила его самого:

ПОЛИТИЧЕСКАЯ АКЦИЯ КАНАРЕЙКИ

БЕДНАЯ ФАБРИЧНАЯ РАБОТНИЦА ТАЙНО ПОКИДАЕТ ЧЕХОСЛОВАКИЮ С ЦЕЛЬЮ ЗАД ВАТА ВАЖНОЙ МОРСКОЙ БАЗЫ

Перси одно мгновение всматривался в пустое пространство, и затем рука его стремительно забегала по бумаге:

Как стало известно от нашего специального корреспондента, на палубе британского парохода «Алькантара» водоизмещением. 40000 тонн, направляющегося в Сингапур, разыгрываются события, которые, очевидно, потрясут мир. И хотя по известным причинам мы не имеем права разглашать некоторые факты, тем не менее уже сегодня со всей ответственностью можно утверждать, что речь идет о преступной деятельности одной иностранной державы, таящей угрозу мировой цивилизации. Загадочные события, на следы которых напал наш корреспондент, развиваются с невероятной стремительностью. Об утонченной хитрости темных сил, руководящих всей этой акцией, свидетельствует то обстоятельство, что для осуществления своих преступных целей они не погнушались использовать несмышленую, невинную птичку по имени Маничек…

Перси глубоко вздохнул. «Для начала этого хватит, – сказал он сам себе. – Я не должен нокаутировать шефа в первом же раунде».

Он снова взял блокнот и после недолгого раздумья сделал приписку:

«Интервью нашего корреспондента с красоткой работницей – в следующей каблограмме».

Покончив с работой, Перси потянулся и оглядел каюту. Арчибальда Фогга как ветром сдуло. Воспользовавшись тем, что его мучитель погрузился в свое занятие, он незаметно исчез. Перси не пожалел об этом. Этот смешной напомаженный чудак больше ему не был нужен: он не имел никакого представления о благородном ремесле журналиста.

Перси закрыл блокнот, встал. И сразу вспомнил о Маничке. Вытащил его из кармана, поднес к открытой дверце.

– Ступай в клетку, – произнес он нежно, почесав Маничку шейку. Но Маничка, пока он сидел в темном кармане, осенила дерзкая мечта о свободе, и он с явным презрением отверг предложение Перси. Пустив веселую трель, он вылетел через открытый иллюминатор каюты на широкий и вольный простор.

* * *

Пережив ряд необычайных приключений и усердно потрудившись в течение дня, тетушка Каролина вернулась к вечеру в каюту, но тут ей пришлось испытать новое потрясение.

Исчез Маничек…

Она издала душераздирающий крик, заглянула под кровать, в шкаф, во все ящики и, убедившись в том, что поиски ее ни к чему не приведут, бросилась, не выпуская из рук флага острова Бимхо, на верхнюю палубу.

«Алькантара» вдруг ожила.

Пассажиры сначала не поняли, в чем дело. Грандиозных размеров женщина размахивала перед ними флагом цвета солнечного заката в тропиках; она носилась по палубам, издавая дикий воинственный клич на языке, которого никто не понимал. Отцы семейств уступали ей дорогу, справедливо опасаясь, что оставшимся после них сиротам придется хлебнуть горя в нынешние тяжелые времена. Какой-то старенький капитан в отставке воспользовался этим случаем, чтобы собрать вокруг себя толпу любознательных ребятишек и рассказать им о тайфуне, налетевшем на его судно в 1894 году в Китайском море.

Появление Маничка было сигналом к общему переполоху. Он сидел на крыше рубки радиотелеграфиста и веселыми трелями выражал радость, которую испытывал при виде горы Ловчен, по выражению Бедекера, величественно возвышающейся на горизонте. Едва заметив Маничка, тетушка Каролина стремительно ринулась вперед. Она совсем не имела намерения сбивать с ног капитана В. К. Перкинсона, а уж если так получилось, она готова была принести свои извинения. Но капитан Перкинсон на них не рассчитывал. Он хорошо, понимал, чего можно ожидать от женщины, которая утром сунула ему в руку доллар и приказала достать древко для флага. Капитан Перкинсон древка не достал, а потому решил, что сейчас не время докладывать этой темпераментной особе о своем неуспехе. Он быстро ретировался к себе в каюту и заперся там.

За ним вся команда и пассажиры ринулись в недра парохода искать убежище. Через несколько секунд на палубе остались только тетушка, Маничек и Перси, выскочивший из кабины радиотелеграфиста. Одного взгляда было достаточно, чтобы оценить ситуацию; его изголодавшееся по сенсациям сердце журналиста забилось от счастья. Он бросился назад, с силой потряс за плечо мистера Тернболла, который посылал в эфир последние слова депеши Перси, и заревел:

– Еще депеша, Тернболл! Диктую: «Политическая акция канарейки развивается в непредвиденном направлении. Красотка работница пыталась оккупировать «Алькантару». Маничек вылетает с неизвестной миссией. Грезль».

Как раз в эту минуту Маничек поднялся в воздух.

Он думал сначала облететь кругом главную мачту, напомнившую ему тополь в Бранике, а потом сесть на плечо тетушке Каролине и поделиться с ней своими впечатлениями. Но, к сожалению, его намерения расстроила мисс Лилиан Вандербильд, уже давно мечтавшая стать основательницей религиозной секты. Теперь, по ее мнению, час пробил. Взбежав на капитанский мостик и сорвав с себя шарф, она громко воскликнула:

– Братья и сестры! В евангелии от святого Матфея, стих 138, сказано: «Бойтесь желтых птичек, летящих на восток!.. Близится конец света… Сбросим же с себя одежды и покаемся, пока есть время!»

Маничек, воспитанный в Глубочепах в строгих правилах нравственности, испугался призыва мисс Вандербильд, изменил направление своего полета и со страху угодил прямо в открытое окно желтого салона, где жрицы Афродиты, ничего не подозревая, как раз обсуждали вопрос о приеме тетушки Каролины в члены клуба.

Тетушка Каролина заметила, куда порхнул Маничек. Не раздумывая ни секунды, она кинулась в желтый салон.

Можно ли удивляться, что первые ее слова были о Маничке?..

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ,

целиком посвященная страшному переполоху в клубе «Жрицы Афродиты»

Говорят: помяни волка, а волк за дверью. Само собой разумеется, никогда еще не случалось, чтобы за дверью и взаправду стоял волк. Сочинитель пословицы, конечно, знал, что это вещь невозможная. Просто ему лень было пошевелить мозгами. Сорвался с языка волк – пускай будет волк. Однако ему не пришло в голову, что за дверью разъяренная львица, у которой только что отняли детеныша. И эта львица не желает оставаться за дверью, а вопреки пословице ломится в нее.

Само собой разумеется, что присутствия за дверью тетушки Каролины сочинитель пословицы тоже не предусмотрел. Жрицы и подавно ее не ждали.

А тетушка тут как тут. Стоит и держит в руках оранжевую тряпку. Изумление было обоюдным. Что касается жриц, это вполне понятно. Но и тетушка имела основания удивиться, увидев перед собой одиннадцать особ женского пола, похожих друг на друга, как две капли воды. Она в недоумении остановилась на пороге и протерла глаза. Затем быстро заморгала и на секунду прищурилась. И только после этого снова оглядела салон.

Теперь картина несколько изменилась. Хотя двойников в салоне не убавилось, но теперь тетушка увидела Маничка. Он летел вокруг люстры и, описав красивую дугу, спустился на плечо самой толстой дамы. Ноздри тетушки слегка вздрогнули: вне всяких сомнений, это была та странная женщина, которая вырвала у нее из рук клубок оранжевой шерсти. Это она с раннего утра курит гаванские сигары и тянет прямо из бутылки спиртные напитки.

Подобные нарушения правил благопристойности тетушка еще могла бы ей простить. Но она не терпела двуличия. Тетушка Каролина была человеком прямым, от других она тоже требовала, чтобы слова их не расходились с делом. А эта особа не такова. Утром тетушка Каролина видела у нее всего одну грудь, а теперь их вдруг оказалось две. Так не поступает ни одна порядочная женщина. Тетушка не сочла нужным рассыпаться в любезностях перед таким подозрительным существом. Подойдя к мисс Пимпот (а это была именно она) и не сказав ей ни слова, тетушка сняла с ее плеча Маничка, повернулась на каблуках и направилась к выходу.

Вся эта сцена произошла в полном молчании. По виду жриц можно было понять, что вторжение тетушки их шокирует. Тетушка сразу упала в их глазах. Общему настроению не поддалась только миссис Компсон. Больше того, на ее лице появилось то страстное и восторженное выражение, какое можно наблюдать только у святых, когда, приготовившись принять мученическую кончину, они нетерпеливо поглядывают, как язычники разжигают дрова под котлом.

– Одну минуту, уважаемая мисс Паржизек!

Тетушка, уже взявшаяся за ручку двери, отпустила ее. Миссис Компсон посмотрела на своих подруг и, упрекнув их взглядом за неуместную раздражительность, продолжала медоточиво:

– А мы, дорогая мисс, как раз мечтали о том, как бы с вами познакомиться. Не кажется ли вам, что само провидение с помощью этой милой птички привело вас сюда? Не правда ли, это доброе предзнаменование?

– Вы говорите о Маничке? – уточнила тетушка.

– Да. Об этой прелестной пташке.

– Он улетел от меня, проказник, – ответила тетушка, несколько польщенная вниманием, проявленным со стороны этого страшного сборища к ее любимцу. – Ума не приложу, как это могло получиться. Хотя сегодня я убедилась, что на свете всякое бывает. Не иначе, в мою каюту кто-нибудь залез и его выпустил… Да, есть такие люди, которые на все способны, – прибавила она, выразительно взглянув на мисс Пимпот.

– Может ли быть, – возмутилась миссис Компсон, – чтобы подобный злодей оказался на палубе «Алькантары»! На этом пароходе собралось самое избранное общество…

– Вот-вот, я и то заметила, – скромно проговорила тетушка. – Как раз нынче утром, когда я смотрела на дельфинов, подошел ко мне один эрцгерцог и начал со мной любезничать. Свидание мне назначил вечером у вентилятора. Да только я не пойду. Он какой-то вроде не в себе. Ну точь-в-точь как тот господин, с которым я вчера ужинала за одним столиком.

– Лорд Бронгхэм?.. – выдохнула миссис Уоррен, глубоко оскорбленная тетушкиными словами.

– Может, и так, – охотно подтвердила тетушка. – Он мне не представился. – Тетушка смутилась и добавила примирительным тоном: – Не то чтоб он не знал, как себя вести в приличном обществе. Да на ужин он заказал себе зеленый горошек, и у него начало пучить живот. Я по себе знаю, голубушки, какие неприятности получаются от этого кушанья. Человеку свет не мил бывает. В таких случаях лучше всего помогает отвар собачьей петрушки. Опять же осторожность нужна. Отвар не должен быть слишком густым. Я знала одну женщину в Мотоле, которая, ни с кем не посоветовавшись, хватила отвара крепкого, что твой мышьяк. А к утру у нее по всему телу сыпь пошла…

Тетушка Каролина замолчала. В Глубочепах подобное сообщение взволновало бы слушателей до глубины души. Вопросы так бы и посыпались. Но дамы, окружавшие тетушку, продолжали глядеть на нее с ледяным спокойствием. Как будто их не касалось сообщение о злоключениях женщины из Мотола. Тетушка нахмурилась и снова потянула ручку двери.

Тут опять вмешалась миссис Компсон. Хотя она убедилась, что разговаривать с тетушкой нелегко, но при наличии доброй воли и известного умения можно было надеяться направить разговор по нужному руслу. Миссис Компсон считала, что труднее всего будет втолковать этой невоспитанной женщине, какой чести она удостоится, став членом клуба жриц.

Именно в этом направлении миссис Компсон и решила действовать.

– Все, что вы нам сейчас рассказали, конечно, очень интересно, – начала она осторожно. – Я думаю, что отсюда нужно сделать вывод: мы должны стремиться помогать друг другу. Эта мысль как раз и лежит в основе деятельности членов нашего клуба.

– Да ну! – воскликнула тетушка, как видно, обрадованная этим сообщением. – А я-то думала, что у вас одна забота – толстеть наперегонки.

– Само собой разумеется, физическое развитие играет важную роль, – деликатно пояснила миссис Хорнблоуэр. – Оно даже является непременным условием для поступления в наш клуб. Благотворительная деятельность, обязательная для каждой из нас, требует так много сил и так изматывает человека, что только существо физически совершенное может ею заниматься. Посмотрите, например, на мисс Пимпот, на эту рекордсменку нашего клуба. Она весит триста шестьдесят пять фунтов!..

Тетушка Каролина, несмотря на то, что внутри у нее все кипело, бросила взгляд на мисс Пимпот. Бесспорно, в отношении телосложения эта дама и в самом деле была верхом совершенства. И все же толстуха нравилась ей все меньше и меньше. Тайные пороки мисс Пимпот, выражавшиеся в употреблении спиртных напитков натощак, курении сигар и крайне подозрительных махинациях с грудями, стали тетушке еще отвратительней, когда ей поставили эту эксцентричную особу в пример. Но она поборола свою неприязнь и сказала с холодной вежливостью:

– Ничего не скажешь, мисс Пимпот в вашем почтенном обществе всех толще. Я знаю, за ней и по другим статьям не угонишься.

Жрицы переглянулись. Казалось, наступил долгожданный момент. Рыбка клюнула! Она бы рада схватить приманку, да не хватает смелости. Теперь достаточно подсечь добычу. Но прежде необходимо было выполнить некоторые формальности. Жрицы посмотрели на свою председательницу, так как официальной частью ведала именно она.

– Как это не угонишься? – с жаром воскликнула миссис Компсон. – Напротив, моя милая! В первый же день, когда мы вас увидели на палубе, мы тут же в один голос сказали: в клуб жриц необходимо влить свежие силы. Нам нужна женщина с темпераментом, способная оригинально мыслить…

Миссис Компсон остановилась, чтобы перевести дух. Если бы она знала, что неумолимо приближается минута, когда темперамент и способность тетушки Каролины к оригинальному мышлению, показав себя на практике, перевернут вверх ногами весь клуб жриц, она бы замолчала. Но миссис Компсон не могла предвидеть, как будут развиваться события. Поэтому она продолжала голосом, присущим лишь соловьям, председателям филантропических обществ и членам святой инквизиции:

Клуб «Жрицы Афродиты» принимает с распростертыми объятиями в свое лоно каждую женщину, если она отвечает определенным требованиям этого содружества…

– Во мне сто пятьдесят один с половиной килограмм, – с достоинством сказала тетушка. – К сожалению, два килограмма я потеряла на футбольном матче в Триесте. Ну, скажу вам, голубушки, такого матча я в жизни не видела! Я вперед не лезла – публика должна уметь себя вести. А что было, батюшки светы!.. Гляжу, на ногах у капитана итальянской команды мои носки…

Миссис Компсон заметно встревожилась.

– Постойте! – воскликнула она. – Я надеюсь, вы не хотите сказать, что подарили ему этот интимный предмет дамского туалета?

– Подарила?! Что это вам взбрело в голову, голубушка? Он, бродяга, их у меня украл! Я за своими вещами всегда приглядываю, да ведь и на старуху бывает проруха. Бог его знает, как это случилось. Верно, в отеле…

Тетушка замолчала и погрузилась в невеселые воспоминания. Она не видела перекосившихся лиц дам, не заметила, как миссис Компсон судорожно ухватилась за стул.

– Короче говоря, во мне сто пятьдесят один с половиной килограмм, – повторила она со вздохом. – Но недостачу можно пополнить. Еще что вы хотите знать, сударыня?..

Миссис Компсон снова собрала все свое мужество. На ее побледневшем лице отразилась решимость. Вопросительно взглянув на своих подруг и заручившись их поддержкой, она спросила:

– Каковы ваши политические взгляды, мисс Паржизек?

Брови тетушки Каролины слегка поднялись. Она ждала, что миссис Компсон поинтересуется, как наверстать потерянные два килограмма, и собралась уже сообщить несколько рецептов, оставшихся от бабушки, которые до сих пор хранились ею втайне. Но вопрос, заданный миссис Компсон, поставил ее в тупик.

– Точнее, мисс Паржизек, кому вы доверяете – республиканцам или демократам?

Тетушка Каролина нахмурилась еще больше.

– Не слыхала я о таких партиях, – ответила она наконец. – Прежде чем говорить, кому из них я верю, мне бы хотелось знать, что хорошего они для людей сделали.

– Республиканская партия гарантирует народу высокий жизненный уровень, – с достоинством сказала миссис Компсон. – В порядке информации я могу сообщить вам, что в ней состоят мужья всех членов нашего клуба. И мой покойный муж, Генри Компсон, тоже был примерным республиканцем.

Тетушка призадумалась.

– Какой хотите партии, такой и верьте, – наконец вымолвила она. – Кабы я могла давать вам советы, сказала бы: не очень-то слушайте, что какая-нибудь партия обещает. У нас в Глубочепах жил один судейский чиновник, звали его пан Чумпелик, так ему сулили высокий жизненный уровень восемьдесят три партии. Пан Чумпелик был из тех людей, которые любят справедливость, – недаром в суде служил; вот он и решил, что будет голосовать за все восемьдесят три партии сразу. Семьдесят два года тянул он лямку в суде, на шее у него было семеро непристроенных детей. Он надеялся таким путем обеспечить своим потомкам будущее. А когда ему сказали – так делать нельзя, по закону можно голосовать только за одну партию, он до того расстроился, что пытался руки на себя наложить. Немалого труда стоило отговорить его от этого намерения. Наконец он додумался: чтобы узнать, где правда, надо всякий раз на выборах голосовать за новую партию!.. Выборы проводились через каждые четыре года, а партий было восемьдесят три: выходило, что ему надо прожить на свете еще сто пятьдесят два года, и тогда уж он убедится, какая самая справедливая. Но пан Чумпелик был настойчивым человеком, он от своего не отступал и, вполне возможно, добился бы, чего хотел. Да вот беда, этот ветеран юстиции преждевременно умер в возрасте ста семи лет, как раз в ту минуту, когда готовился отдать свой голос за республиканско-демократическо-прогрессивную партию, выдвинувшую проект выращивания брюквы во Вшетатско-Кралюпском крае. На ее программу он возлагал самые большие надежды. Из этого, мои голубушки, вы можете понять, что и самые лучшие обещания – вещь ненадежная.

Тетушка Каролина с видом победителя огляделась вокруг и добавила:

– Если я могу вам быть полезной еще каким-нибудь советом, пожалуйста, спрашивайте!

Взгляды миссис Компсон и ее подруг снова встретились. В этих взглядах отражалось глубокое смущение. Тем не менее миссис Компсон, в характере которой было что-то от пана Чумпелика, решила продолжить следствие.

– Еще несколько вопросов, мисс. В каких кругах вращались вы у себя на родине? В промышленных или исключительно торговых?

– Скорее в промышленных, – ответила тетушка после краткого раздумья. – К примеру, пани Яноушкова была вдовой железнодорожника и вышла замуж опять же за слесаря. А пан Микулка, с которым я тоже была не прочь перекинуться словечком, работал на «Татре». С другой стороны, я и торговых кругов не чуждалась. Взять хотя бы пана Маулиса, чья лавочка как раз напротив костела, – во время войны я продавала ему лук из своего садика, тогда в нем была большая нужда. И Арношт не возражал…

– Кто это Арношт? – спросила миссис Компсон, и в голосе ее послышалась некоторая напряженность.

– Арношт Клапште был моим нареченным, сударыня. Только его уже нет в живых, – добавила тетушка грустно.

Миссис Компсон нисколько не растрогало это сообщение.

– Какова его специальность? – спросила она резко.

– Сначала Арношт ездил на двадцать первом трамвае, он был кондуктором в прицепном вагоне, да там не оценили его талантов. Тогда он пошел машинистом на буксирный пароход. «Эх, видно, не слезть мне с буксирного транспорта», – говаривал он, бывало. Да это в шутку… Арношт любил и ту и другую работу…

– Благодарю, – отрубила миссис Компсон, будто острое лезвие гильотины упало на плаху. – Значит, вы в основном встречались с лавочниками, рабочими и кондукторами трамваев. Последний вопрос, мисс Паржизек. Где вы храните ваши капиталы?

Миссис Компсон сопроводила свои последние слова ласковой улыбкой. Улыбкой Горгоны. Улыбкой судебного исполнителя, явившегося описывать последнюю кровать. Это была улыбка палача, решившего сократить осужденному муки ожидания. Но тетушка Каролина истолковала эту улыбку по-своему. В доброте своего сердца она подумала, что миссис Компсон беспокоит, не лежат ли ее сбережения в каком-нибудь ненадежном месте. Ей было очень приятно, что она может рассеять опасения миссис Компсон.

– В Кампеличке,[9] – с готовностью ответила она. – Да я, голубушка, этим голову себе не морочу. Если у человека на книжке лежит двенадцать сотен крон, тут как ни крути, а больше чем эти двенадцать он потерять не может. Слава богу, я всегда могу себя обеспечить, попрошайничать не стану. Понимаете, оно ведь не мешает, когда человек знает семьдесят шесть языков. Немало учеников прошло через мои руки за двадцать лет!..

Могло показаться, что тетушка Каролина собралась погрузиться в воспоминания. Но она быстро очнулась.

– Ну, а теперь ближе к делу, сударыни, – сказала она решительно. – Я вижу, у вас ко мне больше вопросов нет, да и мне самой в голову не приходит, что еще вам рассказать. Думается, теперь пришел мой черед спрашивать, должна же я иметь понятие, что это за общество. Оно всегда неплохо, когда человек знает, с кем водится. С финансами у вас вроде все в порядке. Только это еще не самое главное. А вот какие планы у вашего общества? Интересно, здоровые ли у него основы?..

У нас перед войной дочка учителя, девица Винтишкова, основала общество просвещения собак. В нем состояли самые лучшие, интеллигентные дамы; можно было надеяться, что собак ожидает радостное и счастливое будущее. «Наукой установлено, – заявила девица Винтишкова на открытии общества, – что собаки – самые благородные животные. Вполне возможно, они даже понимают наш язык. Представьте себе, сударыня, каково приходится псу, если при нем калечат чешский язык, неправильно произносят окончания причастий прошедшего времени, а иногда даже допускают вульгаризмы. Я предлагаю, чтобы пред лицом этих бессловесных тварей мы обещали очистить от недостатков нашу речь и нравы; своим примером мы должны содействовать поднятию культурного уровня собак. В дополнение к своему проекту я бы предложила ввести в программу собачьего обучения музыку, пение и декламацию стихов наших лучших поэтов, что, разумеется, обогатит духовную жизнь этих благородных созданий».

Какая прекрасная и возвышенная задача, не так ли?! А теперь посмотрите, милые мои, как все плохо кончилось.

Это случилось на первом же собеседовании, организованном дамами для своих любимцев. Во время чтения стихов Кветослава Ранди-Пучицкого «Болтунья луна» болонка жены старшего городского советника Вовсова и пудель жены старшего ревизора Жогоуркова по кличке Муфин сильно повздорили. Болонка посчитала эти стихи за любовную лирику и принялась жалобно скулить, а Муфин нашел в них элемент нездорового натурализма и дико завыл. Катастрофа разразилась во время чтения заключительных строк:

Луна лопнула, как зрелый нарыв.
В скрипучей гондоле
Венеру обнимал Сириус.
Где вы, о божественные фурии,
Печенку
у меня,
Прометея,
вырвавшие?
Вы, издающие
Свои
космически-победные
клики?

При слове «печенка» в дискуссию вмешался сенбернар жены чиновника Рамбоушкова: он укусил болонку. После этого началась всеобщая потасовка. Напрасно девица Винтишкова пыталась успокоить собачек чтением статьи Болемира Янды-Светнинского «Критика как самое прекрасное из искусств». Было слишком поздно. В свалке погибло больше половины псов… А теперь вам, сударыни, самим видно, – закончила свою тираду тетушка, – что получается, когда основывают какое-нибудь общество, хорошенько не подумав. Если я правильно поняла, ваше почтенное содружество хочет помогать людям. Только правда ли это?..

Тетушка Каролина не собиралась обижать жриц. Ее последние слова были отражением горьких сомнений простого человека, который встречается с добрыми делами богатеев разве только на страницах календаря или когда, закрыв глаза, силится вообразить себе нечто подобное.

И если миссис Компсон еще полчаса тому назад имела намерение поскорей отделаться от тетушки, то во время тетушкиного рассказа о собачьем просветительном обществе это намерение сменилось бесповоротным решением. Однако тон последней фразы тетушки, бравшей под сомнение благородные цели клуба, так не понравился ей, что она на некоторое время отложила свое решение.

– Я прощаю вам этот странный вопрос, мисс Паржизек, – сказала она с достоинством, – и объясняю его невежеством человека, живущего, по всей очевидности, в совершенно нецивилизованном обществе. Членами клуба жриц состоят лучшие дочери нашей страны. В нашем уставе сказано, что члены клуба обязаны ежедневно совершать одно доброе дело. А наш устав – святыня для каждой из нас.

Миссис Компсон и не подозревала, куда приведет ее эта речь. Даже немедленно последовавший вопрос тетушки не испортил хорошего настроения этой отважной женщины.

– Могу я поинтересоваться, сударыня, – сказала тетушка, – какое доброе дело вы совершили сегодня?

– Пока никакого, – ответила миссис Компсон. – Но…

– Силы небесные! – испуганно воскликнула тетушка. – Как же вы успеете? Ведь уж вечер на дворе!

Тетушка была права. Эта краткая, но выразительная реплика вернула жриц к действительности, обнаружив всю безвыходность их положения. Доброе дело, которое они думали совершить сегодня, заключалось в приеме тетушки в члены клуба и было уже обречено на провал. Разве могли они в двенадцатом часу ночи придумать что-нибудь другое?

Да, любой человек, оценив сложившуюся ситуацию, поставил бы на клубе жриц крест и сказал, что песенка клуба спета. Но только не тетушка Каролина. В ее добрых озабоченных глазах вдруг затеплилась искорка надежды. Она разгоралась. Становилась все ярче. Теперь самый ненаблюдательный человек мог бы заметить, что клубу жриц есть еще на что надеяться.

– Придумала! – воскликнула радостно тетушка. – Если вы хотите успеть сегодня совершить одно очень важное доброе дело, то я могу вам помочь.

– Пожалуйста, – сказала миссис Компсон суховато. – Если только это в наших возможностях…

– Конечно, – ответила тетушка с уверенностью. – Нужно только, чтобы вы уговорили вон ту особу (при этом тетушка ткнула указательным пальцем в сторону мисс Пимпот) отдать мне клубок.

Произнеся эти загадочные слова, тетушка замолчала и устремила на мисс Пимпот один из уже известных нам взглядов.

Это был взгляд, который действовал на официантов в ресторации «Ручная мельница» таким образом, что с них моментально соскакивала врожденная апатия; даже улитка, ползущая по дороге, и та, застигнутая этим взглядом, сразу осознала бы необходимость пуститься в галоп. Мисс Пимпот только тем и спаслась от обычного действия тетушкиного взгляда, что уставилась своими злющими глазами в пол. Наступила тишина.

– Я не понимаю вас, – сказала наконец миссис Компсон, не догадываясь, о чем идет речь, но совершенно определенно предчувствуя, что близится страшная катастрофа.

– Сейчас я вам все растолкую, – с большой охотой заговорила тетушка. – Как я вам уже сказала, главное тут – клубок. Я, знаете ли, не любительница выдавать чужие секреты. Каждый волен делать, что хочет. Меня не касаются развлечения вон той особы. Только незачем было ей отнимать у меня клубок: мне этот клубок нужен для доброго дела. А короче говоря – для носков. Положим, флаг я им уже связала, а все равно на ноги тоже что-нибудь требуется. Так что, если эта особа захочет совершить доброе дело…

Объяснения тетушки были несколько запутанными, и не удивительно, что миссис Компсон встревожилась.

– Какие носки? Какой клубок? И при чем тут, о милосердный боже, мисс Пимпот?

– Ей это все хорошо известно, – ответила тетушка Каролина задумчиво.

Мисс Пимпот вдруг оживилась.

– Что за вздор вы болтаете, сударыня?! – воскликнула она хриплым голосом и угрожающе шагнула вперед.

И напрасно. Тетушка была миролюбивой женщиной, но ненавидела лицемерие и ложь. Слова мисс Пимпот глубоко задели ее. Темные силы, которые дремлют на дне души каждого человека, пробудились.

– Это я-то болтаю вздор? – произнесла она голосом, который крепчал по мере того, как она говорила. – Может быть, вы станете утверждать, что не набрасывались на меня, чтобы вырвать клубок из моих рук? По-вашему, и никаких штучек там на палубе вы не делали?.. Пойдешь ли ты наконец сюда?!

Последние слова относились к Маничку; устав летать, он опустился на грудь мисс Пимпот, устроился на краю ее декольте и начал ласково чирикать.

– Разумеется! – успела еще сказать мисс Пимпот, но дальнейшие события убедили ее, что она произнесла это слово преждевременно и не подумав. Ее судьбу решила маленькая птичка. Невероятно, чтобы женщина, весом в триста шестьдесят пять фунтов могла быть побеждена крошечным пернатым созданием, но природа иногда позволяет себе такие шутки.

Маничек, сидевший на краю декольте мисс Пимпот, неожиданно склонил головку набок. Очевидно, что-то привлекло его внимание, и он решил поближе рассмотреть, в чем дело. Звучный голос хозяйки испугал его. Он вспорхнул. И в эту минуту взорам всех присутствующих открылась удивительная картина.

Из-за пазухи мисс Пимпот тянулась толстая нитка. Она горела ярко-оранжевым огнем, и уже после первого взгляда на нее тетушка Каролина пришла в такое волнение, что допустила некоторую грубость в выражениях, чего с ней никогда не случалось, и с сокрушением воскликнула:

– Вот она где собака зарыта!

От ее крика Маничек заметался по комнате. Потеряв ориентировку, бедная птичка испуганно бросалась из стороны в сторону, не выпуская из клюва конец шерстяной нитки. Мы не должны удивляться. Это была птичка незнатного происхождения и к тому же из бедной семьи, она действовала по пословице: «Запас пить-есть не просит».

Дамы застыли в изумлении; точно загипнотизированные, переводили они глаза с летающего Маничка на мисс Пимпот и обратно. Одна только тетушка Каролина сохраняла спокойствие. Когда наконец Маничек выпустил из клюва нитку, она схватила ее и принялась наматывать на палец. Тетушка работала проворно, и клубок в ее руках быстро рос. К тому времени, когда дамы пришли в себя, он стал величиной с гранат.

– Остановитесь! – закричала миссис Компсон истошным голосом.

Но было поздно. Некоторые явления природы невозможно задержать. Если уж двум небесным телам суждено столкнуться, это неизбежно произойдет. Мисс Пимпот бросилась на тетушку Каролину. Но тетушка, у которой еще был жив в памяти аналогичный случай нападения, происшедший утром этого дня, предупредила ее. Точно рассчитанным движением она сунула руку за декольте мисс Пимпот. Торжественная и сияющая, она выпрямилась, сжимая в ладонях два клубка, такие огромные и великолепные, какие редко кому удается видеть.

Первой очнулась от изумления миссис Хорнблоуэр.

– Несчастная! – воскликнула она взволнованно. – Что вы наделали?

Тетушка Каролина решила, что упрек брошен в ее адрес, и нашла эти слова не подходящими к случаю. Во-первых, она не чувствовала себя несчастной, во-вторых, ее поступки были совершенно понятны и незачем было задавать такой вопрос. Только раздавшийся затем возглас жрицы убедил ее, что обращались не к ней.

– Да! – кричала истерически миссис Компсон. – Я спрашиваю вас, мисс Пимпот, от своего имени и от имени всех жриц: как вы объясните свой безобразный поступок?

Мисс Пимпот не отвечала. Она продолжала упорно глядеть в пол. Лицо ее то краснело, то бледнело; ставшая теперь плоской грудь ее бурно вздымалась. И тут тетушкино сердце вдруг оттаяло. Она почувствовала сострадание к женщине, которую жестоко обидела природа, не поскупившаяся наделить ее приятельниц такими пышными формами.

– Не обращайте внимания, голубушка, – проговорила она мягко. – У каждого в жизни что-нибудь да не так…

Но тетушке Каролине не суждено было договорить. Вокруг нее поднялся такой оглушительный галдеж, какой тетушка слышала на своем веку лишь один раз – в 1944 году, когда пан Гадрболец необдуманно высыпал на прилавок перед семнадцатью глубочепскими жительницами килограмм чесноку.

– Смошенничала! – взвизгнула миссис Хорнблоуэр, весившая только на восемь фунтов меньше, чем мисс Пимпот. – Держу пари, что эти клубки весят около десяти фунтов. Ты украла у меня первенство!!!

– Хороша рекордсменка!

– Обман! Позор! Фу!..

Тетушка с изумлением смотрела на происходящую перед ее глазами сцену. Тщеславие жриц отталкивало ее. «Боже мой, – подумала она, – как же эти люди хотят помогать другим, как собираются совершать добрые дела, если для них важно только, кто больше весит?..» Мысли ее становились все мрачней; тетушка ясней и ясней понимала, что мир, в котором она очутилась, полон низости и греха. Он населен безумцами. Бестолковыми официантами, коварными эрцгерцогами, лордами Бронгхэмами и вдобавок вот такими взбалмошными женщинами, которые спятили с ума и так напугали Маничка, что он может умереть со страха. Крепко прижав к груди оранжевые клубки, тетушка опять потянулась к ручке двери.

Потянулась и опустила руку. Нет, она не могла просто так взять и уйти! В чем же было бы тогда ее отличие от этих низких женщин? Требует от них добрых дел, а сама…

И тетушкино сердце смягчилось. Она повернулась лицом к жрицам и сказала спокойным и ясным голосом:

– Ну, хватит! Завтра вы начнете вязать носки. Все до одной. Отлынивать не позволю. Я уверена, что мисс Пимпот прилежанием искупит свою вину. А теперь марш по местам.

Это было сказано тоном, не допускающим возражений, и с такой решимостью, что галдеж сразу прекратился. Жрицы сконфуженно посмотрели одна на другую. Подумать только, вот перед ними стоит загадочная женщина-варвар и помахивает флагом цвета еще более дикого, чем она сама; и эта женщина, которая взбудоражила весь клуб, уронила его престиж, теперь вдруг посылает их спать!

Жрицы уставились на миссис Компсон. Миссис Компсон слегка вздрогнула. Веки ее быстро заморгали, казалось, она пробуждается ото сна.

– Смею спросить, мисс Паржизек, – сказала она наконец, в упор глядя на тетушку, – для кого, собственно, мы должны вязать носки?

– Вот тебе на! – удивилась тетушка. – Разве я вам еще не говорила? Для бедных дикарей с острова Бимхо!

– Бимхо?.. Вам известен остров Бимхо?

– Ну, конечно, – скромно, но с достоинством ответила тетушка. – Я там кое-чем владею: колом из сандалового дерева, ну и всем прочим… Словом, это мой остров, и я еду туда наводить порядок.

В салоне послышался грохот.

Это миссис Уоррен упала в обморок.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ,

повествующая о том, как тетушка Каролина стала объектом внимания некоторых иностранных держав

Сенатора Уоррена отделяло от его подруги жизни миссис Уоррен по меньшей мере семь тысяч километров, и, разумеется, ему не приходило в голову, что она лежит в обмороке на палубе «Алькантары». Но даже если бы мистер Уоррен узнал об этом, он, поглощенный делами совершенно иного порядка, не придал бы большого значения такому происшествию.

Представитель народа буквально задавлен бесчисленными и необычайно сложными заботами. Ему приходится следить за курсом акций, подкупать судей, получать дивиденды, заказывать ругательные статьи на своих политических противников, присутствовать на заседаниях советов директоров и, не щадя сил, стараться пустить конкурентов по миру, завладев предварительно их основным капиталом и резервными фондами. Все эти занятия и еще многие другие составляют лишь незначительную часть трудов человека, взвалившего на себя бремя забот о процветании родины.

До настоящего времени мистер Уоррен успешно справлялся со своими задачами. Состоя членом правления одиннадцати трестов, он по праву гордился тем, что изобрел особый способ стрижки купонов, не оставляющий на пальцах водяных мозолей.

События минувшей недели подействовали на мистера Уоррена угнетающе. Он пришел к горькому убеждению, что судьба к нему слишком жестока. В течение ряда лет мистер Уоррен неустанно хлопотал о финансовых делах Патагонии, самоотверженно брал на себя все заботы о распределении чистой прибыли, получаемой этим государством от ловли китов и тюленей; Патагония же ответила ему самой черной неблагодарностью. Патагонцы заявили, что намерены сами заниматься всеми финансовыми делами, связанными с китовым промыслом, и будут выплачивать лишь шесть процентов с капитала, вложенного в дело мистером Уорреном.

Когда мистер Уоррен узнал об этом, его чувствительное сердце содрогнулось от справедливого негодования. Он признавал за простыми людьми право время от времени болеть патриотизмом даже в таких формах, как нежелание умирать голодной смертью или сопротивление попыткам содрать с них две шкуры, но тут они хватили через край!

– Что же это такое?! – воскликнул мистер Уоррен. – Хороша благодарность патагонского народа своему благодетелю!.. Мистер Вильямсон!

На пороге кабинета появился мистер Вильямсон, секретарь мистера Уоррена.

– Мистер Вильямсон, – произнес мистер Уоррен, причем в голосе его слышалось сильное волнение, – боюсь, мы будем вынуждены лишить Патагонию тех преимуществ, которые она имела от наших капиталовложений. Придется нам вложить средства в другую страну.

– В какую именно? – спросил мистер Вильямсон.

– Неважно. Пусть там не будет китов. Например… что произрастает в Боливии?

Мистер Вильямсон сухо кашлянул.

– Продукцией Боливии ведает концерн Фостера, сэр.

– Хорошо. Ну, скажем, Гондурас или Перу…

– В Перу дела ведет Д. П. Морган, а в Гондурасе – «Юнайтед фрут компани», сэр.

– Разве? Ага!.. Да, разумеется… А что если взять Эквадор или Коста-Рику? Или лучше Афганистан и Габес?..

– Я очень сожалею, сэр, но Эквадор, Коста-Рика, а также Никарагуа в ведении Ротшильдов. Что касается Афганистана и Габеса…

Мистер Уоррен покраснел от раздражения.

– Дайте мне атлас, мистер Вильямсон! – приказал он.

Когда требуемый предмет был принесен, мистер Уоррен энергичным движением вытащил из папки карту мира. Затем зажмурился. С минуту покружил указательным пальцем над бесконечными равнинами материков и водными пространствами океанов и, ткнув наконец палец в какое-то место, открыл глаза.

– Что это такое, мистер Вильямсон? – спросил он. – Вот здесь, маленькое и розовое?

– Великобритания, сэр.

– Хорошо, – решительно сказал мистер Уоррен. – Сунем эти двести миллионов долларов в Англию. Можете идти.

Но мистер Вильямсон не двигался в места.

– В чем дело? – спросил мистер Уоррен. – Может быть, у вас имеются возражения?

– Лично у меня нет, сэр. Но…

Мистер Вильямсон откашлялся, помогая своим голосовым связкам произнести то, что он вынужден был сообщить:

– Боюсь, сэр, что Великобританией уже занимается Пентагон.

– О… – вырвалось у мистера Уоррена.

Казалось бы, сердце истого патриота, каким был мистер Уоррен, должно было в эту минуту дрогнуть от гордости. Но этого не случилось. Двести миллионов долларов, которые некуда было поместить, легли на сердце тяжелым камнем, не давая ему возможности шевельнуться.

Мистер Уоррен уныло посмотрел на карту. Мир вдруг показался ему невыразимо тесным и мрачным. При всем желании он не мог освободиться от чувства, сходного с переживаниями собаки, которой сначала сунут вкусную кость, а потом уберут ее из-под носа. Или с муками, какие переносит голодный путник, попав в роскошный ресторан и обнаружив на столе, установленном всевозможными яствами, около каждого прибора карточку с надписью: занято мистером Ротшильдом, занято мистером Морганом, занято мистерами…

– Мерзавцы! – злобно выругался мистер Уоррен. Разумеется, он имел в виду не только что упомянутых мистеров или Пентагон, а республику Патагонию, по вине которой он очутился в столь скверном положении.

– Что же мы предпримем, сэр? – спросил мистер Вильямсон.

Именно это интересовало и самого мистера Уоррена. Он снова посмотрел на карту мира, но никакая счастливая мысль не осенила его. Неожиданно мистер Уоррен вспомнил, как однажды, будучи еще ребенком, провалился на экзамене по физике, не сумев объяснить, что такое вакуум. Сейчас он не задумываясь ответил бы на этот вопрос. Просто показал бы на свою голову. Но даже мысль о том, как обрадовался бы старый добряк учитель его успехам, не принесла мистеру Уоррену облегчения.

Момент, когда он должен будет ответить мистеру Вильямсону, приближался с ужасающей неотвратимостью. Ответ мог быть только один: «Не знаю». Мистер Уоррен почувствовал, как у него на лбу выступил холодный пот. Если сейчас не произойдет какое-нибудь чудо…

Мистер Вильямсон напомнил о себе, переступив с ноги на ногу.

Мистер Уоррен беспомощно раскрыл рот. В эту минуту дверь приотворилась и в щели показалась голова мисс Стенфорд.

– Радиограмма от миссис Уоррен, сэр.

Как известно, радиограммы от законных подруг жизни приносят обычно недобрые вести. Мистера Уоррена покоробило. Возможно, это второй удар, приготовленный ему судьбой.

Дрожащей рукой взял он сложенный лист бумаги и развернул его. Буквы прыгали перед глазами, и прошло некоторое время, прежде чем они встали на свое место. Наконец мистер Уоррен прочитал:

дорогой эта ужасная женщина сказала бимхо принадлежит ей тчк лежу обмороке тчк если со мной произойдет несчастье виноват будешь ты тчк мабель

Мистер Уоррен с недоумением вертел в руке радиограмму и никак не мог вспомнить, что такое Бимхо. Сначала ему показалось, что Бимхо – собачья кличка. Наконец его мысли пришли в порядок. Да ведь это тот паршивый остров, который миссис Уоррен втемяшилось купить: она решила уехать туда со своим проклятым клубом «Жрицы Афродиты». Разумеется, он и не подумал покупать его. Просто послал дуре Паржизек телеграмму с вымышленным сообщением, что на острове вспыхнуло восстание людоедов. Возможно, эта баба все же туда поехала… Может быть, она тоже едет на «Алькантаре», и миссис Уоррен, узнав правду, упала в обморок?

Правильный ход мыслей мистера Уоррена на мгновение был нарушен: падающая в обморок миссис Уоррен полностью завладела его вниманием. Насколько он помнил, с его супругой нечто подобное произошло всего раз в жизни. Это было на Гавайских островах. Сидя на террасе отеля, миссис Уоррен щелкала лесные орехи, не подозревая, что в одном из них притаилась уховертка. При виде насекомого миссис Уоррен испустила слабый крик и свалилась со стула. В стране, где каждую секунду ждут землетрясения и люди предусмотрительно оглядываются при малейшем шорохе, это было неосторожно. Мистер Уоррен хорошо помнил, что затем последовало.

Прежде всего из отеля выскочили официанты. За ними ринулись к выходу остальная прислуга, хозяин гостиницы и его клиенты. Все они с необыкновенной быстротой бежали к морскому берегу и прыгали в пироги и во все, что могло держаться на воде. Тотчас начали пустеть и другие здания города, их обитатели искали спасения с помощью всевозможных транспортных средств, только бы поскорей покинуть остров. Вскоре по направлению к берегу катился бурный людской поток. Впереди всех мчались миссионеры, от них не отставали ни на шаг чиновники правительственных и городских учреждений, за ними трусили торговцы и мелкие промышленники, а совсем позади бежали туземцы и прочая голь. Не удивительно, что эти добрые люди поддались панике, ведь истинная причина сотрясения почвы была им неизвестна.

К великому счастью, все хорошо кончилось. Никто, кроме уховертки, не лишился жизни. Бедная тварь не догадалась скрыться из упавшего на пол орешка и была раздавлена телом миссис Уоррен.

Мистер Уоррен вздрогнул и вернулся к действительности. Он принялся рассуждать: радиограмма его жены отправлена с «Алькантары». Это дает основание надеяться, что обморок миссис Уоррен не причинил большого вреда ни людям, ни имуществу.

Но что бы там ни было, а в положении мистера Уоррена улучшений не произошло. Теперь ко всем его заботам прибавилась новая. Мистер Уоррен не питал иллюзий относительно того, что радиограмма его жены может быть оставлена без внимания. Миссис Уоррен радирует: «Виноват будешь ты». Значит, она решила поставить на своем. Мистеру Уоррену придется выполнить желание своей подруги. И, простившись с перспективой пожить спокойно на старости лет, немедленно приниматься за ее дела.

«И почему я не купил тогда этот мерзкий остров? – с горечью подумал мистер Уоррен. – Почему?..»

Задав себе вторично этот вопрос, мистер Уоррен вдруг спохватился. Да ведь он не купил остров Бимхо потому, что инвестировал весь свой капитал в промыслы Патагонии. А теперь…

– Мистер Вильямсон!

Мистер Вильямсон почтительно наклонил голову в ожидании приказаний.

– Вы спрашивали меня, мистер Вильямсон, что нам делать с капиталом? Так слушайте же. Вызовите мисс Стенфорд и прежде всего продиктуйте ей каблограмму правительству Патагонии; сообщите им, что мы закрываем все кредиты, предоставлявшиеся ранее этой проклятой и неблагодарной республике. Затем составьте текст радиограммы-молнии мисс Паржизек на «Алькантару». Предложите ей десять миллионов долларов за остров Бимхо, я хочу его купить. Понятно?

– Да, – ответил мистер Вильямсон.

* * *

Бедекер утверждает, что вид с парохода на берега Африки незабываемо прекрасен. Лорд Бронгхэм этого не находил. Да и могло ли быть иначе?.. Третий день лежал он в постели, не в силах оправиться от потрясения, испытанного при встрече с тетушкой Каролиной. Лорд Бронгхэм чувствовал большую слабость, у него не выходила из головы эта страшная женщина, которая заказала ему коньяк, заподозрив у него расстройство желудка; мысль, что она снова может сесть с ним за один столик, приводила его в ужас.

Да, тетушка Каролина взволновала спокойную гладь его жизни, и в самом дурном смысле этого слова. Разговор с ней пошатнул веру лорда Бронгхэма в высокие идеалы, которыми до сих пор он неизменно руководствовался. Незыблемость светских условностей, святость уединения, превосходство британского образа мышления – все это и много других бастионов британских традиций были потрясены действиями тетушки Каролины до основания.

Лорд Бронгхэм лежал в своей крепко запертой каюте. За ночь его отвращение к женщинам, ранее связанное исключительно с ревматизмом в области бедра, переросло в ненависть.

Уже одно это было плохо. Но случилось и нечто худшее.

До самой последней минуты лорд Бронгхэм стремился отдать все свои силы служению родине. Он чтил память собачки Пегги, дремал в клубе, прикрывшись листами «Тайме», учил своих арендаторов вежливости и раз в неделю делал себе тепловатые ножные ванны из раствора соли святого Роха. Встреча с тетушкой Каролиной нарушила привычный распорядок, которому он следовал уже сорок лет. Короче говоря, лорд Бронгхэм почувствовал неодолимое стремление играть активную роль в истории Британской империи.

Ему еще было не вполне ясно, с чего начинать. Но сознание, что крамольные взгляды какой-то невежественной женщины грозят гибелью мировой цивилизации, заставляло его торопиться.

Насколько он помнил из истории, женщины всегда толкали мужчин на путь, который приводил страну или к невиданному расцвету, или к катастрофе. После долгих размышлений лорд Бронгхэм остановил свое внимание на первом варианте – второй за последнее время вошел в большую моду, а лорд Бронгхэм, как член консервативной партии, чувствовал естественное отвращение к подражательству.

Стоило решить главное, и все остальное оказалось бы пустяками. Подумать только, возможность прославить свою родину давалась прямо в руки! Открытый враг Британской империи номер один находится на палубе «Алькантары». Он принял обличье женщины в сто пятьдесят килограммов весом, с румяным лицом, немыслимыми манерами и агрессивным поведением. Женщины, которая презирает традиционную британскую колониальную политику, конституцию, порядок проведения выборов и, кроме того сомневается в превосходстве белой расы. Женщины, чьи воззрения могут привести к чудовищным последствиям, если ей удастся их претворить в жизнь.

А она намеревается это сделать!.. Притом на острове, который она считает своей собственностью, и способом, заслуживающим быть названным чрезвычайно коварным. К счастью, эта опасная женщина не сумела скрыть методов, какими она решила осуществить свои преступные намерения. Она проговорилась, что замышляет завоевать симпатии туземных властей при помощи подарка в виде шерстяных носков.

– Какая чушь!.. Шерстяные носки…

Лорд Бронгхэм вскочил с постели и в во