/ / Language: Русский / Genre:sci_history / Series: Хроники военных сражений

Битвы, изменившие историю

Флетчер Прэтт

Флетчер Прэтт — писатель, переводчик и историк, серьезно изучавший период Гражданской войны в США и историю легендарных сражений. Автор книги доказывает, что решающим фактором, позволившим западноевропейской культуре распространиться по всему миру, стали войны. Охватывая многовековой исторический период, он подробно рассматривает основные решающие битвы со времен завоеваний Александра Македонского и до Второй мировой войны. Прэтт детально описывает самые мельчайшие подробности сражений, изменивших ход мировой истории. И варианты развития политики и экономики ведущих держав в случае другого исхода битв.

Флетчер Прэтт

Битвы, изменившие историю

Несколько вступительных слов

Древний мир

Глядя на обширный и неровный ландшафт, порой нужно прищурить глаз, чтобы различить его главные черты. Примерно то же нужно сделать тому, кто захочет отыскать смысл в истории. Внимание к деталям важно для подробного анализа и придает ему точность, но часто приводит к разбору мелочей и мешает осознать поистине значительные вехи, которые окружены большим количеством мелких фактов.

Эта книга — это «взгляд прищуренных глаз» на один из аспектов истории Запада. Одной из самых поразительных черт западноевропейской культуры выглядит ее способность добиваться убедительных результатов военными средствами. Возможно, это качество явилось решающим фактором, позволившим этой культуре распространиться по всему миру. Конечно, на Дальнем Востоке и в Африке хватало великих битв и великих побед, но их результаты не оказывали долговременного воздействия на ход мировой истории. Классический случай — завоевания Китая; они привели лишь к ассимиляции победителей, и возникшие в результате культурные модели были усвоены только самым узким кругом окраинных территорий. Постепенное проникновение в Индию через афганские перевалы обошлось без каких-либо военных событий и, что более важно, почти не имело того эффекта, который изменил бы основной образ жизни в Индии или распространил бы его на другие регионы. Подлинно решающие войны стали происходить, когда представители западноевропейской культуры (и те, кто постепенно усвоил ее, подобно арабам) осознали, что на поле битвы возможно изменить ход истории.

Предвижу много разных мнений по поводу выбора битв, приведенных в книге в качестве решающих, и потому хочу объяснить, на каком основании делался такой выбор. Первый критерий состоит в том, что война, в ходе которой происходила битва, должна сама по себе привести к какому-либо результату, должна действительно стать одним из тех поворотных пунктов, после которых история могла отправиться совсем по другому пути, если война имела бы другой исход. К примеру, можно взять несколько сражений из Первой мировой войны, рассмотреть с технических оснований то существенное воздействие, которое она оказала на идеологию и тактику сражений; но сама война ничего не решила, так что через двадцать лет пришлось ее повторить. Кроме того, некоторые решения, принятые в битвах Первой мировой, оказались обратимы. Например, Цусима; любой, кому вздумалось бы написать эту книгу в 1930 году, мог назвать ее результативной, и кое-кто так и сделал; но дальнейший ход событий не позволяет нам согласиться с этим мнением.

Второй критерий выбора заключается в том, что битва, о которой идет речь, должна привести к положительному результату. История полна негативных решений, которые не позволили чему-то произойти. «Пятнадцать решающих битв» Кризи (первая книга из серии, в которую входит и данное издание) говорит о битвах при Шалоне и Туре, произошедших близко друг от друга; обе они стали превентивными решениями. Но особый талант западноевропейской культуры, если она берется за оружие, есть талант решительно изменять ход истории в битве, давая ему новое направление. Это сделали все описанные здесь битвы вопреки субъективным сожалениям, возможным в каждом отдельном случае.

Кроме того, пришлось ввести определенное ограничение, чтобы этот труд не превратился в общую военную историю западного мира, пространную, как Британская энциклопедия. Для соблюдения такого ограничения были исключены те случаи, когда сражение или военная кампания, хоть и решающие, едва ли могли привести к иному результату. Безусловно, и здесь возникнут разногласия в связи с этим критерием отбора, но я могу проиллюстрировать свою точку зрения битвой при Теночтитлане, в которой Кортес уничтожил империю ацтеков. Принимая во внимание малое число испанцев, участвовавших в битве, в ее исходе существовал некоторый элемент сомнения; к тому же Теночтитлану предшествовала битва, в которой испанцы потерпели безоговорочное поражение. Но европейцы со своей материально-технической подготовкой: кораблями дальнего плавания, лошадьми, мечами, мушкетами, доспехами и умением все это применять настолько превосходили индейцев, что, если бы армия Кортеса была разбита, это явилось бы случайностью в нахлынувшей волне завоевания.

Победа викингов над Англией была неизбежна не по причине их технического превосходства, а в результате более рациональной социальной организации. Гастингс ничего не решил, кроме имени норманнской династии, которая заняла английский трон, а основная система изменилась весьма незначительно. Напротив, распадавшуюся Византийскую империю могла бы спасти от турок только убедительная победа, которая не произошла; и битва при Манцикерте, как обычно считается, нанесла империи сокрушительный удар и поддержала существовавшую тенденцию.

Перечисленные здесь битвы можно рассматривать как результативные в антидетерминистском смысле. Не все из них отменили существовавшие тенденции, хотя для отобранных сражений это типичная характеристика. Вполне понятно, что силу древнеперсидской империи, стремившейся поглотить греческую цивилизацию, могли нейтрализовать только военные действия; так и случилось: после победы Александра Македонского при Арбелах поглощение пошло в другом направлении.

Тогда встал вопрос о том, в какой степени греческая система способна поглотить другие. Часто считается, что самому суровому испытанию римская система подверглась в великом противостоянии с Карфагеном, но я полагаю, что после пристального рассмотрения нельзя прийти к такому выводу. Карфаген был сильным противником, на службе у него находились величайшие гении военной истории, но фундаментальное военно-экономическое устройство Карфагена имело изъяны. Поражения Карфагена во время его войн с Римом всегда были катастрофическими; а поражения римлян заставляли их еще больше собираться с силами: они имели гораздо более мощное и способное к быстрому восстановлению государственное устройство. Опасность этому устройству грозила лишь однажды, при Беневенте, когда оно столкнулось с системой, оставшейся грекам в наследство от Александра и обладавшей элементами прочности, которой никогда не было у карфагенской организации.

После этого дальнейшее развитие Римской империи стало неизбежно; исход любых сражений, к каким бы последствиям они ни вели, был в большой степени предрешен. Фундаментальная структура западной цивилизации, на поле битвы или вне его, была определена для многих поколений. А неудача римлян, пытавшихся завоевать Германию, была неизбежна; римлянам так и не удалось разработать действенную тактику лесной войны. Восстание Ника, первый настоящий кризис, после которого могли начаться базисные изменения, произошло слишком поздно (в 553 году н. э.) и уже в Константинополе, в центре того, что осталось от Рима.

После этого утекло немало воды вместе с громадной волной варварских нашествий. Та эпоха была богата переменами и выдающимися личностями, но она не перестроила основы культурной модели. Можно указать на развитие отдельных тенденций, но не на резкую смену направлений, происшедшую за Арбелами. Когда смена все-таки произошла после битвы при Кадисии, она прошла по касательной к прежнему течению, а не в противоположном направлении; нужно уяснить значение Кадисии, чтобы понять, почему едва возникшая сила ислама превратилась в угрозу развивающейся европейской системе. Западная Европа положила конец этой угрозе в Испании, и причины этого объясняются в книге; это было кардинальное изменение характера угрозы в регионе, причем имел значение сам способ изменения.

Куда более серьезным для Запада оказалось продвижение ислама по Дунаю, когда туркам удалось разработать не только военную систему, превосходившую достижения их мусульманских предшественников, но и военно-политическое устройство, обладавшее способностью к неограниченной экспансии. Вена радикально повернула развитие событий; когда прилив схлынул по Дунаю, вместе с ним ушла последняя возможность того, что иноземцы смогут навязать европейцам чуждую организацию, и с тех пор результаты сражений оказывались в пределах вариаций западноевропейской культуры.

Чем дальше мы отходим от наивысших точек, тем лучше их видно. После Вены легче проследить тенденцию, и части все лучше соединяются в единое целое. Возможно, главу об освобождении Орлеана следовало поместить не туда, где она находится исходя из хронологии, а в более поздний раздел. Но для этого пришлось бы выхватить из контекста один из ключевых фактов, связанных с Веной: турки представляли более серьезную опасность для Карла V, чем протестантская Реформация.

Я не приношу извинения за употребление термина «битва» в довольно широком смысле. Не всегда военные решения зависели от исхода одного сражения. Виксбергская кампания лучше всего демонстрирует это положение; она определенно сыграла решающую роль, но ни об одном из пяти ее сражений нельзя сказать, что оно пошло дальше, чем подтверждение характера всей кампании. Непреодолимая сила была в командных решениях и натиске подвижных колонн Гранта, которые располагались таким образом, что при любом столкновении силы северян оказывались на поле битвы в таком количестве, которое предопределяло победу.

Если кому-то покажется, что значительная часть описанных здесь битв имеет отношение к Америке, на это можно ответить, что появление Соединенных Штатов в качестве мировой державы является одним из выдающихся фактов истории, какой мы знаем ее сейчас. Еще один такой факт — возникновение Советского Союза; но решения в пользу этого государства редко принимались на поле битвы (в конце концов, не все решения принимаются там), и в пропагандистских целях реальные события так часто намеренно искажались, что здесь невозможно дать о них честный отчет.

Глава 1

Арбелы и человек, который хотел быть богом

I

Греции пришлось сделаться империей, чтобы выстоять.

Демосфен, подобно многим либералам, изолированным в круге собственной правоты, не смог этого понять. Он был гением и проповедовал достойные восхищения идеалы; идеалы демократии, состоящей в том, что государство есть общая воля всех его отдельных элементов и приходит к единому решению посредством свободного обсуждения. Он не смог увидеть, что даже в Афинах такая демократия оставалась недостижимым идеалом, а реальная демократия была ненадежным равновесием, на которое снизу и сверху, изнутри и снаружи напирали разрушительные силы.

Достижения Афин в искусствах, философии, в любом роде умственной деятельности были великолепны, в них всегда присутствовал демократический идеал, но в самих Афинах было не больше настоящей демократии, чем во Флоренции времен Возрождения, также отличавшейся успехами на интеллектуальном поприще. Демократия сосредоточивалась в руках небольшой кучки граждан, имевших право голоса, словно на островке в безбрежном море рабов, метеков[1] и ненатурализованных жителей иностранного происхождения. Учение Демосфена страдало роковым несоответствием; на его знаменах развевался девиз: «Демократия только для афинян». От Спарты — откровенной олигархии — Афины отличались культивированием духовных ценностей и меньшим ограничением личных склонностей индивидуума. Два государства представляли собой культурные противоположности, но различия между ними не были политическими.

Из-за жестких наложенных на себя ограничений афинская демократия была не способна на добровольное сотрудничество с другим государством. Афины вступали в союзы, но лишь на строго оговоренный срок и перед лицом неминуемой угрозы. Они не могли быть участником более крупной организации: для них это значило бы признать чужеземцев равными, а вся афинская демократия стояла на тех идеологических основах, что никто иной не достиг и не способен достичь ее уровня. Когда Афины сформировали союз — Делосскую лигу, его участники подчинились Афинам. Им было позволено войти в священное братство греков (единственного цивилизованного народа в мире) в качестве второсортных участников, таких, как неуклюжие беотийцы или кроткие коринфяне.

Это был не обычный провинциализм: у афинян была особая гордость за свои достижения, подлинность которых в то время и позднее никем не оспаривалась. Но узость понимания демократии лишила Афины одного из особых ее преимуществ — механизма защиты. Монархия и тирания находятся в удачном положении на первых этапах войны; они обладают объединенным командованием, способностью координировать совместные усилия, направленные к единой цели, и неограниченным контролем над ресурсами. Но опыт веков показал, что тираническому устройству не удается совладать с жизнестойкостью демократии, ее способностью на время принимать любые отклонения от обычной практики для большей эффективности военных действий с той легкостью, с какой талант прокладывает дорогу наверх по демократической структуре, имеющей большую свободу. В закрытом кругу афинской демократии одаренному человеку было не так легко пробиться к вершине и остаться там; тем более никому и в голову не приходило искать таланты у раба или метека. Афинам не хватало упругости; Спарта, организованная для тотальной войны, обладала этим качеством в большей степени.

Защитный механизм необходим всегда. Система защиты греческих городов-государств создалась на основе явления, которое сделало несовершенной их демократию: общего осознания себя греками, обладающими гомонойей и обязанными поддерживать друг друга против огромного зловещего мира варваров. Благодаря определенным факторам этот механизм какое-то время справлялся со своей задачей. Один из этих факторов психологического характера: преданность каждого грека своему городу, своей группе; отношения взаимного доверия между сообществом и личностью. Два фактора технические: создание эффективных железных доспехов, копий и мечей; а также их изготовление по одному образцу, позволяли организовывать группы вооруженных воинов в боевые единицы. И один тактический фактор: благодаря взаимному доверию, греки научились маршировать в ногу.

Последнее обстоятельство выступило на первый план в сражении при Марафоне в 490 году до н. э., а в Платеях оно решило дело. В обеих битвах азиаты, сильные и храбрые воины, сражались так, как это характерно для племен: небольшими отрядами по десять-двенадцать человек, поочередно стремительно наступая в разных местах битвы. Но в месте атаки выстроенная в ряд греческая пехота неизменно превосходила их числом, длинные пики не давали им приблизиться, в ближнем бою греческие доспехи оказывались непробиваемы, а доспехов у них не было, лишь маленькие круглые щиты, способные задержать стрелу. При Марафоне персы обратились в бегство; при Платеях они потерпели сокрушительное поражение, и даже конница, бывшая предметом гордости персов, не смогла противостоять частоколу греческих копий.

И все же битвы при Фермопилах, Саламисе, Марафоне, Платеях не привели к решающим результатам. Они позволили грекам сохранить на время созданную ими цивилизацию и показали их недосягаемое тактическое мастерство. За победами греков не было такого фундаментального преимущества, как технология производства мечей и мушкетов, стоявшая за покорением американских индейцев белыми людьми. Персы могли бы не хуже греков изготавливать железные доспехи и восьмифутовые[2] пики и обучать воинов обращению с ними; персы не меньше греков были способны научиться маршировать в ногу; и когда некоторые из них поняли, в чем хитрость этого фокуса, персы замаршировали.

Даже преданность не была монополией; в столетие, которое последовало за Платеями, греческий характер стал ощутимо клониться к закату в результате конфликтов, известных под названием Пелопоннесской и Коринфской войн. Воин-гражданин поднялся на защиту своего дома, но от него требовалось почти ежедневное спасение родины в течение нескольких лет, и он в большей степени стал солдатом, чем оставался гражданином; поэтому в промежутках мира между сражениями он постепенно начал осознавать, что потерял дом и превратился в наемника.

Подробно вдаваться в запутанные перипетии того времени не обязательно. Главная тенденция ясна: Персия мало-помалу подчиняла Грецию не силой оружия, которое терпело поражения, а политическим воздействием системы, которая умела соединять малое в большое. Под предводительством Ксенофона 10 тысяч греков прошли по Малой Азии, и никто не был в силах их остановить, но это были наемники на содержании персов. Когда Спарта установила гегемонию в греческой цивилизации, греческий же флот сверг ее среди островов в битве при Книде в 394 году; но флот получал плату из Персии и находился под командованием персидского сатрапа. По условиям «царского мира» 386 года Персия безоговорочно получила греческие города Малой Азии, и вечное вмешательство персов в греческие дела стало считаться правомерным. Спарта, Фивы и даже Афины друг за другом брали персидские деньги на поддержание проектов, которые в итоге приносили выгоду только Персии.

Иными словами, несмотря на всю внушительность армий и умелое командование, на уровне государства греки не сумели ничего противопоставить персидской системе управления и персидскому образу жизни. Сначала Персия начала адсорбировать их, затем этот процесс превратился в абсорбцию, когда внутренние конфликты значительно ослабили греков. Механизм коллективной обороны, характерный для греческой культуры, распадался, а по сути уже распался.

II

В 367 году Филиппа, младшего сына царя Македонии, отправили в Фивы в качестве заложника, гарантирующего «примерное поведение» маленького, но неугомонного царства его отца по отношению к раскинувшимся на побережье греческим полисам. От их имени выступали Фивы, ибо в то время они на краткий период заняли главенствующее положение. За четыре года до Левктр фиванцы нанесли ошеломляющее поражение одной из спартанских армий, дотоле неуязвимых, убив стоявшего во главе армии царя и положив конец лидерству Спарты в континентальной Греции, которое Спарта уже потеряла раньше на островах.

В то время сам воздух Фив был наэлектризован, и удивительное свершение фиванских земледельцев вызвало немало толков. Говорили, что оно удалось благодаря главнокомандующему (и главе государства) Эпаминонду. Столкнувшись со спартанской армией, известие о приближении которой повергло его родной город в уныние, он решил пойти против обычая и не вывел войска тяжеловооруженных пехотинцев параллельными рядами. Он перестроил своих лучших воинов в массивную колонну глубиной в пятьдесят человек, поставил на левом фланге и выдвинул далеко вперед до того, как столкнулись остальные части двух армий. Этот громадный людской таран пробил насквозь правый фланг спартанцев, и все спартанские воины, не полегшие на землю, вскоре бежали в разные стороны.

Большинству людей сражение представлялось таким простым. Наверное, пятнадцатилетний македонский мальчик был одним из немногих, кто понял, что все не так просто: прежде чем глыба фиванцев врезалась во вражеские ряды, конница вела ожесточенное сражение с противником на флангах; фиванские всадники, известные своим мастерством, отогнали спартанскую конницу, известную своей слабостью, а затем атаковали фланг вражеского строя в тот момент, когда ударил фиванский таран. Пятнадцатилетнему мальчику было под силу сделать такое наблюдение; он принадлежал к народу, чьи правители сделали войну своим единственным занятием, отчасти под влиянием обстоятельств, отчасти по естественной склонности.

В большинстве своем греки считали македонцев не совсем частью гомонойи, а варварами, овладевшими верхами греческой культуры и говорившими на диалекте греческого языка. Македонцы были главным образом дорийскими греками, которые остановились на равнине Галиакмона во время великого южного переселения племен и немного смешались с местным населением. Это смешение не было таким глубоким, как смешение отправившихся на юг дорийцев с ахейцами, которые шли перед ними; кроме того, македонцы не участвовали в переселении в период с VIII века по V, когда в городах-государствах развились разнообразные формы правления: аристократии, олигархии и демократии. В политическом смысле Македония была чрезвычайно консервативна; она сохранила старую систему царя и совета, и ее жители считали себя гражданами Македонии, а не Пеллы или Лариссы. Это была одна из тех черт, которые делали их негреками.

Пребывание Филиппа в Фивах длилось три года. Он вернулся в Македонию, получил в управление небольшую отдаленную провинцию и продолжал взрослеть живым и буйным весельчаком, настоящим женолюбом (он, недолго думая, женился шесть раз) и еще большим охотником до вина. У македонцев есть что-то общее с викингами, в особенности у Филиппа; за кутежами, которыми он привлекал внимание, никто не замечал, что Филипп успел произвести примечательные изменения в армии своей провинции, и, несмотря на похмелье, он с утра выходил муштровать войска.

В 359 году, когда Филиппу исполнилось двадцать три, его старший брат царь Пердикка погиб в сражении с линкестскими горцами, оставив несовершеннолетнего сына и вдовствующую царицу, сущую мегеру, которая ранее была регентшей и мечтала стать вновь. В македонской истории такое случилось не впервые, и все племена с окружающих гор: иллирийцы с запада, линкесты и пеонийцы с севера, фракийцы с востока — сошлись, чтобы собрать дань с равнинных городов, пока царский род в упадке. Македонский царь, подобно вождю викингов, был военным лидером; совет знатнейших родов обратился к Филиппу с просьбой принять царский венец. Несомненно, этому шагу предшествовала энергичная подготовка со стороны претендента.

От пеонийцев и фракийцев он откупился деньгами, отогнал линкестов с помощью местных новобранцев и заручился поддержкой Афин (временно занимавших руководящее положение в Греции), уступив им свои права на мятежную колонию Амфиполь; остальное отложил на время. В ту же зиму Филипп начал разрабатывать золотой рудник на горе Пангее, наполнивший царскую казну, что стало ключевым фактором, после чего послал в южную Грецию и греческую Италию за экспертами и принялся за устройство и муштровку своей армии.

На выполнение этой задачи ушли годы, кое-что Филипп узнал у фиванцев, многое — из других источников; но основные элементы Филипп изобрел сам, и главный состоял в том, что это была первая в мире регулярная армия, сформированная на основе всеобщей воинской повинности, первая армия в мире, в которую рекрутов не только набирали, а сознательно обучали, комбинируя все виды войск.

Ядром новой модели стала фаланга тяжеловооруженных пехотинцев; их вооружение состояло из длинного меча и копья — сарисы, значительно превышавшего по длине обычные греческие копья; различные источники утверждают, что сариса имела от двенадцати до двадцати футов в длину. Воинов обучали выстраиваться в ряд с интервалом в три фута и смыкать ряды, встречая конницу. Чтобы увеличить подвижность, Филипп отказался от нагрудника, характерного для греческого гоплита, в пользу кожаной куртки, но оставил щит и шлем. Воинов разделили на полки по 1536 человек, особый вес фаланге придавал боевой строй в шестнадцать рядов глубиной вместо восьми или двенадцати рядов, обычных для гоплитов.

До Филиппа одним из слабых мест пехоты были фланги; для прикрытия флангов своей фаланги Филипп прикрепил к ним войска собственного изобретения — щитоносцев-гипаспистов, которые позже прославились под прозвищем «серебряные щиты». Их вооружение состояло из копий и мечей, но копья были короче и щиты легче, чем у фалангитов; это было маневренное подразделение, которое могло рассыпаться цепью и сосредоточиваться. На случай легкой стычки армия располагала мобильными лучниками и копьеносцами с дротиками; в отряды копьеносцев в основном входили горцы агриане, а лучники главным образом набирались из греческих наемников, поскольку Греция славилась как питомник лучников.

Но сердцем армии и ее ударной силой была тяжелая конница — гетайры или «царские сотоварищи». У них были шлемы, щиты, нагрудники и копья, но поскольку стремена еще не успели изобрести, копье использовалось не как пика, а для того, чтобы вонзать его во врага. Служить в «сотоварищах» было почетно, а почетнее всего было попасть в эскадрон из двухсот пятидесяти человек, который всегда находился на крайнем правом фланге, в самом опасном месте, и был известен под названием агемы — «царской дружины». Затем Филипп услышал, что в греческих городах Италии появились машины, умевшие разбивать каменные и бревенчатые стены, под защитой которых преимущественно находились города; он привез в страну тамошних инженеров и заставил их создать первый в истории передвижной осадный обоз с тяжелыми средствами прорыва.

Все рода войск состояли на действительной военной службе, где их тщательно муштровали, заставляя совершать марш-броски на тридцать пять миль в день в полном снаряжении. К весне 358 года у царя было 10 тысяч обученных пехотинцев и 600 конников, с которыми он пошел на племена горцев, которые так ему досаждали. Пеонийцы сдались после первого не очень тяжелого боя; иллирийцы были достаточно сильны, чтобы выстоять в сражении в традиционном греческом стиле, но Филипп показал им нечто новое в военной тактике. По приказу царя левый фланг избегал боя, пока в центре и с правого фланга наступали щитоносцы и фалангиты, но, когда на переднем крае создалась неразбериха, конница на левом фланге бросилась на противника и практически уничтожила его.

После этого горцы утихли, немало рекрутов из их племен влились в растущий корпус национальной армии, что способствовало объединению Македонии, поскольку новобранцев не распределяли по национальностям, поэтому армия сплачивалась. В последовавшие шесть лет, пока царь совершенствовал свою армию и свой план — не больше и не меньше как нападение на громаду персидской империи, не случилось ничего заметного, кроме нескольких стычек с греческими полисами (например, к возмущению Афин, Филипп штурмом взял Амфиполь). Совершать это нападение он собирался не как царь Македонии, а главнокомандующий лиги всех государств Греции. Словом, он увидел то, что проглядел Демосфен: персидская система вытеснит греческую цивилизацию, если греки не объединятся, а Персия сохранит свои размеры и богатства. Более чем вероятно, что Филипп намеревался создать мощное государство на территории, населенной греками; чтобы не завоевывать, а сосуществовать.

Демосфен не проглядел значение первых этапов процесса объединения Греции. По его мнению, результатом должно было стать подавление демократии (в том числе лишение демократического государства привилегии воевать с любым другим государством). Когда по тщательно организованной просьбе граждан Филипп вмешался в один из локальных конфликтов и вышел из него официальным главой фессалийской конфедерации, оратор выступил со своей первой филиппикой. И продолжал выступать до конца своих дней.

Здесь нужно заметить, что Филипп был дипломатичным лжецом крупного калибра, распутником, пьяницей и разбойником, а с гражданскими делами управлялся так же ловко, как с военными. Правление его было эффективно. Золотые рудники, разработка которых началась при нем, позволяли ему за все платить наличными; при дворе у него царила справедливость, и под его руководством народ процветал. Что толку в демократии, если при Филиппе жить лучше? Таким образом, в большинстве городов крепли профилипповские настроения, и задача Демосфена весьма осложнилась. Нет нужды останавливаться на каждом па в этом запутанном танце, но в 338 году союзные армии Афин, Фив и нескольких городов помельче вышли против македонской армии в Херонее. Фиванцы были уничтожены, афиняне потерпели сокрушительное поражение.

К удивлению побежденных, победитель не занялся ожидаемыми вымогательствами и репрессиями, а созвал греческие города, в том числе Афины и Фивы, на совет в Коринфе. Филипп стал председателем на этом совете; зная, что греки думают своими языками, он разрешил им ораторствовать сколько вздумается. В конце концов было заключено общее соглашение, запретившее междоусобные войны и для верности назначившее Филиппа главнокомандующим коринфской лиги. Кроме полицейской функции, лига полагала целью войну с Персией — войну возмездия, ибо нападения начались за полтора века до того времени и не прекращались, хотя изменили характер. Эта концепция помогла промакедонским партиям; что могло быть популярнее, чем союз гомонойи против великой державы, которая не признавала греческое единство.

III

В 357 году Филипп взял седьмую жену, эпирскую принцессу по имени Олимпия, которую он встретил в Самофракии во время празднования мистерий. Она была орфическая жрица и вакханка, утверждавшая, что ведет свой род от Ахилла, участвовавшая в странных ритуалах и дружившая со змеями. В каком-то смысле она стала его единственной женой, женщиной, способной соответствовать ему. В брачную ночь ей приснилось, будто в ее лоно ударила молния, и в положенное время она родила сына, которого назвали Александром.

Первым наставником Александра был человек необычайной строгости, который заставлял его маршировать до полуночи, чтобы нагулять аппетит к завтраку, и не давал есть досыта за завтраком, чтобы нагулять аппетит к обеду. Когда Александр вышел из возраста начальной школы, его перепоручили заботам Аристотеля. Обучение шло как в философском, так и в военном духе; Александр с ранних лет отличался такой силой, такой ловкостью, такой необычайной привлекательностью, такой находчивостью и сообразительностью, что ввиду тесных связей его матери с таинственными божествами поползли слухи о его возможном сверхъестественном происхождении. Мужая при дворе, он, бывало, выпивал за компанию глоток-другой вина, но не больше. Он проявлял необыкновенное воздержание и выходил из спальни с презрительной усмешкой, когда отец посылал куртизанку к нему в постель; он был равнодушен и к азартным играм. В восемнадцатилетнем возрасте он командовал отрядом гетайров, когда началось решительное наступление на Херонею. Когда Александру исполнилось двадцать, передовые войска под командованием Пармениона заняли позицию на Дарданеллах для нападения на Персию, Филиппа убили, и Александр стал царем Македонии.

Главные города оппозиции, Афины и Фивы, пришли в восторг от известия о смерти чудовища, но он быстро охладел, стоило только Александру перейти через перевалы во главе своей армии. В покоях отца молодого царя избрали главнокомандующим лиги, и он вернулся в Северную Македонию, где провел две стремительные кампании на Дунае и в Иллирии, чтобы укрепиться на передовых позициях, прежде чем предпринять великий поход против Персии. Источники мало сообщают об этих кампаниях, но они стали ключевыми событиями. Дело было не только в том, что Александру удалось так обуздать племена, что они в течение целого поколения не причиняли ему беспокойства, но и в том, как он это сделал. Он еще жестче, чем Филипп, вел войска в поход; он был в середине каждой битвы и всегда с тем отрядом, который предназначал для решающего удара: то с фалангой, то с гетайрами, то с гипаспистами, а порой с легкими лучниками. Иными словами, он принял новую тактическую концепцию. Маневры Александра приводили бывалых военачальников, прослуживших Филиппу по два десятка лет, в изумление и даже некоторое возмущение; но они должны были признать, что все шло как задумано, и между молодым полководцем и его войском наладились отношения прочного доверия.

Пока Александр был в походе, персидский царь Дарий III Кодоман, который полностью представлял себе намерения македонцев, испробовал старый безотказный трюк — подкупил греков, вынудив их сражаться друг с другом. Спарта, не входившая в члены Коринфской лиги, взяла у него деньги; так же поступил и Демосфен от имени Афин, хотя официально город отказался; Фивы, наверное, тоже не упустили своего. Поползли слухи о том, что в северных землях Александра убили, для доказательства были сфабрикованы улики. Фиванцы восстали и напали на македонский гарнизон, расположенный в городской цитадели; Афины решали, не следует ли предпринять какие-либо серьезные шаги, когда как гром среди ясного неба свалился Александр со своей армией, взял штурмом Фивы (при этом погибли 6 тысяч жителей в уличных боях) и приказал сровнять город с землей. К Афинам он отнесся с величайшим вниманием не только под влиянием эмоций, так как считал их сердцем греческой культуры, но и по практическим соображениям: Афины обладали могущественным флотом. Как правило, для любого поступка у Александра находилось не меньше двух причин.

Теперь свой опорный пункт в Греции царь мог считать надежным. Зимой 335 года Александр направился к проливу, отозвал Пармениона с занятого плацдарма и начал готовиться к вторжению. Можно быть уверенным, что с самого начала он отказался от отцовской концепции ведения ограниченной войны ради сохранения Греции и нацелился на завоевание Персидской империи и структуры, на которую она опиралась. Ожидалось, что его долго не будет в Греции; управлять македонско-греческими делами он оставил Антипатра, наделив его военными полномочиями и 9 тысячами македонских солдат. В ведении Олимпии, королевы-матери, находилось управление гражданскими делами, хотя зоны влияния королевы и полководца в некоторой степени перекрывались. Эти двое ненавидели друг друга, и можно было надеяться, что им удастся достичь определенного динамического равновесия.

Армия вторжения насчитывала 30 тысяч пехоты и 5 тысяч конницы. Кроме македонской регулярной армии, в нее вошел сильный контингент войск Лиги из традиционных греческих гоплитов и отряда фессалийской конницы. Во всех предыдущих войнах основной целью было обнаружить армию врага, разбить ее и после этого захватить вражеские города; Александр внес в свои действия такое же невиданное, как введенное Филиппом объединение родов войск, — стратегический план. Для двадцатиоднолетнего юноши, который от нетерпения не мог усидеть на месте, это был удивительный план: очистить все западное побережье Азии и лишить баз находящиеся на службе у Персии флоты, предотвратить таким образом контрнаступление на македонские коммуникации или в глубь Греции. Александру была прекрасно известна слабость уз, связывавших персидские провинции с центром, причиной которой была система местной автономии; он полагал, что провинции с готовностью перейдут на сторону сильного, а также что Дарию понадобится немалое время, чтобы собрать армию на борьбу с Александром.

Он отправился вдоль побережья Малой Азии и у реки Граник с крутыми берегами встретил первое сопротивление в виде 20 тысяч азиатских всадников и 20 тысяч греческих наемников-пехотинцев под командованием Мемнона Родосского, персидского военачальника. Мемнон совершил ошибку, попытавшись удержать берег реки с помощью конницы, пока греческие копьеносцы были в арьергарде. Атака гетайров Александра прорвала оборону, фаланга захватила брод и разметала наемников во все стороны. Потом под пятой царя пала большая часть Фригии, на защиту которой персы оставили слишком мало сил. Потом Александр двинулся на юг Малой Азии, захватывая города, затем вернулся в Гордий и Анкиру, расположенные на центральном нагорье, и отправился через горы на юг, на берег Ликии.

Тем временем Дарий собрал армию в несколько раз больше македонской и, продумав стратегию, внезапно привел ее в арьергард Александра на равнине Исса (стоял октябрь 333 года). Там персы оказались зажаты в тисках между горами и морем, поэтому численное превосходство не принесло им никакой выгоды; в сражении македонцы вели решительные атаки, и армия Дария была разгромлена; те солдаты, что остались живы, поспешили унести ноги, пока Александр продолжал поход вдоль побережья. Из городов выстоял только Тир; понадобилась восьмимесячная осада, чтобы взять город, но, когда Александр все-таки занял его, вместе с городом он получил весь финикийский флот и воды восточного Средиземноморья.

Газу тоже пришлось брать осадой, но Египет почти не сопротивлялся, и Александр продвинулся по нему до знаменитого оракула Зевса-Амона в оазисе Сива. Это сыграло ключевую роль; дежурный жрец приветствовал его как сына Зевса, хотя не знал, кто перед ним, и они вместе прошли к божественному жертвеннику, где Александру было откровение, которое он потом никогда не обсуждал. Но начиная с того времени легенда о его божественном происхождении стала распространяться все шире. Люди той эпохи не находили в таком утверждении ничего глупого; все, включая, вероятно, самого Александра, верили, что он происходит от Ахилла по материнской линии и от Геракла по отцовской. Вдобавок он часто имел дело с уроженцами Востока, где божественность царского сана считалась традиционным, вполне обычным установлением; царя не признавали царем, если он не был особым образом связан с богами, даже в Израиле. В Греции же сверхъестественное происхождение царя имело специфический смысл; в городах-государствах была очень сильна антимонархическая традиция, ставшая одним из основных поводов возникновения оппозиции, недовольной Филиппом. Но совсем другое дело, если вами распоряжается не царь, а полубог.

В Мемфисе Александр произвел реорганизацию системы управления, оставив гражданскую администрацию в руках местного таланта, который должен был править в соответствии с местными обычаями, а ведение военными делами и командование гарнизоном передав македонским военачальникам. Впоследствии он устанавливал такую систему везде. Наступила весна 331 года; у Мемфиса армия соединилась с подкреплениями из Греции, в основном состоящими из наемников, и Александр повернул назад на север, встретил свой флот в Тире и отправил сильную эскадру в Грецию, чтобы присматривать за спартанцами. Он ударил в глубь страны, мимо Дамаска, перешел Евфрат у Тапсака и пошел к верховьям Тигра (на север от руин Ниневии), откуда македонцы двинулись вниз по левому берегу реки. Разведка, как и все вспомогательные службы в армии Александра, была отлично налажена; он узнал о приближении Дария, который собрал всех людей, которых смог найти, намереваясь сразиться на открытой равнине к востоку от Тигра. Захватчик не собирался отказывать ему в этом сражении.

IV

Сам Дарий Кодоман, видимо, не имел большого полководческого таланта, но обладал даром находить опытных людей и с их помощью наилучшим образом использовал громадный потенциал империи. Два года, пока продолжался поход Александра по восточному Средиземноморью, прошли в собирании огромного войска; кроме персов, в него влились бедуины с Красного моря, армяне, парфяне, гиркане и даже пумтуны из далекой Индии. Некоторые древние авторы оценивают эту армию в миллион человек, что, безусловно, является преувеличением и означает «очень многочисленное войско», но едва ли размер армии был меньше меньшего из приведенных чисел: 45 тысяч конницы и 200 тысяч пехоты против 40 тысяч пехоты и 7 тысяч конницы в распоряжении у Александра.

Свою передовую позицию персы установили в Арбелах, откуда Дарий перешел на тридцать пять миль западнее. Там обширную равнину подготовили для планируемых военных действий: выровняли пригорки и убрали все препятствия. У Дария было двести серпоносных колесниц, неизвестных македонцам и обладавших разрушительной силой. Колесницы он поставил впереди, намереваясь с их помощью дезорганизовать фалангу. В середине ряда колесниц перед тем местом, где должен был находиться Дарий, встали пятнадцать боевых слонов, пригнанных с Инда. Можно было не сомневаться, что Александр ударит в направлении персидского царя, как это было в Иссе, и самолично возглавит конницу гетайров; слоны должны были прорвать его боевой порядок.

Точная картина расположения остального войска Дария не так ясна по той причине, что в дальнейшем его боевой порядок был смят. Слева далеко вперед были выдвинуты бактрианские и скифские лучники на лошадях и в доспехах во главе с восточным сатрапом Бессом, одним из наемных военачальников; рядом с ними встал крупный отряд конной гвардии персидского царя. На крайнем правом фланге под командованием опытного полководца по имени Мазей расположились армянская и каппадокийская тяжелые конницы. Центр второй линии занял монолитный блок персидских пеших копьеносцев, прозванных «сородичами» и обученных по греческому образцу, на рукоятях их копий изображались золотые яблоки; с обоих флангов их поддерживали соединения греческих наемников, это был единственный род войск, который должен был встретиться с фалангой пешим, но ожидалось, что столкновение произойдет после того, как передний край фаланги сломят колесницы, а с флангов ее атакует конница. Слева от твердого пешего центра расположились еще несколько конных соединений бактриан и персов; справа еще всадники: персы, индийцы, гиркане, парфяне; в основном степняки. Сзади по племенам, названия которых не имеют значения, выстроились пешие новобранцы, имевшие отсталое вооружение и неопытных командиров, они даже не знали языков друг друга и присутствовали скорее для того, чтобы подчеркнуть власть и славу великого царя, всерьез на них никто не рассчитывал.

Этот боевой порядок в ожидании немедленной атаки увидел Александр, когда 30 сентября с отрядом отборных всадников отправился вперед. Вместо нападения он стал лагерем, чтобы дать отдых людям после дневного броска, подумать и совершить несколько ритуалов, которым его научили египетские жрецы. По окончании уединенных заклинаний в царскую палатку вошел Парменион, старый полководец Александра, и высказал предположение о том, что ночная атака сможет дезорганизовать даже такое громадное войско, как персидское. Александр отказался, а его слова стали достоянием истории: «Я не стану красть победу». Однако, как это бывало со многими возвышенными изречениями Александра, под его отказом скрывалось ясное понимание того, что преимущества македонцев состоят в дисциплине и координации, а в ночных условиях они пропадут даром. Странно то, что ни одному из царей не пришло в голову провести операцию против коммуникаций противника; по всей вероятности, снабжение гигантской армии Дария было затруднено, а снабжение войска Александра — рискованно из-за удаления от основных баз. Скорее всего, объясняется это тем, что обе армии имели проблемы со снабжением, их можно было решить только убедительной победой в сражении.

Арбелы; боевой порядок Александра

Когда утром Александр развернул армию, ее боевой строй соответствовал тому, что он увидел вчера. Царь был уверен, что персидское войско слишком громоздко, чтобы существенно поменять построение. Весь правый фланг македонцев состоял из конницы «сотоварищей», половина агриан, лучников и метателей дротиков выстроилась вдоль передовой линии для защиты от слонов и серпоносных колесниц. Слева к «сотоварищам» примыкали гипасписты, затем шла фаланга со своими монолитными рядами и, наконец, греческие, фессалийские и фарсалийские конники. Командовал этим флангом старый Парменион.

Передовая линия была так коротка, что македонский левый фланг не доходил до правого фланга персов, а Александр с крайним правым флангом гетайров стоял почти напротив Дария. Таким образом, персидские войска с обеих сторон перекрывали армию Александра, справа в большей степени; и Александр мог быть уверен, что противник обязательно попытается ударить с боков. На этот случай он принял меры, сформировав две летучие ударные группы и временно поместив их в центре позади передовой линии. Справа под началом Филота находились остальные легковооруженные войска и отряд легкой конницы во главе с Аретом, греческие конные наемники и полк ветеранов-пехотинцев для усиления. Слева под командой Кратера стояли отряды одриссиев и союзной греческой конницы, полк наемников и несколько отрядов пехоты из Фракии. Обе ударные группы обладали большой подвижностью и получили приказ сражаться перевернутым фронтом при необходимости, отражать удары противника с боков и окружать тех, кто попытается зайти с тыла. В укрепленном лагере остались только несколько подразделений фракийских горцев, которые умели биться двумя мечами, но плохая выучка не позволяла им точно выполнять маневры. Боевой строй армии Александра имеет большое значение; он объясняет весь дальнейший ход событий.

Вместо наступления, Александр развернул фронт на 45 градусов направо (налево со стороны персов), под его личным руководством тяжелая конница передвигалась быстрее обычного. Дарий, видя, что они подходят к границе выровненной местности, где могли оперировать колесницы, приказал коннице левого края приостановить этот маневр. Александр ответил тем, что выдвинул вперед греческих конных наемников под началом Филота; но персы отогнали их назад. Когда следом в бой вступила легкая конница Арета, Бесс пустил в ход бактрианских и скифских всадников. Последовало ожесточенное сражение между всадниками с участием гетайров; вокруг поднялось такое густое облако пыли, что трудно было что-нибудь разглядеть. Доспехи у бактриан были лучше, и сначала македонцы несли тяжелые потери; но воины Александра умели наносить резкие и частые удары сплоченными отрядами, тогда как азиаты бились беспорядочной кучей. Они не справлялись с пехотой, поддерживавшей фланг, и в конце концов были вынуждены отступить.

Арбелы; наступление Александра

Тем временем Дарий направил свои серпоносные колесницы против фаланги, которая после длительного маневра оказалась перед конницей гетайров. Легковооруженные воины в передних рядах обрушили на возничих и лошадей град стрел и копий, перебегая от одной колесницы к другой, перерезали упряжь и хватали вожжи; нескольким колесницам, которым удалось выбраться из этой свалки, не осталось ничего другого, как ехать дальше в тыл фаланги, где их захватывали конюхи.

Конница персов слева от пехотного центра (по приказу или без него) оставила свое место и последовала за бактрианами и скифами Бесса вокруг правого фланга македонцев. Александр приказал Арету атаковать их фланги легкой конницей, оправившейся после начального удара; сам царь построил гетайров в громадный клин и направил их в широкий прорыв, оставленный персидской конницей, прямо к пехотному центру, где стоял Дарий, издалека заметный на своей высокой колеснице. Гетайры вместе с монолитными рядами фаланги набросились на греческих наемников и копьеносцев с золотыми яблоками; персидское войско было смято. Возничий Дария упал мертвым к его ногам; Дарий вскочил на лихого скакуна и обратился в бегство.

Александр послал гипаспистов в гущу пеших варваров позади персидского центра и готовился броситься в погоню, когда до него дошли сведения о том, что Пармениону и Кратеру на левом фланге приходится туго. Персы, индийцы и степная конница вражеского правого фланга напали на левофланговый летучий отряд Кратера; сильно отставший от наступающей фаланги, и окружили его. У Пармениона было слишком мало конных воинов, и он мог только обороняться от вражеских войск; эскадроны противника окружили его и хлынули в образовавшийся между ним и фалангой коридор. Многие персидские всадники бросились к обозу Александра; остальные взяли Пармениона в кольцо.

Арбелы; слом персидского строя

Но отряд фаланги, еще не занятый в центре, развернулся и с тыла атаковал персов и индийцев, грабивших лагерь. Вражеские отряды не могли выстоять против напора македонцев и начали пятиться, и в этот момент гетайры во главе с Александром ударили по ним с тыла. Тогда разразилась самая отчаянная битва дня, в которой Александр потерял шестьдесят гетайров из двух сотен своих лучших «сотоварищей», прежде чем последние боевые отряды врага были уничтожены. Перед тем как расположиться на ночную стоянку, армия Александра предприняла тридцатипятимильный форсированный марш, преследуя теперь уже бывшего царя Персии.

V

Результативность битвы при Арбелах заключается не в том, что Александр добился победы, а в том, как он распорядился ею. Исходя из поверхностной исторической оценки, в этом сражении и следующих военных кампаниях, которые увели его за Окс к берегам Инда, он разрушил силу, угрожавшую греческой культуре. В военном смысле это событие продемонстрировало, что дисциплинированная и правильно вооруженная армия не имела преград на своем пути, что присущий цивилизации военный механизм состоит в совместном разумном использовании средств, доступных каждому.

Здесь следует отметить воспитание Александра. Аристотель внушал ему превосходство греков над варварами, которых не считали полноценными людьми. Но Александр пошел дальше и предпочел делить людей на хороших и плохих, независимо от их национальности. Венчающим актом, следующим за его походами и сражениями, стал брак 7 тысяч македонцев с персиянками в Вавилоне по местным обычаям. Основная идея состояла в том, что гомонойя — «единство в согласии» должно существовать не только между греками, но и людьми разных народов. Собственный жизненный путь Александра едва ли мог внушить ему иной образ мыслей; греки зачастую не признавали его соотечественником, и он всегда сознавал, что в его жилах течет доля иллирийской крови; но ради сохранения греческой культуры он поверг врагов Греции и завоевал весь мир, как можно говорить о мире того времени. Зевс-Амон был богом солнца; каждый человек имел право на его свет, и Александр почел своим долгом принести этот свет всем.

От этой идеи идет прямой путь к изречению Павла о том, что «нет ни эллина, ни иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, скифа, раба, свободного». Александр проповедовал эту идею, подкрепляя ее практическими средствами и поддерживая греческим разумом и македонским оружием. Если в последующее время созданное им государство перестало быть великой державой, это случилось, скорее всего, из-за того, что лучшие умы этой державы и самой Греции хотели эллинизировать остальной мир. Биограф полководца Ульрих Вилькен говорит: «Весь дальнейший ход истории, всю политическую, экономическую и культурную жизнь нового времени невозможно понять в отрыве от судьбы Александра».

Глава 2

Рыжеволосый царь в Беневенте

I

Крючконосый посол от северных племен был до нелепости напыщен в своей длинной не по росту тоге. Его ломаный греческий язык вызывал смех, и собравшиеся на агоре граждане расхохотались, когда он потребовал репараций за четыре корабля, разгромленные местной чернью. Всем было известно, говорили ораторы, что эти корабли не имели права входить в гавань, и толпа совершила неофициальный акт правосудия в соответствии с законом. Поэтому под общий хохот посла закидали комьями грязи. Через некоторое время он прекратил попытки объясниться, подобрал грязную тогу, невразумительно буркнул о том, как долго придется ее отстирывать, и гордо удалился прочь.

После его ухода отцов города осенило, что отправившие посла племена довольно многочисленны и могут сильно навредить крестьянам в отдаленных землях. Тогда было решено отправить по Адриатике посольство в Эпир к царю Пирру и попросить у него помощи им во имя гомонойи, союза греков против варваров, обещая ему право забрать себе все, что захватит у племен. Царь Пирр был рад подходящей возможности. Близилось его сорокалетие; всю жизнь в нем проявлялись черты авантюриста, начиная с раннего детства, когда однажды ночью иллирийцы забрали Пирра и бежали от тех, кто узурпировал трон его отца. Повзрослев, юношей он вольнонаемником участвовал в великой битве при Ипсе, которая решила, что наследие Александра не останется единым, а будет разделено на отдельные владения. Он встал не на ту сторону и оказался среди заложников в Египте.

Там он встретил Беренику, одну из царских жен, и произвел такое впечатление на эту волевую женщину, что она отдала ему в жены свою дочь, затем позаботилась о том, чтобы Пирр получил достаточно денег, собрал армию и отправился на родину. Это был хороший политический ход, поскольку египетский фараон Птолемей вел борьбу с унаследовавшим Македонию родом, и все, что могло ослабить старое царство, шло ему на пользу.

По боковой линии Пирр был родственником великого Александра и потомком Ахилла, о чем свидетельствовали рыжие волосы, которые он носил подобно легендарному герою гомеровского цикла. Прибыв в Эпир, он доказал, что является тем человеком, которого в нем видел Птолемей. Очень быстро он собрал армию у границ Македонии и занял половину страны, чье население признавало его солдат такими же греками, как они сами. Его военное искусство изумляло; подобно Филиппу, его правление отличалось разумностью и справедливостью. Считали, что люди из его рода более выносливы в войне, чем умны, но он во всех отношениях опровергал это суждение.

Нельзя сказать, чтобы ему не хватало военных талантов. Из своей армии он выковал инструмент, не уступающий армии Филиппа Македонского; у него было даже то преимущество, что Пирр находился в дружественных отношениях с Селевком Никатором, перед которым пал греческий Восток после распада империи Александра. От этого властителя Пирр получил слонов, в то время одно из самых внушительных боевых средств. В Индии они показали, что способны оказать сопротивление любой коннице, даже гетайрам Александра.

Но Пирру с таким же безграничным честолюбием, как у Александра, и доведенной до совершенства армией некуда было идти. Перспектива была одна: война против другого эллинского государства, но опыт показал, что такая агрессия вызовет к жизни альянс против общего врага; в обычае среди городов-государств было объединяться против сильнейшего. По этой причине Пирра так обрадовало послание, из Тарента о том, что городу угрожают племена варваров. На варварском Западе были те же широкие возможности, какие нашел Александр Македонский на варварском Востоке; и рыжеволосый царь Эпира немедля откликнулся на обращение тарентинцев.

Весной 280 года до н. э. он прибыл в Тарент, преодолев яростный шторм, угнавший несколько кораблей Пирра к берегам самой Ливии. Дельфийская пифия посулила ему победу. Киней, его доверенное лицо, оратор и философ, отправился в город немного раньше с 3 тысячами человек и уже был готов отчитаться. Что касается жителей Тарента, они встретили царя не слишком благосклонно, поскольку имели склонность к демократическому правлению. Кроме того, они заключили альянс с городом Фурии; а находясь на противоположном берегу Тарентского залива, Фурии представляли собой превосходный опорный пункт, откуда можно было грозить варварским шайкам, делавшим вылазки на восток вдоль побережья.

Относительно варваров Киней сообщил, что о них говорят как о довольно опытных воинах. Несколько их племен составили одну из тех конфедераций, что быстро создаются и быстро распадаются у варваров. Недавно они приняли участие в войне с самнитами, крепкими горцами центрального полуострова, у которых, вероятно, можно будет получить наемников. Пирр решил отправить послов к самнитам и стал дожидаться подхода остальных войск, имея при себе всего 2 тысячи воинов и двух слонов.

Когда все войска были в сборе, они насчитывали 20 тысяч пехотинцев, 3 тысячи всадников, 2 тысячи лучников, 500 пращников и 20 слонов. Царь немедленно закрыл гимнасии и прогулочные портики, запретил все празднества и гуляния как неуместные в военное время.

Это не прибавило ему популярности у жителей Тарента, но они вышли на учения, и местные гоплиты составили подразделение, которое заменило гарнизон, который царь оставил в цитадели.

Можно предположить, что на подготовку ушло несколько месяцев. По ее окончании Пирр выступил из города с армией, которая, за исключением слонов, практически копировала армию Александра Великого, набранную для азиатского похода. Подобно македонской армии, сердцевину войска составляли сплоченные шеренги выученных фалангитов, на флангах рядом с конницей располагались гипасписты. В личной гвардии Пирра было меньше воинов, чем гетайров, поскольку эпироты не были очень хорошими всадниками, но он взял за образец обычай Александра набирать в элитные войска лучших людей отовсюду, невзирая на происхождение, и гвардия росла. А пока основную часть его конницы составляли фессалийцы, отличные воины. Киней договорился с несколькими городами греческой Италии о снаряжении союзного контингента гоплитов, хотя варваров, по сообщениям, было больше, чем воинов у Пирра.

После этого рыжеволосый царь выступил в поход и, как того требовали общепринятые нормы вежливости, послал вперед гонца, предлагая свою кандидатуру в качестве третейского судьи в разногласиях между тарентинцами и варварами. Некоторое время спустя посланец вернулся с гордым ответом: Пирра не принимают как арбитра и не боятся как врага. Царь продолжил путь, стал лагерем на вершине холма у реки Лирис неподалеку от Гераклеи и верхом отправился на разведку, желая рассмотреть варварский лагерь на противоположном берегу.

Его глазам открылась римская консульская армия.

II

Со своего места царь увидел аккуратный частокол, которым был обнесен римский лагерь, часовых, расставленных по порядку, мускулистых невысоких солдат в добротных шлемах и кольчугах из железных пластин, гуськом шагавших к реке за водой. Обернувшись к одному из своих военачальников, он сказал: «Порядок в войске у этих варваров совсем не варварский».

Больше он не успел ничего сказать. Узнав о его приближении, римляне хлынули из лагеря к бродам, вспенивая реку легковооруженными воинами. Было бесстыдством не ответить на вызов; больше того, в те времена по соображениям не тактики, но обычаев и чести считалось желательным начинать сражение после перехода на противоположный берег реки, как поступил Александр на Гранике. Пирр приказал Мегаклу вывести и построить фалангу, а сам встал во главе конницы, намереваясь остановить дерзкое наступление римлян.

Тогда завязался главный бой его жизни. Всадников у римлян было меньше, чем царь полагал, но они оказались куда лучшими воинами, чем он ожидал; за конницей войска Пирра наткнулись на легионеров, с которыми грекам дотоле не приходилось иметь дело. Вооружение легионеров состояло из больших полуцилиндрических щитов, которые они смыкали, обороняясь, коротких копий и тяжелых коротких мечей. Они разделились на небольшие отряды — манипулы и выстроились в шахматном порядке в отличие от обычной для греков сплошной линии. Манипулы проявили удивительную подвижность. Стоило только ударить во фланг одной из них, как противника тут же с фланга атаковала другая. Лошадь Пирра была убита под ним, его конная гвардия отброшена, сам он еле успел укрыться за фалангитами, прежде чем две передние линии сошлись в схватке.

Столкновение было оглушительное; когда конница врезалась во фланги, началось одно из самых ожесточенных сражений в истории. Фалангитам пришлось сомкнуть ряды, поскольку на открытых местах римским отрядам, расположенным в шахматном порядке, удавалось дробить фалангу на отдельные части, после чего римляне бросались в разрывы, вонзая в неприятелей свои короткие мечи и ударяя их под подбородки верхними краями больших щитов. Римляне не могли пробиться сквозь крепкие ряды фаланги, но и та могла лишь обороняться, не больше. Семь раз противники расходились и сталкивались снова. Обе стороны несли ужасные потери; римская линия была длиннее греческой, хотя не такой глубокой; гипасписты на флангах терпели поражение. Мегакл погиб, и фаланга дрогнула, но Пирру наконец удалось вывести из арьергарда неторопливых слонов, направив их против конницы на правом фланге римлян.

До той поры ни один римлянин не видел и не слышал о громадных чудовищах; лошади, как обычно, не вынесли их вида. Римская конница обратилась в бегство и смяла боевые порядки легионов, а Пирр напал во главе фессалийской конницы на пришедших в замешательство врагов, и битва была выиграна.

Это была не Александрова победа. Римляне потеряли 7 тысяч убитыми и 2 тысячи пленными, а у Пирра только погибли 4 тысячи человек — 16 процентов от всего войска. Пришлось вырубить целый лес, чтобы сжечь мертвые тела, о погоне не могло быть и речи. Римляне удерживали свои переправы и лагерь, пока не подготовились к уходу.

По заведенному Александром обычаю греческие монархии предлагали пленникам перейти на службу к победителям, и Пирр сделал захваченным римлянам традиционное предложение. К его удивлению, те единодушно отвергли предложение; царь не получил ни одного воина.

Не считая самой битвы, это обстоятельство должно было заставить его понять, что он столкнулся с необычным явлением; некоторые данные свидетельствуют о том, что он в какой-то степени осознал это, но продолжал поступать в соответствии с принятым стереотипом. Поскольку теперь все греческие города южной Италии с энтузиазмом присоединились к нему, у него появились причины действовать именно так. Лучший способ покончить с конфедерацией варварских племен — ударить по ее связям, как это сделал Александр сначала в Бактрии и потом в Индии; рыжий царь отправился в поход на Рим.

Там его ждал еще один сюрприз: конфедерация не показывала ни единого признака распада. Неаполь и Капуя отказались впустить его, под покровом ночи местные жители с деревьев стреляли по его кострам; а когда Пирр подошел к стенам города, оказалось, что там стоит еще одна консульская армия, причем крупнее той, которую он разгромил. Римляне даже изыскали ресурсы, чтобы прислать в подкрепление отступившим силам два дополнительных гарнизона.

Разумеется, варвары с такой военной организацией могли бы стать полезными союзниками, не хуже фессалийцев. Кроме того, Пирр уже получил несколько предложений, открывавших ему дорогу в сказочно богатую Сицилию, с которой прибыль будет куда больше, чем с упрямых горцев. Пирр отправил в Рим Кинея с дарами для сенаторов и жен высокопоставленных лиц и предложением мира и дружбы. Он обещал отпустить пленников в обмен на то, что римляне обязуются соблюдать неприкосновенность греческих городов, оставить самнитов в покое и покинуть свои южноиталийские колонии, в том числе в Лукании. Иными словами, Пирр предлагал римлянам заключить союз и определить границы, по которым южное и западное Средиземноморье будет открыто для имперских притязаний Пирра.

Появление Кинея в Риме было отмечено с подобающей торжественностью как первый невраждебный контакт двух разных цивилизаций. Дары оратора с достоинством отклонили, но самого его с уважением выслушали, и некоторые сенаторы уже подавали голоса, склоняясь принять предложения. В этот миг в зал на руках внесли патриция Аппия Клавдия, слепого старца, который произнес первую воинственную речь, зафиксированную в римских летописях. «Теперь, — сказал он, — я слепой; жалею, что не оглох, ибо тогда я не слышал бы из уст римлян постыдных советов»; неужели они не понимают, что мир с Пирром, заключенный после поражения, откроет путь для других посягателей со всего мира и конца этому не будет? Рим ни с кем не заключит мира на своей земле.

Старец убедил сенаторов; Кинея отправили восвояси, велев передать, что Рим уже собрал войск больше, чем потерял в битве. В римскую армию вошли не только римские граждане, но и жители всех союзных территорий центральной Италии; воевать с ними — все равно что сражаться с лернейской гидрой. К тому же римляне назначили двух новых военачальников П. Сульпиция и Деция Муса; возможно, они неплохо себя проявят.

Казалось, это не произвело особого впечатления на Пирра. В конце концов, Геракл нашел способ победить гидру, а Пирр считал себя почти военным гением и доказал свой талант. Однако теперь он выбрал более осторожную стратегию: отступил к своим базам в южной Италии, собрал значительные союзные войска и двинулся в северном направлении вдоль побережья Адриатического моря; зону его коммуникаций защищали антиримски настроенные южные самниты. Удалившись от Рима на север и ожидая подхода новых антиримских сил, он создал передовую базу для нападения на город, затем отправился в глубь страны, намереваясь перейти через Апеннинский хребет…

Здесь Пирр натолкнулся на консульскую армию примерно в 40 тысяч солдат, равную по численности его войску с учетом контингента союзников. Среди народностей, населявших ту местность, было столько же настроенных за римлян, сколько и настроенных против них, а консулы наладили превосходную разведывательную службу. Чтобы остановить Пирра, римляне выбрали место на реке Ауфид близ города Аускула, в крае непролазном и лесистом, где заболоченные берега реки мешали передвижениям Пирровой конницы и слонов. Римляне перешли через быстрый поток и построились параллельными боевыми порядками, разместив фланги на болотах, и в апреле 278 года сражение началось.

В центре Пирр поставил фалангу; чтобы не дать охватить себя с флангов, что едва не погубило его в Гераклее, расширил передовую линию в обоих направлениях греческими гоплитами и самнитами, разделив их на отдельные отряды, подобные манипулам. Обе армии вели детально спланированные военные операции, перевеса не было ни на той ни на другой стороне, как часто случалось в сражениях древности, пока одна сторона не начинала слабеть. Ночью как бы по взаимному согласию битва была приостановлена. И тут Пирра озарило: что делает этих варваров такими опасными? Они применяют против пехоты общепринятую тактику конницы, то есть попеременно атакуют сплоченными ударными группами, которые затем отходят, уступая место для атаки второй линии манипул, затем третьей. Он должен взять их в тиски, не дать им свободно маневрировать. С этой целью царь выставил на фланги легковооруженных воинов, укрепив свои уязвимые позиции на болотах и обеспечив себе больший простор для передвижений. Он хотел пустить в ход слонов, но в первый день не смог это сделать так, чтобы в рядах его войска не образовался гибельный разрыв.

Утром римляне снова атаковали, и Пирр двинул слонов вперед по низине, расставив между ними легковооруженных воинов. Римляне подготовились к встрече с чудовищами, укрепив на своих колесницах длинные острые копья, но местность была слишком неровная, и слоны прорвали вражеские ряды. Им удалось обратить в бегство римскую конницу и добраться до легионеров, хотя с большим трудом; отряды союзников на флангах фаланги готовы были отступить, сам Пирр был тяжело ранен. Римляне потеряли 6 тысяч человек, но не отдали переправы и лагерь.

Пиррова победа при Аускуле вошла в крылатую фразу, которую произнес царь в ответ на поздравления: «Еще одна такая победа, и я погиб». Погибли три с половиной тысячи человек, в том числе многие его военачальники и ближайшие друзья, настоящий цвет армии; гвардия гетайров была практически уничтожена, и Пирр не больше приблизился к окончанию войны, чем до Гераклеи. Римляне собирали новые легионы.

III

С этого времени рыжеволосый царь начал осознавать недостатки своей стратегии. Подкреплений, прибывших к нему из-за Адриатики, не хватило, чтобы восполнить его потери, особенно в командном составе, а италийские города, где он мог бы набрать новые войска, все явственнее проявляли нежелание идти против римлян. Поэтому, приняв разумное стратегическое решение, он приостановил военные действия, расширяя тем временем свои базы и приняв предложение, поступившее к нему из Сицилии.

Сицилийцы обратились к нему, предложив занять Акрагант, Сиракузы и Леонтины и попросив изгнать карфагенян, захвативших большую часть острова и угрожавших захватить его весь целиком. К Карфагену Пирр чувствовал только презрение, с которого он начал свои отношения с римлянами. Овладев главными эллинскими городами Сицилии — а Сиракузы были одним из крупнейших городов греческого мира, — он получил бы доступ к огромному резервуару людских ресурсов, которым не хватало вождя, выучки и дисциплины; рыжеволосый царь, как никто другой, мог дать им это. Больше того, он был уверен, что в двух битвах римляне понесли тяжелые потери. Чтобы оправиться, им понадобится время, а он восстановится быстрее их и вернется, имея за собой все сицилийские богатства.

Итак, он отправился на Сицилию и прогнал карфагенян с острова, оправдав свои расчеты, за исключением единственного города — Лилибея. Эта кампания продолжалась немногим более двух лет, и ее подробности не имеют значения для нашего рассказа. Однако Сицилия отчасти обманула его ожидания, не став для него крепкой опорой, и в основном из-за того, что ему не хватало качества, которое было в избытке у Александра, — мудрости в управлении государством. А может быть, из-за утраты в битвах с Римом его помощников и опытных управителей — Мегакла, Леонната и других. Где-то у верхушки его властной структуры образовался разрыв. Сицилия оставалась в его руках, но была уже на грани восстания, когда осенью 276 года до н. э. Пирр вернулся в Италию. Однако он пополнил свое войско, надеясь, что италийские победы снова заставят Сицилию покориться, а к весне 275 года он будет готов закрыть римский вопрос.

Тем временем Рим систематически побеждал племена южных самнитов и лукан, наступал на мелкие греческие города. Бывшие союзники Пирра среди племен покинули его, только Тарент и Регий были категорически настроены против Рима.

Оппонентами рыжего царя стали консулы Маний Курий Дентат и Корнелий Лентул. Последний не оставил значительного следа в истории, но не так обстояло дело с Манием Курием. Начнем с того, что это был один из самых уродливых римских граждан, особым его украшением были выступающие вперед зубы. Ему уже приходилось командовать армиями, и его дважды награждали официальными триумфами, которые в то время было гораздо труднее заслужить, чем потом. Когда до Мания Курия дошли вести о том, что Пирр снова явился в Италию, он понял, что эта война — не простое столкновение с галлами или самнитами, но настоящее дело. Ежегодный призыв он провел с беспримерной строгостью, распорядившись продавать с публичных торгов имущество тех, кто не явился на службу, что потрясло современников.

Оба консула командовали армиями. Армия Лентула двинулась в Ауканию, чтобы перекрыть дорогу, которая проходила по центральной Италии между Тарентом и Римом. Маний Курий, открывший военные действия против нескольких племен южной Самнии, пошел западнее, получив известие о приближении Пирра, и стал лагерем у Беневента. Это был главный рыночный город самнитов, попавший в руки римлян за то время, пока Пирр находился в Сицилии. Таким образом, консул получил стратегическое преимущество обладания центром, откуда он мог помешать эпирскому царю поднять мятеж в Самнии, пока римляне удерживали дорогу. Уроки Гераклеи и Аускула не прошли даром для Мания Курия; он выбрал лесистую местность, труднопроходимую для конницы и слонов, и разбил лагерь у ручья перед равниной, ограниченной справа лесом, а слева заросшими оврагами.

Видимо, Пирр планировал разгромить Мания Курия, затем развернуться и захватить Лентула, двигаясь вдоль его путей сообщения. Отправив часть своих солдат навстречу Лентулу, чтобы не дать ему заскучать (это прекрасно удалось), Пирр предпринял стремительный бросок в направлении Беневента, имея в распоряжении 20 тысяч пеших, 3 тысячи конных воинов и, как обычно, слонов. Римляне наладили превосходные разведывательные и дозорные службы; Маний Курий владел полной информацией о приближении врага, но боги не приняли жертвоприношения (не без намека главнокомандующего), и Маний Курий остался в лагере, отправив гонцов к Лентулу.

Пирр располагал почти такими же полными сведениями о позициях Мания и решил действовать в соответствии с мнением Александра Македонского, полагавшего, что самый смелый путь, как правило, и самый безопасный. Едва ли обычному военачальнику понравилась бы мысль о нападении на квадратный римский лагерь, укрепленный частоколом и окопами, но задача казалась легче, если сделать это неожиданно ночью. И войско Пирра отправилось цепью через ночной лес, намереваясь захватить римлян врасплох перед самым рассветом.

Беневент

Но видимо, вдохновение Пирра подвело его. Трудно представить менее подходящую вещь для прогулки по темной чащобе, чем двадцатифутовая сариса; должно быть, воины разбились на колонны, а скорость продвижения оказалась слишком медленной. Из-за этого пришлось зажечь факелы, проводники сбивались с пути, и уже занимался день, когда первая колонна Пиррова войска показалась на опушке леса сбоку от лагеря.

А в лагере исход жертвоприношений сразу стал благоприятен. Римляне выскочили за частокол, словно рой шершней, и атаковали вражеский авангард на границе леса. Завязался ближний бой с противником, и передовые греческие части (неясно, были это гипасписты или фалангиты) жестоко пострадали, потеряв несколько слонов и часть людей пленными. Пирр уже глубоко ввязался в бой, чтобы выйти из него, и отступать ему было некуда; против воли он был вынужден вывести армию из леса с правой стороны и принять бой на равнине. Пирр с большим искусством произвел этот трудный маневр, поместив слонов справа и большую часть конницы сзади, и едва успел закончить построение, прежде чем ряды греков сомкнулись с неприятелем.

В Гераклее римляне столкнулись с боевым строем, который им еще не доводилось встречать; на второй день сражения при Аускуле они попали в тиски на местности, где использовалась тактика сражения сплоченными блоками, которая лучше удавалась фаланге. Но теперь римлянам хватало места для действия, и место было не очень гладкое; что мешало грекам сохранять строй и создавало преимущества для манипул с их тактикой быстрых атак и отходов. На правом фланге и в центре римляне сметали все перед собой; боевые порядки Пирра терпели жестокое поражение и начали выбиваться из сил.

Но на левом фланге римлян (правом со стороны Пирра) атака слонов произвела свое обычное действие; ни конница, ни пехота римлян не могли устоять против них. Воины Мания Курия отступили к лагерю. И тут обнаружилось нечто неожиданное, что застало бы врасплох не только Пирра, но и любого полководца той эпохи. В лагере Маний Курий придержал большой резерв легионеров; когда бой приблизился к частоколу, резервные легионы вышли из боковых ворот в идеальном порядке и атаковали врага с фланга. Толпа римских копьеносцев разметала конницу и заставила ее отступить; пехотные подкрепления пали; слоны, атакованные с боков и тыла, бросились в лесистый овраг, где два животных были убиты, а остальные восемь захвачены. Рим побеждал по всей линии фронта.

Пирру удалось сохранить лишь несколько конных отрядов; когда он возвратился в Тарент и разместил там небольшой гарнизон под началом Милона, одного из своих военачальников, у него осталось не более 8 тысяч пехоты и 500 всадников, чтобы вернуться в Грецию. Тремя годами позже рыжий царь погиб от удара ночным горшком, брошенным одной старухой с крыши в Аргосе и попавшим ему в голову; тарентский гарнизон сдался, и Рим овладел Италией.

IV

Битва при Беневенте решила, что будущее Средиземноморья будет принадлежать Риму и римская политическая система станет проводником того, чему суждено остаться от греческой культуры. Гераклея, Аускул и Беневент, вместе взятые, обосновали этот результат. Его подготовили характерные качества римского солдата и создавшая его государственная организация. Но все могло бы сложиться по-другому, если бы Риму в подходящий момент не подвернулся зубастый Маний Курий.

Пройдет много лет, прежде чем результаты этих битв войдут в летописи; предстояла долгая отчаянная борьба с Карфагеном, который выставит против Рима своего военного гения. Но ко времени появления Ганнибала Рим уже прекрасно понял, как следует обращаться с гениями; Пирр научил их. Потуже затянуть пояс, набрать новую армию и найти полководца, если и не гения, то такого, который сможет удержать гения, пока тот не лишится опоры под непрерывным натиском римской системы. В битве при Беневенте проявились важные элементы будущего, и результат был достигнут там.

Этот результат состоял в том, что эллинские государства, даже если ими управляют самые талантливые военачальники, были не способны создать военную организацию, которая превзошла бы римскую с обычными людьми во главе. Когда у римлян появились командиры, не уступавшие солдатам, которыми командовали, их превосходство стало подавляющим. Римляне испытывали настоятельную необходимость найти такого командира, и появился Маний Курий. Пирр мог бы навязать Риму войну на истощение с целой вереницей Аускулов, у римлян всегда находился подходящий человек.

Позже вошло в обычай называть Пирра простым авантюристом и брать под сомнение его полководческое искусство, но по тщательном размышлении нельзя согласиться с этим мнением. В Гераклее он был поражен внушительным характером встреченного сопротивления; но все сведения о римлянах пришли к нему от других греков. Никто до той поры не слышал о варварах, которые могли бы сравниться с цивилизованной армией в решительном сражении. Пирр хотя бы сразу понял, с чем столкнулся, и принял верные меры. Аускулская кампания, как она планировалась, должна была обеспечить ему надежные коммуникации и максимальные результаты в случае победы. Ему почти удалось прогнать карфагенян с Сицилии; и если бы он одержал победу в Беневенте, Рим, возможно, оказался бы в затруднительном положении.

Единственное, чего недоставало первым двум битвам, — преследования; именно преследованием Александр всегда превращал победу в решительную. Победам Пирра над римлянами недоставало сдачи побежденных и вступления их в альянс на правах подчиненной стороны; так Александр объединил свою империю. Но римляне бились так хорошо, что хотя Пирр разбивал их, но не мог сломить; невозможно было преследовать врага, у которого осталось несколько тысяч воинов в сильно укрепленном лагере. А с дипломатическими вопросами разобрался Аппий Клавдий. Римляне разработали военно-политическую систему, несравнимо более жизнестойкую, чем любая греческая или восточная система. Это было видно даже в способе вербовки в армию, который так удивил Кинея. Универсальные принципы обучения солдат, изобретенные Филиппом Македонским, действовали очень хорошо, пока не появилась необходимость в регулярной армии, сохраняющей боеспособность в течение нескольких лет; потом встал вопрос о том, кого могли уговорить или захватить вербовщики. Римский способ вербовки по жребию на каждую военную кампанию пополнял ряды по мере надобности и обеспечивал постоянный резерв обученных солдат. Была ли римская система «лучше» в культурном или моральном аспекте — это другой вопрос. Вопрос о выживании, о том, какая система эффективнее, не решается соображениями культуры или морали; решение принимается на поле битвы с помощью насилия.

Также стоит заметить, что политический фактор сыграл главную роль в результатах Беневента. Ничто так сильно не удивило Кинея, Пирра и других греков, как то, что после разгрома римской армии, когда Пирр дошел до самого сердца страны, ни один из римских граждан не перешел на сторону победителя; даже северные самниты, которые покорились Риму уже после вступления Пирра в войну. Греки еще не встречали такую готовность побежденных оставаться побежденными; многие произведения более поздней греческой литературы донесли до наших дней мысль о том, что Рим каким-то образом сумел поработить как тело, так и ум народов, лишил их физической и умственной свободы.

Это мнение смешивает поздний Рим с Римом эпохи Пирра и Пунических войн. Дело в том, что в ранний период Рим не порабощал, не завоевывал, не покорял народы; их принимали в сообщество. По тем древним временам Александр Великий проявил почти невероятное великодушие, оставив управление гражданскими делами на завоеванных территориях в руках местных жителей, но там в каждой цитадели располагался македонский гарнизон. После взятия Ардеи, Неаполя, Фрегелл римляне не размещали там своих гарнизонов; у них были гарнизоны ардейцев, неаполитанцев, фрегеллцев, участвовавших в небольшой мере в управлении делами Римского государства, частью которого они стали и верили, что под римскими знаменами им будет лучше, чем под любыми другими.

Порядок вещей изменился и извратился в процессе мировой экспансии, но из-за этого нельзя упускать тот факт, что римская система позволила апостолу Павлу сказать: «Civis Romanus sum»[3], и таким образом заявить местному судье о неподсудности.

Глава 3

Уличные бои и будущий порядок

I

Император и его подданный поносили друг друга, словно базарные торговки, их спор сразу становился достоянием общественности, ибо голоса специально обученных мандаторов разносили его по всей громаде ипподрома. Наспорившись, «зеленые» разом покинули ипподром, после чего начались беспорядки.

Не зная всей подоплеки, нельзя понять характер и значение этих беспорядков. «Зеленые» составляли одну из четырех политических групп (остальные были «синие», «белые» и «красные»), представлявших собой подобие национальной гвардии. В случае нападения они встали бы на защиту страны рядом с армией. Появились они как спортивные ассоциации на ипподроме. Возницы беговых колесниц носили одежду четырех цветов: зеленого, синего, белого и красного, и между ними существовало такое сильное соперничество, что оно выходило за границы бегов. Вокруг возничих каждого цвета образовались партии сторонников, которые одевались как гунны, брили головы, оставляя пучок волос на затылке, и носили одежду с мешковатыми рукавами, в которых прятали кинжалы, применяя их без зазрения совести. К 532 году н. э. партии «зеленых» и «синих» приобрели такой вес, что о «красных» и «белых» почти никто не упоминал.

Кроме приверженцев «зеленых» и «синих», у Константинополя был еще один известный источник волнений — букелларии, личные телохранители магнатов. Закон не разрешал их; но по мере того, как увеличивались поместья в приграничных местностях, где в любой момент можно было ожидать нападения диких племен, личные охранники становились необходимостью, они приобретали все более важное значение. Поэтому когда магнат отправлялся в столицу по делам или развлечься, он брал с собой своих громил, которые часто ввязывались в драки.

Силы правопорядка, пытавшиеся укротить зачинщиков смуты, были представлены двумя видами византийской гвардии — доместиками и экскубиторами. Первые относились к людям, которые толпятся у трона любой империи или царства, когда везде неспокойно; наемные вояки со всех концов света, понявшие, что лучше стоять по стойке «смирно» за начищенным щитом, чем скитаться по миру и ввязываться в войны. Экскубиторы были особенным явлением. Своим появлением они обязаны событиям, которые произошли примерно за тридцать лет до спора, с которого мы начали рассказ. Тогда готы едва не захватили Восточную империю, как до того захватили Западную. Готов было так много и они имели репутацию таких грозных воинов, что ни одна императорская армия не обходилась без готского войска или гота-главнокомандующего, иначе magister militium. Один из таких главнокомандующих, которого звали Аспар, приобрел привычку выбирать императоров по своему усмотрению и усадил на трон своего управляющего — дакийца по имени Лев. Сам Аспар не взял на себя эту почетную обязанность главным образом потому, что готы исповедовали арианство, а еретик-арианин, какова ни была бы его воинская доблесть, ни при каких обстоятельствах не смог бы выстоять против империи, считавшей его веру не лучше языческих.

Кроме того, Аспара полностью удовлетворяло такое положение дел, при котором он держал в руках все рычаги власти и практически ни за что не отвечал. Однако скоро Аспар понял, что задумка не так хороша, как он воображал. Новый император приступил к созданию личной гвардии телохранителей — экскубиторов из племени необычайно стойких горцев, жившего в Исаврии на юге Малой Азии, и начал проявлять признаки независимого мышления. Готы прекрасно умели вести военные действия на поле битвы, но очень плохо разбирались в столичной политике; когда события перешли в решающую стадию, голова Аспара скатилась с его плеч. С тех пор исавры обосновались во дворце в качестве противоготской силы.

Таков фон, на котором развивались упомянутые выше беспорядки, на него повлияли и религиозные противоречия. В V–VI веках византийцы обожали заниматься религиозной казуистикой, и всякий политический раскол (иногда личная ссора) порождали новую ересь, или кто-то объявлялся еретиком. На тот момент самым значительным из неортодоксальных вероучений было монофизитство. Нам не важны его религиозные догматы, тем более что дальнейший раскол внес в него такие изменения, что временами его невозможно было отличить от православия. Главное, на что нужно обратить внимание, — монофизитство по своей сути было политическим движением, принявшим религиозную форму, ибо в ту эпоху интеллектуальные противоречия в основном выражались через вопросы веры. Монофизиты хотя и считались еретиками, но не такими опасными, чтобы не разрешить им поселиться рядом с паствой апостолической церкви и приобщаться святым тайнам у того же священника. Монофизитство представляло собой националистическое сиро-египетское движение, не принимавшее растущей духовной власти римского епископа и противостоявшее даже власти императора Константинопольского, если тот не был монофизитом.

Таков был Анастасий, предпоследний император, царствовавший до описываемых волнений. Такова была партия «зеленых»; это тоже повлияло на обстановку. Но Анастасий умер, не оставив прямого наследника, и после его смерти в Византии начался специфический процесс выборов. Кандидатами были три племянника Анастасия — Пров, Помпей, Ипатий и Феокрит, ставленник великого казначея. За воротами слоновой кости, которые вели от дворца к ипподрому, совещались сенаторы и высшие иерархи церкви. На ипподроме собрались четыре группировки — доместики, экскубиторы и вооруженные отряды «синих» и «зеленых». По обе стороны от ворот выдвигались свои кандидатуры; и если кого-то выбирали на ипподроме, то его посылали к воротам, чтобы потребовать инсигнии — императорские знаки отличия. Но группировкам на ипподроме никак не удавалось прийти к общему мнению; экскубиторы, «синие» и доместики друг за другом называли претендентов на трон, но их встречало такое оглушительное улюлюканье, сопровождаемое разбиванием голов, что ворота оставались заперты.

Наконец они отворились, и в императорскую ложу вошел человек, уже облаченный в инсигнии. Это был Юстин, командир экскубиторов и один из руководителей партии «синих». Все, кроме «зеленых», встретили его приветственными криками, и выбор был сделан. То обстоятельство, что великий казначей вручил ему средства на поддержку Феокрита (эти средства, видимо, были употреблены с пользой, но не по назначению), не отменило результата выборов.

Юстин был старым солдатом, македонским крестьянином латинского происхождения, он не умел читать и без чужой помощи не мог даже написать собственное имя, но это ни о чем не говорит. Когда много лет назад Юстин прибыл в Константинополь в поисках богатства, он, не имея детей, привез с собой юного племянника Юстиниана и позаботился о том, чтобы мальчик получил образование, которое дядя упустил. Учение не прошло для мальчика даром; взрослея, Юстиниан проявлял удивительное внимание к мельчайшим деталям и способность увидеть всю картину в целом; кроме того, дар самообладания, приветливость и исключительную трудоспособность. Никто не видел его спящим; в любое время суток его можно было застать за писанием или беседой. Поскольку в обстановке, сложившейся к тому времени, ему неизбежно приходилось вести интриги, то можно сделать предположение, что он в большой степени приложил руку к избранию Юстина императором.

Это случилось в 518 году, когда Юстиниану было около тридцати шести лет; по существу, он сам правил империей, пока старый Юстин по трафарету подписывал официальные документы и, если была необходимость, появлялся на публике. Через девять лет, когда здоровье старика сильно пошатнулось, он сделал Юстиниана своим соправителем и спустя четыре месяца тихо скончался. Вопроса о наследнике не возникло.

Юстиниан вел политику, направленную против монофизитов. Он не прибегал к насилию, которое зачастую бывало аргументом в религиозных диспутах тех времен, но монофизитские монастыри постепенно закрывались, а вместо монофизитских епископов назначались другие. Юстиниан полностью примирился с римской церковью на таких условиях, которые не оставляли сомнений в его приверженности православию, а имя еретика Анастасия было стерто из императорских хроник. Но процесс шел исподволь, малозаметными шажками; монофизитская схизма слишком укоренилась на большей части Сирии, Палестины и Египта для решительных мер, которые могли бы спровоцировать гражданскую войну. К тому же его жена была монофизиткой.

II

В 526 году, за год до того, как Юстиниан официально стал императором, персы пошли войной на Византию. Их армии значительно превышали силы, которые мог выставить на восточных границах Рим, а протяженная пограничная линия была настолько не защищена, что в любой момент можно было ожидать жестокого набега. Командовать войсками в Персоармении Юстиниан послал двух молодых человек: дальнего родственника по имени Ситта и никому не известного командира из императорской гвардии Велизария.

Это назначение со всей очевидностью продемонстрировало феноменальное качество нового императора: его способность судить о людях. Велизарий происходил из фракийских крестьян, не имел ни влияния, ни большого боевого опыта, ни богатства; но он обладал выдающимся талантом. Чтобы упрочить свое положение, ему понадобилось принять участие в двух военных кампаниях; затем в грандиозном сражении при Дарасе он разбил войско персов в два раза больше собственного, и победу принесло ему не только умелое руководство, но и вдохновенная тактика. После этого он занялся реорганизацией армии.

К тому времени она ничем не походила на римскую армию, которая билась при Беневенте. Последний легион был уничтожен в Адрианополе за полтора века до того. Даже если Велизарий пожелал бы возродить пешие войска легионеров, он не мог не понимать, что на обучение солдат ему не хватит времени. Война продолжалась; полководцу нужны были солдаты, готовые вступить в бой на следующий день, а на подготовку сильной пехоты ушли бы годы. Больше того, после Адрианополя традиция была утеряна; пехотинцы византийской армии были немногим лучше маркитантов или ополченцев. Из них могли бы выйти добрые солдаты для обороны на неподвижных позициях и неплохие лучники, но неспособные противостоять уверенной кавалерийской атаке, да и за флангами приходилось приглядывать. Ударной силой византийской армии (как и всех остальных в то время) была конница, составленная из различных родов.

В нее входили, во-первых, федераты, набранные частично из варварских племен, частично из византийских граждан. Они составляли основную часть имперской регулярной армии (если не считать дворцовой стражи — экскубиторов); они отлично проявляли себя на поле боя, но их всегда не хватало; вербовка производилась под конкретную военную кампанию, поэтому состав армии постоянно менялся, не давая кадрам командиров возможность проявить себя и выдвинуться.

Во-вторых, букелларии, их тоже было не очень много; они имели самую разную подготовку и снаряжение, чем ведали их начальники. И наконец, «союзники», варварские племена во главе с вождями. Лучшими и самыми многочисленными во времена Велизария были гунны, превосходные всадники и люди, которых оклеветали. Еще следует упомянуть контингент герулов, имевших репутацию великолепных бойцов, и легкую конницу сарацин.

Отряды варваров были почти так же многочисленны, как византийские войска, а главной их проблемой был вспыльчивый характер. Гунны поголовно считали себя героями и никогда не соглашались отступить, даже чтобы заманить неприятеля в ловушку. Герулы непременно желали сами выбирать позицию в боевом построении, а сарацины часто отправлялись по домам в разгар военной кампании, решив, что добыча того не стоит.

Таким образом, армия, унаследованная Велизарием, не могла похвастаться таким прочным и надежным орудием, как фаланга; ее структура командования была такова, что военачальнику нередко приходилось подчинять стратегию и тактику странностям «союзников», а не поступать так, как он сам считает нужным. Однако именно с этой бесформенной массой Велизарий встретил у Дараса однородную персидскую армию и вышел победителем в битве, где полегло 8 тысяч врагов. Она стала единственным сражением за несколько сотен лет, в котором можно говорить о достойной упоминания тактике. Мысль о том, что воин может совершать маневры, дерясь за двоих, показалась современникам Велизария такой необычной, что он сразу заработал себе славу. После этого к нему начали прислушиваться.

Для реорганизации византийской армии он взял за основу концепцию букеллариев, личных телохранителей больших вельмож. Поскольку Велизарий занимал пост главнокомандующего, ему полагалось больше букеллариев, чем другим, и он набрал из них войско внушительного размера. Вскоре после Дараса оно насчитывало уже полторы тысячи, что в то время было немало. Их набирали отовсюду: у гуннов, готов, римлян, герулов; от федератов их отличало стандартное вооружение, состоявшее из доспехов, копья, меча, мощного лука. Они проходили специальную подготовку по применению оружия. Это была настоящая профессиональная армия в полном смысле слова, и никому, кроме Велизария, ее воины не приносили присягу на верность. Он называл их своим комитатом[4]. Но не только из-за комитата армия Велизария была так хороша; дело в том, что, имея такую сердцевину, он мог сочетать в армии все рода войск, как это сделал Филипп Македонский, который сумел бы извлечь пользу даже из выродившейся пехоты. А если приказы отдавал человек, у которого под началом было полторы тысячи умелых воинов, им подчинились бы даже «союзники».

Конечно, личная присяга была опасным делом и, безусловно, осложнила отношения военачальника с его императором, став позже причиной разногласий между ними. А пока императору нужны были победы, и он получил их. Когда осенью 531 года персидский царь умер, Юстиниан отправил в Ктесифон своих лучших дипломатов, вызвал Велизария с его комитатом в Константинополь и устроил свадьбу своего полководца с женщиной по имени Антонина.

Этот брак свидетельствует о первой попытке Юстиниана снять напряжение, возникшее между ним и его подданным, у которого в распоряжении была более мощная армия, чем у самого императора. Антонина была ближайшей подругой императрицы, и можно было рассчитывать на ее содействие в случае, если бы понадобилось приструнить Велизария из-за чрезмерного честолюбия. Это была дама довольно легкого поведения (не такая редкость в Константинополе того времени), но она поладила с мужем и обладала именно теми качествами, которые хотел видеть в ней Юстиниан.

III

Но Велизарий получил приказ явиться в Константинополь не только для того, чтобы жениться, как и Мунд, командир соединения герулов. Истинная причина ни для кого не была загадкой. Оба военачальника подготавливали один из наиболее амбициозных проектов императора, все замыслы которого имели большой размах. Юстиниан собирался отвоевать Западную империю, начиная с земель вандалов в Северной Африке.

Судя по описанию, этот план равносилен отправке армии из Европы в Китай вокруг мыса Горн; учитывая тогдашнюю технику и средства сообщения, так оно и было. Больше того, незадолго до Юстиниана такую попытку предпринимал император Лев, который создал экскубиторов. Ему удалось собрать стотысячное войско и флот, но вандалы показали ему, почем фунт лиха. У Юстиниана государство было победнее и армия поменьше. Вдобавок ему недоставало объединенной поддержки, особенно в Константинополе.

Наибольшее неприятие новый замысел императора вызвал в среде монофизитов. Их оппозиция носила преимущественно политической характер, отражая противостояние между националистическими интересами и имперскими притязаниями, между Сиро-Египтом и Константинополем, который в качестве столицы обширной империи будет реже прислушиваться к Александрии. Кроме того, оппозиция подпитывалась ненавистью заинтересованных кругов к деятельности Иоанна Каппадокийского, ближайшего соратника и казначея Юстиниана, — он с таким рвением взялся за уклоняющихся от уплаты налогов богачей, которого не упомнило целое поколение. По причинам, о которых будет сказано ниже, мы не можем назвать конкретные имена участников движения инакомыслия или описать, каким образом объединились диссиденты. Но не приходится сомневаться в существовании согласованного подпольного движения, поставившего своей целью свержение Юстиниана через народное восстание, и в том, что главными его зачинщиками были сенаторы и магнаты. Эти методы уже прошли апробацию в истории Византии и обычно оказывались успешными.

Таковы были предпосылки ссоры на ипподроме и демонстративного ухода «зеленых». Она произошла в воскресенье 11 января 532 года. Той ночью повесили семерых боевиков из «зеленых» и «синих», приговоренных к смертной казни за мятеж. Из-за чьей-то оплошности двоим преступникам — одному из «зеленых», другому из «синих» — удалось спастись и укрыться в церкви Святого Лаврентия. Городской префект, он же начальник полиции, выставил вокруг церкви кордон, и понедельник прошел спокойно. Тем временем в подполье шла подготовка.

На следующий день, 13 января, был назначен финал скачек, открывшихся в воскресенье, и в праздничный вторник ипподром заполонили людские толпы. С самого начала стало понятно настроение собравшихся: народ принялся взывать к императору в ложе, прося о милости для двух мятежников в церкви Святого Лаврентия. Поскольку Юстиниан промолчал в ответ, крики становились все яростнее. Во время двадцать второго забега кто-то выкрикнул: «Да здравствуют милосердные „сине-зеленые“!» Собравшиеся как один подхватили клич с таким энтузиазмом, что к последней скачке милосердные «сине-зеленые» толпой повалили из ипподрома.

Тот, кто стоял за этим, обладал превосходными тактическими способностями. Вместо того чтобы отправиться к церкви Святого Лаврентия, как можно было ожидать, чернь хлынула к преторию — центральному полицейскому участку. Громилы вломились в него, освободили преступников, перебили часть стражей, а остальных избили и отвели в тайное место, в том числе префекта Эвдемона; подожгли преторий. Разогнав силы правопорядка и лишив их руководства, толпа вылилась на главную улицу Меса, увеличиваясь в размерах и ярости. Восставшие разгромили и подожгли Августей, большой форум с колоннами, вскоре уже пылали главный вход в императорский дворец, здание сената за Августеем и константиновская базилика Святой Софии.

Пожар не унимался почти всю ночь. Утром толпа взялась за бани Зевксиппа, расположенные в углу между ипподромом и Августеем. Бани уже полыхали вовсю, когда разнесся слух, что три высших чиновника государства находятся в императорской ложе на ипподроме. Чернь хлынула на ипподром; между чиновниками и мятежниками завязалась перебранка, во время которой восставшие представили свои требования: сместить Иоанна Каппадокийского, префекта Эвдемона и Трибониана, главу судебного ведомства.

Прошла молва, что Юстиниан согласился пойти на уступку; не обратив на это внимания, толпа покинула ипподром, чтобы устроить еще несколько поджогов и отыскать племянников Анастасия, потерпевших неудачу на выборах императора, когда был избран Юстин. К всеобщему разочарованию, обнаружилось, что двое из них, Ипатий и Помпей, находятся в императорском дворце вместе с Юстинианом, поэтому восставшие направились к дому третьего брата Прова, желая сообщить ему, что он будет новым императором. У Прова хватило ума догадаться о том, что его ждет, и он предпочел скрыться в неизвестном направлении, в ярости толпа спалила его дом.

Константинополь; центральный район

Уже наступила ночь среды, и дела приняли такой оборот, что обычными способами нельзя было подавить восстание. Тем более, что обычные способы подразумевают использование доместиков и экскубиторов для очистки улиц, но в городе у них было много родных и близких, и они скорее присоединились бы к восстанию, чем стали бы его подавлять. Однако у Юстиниана оставался Мунд с его герулами и Велизарий с его комитатом. Утром в четверг 15 января они предприняли вылазку через сожженные ворота к руинам Августея и там увидели нечто, открывшее подоплеку и цель мятежа.

Оказалось, что они дерутся не с беспорядочной толпой с ее «сине-зеленой» накипью, а с хорошо вооруженными людьми — букеллариями, телохранителями вельмож. Не больше чем эпизодом оказалась попытка священников, прошедших крестным ходом между сражающимися сторонами, остановить побоище; их прогнали с глаз долой: разгорелись страсти, неподвластные таким средствам убеждения. Весь день шли жестокие уличные бои, солдаты Велизария были не очень хорошо снаряжены для этой работы, но с помощью герулов ему удалось очистить большую часть выжженных районов. Он поставил мощную охрану вокруг отвоеванной зоны и пятничным утром возобновил дело к северу от Святой Софии. Бунтовщики ответили тем, что подожгли северную часть города, ветер переносил пламя от дома к дому, бросая в лицо солдатам Велизария, и оно разрушило значительную площадь, уничтожив и больницу Святого Самсона со всеми пациентами.

Видимо, база бунтовщиков находилась в северной части города, около Медного рынка. В субботу 18 января Велизарий попытался добраться до нее, пройдя по улицам на восток от линии наступления предыдущего дня. Повстанцы забаррикадировались в большом здании, называвшемся Восьмиугольником, и оттуда их никак нельзя было выгнать, пока солдаты не подожгли его. Огонь распространился практически по всей главной улице и уничтожил множество важных зданий.

В ту ночь произошли два события. Велизарий доложил, что не достиг никакого успеха, если не считать пожара в Константинополе, и ввиду растущей нехватки еды и воды во дворце Юстиниан приказал удалиться всем, у кого не было там неотложных дел, включая нескольких сенаторов и племянников Анастасия Ипатия и Помпея. Оба клялись в преданности императору, но маловероятно, что клятвы были искренни (раньше Ипатий участвовал в другом заговоре).

Братьев выпроводили из дворца, и, увидев их в воскресенье утром 19 января, мятежники поняли, что им нужно. Ипатия с триумфом пронесли по дымящимся улицам к Форуму Константина и там увенчали золотой цепью, единственной подходящей вещью, которая оказалась под рукой. После этого у Юстиниана пропала последняя надежда убедить мятежников словами, а насильственные методы ни к чему не привели. Он вошел в императорскую ложу ипподрома с Евангелием в руке и пообещал заключить добросовестный мир и объявить полную амнистию. Его встретили криками «Клятвопреступник!», и после возвращения императора во дворец в ложу вошел Ипатий, встреченный ликованием. Немного погодя перед ним предстал перебежчик из дворца по имени Ефраим и сообщил, что Юстиниан со всеми приближенными сбежал, направляясь в Азию, и переворот свершился. У ложи собрались многие сенаторы, которые на тайном совещании решили напасть на дворец сразу, как только окончатся торжества в честь Ипатия.

IV

Ефраим чуть поспешил. Его осведомитель покинул совет у императора сразу после речи Иоанна Каппадокийского, в которой он выступал за побег в Гераклею, и Велизарий согласился с ним в силу безнадежности ситуации с военной точки зрения. Осведомитель не позаботился выслушать следующего оратора — императрицу Феодору.

Насчет этой женщины тогдашние летописцы пришли к совершенно определенному мнению. Они называют ее куртизанкой, так оно и было на самом деле; она воспитывалась для этого занятия. Они соглашаются в том, что она была необычайно одаренной актрисой и красавицей, грациозной и бойкой. Если почитать старых сплетников внимательнее, можно понять, почему она оказалась самым замечательным примером способности Юстиниана выбирать нужных людей.

Когда он увлекся ею, она бросила сцену и свое ремесло, завела ткацкий станок и открыла небольшое дело. Безусловно, ее физическая привлекательность сыграла не последнюю роль в их связи, но далеко не первую; ведь Юстиниана окружали десятки прекрасных женщин, желающих очаровать императора. Их отношения стали союзом разума, характера и духа, большим, чем обыкновенный брак.

Юстиниан дал ей право на владение семейной собственностью, какого никогда не имела женщина в Византии, где, как правило, все имущество жены переходило в руки мужа. Она так умело распоряжалась полученным достоянием, что вызвала восхищение даже Иоанна Каппадокийского. Императрица могла вести теологический диспут с епископом и обсуждать международные дела с дипломатом и часто делала и то и другое. Без ее участия не принимался ни один значительный государственный закон. Союз Юстиниана и Феодоры действовал как единое целое, их сферы власти, различаясь, проникали друг в друга; она, конечно, повлияла на то, что ее муж с такой деликатностью обратился к вопросу монофизитства.

И вот Феодора обратилась к собранию в императорском дворце после того, как осведомитель Ефраима покинул его. Она сказала: «В эту тяжкую пору нет времени спорить, где место женщины и следует ли ей в присутствии мужчин вести себя с кротостью и смирением. Действовать нужно быстро. Я думаю, что время для побега не пришло, даже если это самый легкий путь. Человеку, появившемуся на свет, должно умереть; но не всякий, ставший императором, будет свергнут с трона. Пусть никогда не наступит день, когда произойдет это! Если ты, государь, хочешь спастись, это не трудно, у нас много средств: вот море, вот корабли. Однако подумай, как бы после бегства ты не предпочел смерть спасению. Мне же нравится древнее изречение, что царское достоинство есть прекрасный погребальный наряд».

Речь убедила императора, и при виде решимости жены решимость Юстиниана воспряла. Он вручил евнуху Нарсесу большую сумму денег, чтобы тот выяснил, кто верховодит «синими», и уговорил их прекратить безобразия из соображений партийной верности. Они уже возвели на трон собственного ставленника; с какой стати им стараться дальше — неужели ради того, чтобы поставить на его место «зеленого»? Деньги Нарсеса оказались не менее веским аргументом, чем его слова. Восстание продолжалось уже слишком долго, чтобы ожидать от него еще что-то полезное; поэтому перед началом следующего действия вожди «синих» сумели увести с ипподрома большинство своих сторонников.

А следующее действие было ужасно. Одновременно с Нарсесом Юстиниан отправил в императорскую ложу Велизария во главе его комитата, чтобы арестовать новоявленного императора. Велизарий не мог пройти по коридору, а перспектива прокладывать себе путь сквозь тяжелые двери и караульные помещения, занятые экскубиторами и доместиками, считавшими Ипатия законным императором, казалась ему неподходящей. Поэтому Велизарий сделал крюк вокруг руин Августея и терм Зевксиппа, по пути подбирая караульне наряды, и подошел к сводчатой галерее, называвшейся портиком «синих», где находился главный вход на ипподром. Мунд и его герулы решительной атакой взломали второстепенные ворота, обычно запертые.

Две группы облаченных в стальные доспехи воинов увидели перед собой не только зачинщиков мятежа, но и самих мятежников, застигнутых в таком месте, откуда они не могли убежать под прикрытием горящей больницы. Солдаты Мунда и Велизария методично расправились со всеми, кто там находился. По самым скромным подсчетам, всего было убито 30 тысяч человек (часть из них не во время резни на ипподроме, а в ожесточенных уличных боях предыдущих дней). Ипатия, несчастное ничтожество, выволокли из ложи и казнили вместе с братом Помпеем, чтобы не оставить причины для будущих беспорядков, и на этом месть Юстиниана кончилась. Он отправил в изгнание восемнадцать человек, которые избежали гибели на ипподроме, но через несколько месяцев без лишнего шума отменил этот приговор. Он мог позволить себе быть великодушным, ибо добился окончательной победы.

V

События были названы восстанием Ника, хотя это была настоящая военная операция со штабом, планом и организованными войсками, милосердные «сине-зеленые» стали внештатными помощниками, а пожары действовали как фактор внезапности. Если бы Феодора не разогнала уныние, царившее на совете, если бы Юстиниан и Велизарий после ее речей не стали действовать со стремительностью молнии, то последовала бы и осада. Мы не знаем, кто спланировал операцию; вероятно, он погиб на ипподроме; но она была хорошо спланирована и близко подошла к успеху.

Проблемы, которые пытались решить вожди восстания, были серьезнее, чем вопрос: быть империи монофизитской или католической, националистической или империалистической. Этот вопрос имел важное значение, хотя ничто не могло объединить римскую и константинопольскую церкви, они сблизились гораздо больше, чем в случае, если бы Восточная империя стала полностью монофизитской. Но императором обязательно должен был остаться Юстиниан, человек широких взглядов и грандиозных замыслов. Восстание Ника было направлено против одного его проекта — африканского вторжения; но в том смысле против всех проектов, поскольку это была попытка переворота в пользу провинциализма, узости мышления и раздробленности.

Завоевания Юстиниана в Италии и Африке не смогли объединить империю, и его военные авантюры на Западе обычно считают непродуктивными актами агрессии. Но посмотрим, чего они достигли. Войны Юстиниана уничтожили царство вандалов в Африке и нанесли смертельный удар королевству готов в Италии. Сентиментальные сожаления об упадке этих благородных варварских племен не могут изменить того факта, что это были ариане, решительно желавшие победы своей секты. Арианство распространялось, будучи официальным вероисповеданием царского двора и высших классов; но это не была соборная церковь, оно не имело центра. В религиозном смысле ариане, как монофизиты в политическом, являлись силой, заслон которой поставили действия Юстиниана, Велизария и Феодоры во время восстания Ника.

И это не все. Возможно, не так важно, что одним из главных проектов Юстиниана было строительство нового храма Святой Софии, который по сию пору остается чудом света. Но существенно то, что один из чиновников, чьей отставки требовали мятежники, был Трибониан, и его отставка была бы равносильна смерти. Ибо Трибониан стоял во главе самого монументального и живучего из всех проектов Юстиниана — кодификации римского гражданского права.

Незадолго до восстания была опубликована первая часть свода гражданского права — «Кодекс». Юстиниан изучил «Кодекс» и пришел к выводу, что он еще не совершенен и не достаточен; по его распоряжению Трибониан и составленная из юристов комиссия заново принялись за составление свода. (Юстиниану ничто не казалось совершенным, его проекты всегда требовали нечеловеческих усилий; отчасти по этой причине начатое им оставалось жить в веках.) Можно представить себе, какой объем работы проделал Трибониан, принимая во внимание, что его комиссии пришлось прочесть около двух тысяч трактатов (более трех миллионов строк), сделать из них извлечения, устранить разногласия, обобщить и систематизировать собранный материал. К тому времени в римском праве царил полный беспорядок, и ему противоречили обычаи варваров, населявших различные области государства. Но свод Юстиниана, подготовленный Трибонианом, сохранил нам римское право, оказав влияние на всю западную цивилизацию, сделав ее лучше и справедливее. Вот что было брошено на чашу весов во время восстания Ника.

Глава 4

Кадисия и завоеванный берег

I

Недостаток второй Персидской империи состоял в том, что она не была империей. Ее правители носили титул Ахеменидов «царь царей», но эти цари, среди которых верховный правитель был вроде председателя комитета, были так многочисленны, в их руках сосредоточилось столько личной власти, что глава государства даже не смел продвигать способного человека, если он не родился в одном из княжеских домов. Там были великие феодалы, называвшиеся «повелителями болот», феодалы поменьше — «повелители деревень» и «рыцари», владевшие частью города или мелким поселением. И вдобавок еще волхвы или маздейские жрецы, которые в любой момент могли обвинить человека в ереси и любой проступок назвать еретическим.

Жесткое сцепление частей системы, закованной в железо, не давало возможности внести в нее изменения. Заменявшая конституцию традиция требовала, чтобы «царь царей» непременно происходил из царского рода, но не уточняла, из какого именно, поэтому в конце каждого царствования, а иногда и в середине разгоралась война за наследство. Можно удивляться, что политический талант, видимо свойственный индоевропейской расе, оказался способен преодолеть такие препятствия и создать относительно упорядоченное административное устройство и относительно справедливую налоговую систему.

Этот талант создал военную систему, одну из наиболее эффективных в раннем Средневековье. Благородство от высшей знати до простых «рыцарей» определялось благородством службы, в особенности военной. Подобно многим обычаям доалександровской империи, ахеменидская традиция, в соответствии с которой благородному человеку достаточно уметь скакать на лошади, метко стрелять и говорить правду, была с тщанием восстановлена и даже улучшена. Знать ничем не умела заниматься, кроме войны, хотя не в той мере, чтобы ее можно было спутать с феодализмом, распространившимся позднее на Западе. Представители военной касты Сасанидской империи не отгораживались от мира в изолированных замках и клялись в верности непосредственно «царю царей», минуя лестницу вассальной зависимости.

В отношении своей подготовки они отличались от западных рыцарей и от всех предшественников. Все воины были опытными всадниками; упадок пехоты, уже замеченный во времена Юстиниана и Велизария, достиг низшей точки, и единственными пехотными частями, входившими в сасанидскую армию, были обозные отряды, вооруженные небольшими копьями и обшитыми шкурами плетеными щитами. Конное войско стало продолжением комитата эпохи Юстиниана. У всадников были чешуйчатые кольчуги, стальные шлемы и легкие щиты, они имели при себе все мыслимые виды оружия: шестифутовое копье, лук, короткий прямой меч, булаву, ручную секиру, приспособление вроде лассо из двух веревок, чтобы сбрасывать неприятеля с лошади. Учитывая длительность подготовки, чтобы научиться владеть всем этим вооружением, неудивительно, что война стала их профессией. Персидские воины были хороши для тяжелых ударов при построении сомкнутыми рядами под звук трубы; немало варваров-степняков служило у них рядовыми легкой конницы; кроме того, у византийцев они переняли технику осады и научились обращаться с осадными орудиями. Как правило, персидская армия использовала облаченных в броню слонов, но только в качестве резерва.

Персидская армия имела две уникальные особенности, игравшие значительную роль в психологической войне. Во-первых, в центре передней линии всегда присутствовал громадный трон, который во время военных действий занимал шахиншах или заменявший его главнокомандующий. Вокруг повелителя выстраивались избранные телохранители, называемые «бессмертными», как это было в дни старой империи почти за тысячу лет до того, далее следовал внешний круг пеших лучников. А впереди неизменно несли другой уникальный предмет — Дирайш-и-кавьяни, якобы кожаный передник легендарного кузнеца, который в незапамятные времена основал государство, возглавив мятеж против семитов, тогдашних правителей. Передник с тех пор превратился в знамя размером пятнадцать футов на двадцать два, богато украшенный драгоценными камнями, так как почитался священным, и каждый новый царь добавлял к нему новые украшения с одобрения маздейских жрецов. Если персидской армии грозил разгром, то первейшей заботой было сохранение священной реликвии; воины отдавали за нее свою жизнь.

Самым большим недостатком этой армии было то, что во время борьбы за престол она часто оставалась без главнокомандующего. Но на рубеже VI и VII веков Хосров II навел порядок в борьбе за наследство и начал задумываться о других вещах. При таком государственном устройстве, каким отличалась Персия Сасанидов, мог существовать только один образ мыслей; прочная, неподатливая система не допускала никаких серьезных занятий, кроме войны. Талантливый дед Хосрова II отодвинул восточную границу государства вплоть до Окса и Гималаев, и продвижение в этом направлении не имело большого смысла. Единственное, что мог предпринять новый «царь царей», — продолжить войну с Византийской империей, которая шла в течение почти века: с тех самых пор, как его прадедушка напал на Юстиниана.

Обычными действиями на войне были осады и сражения в Месопотамии и Армении, набеги персов на Сирию и ответные набеги византийцев на персидский Иран. В тот момент Византийская империя испытывала династические трудности, в балканские провинции хлынули волны славянских авар, а у персов появились еще несколько хороших полководцев, кроме самого Хосрова. Он провел несколько эффективных завоеваний и заслуженно получил в награду прозвище Хосров Парвез (Хосров Завоеватель). Армения покорилась так основательно, что армянская церковь отделилась от Константинополя; Киликия и Каппадокия были подчинены. В 614 году персы взяли Иерусалим, тогда погибли 57 тысяч человек и 35 тысяч были взяты в плен, оккупировали Дамаск, Тарс, Антиохию. Александрия была захвачена, и весь северный Египет перешел в руки персов. В Малой Азии персидским войскам не было преград, они даже пытались напасть на сам Константинополь.

Все это продолжалось в течение нескольких лет, а в 619 году летописцам стало ясно, что Византийской империи пришел конец. С потерей Египта прекратились обычные поставки зерна, столицу поразили голод и чума. Казна опустела, налоги не поступали. Положение близкое к анархии воцарилось даже за пределами городов, к радости персов, которым на руку были греческие междоусобицы. Византийские армии терпели поражения на полях битв и разваливались на части. А так как Иллирия находилась в руках авар, Армения, Анатолия и горные районы на юге Малой Азии были захвачены персами, то не осталось мест, поставлявших рекрутов, где византийцы могли бы набрать новые силы.

Однако персидские завоевания не тронули африканских провинций, присоединенных Велизарием к государству Юстиниана после подавления восстания Ника. Император Ираклий происходил из тех мест, туда он и обратился за людьми. Обладание африканскими провинциями делало необходимым содержание флота; пришедшая в упадок Византия еще удерживала море и водные пути. Ираклий обратился к церкви с просьбой о финансовой помощи, и, поскольку христиане подвергались гонениям нетерпимых волхвов-огнепоклонников, вдохновивших евреев на участие в иерусалимской расправе над христианами, он легко получил эту помощь. Военачальники все как один оказались неудачниками или пытались прибрать к рукам умирающую империю. Идя против обычаев и традиций, Ираклий устроил торжественную литургию, потом созвал на ипподроме большой совет сената, знати и народа, оставил империю под присмотром патриарха Сергия и отправился на поле битвы.

Случилось это 5 апреля 622 года; через пять месяцев одному арабу, который звал себя пророком и всем прожужжал уши своими проповедями, пришлось покинуть город Мекку, находившийся на средоточии торговых путей пустыни.

II

Дошедшие до нас летописи мало говорят об Ираклии и его военных достижениях, но ясно то, что в отношении тактики ему удалось возродить утерянное искусство пехоты, а в стратегии он был знатоком. Он сумел выбить персов из Малой Азии, разбив их в бою и почти уничтожив вражескую армию. Он не стал пытаться отвоевать захваченные территории на юге, а выступил на северо-восток к подножию Кавказа. В следующие шесть лет он сторицей заплатил за разрушенный Запад. Каждый раз, когда персы выставляли войско против Ираклия, император выходил победителем, нанося тяжелые потери неприятелю; каждый город, взятый Ираклием, подвергался разграблению. Император дошел до Каспийского моря и оттуда повернул на юг; нанес смертельный удар боевому духу персов, захватив и превратив в развалины величайший храм страны — святыню огнепоклонников; а его посланники уговорили степные хазарские племена участвовать в разгроме персов. В 628 году персам стало ясно, что Хосров Завоеватель потерял былую хватку. Один из сыновей Хосрова бросил его в «Колодец тьмы», где шах нашел свой конец.

Этот сын Хосрова заключил с Ираклием перемирие, но больше почти ничего не добился; тогда из-за разлива Тигра и Евфрата началось наводнение, сравнимое с великим потопом, потом страну поразила чума, и новый «царь царей» умер от заразы. После него остался единственный сын, тогда еще ребенок, и началась вполне предсказуемая цепная реакция войн за престол, в которых «цари» поддерживали своих кандидатов. За четыре года не менее двенадцати человек, включая двух женщин, надевали великий царский венец, и никто из них не продержался в нем больше года и не смог заручиться поддержкой большей части населения, чтобы добиться подчинения от остальных. Наконец резерв претендентов на шахский трон начал иссякать даже у такого плодовитого царского рода, как Персидский; в 632 году общее одобрение получила кандидатура одного отпрыска, названного Иездигердом III. Военачальник Рустам стал при нем, по нашей терминологии, регентом.

Следующие несколько лет арабы совершали набеги на Хиру, город на границе Ирака; ее выкупили за абсурдно низкую цену в 60 тысяч дирхемов, и Рустам двинулся на арабскую землю, желая напомнить дикарям, что не следует вести себя подобным образом.

III

Некоторые темпераментные историки нередко высказывают удивление по поводу «сарацинского взрыва». Дело в том, что их одурачили мусульманские летописцы, неизменно описывающие доисламский период как «пору невежества», намекая, что Мухаммед был не только религиозным вождем, но и человеком, принесшим арабам цивилизацию. Кроме того, они полностью упускают из виду природу материала, о взрыве которого рассуждают. На самом деле в то время на всей территории Аравийского полуострова царило общественное устройство, если не отвечающее всем требованиям цивилизации, то значительно более продвинутое, чем варварство. Да, его населяли племена, сгруппированные в кланы, которые вели между собой кровные войны; основная часть населения вела кочевую жизнь. Но там процветали искусства, особенно поэзия, уверенно велась торговля (значение Мекки состояло в том, что как торговый город она получила статус неприкосновенности, и никому не дозволялось нарушать его), а женщины занимали более высокое положение, чем на большей части Западной Европы. Существенную роль играло сельское хозяйство, опиравшееся на выращивание персиков и гранатов (которые плохо переносили транспортировку) и продажу фиников и ароматических веществ, которые легко перевозились, и на них всегда существовал большой спрос.

Во времена Мухаммеда эта нарождающаяся цивилизация страдала серьезным недомоганием, и главным образом по двум причинам. Одна заключалась в постоянном рождении чрезмерного количества детей, несмотря на общепринятую практику женского детоубийства. Вследствие этого не прекращался постоянный поток переселенцев; арабские племена распространились по всей территории Сирии, Палестины и даже Египта, где легко смешивались с родственными кланами, у которых языки были близки. К VI веку даже образовались два арабо-эмигрантских царства — Гассан на северо-западной границе пустыни и Хира на северо-восточной. Гассан был захвачен византийцами и разделен на области, а Хира стала персидским владением. Но главным следствием распространения арабов стало то, что на большей части Сирии, Ирака и Месопотамии население в основном было арабским, сохранившим с родиной родственные связи.

Вторая причина носила экономический характер. Как на Красном море, так и в Персидском заливе общепринятым средством передвижения были корабли. Поскольку водный транспорт неизменно дешевле и эффективнее сухопутного, старые караванные пути, дававшие средства к существованию большому количеству арабов, пришли в упадок. На перенаселенном полуострове началась безработица, и любая мелочь могла привести к взрыву.

Есть несколько причин того, что энергия взрыва была направлена вне, а не внутрь. Одна из них — характер учения Мухаммеда, которое провозглашало безусловными добродетелями определенные качества, без которых невозможно жить в пустыне: умеренность, уклонение от роскоши, закон гостеприимства. Поэтому придерживаться мусульманского вероисповедания было очень легко. Оно запрещало детоубийство, противоречащее всем человеческим инстинктам, и предлагало реальный заменитель в виде многоженства. Оно превращало нападения и грабежи в религиозные акты, если их жертвами были неверные; оно стало общей платформой, на которой все арабы могли общаться между собой без различия племени и кланов. Конечно, нельзя упускать из внимания привлекательность ислама и в чисто духовном аспекте, но стоит заметить, что если бы это вероучение создавалось с точки зрения хладнокровного рационализма для решения конкретных проблем того времени и места, то оно едва ли могло быть задумано лучше.

Мухаммеду повезло, что среди первых новообращенных оказались весьма одаренный администратор Омар и талантливый полководец Халид ибн ал-Валид. Сам пророк, безусловно, обладал исключительными способностями к управлению, но как военачальник был скорее энергичен, чем одарен. Особой заслугой Халида в качестве полководца было то, что он смог превратить тактическую доктрину в стратегическую систему. Сарацинские войска состояли из легковооруженных всадников, лучников и копьеносцев; ввиду недостатка природных материалов их луки были ненамного лучше персидских, но хуже византийских. Вооружение легкой конницы диктовало тактику; она сражалась стрелковой цепью. Так Халид перестрелял всех врагов. После смерти пророка Халид провел несколько сражений, добиваясь скорой победы своей неистовой энергией; но позднее судьба свела его с византийцами, и битвы стали длиться днями, а одна не кончалась целую неделю.

Любой военачальник вплоть до введения уравнявшего всех огнестрельного оружия сталкивался со следующей проблемой: механизм ведения войны, разработанный и предназначенный для использования в условиях одного региона, нужно было применять в другой стране с другими географическими условиями. Непобедимая татарская конница оказывалась совершенно беспомощной, пытаясь напасть на Японию с моря, а в бирманских джунглях ей пришлось отступить перед военной системой гораздо более низкого уровня. Владевшие Западной Европой рыцари-латники оказались в весьма неприятном положении, встретившись с пикинерами в швейцарских долинах. Халид внес изменения в тактику перестрелок, сделав ее эффективной в любом регионе. Он выводил свою армию перед лицом врага и выжидал; выжидал не бездействуя, но атакуя все, что двигалось вне сомкнутого боевого строя. Так он выжидал момента, когда битва превращалась в серию мелких перестрелок и стычек, в такой битве он чувствовал себя как рыба в воде. В огромной степени ему помогали превосходная маневренность и отлично налаженное снабжение; его воины свободно обходили любой боевой порядок, они не нуждались ни в чем, кроме сумки с финиками и источника воды, тогда как неприятель не мог обойтись без обозов с провиантом.

Такой техникой он за четыре года, прошедших после смерти пророка, завоевал всю Сирию и Палестину при активном содействии этнических и религиозных сил. Арабы Гассана и южной Палестины, из которых могло получиться буферное государство, обратились в христианство. Но именно в тот момент, когда на арену действия вышел Халид, император Ираклий был вынужден прекратить финансовую помощь палестинским арабам, потому что после освобождения от персидской угрозы церковь поспешила вернуть свои деньги. Кроме того, в Египте и Сирии в христианстве сохранился сильный уклон в сторону монофизитства. Ираклий и византийский патриарх пытались найти компромисс в монофелитстве, но те, кому они поручили распространение этой доктрины, занялись не проповедями, а преследованиями.

Когда появился Халид со своими арабами, его встретили с радостью как освободителя люди его же крови, многие из которых стремились принять новую веру. Христиане несемитского происхождения и евреи обнаружили, что им разрешено исповедовать любую религию в какой угодно форме, при условии уплаты подушного налога, который был куда как меньше, чем разнообразные подати, взимаемые Константинополем. Епископ Дамаска содействовал сдаче города арабам, и только полностью греческие города Иерусалим и Кесария какое-то время держались в надежде на помощь. Но помощь не пришла. Ираклий был слишком стар, чтобы самому выходить на поле битвы, и после того, как две армии, доверенные не понявшим тактику Халида полководцам, были стерты с лица земли, он уже не смог собрать третью. Все территории к югу от Антиохии и Эдессы навечно стали мусульманскими. Старый друг пророка Омар, ставший халифом, или «наследником», начал готовиться к вторжению в Египет. По своим условиям он почти не отличался от Сирии.

IV

Хира, подобно Гассану, этнически была арабской, но правили в ней не арабы. Топи нижнего Евфрата отделяли ее от места обитания клана кочевников под названием «бакр». Во главе клана стоял некий Мусанна, он сопровождал Халида во время его похода в Сирию. Хотя клан не принял ислам и даже не собирался, он предложил осуществить совместный набег на Хиру, поскольку это предприятие обещало солидную выгоду. Халид согласился; набег состоялся в 633 году и обошелся в 60 тысяч дирхемов, что заставило Рустама принять контрмеры. Перспектива в одиночку столкнуться с персидской армией Мусанну не привлекала, он обратился в Медину за помощью. Еще он мог намекнуть Омару о том, что намерен принять новую религию.

Сарацинские земли

Нужно заметить, что на том этапе мусульманство, вопреки утверждению пророка о его всеобщности, было этническим движением. Целью Медины было обращать в новую веру лишь арабов, исповедовавших язычество, христианство или иудаизм (последних было великое множество), разрешив иноверцам неарабской крови платить подушный налог. В Сирии не было сделано ни единой попытки преодолеть этнический предел. Но когда поступила просьба Мусанны о помощи, сирийская военная кампания была в самом разгаре, Халиду предстояла схватка с первой из византийских армий, и Омар стремился мобилизовать все доступные ресурсы. Халиф не был заинтересован в войне с Персией. В отличие от разбухшей византийской империи, это был сплоченный союз неарабской крови, который претендовал на власть над полуостровом, и не было смысла тормошить этого спящего льва. Потому небольшой контингент, отправленный на помощь Мусанне, имел исключительно оборонительный характер.

По вине неумелого руководства он потерпел полное поражение в «битве на мосту» 26 ноября 634 года, главным образом в результате нападения слонов, вида которых не могли вынести арабские лошади. После разгрома Мусанна едва собрал треть своего войска, а мединский командир Абу Обайд был схвачен и растоптан громадным белым слоном.

В то время Рустам не больше интересовался арабами, чем Омар персами; он по-прежнему разбирался с внутренними проблемами и в следующие полтора года ничего не предпринимал, кроме небольшого набега. Но к осени 636 года стратегическая ситуация изменилась: последняя из великих византийских армий понесла жестокое поражение в Сирии; Дамаск и Антиохия перешли в руки сарацин, Иерусалим и Кесария находились в осаде. Чтобы положить конец нависшей угрозе, Рустам начал собирать войска.

Как обычно, вести оказались проворнее солдат, и Омар приступил к мобилизации не только для того, чтобы защитить братьев арабов, но и не дать врагу отрезать пути к новым сирийским владениям. Командующим был назначен старый товарищ пророка Ca'ад ибн Абу Ваккас, страдавший нарывами. Вскоре после его прибытия на место умер Мусанна, и по арабской традиции Са'ад заручился преданностью бакров, женившись на его вдове. Собрать армию оказалось не так просто; по всему полуострову стали говорить о плодородных полях Сирии как о земном рае, и первая волна переселенцев уже омывала ее берега. Безусловно, высокий религиозный долг призывал разгромить неверных во имя пророка, но надо было позаботиться и о семье; семейные ценности тоже были записаны в Коране. Са'ад, вероятно, собрал не больше 6 тысяч человек (хотя в летописях назывались заоблачные цифры). К тому времени, как Рустам перешел Евфрат и стал лагерем на севере от болот близ Кадисии, на самой границе возделанной земли, наступил май (или июнь) 637 года.

Арабы повествуют о том, как мусульмане отправили четырнадцать послов, дошедших до царя Иездигерда и потребовавших, чтобы персы либо приняли их религию, либо заплатили подушную подать. Жители Ктесифона презрительно посмеялись над потрепанными и незатейливыми одеяниями послов. Иездигерд заметил, что приказал бы обезглавить их, не будь они послами, и с чувством высказался насчет арабских обычаев.

Глава посольства сказал: «Истинно ты говоришь, правитель. Что бы ты ни говорил о прежней жизни арабов — правда. Они питались зелеными ящерицами и живьем хоронили своих новорожденных дочерей. Но Господь в своей милости послал нам святого пророка и святую книгу, что учит нас истинной вере. И теперь нас послали предложить тебе принять либо нашу веру, либо сражение».

Персы дали послам по мешку грязи на человека; те положили свою ношу перед Са'адом как предзнаменование: «Ибо земля есть ключ к империи».

Войско Рустама насчитывало гораздо больше воинов, чем арабское, и Са'ад, по-видимому, не желал сражаться до прибытия из Сирии обещанных подкреплений. Но в сарацинской армии провизия начала подходить к концу, отряд фуражиров отправился наловить в реке рыбы, персы атаковали, и Са'ад понял, что пора построиться для боя. Потеха началась с того, что несколько персидских воинов выехали вперед с криками: «Один на один!», вызывая мусульман на поединок в соответствии со своим обычаем. Поскольку единоборство не противоречило тактической системе Халида, у арабов не было недостатка в желающих помериться силами, но исход поединков, как правило, решался в пользу лучше снаряженных персов. Стычкам не было конца, и Рустам понял, что так никогда не начнется общий ближний бой по всей передней линии, которого он добивался. Помня о «битве на мосту», он приказал вывести слонов. Арабские скакуны снова пришли в ужас; последовало сражение, продолжавшееся до вечера, силы Са'ада были отброшены назад и рассеяны, от полного уничтожения их спасло только то, что слонов задержали несколько пеших лучников.

Армия, которую не вдохновлял мусульманский фанатизм, могла бы сломаться, но за ночь Са'аду удалось собрать своих людей воедино не без уверений в том, что помощь из Сирии уже близка. Забрезжил рассвет; арабы вновь вышли на поле свободным строем, и весь день шла битва, состоявшая из перестрелок и стычек согласно излюбленной тактике Халида. В этом бою легкая конница получила преимущество над тяжелой; утверждается, что персы понесли в пять раз больше потерь, чем мусульмане, но ни та ни другая сторона не добилась существенного перевеса, когда спустилась ночь второго дня.

Той ночью в обоих лагерях царила тревога. Са'ада так беспокоили его нарывы, что весь предыдущий день он еле оставался на коне и был не способен сохранять присутствие духа, незаменимое в арабской армии, где личность предводителя имеет первостепенное значение. Основной сирийский контингент так и не прибыл, и до его подхода неприятель будет сохранять численное превосходство. Состоялся мрачный совет; Са'ад передал командование полевыми силами Ка'ке ибн Амру, командиру сирийцев; можно представить себе, как от бивака к биваку побежали во тьме гонцы с вестью о перемене.

В персидском лагере Рустам по-прежнему рассчитывал на победу, но его очень волновало то, что в этой хаотической пустынной стычке он не может сосредоточиться на каком-нибудь надежном плане действий. У врага не было ни порядочного лагеря, на который можно было бы напасть, ни коммуникаций, от которых его можно было бы отрезать. За ночь к нему подошли подкрепления, в том числе прибавились слоны, что, безусловно, явилось результатом его доклада о первом дне сражения. Утром слонам предстояло стать главной ударной силой в битве с путаным сарацинским построением; когда персы вышли на поле, к которому в облаках пыли приближались мусульмане, животных поставили впереди и в центре.

Но теперь персам пришлось иметь дело не только с пустынными арабами, никогда не видевшими слонов, но и с сирийскими воинами, многим из которых довелось послужить в византийской армии и досконально изучить науку обращения со слонами. Они стали пугать и раздражать громадных тварей уколами стрел и копий, сирийцы даже отважились напасть на них пешими с копьями и мечами, метя в глаза и хоботы. Слоны — обоюдоострое оружие; в паническом бегстве они понеслись по шеренгам персов, сметая все на своем пути; в оставленные ими разрывы Ка'ка бросает свои отряды.

Но персы не сдались сразу. Рустам покинул официальное место на троне, чтобы сесть на коня и лично повести в новое наступление свои шеренги. Персы были отброшены к широкому каналу, где битва продолжалась и с наступлением темноты, ибо арабы, уже уверенные в победе, продолжали наступать малыми группами то в одном, то в другом месте. Битва во мраке получила название «Ночи лязга» или «Ночи бреда», «потому что все хватали друг друга за бороду». Наверное, под непроницаемым покровом темноты разыгралась беспорядочная рукопашная, в которой достоинства персидского вооружения оказались бесполезны, и сарацины получили преимущества.

С рассветом началась песчаная буря, песок летел в лица персов. Рустам укрылся от нее среди верблюдов вещевого обоза; с одного верблюда на него упал мешок с деньгами и поранил спину; Рустам нырнул в канал, надеясь спастись вплавь. В этот миг появился араб по имени Хиллал ибн Алкама. Он за ногу вытащил персидского военачальника из канала и отрезал ему голову, потом подбежал к трону, который к тому времени уже был в руках мусульман, и взобрался на него с криком: «Во имя Господа я убил Рустама!»

Это был последний удар; остатки персидской армии обуял панический страх. Но им некуда было бежать; сотни персов в тяжелом вооружении утонули в канале, тысячи полегли с перерезанным горлом вдоль его берегов на открытой местности, где арабы не имели желания щадить жизни сдавшихся на милость победителя.

V

Добыча превзошла все ожидания, поскольку каждый персидский воин брал с собой все ценности, которые мог увезти, и армия Рустама везла немалую казну. Когда до Медины начали доходить известия о трофеях, а затем сами трофеи, которые можно было пощупать руками, Омар и его советники решили, что все-таки стоит заняться Персией. Са'ада, чья армия отдыхала после победы, отправили на обустройство военной колонии в Куфе, недалеко от места битвы, для дальнейшего продвижения.

Хира сдалась почти без боя; когда мусульмане продвинулись в глубь страны между Тигром и Евфратом, оказалось, что местные условия очень похожи на Сирию — население из арамейских крестьян, находившихся под экономическим и религиозным гнетом владык-ариан и обрадовавшихся вторжению родственного народа. Завоевателям удалось занять Ирак без особого сопротивления; затем они продолжали наступление в сторону Тигра. Когда Иездигерд предложил провести новую границу вдоль русла реки и получил отказ, он перенес столицу из Ктесифона и удалился в горы.

Второй персидской империи пришел конец. Потерянный трон главнокомандующего можно заменить, но нельзя возродить священный символ Дирайш-и-Кавьяни, отправленный в Медину и там разрезанный на куски. С его утратой национальному духу персов был нанесен удар не менее сокрушительный, чем уничтожением Ираклием великого огненного храма. Невозможно было найти замену воинам, погибшим при Кадисии в огромном количестве. Эту потерю, как и утрату священного символа, нужно прибавить к тем, что Персия понесла в войне с Византией и последовавших за ней общественных беспорядках. Высшее сословие было еще более ослаблено, чем английская знать после Войны Алой и Белой розы, а в государстве не существовало класса, подобного свободным фермерам, из которого могла бы вырасти новая элита.

Иездигерду, уже достаточно взрослому, чтобы не нуждаться в регенте, удалось собрать силы, которые встретили мусульман в Джалуле у подножия гор, но вскоре после взятия Ктесифона Са'адом были разбиты. Через четыре года последняя армия Персидской империи была рассеяна в Нихавенде, и Персия стала сарацинской провинцией.

На это ушло целых четыре года, так как продвижение по Персии представляло собой нечто новое в сарацинской политике. Месопотамию арабы заняли вскоре после Джалулы, но ее в основном населяли семиты, сохранившие племенные связи с югом; чтобы покорить ее, достаточно было взять несколько укрепленных городов. Сама Персия была другое дело; ее населял чужой народ, исповедовавший свою могущественную религию. Никакому правящему классу сарацин не удалось бы превзойти этот народ числом.

Все это стало ясно уже в то время, и потому завершение начатой в Кадисии работы задерживалось. Но иного пути не было, учитывая результаты войны, в том числе захват Ктесифона. Ибо если трофеи, взятые в лагере Рустама, казались бесчисленными, то добычи, награбленной в персидской столице, должно было хватить, чтобы купить весь мир. В руках арабов, питавшихся одними финиками и верблюжьим молоком, вдруг оказались сокровища, которых им было никогда не заработать, проживи они хоть несколько жизней.

Так Персия стала землей обетованной, где богатство само идет в руки, и вслед за армией туда хлынула волна арабской эмиграции. Но кроме тех всегда одинаковых следствий, к которым приводит внезапное богатство, захват Персии внес изменения в мусульманскую политику — изменения, не учтенные откровениями пророка.

Уже отмечалось, что первые халифы разрешали иудеям и христианам неарабского происхождения исповедовать свою религию и делали из них источник дохода, взимая подушный налог. Эти иноверцы были в таком незначительном меньшинстве, что едва ли стоило ожидать от них осложнений; арабское государство, словно моллюск песчинку, легко могло переработать их в жемчужину. Но подобный образ действий не годился в деле с огнепоклонниками. В их верованиях мусульмане не находили ни единого элемента, согласующегося с исламом, который мог бы дать основание для терпимости. Волхвы не признавали ни Соломона, ни Моисея, ни Иисуса, занимающих почетные места в мусульманском пантеоне. Но что еще важнее, после овладения Персией в подчинении у арабского государства оказался колоссальный этнически и религиозно чужеродный блок с абсолютно другими обычаями и культурой.

Позднее в Западной Европе удалось разработать структуру управления колониями на случай такого положения дел. Но сарацины VII века не имели ни давней политической и административной традиции, ни опыта управления, кроме патриархального под политико-религиозным присмотром из Медины. С их точки зрения, единственным способом поддержания политического контроля над новыми владениями был религиозный контроль; нужно было искоренить маздейскую религию и обратить персов в истинную веру силой меча, иначе ислам никогда не восторжествует в Иране.

Действенность религиозных гонений часто недооценивается. Маздаизм был стерт с лица земли в прямом смысле слова; но это далось с большим трудом. По тому, с каким отвращением огнепоклонники упоминаются в сказках «Тысячи и одной ночи», видно, что даже сотню лет спустя этот вопрос еще не был полностью решен. Однако насильственное обращение Персии совершенно изменило сам ислам. Он больше не был народным движением; он неизбежно стал более воинственным, более экспансионистским. Если удалось переварить такую громаду, как Персия, и сделать ее источником новой силы, то почему не поглотить другие, более крупные организмы. Повеление пророка обратить неверного или убить понималось не как фигура речи, а как приказ для буквального исполнения.

Конечно, попытка полного поглощения удалась лишь отчасти. Персов было слишком много, и у них был свой богатый политический опыт. В конце концов под властью абассидских халифов персы-мусульмане стали во главе всего движения. Они отказались от патриархальной системы, которую знал Мухаммед и на которой основал свои принципы управления, в пользу новой, монархической и завоевательской, не имевшей ничего общего с демократией, на идее которой зиждилось учение пророка.

Глава 5

Лас-Навас-де-Толоса и почему испанцы завоевали Америку

I

В начале XI века христианам Испании стало не хватать жизненного пространства. Опасность того, что полуостров полностью подпадет под власть ислама, никогда не была слишком реальной. Несмотря на бесконечные вторжения, мусульманам не удавалось создать прочное государство севернее черты, за которой не растут оливковые деревья. Этим вопросом должен непременно заинтересоваться какой-нибудь историк экономики, хотя очевидной связи между этими двумя обстоятельствами не наблюдается. Силе, которую притягивал север, Карл Мартелл по прозвищу Молот поставил заслон в 732 году в Туре, когда исход борьбы в пользу мавров едва не привел к установлению во Франции мусульманского владычества. Но деятельность арабов и их религии нашла на востоке слабое сопротивление, и после волны вторжения 732 года стало ясно, что франки, оставаясь сильными и выносливыми воинами, представляют собой плохой объект для обращения.

То же можно заметить и об испанских вестготах: в отличие от персов, никакая сила не могла заставить их изменяться. Мусульмане нашли желающих принять новую религию среди старых романизированных жителей полуострова, ставших при вестготах крепостными. Они дали мусульманам необходимое численное превосходство над старой вестготской аристократией, которая приспособилась к сарацинскому правлению, превратившись в мосарабов, сарацин по платью и социальным обычаям, но христиан по вере, сохранивших собственные суды и магистраты.

Мусульманская Испания, которая после провала в Гауле прочно установилась южнее линии оливы, находилась под определенным внутренним давлением. Оно происходило из нежелания истинных арабов признавать в персах и берберах людей своего круга вопреки тому, что они исповедовали ислам, из-за племенных распрей и амбиций эмиров. Пока у власти пребывала халифская династия Омейядов (чисто испанская), она легко сдерживала внутреннее напряжение. Халифы всегда имели в своем распоряжении могущественные войска невольников, крепостных солдат — мусульманское изобретение, которому предстояло возродиться в турецких янычарах и египетских мамелюках. Невольники обладали достаточной мощью, чтобы внушить почтительный страх и помешать возникновению любого союза центробежных сил. Кроме того, власть халифов простиралась необычайно широко. Они были не только высшие лица гражданской и военной администрации, но и религиозные вожди, единственные истинные толкователи слова Божия — как если бы римский папа стал абсолютным самодержцем Франции и главнокомандующим всех ее армий. И наконец, Омейяды пользовались большой любовью своих подданных; даже мосарабы не находили возражений против их владычества.

В результате Испания под властью халифов Омейядов приобрела иммунитет к любому внешнему давлению, тем более со стороны крохотных христианских государств на севере. В ней сложилась самая устойчивая и блестящая цивилизация тогдашней Европы, достижения испанских мусульман в науке, искусствах и литературе оставили далеко позади все, что могли предложить нарождающиеся северные или итальянские государства или клонящаяся к закату Византия. Конечно, это была не райская идиллия, но система, которая работала. Правители Галисии, Леона, Кастилии, Наварры, Арагона, Барселоны ничего не могли добиться против превосходящей силы халифата, подкрепленной нежеланием его подданных менять правителей. Из-за постоянных междоусобных распрей христианские царства были вынуждены платить дань столице халифата Кордове.

Со смертью Абд-ар Рахмана III, великого халифа, положение дел начало меняться. Наследный престол перешел к Хакаму II, который слишком увлекался литературой, чтобы как следует исполнять обширные функции «папы», верховного судьи и главнокомандующего. Большую часть обязанностей он передал визирю Абд'амиру, известному в истории под именем Альманзора, — это слово происходит от названия принятого им титула, означающего «Побеждающий с Божьей помощью». Альманзор реорганизовал армию, введя в нее контингент наемных солдат из христианских государств и берберов, и так энергично взялся воевать с местными христианами, что взял штурмом Барселону и уничтожил Леон, оставив для напоминания одну башню.

Даже смерть Хакама ничего не изменила. Его наследнику Хишаму II Альманзор уготовил еще более уединенное существование, чем вел его предшественник; заручился благоволением религиозных вождей, предав огню светскую библиотеку Хакама, и собрался перейти линию оливы, как вдруг в 1002 году его постигла смерть. Альманзор был деспотом; его сын, ставший визирем после смерти отца, отличался жестокостью и был не способен справиться с вождями племен, которые противились программе военной реорганизации, проводимой Альманзором. Начался ряд суматошных переворотов, в ходе которых Хишам II исчез. Поскольку нескольким халифам, поддерживаемым различными силами, не удалось консолидировать власть, то в 1031 году государственный совет провозгласил отмену халифата.

Все сразу погрузилось в чудовищную неразбериху. Государство, прочное и цивилизованное, которому, казалось, суждено было поглотить весь полуостров и выйти за его пределы, превратилось в подобие Англии раннего Средневековья под властью саксов. В каждом городе, в каждой области возникали мелкие князьки — вожди тейпов (от арабского «племя»), желавшие восстановить павший халифат под своей властью. Институт воинов-рабов, скреплявший халифат, как цемент, распался через короткое время, в которое они пытались стать влиятельной силой, способной назначать халифов; но они не смогли обеспечить преемственность власти. Мусульманская Испания была готова упасть в руки христиан.

Но христиане не были готовы ее взять. В укромном северо-западном уголке, не тронутом завоевателями, в тихих местечках Пиренеев, откуда вырастали новые государства, непоколебимо хранилась вестготская, то есть готская традиция, по которой было принято поровну делить наследство между наследниками. Как только королям Леона, Кастилии, Арагона и Наварры удавалось с помощью насилия или брачного союза объединить под своей властью внушительную территорию, ее приходилось тут же раздавать, деля между сыновьями и дочерьми. Процесс дробления продолжался утомительно и бесконечно, чему содействовала география Испании с ее небольшими плодородными долинами в окружении гор и плохо развитыми путями сообщения. Он усиливался из-за существенных различий в обычаях, образе жизни и даже языке, возникших из-за географических условий. Галисия и Леон имели выходы к Бискайскому заливу, и все их контакты шли этим путем; Кастилия почти ни с кем не вела торговли, кроме мавританских государств; Наварра оседлала Пиренеи и упрямо поворачивалась к северу; Арагон и Каталония были средиземноморскими державами. Все центральное плато, на просторах которого они могли бы заключить союз, ко времени отмены халифата по-прежнему находилось в руках мавров.

Вследствие этого периодический процесс разделения испанских государств, сопутствующий передаче наследства, неизменно сопровождался войнами между наследниками, каждому из которых хотелось прибрать к рукам все. Кто-нибудь из них неминуемо должен был обратиться к югу, прибегнув к помощи единственной реальной силы. Когда это произошло, оказалось, что правители тейпов тоже ищут поддержки севера в стремлении объединить халифат.

Таким образом, XI век в Испании проходил в нескончаемой цепи мелких гражданских и захватнических войн, войн христиан против христиан, мусульман против мусульман и наемных солдат обеих сторон, готовых равнодушно сражаться за кого угодно. Руй Диаз де Вивар — Сид Кампеадор считался настоящим рыцарем, национальным героем и поборником веры; но большую часть своего активного жизненного пути он провел сражаясь в интересах мусульманских, а не христианских владык, что дало жизнь нескольким литературным шедеврам.

II

В этот период бессмысленных мелких свар установившийся на полуострове характер военных операций значительно отличался от действий, типичных для других регионов средневековой Европы и Азии. Численность воюющих соединений уменьшилась настолько, что крупномасштабные операции, как взятие городов, стали затруднительны, повсеместно распространилась практика взаимных набегов; главной защитой против набегов стали замки.

В Испании набеги превратились в обычное дело, намерение обогатиться за счет иноверцев всегда считалось законным и нравственным, и если христианский король Арагона нанимал себе отряд воинов-мусульман, то христианский король Кастилии всегда мог приказать напасть на них как на мусульман, а не арагонцев. Основной добычей в этих набегах были крепостные крестьяне; можно было поселить их на своих землях и сделать источником почестей и выгод. Построенные для защиты серфов замки были более многочисленны, чем в остальной Европе, и даже деревни строились почти как крепости из тесно расположенных каменных зданий небольшого размера, из которых земледельцы уходили утром, а в сумерках возвращались.

Типичные для других регионов тенденции в Испании усугублялись характером военной силы, принимавшей участие в набегах. Пехота была слишком малоподвижной; в стране, где средний класс существовал лишь в промышленных и торговых городах, резервы для этого рода войск были малочисленны. Эффективным инструментом была конница, количественно превосходившая пехоту примерно в четыре раза. Техническая слабость также не давала пехоте выйти вперед; лишь недавно в Италии и Дании был изобретен арбалет, который еще встречался очень редко, и в Испании его умели плохо изготавливать. Там растет мало деревьев таких пород, из которых может выйти хороший большой лук. Обычным оружием был турецкий роговой лук, короткий, из обшитого кожей дерева; его использовали всадники для стрельбы с близкой дистанции. Иными словами, пехота не располагала метательным оружием, которое могло бы заставить конницу держаться на расстоянии, а также не обладала ни умением, ни снаряжением, чтобы обороняться пиками. Типичное боевое построение, если дело доходило до битвы, выглядело следующим образом: на передней линии выстраивались вооруженные копьями пехотинцы, опустившись на левое колено. Сразу за ними помещались лучники для ведения боя с передовыми подразделениями. Когда кончались стрелы или в другой подходящий момент пешие воины уступали дорогу коннице, которая начинала настоящее сражение.

Поскольку Испания страна с неровным рельефом, всадники преимущественно ездили на верховых мулах, особенно мусульмане. В основном их вооружение состояло из копий и мечей, на тактику конницы в значительной мере повлияли оставшиеся в наследство от Халида приемы. Нехватка хороших луков дала начало развитию особого вида легкой конницы — хинетов. Вместо лат они надевали толстые стеганые кожаные куртки и были вооружены дротиками длиной около трех футов с семидюймовым металлическим наконечником, вызывавшим восхищение многих военных археологов. Они били точно в цель и наносили смертельные раны.

В путанице набегов и стычек христианские державы начали получать некоторые преимущества. Более прочная промышленная основа позволяла христианам облачаться в лучшие доспехи; а их оппоненты крепко держались за традиции и суеверия; они считали, например, что обшитый шкурой атласской антилопы щит не может пронзить никакое оружие. Осадные орудия у христиан были лучше и применялись с большей эффективностью. Племенная организация мусульманских армий уступала христианской системе «рыцарь — оруженосец», ибо христианские рати были открыты для всех, кто обладал достаточной сноровкой и умением, тогда как состав мусульманского войска определялся жребием рождения. Несмотря на семейные распри при передаче власти, у христианских народов было больше последовательности и порядка, чем у мусульман, где любой чиновник мог лелеять надежду на то, чтобы самому стать государем.

К концу столетия Кастилия перешла линию оливы и взяла Толедо. Сарацинская Севилья и большая часть юго-восточных земель платили дань; Рамон Беренгар, граф Барселонский дошел почти до самого Эбро. Положение мусульман так осложнилось, что вожди тейпов предприняли исключительный шаг; они объединились, и послы правителей Бадахоса, Севильи, Гранады и Кордовы отправились просить помощи у своих африканских единоверцев.

III

Надо признаться, это было опасно. Пока владения испанских мусульман дробились на доли, мурабитские берберы, или Альморавиды, создали в Западной Африке мощную империю на волне религиозного возрождения. Она раскинулась от Сенегала до Алжира. Как это бывает в мусульманских странах, религиозное возрождение сопровождалось вспышкой милитаристских настроений и развитием военной силы. На тот момент империя Альморавидов была самым мощным мусульманским государством в мире, и обращение из Испании означало долгожданную возможность дать выход его энергии.

Тогда берберы под предводительством своего императора Юсуфа ибн Ташфина при помощи племенных вождей разгромили Альфонсо Кастильского в крупном сражении у Бадахоса. Кастильцы понесли такие тяжелые потери, что христианское наступление было остановлено, а кое-где повернуто вспять. Но вдруг оказалось, что сарацинские правители вызвали не только военную помощь. Вместе с ибн Ташфином в большом количестве пришли факихи[5], которых можно сравнить с религиозными ортодоксами или пуританскими проповедниками. Они пришли в ужас от той свободы вероисповедания, которую испанские мусульмане даровали иудеям и христианам. В то же время берберские горцы ибн Ташфина обрадовались богатствам и роскоши, которые нашли в Испании, и чувствовали себя как дома. К 1111 году при правлении наследника ибн Ташфина Али мелкие племенные владения, за исключением северо-восточных, были стерты с лица земли, и мусульманская Испания со столицей в Кордове влилась в государство Альморавидов.

Продолжались пограничные войны в виде обычных набегов; арагонцам удалось подчинить Сарагосу, кастильцы удержались в Толедо. На этом дело остановилось; на протяжении всей середины XII века христианские королевства страдали от династических раздоров, ввергнувших их в состояние анархии, а на мавританской стороне полуострова Альморавиды променяли привычки военного времени на удовольствия цивилизации. Чаще всего они выходили победителями в приграничных стычках, но почти не расширили территорию и, утопая в роскоши, лишились поддержки ортодоксов на родине. Альморавидскую империю начали сотрясать движения за независимость, которые разрывали ее на части. Племенные княжества вернулись, так происходило на севере и юге.

Потом произошло другое. Пока поздние Альморавиды в Испании грызлись между собой, в Атласских горах появился юноша по имени Абу Мухаммед ибн Тумар, сын фонарщика, выступивший против роскоши и отхода от заветов Корана. Он называл себя пророком, утверждал, что ему было откровение, призывал народ громить винные лавки и провоцировал общественные беспорядки, в которых пострадало немало нарядно одетых людей. В людях, принадлежащих тому классу общества, что и Мухаммед ибн Тумар, легко пробудить аскетический фанатизм. Как Мухаммеду, ему повезло обратить одного человека, обладавшего большими военными и административными способностями — Абд-эль-Мумина. Когда Мухаммед ибн Тумар удалился от мира и стал проводить время в молитвах, Абд-эль-Мумин взял власть в свои руки. В течение двух лет после смерти пророка из его отшельнической кельи продолжали приходить откровения, неизменно говорившие в пользу Абд-эль-Мумина. Северную Африку захлестнуло новое, подобное океанскому течению движение. К 1149 году Абд-эль-Мумин стал эмиром Марокко, а когда в 1163 году он умер, его владения уже граничили с землями Альморавидов.

Эти аскеты с имперскими настроениями известны под именем Альмохадов или «унитариев». Абд-эль-Мумину наследовали сын и внук, оба способные и фанатичные. Их передовые отряды достигли Испании в 1146 году, а к 1172 году Альмохады поглотили все мусульманские области Пиренейского полуострова.

Альмохады отличались следующим от Альморавидов: они не стали переносить столицу из Атласских гор, откуда пришли, и потому не так легко поддавались запрещенным искушениям; жестко обходились с евреями и мосарабами, которые тысячами переселялись в христианские государства.

К 1195 году стабильный союз Испании и Африки существовал уже на протяжении трех поколений, Альмохадам удалось максимально развить присущие религиозному фанатизму военные качества. В тот год Йакуб, альмохадский властитель, впервые обрушил всю мощь соединенных африкано-испанских вооруженных сил на северную границу.

IV

Йакуб нацелился на Кастилию, где правил король Альфонсо VIII, замечательный человек, самым замечательным качеством которого было его везение. Сначала ему повезло, что он стал королем. Его дед объединил королевства Кастилии и Леона, но после его смерти земли, как обычно, разделили между наследниками. Не прошло и года, как умер отец Альфонсо, оставив маленького сына несовершеннолетним королем — полутора или трех лет от роду (тут есть некоторые разночтения). В ту эпоху коронование младенца действовало как приглашение: Леон и Наварра стали захватывать кастильские замки и города, а знатные роды вели друг с другом войны, пытаясь получить регентство.

Обычно в таких случаях от ребенка просто избавляются; но Альфонсо удалось не только выжить, а даже получить превосходное образование. Последним, вероятно, он обязан роду Лара, который в течение долгого времени занимал ведущее положение в борьбе за опеку над наследником, соперничая с родом Кастро. Королю едва исполнилось десять лет, когда он отделался от семьи Лара. Сразу вокруг него образовалось кольцо бескорыстной патриотической преданности, которая возможна только в Испании. Казалось, что все испанские гранды только и ждали появления Альфонсо, чтобы лишить влияния семьи Кастро и Лара. Окруженный кавалькадой всадников, которые с каждой минутой прибывали в числе и важности, юный король объехал владения, лично принимая присягу у дворян (это имело большое значение в Средние века), и вырвал столицу Толедо из рук Лара.

Прошло несколько лет, прежде чем молодой человек стал полновластным хозяином в своем государстве, и судьба снова сделала Альфонсо подарок: в эти годы внимание Альмохадов было приковано к южным областям, где они разбирались с тейпами. Ему повезло и в том, что у него родилась дочь, которую он поторопился ввести в игру, выдав за своего тезку Альфонсо II, правителя Арагона. Арагонское королевство в тот момент не имело честолюбивых амбиций; к нему перешло наследие графов Барселоны, чьи интересы больше лежали за Пиренеями. Брачный союз Арагона с Кастилией оказался эффективнее большинства таких союзов; счастливец Альфонсо Кастильский получил помощь и вернул себе отнятое Леоном и Наваррой. К 1175 году он набрал достаточную мощь, чтобы убедить остальные христианские королевства в том, что выгоднее биться с маврами, чем друг с другом. Наступление на юг возобновилось.

К тому моменту военное положение приобрело новый элемент в виде недавно сформированных военизированных орденов Калатравы, Сантьяго и Алькантары. По причине, которая должна заинтересовать историков общества (как линия оливы — историков экономики), военные сообщества, соблюдавшие безбрачие, всегда имели успех, начиная с мамертинов и вплоть до янычар. В Испании создались условия, благоприятные для их развития. В этих монашеских орденах испанские короли нашли то, чего им раньше не хватало: дисциплинированных профессиональных солдат, чей религиозный пыл не уступал рвению Альмохадов. Их занимали не распри между христианскими королевствами, а только количество убитых басурман.

Средневековая Испания

Вся испанская энергия направилась в сторону мавританской границы, и с 1175-го по 1195 год, в течение двадцати лет, Кастилия и Леон успешно продвигались вперед. Это продвижение не сопровождалось эффектными победами, если не считать таковой осаду и взятие Куэнки королем Альфонсо, но цепь укрепленных позиций неуклонно наступала на юг. Из-за отсутствия средств быстрого сообщения это заметили не сразу, но в конце концов нажим с севера заставил Йакуба и африканскую армию действовать.

Армии Альфонсо и Йакуба столкнулись в Аларкосе 18 июля 1196 года, и кастильский король потерпел оглушительное поражение. Он даже пытался броситься на копья, чтобы покончить с жизнью, и его пришлось силой увести с поля битвы. Летописи говорят о 25 тысячах погибших испанцев, что представляется высокими потерями, а средневековые летописцы редко преувеличивали потери своей стороны. Толедо, Алкала-де-Эрманес и Куэнка были взяты в осаду; мусульманские колонны пробирались в глубь Кастилии; государи Леона и Наварры ухватились за возможность урвать несколько замков на севере. Король Альфонсо был вынужден заключить с маврами унизительный мир.

И тут Альфонсо спасло его всегдашнее везение. Йакуб уже находился при смерти, и ему пришлось возвратиться в Африку, чтобы привести дела в порядок. В то же время Альфонсо II Арагонский скончался, и наследство перешло к внуку Альфонсо Счастливого Педро II. Этого молодого человека, которому в момент восхождения на престол было двадцать два года, описывали как «выдающуюся и любопытную личность». В этом был весь он; истинный странствующий рыцарь, словно взятый из рыцарского лэ и популярный среди трубадуров, которые воспели его во множестве баллад. Еще он был известен своими достижениями на любовном поприще; говорили, что как-то раз после бурной ночи перед битвой он даже не смог отстоять мессу, и оруженосцу пришлось подсаживать его на лошадь. Рассказы о несчастьях деда распалили его романтическую натуру; он бросил на весы всю силу, которую мог собрать Арагон, и его вмешательство наряду с приближавшейся кончиной Йакуба сделало возможным перемирие.

Обе стороны полностью отдавали себе отчет в том, что это было именно перемирие, а не мир, и обе стороны воспользовались им для того, чтобы собраться с силами и привести противостояние к желаемому результату. Наступил 1200 год, когда Альфонсо Кастильский счел себя достаточно сильным, чтобы нарушить перемирие. Годом раньше место Йакуба занял его сын Мухаммед аль-Назир, проповедовавший священную войну против неверных. Это был период относительного застоя на мусульманском Ближнем Востоке; тюрки-сельджуки распались на мелкие владения; византийская империя и государство крестоносцев в Палестине достаточно окрепли, чтобы мусульмане временно сочли нецелесообразным нашествие в те земли, и среди воинов началась безработица. Как утверждается (вероятно, неточно), Мухаммед аль-Назир мог бы набрать армию в 600 тысяч человек от Персии до Нубии.

Тем временем христианам тоже пришло в голову заняться священной войной с неверными. Архиепископ Родриго Толедский, один из самых воинственных прелатов Средневековья, отправился в Рим, заручился одобрением папы Иннокентия III, провозгласившего крестовый поход и даровавшего отпущение грехов его участникам, и объехал королевские дворы Западной Европы, призывая к борьбе за правое дело. Реакция превзошла все ожидания: весной 1212 года в Толедо съехались 60 тысяч рыцарей, причем это число, видимо, преуменьшено, поскольку не учитывало свиты каждого рыцаря. Рыцарское окружение удваивало или утраивало общее количество воинов.

Не все они остались. Снабжение внушительного воинства, должно быть, тяжким бременем легло на жителей и казну небольшого города, да и французским рыцарям быстро опротивели гордыня кастильцев и отсутствие возможностей поживиться за счет вылазок. Когда король Альфонсо выступил на юг, чтобы испытать силы, он располагал контингентами всего королевства и рыцарских орденов, небольшой отряд вел наваррский король Санчо Сильный, и довольно большое войско возглавлял романтический герой Педро Арагонский. Христианская Испания еще никогда не созывала такой большой рати. Ей предстояло встретиться с самой большой армией, когда-либо собранной маврами. Битва обещала быть решающей.

V

У Мухаммеда аль-Назира была своя стратегия, а разведка, по всей вероятности, работала лучше, чем можно было ожидать. Мусульманская армия рассредоточилась для осады замков. Когда передовые части сообщили о стычках с отрядами Альфонса при Малагоне, Калатраве, Аларкосе (христиане, видимо, направились вниз по долине Буллаке), вождь мусульман отошел за горную цепь Сьерра-Морена и поставил сильные заставы на всех перевалах. Он отлично понимал, что серьезным недостатком рыцарского войска было отсутствие координации и неразрешимость проблемы снабжения во время долговременной военной операции. Он намеревался навязать неприятелю бой за перевалы в неблагоприятных условиях или (что вероятнее) заставить его отправиться восвояси. Позиции аль-Назира находились недалеко от его баз, городские хранилища полнились продовольствием, он обеспечил всем необходимым даже отдаленные пункты на островках Гвадалквивира. На обратном пути он мог отвоевать все, что оставил в долине Гвадианы, и продолжить наступление в глубь Кастилии.

Армия Альфонсо пыталась перейти горную преграду в разных местах, но нашла перевалы блокированными и неприступными. Состоялся военный совет, на котором Санчо Наваррский и Педро Арагонский рекомендовали отступить и напасть на удерживаемые мусульманами замки, которые до той поры христово войско обходило. Единственный, кто поддержал короля в его решении продолжать наступление, был архиепископ Толедский. И вдруг, как утверждает испанская легенда, откуда ни возьмись появился пастух, который предложил показать воинам дорогу в обход перевалов. Предложение было принято; армия двинулась на юг, испытывая значительные трудности, преодолела горную гряду и предстала перед мусульманами.

Здесь в истории любопытный пробел. Почему Альфонс сразу не атаковал противника? Мухаммед аль-Назир не мог иметь в распоряжении все свои силы, к тому же, скорее всего, отсутствовали всадники, его лучшие воины. Сомневаться насчет места сражения тоже не приходилось. Мусульмане стояли на единственной хорошей дороге в долину Гвадалквивира; слева были зубчатые лесистые утесы; если бы христиане попытались пройти справа, мусульманское войско оказалось бы у них с фланга и тыла. Но по неизвестной нам причине испанцы провели целых два дня в молитвах и советах, прежде чем принять решение о нападении.

В эти два дня мавры закрепились на позициях на южном берегу речушки Кампана-Ронегадеро, бежавшей по долине с запада на восток чуть севернее места, где сейчас стоит город Ла-Каролина. Эта местность известна под названием Лас-Навас-де-Толоса. По-испански «навас» — небольшая равнина между холмами; в долине реки их было много, и стоит представить себе, как мавританское войско выстраивалось спинами к поросшим кустарниками каменистым склонам. Как говорит история, в первых рядах у них стояли до 100 тысяч всадников и значительное число пехотинцев. В центре, за скрепленным тяжелыми железными цепями частоколом, встал сам Мухаммед с Кораном в одной руке и мечом в другой, окруженный пешими воинами, адъютант держал над его головой балдахин, который был официальным знаменем армии.

Его силы стояли одной сплоченной массой; христиане выстроились типичными для средневековой армии тремя «баталиями», в центре король Альфонсо с архиепископом Родриго и рыцарями Сантьяго и Калатравы, Педро Арагонский слева, Санчо Сильный справа. Перед архиепископом несли эмблему — громадный красный крест со щитом у основания. Наступило 16 июля 1212 года.

Командиры христианского войска подали сигнал к началу битвы. Должно быть, дело началось предварительной перестрелкой и традиционными вызовами на поединок. За первоначальным этапом последовало ожесточенное сражение отнюдь не по рыцарским правилам, когда воины сходились в рукопашном бою: стоило одному отступить, как другой тут же бросался вперед. План битвы, как план шахматной партии, отсутствовал; о какой-либо тактике говорить не приходится. На флангах испанские рыцари постепенно оттеснили мавров назад, и чем дальше мусульмане отступали, тем хуже становилось их положение. Они были вынуждены отходить в лесистую и каменистую местность, теряя подвижность, и преимущество оказывалось на стороне рыцарей с их тяжелыми доспехами и мечами. Надо думать, Альмохады не намерены были так просто сдаться, поскольку схватка продолжалась почти весь день. В центре, в месте концентрации мусульманских сил, ситуация складывалась по-другому. Рыцари-калатравцы едва не были полностью уничтожены, и ряды христиан стали отступать.

Король Альфонсо обратился к архиепископу, крикнув: «Придется нам погибнуть здесь!» — «Нет, сир, — ответил Родриго, — здесь мы победим и будем жить!» Родриго оказался лучшим провидцем, чем король, или он заметил, что удар мусульман по центру пришелся на пеших копьеносцев, поддержанных рыцарями Сантьяго; и на этот раз средневековая пехота не отступила. Взвилось знамя креста; последовала новая свирепая атака в направлении Мухаммеда, и Санчо Сильный справа сам проложил дорогу сквозь окованный цепями частокол. Гвардия аль-Назира дрогнула; знамя его поникло, и потеря этого символа произвела обычный эффект на восточную армию. День закончился резней. Летописи говорят о 185 тысячах убитых мусульман; это преувеличение, но не очень большое.

VI

Победа не принесла незамедлительных результатов. После битвы христианская армия взяла несколько городов и разбрелась, как и предвидел Мухаммед аль-Назир. Два года спустя Альфонсо VIII умер, и между его отпрысками начались свары, как у их предков. Через год после Лас-Навас-де-Толоса Педро Арагонский погиб в сражении — том самом, перед которым его пришлось подсаживать на лошадь. Наследники Педро обратили взгляды на восток, к Балеарским островам и Сицилии. На юге империя Альмохадов рухнула, раздробившись на мелкие владения.

Создается впечатление, что битва при Лас-Навас-де-Толоса ничего не решила. В действительности она решила практически все. После этого сражения цвет мавританской армии был уничтожен — лезвие выщерблено, острие затуплено. За пятьдесят лет династия Альмохадов вымерла, а другая не пришла ей на смену. Мавры больше не совершали набегов на земли христиан, мусульманские провинции и города постепенно приходили в упадок и исчезли с завоеванием последнего уголка Гранады, которая давно платила дань христианским королям. Можно предположить, что Альмохады в итоге рухнули бы под действием тех же сил, которые сломили Альморавидов, но это не случилось, если придерживаться исторических фактов. Военная аристократия Альмохадов была уничтожена на поле битвы. Мусульманские завоевания никогда не опирались на солидные резервы; им нужен был постоянный успех, постоянный приток новобранцев, чтобы война питала войну. Когда их военная сила подверглась решительному уничтожению, конструкция, которая все держала, развалилась.

Победа испанцев важна по причинам духовного и тактического характера. В Лас-Навас крушение постигло не восточную монархию, ослабленную упадком и моральным разложением. Там было разгромлено движение, если не находившееся в зените, то достаточно крепкое, чтобы привлекать сторонников начиная от пятидесятой долготы и пятнадцатой широты. Не просто Альмохады, но мусульманский мир и мусульманская система потерпели поражение. Как это произошло, не менее важно, чем само поражение. Большая часть Испании так похожа на Северную Африку, что ближневосточная тактика булавочных уколов, применяемая конными лучниками, полностью оправдывала себя, и можно было предположить, что так будет на остальной части Пиренейского полуострова. Битва при Лас-Навас-де-Толоса показала ошибочность этого предположения, доказала, что мавританская армия успешно действует лишь в привычной обстановке и можно вынудить ее сражаться в неблагоприятных условиях.

Урок не прошел даром для пришедших позже христианских королей, хотя не был сформулирован в свое время. Он помогает понять, почему процесс эрозии мавританских государств продолжался до тех пор, пока они не исчезли. По существу, битва решила, что ни одна часть Европы не будет частью Африки; и западные врата закрылись для наследников сарацин. Европейская военная организация обладала гибкостью, с которой не могли соперничать ни арабская, ни африканская системы. Испанцы не уступали маврам на их земле; а когда европейцам удалось навязать арену действия по своему выбору, маврам пришел конец.

Но результаты были куда масштабнее. После победы центральная часть Испании попала под власть кастильского королевства, и стало возможным объединение полуострова. До той поры Испания была не более чем географическим названием, такой же раздробленной, как средневековая Италия или Германия, в отличие от централизованных Англии, Дании, Польши или даже Франции. Битва вложила в руки кастильских королей истоки всех крупнейших рек и контроль над дорогами, проложенными вдоль водных путей. Испания оставалась разделенной в течение еще 250 лет, но ее объединение стало неизбежным с получением контроля над путями сообщения. В Лас-Навас-де-Толоса был заложен фундамент будущего союза, а не завоевания. Оказалось, что господство в Испании невозможно без владения бассейном центральных рек, испанские королевства способны действовать сообща ради одной цели, если целью был крестовый поход.

Хотя центробежные силы остались, преувеличить их роль трудно; стоит вспомнить слова одного из кастильских королей, произнесенные им в ответ на просьбу участвовать в защите Иерусалима: «Мы уже внесли свою долю, потому что здесь мы всегда в крестовом походе». Именно в таком духе, с уверенностью, что испанским королевствам суждены великие свершения, если они возьмутся за дело вместе, как было в Лас-Навас-де-Толоса, сразу после изгнания мавров состоялось завоевание Америки.

Глава 6

Жанна д'Арк и незавоевание Англии

I

Они встретились на мосту Монтеро, где река Обе пробивается сквозь нагорья Бургундии и вливается в Сену. Великий герцог с горсткой вассалов выступил вперед и преклонил колена у ног дофина Карла, показывая тем самым, что их распрям настал конец и отныне они вместе будут бороться против англичан. Как только герцог Жан склонил голову, вперед шагнул Таннги Дюшатель, приближенный дофина. Прежде чем кто-то успел вымолвить слово, он обрушил алебарду на шею герцога. Кровь хлынула рекой, раздались крики; кто-то из французов вонзил меч в живот другого бургундца, остальную свиту герцога взяли в плен и заковали в цепи.

Это произошло 19 сентября 1419 года и положило начало беспорядкам, которые раздирали Францию в течение следующих тридцати лет. Нельзя сказать, что французскому королевству не хватало напастей до убийства на мосту Монтеро. Армии короля Англии Генриха V тяжело навалились на страну; разгромив французских рыцарей при Азенкуре, англичане захватили почти всю Нормандию. Король Франции Карл VI регулярно страдал приступами летнего умопомешательства; королева Изабелла была известна своим распутством и развлекалась тем, что в лицо называла дофина, своего сына, незаконнорожденным. При Жане Бесстрашном Бургундия, ставшая мощным государством, простиравшимся от Альпийских гор до Северного моря, была достойным соперником Франции, и в момент повествования бургундцы владели королем, королевой и Парижем.

Дофин Карл, конечно, имел право претендовать и претендовал на регентство как глава нации. Но это был безвольный слюнтяй и хитрый сластолюбец, окруженный кликой графов Арманьяков, обладавших всеми качествами опытных головорезов. Они разоряли казну дофина, лишая денежного довольствия его гвардию, и так дурно пользовались своей властью, что парижане сами выгнали их из города и впустили бургундцев. И так было повсюду. Когда Генрих Английский осадил Руан, французы храбро защищались, но после того, как город был вынужден сдаться, едва ли кто из рыцарей и дворян, питавших глубочайшее отвращение к партии короля, отказался принести присягу захватчику — высокомерному чужаку, но способному обеспечить порядок и сравнительно честно вести дела.

Высокомерие чужака могло бы показать Франции путь к спасению. Генрих, развязавший войну, тайно уведомил герцога Жана Бургундского о том, что согласен на руку принцессы Екатерины и Нормандию в качестве приданого. Но после Азенкура он поднял планку и заявил, что вдобавок желает получить Анжу и сюзеренитет над Бретанью. В этот момент на сцену впервые выходит Таннги Дюшатель. При средневековом дворе тайна не могла долго оставаться тайной, и дофин со своим окружением получил полные сведения о требованиях Генриха. Дюшатель отправился к герцогу Жану с предложением: если он возьмется за правое дело изгнания англичан, то встанет во главе королевского совета.

Эта была ловушка, которая привела герцога на мост Монтеро. Дофин Карл и его приверженцы Арманьяки ни на минуту не собирались ударить с бургундцами по рукам и самым явным образом показали это. Возникает справедливый вопрос, полностью ли они отдавали отчет в своих действиях, ибо у Жана Бесстрашного был сын по имени Филипп двадцати трех лет от роду (что в 1419 году считалось зрелым возрастом), доказавший свое умение в гражданских и военных делах. Ответ, вероятно, заключается в том, что Карл никогда не жил своим умом, а его любимцы Арманьяки думали только о том, как отомстить за выступление парижан против их партии, и не ломали себе голову над последствиями.

А последствием стало то, что Филипп созвал бургундцев и их сторонников в Аррасе. Предметом обсуждения была месть дофину за предательское убийство. Съезд постановил заключить мир с Генрихом Английским на любых условиях, чтобы объединенными силами сразиться с негодяем Карлом. Выдвигая условия, Генрих еще выше взвинтил свою цену: он потребовал, кроме принцессы Екатерины, назначить его регентом при полубезумном короле и признать наследственное право на французский трон, для чего следовало изгнать дофина, которого его мать называла бастардом. Бургундия приняла условия, и ее альянс с Англией упрочился женитьбой Джона, герцога Бедфордского и брата Генриха, на сестре Филиппа — Анне. В случае перехода корон Англии и Франции в одни руки договор предусматривал исключительно личную унию с сохранением обеими нациями своих законов и обычаев, формирование национальных правительств из собственных граждан и передачу парижскому парламенту властных полномочий во Франции при верховной власти короля.

Заключив это соглашение, англичане и бургундцы взялись за покорение Франции. Успех сопутствовал им, поскольку на их стороне был законный король Франции и Париж находился во власти бургундцев. Остатки оппозиции больше молчали, чем возвышали голос; больше бездействовали, чем действовали, а действия проявлялись в неповиновении городов, что превратило войну в серию осадных операций. Но летом 1422 года Генрих, прозванный во Франции Завоевателем, заразился свойственной завоевателям болезнью — переутомлением, которая доконала его в несколько недель. В октябре безумного Карла постигла та же участь, и младенец нескольких месяцев от роду был провозглашен королем Англии Генрихом VI и королем Франции Генрихом II.

II

Регентом и протектором обоих государств стал Джон Плантагенет, герцог Бедфордский, и даже в этом семействе талантливых и неистовых деятелей мало кто мог соперничать с ним. Большую часть времени он проводил, руководя французским походом, оставив Англию на своего брата Хамфри Глостерского, который не справлялся с возложенными обязанностями и рассорился с епископами и дворянами, поэтому Джону часто приходилось выручать его из разных передряг.

Но главные события истории разворачивались во Франции. Бедфорд уступал Генриху V, с которым могли сравниться немногие, но сумел сохранить с Бургундией превосходные отношения. Его действия создавали впечатление, что он старается управлять Францией в ее интересах. Он реформировал судебную систему и основал Каннский университет. Правителями провинций «в послушание королю Генриху» назначались французы; и подавляющее большинство членов регентского совета тоже были французы. Регулярно созывались Генеральные штаты, и тогдашние хроники говорят о Бедфорде с непритворным восхищением. Короче говоря, ему удалось покорить ту часть Франции, которую Генрих V завоевал. Ги де Бутийе, командовавший обороной Руана против Генриха V Английского, стал преданным прево города Парижа при Генрихе II Французском.

И все же англичан принимали лишь высшие классы общества, а под ними оставалась немая оппозиция. Бедфорд проводил просвещенную политику, направленную на примирение, но те, кто осуществлял ее внизу, не были ни просвещенными, ни мирными. Это были захватчики, чужаки, «годоны»[6], так они себя и вели. Приходя в город, они забирали яйца и кур, молоко и коров, насиловали всех женщин, которые попадались на глаза. Бургундцы, говорившие на французском языке, были не намного лучше; и на этом низком уровне дело редко обходилось без уличных драк и скандалов.

Безусловно, не так было в крупных городах, где командование поддерживало порядок, но англо-бургундская оккупация тяжким бременем легла на сельскую местность, и его тяжесть усугублялась условиями, в которых шла война. Англичане довольно прочно закрепились в оккупированной Нормандии и не имели необходимости устанавливать особый надзор, а в Пикардии и на севере Шампани бургундский герцог был законным сюзереном и не мог считаться захватчиком. Но в Мэне, Анжу, Иль-де-Франсе, Южной Шампани то и дело попадались островки сопротивления, тут и там бунтовали жители городков, владельцы отдельных замков, стоящие за дофина. И туда тянулись отряды англичан и бургундцев, высматривая очаги оппозиции, чтобы подавить их, а заодно пограбить под предлогом, что они встретили противодействие, действительное или мнимое — неизвестно.

У англо-бургундцев не хватало сил, чтобы систематически уничтожать эти островки сопротивления. Англия только начала приходить в себя после двух эпидемий «черной смерти», и ее народонаселение насчитывало около 2 миллионов человек; а на территории Франции тех лет проживало около 20 миллионов. Часть из них принадлежала к настроенным за англичан бургундцам, но численное превосходство французов было велико, к тому же во время регентства Бедфорда на службе у французов находилось значительное количество шотландцев.

Эти числа сами по себе не могли воспрепятствовать полному покорению Франции. Англия когда-то перешла под власть столь же малочисленных по отношению к основному населению норманнов, да и Александр Великий завоевал весь Восток с войском, чуть более чем вдвое превосходившим английский контингент, который Бедфорд мог разместить во Франции. Но нужно учитывать местные условия. По всей территории к югу от Луары и вдоль ее русла были плацдармы, подчинявшиеся французскому правительству, которое, каким бы презренным, неумелым и корыстным оно ни было, имело право заявлять о своей легитимности. Пока Франция владела значительной частью территории и была способна собирать армии и взимать налоги, пока у нее был административный центр, завоевание нельзя было считать завершенным. Именно отсутствие центра управления сопротивлением привело к тому, что захватчики победили в Персии и позже в Англии; уничтожение такого центра сделало победу при Лас-Навас-де-Толоса решающей.

Немаловажную роль играли способы ведения войны в ту эпоху. Почти за сто лет до того английский король Эдуард заменил феодальные призывы в армию долгосрочной оплачиваемой службой профессиональных солдат и разработал тактическую доктрину наилучшего использования такой армии. Его тактика основывалась на построении плотного блока пеших латников, вооруженных копьями, мечами и боевыми топорами, расположенного между выдвинутыми вперед на флангах клинообразными отрядами лучников. В таком положении англичане ждали атаки. Мощь залповой стрельбы лучников заставляла рыцарскую конницу сбиваться в кучу; тяжеловооруженные рыцари не могли преодолеть зону обстрела без больших потерь. С различными вариациями эта схема использовалась в битвах при Креси, Пуатье, Азенкуре и дюжине мелких сражений. Будучи оплачиваемыми профессионалами, англичане могли позволить себе вести длительные кампании. Как правило, они дожидались атаки, потому что рыцарская честь противника повелевала ему не стоять на месте.

В то время не существовало эффективного средства против английского «ежа». Никакая броня не была способна противостоять стреле, пущенной из английского длинного лука; он позволял вести стрельбу с такой скоростью и дальностью, что оставлял далеко позади другое ручное метательное оружие; и лучники обладали такой подвижностью, что тяжеловооруженные латники оказывались бессильны против них. Владению длинным луком требовалось обучать с ранней юности, но это было нетрудно в стране, большей частью покрытой лесами, где жители обычно добывали себе пропитание охотой. Становясь профессиональными солдатами, они продолжали делать то, к чему привыкли, — стрелять из лука. Вследствие этого английская армия в тех условиях, где ей приходилось воевать, превосходила любую другую европейскую армию и прекрасно сознавала этот факт.

Однако английских лучников всегда было меньше, чем хотелось бы их командирам; кроме того, они не владели осадным искусством. Пушки были еще слишком слабы, чтобы пробить прочную каменную кладку, и слишком громоздки, чтобы использоваться в полевых условиях. Обычно крепости брали осадой, поскольку штурмы обходились слишком дорого, учитывая людские потери, а людские ресурсы были главным дефицитом английской армии.

Итак, война во Франции при регентстве Бедфорда повторяла войну Генриха V; она велась длинной серией осад, время от времени перемежавшейся сражениями. Самое важное из таких сражений состоялось при Вернейле в 1424 году, где французам удалось собрать значительную силу под началом молодого герцога Жана Алансонского при участии многочисленного шотландского контингента. Единственным отличием от классической битвы между английскими и французскими войсками было то, что до атаки с тыла на англичан Алансон выделил ударный отряд для предварительного нападения на английский обоз. Бедфорд предвидел это и оставил сильные отряды лучников охранять обоз; они разметали ударный отряд, нанесли свирепый ответный удар и смяли французскую линию фронта. Алансон попал в плен; Бедфорд доносил о 7 тысячах с лишним убитых и плененных французах. Если цифры не преувеличены, то Вернейль стал для французов таким же тяжелым поражением, как Азенкур.

Таким образом, старый фокус по-прежнему работал. Война осад продолжалась, граница покоренных англичанами земель медленно, но неуклонно продвигалась вперед. Медленно, потому что Бедфорду приходилось периодически наведываться на родину, чтобы распутывать узлы, запутанные его братом. Но в 1427 году Бедфорду удалось привести дела в достаточный порядок, чтобы вернуться и заняться управлением Франции. Он поставил графа Томаса Солсбери во главе полевой армии в 5 тысяч солдат, включая несколько бургундских отрядов, и отдал приказ выступить на осаду Орлеана.

Для войны осад это было здравое стратегическое решение. Орлеан защищал главную переправу через Луару, ближайшую к Парижу; это был один из крупнейших городов, оставшихся в руках дофина (Бордо взяли англичане), символ его власти. Луара обладала каким-то мистическим значением во французской военной истории. Из позднейших событий видно, что не менее трех раз — в 1815, 1871 и 1940 годах Франция сдавалась после того, как врагу удавалось перейти Луару; а прошлое показывает, что когда готам не удалось перейти эту границу в Шалоне с севера, а маврам в Туре с юга, Франция выстояла.

В то время городская часть Орлеана располагалась на северном берегу реки, окруженная зубчатой стеной. Еще одна крепость с двумя сильными башнями — Турель стояла на островке посреди реки, соединенная с городом каменным мостом и подъемным мостом с внешними укреплениями на южном берегу. Солсбери, проявивший себя способным военачальником, рассудил, что ключом к городу является южный вход, и бросил туда свои силы. 23 октября после нескольких неудачных попыток ему удалось штурмом взять укрепление и Турель. На этих позициях главные улицы города оказались в зоне досягаемости его пушек; стоит отметить, что во время этой осадной операции, первой, проводившейся с участием артиллерии, они использовались исключительно для уничтожения живой силы противника.

Вокруг внешних стен на северном берегу англичане устроили шесть фортов, но Солсбери не хватало войск для полного окружения. Промежутки между укреплениями патрулировали конные отряды, которые не могли поставить преграду гонцам или мелким конвоям. Реку не удалось полностью блокировать. Солсбери твердо решил уплотнить осаду и уже приступил к осуществлению своего плана, когда 3 ноября погиб от пушечного ядра; его преемником стал лейтенант Уильям де ла Пол, герцог Суффолкский.

Он участвовал в битвах при Азенкуре и Вернейле, доказал, что способен командовать людьми, и был неплохим дипломатом. Но Суффолк занимался осадой меньше, чем следовало. Год прошел без существенных изменений, и, когда наступил февраль 1429 года, орлеанцы, как и англичане в укрепленных лагерях, стали испытывать недостаток продовольствия.

В этот момент Бедфорд посылает из Парижа продовольственный конвой, в основном бочонки с сельдью, для Великого поста, под охраной тысячи лучников и тысячи двухсот парижских ополченцев. Командовал ими Джон Фастольф, попавший в легенды и пьесы Шекспира под именем Фальстафа, комического персонажа, но на самом деле это был способный офицер. Кто-то в окружении дофина узнал о снаряженном конвое, и граф Клермонский с набранным на скорую руку отрядом из 4 тысяч человек отправился ему наперерез. Он встретился с Фастольфом близ Руврэ 12 февраля, и состоялся не вполне обычный англо-французский бой. Фастольф выстроил повозки в круг (видимо, он слышал, что так поступали гуситы в Богемии), поставив на бочонках с сельдью лучников, а между повозками копейщиков. Французы Клермона не справились с этим непривычным приемом обороны; отряд потерпел сокрушительное поражение, и с ним исчезли последние полевые войска французов.

Осада Орлеана

III

В начале XV века люди персонифицировали религию. Повсеместно признавалось существование добрых ангелов и злых духов, ведавших самыми сокровенными человеческими желаниями. Великий Генрих Завоеватель вполне серьезно обвинял свою мачеху в том, что она занималась колдовством и пыталась наслать порчу на мужа с помощью нечисти. Поэтому неудивительно, что, когда Жанна д'Арк, дочь зажиточного крестьянина из деревушки Домреми на границе с Лотарингией, услышала голоса, она решила, что те ниспосланы ей с небес. Неудивительно и то, что ей поверили.

Голоса принадлежали святому Михаилу, святой Маргарите и святой Екатерине; чаще всего они посещали Жанну, когда она слышала колокольный звон, сзывающий в церковь на молитву. Этот священный обряд она исполняла с искренней преданностью и неизменным усердием. Ее семья стояла за дофина; известно, что однажды им пришлось прятаться в замке, спасаясь от мародерствующих англо-бургундских банд. Когда прибыло известие об осаде Орлеана, голоса изъяснились точнее и стали настойчивее. Они сказали девушке, что она должна покинуть дом, ибо Господь избрал ее своим орудием, чтобы прогнать англичан от осажденного города и добиться коронации дофина в Реймсе как законного сюзерена Франции. В то время Жанне было восемнадцать лет, она была высокая, крепкая девушка с черными волосами, не слишком миловидная.

Когда Жанна сообщила о своем предназначении родителям, они сперва рассердились, потом опечалились — лучше бы ей утонуть, чем оказаться в военном лагере: все прекрасно знали, что это значит для восемнадцатилетней девушки. Гнев и мольбы Жанны ни к чему не привели; но потом дядя отвез ее в Вокулер к де Бодрикуру, местному вождю дофинистов. Должно быть, сначала он со скептицизмом воспринял слова Жанны о божественной миссии, призвавшей ее облачиться в рыцарские доспехи и спасти Францию, который исчез под воздействием ее серьезных, пылких речей и потому, что девушка совершала все обязанности христианки с несомненным благоговением и искренностью. Следует учесть, что по всей стране бродили странствующие монахи, проповедуя божественное избавление от англо-бургундского ига, и девушка могла оказаться орудием небес. Жители Вокулера сложились, чтобы купить ей коня и доспехи, а де Бодрикур предоставил свиту, сопроводившую Жанну в Шинон, где в то время находилась резиденция дофина.

Там Жанна столкнулась с куда большим недоверием. Первый поколебавший это недоверие инцидент случился, когда она узнала короля. Жанну привели в зал, где собралось больше трехсот человек, там среди расфранченных придворных находился скромно одетый Карл. Она направилась прямо к дофину и сказала:

— Дай вам Бог долгой жизни, благородный государь.

— Я не государь, — сказал Карл.

— Во имя Господа, сир, вы, и никто другой, наш государь. Дайте мне войско, чтобы освободить Орлеан и сопроводить вас в Реймс на коронацию. Это воля Божия.

Карл был поражен, он отвел Жанну в сторону и наедине попросил ее явить знамение. Знамение было явлено. Жанна поведала дофину о его сомнениях в законности своего рождения, внушенных распутной матерью, и прибавила, что страхи его беспочвенны.

Этого дофину было достаточно; он прикрепил к ней капеллана и старого рыцаря Жана д'Олнона, под руководством которого она изучала искусство верховой езды и владения мечом. Но знамение не убедило многих придворных и архиепископа Шартрского Рено, примаса Франции. Священнослужитель был готов признать, что Жанна вдохновлена потусторонними силами, но ангелическими или демоническими — неизвестно. Для разрешения этого вопроса он отвез ее в Пуатье, где девушку проэкзаменовали ученые доктора местного университета. Сочетание очевидной искренности и благочестия с правильным пониманием католических догматов убедило их стать сторонниками Жанны д'Арк.

Прошло шесть недель с тех пор, как Жанна приехала в Шинон и пребывала в лихорадочном нетерпении, желая поскорее исполнить свою миссию, ибо голоса сказали ей, что на это у нее чуть больше года. Карл отослал ее в Блуа, где собирались силы французов, поручив ей сопроводить в Орлеан большой конвой провианта и назначив в помощники молодого герцога д'Алансона, выкупленного из вернейльского плена, и Ла Гира Ксентрайля.

В лагере она производила неизгладимое впечатление, всегда облаченная в белые доспехи, верхом на большом вороном скакуне, на котором держалась так ловко, что вызывала восхищение, с белоснежным знаменем в руках с вышитыми французскими лилиями и образом Христа. В ту эпоху, когда новости передавались из уст в уста и по пути не теряли подробностей, естественно, что личность Жанны д'Арк — Девы, как теперь ее звали, — начала обрастать легендами, но некоторые из них должны были на чем-то основываться. Взять, например, случай с мечом. Она отказалась от предложенного меча, сказав, что предназначенное для нее оружие будет найдено в церкви Святой Екатерины в Фиербуа, в старом сундуке, и на нем будут изображены пять крестов. И действительно, в указанном месте был найден меч; именно его она и носила с тех пор. Еще рассказывали о том, как один солдат у ворот Шинона выругался, когда его потеснили в толпе при входе Жанны и ее эскорта в замок.

«Помилуй Господи, — сказала Жанна, — как же ты сквернословишь, когда смерть за твоим плечом?»

Через час он свалился в ров и утонул.

Солдаты в Блуа были убеждены, что их ведет боговдохновенная Дева, и легенды о ней распространялись все дальше. Поведение Девы в роли главнокомандующего армии еще больше усиливало впечатление. Она предоставляла своим помощникам решать военные задачи, не особенно вмешиваясь в их планы, но строго запретила сквернословие, выгоняла из лагеря проституток ударами плоской стороны меча, заставляла солдат регулярно посещать богослужения и ходить на исповедь; но в стратегических вопросах непреклонно стояла на своем. Безусловно, под ее началом была самая высоконравственная армия Средневековья, и никто не показывал недовольства: Жанна давала своим воинам волнующее ощущение победы.

25 апреля она вышла из Блуа. Она хотела идти по северному берегу Луары, заявив, что англичане не высунутся ни из своих «бастилий» — укреплений вокруг города, ни из Божанси и Менга, которые должны были встретиться им по дороге. Заместители настаивали на том, чтобы продвигаться по южному берегу, считая его более безопасным. Средневековая служба новостей — слухи — отлично сработала; пока Жанна оставалась в Шиноне, англичане знали о ней все и беспокоились. Нет, они не признавали, что ее направляют Бог или ангелы. Официально англичане говорили о ней, что она ведьма, чернокнижница; но это делало ее не менее, а более опасной. Мало кто из людей того времени не побоялся бы связываться с черной магией.

Итак, она выступила вдоль южного берега и в окрестностях города встретилась с графом Жаном Дюнуа, комендантом Орлеана, незаконным сыном брата Карла VI. Этот человек, уже прославившийся как один из самых выдающихся воинов Франции, сразу покорился обаянию Жанны. И тут произошел случай с баржами, который объяснить сложнее всего, как бы ни рассматривать истории с мечом и солдатом-сквернословом. Продовольственный конвой следовал по воде, и Дюнуа сказал, что при таком сильном восточном ветре баржам будет невозможно пройти мимо английских фортов, расположенных по берегам реки.

«Вы заблуждаетесь, — сказала Жанна. — Я приношу вам лучшую помощь, чем когда-либо получали города или воины, ибо это помощь небесного царя».

Через полчаса восточный ветер стих; с наступлением ночи подул неправильный, невозможный, несезонный западный ветер, принеся бурю с грозой и ливнем. Ветер был так силен, что парусные баржи смогли тянуть за собой остальные, и Орлеан получил провиант. До самой смерти Дюнуа не мог это забыть.

Новости об успехе колдуньи не лишили английскую армию боевого духа. Той же ночью во время грозы Жанна въехала в Орлеан, прошла крестным ходом по людным улицам, вошла в главную церковь, где читали «Те деум», и вернулась в предоставленное ей помещение, отказавшись посетить банкет. На следующий день она поднялась на крепостную стену, откуда под звук трубы повторила ультиматум, который отправила с вестником к англичанам, требуя, чтобы они уходили восвояси, иначе их ждут бедствия и позор. Уильям Гладсдейл, который командовал Турелью и укреплением с южной стороны, назвал ее «шлюхой Арманьяков»; Жанна заплакала и велела готовиться к бою.

Хотя этой девушке чуть старше восемнадцати лет уже удалось установить моральную власть над войсками, она еще никогда не участвовала в битве. После полудня, пока Жанна спала, Дюнуа предпринял вылазку против бастиона Сен-Лу, самого восточного, находившегося вверх по течению. Он потерпел неудачу; войска начали отходить. Когда Жанна проснулась, разбуженная одним из ее голосов, она выехала на коне в гущу отступающих войск со знаменем в руках и криком: «Смело идите на англичан!»

Воспрянувшие духом солдаты последовали за ней; Сен-Лу был взят, и большая часть гарнизона перебита, за исключением нескольких человек, которых пощадили по настоянию Девы. Тогда Дюнуа, д'Алансон и остальные решили, что у них достаточно нравственных и физических сил, чтобы отважиться на более серьезную операцию, и это следует сделать побыстрее, потому что регент Бедфорд отправит англичанам подкрепления. Жанна спокойно сказала им, что через пять дней осада будет снята. Она или кто-то другой предложил атаковать укрепление и Турель, предложение было тотчас принято. Весь гарнизон, который поместился в лодки, переправился на южный берег и присоединился к войскам, которые привела с собой Дева, после чего была отдана команда «вперед».

Наступило 7 мая. Это было отчаянное дело, поскольку нужно было карабкаться по приставным лестницам на крепкие стены. Жанна взобралась на одну из таких лестниц, как вдруг стрела, пробив доспехи, ранила ее в ключицу; ее унесли подальше от боя, плачущую от боли. Рану перевязали, и Жанна стала молиться со своим духовником, когда донеслись вести о том, что французы терпят неудачу: Дюнуа велел протрубить сигнал к отступлению.

Жанна послала за комендантом. «Ради Бога, — сказала она, — ты скоро войдешь в крепость, не сомневайся. Когда увидишь мое знамя на стене, снова берись за оружие. Крепость будет твоя. А пока отдохни немного, утоли голод и жажду».

Она уже оправилась от шока, но не могла нести знамя, и его взял солдат. Когда знамя двинулось вперед и коснулось стены, французы разом бросились вверх по лестницам, а с тыла, перекинув бревна через разрушенные пролеты моста, ударили отряды городской милиции. Французы штурмовали стену, заняли укрепление и хлынули в Турель, в этот момент пушечное ядро выбило подъемный мост из-под ног Гладсдейла. 300 человек из гарнизона крепости погибли, 200 были взяты в плен.

На следующий день наступило воскресенье; проснувшись, орлеанцы увидели, что английские форты севернее реки пылают, а гарнизоны выстроились перед городом в боевых порядках. Дюнуа не терпелось выйти и дать им бой, но Жанна отговорила его от этого: «Ради Бога, пусть они уходят, возблагодарим Господа». Ее мнение (весьма здравое с тактической точки зрения — нет смысла нападать на английскую армию, занявшую выгодную позицию) возобладало над другими; и вместо битвы французы устроили торжественную процессию вокруг стен, вознося благодарственные молитвы. Осада Орлеана была снята.

IV

Это событие само по себе не было решающим; вся война состояла из серии осад и освобождений. Хотя боевой дух англичан был поколеблен «ученицей и пособницей дьявола, прозванной Девственницей, которая использует лживые заклинания и колдовство», они сохранили сильные действующие армии Суффолка и новую, собранную Бедфордом, под командованием Фастольфа и лорда Джона Толбота, выступившую в направлении Луары. Жанна стояла за то, чтобы, не обращая внимания на обе армии, двигаться к Реймсу, чтобы незамедлительно короновать Карла в исполнение ее миссии, но военачальники убедили ее, что сначала надо покончить с английскими войсками.

Здесь становится очевидным разрыв между Суффолком-солдатом и Суффолком-стратегом. Вместо того чтобы отойти назад и объединиться с силами Фастольфа и Толбота, он распределил свою маленькую армию среди городов, стоящих на Луаре, — Жарго, Менга, Божанси. Сначала Жанна пошла на Жарго и 12 июня взяла штурмом город, защитники которого бросались вниз со стен от страха перед ее колдовством. Суффолк-солдат храбро пытался сопротивляться в уличном бою, но был пленен остатками своего воинства. 15 июня Жанна и ее солдаты взяли мост в Менге, а потом и город; на следующий день они подошли к Божанси. В этом городе были сосредоточены значительные силы — крупнейший из гарнизонов Суффолка, но то ли от полного упадка духа, то ли оттого, что им не хватило времени подготовить запас провианта, англичане сдались через три дня осады.

Весть о сдаче дошла до Толбота на следующий день, и он начал отступление к Парижу. Он шел по местности, изобилующей изгородями и мелкими рощицами; в ту эпоху не было принято выставлять часовых на флангах, но неподалеку от Патэ английский командир узнал, что французы на подходе. Вместо того чтобы прислушаться к совету и продолжить отход, Толбот вскричал: «Клянусь Богом и святым Георгием, я буду атаковать!» — и приказал стрелкам выйти и выстроиться флангами вдоль изгороди, а остальные силы заняли позицию позади них.

Он не отдавал себе отчета в том, как близко подошли французы, как их подгоняет нетерпение Девы, Ла Гира и Алансона. Видимо, обе армии шли приблизительно параллельными курсами, причем французы еще меньше знали о присутствии врага. Вдруг кто-то вспугнул оленя, и английские лучники, еще не успевшие выставить свои колья, заулюлюкали. Жанна сразу начала разворачивать своих людей со всей горячностью, которую она могла придать этому маневру, крича, чтобы они не медлили, выстраиваясь в линию, а шли на врага.

Стремительная атака превосходящими силами разбросала лучников, прежде чем они успели выстрелить, и в вихре пыли и лязге потасовки смела бургундских и пикардийских солдат Толбота, застигнутых в колонне. Лучники из охраны обоза и артиллерии, находившиеся во главе колонны, сначала пытались сопротивляться; но потом тоже дрогнули. Фастольф с английскими рыцарями явился вовремя, чтобы встретиться лицом к лицу со всей французской силой, и постарался уйти живым, его людей обуяла паника. Позже его обвинили в трусости, и, хотя обвинение было справедливо снято, он не смог до конца отмыться и попал в шекспировские персонажи. Толбота взяли в плен; от его армии осталось меньше двух третей, которые разбежались кто куда.

Теперь это была решающая победа. Карл прибыл в Реймс и 17 июля был помазан на царство, а Жанна, выполнив свое предназначение, рыдала у его ног. То, что придворные убедили ее остаться в действующей армии, что в сентябре ей не удалась атака на Париж, а следующей весной ее захватили бургундцы и продали англичанам, а те жестоко осудили ее на сожжение в Руане, не имело большого значения в стратегическом отношении.

Битва при Патэ оказалась решающей, потому что завершила разгром двух английских армий. Бедфорд должен был ободрать как липку свои гарнизоны, чтобы возместить потери Толбота; и после битвы город за городом без боя стали переходить в руки Жанны и короля: Труа, Шалон, Суассон, Лаон. Английский регент сумел собрать новую армию, которая действовала все следующее лето, но война стоила ему новых городов, и владычество англичан во Франции медленно покатилось под гору, пока не было сброшено.

Это случилось, потому что нашелся достойный ответ военной организации, которая позволила Англии привести на грань национального коллапса значительно более крупную страну. Очевидно, что дело было в высвобождении моральных сил. Девиз «In hoc signo vinces»[7] может быть таким же действенным оружием на поле битвы, как меч или пушка. Эти моральные силы свели на нет эффект хорошего управления, с помощью которого Бедфорд обеспечил Англии господство в северной Франции. Нельзя сказать, что Карл мог предложить правительство лучше; всем управляли его презренные фавориты, правосудие было в упадке, налоги взлетели. Нельзя даже сказать, что одно правительство было английским, а другое французским, поскольку администрация Бедфорда почти сплошь состояла из французов. Но через Орлеанскую Деву Карл получил поддержку от небесного царя — он был помазанник Божий, и повиноваться ему было долгом гражданина и верующего.

Что сделало несостоятельным метод, которым англичане с бургундцами удерживали завоеванную страну, размещая в ее городах небольшие гарнизоны. Английских солдат всегда было меньше, чем французов, и в населенных пунктах, и на полях сражений. В этом смысле показательны падение Жарго и сдача Божанси. Но то, что Жанне удалось высвободить и направить моральные силы французов в русло религиозного мистицизма, скрывает нечто очень важное: она нашла способ справиться с английским «ежом», возобладать над стратегией и тактикой пришлых завоевателей.

Этот способ был так прост, что никому не пришло в голову подумать о нем раньше: Жанна воздерживалась от атаки на «ежа». Считается, что ее яростное и неподготовленное нападение при Патэ объясняется желанием побыстрее схватиться с врагом. Но у нее была прекрасная возможность напасть на англичан утром, после того как они сожгли свои форты вокруг Орлеана, когда моральные преимущества были на ее стороне. Но она не сделала это — ведь англичане успели построиться в боевой порядок. Продолжив кампанию после коронации Карла, Жанна д'Арк получила новые возможности напасть на английские построения, но она предпочитала это не делать. Все свидетельствует о том, что при Патэ Жанна поторопилась атаковать как раз для того, чтобы не дать англичанам создать неуязвимую оборону.

Здесь нравственная сила перешла в область тактики. Д'Алансон в Вернейле, подобно многим французским командирам, пострадал из-за рыцарских традиций. Если бы он не пошел в атаку, то оказался бы виновен в нерыцарском поведении и лишился бы морального превосходства, на котором покоилась его компетенция как полководца. Совершенно ясно, что во всех битвах Столетней войны французы имели численный перевес. Для рыцарства не играло никакой роли то, что французы противопоставили один род войск сочетанию нескольких родов войск, что они были дилетантами, которые сражались с профессионалами. Но Жанна д'Арк обладала моральным авторитетом, который преодолел понятие о рыцарской чести и позволил ей применять тактику и стратегию, как того требовала ситуация.

Дюнуа, Ла Гир и другие военачальники усвоили урок, и это явилось одной из главных причин, почему Франция освободилась от захватчиков. Французы перестали нападать на английского «ежа» и сами ждали нападения. Так со всей очевидностью проявился недостаток английского боевого построения: оно было не способно маневрировать.

В конце концов, может быть, и к лучшему, что англичане потерпели неудачу. Покорение Франции в том виде, как его начал Генрих V и продолжил Бедфорд, могло кончиться своего рода покорением Францией Англии. В жилах Генриха VI текла наполовину французская кровь, и неизбежно случилось бы так, что центр объединенного государства оказался бы в большей его части и приоритет отдавался бы интересам Франции. Конечно, мы не учитываем характер этого невыразительного монарха или отсутствие его. Скорее всего, он так же плохо управился бы с Францией, как в итоге получилось в Англии. Но его советники, крупные феодалы, тянущиеся к власти, были бы французами, а не англичанами, и в результате получилось бы что-то вроде второго норманнского завоевания. Невозможно строить предположения о том, к каким бы последствиям это привело, — таких последствий не было. Жанна д'Арк позаботилась об этом.

Глава 7

Вена и неудача полумесяца

I

В первой половине XVI века в Западной Европе появилось средоточие сил, способных принимать решения. Эти силы были представлены пятью историческими личностями: двумя королями, одним императором, одним религиозным вождем и политиком, рядящимся в монашескую рясу. Несмотря на то что все они прислушивались к советам и порой вносили небольшие изменения в свой политический курс, они отличались таким постоянством, что можно рассматривать их деятельность в целом.

Одним из двух королей был Генрих VIII, повелитель Англии; его политические интересы учитывали внутрианглийские дела и устремлялись на другой берег Атлантики. Хотя другие члены этой группы часто искали его поддержки, он всегда с большой неохотой принимал практическое участие в событиях на континенте. Поэтому его можно оставить в покое, заметив, что он действовал подобно луне, вызывающей приливы и отливы, и оставался на расстоянии от остального мира.

Вторым был король Франции Франциск I, который считал себя странствующим рыцарем, как Педро Арагонский, и поступал как разбойник с большой дороги. Он унаследовал единственное в Европе единое государство (объединенное при Людовике XI, сыне Карла VII) с военной организацией, опиравшейся на сочетание артиллерии с тяжелой кавалерией, предназначенной специально для военных действий с английским боевым порядком из неподвижно стоящих лучников и спешенных латников. В первый же год правления, а именно в 1515-й, честолюбие завело Франциска в Италию, и там в Мариньяно он столкнулся со швейцарскими пикинерами и алебардщиками, наводившими ужас на Центральную Европу. Состоялась одна из самых ошеломительных битв той эпохи. Продолжавшееся два дня ожесточенное сражение доказало, что новая французская система так же эффективна против пик, как и против лучников. Швейцарцы побежали, и Франция захватила Миланское герцогство, после чего заключила со Швейцарией мир, оказавшийся вечным.

Война, в ходе которой это произошло, была продолжением давнего поединка между королевским домом Франции и Бургундским герцогством, едва не завершившимся полным завоеванием Франции во времена Жанны д'Арк. Но герцогский дом Бургундии с тех пор не стал примерным вассалом французской короны. Заключив один из тех брачных союзов, который заставил короля-соперника воскликнуть: «Tu, felix Austria, nube»[8], земли Бургундии присоединились к империи Габсбургов. А через другой брачный союз с наследницей испанского трона Хуаной (которая, подобно всем королевам по имени Хуана, в конце концов сошла с ума) Пиренейский полуостров и его бескрайние заокеанские владения также присоединились к наследию Габсбургов. В 1519 году третий участник нашего повествования Карл V сел на объединенный трон.

Он унаследовал не только земли, окружавшие Францию со всех сторон, но и традицию непримиримой вражды с ней. Кроме этого, Карл получил в руки испанскую военную организацию, опирающуюся на систему терций — сомкнутых блоков тяжеловооруженных дисциплинированных пикинеров с небольшими группами аркебузиров, расставленных на углах. В битве при Павии 1525 года Франциск столкнулся с этой системой, и сочетание огневой мощи с натиском настолько превзошло все, что могла выставить в бою Франция при помощи швейцарцев, что французская армия была разгромлена, а король Франциск попал в плен.

Разгром решил судьбу Италии, остававшейся под властью Испании в течение двух поколений, но из-за одного политика в указанной группе не облегчил жизнь Карлу V. Этим политиком был папа Клемент VII, который никогда не забывал о том, что до восшествия на святой престол он звался Джулио де Медичи и был представителем бывшего правящего дома Флоренции. Он не торопился оказывать помощь Карлу и, по существу, спровоцировал рост напряжения вплоть до жестокого разграбления Рима. День разграбления считается концом итальянского Возрождения.

Его святейшество также медлил с созывом общего совета церкви, в котором так сильно нуждался Карл, чтобы выяснить отношения с Мартином Лютером, пятым членом группы. Нельзя утверждать, что совет решил бы трудности Карла с реформаторами, ибо когда проблема назрела, Лютер уже заявил перед лицом Карла в Вормсе о своей убежденности в погрешимости церковных советов. К тому времени, кроме религиозного аспекта, движение Реформации приобрело националистическую окраску. Отказ папы Клемента созвать совет показал, что Карлу V не удастся так просто решить свои проблемы.

Такова была расстановка сил. Последовала длинная вереница войн между императором и французами, которые не дали никому удачи и после Павии не принесли заметных территориальных перемен. Эти войны отличались тем, что в основном велись посредством осадных операций. После битвы при Павии никто не отваживался встречаться с испанской пехотой в поле, регулярные захваты и разграбления городов были хорошим способом держать в подчинении наемных ландскнехтов.

К 1528 году положение дел в Западной Европе не особенно отличалось от того, что сложилось на Среднем Востоке во времена разорительных для обеих сторон персидско-византийских раздоров, подготовивших путь для прихода сарацин. В данном случае мы также видим растущую империю с нехваткой финансовых средств (где часть населения религиозно не удовлетворена), занятую опустошительной борьбой с другим государством.

Мусульмане оказались тут как тут, чтобы в этой ситуации не упустить свою выгоду.

II

Это были уже не нищие сарацины, что явились из пустыни под влиянием объединившего их нацию религиозного пыла, а сплоченное и развитое, хотя не по западному типу, государство — Османская империя. В 1227 году в Малой Азии появился клан степных кочевников тюрков-сельджуков. В качестве награды за военную службу сельджуки отдали им во владение некоторые земли близ Анкары. Сами сельджуки раньше добрались до Малой Азии и, будучи сначала слугами и воинами халифов более позднего времени, проводивших жизнь в роскоши, вскоре завладели всем. Но они не обладали талантом политических организаторов, и поскольку клановая система в условиях оседлого проживания имеет тенденцию к дроблению, то к тому моменту, когда на историческую авансцену вышли османы, сельджуки жили в независимых враждующих княжествах.

Османам дважды крупно повезло. Во-первых, с царской династией; в течение почти трехсот лет вплоть до начала нашего повествования этот род произвел на свет непрерывный ряд из девяти талантливых правителей — энергичных, предприимчивых, жестоких, справедливых и умных. Особое удовольствие они черпали в завоеваниях. Ни одна другая династия в истории человечества не смогла побить их рекорд.

Вторая удача заключалась в появлении Ала-ад-Дина, старшего сына первого султана Османа. Ала-ад-Дин был мыслителем и ученым, он по собственному желанию оставил трон младшему брату Орхану и посвятил себя работе над военной и административной системой, которая впоследствии дала туркам-османам возможность добиться всего, чего они достигли.

Их всегда было не слишком много, но это были воины-всадники, имевшие предками степных кочевников. Захватив местность, они разделяли ее на феоды, каждый из которых должен был предоставить всадника. Феоды соединялись в уезды, уезды в провинции под властью бейлербея. В этой степени система была феодальной. Она предусматривала, что феод может не переходить от отца к сыну, поскольку каждый должен был доказать свое право на власть доблестью и службой, но подобные законы встречались и в раннефеодальной Европе. Турецкое государство могло бы развиться в том же направлении, если бы не уникальный институт, введенный Ала-ад-Дином.

А именно институт «ени чери» — янычар в европейской транскрипции. Их появление связано с тем, что поздние халифы Египта учредили войска воинов-рабов, названных мамелюками. В то же время во всех исламских государствах, как и раньше, считалось религиозным долгом мусульманина брать дань с иноверцев. Ала-ад-Дин соединил эти два установления, повелев уплачивать дань в виде младенцев мужского пола. Мальчики воспитывались в исламе, им запрещалось жениться и заниматься торговлей, их держали в строжайшей дисциплине. За исключением тех, кто показывал талант к управлению, с двадцатипятилетнего возраста их жизнь ограничивалась военным лагерем. Это были пешие воины.

Таким образом, у османских султанов появилось безбрачное военное сообщество, неотделимое от государства и преданное исключительно исламу и султану, причем каждый член сообщества с детства обучался одному делу — войне. Когда главы османского государства имели в руках такое орудие, их вассалы не могли собрать под своей властью большие феодальные владения, как это произошло на Западе. Они оставались воинами первоклассной конницы и аристократическим классом расплывчатой формы, поскольку управлять феодом имел право только сын его жителя.

Военная организация сочетала регулярные войска элитной пехоты с конницей, численность которой могла быть увеличена в случае необходимости. Она оставляла далеко позади любые западные армии, и османы немедленно подтвердили это, начав с того, что расправились с остатками умирающей греческой империи. К 1355 году последние следы Византии в Малой Азии были стерты с лица земли; в 1361 году Мурад I пересек пролив, взял Адрианополь, сделал его своей столицей и принялся за Балканы. Сербия, Болгария, Албания, Черногория, Валахия до сих пор почитают своих национальных героев, сопротивлявшихся нашествию с Востока, но оно неизменно заканчивалось одинаково: еще одна местность или нация присоединялась к Османской империи. С каждым таким присоединением как снежный ком росло количество феодов и, следовательно, мальчиков, которые шли на производство янычар.

Этот процесс не прервало ни вторжение монголов, захвативших султана Баязида I и державших его в железной клетке до самой смерти, ни то обстоятельство, что каждый новый султан обычно считал необходимостью передушить и отравить всех своих родных и двоюродных братьев. Казалось, кровь Османа, поставлявшая крепкое потомство, неистощима. К середине XV века все Балканы и Греция принадлежали туркам, турецкий флот начал доминировать в восточном Средиземноморье.

Одним из особых преимуществ османской династии была способность к учению. Неизвестно, когда и где турки впервые увидели пушку — вероятно, у венецианских моряков, но им понадобилось немного времени, чтобы понять, как это изобретение преодолеет техническую трудность армии, кочевнической по обычаям и образу мыслей, — ее неумение вести осадные действия. Новинку восприняли с энтузиазмом и использовали со свойственным турецкому характеру величием, так что тяжелая артиллерия османов вскоре стала лучшей в мире. Когда в 1451 году Мохаммед II пришел к власти, он сразу приказал начать отливку громадных орудий, способных метать каменные ядра до двадцати пяти дюймов в диаметре; через два года он обратил их против величайшего города в мире, и Константинополь стал Стамбулом.

Христианский мир был потрясен, но попытка объявить крестовый поход натолкнулась на то, что христиан занимали совсем другие вещи. Кроме того, Мохаммеду не удалось выгнать с Родоса рыцарей-иоаннитов, его наследник Баязид II не воевал с Европой, разве только с венграми, которые считались немногим лучше турок, а наследник Баязида Селим Грозный ввязался в ряд военных конфликтов на Востоке на стороне мусульманской ортодоксии против персидских еретиков-шиитов. Стоит отметить, что артиллерия повсюду приносила ему победы и позволила захватить Сирию и Египет.

В 1520 году он умер, и десятым султаном стал его сын Сулейман, названный земляками Сулейманом Законодателем, а европейцами Сулейманом Великолепным.

III

Тогда это показалось скорее хорошей новостью, чем плохой. Через Венецию было налажено превосходное сообщение Запада с турецким двором, и Европа получила полные сведения о новом правителе. Он был молодой человек двадцати пяти лет, высокий по турецким меркам, несколько болезненной наружности, с примесью татарской крови по материнской линии; сообразительный и проворный, черпающий наслаждение в романтических историях и преданный мусульманскому рыцарскому идеалу, лингвист, который говорил со своими офицерами на большинстве балканских диалектов, знал итальянский, прекрасно владел персидским, арабским и писал такие стихи на родном языке, что если бы он не взошел на трон, то прославился бы как один из лучших поэтов своей родины. Его интересы были устремлены на Запад; он управлял европейской частью Турции, пока его отец занимался кампаниями на юге и востоке; ему не было дела до похода Селима против еретиков-шиитов. Деспот, но просвещенный деспот, подобный Франциску I и Карлу V; Европа полагала, что ей ничто не помешает вести дела с таким человеком. И наконец, его великим визирем был обращенный в мусульманство грек по имени Ибрагим, человек бесконечного обаяния и услужливости.

Однако европейцы упустили из виду два обстоятельства, что неудивительно, так как они скрывались в мусульманском законодательстве и традиции. Во-первых, перед самой смертью покойный Селим Мрачный стал халифом всего исламского мира, повелителем правоверных. По мусульманскому закону это звание могло присваиваться только потомку пророка. Последним халифом такого происхождения был мрачный человек, правивший призрачным двором в Каире; когда Селим прибрал к рукам Египет, со стороны султана не понадобилось долгих убеждений, чтобы звание халифа было отдано ему. Таким образом, Сулейман очутился в положении первых халифов, объединив в своем лице монарха, религиозного вождя и главнокомандующего армиями мусульманского мира, который вдруг оказался тесно сплочен, благодаря разгрому еретиков и изгнанию из Испании последних остатков Альмохадов.

Второй фактор, не замеченный Западом, состоял в создании кодекса мусульманских законов, включившем в себя не только Коран, но и изречения пророка, передаваемые устной традицией, и решения первых халифов. К моменту восхождения Сулеймана на трон кодекс не был завершен, но уже была определена его основная линия, и было совершенно ясно: религиозный долг мусульман состоял в том, чтобы завоевать неверных, обратить их в ислам или наложить дань. Нам не известно об особой набожности Сулеймана, но многие его командиры отличались фанатизмом, а янычары, начавшие осознавать свое влияние, были довольны, только когда шла война.

Эти силы повлияли на то, что интерес Сулеймана к Западу превратился в намерение завоевать Запад, и султан начал с того, что потребовал от юного короля Венгрии Лайоша (или Людовика) выплатить дань. Король Лайош убил послов, что стало отличным поводом к войне. Сулейман отправил войска в Европу и без труда захватил две крупные приграничные крепости: Сабач и Белград. Сулейман желал блистать, но визирь Ибрагим сказал ему, что его владения так быстро расширяются на восток и юг, что необходимо предпринять усилия по консолидации в этих направлениях. Блистательная часть программы временно окончилась атакой на рыцарей святого Иоанна на Родосе, которым после грандиозной обороны пришлось сдаться. Сулейман занимался раздачей феодов, устранением местных беспорядков и налаживанием управления в Египте и Курдистане, когда получил послание от короля Франции.

Оно было написано из Мадрида, где содержали пленного Франциска после Павии, и побуждало Сулеймана продолжить кампанию в Венгрии и империи ради славы и добычи. Франция поможет ему тем, что заставит Карла V сражаться на два фронта. Послание сработало как детонатор; Сулейман бросил свои административные дела на попечение помощников и обратился туда, куда влекли его честолюбие, религия и янычары, — к Венгрии.

Венгрия была совсем не готова отразить нападение. На рубеже веков Венгрия представляла собой любопытное зрелище — общественную эволюцию задом наперед. Вельможи утопали в полуварварской роскоши и наслаждениях, не снимали корон, даже ложась в кровать; подати невыносимым бременем легли на крестьян, которые в 1514 году подняли яростное восстание, столь же яростно подавленное. После восстания съехался «Парламент дикарей» и принял законы, которые в буквальном смысле слова поставили все трудовое население в положение рабов у своих «природных господ», аннулировали все хартии городов, разрешили дворянам заниматься безналоговой торговлей и так тяжко обрушились на мелкопоместное дворянство, что тысячи венгров предпочли пересечь турецкую границу, поселиться у мусульман и платить дань, чем жить при таком режиме. Сам король Лайош часто недоедал и одевался в обноски.

Когда Сулейман прошел через Белград с 100 тысячами человек, Лайош смог противопоставить ему менее 30 тысяч всадников-дворян и крестьянского ополчения, силой угнанного на войну. Лайош просил помощи и надеялся ее получить у Карла V, который по браку был ему дважды родственником, но Франциск Французский, верный договору с турками, ввел армию в Италию, и император не мог помочь венгерскому монарху. Король Лайош повел войско на турок у Мохача; 28 августа 1526 года он был убит вместе с двумя архиепископами, пятью епископами и 24 тысячами венгров, и Венгрия как национальное государство перестала существовать. Разграбление Буды на многие годы наполнило товарами ближневосточные базары, а на пустующий трон Сулейман посадил марионеточного правителя Яна Заполья, воеводу Трансильвании.

Ян не был единственным претендентом. Брат императора Фердинанд утверждал, что имеет право на венгерский престол, так как женат на сестре покойного короля Лайоша, и собрал достаточно сторонников среди магнатов, чтобы созвать некий «съезд», который прошел в форме выборов. «Передайте ему, что мы встретимся в Мохаче, — сказал Сулейман, услыхав об этом, — а если его там не будет, я приду за ним в Вену».

В тот момент султан был слишком занят персидскими делами, чтобы заниматься Веной, и после ухода турецких войск Венгрия впала в анархию. По всей стране бродили банды головорезов, называвшие себя сторонниками короля Фердинанда или короля Яна, хотя на деле преследовали только собственные интересы. В конце 1528 года Сулейман закончил дела с Персией и решил, что настало время заняться Венгрией, пропустив ее через систему феодов, как раньше это произошло на Балканах. Необходимым шагом в этом направлении был захват Вены и освобождение новых границ от немецкой угрозы, как захват Мохача и Буды освободил Балканы от венгерской угрозы.

Стратегический план был таков: взять Вену в конце лета 1529 года, перезимовать там и, подтянув подкрепления, начать весеннюю кампанию по завоеванию Германии. Можно было рассчитывать, что король Франции Франциск возьмется за империю с другого края, который Карл считал жизненно важным; Фердинанду, как королю Лайошу, придется в основном полагаться на собственные силы. Сулейман заметил, что христианским государствам не хватало сплоченности действий, присущей объединенному султанату-халифату.

10 апреля 1529 года султан покинул Стамбул с армией более чем 200 тысяч человек. Янычары отправились по Дунаю на кораблях; король Ян Заполья должен был присоединиться к войску в Венгрии.

IV

Фердинанд кроме титула короля Венгрии также владел титулами эрцгерцога австрийского и короля Богемии. Как только он услышал, что Сулейман выступил в поход, имея конечную цель на Рейне, он созвал сословия во всех землях, где обладал какой-то властью. Австрийские делегаты проголосовали за то, чтобы отправить каждого десятого на оборону Вены, но не имели способа провести постановление в жизнь. Богемия, где все сословия отважно высказались в пользу мобилизации всех мужчин, способных держать в руках оружие, на деле отправила лишь 2 тысячи не раньше конца августа. Съезд империи, собравшийся в Шпеере, проголосовал за отправку 12 тысяч пехотинцев и 2 тысяч всадников, но прибавил условие, что ни один солдат не тронется с места, пока депутация не посетит Венгрию и не убедится на месте, есть ли хоть слово правды в угрозе турецкого похода. Затем последовала серия неразрешимых споров о том, кому взять командование над имперскими войсками. Карл V находился в Италии, озабоченный тем, что там затеяли французы; папа Клемент VII все внимание направил на восстановление власти герцогов Медичи во Флоренции и отмену республики.

Никто не желал верить в реальность восточной угрозы, кроме тех, кто уже находился на месте. К счастью для Германии и всей Европы, на месте оказались несколько подходящих человек. Лучшим из них был граф Николаус цу Залм-Рейффершайдт, всю жизнь солдатом прослуживший империи, дравшийся при Павии, лично ранивший короля Франциска и получивший рану от его руки. Цу Залму в то время было уже шестьдесят шесть лет и семьдесят в год нашествия Сулеймана; он защищал хорватские и словенские земли от марионеточного короля Заполья и хорошо знал страну. Он был недостаточно знатен, чтобы формально принять должность главнокомандующего; после бесконечных дебатов съезд в Шпеере назначил на это место герцога Фридриха Пфальцского.

Граф Николаус достиг Вены в начале сентября; вскоре после его прибытия пришли вести о том, что Сулейман взял Пешт и янычары перебили весь местный небольшой гарнизон имперских войск. Чтобы расшевелить венцев и заставить их приняться за оборону, нужны были серьезные вести, и это были те самые вести; но вплоть до приезда графа Николауса никто не взял руководство на себя и не сказал людям, что им нужно делать. А сделать нужно было многое. Городская стена, окружавшая территорию, известную сейчас как «кольцо», не перестраивалась примерно с того времени, когда Рудольф Габсбургский в 1276 году перенес столицу в Вену. Стена имела всего шесть футов в толщину и грозила обвалом. Внешний частокол за высохшим рвом горожане заслуженно прозвали «городским забором». Цитадель представляла собой старое здание из кирпича и бревен; дома покрыты чрезвычайно огнеопасной кровельной дранкой. Складов не было.

Граф Николаус послал отряд разведать местность на предмет продовольствия, пока в черте и за чертой города он строил и разрушал. Все дома за ветхой стеной на окраинах были снесены или сожжены, чтобы они не стали укрытием для нападающих, в том числе большая городская больница, две церкви и три монастыря. Строить новые каменные стены или ремонтировать старые не было времени; в самых слабых местах были возведены и огорожены крепким частоколом земляные бастионы. Берег Дуная, вернее, его рукавов, протекавших мимо Вены, окопали и укрепили частоколами. Чтобы снаряды не рикошетили, мощеные улицы разобрали, и большую часть камней использовали для постройки новой стены внутри старой от Штубена до Кернтнерских ворот, где старые оборонные сооружения были наиболее слабыми.

Граф Николаус добросовестно произвел перепись населения и отправил из города столько женщин, детей, стариков и священнослужителей, сколько смог. 21 сентября дошли слухи, что турки перешли реку Рааб и взяли Альтенберг; через два дня в город прибыли 700 первоклассных испанских и около 100 немецких солдат под началом пфальцграфа Филиппа. Он передал, что, по сообщениям депутации шпеерского съезда, турецкая опасность действительно серьезна. Герцог Фридрих дошел до Линца с имперским войском. И, услышав, что Сулейхман идет с огромными силами, решил не рисковать, продвигаясь дальше.

В тот же день произошла стычка за городскими стенами между турецким отрядом и 500 кирасирами графа Хардегга; кирасиры отступили в город, потеряв семь человек пленными. Спустя некоторое время четверых из них, богато одетых, султан отослал в Вену, чтобы они доставили его условия. Он намерен завтракать в городе 29 сентября; если Вена сдастся на милость победителя, в город не войдет никто из его людей, кроме чиновников, и все останутся целы и невредимы; если же будет сопротивление, то его войско не оставит от города камня на камне, а всех жителей поголовно вырежет. Учитывая обычаи турок, можно было поверить в это заявление; говорили, что турецкий легковооруженный авангард наткнулся в Трайсмауэре на обоз с 5 тысячами бесполезных ртов и зарезал всех до одного.

Граф Николаус одел четверых турецких пленников так же богато, как султан кирасир, и отослал их Сулейману. Они не доставили в ответ ни единого слова. Венский гарнизон наcчитывал 22 тысячи пехотинцев, 2 тысячи всадников и 72 пушки почти стольких же калибров. Конницу разместили на четырех главных площадях, чтобы она находилась под рукой на случай необходимости; к каждому конному отряду был приписан старший канонир. Пфальцграф Филипп превосходил цу Залма по рангу, но с радостью предпочел забыть об этом и только подписывал его приказы. Нападающих было почти 350 тысяч.

V

Лето выдалось дождливое. Дождь шел день за днем с такой интенсивностью, какой не помнили старожилы, и это был один из самых удивительных метеорологических феноменов столетия. Сулейман не позволил погоде задержать его, он посчитал бы это ниже своего достоинства. Конница, составлявшая самую многочисленную часть его армии, тоже не обращала внимания на ненастье. Впереди главного корпуса шел отряд из 20 тысяч всадников, которых турки называли «акинжи» — мешочники. Их задачей было разграбление страны и уничтожение жителей, подготавливающее турецкую оккупацию. Именно эти люди убили 5 тысяч мирных человек в Трайсмауэре; считается, что они на две трети истребляли население районов, через которые шли, — едва ли это большое преувеличение.

Словом, конница продолжала наступать даже по колено в грязи. Маркитанты, вещевой обоз, женщины поспевали за ними в кибитках по той же грязи, а если не поспевали, то все, что они могли дать, воины получали грабежом и насилием. Пехота янычар и легкая артиллерия двигались вверх по Дунаю на баркасах. Но одна сила не была способна передвигаться сквозь эти дожди по стране, где преобладала лесистая местность и не было мощеных дорог. Тяжесть оказалась неподъемной даже для дунайской флотилии, и пушки в количестве двухсот штук пришлось оставить.

Но Сулеймана не очень раздосадовала необходимость бросить пушки, учитывая количество его войск (в Мохаче присоединился Заполья с несколькими отрядами благонадежных венгров), а также мастерство турецких инженеров. На тот случай, если Вена не сдастся сразу, Сулейман планировал прибегнуть к минам. С его полчищами шли несколько тысяч минеров из Валахии и Молдавии. Прибыв к стенам Вены 26 сентября, турки разбили в окрестностях города семь больших лагерей. Насколько хватало взгляда, если смотреть с башни Святого Штефана, где цу Залм устроил свой наблюдательный пост, всюду виделись шатры. Затем Сулейман первым делом отдал приказ проложить с юго-западной стороны фортификационные параллели и начать минирование у Кернтнерских ворот на южной стороне под аккомпанемент артиллерийской бомбардировки и сплошной ливень стрел.

Стрельба велась так интенсивно, что находиться на улицах рядом со стеной было небезопасно. Многие стрелы были украшены дорогими тканями и даже инкрустированы жемчугом, что точно характеризовало Сулеймана Великолепного. В основном лучники разместились на пригородных развалинах. Имевшимся в наличии пушкам не удалось добиться заметных результатов, метясь по наспех возведенным земляным укреплениям цу Залма. На второй день они стали целиться в более высокие здания, особенно в башню Святого Штефана. Можно сделать вывод о меткости и опытности турецких артиллеристов по тому, что пушечные выстрелы даже не заставили графа Николауса уйти со своего поста. Венская артиллерия была ненамного лучше, во всяком случае сначала. Зачастую амбразуры в старых стенах были слишком узки, чтобы как следует установить пушки; к тому же у венцев не было опыта в артиллерийской стрельбе из-за земляных бастионов. Но цу Залм или кто-то из его подчиненных отличался превосходным глазомером; несколько орудий поставили на крыши домов, а для других построили помосты, после чего сумели хорошенько насолить туркам, особенно на берегах реки.

Вена во время осады

Венской артиллерии предстояло сыграть немаловажную роль, а тем временем развернулось главное событие: вылазка конного отряда из Кернтнерских ворот под предводительством австрийца Экка фон Райшаха, состоявшаяся 29 сентября, в тот день, когда Сулейман намеревался позавтракать в Вене. Фон Райшах заметил, что в виноградниках засели турки, и многих убил, прежде чем они смогли собраться. Весь следующий день велась безостановочная стрельба, и в полдень 1 октября меткий артиллерийский обстрел реки привел к результату в виде появления турка, который явился с ничейной полосы, созданной пушками, и сказал, что по родителям он христианин и у него есть важные сведения.

Его передали командиру конницы Вильгельму фон Роггендорфу, который велел немного попытать перебежчика, чтобы убедиться в его правдивости. Он узнал, что турки закладывают мины в совершенно неожиданном месте — не там, где они проложили параллели, а под Винер-Бахом, по обе стороны от Кернтнерских ворот. Сразу был отдан приказ начать контрминирование; на следующее утро произошла подземная битва при свете факелов, когда венцы нашли большой подкоп под воротной башней и уничтожили его. Генерал Роггендорф сохранил перебежчику жизнь; во всех подозрительных подвалах выставили часовых и разложили посыпанные сухим горохом барабаны.

Минеры Сулеймана не сумели застать венцев врасплох; но других способов попасть в город не было, и он решил взять числом и упорством. Турки заложили новые мины под Кернтнерскими воротами и вдоль всего Винер-Баха. Дважды контрминеры добирались до турецких камер с порохом и вынесли из одной камеры не менее восьми тонн взрывчатки; трижды за бурную неделю с 4 по 12 октября взрывались мины, пробивая бреши в стене, одна из них была так широка, что в нее могли пройти двадцать четыре человека плечом к плечу. Привыкшие побеждать янычары бросились в проломы; но за стеной их ждали частоколы, а за частоколами испанские аркебузиры и немецкие ландскнехты с длинными мечами и громадными алебардами, умевшие драться не хуже янычар и лучше вооруженные, учитывая местные условия. После полудня 12 октября у бреши в стене лежали 1200 тел.

Поздно вечером в турецком лагере состоялся военный совет. Дождь не прекращался, продовольственная ситуация в огромной армии заметно осложнилась, так как конвои с провиантом застряли по дороге. Потери в количественном отношении были терпимы — между 14 и 20 тысячами человек, но беспокоил их состав: большинство погибших приходилось на аристократическую конницу и янычар. Гордые янычары были подавлены и занялись ранее несвойственным им делом — жалобами на то, что они напрасно жертвуют своими жизнями. Визирь Ибрагим заметил, что по установлениям Корана достаточно совершить три больших приступа. Но этого было недостаточно для Сулеймана Великолепного. Еще три больших подкопа у Кернтнерских ворот и один под Бергом были уже готовы, и султан планировал поистине грандиозный штурм с использованием всей армии при поддержке всех орудий. За этот штурм он обещал янычарам награду в тысячу аспар на человека и 30 тысяч аспар и высшее воинское звание тому, кто первый войдет в город.

Утром 14 октября все было готово. В 9 часов был отдан приказ взорвать мины и брошены священные лошадиные хвосты. Но с самого начала все пошло не так. Заряд под Бергом не взорвался (австрийцы нашли подкоп и забрали порох), и, хотя мины у Кернтнерских ворот проделали брешь шириной в 130 футов, обломки упали наружу, а защитники города прокопали траншею, огороженную новым частоколом, за которым ждали грозные испанцы и немцы со своими длинными мечами. Со стен можно было видеть, как турецкие офицеры, включая самого визиря, гонят людей вперед кнутами и саблями. Но тщетно; впервые за всю турецкую историю армия почти единодушно отказалась идти вперед.

Во время атаки осколок камня ранил графа цу Залма в бедро, впоследствии он так и не оправился от раны. Той ночью Вена не спала из-за пожаров и криков, ибо янычары сожгли все, что не смогли унести, и бросали пленных в огонь. На следующее утро турки исчезли. Пошел снег.

В покинутых лагерях австрийцы нашли какие-то странные на вид коричневые бобы. Они сварили их; сами бобы оказались не очень хороши, но из них получилась вполне съедобная похлебка. Так впервые в Европу попал кофе.

VI

На поражение турецкой армии в Вене повлияли различные причины, одна из главных — отсутствие у Сулеймана тяжелых орудий, разрушивших стены осажденных городов от Константинополя до Родоса и Белграда. Дождливая погода лишила султана артиллерии и времени на то, чтобы взять город без пушек, минеры не стали эффективным заменителем. Им удалось пробить бреши в городской стене, но их действия позволили венцам создать новые линии обороны за брешами, и массовые атаки турок оказались бессильны против этой обороны. Янычарам еще не доводилось сталкиваться с непоколебимыми испанскими аркебузирами и немецкими ландскнехтами: Запад, наконец, усовершенствовал тактические силы, которые на равных встретились с армией Османской империи.

И все же это скорее следствие, а не причина, сделавшая успех европейцев в Вене решающим. Непобедимые янычары побеждены, и не просто побеждены, но пали духом. Оказалось, что они обычные люди, и они это поняли. Главное, на что надо обратить внимание в этой истории, — награда в тысячу аспар на человека за то, чтобы янычары пошли в наступление, которого они раньше сами требовали у султана. Вена, по существу, ознаменовала конец института янычар, основанного Ала-ад-Дином, — детей инородцев, взращенных в фанатизме. Янычары начали принимать в свой корпус собственных детей (быть янычаром стало привилегией) и приобрели все присущие наследственным кастам недостатки. В итоге от них не осталось ничего, кроме дикости, которая заставляла их бросать пленников в огонь.

Конечно, это случилось не сразу. Янычарам еще предстояло превратиться в строптивую преторианскую гвардию, по своей воле назначавшую и снимавшую султанов, и это превращение было неизбежно. Но даже фаталист должен будет признать, что именно Вена поставила на них крест. Венское поражение, а также то, что янычарам заплатили за поражение, полностью деморализовало их, и они качественно переменились. Замечательный военный инструмент Османской империи дал трещину.

Та же участь постигла замечательную династию османских султанов. У Сулеймана был сын Мустафа, о котором все говорили, что по способностям он не уступает никому из предков. Он находился в дружеских отношениях с визирем Ибрагимом, но уже после рождения Мустафы в гарем Сулеймана попала русская девушка, прославившаяся в истории под именем Роксолана. После поражения при Вене она стала для Сулеймана тем, что редко встречалось на Востоке — всепожирающей страстью, которую ничто не могло утолить. Роксолана родила ему двух сыновей и дочь и, разумеется, желала, чтобы один из ее сыновей стал наследником империи, но на ее пути стояли два препятствия. Турецкие султаны обычно не смешивали личную жизнь с государственными делами, но венская неудача облегчила Роксолане ее задачу — избавиться от главного препятствия в виде друга Сулеймана почти гениального Ибрагима. Его казнили за несостоятельность, Роксолана выдала дочь замуж за человека, которого без труда поставила на место визиря, и начала продуманную кампанию против Мустафы. Однажды в покоях отца на него набросились семеро немых слуг с удавками, а Сулейман наблюдал за ними, поторапливая.

Так великой династии пришел конец. Сын Роксоланы Селим стал султаном, но его заслуженно прозвали Пьяницей. Вплоть до того момента, когда Кемаль Ататюрк сверг последних Османов, они не произвели на свет ни одного способного правителя. В течение какого-то времени турки нагоняли страх на Восточную Европу, но неизменно шли к упадку, спускаясь все ниже и ниже. Они даже решились снова осадить Вену в 1683 году, но на турок обрушились объединенные силы Венеции, Польши, Австрии и России. В результате они потеряли большую часть Венгрии и весь Крым. Но от настоящей турецкой угрозы Европа навсегда освободилась октябрьским утром 1529 года.

И не только от нее. Когда Мартин Лютер услышал о вторжении Сулеймана в Венгрию, он объявил, что это наказание Божие за грехи папы и католических епископов. Стоило Сулейману отправиться к Рейну через Вену, как реформатор тут же передумал и провозгласил, что долг каждого христианина сражаться с турками. Его заявление имело двойной эффект; ибо император Карл, уже вовлеченный в войну на два фронта с Нидерландами и Францией на территории Италии, не мог отказать в помощи северным немецким протестантам. Поэтому он предпочел внутренние религиозные беспорядки внешней угрозе, и многие из его суровых алебардщиков, направленных в Вену, придерживались лютеранства. К тому времени, когда Карл был готов ополчиться на протестантов, они уже укоренились, и даже у императора не хватило бы сил справиться с ними.

Глава 8

Лейден и образование военно-морской мощи

I

«Мы можем считать принца конченым человеком; он не пользуется ни влиянием, ни доверием». Такие слова написал Фернандо Альварес де Толедо, герцог Альба, своему повелителю Филиппу II, королю испанскому и нидерландскому, императору американскому и индийскому. Стоял 1568 год, и упомянутый принц был не кто иной, как Вильгельм Оранский, прозванный Молчаливым: принц был красноречив, но никогда не говорил лишнего.

У герцога Альбы были основания для этого заявления; он не больше года провел в Нидерландах на посту главнокомандующего, но уже овладел беспокойными провинциями и усмирил мятеж. Из тех великих дворян-католиков, которые возглавили бунтовщиков, Гогстратен умер от раны, Эгмонт и Горн сложили головы на плахе. Остался один Оранский, и он кочевал с места на место, преследуемый кредиторами, а его супруга в Кельне жила в свое удовольствие, проводя время в утехах, которые принято называть плотскими. Армия, которую принц собрал, распродав все свое имущество, рассеялась от одного прикосновения Альбы, причем так, что на Оранского упала тень трусости.

Едва ли другая армия, заново собранная принцем, смогла бы достигнуть большего. Лучшее, на что он мог рассчитывать, — это наемники, валлонские и немецкие ландскнехты, неплохие воины, но им не хватало согласованности действий, а в подчинении Альбы находились «непобедимые испанские терциарии» — пехотинцы, которых не видел мир со времен римских легионеров. Они обладали подготовкой и боевым духом, сознанием своей непоколебимости и несокрушимости; они сотни раз доказывали это в любой мыслимой боевой обстановке. Альба держал их в ежовых рукавицах; и они соблюдали железную дисциплину, за исключением грабежа после взятия города. Когда его армия выступила из Италии в беспокойные Нидерланды, даже две тысячи сопровождавших ее проституток были организованы в батальоны и роты под началом офицеров.

Во всех словах и поступках Альбы чувствовалось нечто железное от крестоносца, ведущего вечную священную борьбу против врага. «В свое время я укрощал железных людей, — заметил он, принимая назначение в Брюссель, — и знаю, как усмирить этих слабаков из масла». Усмирять он начал с того, что разместил гарнизоны своих стальных воинов в каждом значительном городе; затем учредил Совет по делам мятежа, который вскоре получил название «Кровавый совет», ибо выносил неизменно смертные обвинительные приговоры. Никто не знает, сколько тысяч несчастных, кроме Эгмонта и Горна, за год прошли через судилище, обрекавшее их на костер, меч или виселицу, прежде чем Альба решил считать принца конченым человеком. Одним только утром Пепельной среды[9], после карнавала, в собственных постелях были взяты полторы тысячи человек. «Я распорядился казнить всех до одного», — писал Альба.

Он действовал как участник бессрочного крестового похода и правая рука Филиппа Испанского, публично молившегося о том, чтобы ему никогда не пришлось называться королем тех, кто отверг Господа Бога своего (по понятиям католической конфессии), и сказавшего, что лучше он пожертвует сотней тысяч жизней. Но был еще и вопрос конституции. Альбе хватило проницательности понять, что ему никогда не искоренить протестантскую ересь, если он сначала не избавится от местных советов (по одному на каждый нидерландский город или провинцию), у которых были в ведении юридические и финансовые вопросы при сложной системе хартий, привилегий и вольностей. В глазах вечного крестоносца эти советы не выполняли своего прямого долга. Они не справились с ересью, они смотрели сквозь пальцы на открыто проводимые кальвинистские сборища, не карали наказанием вандалов, которые грабили и разрушали церкви во время великой иконоборческой волны 1566 года.

Поэтому первым делом Альба ударил по важным католическим дворянам, хранившим неприкосновенность хартий, потом по мелкому клиру, возмутившемуся тем, что его доходы потекли в руки вновь назначенных испанских епископов, и, наконец, по магистратам больших городов; все это были католики. Виновность протестантов считалась само собой разумеющейся, но первый необходимый шаг — уничтожение местного самоуправления или введение над ним такой власти, которая заставит его повиноваться приказам из Испании.

С этой задачей Альба справился. Эгмонт, Горн и Гогстратен мертвы, их имущество конфисковано; Вильгельм Оранский конченый человек, а его собственность, которая находилась во владениях Филиппа, тоже конфискована. Потребность в сопротивлении уступила место ледяному равнодушию. Едва ли кто присоединился к принцу Вильгельму, когда он перевел своих наемников через французскую границу. Инквизиция с успехом продолжала работу по уничтожению еретиков, когда произошло одно важное событие. Жалованье для солдат Альбы суммой в 450 тысяч дукатов находилось на борту пяти кораблей, которые шторм отнес в Плимут, и английская королева Елизавета, эта вероломная дама, не пренебрегавшая ни одной возможностью обогатиться, прибрала к рукам дукаты и корабли.

Вернуть деньги можно было только с помощью дипломатии, но дипломатии обычно не удавалось вытянуть деньги из Елизаветы. Кроме того, переговорный процесс займет много времени, а деньги были нужны немедленно. Непобедимым терциариям давно не платили, и они начали высказывать недовольство по этому поводу. Решись они взять все, что посчитают нужным, никто не сможет им помешать, тем более что испанские солдаты, оставшись без жалованья, раньше уже принимались взимать задолженность. Испытывая по этому поводу обоснованные опасения, в марте 1569 года Альба созвал Генеральные штаты в Брюсселе и сказал, что придется ввести налог на содержание солдат, которые их защищают. Он предложил уплатить единовременный однопроцентный налог на все недвижимое имущество, пятипроцентный налог на все сделки с недвижимостью и десятипроцентный налог с оборота. Он объяснил представителям сословий, что эта система называется «алькабала» и очень хорошо работает в Испании.

Возможно, в Испании так оно и было, но Нидерланды представляли собой густонаселенную коммерческую зону, и такие налоги на недвижимость и с оборота означали для нее разорение. Генеральные штаты отказались вводить их; Альба получил долю своего однопроцентного налога, на том и кончилось. Утрехт отказался уплатить даже один процент; Альба расквартировал там полк, после чего объявил город и всю провинцию виновными в государственной измене и конфисковал в пользу короны его льготы, привилегии и собственность. К протестующим присоединились даже католические епископы и два члена «Кровавого совета» Альбы. По стране покатились волны недовольства, словно реки подо льдом, которым нужна только трещина, чтобы прорваться наружу.

II

В это время Альба обнаружил, что Вильгельм Оранский не такой конченый человек, как думал герцог. Еще в 1566 году, перед вспышкой иконоборчества представители низшего дворянства устроили в Брюсселе съезд, намереваясь выразить протест против жестокости, с которой инквизиция расправлялась с еретиками. Они передали «прошение» к тогдашнему наместнику о смягчении приговоров. Услыхав брошенное в их сторону прозвище «гезы» (нищие), они перенесли заседание в гостиницу, где устроили попойку и с энтузиазмом сделали своей эмблемой нищенский посох, суму и миску и учредили союз в защиту нидерландских привилегий. Позднее в числе обвинений, отправивших Эгмонта и Горна на плаху, было то, что они зашли в гостиницу, пока там шло это веселье, хотя оба обвиняемых с неодобрением удалились.

Из-за репрессий Альбы стало опасным носить эмблему гезов, а к тому времени, когда поднялся спорный вопрос по поводу налогов, их движение почти прекратилось. Вильгельм Молчаливый имел все сведения о том, какие чувства рождались в этих спорах. У него была отлично налажена разведка, которая помогла ему выжить: он имел шпионов даже в мадридском кабинете министров, которые предупреждали Оранского всякий раз, когда власти подсылали к нему нового наемного убийцу. Как независимый принц, он выдал восемнадцати кораблям каперские свидетельства. Его брат Людовик Нассауский позаботился о том, чтобы их как следует снарядили в порту французских гугенотов Ла-Рошели. Так появились морские гезы, занятием которых стали грабежи и убийства католиков.

К концу 1569 года восемьдесят четыре корабля были готовы к отплытию; ни одна церковь или монастырь на побережье не были в безопасности от них. Вильгельм Оранский пытался держать их в разумных рамках, дал им устав и назначил адмирала, но с таким же успехом можно было пытаться обуздать носорога. Главными вождями морских гезов были Гийом де Блуа, адмирал Треслонг и Гийом де ла Марк, потомок знаменитого «дикого вепря Арденн», очень похожий на своего предка. Ни одно событие на «испанском море» не обходилось без участия морских гезов. Над ними не было никакой гражданской власти, их воодушевляла свирепая ненависть. Многих из них палачи инквизиции лишили ушей и ноздрей или изувечили иным образом, и теперь они получили шанс поквитаться за все. Священников, монахинь и католических судей гезы обычно мучили до смерти, во всеуслышание заявляя, что относят это на счет Альбы.

История не сообщает, что думал об этом сам герцог. Вероятно, он считал морских гезов бандитами, с которыми со временем можно будет справиться обычным способом: отрезать их от баз. В данном случае эта задача требовала дипломатических усилий. Королева Елизавета Английская, как можно было ожидать, позволяла гезам пользоваться английскими гаванями для пополнения запасов продовольствия и торговли награбленным, но ей не хотелось слишком раздражать Филиппа Испанского. Когда из Мадрида начали поступать резкие протесты, она официально объявила, что закрывает свои порты для морских разбойников.

Это было в начале 1572 года. Немецкие порты находились далековато и представляли собой не очень хорошие рынки для сбыта. Возможно, что дискуссии между гезами о том, что делать, были в самом разгаре, когда 1 апреля поднялся несезонный западный ветер и занес двадцать восемь их кораблей под предводительством Треслонга в эстуарий Шельды. Они стали на якорь недалеко от Брилла на острове Вальхерен, и горожане сообщили им, что гарнизон испанцев ушел в Утрехт, чтобы обеспечить выполнение эдикта о государственной измене.

Треслонг решил занять город, гезы подожгли северные ворота и прорвались в них, пользуясь мачтой как тараном. К католическим церквам и прочим религиозным заведениям они отнеслись как обычно, но жителей не обижали. Затем они собрались оставить город, но Треслонгу пришло в голову, что здесь решение проблемы порта. Вместо того чтобы уйти из города, он спустил на берег несколько пушек и поднял флаг принца Оранского.

Известие об этой безумной выходке вызвало цепную реакцию. Жан де Анен-Льетар, граф Боссю, губернатор Голландской провинции, привел значительные силы, чтобы вернуть город. В Брилле находилось не более трехсот гезов, но горожане помогли им обороняться. Кто-то открыл шлюз, и испанцев снесло на плотину, где их расстреляли с кораблей. Большинство баркасов, на которых они прибыли к городу, были захвачены. Боссю еле унес ноги; его силы были полностью разбиты.

Услышав об этом, Вильгельм Оранский сначала отнесся ко всему как к очередной эскападе неуправляемых морских гезов. Но лед был расколот; оказалось, что есть одна вещь, с которой не могут справиться терциарии, — вода. Против испанского гарнизона поднялось гражданское наводнение, морские гезы прислали подмогу, и главного инженера Альбы, поспешившего укреплять цитадель, повесили на ее воротах. Весь остров Вальхерен, кроме Миддельбурга, перешел в руки бунтовщиков, а с Вальхерена движение распространилось на Большую землю. Повсюду в Зеландии, Голландии, Гельдерне, Оверейсселе, Утрехте и Фрисландии взвивался флаг Оранского; среди этих провинций только в Амстердаме и нескольких мелких городах не удалось уничтожить испанцев, и они остались на стороне короля. К этому моменту Людовик Нассауский собрал во Франции армию, которая вторглась в Нидерланды и взяла Монс. Это событие подняло дух повстанцев, подарив им одну из величайших военных песен в истории: «Вильгельмус ван Нассаувен», которая по-прежнему является государственным гимном Голландии. На волне возбуждения от сторонников принца полились деньги, позволившие Вильгельму нанять армию и перейти немецкую границу.

Любое народное восстание вначале несется стремительным потоком, но если оно не сметает на своем пути верховную власть, как Французская революция, то на смену ему приходит период, когда напряжение воюющих сторон спадает и борьбу продолжают истинные силы. В нидерландском восстании Альба потерял небольшой контингент людей и не был разгромлен. После первого натиска в ситуации проявились контрреволюционные элементы. Один из них не выходил на поверхность, но начал влиять на характер борьбы. Восстание по сути было религиозным и экономическим, и бюргеры больше всего хотели, чтобы их оставили в покое и дали заниматься коммерцией по своему усмотрению. Они не спешили встать под флаг повстанцев и не спешили давать им деньги; им попросту нужно было избавиться от испанских налогов.

Следующий происпанский фактор оказался случайным; уже после того, как Людовик Нассауский взял Монс, во Франции произошла Варфоломеевская ночь, отрезавшая его от поддержки французских гугенотов, которые планировали присоединиться к нему с 12 тысячами человек. Альба увидел в этом благоприятный момент и воспользовался им, согнав отовсюду войска на осаду города.

За третий фактор влияния отвечают люди Вильгельма Оранского. Он начал войну осад и даже взял несколько городов — Рермонд, Тирлемонт, Малинес, Уденарде, но везде его наемники из немецких протестантов грабили церкви и дурно обращались с духовными лицами, несмотря на усилия принца по обеспечению веротерпимости. Южные Нидерланды, которые он выбрал ареной действия, имели большие экономические и политические претензии к испанскому правлению, но в основном оставались католическими: насильственное обращение в иную конфессию было не более приемлемо для католиков, чем для протестантов. Вдруг оказалось, что к Вильгельму относятся как к врагу; Лувен закрыл перед ним свои ворота, да и Брюссель не поддержал его. Брюссельцы даже участвовали в обороне города вместе с немногочисленным гарнизоном. Нидерланды (нижние земли) начали окончательно разделяться вдоль границ языка и религии.

Тем не менее Вильгельм торопился в Монс. Альба не сделал попытки вступить с ним в сражение, хотя его армия могла уничтожить Оранского. Он чувствовал структурный недостаток наемной силы, лежавший в сфере финансов, и не собирался тратить свои людские ресурсы на то, что рано или поздно произойдет само собой. Однако он содействовал естественным причинам. Ночью И сентября 1572 года Вильгельм Оранский разбил лагерь у деревни Хармигнис недалеко от Монса. Под покровом темноты шестьсот испанских солдат под началом Хулиана Ромеро, надев белые рубахи поверх доспехов, чтобы не перепутать друг друга с врагами, проникли в лагерь и чуть не взяли в плен принца, убив восемьсот человек из его воинства.

Затем принялись за дело естественные причины. Армия распалась, к Оранскому приклеился ярлык трусливого и некомпетентного командира, который даже не позаботился о собственной безопасности, расставив часовых. Людовик Нассауский сдал Монс через шесть дней, и война вошла в новую фазу.

III

Теперь уже испанские солдаты стали осаждать города, стоявшие за принца. Альба направил две колонны войск: одну под командованием своего внебрачного сына дона Фредерика Толедского в Голландию, другую во главе с генералом Мондрагоном в Зеландию. Воины Мондрагона совершили несколько выдающихся деяний, в том числе нападение на остров в Южном Бевеланде, перейдя канал во время отлива по грудь в воде; но не там проходила главная линия фронта. Решающая роль принадлежала Фредерику Толедскому. Для начала он взял Малинес, который был важнейшим из городов, сдавшихся Вильгельму Оранскому. Испанец сделал из него пример, отдав на трехдневное разграбление солдатам, которые не делали различий между католиками и протестантами: все подвергались насилию, грабежам и убийствам. Потом пришла очередь Зютфена; поскольку его в основном населяли протестанты, то с ним обошлись с большей жестокостью, чем с Малинесом. Наарден разрушили, женщин прилюдно насиловали, а потом всех оставшихся в живых предали мечу, как Сулейман обещал поступить с Веной.

Затем дон Фредерик направился к Амстердаму, закрепился там и в начале декабря 1572 года начал наступление против Хаарлема. Этот город имел символическое и практическое значение, будучи очагом кальвинизма и одним из крупнейших нидерландских городов. И кроме того, одним из слабейших; 4-тысячного гарнизона было мало, чтобы охранять полуразвалившиеся стены большой протяженности, а у дона Фредерика было 30 тысяч солдат: испанцев, валлонов и немцев. Он намеревался взять город приступом и после бомбардировки отдал приказ о штурме; но Хаарлем слышал об участи Зютфена и Наардена, бюргеры присоединились к обороне, и в ходе ожесточенной схватки штурм был отражен с тяжелыми потерями.

Это заставило дона Фредерика критически оценить свое положение. С востока город защищала полоса мелководья, там он был неприступен; с севера эстуарий реки И и рукав Зюйдер-Зее с отдаленными фортами в дельте; только с юга и запада была твердая земля. На этой земле дон Фредерик начал готовиться к осаде, и всю зиму там проходило минирование и контрминирование, пушки бомбардировали стены, а горожане чинили их по ночам. Бюргеры нередко отваживались на свирепые вылазки, отрезали головы захваченным в плен, клали в бочонки и катили на испанскую сторону; испанцы же своих пленников вешали; горожане передразнивали католические богослужения, устраивая вдоль стен процессии с непристойностями. 31 января Толедо еще раз попытался штурмовать город, снова потерпел поражение и хотел было бросить эту затею, но Альба пригрозил отречься от него, если он так поступит. Осада превратилась в блокаду.

Трудности испанцев заключались в том, что блокаду нельзя было сделать полной. Всю зиму жители на коньках перевозили провизию по замерзшему озеру, а с наступлением весны их сменили суда с небольшой осадкой. Дон Фредерик решил эту проблему с помощью флотилии кораблей необычной конструкции, которые пришли по И под началом графа Боссю. 28 мая Боссю напал на каботажные суда голландцев и полностью разгромил их. После этого время стало работать на испанцев. Когда горожане съели кожаную обувь, крыс и траву, 11 июля Хаарлем сдался. Дон Фредерик казнил всех солдат гарнизона и четыреста самых видных граждан, но проявил великодушие и пощадил остальных в обмен на все деньги города.

Дела у восставших теперь шли все хуже. Пока велась осада, Вильгельм Оранский делал отчаянные усилия, чтобы собрать силы, и трижды посылал высвободить город полки из 3–4 тысяч человек во главе с разными командирами. Все они потерпели неудачу; терциарии были по-прежнему неуязвимы на поле боя и готовы продолжать осады, пока в Нидерландах не кончатся города. Усилия Вильгельма, который старался уговорить королеву Англии Елизавету принять протекторат над провинциями, ни к чему не привели, вдобавок ему всегда мучительно не хватало денег.

Как в любом противостоянии, все беды не падали на головы только одной стороны. Герцог Альба потратил 25 миллионов присланных из Испании флоринов (кроме 5 миллионов, полученных от однопроцентного налога), и его казна опустела. Дон Фредерик потерял в Хаарлеме 12 тысяч человек, найти им замену было трудно и дорого. Герцог написал королю, что единственный способ подавить ересь — сжечь все протестантские города и перебить всех жителей. В августе он отправил дона Фредерика в Алкмар с 16 тысячами солдат, чтобы приступить к осуществлению нового плана.

Толедо ждал провал. В Алкмаре было только 2 тысячи горожан, но они отразили штурм и после семинедельной осады открыли шлюзы, руководствуясь лозунгом принца Вильгельма: «Лучше погубить землю, чем потерять землю». Вокруг испанского лагеря поднялась вода, и это событие обернулось поражением, когда граф Боссю попытался провести с И испанский флот. В Зюйдер-Зее его встретили гезы под командованием адмирала Диркзона и полностью уничтожили. Самого Боссю взяли в плен; блокировать город с воды стало невозможно.

Для Альбы это сыграло роковую роль. Он попросил об отставке, и в конце 1573 года на замену герцога прибыл великий командор дон Луис Рекесенс. Он действовал менее жестоко и предпринимал некоторые шаги к примирению. Но самое большее, на что мог согласиться Филипп Испанский, — дать еретикам время продать имущество, прежде чем выдворить их из страны, а самое меньшее, на что мог согласиться Вильгельм Оранский, — полная свобода вероисповедания. Итак, война продолжалась. В стратегическом отношении она никак не изменилась. Рекесенс придерживался взятого Альбой курса на поход в южном направлении по голландским городам, чтобы расколоть приморские провинции о наковальню Фландрии. По его приказу в Антверпене и Бергене построили флот, чтобы выгнать с Шельды морских гезов, и 8-тысячная армия под командованием генерала Вальдеса отправилась на осаду Лейдена. Гаага и побережье вплоть до устья Нового Мааса уже были в руках испанцев; овладев Лейденом, они отрежут Голландию от моря.

Испанский флот под командованием Хулиана Ромеро, который чуть не захватил Вильгельма Оранского в Хармигнисе, застал гезов у Вальхерена, их адмиралом к тому времени стал Луи де Буасо сьер де Руар. (Гийом де ла Марк был смещен с поста за то, что приказал пытать семидесятидвухлетнего священника, друга Оранского; через несколько лет его постигла смерть от укусов бешеной собаки.) Битва кончилась тем, чем обычно заканчивались попытки испанцев уничтожить морских гезов, — полным поражением. Ромеро через иллюминатор выбрался из горящего флагманского корабля, доплыл до берега, откуда за боем наблюдал Рекесенс, вылез из воды и сказал: «Я говорил вашему превосходительству, что я солдат, а не моряк». Испанцы расквитались за провал тем, что напали на Людовика Нассауского, который перешел через Рейн с войском из наемного сброда и добровольцев, и разгромили его практически без потерь со своей стороны. Сам Людовик в ходе боя был убит.

Теперь на доске остались только самые крупные фигуры. Вильгельм находился между Делфтом и Роттердамом с 6 тысячами человек, которых было недостаточно, чтобы встретиться с испанцами в открытом поле. Если испанцы возьмут Лейден, значит, они смогут взять что угодно.

IV

Вальдес прибыл на место в октябре 1573 года, но после нескольких беспорядочных операций, которыми он даже не установил полную блокаду, его отозвали в Антверпен на подавление мятежа. Второй раз он подошел к городу 26 мая 1574 года уже с четко разработанным планом действий. Лейден располагался в середине концентрического кольца каналов, на берегах которых были деревни. В этих деревнях Вальдес построил укрепления, а в промежутках, где счел нужным, возвел редуты, создав шестьдесят два укрепленных, взаимодействующих друг с другом пункта. Испанцы хотели обойтись без дорогостоящих штурмов, артиллерийских обстрелов и подкопов, применявшихся доном Фредериком при осаде Хаарлема и Алкмара, а позволить голоду сделать свое дело, не оставив ни одной щелки в блокаде. Он полагал, что ленивые нидерландцы были по уши в собственных заботах и не побеспокоились запастись продовольствием или усилить гарнизон после первого наступления испанцев.

Незадолго до того, как кольцо вокруг Лейдена сомкнулось, Оранский передал его жителям послание, в котором просил их продержаться три месяца, этого времени должно хватить для их освобождения. Но дни и недели шли; Оранский заболел лихорадкой, у него не было ни денег, ни надежды собрать армию, чтобы прорвать кольцо Вальдеса. Были созваны Генеральные штаты, уполномочившие принца предпринять отчаянную меру — пробить плотины вдоль Исселя и Мааса близ Роттердама, Шидама и Делфта, затопив половину Голландии. 21 августа горожане обратились к Оранскому со словами о том, что они продержались испрошенные три месяца, весь хлеб кончился, а солода хватит еще на четыре дня.

Не падайте духом, говорил ответ Оранского, доставленный почтовым голубем, вода прибывает. Бургомистр Ван дер Верфф прочел послание со ступеней городской ратуши и распорядился, чтобы по улицам пошел оркестр, играя «Вильгельмус ван Нассаувен». В испанском лагере поднялась тревога, но «глипперы», как называли перебежчиков из нидерландцев, успокоили Вальдеса: это не Алкмар, защищенный системой плотин; здесь плотины располагались одна от другой на таком расстоянии, что осаждающим не грозило утонуть. Так и получилось; вода действительно разлилась, но опустошение страны оказалось напрасной жертвой; уровень воды поднялся лишь на десять дюймов, в редутах и укрепленных деревнях по-прежнему было сухо. 27 августа Лейден передал еще одно отчаянное послание; горожане начали есть лошадей и собак, зерна не осталось никакого.

Оранский был так серьезно болен, что телу его, казалось, пришел конец, но недуг не коснулся его разума. Как только принц получил полномочия открыть шлюзы, он решил прибегнуть к военно-морской силе, где у нидерландцев было явное преимущество. Адмирал Буасо и морские гезы прибыли в Роттердам 1 сентября на двух сотнях кораблей с неглубокой осадкой, большинство было построено специально для этой задачи, на каждом имелось около десяти легких пушек и от десяти до восемнадцати гребцов. Среди них были несколько пробных судов, например, огромный «Делфтский ковчег» с пуленепробиваемыми фальшбортами и гребными колесами на ручной тяге.

С этим флотом гезы подплыли к громадной плотине под названием Ланд-Шидинг, расположенной в пяти милях от Лейдена. По приказу Оранского Буасо ждал, пока не сгустилась ночь 10 сентября, и потом захватил отрезок плотины. Испанцы попытались контратаковать из деревень по обе стороны от захваченного участка, но не смогли из-за корабельных орудий; плотина была пробита, и эскадра Буасо вошла в канал.

Через три четверти мили ей встретилась еще одна плотина, Гринвей, до сих пор на фут поднимавшаяся над водой. Буасо снова воспользовался темнотой для маневра; гезы открыли плотину и провели корабли. Но потом пришлось задержаться; за Гринвеем лежала обширная заболоченная местность, называвшаяся Пресноводным озером, где вода поднялась недостаточно высоко, чтобы корабли могли пройти. Через болота вел канал, но испанцы закрыли его с обоих концов; корабли могли подойти к препятствию только друг за другом и не имели возможности воспользоваться своей превосходной артиллерией. Почти неделю флотилия растерянно кружила поблизости, нервы у всех были на пределе; но вдруг 18 сентября задул сильный северо-восточный ветер, нагоняя воду, а несколько беженцев рассказали, что между деревнями Зетермеер и Бентуйсен есть невысокая плотина, если ее пробить, можно обойти озеро. Буасо направился по указанному пути; в обеих деревнях стояли испанцы, но на кораблях хватило пушек, чтобы после жаркой короткой схватки прогнать неприятеля, и флотилия двинулась дальше. Буасо велел поджечь дома, давая лейденцам сигнал о том, что помощь на подходе.

Но так ли это было? За горящими деревнями, в миле с четвертью от Лейдена, располагался опорный пункт Зетервуде, хорошо укрепленный и стоявший высоко над водой. Ветер в соответствии с сезоном неуклонно дул с востока, удерживая воду на арене действий на уровне девяти дюймов, а кораблям Буасо, чтобы пройти, было нужно двадцать дюймов. Не помогло даже присутствие Вильгельма Оранского, который приказал принести себя на носилках в авангард наступления. Горожане до последней крошки съели все, что было у них съедобного, и умирали от голода. Вокруг бургомистра Ван дер Верффа собралась толпа, умоляя его рискнуть и сдаться на милость испанцев. «Вот мой меч, — вскричал он. — Если хотите, пронзите мне сердце и разделите мое тело между собой, чтобы утолить голод; но пока я жив, не ждите, что я сдам город».

Оранский вернулся в Роттердам, рассветы сменялись закатами; но утром 1 октября поднялся северо-западный ветер, такой же неожиданный, как тот, что помог Жанне д'Арк. Потом он сменился на юго-западный, и Северное море хлынуло сквозь пробитые плотины, всего за несколько часов Буасо получил уровень воды больше двух футов. Корабли двинулись на штурм Зетервуде, где произошла странная земноводная битва с испанскими дозорными лодками, плававшими в темноте среди верхушек деревьев и крыш домов, и испанскими терциариями на гатях и лоскутках земли, возвышавшихся над водой. Здесь судьба улыбнулась гезам; все испанские лодки потонули, и зеландские рыбаки с ружьями, гарпунами и пиками погнали испанцев по гатям. Буасо завершил свою работу.

Но пока не в Лейдене. Всего в трехстах ярдах от стены стояли два мощных опорных пункта с тяжелым вооружением — Ламмен и Лейдердорп, в одном из них находился Вальдес. Буасо подошел к Ламмену почти на расстояние выстрела и целый день осматривал его. Ламмен производил внушительное впечатление; адмирал медлил до темноты и созвал офицеров на совет.

Восстание в Голландии

Наступила ночь судьбоносных событий, и вряд ли кому-то удалось выспаться. Корабли приблизились к Лейдердорпу с правой стороны, и началась перестрелка. В полночь от города донесся ужасный грохот неизвестного происхождения; потом в Ламмене долго мелькали огни, пока испанцы занимались какими-то таинственными делами. На рассвете на крыше форта Ламмен показалась фигура, отчаянно размахивавшая руками; когда корабль подошел, оказалось, что это голландец и, кроме него, в форте никого нет. Грохот объяснился рухнувшими стенами, подмытыми водой. Вальдес предпочел ретироваться, опасаясь вылазки горожан вместе с нападением с внешней стороны. У него не хватало силы участвовать в этой странной мокрой схватке.

Лейден был освобожден. Корабли Буасо подошли к его стенам и принялись со всех сторон разбрасывать хлеб голодным жителям. Вильгельм Оранский предложил освободить их от налогов за проявленную во время осады героическую стойкость, но вместо этого лейденцы попросили университет, и так на свет появился один из величайших светочей образования в Европе.

V

Освобождение Лейдена стало воистину решающим событием. Во-первых, об этом заявили Генеральные штаты: на очередном заседании они даровали Вильгельму Оранскому «абсолютную власть и верховное командование над всеми делами провинций без исключения». Он больше не был воином, бросавшимся на выручку из последних сил, он стал отныне штатгальтером государства. Правда, ему самому и его наследникам те же Генеральные штаты часто чинили препятствия; и все же новая нация получила руководителя, способного координировать ее действия, как никогда раньше. Стали возможны объединенные усилия, и они не замедлили последовать.

Во-вторых, Лейден обошелся испанцам почти так же дорого, как Хаарлем, стоивший им 12 тысяч незаменимых человек, а им не удалось взять город. Поэтому с тех пор они не предпринимали больших осадных операций; война свелась к мелким предприятиям и стычкам. Рекесенсу и его преемникам постоянно не хватало денег на жалованье войскам, последовала вереница бунтов и беспорядков, длившаяся годами, но, говоря по существу, Голландия добилась независимости в тот момент, когда корабли Буасо миновали форт Ламмен.

Кроме того, освобождение Лейдена оказало существенное влияние на испанское правление. Тогда образовалось нечто еще невиданное в мировой истории — военно-морская мощь. Испанская система не смогла противопоставить морским гезам ничего равного. «Я сухопутный солдат, а не моряк»; моряки всегда были испанцам не по зубам, и этому суждено было стать причиной краха громадной империи, чьи корни уходили в Лас-Навас-де-Толоса. Это случай, что Вильгельм Оранский прибег к военно-морской силе в Лейдене; она осталась его единственным оружием. Но оружие оказалось действенным и продемонстрировало, что прибрежному городу всегда можно оказать поддержку с воды. По этой причине испанцы больше не устраивали больших осад.

И это далеко не все. Освобождение Лейдена доказало, что католическая реакция не затопит Северо-Восточную Европу, как Богемию и Польшу; что свобода совести, за которую так страстно боролся Вильгельм Оранский, сохранится хотя бы в этом уголке. Обычно эту уверенность связывают с поражением испанской армады от английских моряков, и англосаксы по праву гордятся событиями лета 1588 года. Но разгром армады был не просто завершающим актом в цепи событий; в нем есть один элемент, который часто упускают из виду. Когда герцог Медина-Сидония направился к Ла-Маншу, его целью не было немедленное нападение на Англию; он должен был расчистить путь для Александра Фарнезе, герцога Пармского, самого проницательного наместника испанских Нидерландов, которому предстояло пересечь Ла-Манш во главе 25-тысячной армии испанских ветеранов. Вряд ли английские рекруты, вступив с ними в бой в открытом поле, достигли бы лучших результатов, чем наемные армии Оранского и его братьев.

Но герцог Пармский так и не отправился завоевывать Англию, и не только из-за разгрома Непобедимой армады. Еще во время боя, до того, как Медина-Сидония потерпел поражение, он сыграл свою роль в совместной операции. Когда армада вошла в Кале, все английские корабли с пушками на борту были сконцентрированы в западном устье пролива, и Медина-Сидония обратился оттуда к герцогу Пармскому, призывая его поспешить и отправиться в путь, пока ничто не мешает его походу. Транспортные корабли и войска герцога Пармского уже стояли наготове; были даже приготовлены плоскодонные десантные суда.

Но он не двинулся с места; а причина его нерешительности находилась в устье Шельды в виде голландской эскадры Юстиниана Нассауского, незаконнорожденного сына Вильгельма Оранского. Пока она стояла там, испанцы решили, что они все-таки не моряки, а сухопутные воины. Голландские корабли постоянно маячили у них перед глазами, грозя пушками. От страха перед этими кораблями моряки, офицеры и матросы, тайно убегали ночью и днем, чтобы герцог Пармский и его солдаты не заставили их подняться на борт.

Итак, будущее показало, что королева Елизавета достигла куда больших результатов, чем рассчитывала, когда захватила деньги, предназначенные для солдат Альбы, и вынудила его ввести алькабалу, подвигнувшую Голландскую республику на восстание. Из-за неуклюжих суденышек с высокой кормой, плавно качавшихся на медлительных водах Шельды, которые стали национальным флотом Голландии после освобождения Лейдена, — именно из-за них герцог Пармский не тронулся с места, и поход против Англии оказался бесплодной затеей. Удивительно щедрая награда за присвоение чужих денег.

Глава 9

Густав-Адольф и конец Средневековья

I

В 1539 году, через десять лет после осады Вены, некий Игнатий Лойола основал Общество Иисуса, или орден иезуитов. С самого начала он задумывался как армия; во главе его стоял генерал, послушников готовили долго, с неукоснительной строгостью и военной точностью. От них требовались жесткая дисциплина и абсолютное повиновение. «Пусть наши мысли и наши слова будут как можно ближе друг к другу», — сказал однажды его основатель. Иезуитский орден представлял собой безбрачное военное сообщество внутри государства, подобное институту янычар. Его цель была так же воинственна, ибо Лойола придерживался того мнения, что церковь находится в состоянии войны с врагами истинной веры, североевропейскими протестантами. Из среды иезуитов не вышло великих личностей, достойных упоминания, но орден участвовал в деле католической контрреформации, поставляя ей боевые отряды преданных людей.

Единство учения, дела и цели позволило им добиться выдающегося успеха, особенно в связи с тем, что протестантизм раздробился на множество течений: лютеран, кальвинистов, богемских братьев, англикан, анабаптистов, причем некоторые из них впали в формализм, а другие начали охотиться на ведьм. В начале 1580-х годов, пока к Вильгельму Молчаливому подсылали наемных убийц и раздор между Филиппом II и Елизаветой I, приведший в итоге к военному столкновению, возрастал, группа иезуитов приобрела влияние на юного отпрыска младшей линии дома Габсбургов, мальчика по имени Фердинанд. Они как следует занялись его воспитанием. Ничто не свидетельствует о том, что из него пытались сделать иезуита, поскольку его ждало предназначение повелителя, а не миссионера, но его готовили очень тщательно, и всю оставшуюся жизнь он вел себя так, будто и впрямь был иезуитом, а его главной и едва ли не единственной обязанностью было служить церкви. В 1590 году, будучи двенадцати лет от роду, мальчик потерял отца и стал герцогом Штирии, провинции в южной части Австрии. Через шесть лет он закончил образование, совершил поездку в Рим и по возвращении принял герцогство под личное управление.

Штирия находилась на границе и подвергалась нашествиям турок. Но задачу сдерживания турецкой агрессии герцог Фердинанд полагал ничтожной в сравнении с делом подавления протестантизма, который заметно продвинулся в тех местах. Один декрет герцога запретил отправление протестантских богослужений в любой форме, другой предложил штирийцам жесткий выбор: публично отречься от ереси и признать авторитет католической церкви или покинуть страну. Такого рода правительственные акты уже принимались в других провинциях, но на этот раз они проводились в жизнь с подлинно иезуитской неумолимостью. Почти треть населения подверглась изгнанию за границы государства, и даже в XX веке Штирия оставалась на 98 процентов католической. Местная контрреформация под руководством Фердинанда одержала победу.

В тот момент произошла необычная ситуация в династической историй Габсбургов. Ни один из сыновей императора Максимилиана II не имел детей, и возникла кандидатура Фердинанда Штирского, воспитанника иезуитов, на обладание наследием Габсбургов, за исключением Испании и Нидерландов. Это не слишком обрадовало протестантов и дало повод для трений в Богемии. Подобно большинству восточноевропейских государств, она представляла собой выборную монархию. И в 1617 году, когда последний из бездетных сыновей Максимилиана император Матиас стоял уже одной ногой в могиле, богемских выборщиков убедили избрать Фердинанда Штирского королем.

Император Матиас больше интересовался упрочением личной власти и очень мало внимания уделял вопросам религии. Его предшественник Рудольф II, отличавшийся меланхоличным характером, предпочитал прочим занятиям искусство и издал так называемый «Маестат», даровавший протестантам полную свободу вероисповедания. Указ был исполнен; в 1617 году, когда Фердинанда избрали королем, протестантов в Богемии было больше, чем католиков. Но в один момент все переменилось; власть получили иезуиты. Крестьян, отказавшихся принять католичество, отправляли в ссылку; в городские советы допускались только католики; известно не менее двух случаев, когда были снесены протестантские церкви.

В оппозицию вошли силы, отчасти преследовавшие политические и династические цели. Вся история немецких земель со времен Карла Великого — это история стараний династий Виттельсбахов, Веттинов, Церингенов, Гогенцоллернов и других по укреплению своей независимости, что подразумевало сопротивление владычеству австрийской династии. В то время, о котором идет речь, Гогенцоллерны играли незначительную роль, Веттинов представлял один из их слабейших отпрысков, а главой Виттельсбахского дома был Максимилиан II Баварский (не путать с императором Максимилианом II), который, как Фердинанд, был воспитан иезуитами и от всей души поддерживал его религиозные начинания. Согласно воззрениям эпохи, богемским протестантам нужен был титулованный вождь, правитель королевской крови, и они выбрали в таком качестве Фридриха из рода Циммернов, пфальцграфа и мужа английской принцессы Елизаветы, что должно было гарантировать некоторую финансовую поддержку из Англии. (Интересно, что в течение многих лет финансовая помощь со стороны Англии или надежда на такую помощь оказывала на политиков континентальной Европы большое влияние.)

23 мая 1618 года в Пражских Градчанах состоялось заседание протестантских штатов Богемии; они денонсировали католический регентский совет, правивший страной от имени Матиаса, выбросили двух членов совета из окна и назначили около тридцати человек временным правительством. Это событие получило название Пражской дефенестрации[10] и положило начало Тридцатилетней войне. Граф Матиас Турн, вождь протестантов, признал, что совершил акт восстания, и сразу приступил к сбору войск, но мало чего достиг, поскольку располагал скудными собственными ресурсами и не ожидал финансовой поддержки из Англии. Армия Фердинанда той же осенью перешла богемскую границу и принялась жечь деревни, но серьезных схваток не было до марта 1619 года, когда после смерти императора Матиаса, умершего от удара, богемские штаты на своем заседании объявили Фердинанда смещенным и выбрали королем Фридриха.

II

Известие о происходящем достигло Франкфурта-на-Майне как раз во время официальных выборов, которые должны были утвердить нового императора, наследника Матиаса. В Священной Римской империи такое право голоса имели семь выборщиков. Тремя из них были епископы Майнца, Кельна и Тревеса, и в их преданности католической церкви не приходилось сомневаться; еще тремя были протестанты курфюрст Бранденбургский, курфюрст Саксонский и курфюрст Пфальца; и седьмой — выборщик от Богемии. Таким образом, если бы Фердинанда не выбрали королем Богемии, он не смог бы стать императором. Ему было необходимо завоевать Богемию, а он не имел ни достаточного количества денег, ни достаточного количества войск. Его единомышленник Максимилиан Баварский предложил Фердинанду помочь тем и другим в обмен на передачу ему прибыльного курфюршества Баварского. Тогда министры испанского короля Филиппа III, который был слишком глуп, чтобы жить своим умом, прислали свою помощь в виде финансовых средств и испанской армии из Нидерландов, поскольку Испания, вступившая вместе с Фердинандом в Католическую лигу, решила оказать ему содействие в вопросах веры.

Ушло некоторое время, чтобы эти силы пришли в движение, и армия не переходила богемской границы до июля 1620 года. Поход Фердинанда имел большое значение; он вывел на арену действия Иоганна Церкласа фон Тилли, в то время шестидесяти одного года от роду, профессионального солдата родом из Брабанта, который начинал простым пикинером и проложил дорогу к власти в битвах с турками, французами и всеми теми, кто нарывался на драку. Это был непревзойденный мастер, в совершенстве овладевший испанским боевым построением, основанным на прочных блоках пикинеров с расставленными по углам мушкетерами, пушками по фронту и кавалерией с флангов, прошедших через всю Европу. В 1610 году он поступил на службу к Максимилиану Баварскому; Максимилиан сделал его генералом Католической лиги и главнокомандующим войск, предназначенных для вторжения в Богемию. 8 ноября 1620 года фон Тилли и его армия столкнулись с протестантами на Белой горе в окрестностях Праги.

Подробности не имеют существенного значения. Протестантская армия, составленная из феодальных новобранцев, и минуты не могла продержаться против железных испанских терциариев, которые разнесли ее в пух и прах. В то же время Амвросий Спинола с войском из испанских Нидерландов занял большую часть Пфальца, после чего Фридриха прозвали Зимним королем: процарствовать в Праге ему удалось всего одну зиму.

Эта двойная неудача разрушила Евангелистский союз протестантских правителей, созданный для противостояния Католической лиге. Фердинанд продолжал действовать в соответствии со своим государственным принципом: «Лучше править пустыней, чем еретиками». Пфальцское курфюршество по уговору было передано Баварии, а на Богемию обрушились репрессии. Казни подверглись всего двадцать семь человек, но более семисот дворян и помещиков лишили имущества и приговорили к ссылке, если они откажутся признать господство католической церкви. Протестантские храмы закрывали или сносили; учителям и профессорам из протестантов дали три дня на то, чтобы покинуть страну; доходами Пражского университета стали распоряжаться иезуиты; богослужения любых конфессий, кроме католической, были запрещены; те, кто пожелал уехать за границу, должны были оставить все свое имущество. Не прошло и двух лет, как почти половина земельной собственности в Богемии перешла во владение Фердинанда, и он объявил, что готов все отдать за наличные, которых ему, как всем герцогам Австрии и императорам Священной Римской империи, всегда не хватало.

Такую же экономическую ошибку допустил герцог Альба в своих стараниях водворить католичество в Нидерландах. Среди тех, чье имущество было конфисковано, большинство составляли протестанты, но попалось и несколько добрых католиков, которые считали передачу почетной обязанности избирать императора и поступки не признанного ими короля нарушениями прав и вольностей. Того же мнения придерживались и в других частях Священной Римской империи, например курфюрст Иоганн Георг Саксонский, лютеранин, питавший отвращение к кальвинистам Бранденбурга и Пфальца и до сих пор стоявший за Габсбургов, хотя без особого, рвения. Возможно, Фердинандом двигали только религиозные побуждения, но когда религиозный пыл приносит такую прекрасную прибыль, то возникает по меньшей мере подозрение, что он не так бескорыстен. Более того, если признать исключительную религиозность его мотивов, то методы их осуществления вызывают опасения. Фердинанд практически истребил богемское дворянство и заменил его немецким, испанским и итальянским. Если это свершилось в Богемии, значит, могло произойти где угодно, поэтому никто не мог быть уверенным в своей безопасности.

А Фердинанд продолжал убеждать, что так оно и есть. В Пфальц прибыли протестантские дворяне и наемники; фон Тилли разбил всех в ряде сражений, и Фердинанд приступил к такой же бескомпромиссной контрреформации, как и в Богемии. В Пфальце и Австрии, где он обещал дворянам свободу вероисповедания, начали изгонять протестантских священников, передавать иезуитам храмы и университеты, в том числе Гейдельбергский университет, старинный интеллектуальный центр кальвинизма. Его знаменитую библиотеку, одну из самых выдающихся в Европе, увезли в Рим, и в дальнейшем большинство ее книг пропало неизвестно куда.

Это привело к тому, что протестантский союз уже был воссоздан на дипломатической основе. Только Иоганн Георг Саксонский придерживался нейтралитета. Яков I, король Англии, обещал ссудить протестантов деньгами, но не исполнил обещание, штаты Голландии обещали помочь войсками, которые не замедлили выступить и сформировали ядро армии под руководством бывалого наемника графа Эрнста фон Мансфельда. Несмотря на то что он несколько раз терпел поражения от фон Тилли, граф по-прежнему считался отличным солдатом. А самое важное, что к союзу примкнул король Дании Христиан IV.

Датского короля нельзя было недооценивать. Он заслуженно пользовался репутацией опытного военачальника. Он основал мощную армию и датский флот, ставший сильнейшим в Европе, был главой самого крупного, процветающего и могущественного государства Севера. Фердинанд понимал, что одно дело — воевать с неорганизованными богемскими новобранцами и наемниками, призванными пфальцграфом, и совсем другое — на два фронта сражаться с датским королем и соединенными протестантскими силами под руководством Мансфельда. К тому же фон Тилли, хотя с формальной точки зрения и служил Католической лиге, на самом деле был генералом Максимилиана Баварского. А поскольку курфюрст Максимилиан уже претендовал на долю Пфальца, цена за услуги фон Тилли должна была вырасти.

Таким образом, перед Фердинандом II стояла сложная дилемма, когда на сцену выступил Мефистофель в образе чеха по имени Альбрехт Венцель Евсевий фон Вальдштейн, известный в истории как Валленштейн. К 1617 году он разбогател с помощью женитьбы и продолжал богатеть, набирая войска для богемской войны. Он был связан с банкирским домом де Вито, имевшим патент на чеканку серебряных монет в Богемии, одолжил императору до миллиона флоринов и был одним из тех, кто получил выгоду от протестантских конфискаций. На эти средства он приобрел целое владение и был титулован герцогом Фридландским. Это был высокий смуглый человек, он отличался беспощадностью, никогда не смеялся и предпочитал управлять людьми страхом. Свидетельств о том, что у него была совесть, не сохранилось. Когда-то он входил в протестантскую секту богемских братьев, но, обладая даром предвидения, вовремя сменил конфессию и оказался на гребне волны. Его истинной верой оставалась астрология, но величия в ратных и гражданских делах он добился своим умом, не имея никакого образования. Таков был человек, сделавший предложение, от которого Фердинанд не мог отказаться: мобилизовать 50-тысячную армию и без оплаты Фердинандом отправить ее воевать за интересы империи, если ему будет позволено встать во главе.

Это была армия наемников, но Валленштейн платил им не из своего кармана. Он отправился в завоевательный поход и сделал так, чтобы поход окупил сам себя. Его войска получали хорошее питание и довольствие, а расходы оплачивали те земли, через которые они проходили. Сначала его армия представляла собой разношерстное сборище, но под влиянием дисциплины, с помощью страха и системы поощрений переплавилась в единое целое. В 1626 году он подготовил армию к походу и двинулся на север, чтобы совместно с фон Тилли открыть военные действия против Мансфельда и короля Христиана.

Фон Тилли выступил на Христиана вдоль Эльбы и нанес ему серьезное поражение, а Валленштейн в Саксонии разбил Мансфельда и отбросил его в направлении Силезии. Валленштейн по пятам следовал за армией Мансфельда, разбил ее в декабре 1626-го и заставил ее военачальника выйти из игры. Между тем фон Тилли преследовал Христиана в Голштинии. Валленштейн повернул назад, чтобы присоединиться к нему, принял командование обеими армиями в качестве верховного главнокомандующего, снова разбил Христиана и наводнил всю Ютландию имперскими войсками. Датчане погрузились на свои корабли, а Валленштейн направился в балтийские провинции. Мекленбург и Померания были захвачены, и в марте 1628 года Фердинанд даровал своему генералу титул герцога Мекленбургского, сместив протестантского правителя. Король Христиан подписал мир, который полностью вывел его из войны, и в марте 1629 года Фердинанд увенчал свой труд эдиктом о реституции.

К тому времени из главных протестантских государств северной Германии остались Саксония и Бранденбург, курфюрсты которых были либералами, желавшими, чтобы от них отвязались. Еще было много мелких княжеств и вольных городов, принадлежавших к старой Ганзейской лиге, разрозненных и неспособных противостоять силе империи, имевшей в своем распоряжении Валленштейна. Эдикт о реституции требовал, чтобы эти княжества и вольные города вернули католической церкви все, что было секуляризовано после 1552 года; все архиепископы, епископы и аббаты должны были получить назад свои епархии и полное владение над землями, потерянными в ходе Реформации; все ставшие протестантскими церкви должны были открыться для католических месс. Фердинанд собирался водворить католичество в северной Германии, как это было сделано в Штирии и Богемии; перед лицом 80-тысячной армии Валленштейна никто не смел сопротивляться. «Слишком много местных вольностей! — воскликнул новый герцог Мекленбургский. — Нам нужно одно государство, одна вера и один монарх, как в других странах!»

Но окончательные шаги были предприняты без участия Валленштейна. В 1630 году в Регенсбурге был созван имперский сейм, где даже представители католических княжеств выразили обеспокоенность тем, каким способом герцог Фридландский и Мекленбургский содержит и кормит свои войска (которые прошли по протестантским и католическим землям), и его растущими претензиями (казалось, вскоре он протянет руку к самой империи). Фердинанд был вынужден отстранить его. Валленштейн удалился в свой богемский замок; на его место генерала Священной Римской империи и Католической лиги назначили фон Тилли, который должен был завершить работу по восстановлению католичества.

III

Казалось, этот процесс находится полностью во власти фон Тилли и возглавляемой им армии, поскольку сопротивление встречалось лишь на местах. Но он привлек внимание одного человека с широким лбом, проницательным взглядом, щетинистыми усиками, остроконечной бородкой и невероятным талантом к интриге — Армана Жана дю Плесси де Ришелье, первого министра Франции. Он ничего не имел против возвращения католичества, ибо и сам был кардиналом; но ему не нравилось то, как во главе разных государств оказываются немецкие князья только милостью императора. Император, имея громадную территорию в своем распоряжении, способный с пустого места мобилизовать такие силы, как армия Валленштейна, объединившийся с испанскими Габсбургами, может вскоре решить, что вторым номером у него в списке стоит Франция. Ведь Ришелье помог королю Христиану Датскому деньгами. Теперь он обратился к единственной оставшейся силе, которая могла противопоставить что-то огромной империи Фердинанда, и согласился на условия, которые давно предлагал король Швеции: единовременная сумма сразу плюс 400 тысяч риксдалеров в год и содействие Франции в заключении перемирия между Швецией и Польшей, которые находились в состоянии войны.

Доклады французских дипломатов были превосходны, но вряд ли Ришелье полностью отдавал себе отчет в том, что именно он получает. Во всей Швеции, включая владения на востоке Балтики, проживало меньше полутора миллионов человек, в три раза меньше, чем в Англии, и в десять раз меньше, чем в землях Габсбургов. Ведя хищническую политику, характерную для того времени, Швеция годами воевала с несравнимо более сильной католической Польшей, король которой претендовал на шведский трон, вдобавок приходилось сдерживать Московию и Данию. Наверняка Ришелье знал о маленькой шведской нации только то, что она предоставила подкрепления и военно-морскую помощь Штралзунду, когда Валленштейн осадил его в 1628 году, занимаясь покорением ганзейских городов, и что помощь шведов оказалась результативна. Ришелье также было известно, что оглушительное поражение в Штуме заставило поляков заключить перемирие. Поскольку шведский король собственному народу сообщил об этом в обращении величиной в один абзац, то кардинал едва ли мог знать намного больше.

Ему определенно не было известно о том, что он втянул в конфликт одного из величайших государственных мужей эпохи Акселя Оксенстьерну и одного из величайших полководцев всех эпох Густава-Адольфа II, которого Наполеон сравнивал с Александром Македонским. Между знанием и незнанием есть зона полузнания, которой Ришелье вряд ли интересовался и упустил из виду некоторые технические вопросы. Этими техническими вопросами занимался сам Густав-Адольф; его воспитывали для войны и в ожидании войны, но ему пришлось стать Филиппом и Александром в одном лице. Кипучая энергия семейства Ваза, к которому он принадлежал, побуждала его браться за все сферы человеческой деятельности (он бегло разговаривал на девяти языках, проектировал здания и сочинял гимны, которые поют до сих пор), но именно войне он посвятил свои основные силы и способности.

Швеции всегда не хватало войск, хотя отец Густава-Адольфа Карл IX превратил страну из феодальной монархии в военизированное государство, издав указ, по которому каждая местность была обязана содержать в регулярной армии определенное количество солдат. После восшествия на трон в 1611 году Густав-Адольф, испытывая недостаток в количестве, взялся за качество и ввел несколько усовершенствований. Не все они были разработаны им лично, но он твердо знал и умел сказать, что ему нужно.

А нужна была ему сила, способная противостоять неуязвимым терциям, незыблемым боевым порядкам обученных на испанский манер пикинеров. Он посчитал, что эти плотные подразделения могут быть отличными целями для огнестрельного оружия, при условии что его будет можно широко использовать на поле боя. К 1626 году Густав-Адольф нашел средство сделать это, облегчив мушкеты и снабдив их колесным замком. Стало возможно две трети пехоты вооружить мушкетами и дать им в сопровождение треть пикинеров, выстроив их в шеренги глубиной в шесть человек вместо массивных шестнадцати-, двадцати- и даже тридцатирядных боевых порядков, характерных для испанских терций. Для большей подвижности доспехи пехоты были заменены более легким снаряжением.

Кавалерия претерпела столь же радикальные изменения. В течение долгого времени считалось, что конница не может сражаться с отрядом пикинеров; обычно всадники рысью приближались к пехотным порядкам, стреляли из пистолетов, отступали и затем повторяли тот же маневр. Густав-Адольф решил, что эта неуклюжая процедура не оправданна, и обучил свою кавалерию скакать галопом во весь опор, отпустив поводья, и пользоваться мечом; он ввел тактику атак эскадронов друг за другом. От этого сражение становилось более ожесточенным, чего добивался король.

Самые большие перемены затронули артиллерию. Применявшиеся в тогдашних войнах пушки были так тяжелы, что каждую приходилось тянуть двадцати четырем лошадям; пушки выводили на поле, расставляли по местам, лошадей уводили в безопасное место, и артиллерийский обстрел велся с установленных позиций. В неподвижности артиллерии крылась одна из причин редкости сражений; если применялись пушки, то битва происходила по взаимному согласию или потому, что военачальник одной из сторон был уверен в собственных силах и не боялся атаковать артиллерийские позиции. С помощью своего начальника артиллерии фон Зигерота Густав-Адольф поставил на вооружение четырехфунтовую пушку, которую могла тянуть одна лошадь, а также фиксируемый патрон; пока мушкетер успевал выстрелить шесть раз, из пушки можно было сделать восемь выстрелов. К каждому полку было прикомандировано по две таких легких пушки; более тяжелые орудия, перевозимые на двух лошадях, сформировали армейский артиллерийский парк. Но главное было в том, что эти пушки можно было передвигать на поле, в том числе под огнем, так шведы стали поступать.

Наконец, Густаву-Адольфу претило организовывать снабжение армии за счет систематического опустошения страны по методу Валленштейна или грабежей по необходимости, как поступал фон Тилли. Продовольствие, снаряжение и обмундирование содержались на вещевых складах и выдавались назначенными чиновниками; солдаты своевременно получали жалованье (тут постарался Оксентьерна) и под страхом сурового наказания были обязаны платить за все, что брали у мирных жителей. Одно это уже было революционным нововведением; никто не слышал ни о чем подобном.

Когда армейский аппарат был налажен, Густав-Адольф созвал риксдаг и объявил, что отправляется в Германию не только потому, что на весах стоит все дело протестантизма и свобода мысли, но и потому, что Валленштейн до своей отставки получил звание адмирал империи. Осада Штралзунда, которую он вел, его нападения на ганзейские города имели своей целью установить имперскую власть на Балтике. Едва ли империя оставит этот политический курс, и лучше воевать на чужой земле, чем на родине. Риксдаг единодушно согласился. 4 июля 1630 года Густав-Адольф высадился в Пенемюнде с 13 тысячами человек. Вербовка рекрутов продолжалась в Шотландии и Дании, вдобавок король ожидал значительной помощи от немецких князей, но всех этих сил, вместе взятых, было недостаточно, чтобы бросить вызов имперскому могуществу.

Того же мнения придерживалась и противная сторона. Услышав о выступлении шведского короля, Фердинанд легкомысленно заметил: «Выходит, у нас новый враг?» А Валленштейн в своем замке помянул «зимнего короля», которого растопит немецкое лето.

IV

Ни один протестантский князь не пошевелился, чтобы помочь шведам, ни одно сердце не забилось сильнее. Герцог Богислав Померанский предложил шведам убраться восвояси; чтобы получить опорный пункт, Густаву-Адольфу пришлось заставить Штеттин открыть ворота, затем он указом включил штеттинский гарнизон в состав армии. (Гарнизон оказался недурен в бою.) Узким клином он вошел в долину Одера, со всех сторон окруженный имперскими войсками и городами с гарнизонами имперцев, и даже со Штралзундом шведы сообщались только морем. Что касается протестантских курфюрстов, то Иоганн Георг Саксонский ни на каких условиях не желал участвовать в войне, а Георг Вильгельм Бранденбургский отказался допустить шведские войска на свою территорию, а имперским гарнизонам разрешил разместиться в своих укрепленных пунктах.

О ходе событий, происходивших в течение следующих девяти месяцев, повествует большинство учебников по военной истории, он вызывает восхищение военных и чрезвычайно сложен. Густав-Адольф укомплектовал армию новобранцами и солдатами, прибывшими из Швеции, и сбил спесь с имперских войск победами в мелких стычках и взятиями городов. Он действовал словно опытный фехтовальщик, делая неожиданные выпады и предпринимая хитрые маневры, и так преуспел в этом, что к маю 1631 года вся территория Померании и Мекленбурга, кроме города Грифсвальда, была освобождена от имперских гарнизонов и поборов, и шведский король приобрел в северной Германии бастион, проникнуть в который можно было только ценой сражения.

Фон Тилли интересовали только те сражения, в которых все преимущества были на его стороне; другие он считал неоправданными. Он развил метод Валленштейна, шаг за шагом подчинив страну, сжигая все на пути, убивая всех и присваивая все имущество, не оставляя неприятельской армии возможность обеспечить себя во время военных действий. Вдохновителем этого курса был Фердинанд, который полагал, что никакое протестантское княжество не будет поднимать шум, если будет считать, что находится в безопасности, сохраняя верность империи. Как правило, так и получалось, но в мае 1631 года произошла внушительная демонстрация того, куда завела протестантов политика соглашательства.

Когда-то в Магдебурге находилась епархия архиепископа, изгнанного Реформацией. В исполнение эдикта о реституции, изданного Фердинандом, ее должны были возвратить прелату, и в апреле 1631 года под стенами города появился фон Тилли с 30-тысячным войском, требуя от города покорности. Магдебург в течение нескольких месяцев находился в осаде, которую вел граф Готфрид цу Паппенгейм, один из лучших офицеров имперской кавалерии, а Густав-Адольф изо всех сил стремился освободить город. Но между ним и Магдебургом лежали земли Саксонии, и ничто не могло заставить саксонского курфюрста Иоганна Георга дать ему свободный проход. 20 мая фон Тилли послал в город переговорщика; пока шли переговоры, Паппенгейм бросил отряд на крепостную стену, и город был взят. Последовавшая расправа поразила современников; погибли 40 тысяч магдебургских жителей, и от всех домов, кроме собора, остались головешки.

Такова была альтернатива исполнению эдикта о реституции. Для Фердинанда операция завершилась полным успехом; она показала, что у армии Католической лиги и империи нет достойных соперников. Вслед за Магдебургом Фердинанд предъявил ряд требований к западным землям центральной Германии. Саксе-Веймар и Гессе-Кассель должны подчиниться эдикту; Иоганну Георгу следовало распустить армию, оставив контингент, который должен присоединиться к фон Тилли для дальнейшего наведения порядка. Фон Тилли получил приказ немедленно выступать на Саксе-Веймар и Гессе-Кассель.

Отряд, посланный против Саксе-Веймара, нарвался на противника не по силам в лице молодого герцога Бернгарда, позже ставшего одним из доверенных командиров Густава, но главные события происходили в Бранденбурге и Саксонии. Падение Магдебурга привело Густава-Адольфа в ярость, и он решил, что пора положить конец показному нейтралитету. Он выставил пушки у врат Берлина и велел передать Георгу Вильгельму, что либо тот даст войскам свободный проход и ключи от крепости Шпандау, либо пушки начнут стрелять; и Георг Вильгельм уступил. Шведы повернули в юго-западном направлении к владениям Иоганна Георга, который встал перед выбором: присоединиться к имперским войскам или к единомышленникам-протестантам. Он выбрал последнее. В армию Густава-Адольфа вошли около 12 тысяч его солдат, и 17 сентября 1631 года на равнине Брейтенфельд к северу от Лейпцига фон Тилли был вынужден принять битву.

Это была решающая битва. На поле выстроились 26 тысяч шведов отдельно от размещенных слева саксонцев. Напротив стояли войска империи: громадные блоки терциариев по центру, артиллерия на холме позади расположения, на флангах кавалерийские отряды под командованием Паппенгейма на левом крыле и графа Фюрстенберга на правом — общим количеством 40 тысяч человек. Вдоль передовой линии у шведов установили легкие пушки под началом Леннарта Торстенссона, которому в будущем суждено было стать прославленным генералом. Он открыл такой яростный огонь, что Паппенгейм на левом фланге был не в состоянии его вынести и без приказа напал на правый фланг шведов, а Фюрстенберг, приняв маневр Паппенгейма за сигнал к действию, бросился на саксонцев. Саксонцы сбежали при первых выстрелах, а сам Иоганн Георг ускакал с поля в ужасе, который не проходил, пока он не узнал, что случилось после его бегства. Фюрстенберг атаковал незащищенный левый фланг шведов, а фон Тилли развернул своих терциариев вправо, чтобы последовать за Фюрстенбергом и расширить участок прорыва.

Но на другом фланге, где Паппенгейм обрушился на шведов со своими знаменитыми черными кирасирами, имперцам пришлось несладко. Оказалось, что между конными эскадронами Густав-Адольф расставил небольшие отряды мушкетеров; они не сдавали позиций, расстреливая лошадей и солдат, а шведская кавалерия на своих легких малорослых лошадях так яростно бросилась в контратаку, что смела Паппенгейма с поля боя. Наступил благоприятный момент; Густав-Адольф встал во главе кавалерийских полков Вастерготланда, Остерготланда, Смааланда и Финляндии и галопом погнал их на фланги имперской артиллерии и монолитные терции фон Тилли: такой атаки мир еще не видывал.

Первые линии терциариев уже дрались изо всех сил. Оказалось, что шведы использовали резерв, который сформировал новую линию под прямым углом к первой, и вместо незащищенного фланга перед имперцами возник новый строй мушкетеров, стрелявших с невиданной скоростью, на них обрушилась маневренная артиллерия. Имперцы не дрогнули; жестокие испанцы, валлоны и хорваты были стреляные воробьи, несгибаемые ветераны, не знавшие поражений и уверенные в своем командире. Но они ни на дюйм не продвинулись против пушек, а всадники беспощадно атаковали их с тыла; и в сумерки среди имперских солдат началось паническое бегство. Было убито 7 тысяч имперцев, еще 6 тысяч взято в плен, и «зимний король» стал «Северным львом». В Ингольштадте отслужили публичный молебен во избавление от «дьявола, шведов и финнов».

V

Дальнейший поступок императора Фердинанда диктовался очевидной необходимостью: у него не осталось иного выбора, кроме как призвать дьявольского Валленштейна. Но Фердинанд живо представил себе, чего будут стоить ему услуги этого гения, и ограничился тем, что приказал фон Тилли мобилизовать новую армию вместо уничтоженной при Брейтенфельде и объединить усилия с Максимилианом Баварским.

Густав-Адольф двинулся на запад в Нижний Пфальц и рейнскую долину. Кое-кто критиковал его за то, что он сразу не выступил на Вену; но шведский король старался закрепиться на юге Балтии, стремясь установить свои победы на истинно прочное основание. За три месяца он получил там полную власть; протестантские князья были готовы сотрудничать с ним, обессиленные католики отваживались на переговоры, иезуитов изгнали. Майнц, где стоял испанский гарнизон, был взят после короткой осады, испанцев заставили убраться назад в Нидерланды, и сообщение между ними и австрийцами нарушилось. А тем временем Иоганн Георг двинул свою армию в Силезию и Богемию.

За зиму фон Тилли собрал и подготовил свою новую армию; весной Густав-Адольф направился в Баварию и у реки Лех столкнулся со старым генералом. 15 апреля 1632 года возникла проблема переправы через реку. Густав-Адольф решил ее с помощью хитрости, которая с тех пор стала общепринятым приемом, но в те дни была таким же оригинальным нововведением, как облегченная артиллерия и атакующая галопом конница. Он выбрал речную излучину, выпуклую в сторону шведов, выставил по периметру артиллерию и начал атаку под прикрытием дыма от горящей сырой соломы. Это был не последний успех среди его битв и побед. Имперские войска потеряли 4 тысячи человек, включая старика фон Тилли, которому пушечное ядро раздробило ногу. Мюнхен пал, и упрямому Фердинанду не осталось ничего другого, как обратиться к Валленштейну.

Этот злой гений потребовал за свою службу плату, которую можно было ожидать. Он потребовал и получил безоговорочный контроль над армией и всеми занятыми территориями, право вето на все приказы, издаваемые императором. Возможно, что ему также пообещали какое-либо курфюршество.

Одним из оснований его сверхъестественного дара предвидения были его аналитические способности. В отставке он не утратил связь с происходящим и прекрасно понимал, в чем слабость Густава. Она крылась в альянсе с саксонцами, в характере Иоганна Георга и в том, что он находился по другую сторону шведских коммуникаций. Как только Валленштейн набрал новую армию, что не заняло много времени, он выступил с ней на Богемию и легко выбил оттуда саксонцев. В то же время он исподволь начал переговоры с Иоганном Георгом и Георгом Вильгельмом Бранденбургским, предположив, что они могут согласиться с ним в необходимости изгнания иностранных агрессоров из Германии. Если согласие будет достигнуто, то придет черед уступкам в вопросах религии, вплоть до отмены эдикта о реституции. Фердинанда, вероятно, заботила только истинная вера; но Валленштейн мыслил в масштабах империи.

После того как к Валленштейну присоединились силы баварцев, он двинулся навстречу Густаву-Адольфу в район Нюрнберга, где разместил большой укрепленный лагерь и стал ждать. Так же внимательно проанализировав военные операции Густава-Адольфа, как и его политические ходы, Валленштейн понял, что тактическая система шведов основывается на подвижности частей, в особенности артиллерии, на поле боя, а стратегическая система на том, чтобы не избегать сражений. Войска Валленштейна не обладали такой маневренностью и артиллерией. Он решил избегать боя и ждать, кто дольше выдержит полное затишье. При его безнравственных методах снабжения войскам Валленштейна будет проще стоять неподвижно, чем шведам.

Он не ошибся в своих расчетах. В течение шести недель армии стояли друг против друга, снедаемые голодом и болезнями. Наконец терпение Густава-Адольфа истощилось, и 3–4 сентября он сделал отчаянную попытку штурмовать командную высоту, занятую Валленштейном. Атака провалилась, король потерял 3 тысячи солдат.

Этот случай существенно повлиял на короля и его войска, а дальнейший ход событий доказал, что у злого гения есть ответы на все вопросы и система Валленштейна, быть может, эффективнее приемов Густава-Адольфа. От короля требовалось показать результат, изгнать имперские войска, а Валленштейн далеко продвинулся на север и близко подошел к протестантским землям. Чтобы заставить его отойти, Густав-Адольф выступил в поход против Вены. Валленштейн попросту проигнорировал это, отправился в Саксонию и взял Лейпциг, затем принялся опустошать окружающие земли. Иоганн Георг посылал отчаянные просьбы о защите шведскому королю, и разумность политического хода Валленштейна стала очевидной. Имперцам легче было потерять Вену, чем Густаву-Адольфу Дрезден, и шведы были вынуждены двинуть свои колонны на север.

Трудности со снабжением и необходимость оставлять гарнизоны для защиты от набегов имперских отрядов привели к тому, что Густав-Адольф подошел к Лейпцигу с небольшими мобильными силами, числом около 18 тысяч человек, но спустя некоторое время они увеличились с прибытием молодого герцога Бернгарда Саксе-Веймарского и его контингента. У Иоганна Георга было почти такое же войско в Торгау, с другой стороны от Лейпцига, но на послания, убеждающие его участвовать в битве, он дал лишь один ответ: что они встретятся в Магдебурге. Иоганну Георгу уже довелось участвовать в битве и не хотелось повторять этот опыт; кроме того, он всегда мог договориться с Валленштейном.

У Валленштейна было как минимум 33 тысячи солдат; уже наступил ноябрь, и он намеревался расквартировать войска на зиму в укрепленном лагере по типу нюрнбергского и так заставить Густава-Адольфа сидеть неподвижно. Для этого Валленштейн выбрал место под названием Люцен, на юго-западе от Лейпцига. Там не было командных высот, как на нюрнбергских позициях, поскольку этот район Саксонии представляет собой обширную долину, но от Люцена к Лейпцигу вела дорога с глубокими канавами по обеим сторонам. Приступая к укреплению позиций, Валленштейн для начала углубил канавы, превратив их в хорошие траншеи, и разместил в них мушкетеров. Справа от его позиций находилась деревня Люцен, а за ней единственная возвышенность на окружающей равнине под названием Мельничный холм; там расположилась основная часть артиллерии. Слева протекал ручей Флоссгратен, неглубокий, но служащий преградой неприятелю.

Он был защищен со всех сторон и мог ударить по любому отряду, который попытался бы его обойти. Такая позиция должна была нейтрализовать подвижность шведов; дорога представляла собой почти прямую линию, поблизости не было подходящего места для маневров, которые принесли Густаву-Адольфу успех при Брейтенфельде и у переправы через Лех. Когда 14 ноября Валленштейну донесли, что королевские войска приближаются, он поторопился послать за Паппенгеймом и его 8 тысячами всадников — они оставались в Галле, чтобы не усугублять проблему обеспечения армии.

Валленштейн придерживался мнения, что, когда Густав-Адольф прибудет на место, он вступит в сражение, не глядя на количество войск и позиции, и чех был совершенно прав. Король не только намеревался атаковать, но атаковать без промедления, несмотря на просьбы герцога Бернгарда дождаться хотя бы прибытия 2–3 тысяч человек из Люнеберга. Густав-Адольф не хотел даже отдыхать в крытой повозке; стояла сырая промозглая ночь, и если его людям приходится ложиться на голую землю, то и он не собирается ночевать в удобстве.

На рассвете все проснулись в густом тумане; король построил армию и повел ее вперед, распевая гимн Мартина Лютера «Ein feste Burg ist unser Gott»[11]. Валленштейн сжег деревню Люцен, чтобы она не могла служить прикрытием для врага; дым от пожара облаками плыл в сумраке. Несмотря на плохую видимость, разведка доставила Густаву-Адольфу точные сведения о вражеских позициях, и вопреки всем обстоятельствам у него был план маневра. В то время как слева кавалерийский отряд под предводительством герцога Бернгарда ударил по Люцену, сам король во главе усиленного правого крыла решил прорвать линию врага со своей стороны, поняв, что это был «стратегический фланг» — там лежали пути сообщения Валленштейна с Лейпцигом. Если прорвать эту линию, то имперским войскам будет некуда отступить. Шведская пехота была построена в две линии, как при Брейтенфельде; генерал Нильс Браге возглавлял первую, вторую — старый маршал Книпгаузен, а Торстенссон командовал артиллерией по фронту.

Имперскими линиями австрийских и венгерских кирасир командовал генерал Пикколомини; напротив короля стоял генерал Коллоредо с пехотными и кавалерийскими отрядами, поддерживая пушки вокруг Мельничного холма, а Валленштейна, которого пришлось положить на носилки из-за подагры, переносили взад-вперед вдоль батальонов пикинеров, выстроившихся по центру. Это были терции — давно знакомые боевые порядки обученных на испанский манер солдат. В тот день они не двигались с места, в отличие от Брейтенфельда, а заняли позицию для обороны, которая удавалась им лучше всего. Сквозь завесу тумана с обеих сторон грохотали пушки.

В десять часов туман достаточно расчистился для того, чтобы противники увидели друг друга как бы сквозь тусклое стекло. Король Густав-Адольф воздел меч, как изображает картина, прочел краткую молитву и отдал приказ к наступлению.

VI

Левое крыло герцога Бернгарда было охвачено с фланга, перед ним лежал холм, на который нужно было взобраться. Но это был пылкий и требовательный командир; его быстрый успех привлек внимание Валленштейна, и чех счел необходимым лично ответить на его вызов. В центре гибкая шведская пехота бросилась к окопанной Лейпцигской дороге, Торстенссон вывел несколько легких полковых пушек, обстреливая траншеи с имперскими мушкетерами, и шведы пробились прямо на позиции имперской артиллерии, захватили большие неподвижные пушки и заклепали их. Отряды пикинеров, сражавшиеся вдоль дороги, лишились большей части мушкетной поддержки. Под огнем, обрушенным на них с позиций Густава-Адольфа, они начали отступать, не бросаясь в бегство, но неспособные сделать ни шагу вперед из-за скорострельных шведских мушкетов и легкой артиллерии Торстенссона. Сильнее всего отступление было с их левого фланга — с правого фланга шведов; но Валленштейн тем временем сдерживал другой фланг. Но он не смог удержать Мельничный холм против герцога Бернгарда, когда пехотные части Браге влились в ряды атакующих; размещенная на холме орудийная батарея была захвачена.

Но ключевые события происходили там, где король на своем знаменитом коне шведской породы возглавил правое крыло шведов, а ключ к пониманию был в том, что (по словам англичанина-путешественника), «когда завязалось сражение, пал такой плотный туман, что один не видел другого; если бы не туман, думается мне, мы быстро бы прикончили их, но на все воля Божья». Во мгле шведские всадники с первого же удара разметали отряд легкой конницы хорватов и, опрокинув их, атаковали ряды кирасир. Эти стояли тверже, но шведы продолжали атаковать волнами, следующими одна за другой; имперцы подались назад и вниз, и забрезжил победный конец битвы.

Лишь забрезжил. В слепящем тумане до короля дошли сведения о том, что он случайно удалился далеко вправо, а Валленштейн вывел своих пикинеров с кавалерийской поддержкой против правого фланга пехоты под командой Браге, где она выдвинулась далеко вперед. Густав-Адольф поспешил на помощь, ускакал вперед только с четырьмя спутниками, в тумане попал в середину вражеского отряда и немедленно был убит.

Хуже всего было то, что контратака Валленштейна имела место в действительности. Под завесой тумана она явилась полной неожиданностью для крайнего фланга Браге и сокрушила оборону противника. Шведы отступили к дороге, отдали сначала одну линию траншей, потом вторую, их пушкам не во что было целиться; и при такой видимости пики оказались эффективнее артиллерии. В тот момент, когда шведская пехота начала отступать, на поле прибыл Паппенгейм с 8 тысячами свежей кавалерии. «Где король?» — спросил он, горя желанием отомстить за разгром на Брейтенфельде, и, когда ему указали, повел отряд на правый шведский фланг. Ему удалось нагнать конницу, следовавшую за Густавом-Адольфом почти до лагеря Валленштейна, и превосходящими силами оттеснить назад, за Лейпцигскую дорогу. Было пять часов, и масштаб контратаки Паппенгейма, казалось, должен был с ходу смести беспорядочные ряды отступающих шведов.

Но этого не случилось, и вот по каким причинам. Туман начал рассеиваться, и Торстенссон снова выдвинул свои орудия, тогда как имперские пушки в центре по-прежнему бездействовали. Захваченную на Мельничном холме батарею повернули против имперских линий и не давали им продвинуться за дорогу; сам Паппенгейм погиб.

Но главная причина заключалась в том, что старый маршал Книпгаузен разыскал герцога Бернгарда и сообщил ему о гибели Густава-Адольфа. Герцог принял на себя общее командование; вторая линия пехоты была еще невредима, и маршал считал, что сможет завершить отступление.

«Отступление! — вскричал Бернгард. — Пришла пора не отступать, но мстить! — Он сорвал с головы шлем и помчался вдоль линий с громогласным криком: — Шведы! Король убит!»

Книпгаузен был осмотрительным, пунктуальным солдатом. Он воспользовался второй линией, чтобы усилить слабые места первой с большой точностью. Но теперь битва не зависела от действий Книпгаузена. Бернгард Саксе-Веймарский взял ее в руки и сумел направить на неприятеля невероятный гнев, который его слова породили в людях, проведших в сражении большую часть дня. Они бросились на врага в яростном натиске, какой редко встретишь на поле битвы; шведов обуревало такое бешенство, что после битвы были найдены тела имперских солдат, зарезанных кинжалами и даже задушенных. Отважные, вымуштрованные воины, терциарии, не могли устоять против шведов. «Солдаты бежали, побросав оружие, и командиры не могли их удержать; ибо герцог Бернгард неистово обрушился на врага».

Армия Валленштейна была не просто разбита, но уничтожена.

VII

В Люцене была уничтожена не только армия Валленштейна, но также имперская система и сам Валленштейн. Гений прожил еще несколько лет в своем богемском замке Эгер, пока какие-то головорезы, нанятые Фердинандом, не ворвались в его кабинет и не расправились с ним. По мнению императора, единственное, что могло оправдать предоставление кому-либо безграничной власти, это абсолютный успех, который обеспечил бы полный контроль над остальной частью Германии, как над герцогством Мекленбургским и дворянскими поместьями Богемии. Когда Валленштейн впервые вышел на сцену, целью императора было возвращение католической церкви на прежние позиции. Но вмешательство Ришелье и битва при Брейтенфельде сделали этот замысел неосуществимым, и целью стало то, что раньше было средством. Войну за религию император проиграл при Брейтенфельде; войну за абсолютную империю — в Люцене.

До Реформации, какие бы ни шли войны, вся Европа оставалась в рамках фундаментальной концепции единства христианского мира — той мысли, что разные государства составляют, подобно членам, единое тело. И даже после Реформации, когда в 1555 году Карл V заключил соглашение с протестантскими князьями империи, сохранились концепция и идеал. Формально во имя этой идеи, как бы искаженно он ее ни понимал, Фердинанд II начал свою кампанию по контрреформации. Во имя ее Валленштейн строил свои грандиозные планы. Люцен уничтожил идеал, сломал концепцию и само европейское единство.

Судьба как Реформации, так и имперских притязаний была решена на поле битвы военными средствами. Система фон Тилли и Валленштейна основывалась на армии почти неуязвимой в оборонном отношении, которая, продвигаясь по неприятельской стране, разграбляла ее и уничтожала ресурсы, снабжая довольствием солдат. Опустошенная страна являлась даже источником наемной силы. «Чей дом сожжен, идет в солдаты», — гласила популярная поговорка. Валленштейн более тщательно разработал эту систему, чем фон Тилли, по причине своей безжалостности; кроме талантов военачальника, которыми обладал его предшественник, он имел способности интригана, финансиста и дипломата. Но даже в наивысшем выражении она была только развитием испанской военной организации, средневековой в своей основе.

Нежизнеспособность этой системы доказал Густав-Адольф. При Брейтенфельде он продемонстрировал ее недейственность в тактическом отношении; показал, что боевой порядок, главное качество которого — неуязвимость для нападения, всегда можно сломить, если нападающие двигаются достаточно быстро и бьют достаточно сильно. Испано-имперская система использовала пехоту и мушкетеров в качестве крепости, а кавалерию для совершения вылазок; но главный недостаток такой крепости состоял в том, что она не способна менять форму; обладая достаточной подвижностью, всегда возможно разбить ее по частям превосходящей силой.

Кроме того, Густав-Адольф показал стратегическую ошибочность системы. Хотя его войскам не удалось сдвинуть с места вражескую армию в Нюрнберге, это не должно помешать нам увидеть важный факт: армия Валленштейна понесла тяжкие потери от голода и болезней, а когда Валленштейн попытался повторить ситуацию, он получил Люцен. Армия не может обходиться без коммуникаций и снабжения. Мобильные шведы в любой момент могли отрезать противника от линий сообщения и поэтому вынудить его вступить в сражение на благоприятных для себя условиях. Именно так поступил Густав-Адольф.

Наконец, шведский король продемонстрировал успехи в сфере морали и боевого духа. Они оправдали себя: города открыли ворота перед шведами; крестьяне даже католических земель, откуда прежде люди бежали от Валленштейна, повезли провиант на своих лошадях. Это в огромной степени облегчило для Густава-Адольфа проведение военных действий и обеспечило ему широкую поддержку масс, которую он почувствовал сразу, как только доказал, что умеет побеждать в сражениях и защищать своих сторонников от враждебной системы.

В итоге это не менее важно, чем те изменения, которые моральные ценности принесли в саму армию. Вся испаноимперская система основывалась на желании солдат получить выгоду от того, что они сражались; когда стало очевидно, что им ничего не добиться, как на полуденном Брейтенфельде или в дымной мгле Люцена, армия распалась. Шведская армия была набрана из людей, пришедших на войну, а не нанятых для отдельной кампании. Они сражались за нечто важное: за идеал, свободу и независимость мысли, необходимую для человека. И когда Густав-Адольф пал на поле боя, этот идеал не погиб; в нем черпала силу ярость северян, которая смела все на своем пути, прежде чем в тот вечер навсегда закончилось Средневековье.

Глава 10

Интерлюдия; эпоха недостаточных решений

I

После Люцена Тридцатилетняя война потеряла свою остроту. Шведская сторона не могла выставить вождя, сопоставимого по престижу с Густавом-Адольфом и способного удержать от распада Евангелический союз, который начал трещать по всем швам. Ни один полководец не обладал стратегическими талантами покойного короля, чтобы одержанная победа имела долгосрочные результаты. Никто не мог сравниться с ним даже в тактических способностях; лучшим после короля был Бернгард Саксе-Веймарский, но в битве при Нердлингене в 1634 году он потерпел поражение, изменившее весь ход войны. Поэтому есть основания считать битву в определенной степени решающей.

Она имела два последствия. Саксония во главе с Иоганном Георгом и несколько примкнувших к ней меньших княжеств, освободившись после Брейтенфельда от страха перед имперскими притязаниями Фердинанда и после Люцена перед имперскими притязаниями Валленштейна, начали с императором переговоры о сепаратном мире. Фердинанду наконец стало ясно, что об империализме надо забыть и жить в мире, который утратил понятие европейского единства. После Нердлингена вся юго-западная Германия оказалась под властью императора, и он снова сомкнул вокруг Франции кольцо Габсбургов, за прорыв которого Ришелье заплатил шведскому королю.

Новый этап ознаменовался беспрепятственным проходом испанских военных сил из Италии в Нидерланды; а после выхода саксонского альянса из войны Ришелье понял, что больше не может медлить, в надежде найти еще одного союзника такого калибра, как Густав-Адольф. Франция вступила в войну, и еще в течение тридцати лет армии маршировали по холмам и долинам Германии, оставляя за собой такое опустошение, что двести лет спустя страна не оправилась от него.

Таков был единственный действительный результат. Имена выдающихся личностей военной истории рассыпаны по страницам Тридцатилетней войны: шведы Банер, Торстенссон, Врангель, ученики Густава-Адольфа; Тюренн, великий Конде, Монтекукули. Десятки знаменитых битв и кампаний, вызывавших восхищение солдат; но никакого результата. Вестфальский мир 1648 года был заключен, потому что все участники были истощены.

Почему так случилось? Да потому, что все пытались копировать Густава-Адольфа и, как это обычно происходит с подражателями, внимание уделялось деталям, а не целому. Копировали его боевые порядки глубиной в шесть или три шеренги мушкетеров против огромных батальонов пикинеров; копировали легкую артиллерию и кавалерию, вооруженную холодным оружием; копировали методы снабжения войск с помощью заранее подготовленной системы складов; а по прошествии некоторого времени начали копировать процесс набора регулярной армии.

Но неизменно в копиях что-то шло не так, чуть-чуть не по плану. Пушки никогда не получались такими же легкими и подвижными, как у Густава-Адольфа. Кавалерия в большинстве случаев совершала атаки медленной рысью, за исключением войск под началом великого Конде. Густаву-Адольфу удалось добиться с конницей таких успехов, что она снова приобрела в бою первостепенную важность, в большинстве армий стала такой же, а иногда более многочисленной, чем пехота; проблема снабжения превратилась в основном в вопрос фуража. Система военных складов деградировала до того, что превратилась в вещь в себе; обычно складом была крепость, считалось весьма почетным вынудить противника оставить место военных действий, захватив такую point d'appui[12]. По существу, это стало главной целью; Тюренна считали нарушителем правил из-за того, что он желал биться в сражениях, а не вести позиционную войну, его частенько удостаивали высочайшим повелением не вступать в открытый бой.

Также общим правилом на поле битвы стало имитировать то, что называли методом Густава-Адольфа. Он изобрел бой, при котором пехота стояла в две линии, пушки вдоль линии фронта, кавалерия на флангах. Впоследствии такое построение стало общепринятым. Военачальники не смогли осознать, что при Брейтенфельде и Люцене король поставил свои пушки по фронту, чтобы добиться от них наилучшего результата в бою с терциями пикинеров; при Лехе он поступил совершенно иначе. Эти «диадохи»[13] полностью упустили из внимания то обстоятельство, что в обоих сражениях параллельное построение соблюдалось только вначале; и первое решил полевой маневр, а во втором Густав-Адольф сконцентрировал вес всей своей армии в один кулак, чтобы отрезать противника от его коммуникаций. Эпигоны даже не пытались по-настоящему сочетать три рода войск в соответствии с их возможностями. Обычно в сражении кавалерия билась с кавалерией, пехота с пехотой; исход битвы решался в тот момент, когда чьи-то линии разом поддавались под натиском.

Также никто не вел преследование по окончании битвы. Густав-Адольф, изучив походы Александра, знал, что это такое, и беспощадно применял его во многих битвах и после переправы через Лех, но при Люцене король погиб слишком рано, чтобы отдать приказ преследовать врага, а при Брейтенфельде оно было излишне. Там он разбил наемную армию в бою и прекрасно понимал, что после разгрома поход, для которого собрали неприятельскую армию, завершился и армия распадется сама собой. Армии после Густава-Адольфа имели более крепкие внутренние связи. Он научил их дисциплине; армии не рассеивались с поражением, но отступали в ближайшую крепость и ожидали подкрепления; это удавалось им, поскольку их никто не преследовал. Проигравшая сторона тех показных битв и прославленных побед бывала отброшена назад, а не разгромлена, и череда маневров и отходов в крепости продолжалась без конца. Искусство войны стало таким же формальным, как фехтование на деревянных рапирах, и таким же результативным.

Такое положение дел продолжалось сто лет.

II

В последний период Тридцатилетней войны проявилась новая концепция — концепция экспансионистского государства. Она давно дремала, готовая начать действовать, и распад фундаментального понятия о единстве христианского мира (следствие Реформации) пробудил ее. Доминирующая политическая идея периода, последовавшего за Вестфальским миром, заключалась в том, что европейские государства ведут ожесточенную конкурентную борьбу за власть, богатство, территорию и многое другое; и эта мысль получила мощную поддержку после колонизации заокеанских земель и появления на рынке привозимых оттуда товаров. Каждое государство соревновалось с другими за возможности расширения, а естественным выражением конкуренции стала война, она была естественным занятием высших классов общества.

В 1661 году в эту борьбу вступил новый участник в лице Людовика XIV, короля Франции. Он был великолепен и горд, ему принадлежат слова о том, что государство — это он. После смерти своего наставника великого кардинала Мазарини Людовик объявил, что сам будет своим первым министром. Оказалось, что он способен на это, ибо отличался энергичностью, терпеливостью и, по меньшей мере в молодости, умел выбирать себе помощников среди самых талантливых людей. Идея экспансионистского государства играла значительную роль в его мировоззрении; он сомневался в ней не больше, чем в оправданности убийства коровы ради того, чтобы сделать из нее отбивную.

Отсюда войны. Войны, вначале направленные на прорыв кольца Габсбургов вокруг Франции, потом на то, чтобы сделать страну неуязвимой для угрозы любой другой нации или союза наций. Молодому Людовику XIV повезло застать Англию при правлении последних отпрысков династии Стюартов, занятых лишь собой; Испанию при Карле II, страдавшем обмороками, припадками и безразличием ко всему, что не касалось церковных дел, а Священную Римскую империю — занятую выяснением отношений с агрессивной Турцией. В течение почти трех десятилетий французы достигли большинства своих целей, причем с долгосрочным эффектом: например, левого берега Рейна и части испанских Нидерландов, защищавшей Париж от нападений с севера. Свои военные кампании они вели в соответствии со схемой, стратегией и тактикой, характерными для второй половины Тридцатилетней войны. Вступали в битвы, не решавшие ничего, кроме того, что победившая сторона получала возможность осадить следующую крепость. Поскольку действия велись на густонаселенной и прорезанной водными путями территории, крепости приобрели небывалое значение. Главную роль в войнах стали играть инженеры, и больше всех прославились Вобан во Франции и Когорн в Голландии.

III

К 1700 году перемены коснулись технологической и политической областей. Главное нововведение в технологии — штык — было изобретено и введено во Франции в 1687 году, а в большинстве других стран появилось в течение следующих десяти лет. Оно сделало пикинеров ненужными, снабдив мушкетеров оружием, пригодным для отражения атаки и для обороны от кавалерии, а также упростив тактику пехоты.

Политические перемены проявились в том, что во всех экспансионистских государствах пустила корни новая идея — идея равновесия сил. Когда все государства, расширяясь, конкурируют между собой, они оказываются в равной опасности в случае, если одно становится так велико по территории и богато ресурсами, что может поступать без оглядки на других. Это в корне противоречило намерениям Людовика XIV, желавшего добиться для Франции именно такого положения, и со смертью короля Испании Карла II идеологический конфликт достиг своего апогея.

Король умер бездетным, и на его наследство могли претендовать Людовик XIV и Леопольд, император Священной Римской империи. Оба отказались от претензий на испанский трон в пользу младших отпрысков — Людовик в пользу своего второго внука Филиппа Анжуйского, Леопольд в пользу своего второго сына Карла Австрийского. Оба властелина согласились поделить часть громадного испанского наследства, включавшего южные Нидерланды и большую часть Италии, не считая обширных заморских владений. Но восшествие того или другого на испанский трон нарушило бы драгоценное равновесие сил: сосредоточение сил и эффективное управление позволило Франции занять недосягаемое положение сильнейшей нации на континенте, а победы над турками дали австрийцам контроль над всей Венгрией. В Европе рассудили, что французская угроза опаснее, учитывая то, что по завещанию Карла II Испанского его владения переходили к Филиппу, и испанцы согласились с его волей. Англия и княжества Священной Римской империи создали Большой альянс с Голландией против Франции, и началась Война за испанское наследство. Бавария договорилась с Францией, что есть ключевой факт; одной из военно-политических целей Людовика было лишить Леопольда императорского трона и возвести на него династию Виттельсбахов, передав Мюнхену столичные полномочия.

Эта война дала миру несколько замечательных полководцев, самым выдающимся из которых был принц Евгений Савойский, из-за тщедушного сложения не сумевший продвинуться по служебной лестнице во Франции, несмотря на высокое рождение. Он уехал в Вену и там необычайной отвагой и способностью брать ответственность на себя добился маршальского звания в возрасте двадцати пяти лет. Причины, из-за которых любому командиру той эпохи было трудно достичь убедительного успеха, видны на классическом примере его похода против турок в 1697 году. Принц разгромил их при Зенте на реке Тиса, где турки потеряли 20 тысяч человек, а по возвращении в Вену был арестован за то, что вступил в сражение без приказа.

Во всех инстанциях, вплоть до министерских кабинетов, господствовала доктрина войны маневров и осад, воевать жесткими методами считалось не джентльменским поведением, и даже победа каким-то образом могла расстроить магическое равновесие сил. Это умонастроение бытовало повсеместно, подобно концепции конкуренции и экспансии государств, хотя не высказывалось вслух. Только человек близкий к гению мог освободиться от него, чтобы сформировать собственные идеи: как в общем, так и в частностях, как в политическом, так и в военном смысле.

Таким человеком оказался Джон Черчилль, герцог Мальборо, о котором доподлинно известно, что он начал карьеру с того, что в нужный момент выскочил из окна в комнате королевской любовницы. Его талант к войне был почти равен его таланту к интриге; несмотря на некоторые сомнительные связи, он был назначен командующим армии Большого альянса в Нидерландах. Первые два года он вел кампании по общепринятому шаблону. Его армия по меньшей мере наполовину состояла из голландцев, и к штаб-квартире были прикомандированы голландские гражданские чиновники, наблюдавшие за соответствием его действий намерениям правительства, а намерения эти заключались в том, чтобы избегать открытых сражений и брать крепости.

Черчилль брал крепости, но между тем Большой альянс потихоньку проигрывал войну. Виллар, самый способный из французских фельдмаршалов, загнал армию во главе с принцем Людовиком Баденским в Штольхольфен, что на среднем Рейне, запер ее там несколькими отрядами и связался с курфюрстом Максимилианом II Баварским. Императору Леопольду в это время пришлось иметь дело с венгерским восстанием. Едва ли он смог бы выставить хорошую оборону, если бы соединенные франко-баварские силы двинулись на Вену, как предлагал Виллар. Однако курфюрста Максимилиана интересовала только быстрая прибыль, а его понятие о прибыли было так же ограничено, как и другие понятия в период экспансионистских государств и равновесия сил. Вместо того чтобы смело ударить по империи, Максимилиан настоял на том, чтобы потратить 1703 год на захват Тироля для Баварии. Виллар так резко обошелся с ним, что сделался персоной нон грата. В 1704 году Людовик XIV воспользовался старым политическим трюком, отвергнув человека, предложившего непопулярный план, но приняв план. Виллара отозвали; его заменил новый маршал Марсен, получивший приказ настоять на своем и выступить в сердце Австрии. Он располагал для этого всеми средствами.

Принц Евгений добился некоторого успеха в Италии, действуя от имени империи; его вызвали в Вену, чтобы возглавить оборону, но гарнизон был очень слаб, вначале не более 10 тысяч человек против 50 тысяч франкобаварцев, если не больше. Он связался с Мальборо, или Мальборо связался с ним, соблюдая полную секретность (чтобы не пронюхали голландские чиновники и императорский военный совет), и согласовал с герцогом план кампании. В то время главная французская армия находилась в Нидерландах; другая у Мозеля, к северу от Меца; еще одна в Бадене под началом маршала Таллара, не считая войск Марсена и курфюрста Максимилиана в Баварии. С наступлением весны главный армейский корпус Евгения Савойского, понемногу получающий подкрепления, выступил на запад, чтобы присмотреть за Талларом в Бадене. План Мальборо, как он был представлен голландцам, заключался в том, чтобы подойти к Мозелю. Итак, 25 мая он двинулся в Кобленц, где Мозель впадает в Рейн, но не повернул вверх по Мозелю, а перешел Рейн и отправился на восток, в направлении Баварии и Дуная.

Поход по плохим дорогам с громоздким транспортом по современным понятиям был очень медленным, но относительно скорости передвижения и распространения информации, типичным для той эпохи, он несся с реактивной быстротой. 3 июля Мальборо был у крепости Донауверт на Дунае, представлявшей определенную важность. Он взял ее приступом с первой попытки, причем франко-баварские войска потеряли 10 тысяч человек, и затем принялся так рьяно разорять баварскую землю, что известие об этом заставило курфюрста издать крик муки и вызвать армию Таллара из Бадена. Евгений Савойский не замедлил соединиться с Мальборо в начале августа и двинулся вперед, к деревне Бленхейм, где на берегу Дуная стояли франко-баварские силы.

60 тысяч солдат Марсена и Таллара заняли боевой порядок позади заболоченного ручья, правый край закрепился в Бленхейме и на речном берегу, левый в селении Оберглау. Они не ждали сражения, поскольку у Мальборо и принца было только 56 тысяч человек. Было немыслимо, чтобы кто-то атаковал такие сильные позиции. Но утром 13 августа 1704 года имперцы и англичане выступили вперед как бы для разведки и продолжали наступать. Таллар допустил ошибку, сконцентрировав пехоту в двух деревушках; Евгений прижал его левый край в Оберглау и буквально осадил его. Мальборо при помощи нескольких отрядов необычно стойких пруссаков сделал то же в Бленхейме и затем прорвал кавалерию вражеского центра. К тому времени, когда над дымящимся полем сгустился вечер, Франция и Бавария потеряли убитыми, ранеными и пленными 38 609 человек, и сам Таллар был захвачен.

Теперь победа была решающей; но область ее действия оказалась невелика, кроме того, она имела характер отрицания. Бленхеймская победа решила, что Виттельсбахи не заменят Габсбургов на императорском троне, что империя не выйдет из войны, а Франция не установит гегемонию в южной Германии. Но она не решила исход войны на остальных территориях. В 1705 году Мальборо вернулся в Голландию, чтобы защищать ее границы, задержанный нехваткой людей и денег, тогда как Евгений отправился в Италию, в долину реки По.

В 1706 году Мальборо собрал достаточно войск, заручился высочайшими соизволениями, чтобы предпринять новое наступление, и выиграл еще одну битву при Рамильи. Результатом ее стало то, что испанские Нидерланды с Брюсселем, Дюнкерком, Антверпеном и Лувеном попали в руки альянса. Евгений Савойский разбил французов при Турине и отнял у них и испанцев всю Италию. В 1708 году оба военачальника снова оказались вместе и выиграли знаменитое сражение при Уденарде; в 1709 году они разбили французов при Мальплаке в «смертельной битве». Но потом не происходило ничего, кроме новых маневров и осад во Фландрии, Брабанте и Лотарингии. К 1713 году война постепенно сошла на нет.

По условиям мира испанские Нидерланды и испанская Италия были переданы империи. Таким образом, битвы при Рамильи и Турине задним числом стали решающими, как и Бленхейм. Шаблонные кампании с крепостями, тихоходными армиями, воздерживающимися от сражений; объединенными государствами, легко способными восполнить потери, и опасениями, что сегодняшний союзник станет завтрашним врагом, привели к тому, что оборона приобрела большую важность, чем нападение. Равновесие сил было достигнуто, экспансии государств положен предел; на поле боя не осталось идей и идеалов, только мелкие перемены в рамках одной системы, которые решались в сражении, но без ненависти. Искусство войны от призывных пунктов до пороховых заводов больше не позволяло решать важные вопросы в ходе войны или с помощью войны.

Глава 11

Фридрих Великий и неприемлемое решение

I

Когда Фридрих II, позже названный Великим, в 1740 году взошел на прусский трон, унаследованное им государство территориально и по численности населения было немногим больше Португалии. Оно расползлось по всей северо-восточной Германии мелкими фрагментами без естественных преград, которые служили бы опорой для крепостей. Плачевное наследство досталось ему от Тридцатилетней войны, когда все армии годами маршировали, куда им вздумается, не считаясь с нейтралитетом, за исключением немногих случаев, когда нейтральные княжества располагали убедительными вооруженными силами, чтобы внушить уважение к своим границам. Иоганн Георг Саксонский сохранял нейтралитет, пока император Фердинанд не вынудил его примкнуть к одной из сторон; Георг Вильгельм Бранденбургский пытался сохранить нейтралитет, но ему не хватило сил. Урок не прошел даром для пришедших вслед за ним сильных и властных Гогенцоллернов, которые превратили курфюршество Бранденбургское в Прусское королевство, и для отца Фридриха II — Фридриха-Вильгельма I, не самого кроткого представителя этой династии. Кроме того, Фридрих-Вильгельм был настоящим знатоком военного дела. В дни своей молодости он сражался под предводительством Мальборо и Евгения Савойского при Мальплаке и полностью разделял мнение, что война является одним из важнейших дел главы государства.

Войны кончились, но Фридрих-Вильгельм вел себя так, будто ожидал начала войны со дня на день. Ряд экономических реформ по сокращению средств, выделяемых на финансовую и административную сферу, включая содержание собственного двора, который едва был более пышным, чем двор сельского помещика, превратил его казну из беднейшей в Европе в одну из самых богатых. Сэкономленные средства пошли на снаряжение и вооружение армии из 80 тысяч человек, почти равную вооруженным силам Священной Римской империи и составлявшую 4 процента от населения Пруссии. Несмотря на воинскую повинность, в том числе дворянских семейств, обязанных с детства отдавать своих отпрысков мужского пола на службу в офицерских корпусах, маленькая Пруссия была не способна выделить такое количество солдат для армии. Вербовщики Фридриха-Вильгельма курсировали по всей Европе в поисках кандидатов, а если те не шли служить добровольно, их похищали. Особой опасности подвергались статные мужчины высокого роста; король много сил потратил на то, чтобы собрать полк гигантов для личной гвардии. Однажды его вербовщики даже выкрали итальянского священника очень высокого роста прямо во время мессы.

Армии, характерные для эпохи равновесия сил, были продуктом общества, стремящегося всеми силами усовершенствовать свой производительный механизм. Даже в Пруссии, с ее дефицитом солдат, ремесленники и торговцы освобождались от воинской повинности. Средний класс платил налоги на содержание армии, а солдат для нее поставляли низшие уровни общества — крестьяне, бродяги, безработные. Вследствие этого повсюду в войсках практиковалась самая суровая дисциплина; но нигде она не была столь суровой, как у Фридриха-Вильгельма. За дерзость по отношению к офицеру обычным наказанием был прогон сквозь строй; солдата, поднявшего руку на своего командира, расстреливали на месте без суда и следствия. С такими дисциплинарными мерами хорошо сочеталась бесконечная муштра, продолжавшаяся в прусской армии с утра до ночи, пока люди не начинали двигаться словно роботы — инстинктивно, не задумываясь.

Кроме этого, было сокращено количество движений, необходимых, чтобы зарядить мушкет и выстрелить из него, а также введен новый железный шомпол, изобретенный другом и офицером Фридриха-Вильгельма принцем Леопольдом Анхальт-Дессауским. В других армиях применялись деревянные шомпола.

Остальная Европа с насмешкой взирала на эти чудачества: полк гигантов был смехотворен; армия, постоянно занимавшаяся муштрой, но никогда не сражавшаяся, считалась королевской прихотью, вроде коллекционирования камей, и имела почти такой же практический смысл. В официальном докладе, представленном императору Священной Римской империи, говорилось, что прусские солдаты подвергаются таким жестоким поркам, что после первого же выстрела они непременно дезертируют.

Но 20 октября 1740 года император Священной Римской империи умер.

II

Король Фридрих II взошел на престол, будучи двадцати семи лет от роду. Он был известен либеральными наклонностями, любовью к искусствам и наукам, а также непостоянством характера. Он отменил пытки, провозгласил свободу печати, абсолютную веротерпимость и начал рассылать по всей Европе письма, уговаривая Вольтера, Мопертюи, других известных людей приехать в Берлин и участвовать в основании академии. Он распустил полк гигантов, распорядился, чтобы ввиду вероятного неурожая открыли армейские склады, а зерно продавали по низким ценам. В Европе сочли, что он сократит армию и заведет у себя один из тех немецких дворов, которые сверкают отраженным блеском французской культуры.

Все это было до смерти императора Карла VI. Он оставил после себя только дочерей, но прежде, чем умереть, постарался убедить всех европейских правителей подписать документ под названием «Прагматическая санкция», гарантирующий передачу наследия Габсбургов своей старшей дочери Марии-Терезии, жене Франциска, герцога Лотарингии. Бумагу все подписали, хотя большинство из подписавших кое-что имели на уме, ибо оставались еще две женщины, имевшие больше прав претендовать на наследство: дочери Иосифа, старшего брата императора Карла. Одна была замужем за Карлом-Альбертом, курфюрстом Баварским, а Виттельсбахский дом никогда не оставлял надежды стать императорским; другой была жена Августа, курфюрста Саксонского и короля Польского, который не притязал на все наследство, но только на его часть. Смутные претензии имели Испания и Сардиния; да и Франция всегда сидела в засаде, готовая поддержать любое начинание, которое ослабило и разделило бы империю.

Эта путаница осложнялась тем фактом, что империю Габсбургов, составленную из массы владений, где в каждом были свои законы наследования, со всех сторон окружали экспансионистские государства, увидевшие возможность урвать кусочек себе. Но идея тщетности военных средств для достижения целей и концепция равновесия сил установились настолько крепко, что до 16 декабря (два месяца спустя после смерти Карла VI) никто не предпринял никаких практических шагов.

В тот день Фридрих во главе 30-тысячного войска перешел через границу герцогства Силезии, утверждая, что имеет на него права.

С точки зрения законности его претензия была самого неубедительного свойства. Она основывалась на документе 1537 года, в котором герцог Лигниц и тогдашний маркграф Бранденбурга запечатлели договоренность о том, что в случае, если одна из этих династий останется без преемников мужского пола, то наследие перейдет к другой. На самом деле (и в то время все это признали) здесь мы имеем случай экспансии государства, больше того — военной экспансии. В результате последовала переоценка ценностей — не сразу, а когда Фридрих продемонстрировал, что таким способом можно чего-то добиться.

Демонстрация состоялась 10 апреля 1741 года на заснеженном поле в Молвице. Фридрих изолировал и осаждал крепости по всей Силезии, его стратегия оставляла желать много лучшего, но ему удалось привести в Молвиц около 20 тысяч человек. Там они встретились с такими же силами австрийцев под командованием маршала Нейпперга. Это была довольно необычная битва. Хотя по общей численности силы были почти равны, у австрийцев было почти вдвое больше конницы, чем у пруссаков. Это означало, что Австрии в той же пропорции не хватало пехоты; вдобавок у пруссаков было шестьдесят полевых орудий против восемнадцати. Король Фридрих, подражая Густаву-Адольфу, встал вместе с кавалерией на правом фланге. Там было недостаточно места, чтобы пехота могла развернуться, оттого часть ее пришлось выстроить сзади в виде буквы «Г»; особенности местности были таковы, что этот фланг выдвинулся далеко вперед, ближе к врагу.

Бой открыли пушки; выстрелы так сильно разозлили австрийскую конницу на левом фланге, что она без приказа бросилась в атаку и смела прусскую кавалерию, включая самого короля, который уже не участвовал в дальнейших событиях дня. Но когда австрийцы решили окончательно разделаться с неприятелем, ударив по флангу пехоты, оказалось, что им противостоит нечто более сильное, чем можно было представить. Пехота Фридриха-Вильгельма с доведенными до автоматизма движениями не подалась, а стояла крепкими шеренгами и обстреливала кавалерию. Пять раз австрийцы пытались атаковать этот крайний правый фланг пруссаков и пять раз отступали; наконец, когда сошлись пехотные ряды, наступление сломалось. Батальоны резерва развернулись вперед и окружили австрийский левый край, притом роботы-пруссаки со своими железными шомполами успевали выстрелить до пяти раз против двух раз у неприятеля. Солдаты Нейпперга не смогли устоять перед ними, учитывая численное превосходство прусской артиллерии, которая пробивала в австрийских линиях широкие бреши. Австрийские ряды смялись и растаяли в зимних сумерках.

На время Молвиц решил участь Силезии, а также поднял в Европе почти такой же громкий шум, как Брейтенфельд: здесь могущественная империя потерпела поражение от того, с кем считались так же мало, как с Сицилией. Демонстрация состоялась; было показано, что военная сила государства не обязательно пропорциональна его величине и рано отказываться от военных средств достижения целей. Тотчас Карл Альбрехт Баварский заявил претензию на все наследство империи, Август объявил о своих правах на его часть, а Франция поддержала их альянс силой оружия. Из-за этого Англия, уже вовлеченная в войну с Францией за заокеанские владения, была обязана поддержать Австрию, и началась Война за австрийское наследство.

Но таковы были публичные, немедленные последствия решающей победы Фридриха при Молвице. А в личном плане, который оказался более важным, Фридрих, который учился на всех своих ошибках и промахах с невиданным в истории смирением, долго и тщательно размышлял о ходе битвы. Его пехота устояла против лучшей европейской кавалерии — отлично! Значит, пехота, прошедшая школу Фридриха-Вильгельма, может повернуть вспять любую кавалерию. Маршал Шверин настоятельно советовал ему оставить поле боя после первой кавалерийской атаки, а потом выиграл битву; отлично, он никогда не будет покидать поле боя, а Шверин попал в опалу. Наибольшую роль сыграла вереница случайностей, из-за которых тяжелый правый край пруссаков нанес косой удар по австрийскому левому флангу. Фридрих в свое время прилежно изучил военную историю и обладал незаурядной памятью; ситуация напомнила ему о фиванце Эпаминонде, которого он никогда не забывал.

III

Если бы вы завели с высокопоставленным лицом экспансионистского государства беседу о плебисците или народном одобрении, он решил бы, что вы спятили; но миллион (если не больше) жителей Силезии, завоеванной Фридрихом, были очень довольны, что оказались под прусской пятой. Подавляющее большинство населения составляли протестанты, если не притесняемые австрийскими чиновниками-католиками, то испытывавшие некоторые затруднения. Кроме того, более справедливое прусское правление показало большую эффективность по сравнению с австрийским. Фридрих завоевал не только Силезию, но и ее смирение.

Но оставался человек, который никогда не смирился бы с пруссаками в Силезии, а именно Мария-Терезия, императрица и королева. Она считала Фридриха самым злобным и опасным человеком в Европе и не скрывала это; говорить так ее заставляла не только личная досада, но и затаенное в глубине души ощущение, что успех Фридриха поставил под угрозу всю систему, к которой она сама принадлежала. Суждение императрицы о Фридрихе выразилось в целом ряде дипломатических интриг и военных маневров. В 1742 году по настоянию британских друзей Мария-Терезия подписала мир, который в итоге оказался лишь перемирием. По условиям этого мира Фридриху оставалась Силезия, а она получила возможность напасть на Баварию и Францию. В 1743 году французы потерпели катастрофические поражения в Богемии и на Рейне. Бавария полностью оказалась под властью австрийцев, и Фридрих вступил в войну в качестве союзника Франции, в том числе для того, чтобы не в одиночку встретить возможное нападение восстановивших силы Габсбургов. В 1744 году он вторгся в Богемию и захватил Прагу, но был вынужден вывести войска под угрозой нападения на его коммуникации. В 1745 году австрийцы, получив нового союзника в лице Саксонии, ответили тем, что вторглись в Силезию, и получили на орехи при Гогенфридберге и Зооре. Подписанный мирный договор подтвердил результаты Молвица.

Все военные кампании характеризуются определенными особенностями. Война за австрийское наследство отличалась тем, что активные действия в ней вели нерегулярные части венгерской легкой кавалерии — пандуры, которые тучами окружали фронт и фланги австрийских армий. Это были настоящие варвары, которых использовали для того, чтобы сжигать города, устраивать набеги на лагеря и расправляться с найденными ранеными. Из-за них сильно осложнялось сообщение любой противостоящей австрийцам армии. Королю Фридриху пришлось приложить усилия, чтобы наладить разведывательную службу, сообщавшую ему о передвижениях противника. Фридрих создал кавалерийский корпус, основанный на принципах, которые заложил Фридрих-Вильгельм для пехоты: тщательная подготовка, идеальная точность и согласованность движений, а также взрастил плеяду выдающихся кавалерийских офицеров — Цитена, Зейдлица, Ротенбурга. В отличие от пандуров, это была не обычная легкая конница, а инструмент для ведения боевой разведки, такая служба была первая в своем роде.

Пехота не нуждалась в улучшении, разве что в усилении своего прежнего статуса. Фридрих заметил, что его пехотинцы не только стреляли вдвое быстрее противника, но и маневры совершали гораздо проворнее, и на этом он основал новую тактику. Пехота повзводно давала залп, делала под завесой дыма четыре шага вперед, одновременно перезаряжая оружие для следующего залпа, подходила близко к изрешеченным пулями вражеским рядам и атаковала, применяя штыки.

Что касается сражений, то все значительные битвы войны — при Хотузице, Гогенфридберге, Зооре — были методическим повторением Молвица. От раза к разу Фридрих выдвигал вперед тяжелый правый край, атаковал врага по косой и сминал его линию. Каждый случай отличался некоторыми деталями, но в основном шаблон не менялся, и его заметили за границами Пруссии.

IV

Таков был военно-исторический фон, на котором состоялся следующий акт. Политический фон частично определялся тем, что, добившись желаемого, Фридрих стал противником войны: «Надо покончить с ней, как врач вылечивает лихорадку». Но с имперской стороны теперь выступал граф Венцель Антон фон Кауниц, советник Марии-Терезии. Она не слишком охотно согласилась принять Баварию в качестве компенсации за потерянную Силезию, но мир, которым закончилась всеобщая война, не дал ей ни того ни другого. Мария-Терезия затаила неутолимую злобу на разбойника, отнявшего у нее целую провинцию.

Венцель Антон (который упражнялся в верховой езде в закрытом зале, боясь свежего воздуха, и держал дюжину котят, которых сменял, как только они вырастали) эксплуатировал ее злость и делал это во имя равновесия сил. Он утверждал, что присутствие новой могущественной силы в северной Германии (едва ли кто сомневался в новоявленном могуществе Пруссии, учитывая ее армии и приобретенные территории) лишило Австрию свободы действий и места в Европе, которое ей надлежало занимать. Чтобы Австрия смогла возродиться, чтобы французское влияние, господствовавшее в Европе с подачи Фридриха, было ослаблено, Пруссию необходимо раздавить. Австрия традиционно поддерживала связи с морскими державами — Англией и Голландией, но безнадежно было ждать, что эти протестантские страны поддержат выпад против протестантской Пруссии. Поэтому политический курс Австрии был направлен на заключение альянса с Францией и Россией, причем с первой можно было расплатиться землями в Италии и Нидерландах, а со второй — землями в Восточной Пруссии, поскольку ни одно из этих владений не являлось частью империи.

Такими доводами Кауниц убеждал императрицу. Договориться с Россией было нетрудно, ибо в России никогда не утихали честолюбивые стремления; кроме того, русская императрица Елизавета питала к Фридриху глубокую личную неприязнь. Франция и государства помельче — Швеция и Саксония — потребовали усилий, но Кауниц обладал невероятными дипломатическими талантами, и у него для каждого находился подарок. К тому же ему помогало внутреннее убеждение, внушенное им императрице, что экспансия прусского государства нарушила сложившееся равновесие сил. Если не пресечь поползновения пруссаков, то под угрозой окажутся все. Франция подписалась под проектом; тогда Англия незамедлительно объединилась с Фридрихом: морская держава дает деньги, а прусские войска защищают Ганновер от имени короля Георга.

Таковы были причины Семилетней войны, первой поистине мировой войны, которая имела далеко идущие последствия, хотя ее значение скрыто более поздними баталиями.

Активные военные действия были открыты в августе 1756 года, когда Фридрих вторгся в Саксонию без объявления войны, занял Дрезден и изолировал саксонскую армию в укрепленном лагере в Пирне. Король располагал превосходной шпионской сетью; в саксонской имперской канцелярии у него был агент по имени Менцель, который был случайно раскрыт и провел остаток жизни — восемнадцать лет — в тюрьме, отращивая длиннющую бороду. Добытые Менцелем бумаги Фридрих обнародовал, оправдывая ими агрессию против Саксонии. Нельзя сказать, что это принесло ему большую пользу. Находчивый Кауниц тут же созвал имперский сейм и убедил мелкие княжества отправить контингенты своих войск в объединенную армию империи, которая увеличилась до полумиллиона человек, слившихся ради уничтожения Пруссии.

Агрессия Фридриха достигла своей первой цели. Саксония была разгромлена, а те из ее солдат, кому удалось выжить, получили право выбора: отныне служить Фридриху или отправиться в тюрьму. Фридрих во второй раз вторгся в Богемию, выиграл битву у стен Праги, установил блокаду города и продолжал двигаться на юг, пока 18 июня 1757 года в Кельне не столкнулся с силами, вдвое превосходящими по размеру его армию, под командованием маршала Леопольда Иосифа Дауна.

Этот человек был, вероятно, лучшим командующим, с которым жизнь сводила Фридриха. У него был обычный для австрийского полководца план — построиться и ждать атаки, так как его войска не могли соревноваться в подвижности и маневренности с прусскимии. Он тщательно выбрал место для своих позиций: левый фланг на гребне высокого лесистого холма, центр на бугристой местности среди топких прудов и правый фланг на другом холме, поросшем дубовой рощей. Даун построил войска в три линии вместо обычных двух; по всей передней линии среди зарослей расставил снайперов-хорватов. Фридрих рассудил, что левый фланг австрийцев неприступен, и развернулся налево, чтобы ударить по косой по другому флангу. Тогда части, которые мы могли бы назвать бригадами, следовали бы друг за другом и, достигнув позиций Дауна, разворачивались бы вправо, чтобы смести ряды его солдат. Головной отряд под командой Гюльсена действительно прорвал крайний фланг и отбросил первые две шеренги австрийцев; следующие части должны были пересечь переднюю линию Дауна под огнем хорватов, ударивших во фланг. Один отряд остановился, чтобы избавиться от помехи, развернулся и дал несколько залпов, после чего следующий, решив, что план битвы изменился, тоже повернулся и вступил в бой.

Битва началась слишком рано и не в запланированном месте. Это не должно было привести к катастрофическим последствиям, так как у Фридриха оставался еще большой отряд под предводительством принца Морица Дессауского, который связал отряд Гюльсена с частями, поторопившимися броситься на врага. Но в этот миг Фридрих, как нарочно, вспылил и приказал Морицу немедленно вступить в бой. Но австрийцы контратаковали, полностью смяли построение Гюльсена, ударили во фланг прусской линии, и Фридрих отступил с поля битвы, потеряв 13 тысяч из 33 тысяч человек.

Союзники сочли, что с ним покончено, и принялись наступать на его владения со всех сторон. Принц Гильдбургхаузен во главе колонны имперских войск и маршал Субиз во главе французского контингента (общим числом 63 тысячи человек) направились в Саксонию; 17 тысяч шведов высадились в Померании; выступили 80 тысяч русских, а Карл Лотарингский со своей армией и силами Дауна, всего свыше 100 тысяч человек, пошел на Силезию с юга.

В то лето сражения шли по всему периметру, и Пруссия постепенно слабела. Шведы не смогли справиться с вышедшим против них отрядом, но Фридриху пришлось отправить этот отряд. Русские войска разбили части пруссаков, составлявшие треть от их числа, но из-за неудачи в организации снабжения все застопорилось в тот момент, когда была возможность взять Берлин. Австрийцы, как можно было ожидать, вели войну осад, и Фридрих был вынужден отрядить 41 тысячу человек, чтобы не позволить им захватить все, поэтому он еле-еле смог собрать 22 тысячи человек, чтобы встретить Субиза и Гильдбургхаузена, вторгшихся в Саксонию.

Встрече двух армий при Росбахе предшествовало маневрирование на западе от реки Заале. В итоге Фридрих остановился у западного предела гряды низких возвышенностей, сзади у него были холмы Янус и Польцен. Австрийцы наступали в тыл прусских войск, и, каким медленным ни было их продвижение, Фридриху необходимо было что-то предпринять. Он предложил атаковать вражеский лагерь, что представляло собой очень рискованное предприятие на открытой, усеянной деревнями равнине, но 5 ноября проблема разрешилась сама собой.

Субиз и Гильдбургхаузен умели читать и из прочитанного узнали, что прусский король выигрывал битвы тем, что бросал всю свою силу против левого фланга неприятеля. Тогда они решили перехитрить его, сосредоточив армию вокруг его левого фланга и тыла, намереваясь занять холмы и перерезать его коммуникации. Союзники поставили кавалерию в авангарде, пехоту выстроили позади в три колонны и под звук труб начали широкое наступление через деревню Петтштедт вокруг левого фланга пруссаков.

У этого плана было три недостатка. Во-первых, Фридрих поставил офицера на крыше самого высокого здания в Росбахе, который наблюдал за передвижениями врага на открытой равнине; во-вторых, идти пришлось по грязи и песку, поэтому очень медленно; в-третьих, колонна наступающих не выслала вперед разведчиков. Когда королю доложили, что неприятель прошел через Петтштетд, Фридрих невозмутимо доел обед и затем быстро перестроил войска. Зейдлиц со всей кавалерией скрылся за Польценом, на вершине которого выставили гусарский пикет; артиллерию разместили на противоположном склоне Януса, так что высовывались только жерла пушек; пехота встала за пушками, ее большая часть сконцентрировалась справа. В союзной армии заметили маневры и внезапное исчезновение пруссаков из поля зрения, командиры решили, что Фридрих начал отступление, и отдали приказ прибавить ходу, чтобы догнать его.

Пока они ускоряли ход, в три тридцать после полудня Зейдлиц перешел через Польцен с 4-тысячной конницей, плотной, как стена, и быстрой, как ветер. Он ударил во фланг конному авангарду союзников, полностью опрокинув его, и преследовал, пока не завершил разгром. Потом дал сигнал к возвращению и построился в небольшой впадине у Тагвебена. Прусские орудия открыли стрельбу по злосчастным союзным колоннам, разрывая на части шеренги, а когда те попытались развернуться, через Янус перешли четкие ряды пехоты Фридриха, стреляя как заведенные. Когда истерзанные колонны решили отступить, Зейдлиц вышел из укрытия и напал на них с тыла. Это было одно из самых коротких великих сражений, зафиксированных хрониками: к половине пятого союзная армия превратилась в обезумевшую от страха толпу, потеряв 67 пушек, 3 тысячи человек ранеными и убитыми, 5 тысяч пленными. Потери пруссаков составили 541 человек.

Битва при Росбахе

Хуже всего для союзников было то, что остатки армии находились в самом плачевном состоянии, не было никакой возможности ее восстановить. Битва при Росбахе была решающей, поскольку вывела Францию из войны против Фридриха. Фридрих прорвал вражеское кольцо, а еще дал точку опоры немецкому национальному сознанию и обеспечил себе поддержку Англии. После битвы английский парламент почти в десятикратном размере увеличил субсидии.

Но предстояло еще много дел, почти непосильных для любого человека и любой армии. Пока Фридрих воевал с имперскими и французскими войсками, Австрия постепенно заняла всю северную Силезию, разбила в сражении прусские силы, взяла Бреславль и Швейдниц с их огромными складами. Фридрих передал командование разбитой армией Цитену, собрал силы у Пархвица и поспешил дать австрийцам бой.

Теперь у него было 36 тысяч человек и 167 орудий, большую батарею в них составили сверхтяжелые пушки, захваченные в крепости Глогау. Принц Карл и Даун располагали примерно 80 тысячами. Даун готовился стать на зимние квартиры, но известие о приближении Фридриха заставило его выйти из Бреславля на позиции, построившись двойной линией. Правым флангом, разместившимся у селения Нипперн позади леса и болот, командовал генерал Лукези, центр оказался рядом с деревней Лейтен, левый фланг у Загшюца. Концы обоих флангов были отведены назад, и генерал Надасти, командующий левого фланга, прикрыл свою позицию засекой. Впереди, у селения Борне, встал кавалерийский отряд под началом саксонского генерала Ностица, но большая часть кавалерии оставалась в резерве позади центра.

Возможно, боевой дух разбитой армии, которой теперь командовал Цитен, вызывал у Фридриха некоторые сомнения; но его сомнения рассеялись темной морозной ночью 4 декабря, когда во время обхода лагеря солдаты приветствовали его словами: «Добрый вечер, Фриц». Он собрал генералов и сообщил им, что собирается действовать против правил ведения войны, но намерен либо разбить врага, либо погибнуть от его пушек, после чего отдал приказ наступать на рассвете.

Первым под удар попал Ностиц со своим отрядом. В дымке легкого тумана Цитен яростно обрушился на саксонцев с фронта и фланга, взял в плен большую их часть, а остальных оттеснил. Потом наступило затишье, пока рассеивался туман и Фридрих осматривал вражеские позиции. Он хорошо знал эти места, поскольку часто совершал там маневры. Справа от Борне за складкой местности можно было скрыть свои передвижения, и Фридрих решил сделать то, что не получилось у его противников в Росбахе: бросить всю армию на левый неприятельский фланг. Для начала передовой отряд кавалерии был отправлен в погоню за остатками отряда генерала Ностица. Хитрость сработала; Лукези, который знал о привычке Фридриха нападать на фланги, вообразил, что ему угрожает массированное наступление, и попросил подкреплений. Принц Карл отправил к нему резервную кавалерию из центра и несколько подразделений с левого фланга.

Но атака стихла, и тогда Карл и Даун предположили, что это был маневр для прикрытия отступления, ибо армия Фридриха вдруг исчезла из виду. «Пруссаки уходят, — заметил Даун. — Не мешайте им!» История не сохранила для нас его слов, когда колонна Фридриха высунула нос из-за складки местности и ударила во фланг Надасти.

Битва при Лейтене

Надасти, неплохой боевой офицер, сразу ввел в бой свою кавалерию и смог отбросить Цитена назад, но затем наткнулся на пехоту и был разгромлен. Представьте себе, какая началась сутолока и неразбериха, когда все крыло, накрытое анфиладным огнем прусских ружей, разлетелось на части. Но австрийцы начали организовывать оборону на мельницах, в канавах Лейтена и на кладбище, огороженном каменными стенами. Принц Карл вливал новые батальоны, как только они прибывали из других мест; кое-где австрийский строй достигал двадцати шеренг в глубину, и завязавшаяся схватка носила самый яростный характер. Новая линия прошла почти перпендикулярно к первой, центр ее сбился в кучу, но это была линия прочная и многочисленная.

Фридриху пришлось вывести последние пехотные резервы, но ему по-прежнему не удавалось продвинуться. Тогда он приказал поднять на возвышенность, которая до того скрывала его передвижения, сверхтяжелые пушки, они накрыли продольным огнем новый правый фланг австрийцев, и вражеские ряды подались. В этот момент до места добрался Лукези со своих прежних позиций. Он увидел, что левый фланг прусской пехоты не защищен, и отдал приказ атаковать его. Но Фридрих это предвидел. За батареей тяжелых пушек скрывалась кавалерия левого крыла под командованием прусского генерала Дризена. Когда соединение Лукези рысью бросилось вперед, Дризен ударил его сразу со всех сторон. Это было похоже на атаку Зейдлица при Росбахе; сам Лукези был убит, а его солдаты разбросаны. Потом Дризен развернулся вокруг Лейтена и напал на фланг и тыл австрийской пехоты. Декабрьский вечер застал остатки австрийской армии в бегстве.

V

Лейтен представляет собой показательный пример применения Фридрихом косого боевого порядка и его победу. Пруссаки потеряли 6 тысяч человек, тогда как австрийцы — 10 тысяч убитыми и ранеными, не считая 21 тысячи пленных. Две недели спустя сдался Бреславль, дав еще 17 тысяч пленных. Битва произвела оглушительный эффект, но имела временные последствия, определив хозяина Силезии до следующей военной кампании.

Австрия до конца лета не могла вывести в поле новую армию, но русские, до тех пор старавшиеся закрепиться в Восточной Пруссии, выступили колонной на внутренние области страны, вплоть до Франкфурта-на-Одере. Фридриху пришлось пойти навстречу, и в августе он разбил русские войска в ожесточенной Цорндорфской битве. Но в октябре австрийцы собрались с силами и под руководством маршала Дауна разбили войска короля при Гохкирхене.

Австрийцы добились победы с помощью трюка, на который такой проницательный человек, как Фридрих, не должен был попасться. Они разожгли бивачные костры, не потушив их, сделали ночной марш-бросок и на рассвете нагрянули на него, застав его врасплох. Следующим летом 1759 года объединенная австро-русская армия нанесла Фридриху сокрушительное поражение при Кунерсдорфе, в котором он потерял более 20 тысяч человек. И снова по своей вине, ибо он бросил войска в бой на крутом склоне холма под палящим солнцем после того, как они провели двое суток без сна. «Неужели для меня не найдется ни одной пули?» — воскликнул он в ходе боя. «Я думаю, все пропало», — позже написал он.

Но дело обстояло не так плохо, как он думал. Его враги ни после Гохкирхена, ни после Кунерсдорфа не стремились развить успех. Они и не смогли бы, так как были слишком дезорганизованы: погибли многие офицеры, полки перемешались, снабжение нарушилось. Союзные армии не имели таких прочных оснований, как прусская армия; если кто-то из них проигрывал битву, кампания прекращалась, если выигрывал, продолжалась, и не более того.

В 1761 году союзники наконец поняли, что их единственное реальное преимущество — численное превосходство, и разработали план кампании с его учетом. Планировалось разделить войска на три колонны: одну направить в Саксонию под началом Дауна, другую — в Силезию во главе с австрийским генералом Лаудоном и русскую колонну — в Польшу. Каждая из них должна была лишить Фридриха ресурсов, занимая города. Ему хватало сил только на содержание одной армии, достаточно большой для того, чтобы противостоять любой из трех колонн; какую бы он ни выбрал — две другие должны были продолжать двигаться к Берлину.

Дальнейший ход событий внес в план свои коррективы. Русские войска медленно продвигались по северной Силезии. Даун тоже шел вяло, и когда Фридрих направился навстречу Лаудону, австрийский маршал решил, что у него есть шанс повторить гохкирхенский трюк. Он развернулся в направлении позиций Фридриха, находясь на северо-западе от короля, а Лаудон двигался с северо-востока, чтобы взять Фридриха в тиски, с тыла наступали русские под предводительством генерала Чернышева.

Даун решил произвести с высот у Лигница тщательную разведку, которая не только замедлила его движение, но и привлекла внимание Фридриха. Ночью 14 августа 1761 года король сыграл с австрийцами их же шутку, оставив горящими несколько бивачных костров и сделав молниеносный бросок вдоль дороги, которую должен был занять Лаудон. Утром тот добрался до нее, был встречен мушкетным огнем и вынужден был принять бой, поскольку уже не мог отступить. Этот бой стоил ему 10 тысяч человек и 81 орудия. Даун явился к покинутому прусскому лагерю как раз вовремя, чтобы увидеть на севере клубы дыма над сценой разгрома; погоня за Фридрихом не принесла успеха.

Что касается русских, то Фридрих вручил одному крестьянину послание, адресованное его брату принцу Генриху, которому предстояло встретиться с ними: «Сегодня мы разгромили австрийцев, теперь дело за русскими. Поступай, как мы договорились». Крестьянин должен был позволить солдатам Чернышева поймать себя и отдать письмо под угрозой смерти. Что-то в этих хитростях короля Фридриха вызывает симпатию; они свидетельствуют о глубоком понимании человеческой натуры, с которой ему приходилось иметь дело. Уловка полностью оправдала ожидания короля. Чернышев, охваченный ужасом, тут же снялся с места, и вскоре стало известно, что русские осадили Кольберг на балтийском побережье, что могло принести им больше пользы, чем новая победа над Фридрихом.

Таким образом, Фридрих избавился от двух из трех вражеских колонн, ибо Лаудон был разбит наголову и должен был выйти из игры. Фридрих несколько недель маневрировал в Силезии, которую покинул, получив известие о взятии Берлина. Он поспешил с армией на север; оказалось, что речь шла о горстке казаков и кавалеристов австрийской легкой кавалерии, которые поторопились унести ноги[14]. Потом стало очевидно, что необходимо предпринять меры против колонны Дауна, которая заняла почти всю Саксонию и заняла Торгау силой в 64 тысячи человек. Опустошив гарнизоны, Фридриху удалось собрать 45 тысяч человек, и в конце октября он подошел к Торгау.

Даун не собирался вступать в бой, кроме случая, когда король Фридрих будет вынужден атаковать в невыгодном для себя положении. Австрийский маршал выбрал очень хорошую позицию для этой цели. С одной стороны его защищала возвышенность Зиптиц, простершаяся примерно в западном направлении от Торгау. По южному ее склону пробегал глубокий и широкий илистый ручей Рерграбен, представлявший собой отличную преграду; вокруг на песчаной почве раскинулись редкие сосновые леса. Позиция была так удачна, что принцу Генриху несколько ранее удалось удерживать ее против Дауна с меньшими силами, а сейчас у австрийцев было по крайней мере 400 орудий.

Фридрих направился к укрепленному лагерю с южной стороны. Он сразу подумал о том, что это место слишком тесное для такого количества австрийцев и неудобное для контратаки, и решил ударить по ним одновременно с фронта и тыла. Почти половину армии под командой Цитена Фридрих двинул через ручей на южную сторону; сам Фридрих должен был тремя колоннами пройти через лес, — в последней колонне поставив кавалерию.

Король выступил рано; было почти два часа пополудни, когда Фридрих, возглавлявший первую колонну, достиг края леса и услышал грохот пушек с юга. Для него это значило, что Цитен уже вступил в бой; две остальные колонны еще не показались, но он немедля бросил на австрийские позиции 6 тысяч гренадер.

Недостаток построения сходящимися колоннами заключается в том, что командир одного подразделения не имеет понятия о том, что происходит с другими. В действительности Цитен вел бой с аванпостами легких войск, которые располагали несколькими пушками к югу от Рерграбена. Они медленно отходили на восток в сторону Торгау, за несколько часов вынудив пруссаков сбиться с намеченной линии наступления. Позже Фридрих, не стесняясь в выражениях, задал Цитену головомойку за глупость. Но в тот момент это не могло помочь 6 тысячам гренадер, которых встретил огонь почти всех 400 австрийских пушек. Фридрих говорил, что никогда еще не видел ничего подобного; прусские батареи были уничтожены, прежде чем успели сделать хоть один выстрел, гренадеры разбиты. Но многие из них уцелели и добрались до австрийских линий, чтобы вступить в смертельный рукопашный бой, но Даун вывел против них пехоту, оттеснил и даже попытался контратаковать под струями хлынувшего дождя. Из 6 тысяч не осталось в живых и шестисот человек; было три часа дня, наступление провалилось.

Вскоре после этого прибыла вторая колонна Фридриха; пока войска перестраивались, наступило затишье. В половине четвертого вновь прибывшие части и остатки первой колонны снова пошли в наступление. С северо-западной стороны австрийских линий разгорелась самая жестокая схватка дня; прусская пехота ворвались на Зиптиц и овладела батареями в горячей рукопашной, но Даун вызвал все свои резервы и после долгого сражения снова заставил пруссаков отступить, при этом сам король был ранен.

Не раньше половины пятого, на закате подошла заблудившаяся в лесу кавалерия. Под покровом сгустившейся тьмы и дыма Фридрих неустрашимо бросился в третью атаку пехоты и кавалерии. Новый штурм имел частичный успех: были захвачены целых четыре полка австрийцев с множеством пушек; весь левый фланг Дауна превратился в студнеобразную массу, в его линиях царила неразбериха, но продолжать бой было невозможно. Фридрих отдал приказ расположиться биваком прямо на поле, намереваясь на следующее утро возобновить сражение. Даун, тоже раненный, послал гонца с сообщением о победе, и Вену охватила радость.

В шесть часов промозглого утра вдруг на южном небосклоне вспыхнуло красное зарево. Это Цитен наконец освободился от австрийских легких войск, занял деревню Зиптиц на юге от Рерграбена и поджег ее. Солдаты Цитена не могли перейти ручей сквозь огонь пожара, но один сообразительный офицер по имени Меллендорф обнаружил за деревней мост, и Цитен прошел по мосту, потом вверх по седловине в юго-западной части высоты и обрушился на австрийцев под барабанную дробь, выбивавшую прусский марш. Огоньки мушкетов вспыхивали в темноте.

Есть знаменитый портрет Фридриха, где он сидит, закутанный в плащ, склонив подбородок на грудь и держа трость на коленях, в глубоком унынии ожидая рассвета под Торгау. Рассвет наступил в лице Цитена, который сообщил королю, что австрийцы изгнаны из Торгау, потеряв 10 тысяч человек и большую часть своих орудий. Армия Дауна была разгромлена, а вместе с ней и кампания союзных войск.

VI

Следующий год не обошелся без мелких стычек и маневров, Фридрих находился в обороне, но австрийцы и русские не начали наступление. В начале 1762 года умерла царица Елизавета, и царь Петр III, ее преемник, заключил с Фридрихом мир и отправил русскую армию ему на подмогу, тогда как Франция больше не могла финансировать Австрию, и Марии-Терезии пришлось сократить армию до 20 тысяч человек.

Можно сказать, что это случилось из-за Торгау. Он не решил исход войны (больше всего в этом направлении сделала битва при Росбахе), но его следствием стало то, что Австрия не смогла довести войну до успешного завершения. Таким образом, в северной Германии возникло новое государство — государство нового типа с регулярной армией, централизованным управлением, чиновниками, которые заботились о строительстве плотин, каналов, дорог, мостов, путей сообщения, способствовали развитию сельского хозяйства и освоению внутренних территорий. За свою жизнь Фридрих Великий переселил на свободные земли 200 тысяч человек; его государственное управление было так эффективно, что остальные европейские страны были вынуждены подражать ему, чтобы сохранить паритет в сложной системе равновесия сил. «Кажется, — однажды сказал он, — Бог создал меня, рабочих лошадей, дорические колонны и вообще нас, королей, чтобы мы несли бремя мира, а другие могли насладиться его плодами». Идеальным миром он считал такой, при котором правительство помогает каждому гражданину; идеальной войной он считал ту, при которой мирное население не знает, что идет война. Конечно, захват Силезии был каким угодно, только не высоконравственным; но когда Фридрих утвердил его на поле битвы, он внушил остальной Европе новое сознание ответственности правительства.

Глава 12

Квебек, Киберон, Америка

I

После полудня туман расчистился, открыв беспокойную зыбь, обычную для мыса Рейс в это время года, и британские корабли со всех сторон. Месье де Окар, капитан «Алкида» водоизмещением 64 тонны, принадлежащего его христианнейшему величеству, достаточно разбирался в англичанах, чтобы заподозрить их намерения, и поднял паруса, но из-за того, что пришлось поворачивать на другой галс, несколько кораблей успели подойти ближе. На следующее утро с наветренного борта подошел двухпалубник, за ним быстро подтягивался еще один, более тяжелый корабль. Красный флажок взметнулся на гафеле двухпалубника — сигнал опасности; Окар поднял к губам рупор и прокричал над волнами:

— Между нами война или мир?

— La paix, la paix[15], — прозвучало в ответ.

— Кто ваш адмирал? — спросил Окар.

— Достопочтенный Эдвард Боскавен.

— Я хорошо его знаю, он мой друг.

— Как вас зовут?

Прежде чем Окар успел ответить, раздался грохот — это дали залп все орудия двухпалубника, через миг прозвучал другой залп с соседнего корабля. «Алкид» оборонялся из последних сил, но удача оставила его. Спустя некоторое время де Окар спустил флаг, его команда потеряла восемьдесят семь человек. На западе два других британских корабля взяли транспорт «Лис».

Это случилось 8 июня 1755 года. Хотя британский капитан не обманул его, сказав, что между ними мир, де Окар понимал, что дело рано или поздно кончится перестрелкой. Тем более, что два французских корабля отстали от флотилии, посланной на подкрепление в Квебек. В Лондоне сидел чудаковатый и талантливый подагрик Уильям Питт, который поклялся перед небесами, что поставит крест на колониальных амбициях Франции. В тот момент он не был у власти, но его дух гнал Англию вперед, и государственная власть не могла свернуть с дороги, которую он прокладывал.

Конфликт между двумя странами заключался в несовместимости честолюбивых замыслов, в противостоящих усилиях, стремящихся к одной цели. Стратегический курс был чрезвычайно прост: Франция владела рекой Святого Лаврентия и устьем Миссисипи и поставила себе целью связать их кордоном, который должен был ограничить британские колонии восточным водоразделом Аппалачских гор. Британия поставила себе целью прорвать этот кордон. Наградой победителю будет весь континент. (Можно провести параллель с вечным старанием французов прорвать в Европе кордон Габсбургов.) Взятие «Алкида» оказалось первым боевым инцидентом. В тот час, когда Эдвард Брэддок шел навстречу своей смерти на Мононгахиле, барон Дискау готовился возглавить разношерстную армию и повести ее на озера, против укрепившихся там англичан. Война бушевала по всей западной границе колоний.

В мае 1756 года она была объявлена официально, и тогда на сцену вышел один из главных персонажей — Луи Жозеф маркиз де Монкальм, недавно назначенный командующим французскими сухопутными войсками в Канаде. Это был человек небольшого роста, неистовый, пылкий и бескомпромиссный, сильно жестикулировавший во время разговора; он с честью дрался в Италии и Богемии и представлял полную противоположность губернатору Канады Водрейлю. Губернатор ко всем офицерам французской метрополии относился с неприязнью и подозрением, в особенности к армейским офицерам, так как Канада находилась под управлением военно-морской администрации и войска под началом Водрейля формально тоже были военно-морскими. Всего они насчитывали около 3 тысяч человек; у Монкальма было примерно столько же регулярных войск; вдобавок можно было рассчитывать на канадское ополчение числом не более тысячи человек, опытных следопытов и охотников, но весьма неумелых солдат в настоящей битве.

Для такого важного региона это были необыкновенно малочисленные вооруженные силы, но нужно учитывать сумму знаний того времени. Никто не знал, что ведется борьба за континент; по существу, никто даже не знал о континенте. Считалось, что суша заканчивается где-то недалеко за Миссисипи. Для французских политических деятелей Канада была таким же островом, как остров Сан-Доминго или Мартиника; подобно остальным островам, канадский вопрос входил в военно-морскую стратегию и находился в ведении военно-морской администрации. Более того, в тот момент во французском правительстве было не просто мало сторонников флота, но подчас больше его противников. Фактически власть находилась в руках королевской фаворитки мадам де Помпадур; она жалела один ливр потратить на флот, а занималась помощью своей подруге Марии-Терезии Австрийской, желавшей поставить на место Фридриха Прусского, а также упрочением владычества Франции в западной Германии. Французских колонистов в Канаде было не больше 80 тысяч против миллиона жителей британских колоний.

Однако существовали уравновешивающие факторы, из-за которых военное положение Франции в Канаде было гораздо прочнее. Один из них заключался в том, что сама организация британских колоний препятствовала созданию вооруженных сил, сопоставимых с количеством населения, но еще более важную роль играли индейские племена. С самого начала Британия проводила политику изгнания индейцев и присвоения занимаемых ими земель в пользу британских колонистов; с самого начала французы старались поддерживать с ними дружественные отношения, родниться и использовать их охотничий опыт в пушной торговле. Не случайно ряд приграничных конфликтов был назван французскими и индейскими войнами. Монкальм считал таких союзников грязными мерзавцами, но вербовал их на всем пути от озера Верхнего и реки Де-Мойн. Они составили внушительную силу.

Граница была открыта по самой своей природе, и даже дополнительная линия обороны не всегда оказывалась эффективной против набегов. Все пути сообщения между французскими и британскими колониями проходили по лесам, и до тех пор, пока в лесах оставались союзные французам индейцы, Монкальм мог позволить себе передвигаться быстро и с минимальным конвоем, тогда как его противникам приходилось пробираться с трудом под охраной сторожевых отрядов и застав.

Хотя Монкальм накапливал военный опыт на равнинах Европы, оказалось, что никто лучше его не мог использовать «грязных негодяев», а сам он из тех неистовых типов, которые преодолевают все преграды на своем пути. В августе 1756 года он отправил экспедицию в Осуиго, один из опорных пунктов на английской границе. Когда три дня спустя туда прибыли разведчики-колонисты, они нашли лишь пробитые бочки из-под рома и головешки сгоревших домов. Французы полностью овладели озером Онтарио, и центральная часть штата Нью-Йорк была открыта для индейских набегов.

На следующее лето Монкальм отправил отряд против форта Уильям-Генри, что стоит у озера Георга. Тут же обнаружилось еще несколько факторов, компенсирующих французам численный перевес противника. На английской стороне все пошло кувырком. Командующим американскими силами был лорд Лаудон, которого ребенок сумел бы перехитрить или напугать пугачом; губернаторы колоний не смогли собрать ополчение; в близлежащем форте Эдвард не хватило солдат, чтобы освободить соседей, к тому же его комендант был трус. Форт Уильям-Генри пал, и множество пленников погибли от индейских ножей; разыгравшиеся сцены дали Джеймсу Фенимору Куперу пищу для его лучшего романа.

Вся граница содрогнулась от ужаса.

Победа упрочила репутацию Франции и Монкальма среди индейцев. Но ему было не справиться с непокорными союзниками, и, когда они отправились по домам, разорив форт Уильям-Генри, ему пришлось отложить расправу с британскими колониями на следующий год. Но к тому времени в Англии возобладал не дух Уильяма Питта, а сам Уильям Питт — человек, чьи взгляды заметно отличались от взглядов его предшественников.

Можно сказать, что его предшественники полагали важным защищать колонии в Ганновере; Питт придерживался мнения, что главное действие разворачивается на море и в колониях, а исход борьбы решится на берегах реки Святого Лаврентия. От этого человека исходили потоки энергии и силы; он не только сам работал как черт, но и требовал этого от других. Он назначал людей на должности, не глядя на их политические связи, и отстранял так же легко. Несправившегося Лаудона заменил генерал Джеймс Аберкромби; помощником ему Питт назначил хорошо проявившего себя в Германии полковника Джеффри Амхерста, произведя его в генерал-майоры, запланировал на 1758 год три экспедиции, которые должны были прорвать кордон французов в Северной Америке.

Одна экспедиция направилась против форта Дюкен в Пенсильвании; Монкальм был слишком слаб, чтобы одновременно удержать форт и другие пункты, и вылазка британцев удалась. Другая высадилась в крепости Луисбург, строительство которой на острове Кейп-Бретон в устье реки Святого Лаврентия обошлось французам в изрядную сумму. Военные действия открыли Амхерст и адмирал Боскавен, после долгой и насыщенной происшествиями осады они тоже добились успеха. Французы потеряли не только свою твердыню, но и пять линкоров в ее гавани. Третью экспедицию против Тикондероги возглавил Аберкромби; Аберкромби пошел в лобовую атаку и проиграл, потеряв 2 тысячи человек.

II

Две успешные экспедиции из трех могут все же считаться внушительной удачей. Французы были заметно ослаблены, и с Монкальма сошла позолота. Теперь Питт приступил к решению всеобъемлющей задачи: на 1759 год он назначил ликвидацию Франции на американском континенте. Джеймса Аберкромби заменил Амхерст, показавший себя способным, не слишком подвижным солдатом; он должен был во главе вооруженных сил колоний начать кампанию против Тикондероги и затем идти вниз, на Ришелье. Но главный удар будет нанесен морским десантом, доставленным через всю Атлантику к сердцу вражеских укреплений в Квебеке. Для этого была составлена флотилия из двадцати линейных кораблей под предводительством адмирала Чарльза Сондерса, несколько из них уже стояли у Галифакса во главе с контр-адмиралом Филиппом Дюреллом, которому предстояло блокировать реку Святого Лаврентия, прежде чем будет нанесен удар. Сухопутные силы под началом бригадира Джеймса Вулфа насчитывали около 9 тысяч человек.

Стоит остановиться на этой любопытной личности тридцати двух лет с длинным вздернутым носом, поклоннике искусств и столь же пылком, как и Монкальм. Вулф был вдохновителем осады Луисбурга и отправил на родину несколько сердитых писем, когда за осадой не последовало нападение на Квебек. Герцог Ньюкасл, формально глава правительства, ужаснулся неуважению к традициям и старшинству при назначении Вулфа, а теперь сказал Георгу II, что этот субъект, видимо, взбесился. Король, которому нельзя было отказать в остроумии, ответил: «Так он взбесился? Что ж, надеюсь, он перекусает моих остальных генералов». Все офицеры, подчиненные Вулфа, были моложе тридцати лет, их поход называли «кампанией мальчишек». 17 февраля Вулф и Сондерс прибыли из Спитхеда, чтобы соединиться с остальными в Луисбурге. Нападение планировали так, чтобы застать неприятеля врасплох.

Но сюрприз не удался. Дюрелл не смог установить блокаду, и, прежде чем британский флот достиг Луисбурга, в Квебек пришла французская эскадра с подкреплениями. Что более важно, французы перехватили на море письмо Амхерста с подробным изложением плана. Своевольный и некомпетентный Водрейль очень мешал Монкальму, который вокруг себя видел такое казнокрадство, что написал: «Все, кажется, спешат составить состояние, пока колония не погибла». Но перехваченное письмо давало ему шанс. Он получил у Водрейля «временные полномочия» главнокомандующего. Вместо того чтобы сосредоточить силы у озера Шамплен и Ришелье, как ожидали британцы, он направил туда лишь один отряд, а сам готовился удерживать Квебек с основным корпусом войск, составившим в тот момент чуть больше 10 тысяч человек, включая ополченцев.

Северный берег Святого Лаврентия очень высок и крут; Монкальм покрыл редутами и окопами всю территорию от водопадов Монморанси до местности выше Кап-Руж, особое внимание уделив району между Монморанси и рекой Святого Карла, которая впадает в океан у города Квебек. В устье реки Святого Карла были установлены плавающие батареи. Французские корабли отправились вверх по реке, а корабельные канониры сошли на землю, чтобы укомплектовать личный состав батарей.

Высадки ниже Монморанси Монкальм не опасался; он мог остановить любое наступление по реке. Высадки выше Монморанси он опасался еще меньше; корабли не смогут в достаточном количестве пройти вверх по реке, а если смогут и высадят десант, то он окажется в лесистой местности, где французы чувствовали себя как рыба в воде.

У Квебека было несколько брандеров и канонерских лодок, а также 106 пушек, делавших его практически неуязвимым для прямой атаки. К октябрю туманы и шквалистый ветер прогонят со Святого Лаврентия любые английские корабли, посмевшие туда войти, а когда уйдут корабли, придется убираться и остальным войскам, ибо десантная операция по своей сути зависит от обеспечения с моря.

Принимая во внимание, что англичане обладали численным превосходством, а многие французы не были надежны в наступательной операции на открытой местности, план можно считать великолепным. Главный его недостаток заключался в том, что Монкальму не хватало людей, чтобы непрерывно удерживать все укрепления.

III

9 июня флотилия вошла в реку, проявив недюжинную отвагу, поскольку линкоры никогда еще не заходили так далеко сквозь туманы и водовороты, которыми полна река Святого Лаврентия. 26-го числа Вулф высадился с главным инженером на Иль-д'Орлеан, намереваясь изучить свое положение, за ними следовало множество войск. Вулф планировал высадиться на северном берегу у Бопорта, а затем проложить себе путь по реке Святого Карла в тыл крепости. Осмотр убедил его, что это невозможно; предполагаемая зона высадки не только находилась в зоне обстрела поставленных на высотах пушек, но представляла собой обширные топи, заливаемые во время прилива, за которыми стояло еще больше артиллерийских батарей. Спустя две ночи французы попробовали применить свои брандеры, нагруженные зажигательными веществами, ракетами, бомбами и гранатами. Стояла непроглядная тьма. Все, чего добились с ее помощью французы, это живописный фейерверк; брандеры вспыхнули слишком быстро, и те из них, что представляли серьезную опасность, невозмутимые британские моряки отбуксировали к берегу.

У Пойнт-Леви напротив города река имеет в ширину меньше мили; там Вулф поставил батареи, чтобы бомбардировать город под прикрытием бригады Монктона. С двумя другими бригадами он совершил высадку восточнее устья Монморанси, чтобы попробовать пробиться через реку. С высот до воды Квебек террасирован; батареи Пойнт-Леви вскоре разбомбили в обломки все, что не сгорело в пожарах, заставив жителей укрыться в хижинах на полях. Под прикрытием артиллерийского огня с «Сазерленда» англичане на кораблях пробились вверх по течению. Монкальм был вынужден послать 600 человек на Кап-Руж на случай, если корабли планировали прикрывать высадку войск. В целом положение французов можно было считать неустойчивым; запасы продовольствия истощились, хотя Водрейль и другое начальство объедались откормленными курами, остальные с трудом добывали миску каши. Многие канадские ополченцы дезертировали; они охотно явились, чтобы участвовать в набеге, но не желали становиться солдатами и соблюдать военную дисциплину.

Много вопросов вызвало то обстоятельство, что Монкальм не провел свои силы по лесам в верховьях Монморанси и не напал на левый фланг Вулфа, раз один канадец в лесу стоит трех вымуштрованных солдат. Одной из причин называют то, что несколько канадцев сами отважились на этот ход с намерением совершить ночную вылазку против Монктона, но запаниковали и ничего не добились. Другой, более полный ответ состоит в том, что Монкальму было достаточно придерживаться выжидательной тактики. Вулф заявил, что возьмет Квебек, даже если ему придется просидеть там до конца ноября. Но с каждым часом приближался сезон бурь и мороза, а заметного продвижения не было. Индейцы, которыми кишели леса, регулярно вырезали английских часовых и дозорных.

Таким образом, климатические условия подталкивали англичан к тому, чтобы прорваться в каком-то месте и попытаться достичь высоты внутри укрепленного лагеря. 31 июля Вулф сделал такую попытку на западе от устья Монморанси. У подножия местных высот французы построили несколько редутов. Вулф решил, что если он пойдет в лобовую атаку, то французы спустятся со своих утесов и англичане получат битву на открытой местности, которой добивались. Утром корабли отошли вглубь для бомбардировки с моря; после начала отлива, обнажившего широкие отмели, атакующие высадились из шлюпок.

Кампания против Квебека

Их ждала катастрофа. Гренадерский полк, первым сошедший на берег, бросился вперед без приказа, не дожидаясь остальных; французы спокойно оставили свои редуты у подножия утесов и расстреляли англичан с верхних укреплений, которые находились на такой высоте, что совсем не пострадали от артподготовки. Вулф потерял 450 человек, большую их часть скальпировали воевавшие на стороне Монкальма индейцы. Вулф потерял бы больше, если бы не проливной дождь с грозой, от которого промок весь порох. На французских укреплениях решили, что операция закончилась. Правда, Амхерст повлиял на стратегическое положение, выгнав французов из Тикондероги, но он по-прежнему находился далеко от Святого Лаврентия, и Монкальм отправил на оборону Монреаля своего лучшего офицера шевалье де Леви.

Тут в истории есть белое пятно. Вулф составил новый план, намереваясь занять высоту позади города, но не поведал его никому, кто записал бы этот план. Он послал одного из своих бригадиров совершить вылазку в направлении реки Ришелье, а сам принялся методически выжигать страну, чтобы спровоцировать новую волну дезертирства среди канадцев. Его обуяло уныние; в августе он заболел и неделю пролежал без связи с внешним миром.

Тем временем британцы, никогда не успокаивавшиеся на море, послали несколько легких кораблей и плоскодонок в верховье реки, командование над ними взял контр-адмирал Чарльз Холмс, заместитель Сондерса. Это не прошло незамеченным в лагере Монкальма; Монкальм назначил Луи Антуана де Бугенвиля, позднее прославившегося в качестве путешественника и сенатора при Наполеоне, наблюдать за англичанами, дав ему в подчинение полторы тысячи человек. Холмс занимался тем, что отвлекал внимание Бугенвиля, дрейфуя и время от времени высаживая в шлюпки войска. Как только Вулф поднялся с постели, адмирал и бригадиры стали убеждать его попытаться совершить ночную высадку между Кап-Ружем и Квебеком. Вулф поддержал предложение и 31 августа приказал покинуть позиции на Монморанси и сконцентрироваться в Пойнт-Леви. Вулф осмотрел выбранное место, небольшую бухту под названием Анс-дю-Фулон, но попасть в нее во тьме было довольно трудно.

Монкальм не упустил из виду переброску войск. Он написал Бугенвилю, приказывая не дать Холмсу скрыться. 11 сентября Сондерс выдвинул свои большие корабли в сторону Бопорта, открыл стрельбу и спустил шлюпки. Новость об этой попытке высадки обеспокоила Бугенвиля; когда в два часа ночи начал прибывать прилив, он разрешил своим уставшим людям отдохнуть, вместо того чтобы следовать за Холмсом. Десант Вулфа тихо присоединился к людям Сондерса, в главной шлюпке с двадцатью четырьмя рядовыми сидел сам Вулф, шепотом читавший «Элегию, написанную на сельском кладбище» Грея. Дойдя до слов «Дороги славы ведут к одной могиле», он воскликнул: «Господа, я отдал бы победу над Квебеком за то, чтобы быть автором этих строк».

Дважды их окликали французские дозоры, но оба раза солдат шотландского полка, говоривший по-французски, верно называл пароль. Прилив унес их на четверть мили дальше предназначенного для высадки места, но оказалось, что это к лучшему, так как на единственном пути, которым они могли бы подняться из бухты, стояло заграждение и сторожевой пост. Двадцать четыре человека вскарабкались по крутому склону, хватаясь за древесные корни и кусты, зашли к французам с тыла и взяли пост без лишней стрельбы и шума. Дорога была расчищена, и британцы один за другим стали подниматься вверх, пока шлюпки сновали взад-вперед, доставляя на берег остальных. К рассвету чуть меньше 5 тысяч англичан построились боевым порядком на поросших кустарником Равнинах Авраама с западной стороны от города.

В самом Квебеке и особенно высших эшелонах власти началась страшная неразбериха. Монкальм с силами, сосредоточенными напротив Сондерса в Бопорте, двинулся на Равнины Авраама, как только услышал о высадке, но Водрейль убеждал всех, что это ложная атака, и не позволял перебросить войска от Бопорта к Монморанси; вдобавок губернатор Квебека не дал Монкальму двадцать пять полевых орудий, которые тот просил. Тем не менее Монкальм с имевшимися у него силами около 5 тысяч человек, почти столько же, сколько у англичан, двинулся вперед, намереваясь атаковать, что было теперь его единственным выходом, — ибо если он стал бы дожидаться помощи от Бугенвиля или Водрейля, англичане успели бы закрепиться, а ведь они стояли между Монкальмом и его источниками снабжения.

Монкальм наступал, располагая пятью регулярными полками и тремя пушками, его фронт прикрывали многочисленные отряды канадских ополченцев, снайперов, рассыпавшихся по кустам. Они нанесли противнику некоторый ущерб, например, ранили Вулфа в запястье; но он приказал своим людям залечь и не поднимать головы, пока несколько расстроенные перестрелкой ряды французов с громкими криками не приблизились на расстояние ста тридцати ярдов. Вулф сам обучал своих людей тому, чему научился у прусского короля Фридриха, и он полностью их контролировал. Солдаты не сходили с места под огнем подходящих французов, пока враги не оказались на расстоянии сорока ярдов. Тогда британцы дали такой согласованный залп, что он прогрохотал, словно пушечный выстрел, после чего сделали четыре шага вперед, снова выстрелили и повторили все опять. Через пятнадцать минут бой закончился, французы в беспорядке бросились наутек, многие погибли, Монкальм получил смертельное ранение.

Так же смертельно был ранен и Вулф; две пули прострелили его навылет, но он дотянул до того момента, когда ему передали, что французы бегут, и заметил: «Теперь, слава богу, я могу умереть спокойно». Квебек сдался через пять дней, и французскому владычеству в Канаде пришел конец.

IV

Но не только Равнины Авраама положили ему конец. Сказалось то, что в декабре 1758 года к власти в Париже пришел герцог Луи Этьен де Шуазель, имевший два преимущества перед другими кандидатами, будучи любимцем мадам Помпадур (этот дамский угодник даже Казанову заставил восхищаться его любовными подвигами), а также энергичным человеком, имевшим необычные для своих предшественников, бездеятельных формалистов, мысли. К тому времени, когда он оказался у вершины власти, уже произошла битва при Росбахе; Канада, подобно Индии, уходила из рук. Шуазель понял, что времени у него мало и только дерзновенный ход позволит победить в борьбе. Он подготовил очень дерзкий ход — вторжение в Англию 50-тысячными силами.

По меньшей мере один историк счел этот план дурацким; но, принимая во внимание наличные средства, это было отнюдь не так. Наполеон Бонапарт, конечно, не дурак в военных вопросах, сам в 1805 году планировал нечто подобное. Местами сбора войск были австрийские Нидерланды, Нормандия и Ванн в Морбихане. Тюро, отважный морской разбойник, должен был вывести эскадру из Дюнкерка и идти на север, отвлекая на себя часть британских сил. Адмирал де ла Клю во главе Тулонского военного флота должен был пройти Гибралтар и отправиться в Морбихан. Как только позволит погода, к нему присоединится адмирал Конфлан с Брестским флотом; они пойдут вместе, прикрывая конвой на пути к южной Англии, потом заберут в Нидерландах войска и высадят их на Клайде. В Шотландии была еще сильна популярность свергнутой династии Стюартов, прошло менее пятнадцати лет с тех пор, как принц Чарльз едва не добился победы. Окончательной целью было не завоевание Англии, а упрочение позиций за столом мирных переговоров.

Верно, что превосходящие британские эскадры наблюдали за де ла Клю и Конфланом. Но они наблюдали издалека, и превосходство не было подавляющим. К тому же надо помнить, в каких условиях действовали парусные суда. Сильный восточный ветер, необычный для Средиземноморья, должен был провести корабли де ла Клю, не дав британцам возможности им помешать. Западные штормы, обычные для Ла-Манша, должны были задержать суда британцев в Торби, месте их обычного базирования, а расположение Брестского порта позволяло Конфлану воспользоваться тем же ветром, чтобы добраться до Морбихана. Прибыв на место, Конфлан должен был пробить себе путь любой ценой, при любых потерях боевых кораблей. В 1747 году коммодор л'Этандюэр потерял шесть из девяти своих линкоров в битве с английской флотилией из четырнадцати кораблей, но обеспечил безопасность конвою из 252 судов.

Та часть плана, в которой отводилась роль де ла Клю, прошла из рук вон плохо. В августе, когда он попытался пройти через Гибралтар, несколько его кораблей нарушили приказ и вошли в Кадис, а другие почти все погибли. Инцидент не обескуражил Конфлана и не помешал ему при встрече с эскадрой сэра Эдварда Хоука (которому было поручено следить за ним из Торби), имея двадцать один линкор против двадцати пяти британских.

Эдвард Хоук был высокий, сильный, широколицый человек, оставивший след в истории своими поступками, но не личными качествами. Он позволял себе опасное развлечение — выступать против Питта в парламенте, и великий министр его недолюбливал, но Хоуку симпатизировал Георг II и из упрямства удерживал адмирала у власти. Поскольку никому еще не удалось побить поразительный рекорд Хоука в бою — именно он захватил шесть кораблей л'Этандюэра в 1747 году, Питт был вынужден уступить.

В 1759 году днища кораблей не обшивались медными листами и скоро теряли быстроходность из-за налипшей грязи. Поэтому в то время существовал обычай снаряжать эскадру для экспедиции, потом приводить ее домой и чистить перед тем, как отправить в новый поход. Намерения неприятеля были хорошо известны Хоуку, и он скоро понял, что эта традиционная процедура отлично сыграет на руку французам. Даже если он нагонит, даже если разобьет их флот в Ла-Манше, они легко смогут провести конвой, как это случилось в 1747 году. Единственное решение заключалось в том, чтобы не дать конвою пройти под прикрытием флота Конфлана. Единственный надежный способ сделать это заключался в том, чтобы помешать французскому флоту и конвою собраться вместе.

Поэтому Хоук держал основную часть своего флота в Торби, где их могли кренговать для чистки днищ; у выхода из Бреста он поставил четыре или пять тяжелых кораблей, у выходов из Морбихана — коммодора Роберта Даффа с четырьмя пятидесятипушечными кораблями. Обе эскадры получили инструкцию немедленно дать сигнал, если будут замечены передвижения противника. Держать в море такой флот стоило больших денег, и в парламенте Хоука обвинили в растрате финансов королевства. Штормовой ветер выбросил один линкор на брестские скалы; в другом открылась течь, так что его пришлось снять с рейда; два из четырех пятидесятипушечников были вынуждены отправиться в порт приписки на чистку днищ. Но блокада держалась все лето и начало осени, в ответ на критику Хоук только говорил: «С милостью Божией деньги не пойдут на ветер».

И все-таки тем летом, должно быть, в Ла-Манше создалось значительное напряжение, и мало кто мог сохранять спокойствие, пока Вулф пытался добраться до высот за Квебеком. Примерно в октябре пришли радостные известия о канадском успехе, но наступило 15 ноября и сезон осенних штормов, когда в Торби на всех парусах ворвался легкий фрегат «Гибралтар» водоизмещением 24 тонны и сообщил о том, что Конфлан с 21 линкором находится в двадцати четырех лигах от Бель-Иля и идет на юго-восток.

Из-за износа эскадра Хоука сократилась до двадцати трех линкоров, многие из которых уступали французским по размеру и снаряжению. Но у адмирала оставались четыре гигантских трехпалубника, действовавших в морском сражении как плавучие крепости. Он тотчас вышел в Морбихан, уверенный, что идет вслед за французами. Поднялся ветер, который в течение нескольких дней относил Хоука к западу. Наступило 19 ноября, тогда ветер сменился на попутный, и британцы смогли продолжать путь.

Рано следующим утром фрегат, паливший из сигнальных пушек, приблизился к пятидесятипушечникам коммодора Даффа, ставшим на якоре в Бель-Иль-сюр-Киберон. Ему понадобилось мало времени, чтобы понять, что французы наступают на него крупными силами. Он приказал перерезать канаты и на всех парусах пошел к южному выходу. Враг двигался очень быстро, но недалеко от входа в бухту Киберон французы внезапно прекратили гонку. Дафф продолжал идти своим курсом, избежав преследования; французы спустились под ветер в бухту с многочисленными утесами, отмелями и путаными проходами, хорошо им знакомыми, но неизвестными лоцманам Хоука, корабли которого они заметили во время погони. Все утро крепчал западный ветер, пока не превратился в шторм с частыми сильными шквалами.

Этот западный штормовой ветер быстро нес тяжелые британские корабли, переваливал с борта на борт, заливал иллюминаторы нижних палуб и заставлял матросов цепляться за бортовые лееры. Британцы не сдавались, сигнальные флажки Хоука приказывали каждому кораблю вступать в бой, не теряя времени на построение. В два часа пополудни «Уорспайт» (74 тонны) и «Девоншир» (70 тонн) оказались на расстоянии выстрела от кораблей пришедших в замешательство французов и открыли огонь; немного погодя в действие вступили еще семь британских кораблей. Ядро, пущенное с одного из них, лишило мачты французский «Формидабль» водоизмещением 80 тонн. Все британцы палили по нему, пока он проходил мимо; в четыре часа пополудни «Формидабль» спустил флаг, потеряв две сотни людей, включая адмирала.

Уже сгущались сумерки над бушующими волнами среди мелей и скал, британцы и французы смешались в бешеной схватке друг с другом и стихией. Лоцманы Хоука не знали фарватера, но решили, что для этой цели ему послужит неприятель, если держаться ближе к нему, он отдал приказ править прямо в ночь и бурю. Французский «Тесей» (74 тонны), встретившись с английским «Торби» (74 тонны), открыл иллюминаторы нижней палубы, наполнился водой и затонул, 180 человек пошли ко дну вместе с ним; «Торби» едва не разделил его судьбу. Французский «Сюпер» (70 тонн) также затонул; «Эрос» (74 тонны) спустил флаг и через миг разбился о скалы; «Солей Руаяль» (80 тонн), флагман Конфлана, был окружен со всех сторон, его посадили на мель и сожгли.

В последних лучах света над вздымающимся океаном Хоук дал сигнал бросить якорь. Утро показало, что он потерял два линкора, потерпевших крушение у негостеприимных берегов Киберона. Но у французов погибли семь кораблей из двадцати одного, а остальные корабли ветер отнес на реки Шаранта и Вилен, где они двумя группами сели на мели, не в силах соединиться; разбитые так, что починить их было невозможно.

V

Бухта Киберон стала главным успехом 1759 года, того annus mirabilis[16], когда, как сказал Маколей: «Люди просыпались и спрашивали друг друга, какие новые победы принесло утро». Она стала оправданием Уильяма Питта, превратившего Англию в империю. Значение падения Квебека и изгнания французов из Канады не нуждается в комментариях; из него выросла дальнейшая история американского континента. Но нужно заметить, что Квебек без Киберона ничего бы не решил. Еще раньше колонисты Новой Англии доблестно брали Луисбург, но его пришлось уступить за столом мирных переговоров, чтобы возместить другие британские потери. Морское сражение в бухте Киберон упрочило результаты, достигнутые в Квебеке; оно определило, что Шуазелю никогда не удастся заключить сделку с британцами на выгодных для себя условиях. Он доживет до старости и в какой-то степени пробудит Францию от ее хандры. После Киберона вопрос встал не о том, какая нация будет господствовать на морях и на суше, а насколько удастся сдержать амбиции Англии.

Случилось еще нечто, имевшее огромную важность. Эдвард Хоук изобрел морскую блокаду: способ не отправлять навстречу заморской экспедиции противника другую экспедицию, а пристально наблюдать за вражескими портами, чего бы это ни стоило, и атаковать его корабли, как только они выйдут в море. Концепция частичной блокады и такие вопросы, как перевозка нейтральными судами товаров враждующих сторон, известны со времен Гуго Гроция, но до Хоука никто не додумался до такой блокады, которая закрывала бы порт для любых судов, входящих и выходящих, — близкой блокады. Боскавен следил за тулонским флотом де ла Клю с Гибралтара, но Хоук следил за Конфланом под самым его носом. И этой концепции близкой блокады суждено было господствовать в истории военно-морских сражений по крайней мере еще двести лет.

Глава 13

Почему победила американская революция

I

Когда в 1775 году в Бостоне начались беспорядки, министром по делам колоний был лорд Джордж Джермен, любитель удовольствий англо-ирландского происхождения, высокомерный и властный. Он начал карьеру на военном поприще и оставался в армии до битвы при Миндене 1759 года, где командовал кавалерией. После того как наступление английской пехоты смяло шеренги французов, принц Фердинанд Брунсвикский, возглавлявший англо-прусские войска, трижды приказывал лорду Джорджу идти в атаку, чтобы превратить успех в разгром врага, а тот трижды отказывался подчиниться приказу. За это его объявили «непригодным к службе любого рода в войсках его величества». Распоряжение было записано во всех полковых книгах, и к лорду Джермену приклеился ярлык труса, что, вероятно, несправедливо, поскольку лорд Джермен уже сражался в битвах и был ранен. Просто в тот день он был не в настроении.

У военных он вызывал откровенную ненависть, не имея понятия о том, с какими трудностями они сталкиваются в густых лесах и на бескрайних просторах Америки, да и не желал вникать. Всю его энергию, все его таланты забирали политика, общество и карточный стол. Для него было важно сорвать банк и сохранить равновесие сил, представленных королем, деловыми кругами и господствующим дворянством, составлявшим основу правления. Дела восставших колоний попали в ведение его департамента, и для начала он счел их обычными бунтовщиками, против которых требовались полицейские меры.

Северные колонии

Таким образом, не было ни мобилизации сил, как у Питта, ни призывов к национальному духу. Добрую половину солдат для проведения полицейской операции наняли в мелких немецких княжествах. Лорд Джордж так и не узнал, что генерал Уильям Хоу, главнокомандующий британских сил в Америке, перенес психическую травму из-за сражения у Банкер-Хилл. Эта знаменитая битва по праву считается победой британцев, но Хоу потерял почти половину штурмового отряда, принимавшего участие в действиях, и больше никогда не решался атаковать американских снайперов на позициях. На Лонг-Айленд, Хаарлем-Хайтс, Уайт-Плейнз он с легкостью мог уничтожить противостоящие силы американцев одним храбрым штурмом; вместо этого он перебросил войска, и маленькая армия Джорджа Вашингтона уцелела, а потом нанесла тяжелый ответный удар в Трентоне.

Для Джермена Трентон был несчастливой случайностью. Он плохо понимал, с каким человеком сражался Хоу. В феврале 1777 года к нему явился джентльмен по имени Джонни Бургойн, канадский офицер и драматург, и принес план военной кампании на год. В соответствии с этим планом сам Бургойн должен был выступить вверх по Ришелье и озерам, Хоу двинуться вверх по Хадсону и встретиться с ним в Олбани, разорвав колонии и сохраняя разрыв с помощью цепи блокгаузов. Тогда будет легко подчинить Новую Англию, изолированную от источников снабжения на западе. Пока обсуждался план, от Хоу пришло письмо, в котором он излагал собственную схему действий; он предлагал, чтобы колонна, отправленная с Род-Айленда, подавила Бостон, еще одна поднялась вверх по Хадсону к Олбани и там встретилась с Бургойном и его частями, а третья расправилась бы с Вашингтоном. Для выполнения этого плана Хоу требовалось подкрепление в 15 тысяч человек.

Весьма типично для Джермена, что он принял оба плана, за исключением одной детали — 15-тысячных подкреплений для Хоу, так как они проели бы дыру в его бюджете. Он мог предоставить только 2 тысячи человек, которых не хватит, чтобы полностью осуществить план Хоу с тремя колоннами. Потому Джермен продиктовал письмо к генералу, в котором предложил прежде всего отказаться от род-айлендской и бостонской части проекта. Если Хоу полагает, что у него недостаточно сил, чтобы подняться вверх по Гудзону и преследовать Вашингтона, то приоритет должен быть у гудзонского похода — это приказ. Не меньше характеризует Джермена то, что он торопился на уик-энд в сельское поместье, где обещал быть, и уехал, не подписав письмо. Оно так и не было отправлено.

Итак, Хоу узнал только то, что людей, нужных для наступления по трем направлениям, ему не дадут. Находясь на месте и получив опыт в боях с американцами, он придерживался других мнений, чем Джермен в своем Лондоне, и полагал, что генерал Джордж Вашингтон — один из самых опасных представителей американского континента. Если Хоу придется отказаться от каких-то частей проекта, то на первое место следует поставить Вашингтона. Кроме того, он захватил в плен американского генерала Чарльза Ли, который заверил его, что центральные колонии Мэриленда и Пенсильвании вернутся под власть метрополии, если над ними поднимется королевское знамя. Поэтому Хоу урезал гудзонскую экспедицию до набега, погрузился на свои транспортные суда и направился в Чесапикский залив.

О последовавшей кампании известны довольно путаные сведения, но основная схема ясна. Хоу разбил Вашингтона в битвах при Брендиуайне и Джерментауне и взял столицу колонии Филадельфию. Этот удар мог стать решающим. Он и был решающим, но в противоположном смысле. Ибо в то время, как Хоу дрался с Вашингтоном, но не мог разгромить его армию из-за своей психической травмы, с Бургойном случилось нечто ужасное. Отвлекающие части, которые должны были соединиться с ним, были с потерями оттеснены назад. Бургойн взял Тикондерогу и добрался до верховьев озер без особого труда, но потом в густых лесах ему пришлось ввязаться в бой с лесными жителями, которые с каждым часом прибывали в числе и нападали все яростнее. Они медленно заряжали ружья, но били метко и намного дальше, чем британские мушкеты; и беглый огонь по ним не приносил никакого результата.

Проблемы снабжения и транспорта британцев стали практически неразрешимыми. У Бургойна ушло двадцать дней, чтобы пройти меньшее расстояние, чем пройденное до верховьев Гудзона. На поиски провианта он отправил большой отряд фуражиров в долину Вермонта, но у Беннингтона он был практически уничтожен, и эта битва в огромной степени подняла боевой дух американцев. К тому дню, когда британцы добрались до окрестностей Саратоги, американцы были гораздо сильнее их. Члены американского конгресса, которые почти так же хорошо разбирались в военных вопросах, как лорд Джермен, поставили во главе американской армии «суетливую старуху-повитуху» по имени Гораций Гейтс и назначили его заместителем неистового Бенедикта Арнольда. Когда Бургойн попытался дать решающее сражение, состоявшееся 19 сентября 1777 года, он потерял почти треть от числа людей, участвовавших в битве, и был отброшен назад. Прошел слух, что американцы взяли укрепленные пункты в тылу британцев и пути сообщения с Канадой перерезаны. 7 октября Бургойн еще раз вступил в битву и попал в окружение. Арнольд повел наступление, прорвавшее фланг Бургойна, и его армия сдалась через десять дней.

Сражение при Саратоге было решающим в одном отношении. Оно не только ознаменовало собой провал плана Бургойна и гибель его армии, но и определило, что тайное содействие, оказываемое бунтовщикам французским двором, превратится в активный союз с новой нацией, установившей свою независимость. На помощь колонистам отправятся войска и флотилии, и театр военных действий сместится от Вест-Индии к индийским берегам. Ни в коем случае не забывайте об Индии.

II

Французский военный флот, вступивший в войну в 1778 году, уже не был похож на тот, из-за неудач которого Франция потеряла Канаду. Начало ему положил Шуазель; ему нужен был такой флот, который на равных встречал бы британцев, и, добиваясь этой цели, он не жалел ни хлопот, ни расходов. Его усилиями была организована военно-морская академия, стандартизированы пушечные калибры, по образцу сухопутной артиллерии учреждена морская артиллерия; чиновники гражданских ведомств утратили контроль над передвижениями флота; изданы новые правила, предписывавшие адмиралам, капитанам, лейтенантам и гардемаринам обедать в обществе друг друга; лучшие французские инженеры принялись усовершенствовать корабли, и это удалось им в превосходной степени.

Французы умеют вспыхнуть с особой силой, если подлить в их огонь нужное горючее, и вслед за реформами Шуазеля по стране прокатилась волна народного энтузиазма по отношению к военно-морскому флоту. В разных провинциях собирали деньги на строительство кораблей, Париж финансировал сооружение громадного трехпалубника, ассоциация налоговых откупщиков — снаряжение целой эскадры, от чего они не обеднели. К 1770 году Шуазель решил, что его новый флот достаточно крепок силой и духом, чтобы расквитаться с предательским Альбионом, и захотел его испытать. Но Людовик XV не согласился, и министра отправили в отставку.

Но все же у него были двенадцать лет, за которые он успел-таки построить новую систему, и она не рухнула. Больше того, когда в 1774 году на престол взошел Людовик XVI, страна получила правителя, интересовавшегося морскими делами. После вступления Франции в войну на стороне колоний в 1778 году никакие обязательства на континенте не могли отвлечь ее и увести в сторону. Но следует заметить, что французская военно-морская стратегическая концепция разительно отличалась от британской. Согласно взглядам французов, основной целью морской войны является не сама война и не обеспечение господства на море для продвижения торговли и морских перевозок, а поддержание конкретных операций на суше. Мэхэн осудил эту концепцию как ложную и был, несомненно, прав, но при таких кораблях и моряках, как в эпоху французского морского возрождения, она могла принести определенные плоды.

Первый из этих плодов появился вскоре после создания альянса. Граф д'Эстен отправился в Чесапикский залив на двенадцати боевых кораблях и вынудил адмирала Хоу, брата генерала Уильяма Хоу, убрать оттуда свой флот, уступавший по численности французскому. Это означало, что наземным войскам тоже придется убираться восвояси: Генри Клинтон, сменивший Хоу на посту главнокомандующего, пробился назад к Нью-Йорку, причем произошла битва при Монмуте, которая ничего не решила, несмотря на высокопарную брань, которую Вашингтон обрушил на генералов, не выполнявших его приказы так, как он того желал.

На тот момент британцам удалось сохранить только Нью-Йорк и Ньюпорт, что в Род-Айленде. Если они хотели добиться прогресса в подавлении восстания, то кампании был нужен новый план. Лорд Джермен придумал морем перебросить войска и пробиться по слабым южным колониям к Вирджинии и Мэриленду. В основе этого плана лежали три фундаментальных предположения. Одно из них было верное: французы больше интересовались богатыми вест-индскими островами, чем поддержкой действий американцев на континенте, и пошлют туда флот на время краткосрочных кампаний, а британцы могли позволить себе содержание постоянной американской эскадры и перебрасывать войска по побережью, когда вздумается. Второе предположение казалось верным: на юге силы американцев неустойчивы и не представляют серьезной проблемы для регулярных британских войск. Третье предположение так и не было проверено: если подчинить Джорджию, Северную и Южную Каролину и Вирджинию, то «вся Америка к югу от Сасквеханны вновь присягнет на верность» — эта сентенция имела непреодолимую привлекательность для лорда Джорджа Джермена.

В соответствии с первыми двумя предположениями Британия отправила в Саванну войска, которые взяли ее с легкостью, практически подчинили Джорджию, без труда разгромили генерала Бенджамина Линкольна и выступили маршем в Южную Каролину. Главной особенностью кампании было то, что 12 мая 1780 года Клинтон взял Чарльстон вместе с 5-тысячной армией под предводительством Линкольна. Это поражение стало крупнейшим из тех, что понесли американские силы, и отличной компенсацией за Саратогу.

Д'Эстен со своим флотом на краткое время вновь явился из Вест-Индии и получил хорошую взбучку, когда попытался отвоевать Саванну. Кроме того, генерал Корнуоллис, которого Клинтон оставил в Чарльстоне во главе восьми с половиной тысяч человек (он возвратился в Нью-Йорк), двинулся во внутренние районы Каролины. В Кэмдене 16 августа 1780 года он буквально разметал недавно созданную американскую армию под началом «старухи» Гейтса. Самтер, вождь партизан, был ночью захвачен врасплох в своем лагере, его силы также уничтожены. Британские опорные пункты держали в подчинении весь регион, казалось, что план кампании Джермена составил гений.

Но теперь британцам противостоял человек выдающегося ума. Чтобы заменить Гейтса, Вашингтон отправил на юг своего квартирмейстера генерала Натанаила Грина, род-айлендского квакера, которого собратья изгнали из своего общества за пристрастие к военным делам. В Шарлотте, где он принял командование над остатками кэмденских сил, он нашел 1482 человека со снаряжением на восемьсот; но Грин был их тех, кто умел анализировать ситуацию, и точно знал, как намерен поступить. Его преимущество заключалось в том, что стоило только появиться небольшой группе американских солдат, как начинала появляться местная поддержка, лишая малочисленные британские части возможности действовать и не давая покоя крупным соединениям неприятеля.

Последовавшая кампания представляет собой классический образец ведения малой войны. Отметим инцидент на Кингз-Маунтен, где кучка жителей лесной глуши явилась словно из ниоткуда и ликвидировала 1100 британцев и милицию тори. Другой случай произошел в Коупенсе, где Дэниел Морган из прославленных Стрелков уничтожил еще один британский отряд. Кампанию определили постоянные марши и броски Корнуоллиса за неуловимым Грином по всей Северной Каролине, а также участие в войне партизан. Она продолжалась всю зиму. 15 марта 1781 года Грин наконец соизволил вступить в бой с британским командиром у Гилфорд-Корт-Хаус. Победил Корнуоллис, но по завершении битвы обнаружил, что у него нет ни запасов, ни фургонов на всех раненых, а базу отделяло от него расстояние в 260 миль. Бросив раненых, он, не показывая вида, что отказывается от участия в кампании, двинулся на побережье в район Уилмингтона, находившегося в Северной Каролине под защитой королевского флота.

Грин отправился дальше, чтобы испытать свои ухищрения на частях Корнуоллиса, оставленных в Южной Каролине.

III

Значение кампании, проведенной Грином, заключалось в том, как она повлияла на взгляды лорда Джорджа Джермена. Никто не сказал ему, что остатки британской армии на Юге подвергаются процессу эрозии необычайной силы. Лорд Джордж считал, что сопротивление в обеих Каролинах практически подавлено, поэтому для Корнуоллиса в его передвижениях по штатам нет преград: он победил силу, которая представляла собой уже беспорядочную толпу. Во всей корреспонденции, сновавшей взад-вперед между Джерменом в Лондоне, Клинтоном в Нью-Йорке и Корнуоллисом в Уилмингтоне, красной линией проходит мысль, что британцы держат Юг в кулаке и теперь целью должно стать формирование военно-морской базы в Чесапикском заливе в качестве подготовительного мероприятия для подавления Вирджинии. Корнуоллис не считал каролинскую кампанию провалом, а лишь полагал, что «пока Вирджиния не подчинена, нам будет затруднительно удерживать Каролины».

Весной 1781 года он выступил на Вирджинию, присоединил к своим силам действовавший там отряд и с присланным от Клинтона подкреплением (более 7 тысяч человек) начал присматривать эту военно-морскую базу. Ему противостоял друг Вашингтона, молодой французский доброволец маркиз де Лафайет, с таким небольшим отрядом, что не рисковал вступать в сражение. Корнуоллис попытался навязать ему битву, но потерпел неудачу. Он участвовал в запутанной переписке, содержавшей постоянные изменения плана, причем письма добирались до пункта назначения за срок от шести недель до трех месяцев. Из этой переписки ясно одно: после исследования района между Хэмптон-Роудз и Портсмутом Корнуоллис решил, что нашел подходящее место для стоянки линейных кораблей напротив Йорка и Глостера, стоявших на одноименной с первым реке, и в последние дни июля стал там и укрепил позиции.

В те же дни в лагерь Вашингтона у границ Нью-Йорка явилось подкрепление из четырех сильных полков французской пехоты с артиллерией и инженерами под командованием графа де Рошамбо. Он сошел на сушу в заливе Наррагансет, куда прибыл в сопровождении восьми линкоров во главе с адмиралом де Баррасом. Баррас сообщил, что основной боевой флот французов под началом де Грасса, насчитывавший от двадцати пяти до двадцати девяти кораблей, летом подойдет к американским берегам. В Вест-Индии стоял британский флот, с которым де Грасс вел военные действия, не приведшие ни к какому результату. Но теперь у него, во-первых, больше кораблей, а во-вторых, британцам придется сопровождать в Англию свой громадный летний сахарный конвой; де Грасс был уверен, что сможет проскользнуть мимо их бдительного ока.

С самого начала войны Вашингтон не переставал утверждать, что британское владычество на морях позволяет им наносить удар в любом им месте. «Невероятные преимущества, получаемые неприятелем посредством своих кораблей и господства на водах, держат нас в состоянии непрерывного замешательства», — писал он еще в 1777 году. Даже после заключения альянса с Францией он не оставлял стараний заручиться содействием флота. «Самый большой интерес для нас представляет достижение постоянного военно-морского превосходства у сих берегов», — утверждал он в 1780 году; но Версаль интересовали сахарные острова. Но теперь де Грасс был на подходе; дело стояло за тем, куда ему подойти.

Сам Вашингтон склонялся к тому, чтобы ударить по Нью-Йорку, и сообщил свое мнение де Грассу в качестве одного из трех возможных планов; но чем больше он думал о нем, тем меньше нравился ему план. На нью-йоркской базе у британцев было восемь кораблей под командой адмирала Томаса Грейвза. Даже эскадре со значительным численным перевесом будет трудно пробиться в нью-йоркскую гавань против этих кораблей и фортов. На суше Клинтон командовал 16 тысячами человек; даже с тремя дополнительными полками, которые прибудут с де Грассом, у Вашингтона будет меньше людей, а ему придется решать проблему переправы через реку вблизи укрепленных позиций противника.

У Джорджа Вашингтона было одно свойство, которое нельзя упускать из виду. Им столько раз восхищались за постоянство и силу характера, что едва не превратили в картонного святого. Генерал Хоу был абсолютно прав, считая Вашингтона одним из смертельных врагов Англии. Ему часто доводилось действовать слабыми или несовершенными инструментами; но во всех походах и предприятиях, в которых он участвовал, во всех битвах, в которых он сражался, искрит неизменное напряжение. Он не старался маневрами выжить противника с позиций, а стремился сметать, уничтожать; в тех условиях, в которых проходила американская революция, это нужно было сделать всего один или два раза. После Саратоги северные колонии вышли из-под контроля британцев. Поскольку здравый смысл говорил, что расправиться с Клинтоном в Нью-Йорке будет трудно, было принято решение действовать на берегах Чесапикского залива. Де Грасс ответил, что он с кораблями и войсками отправится туда из Вест-Индии 13 августа и останется до 15 октября, когда ему придется идти в обратный путь. А до того времени он будет в полном распоряжении генерала Вашингтона.

Командовал британским флотом на вест-индских островах Джордж Родни, один из величайших мореплавателей Британии, который в то лето допустил ряд просчетов. Только 5 июля с его фрегата сообщили, что видели, как де Грасс выходил из бухты Порт-Ройала на Мартинике с двадцатью семью парусниками и двумястами торговыми судами — «купцами», французским транспортом, перевозящим летнюю партию сахара. По некоторым данным разведки, французы собирались летом проводить какие-то операции у берегов Северной Америки, и Родни полностью уяснил себе, что означал этот ход де Грасса. Он собирался отправить группу кораблей в Ньюпорт на подмогу эскадре Барраса против Нью-Иорка, а основной его корпус будет обеспечивать безопасное плавание сахарному конвою. Чтобы сорвать планы французов, Родни отрядил четырнадцать парусников под командой Сэмюэла Худа, его лучшего младшего офицера, чтобы они присоединились к Грейвзу в Нью-Йорке. Тогда там будет двадцать два линкора, французам такую силу было не собрать. Родни, тоже с грузом сахара, направился на родину. Он не знал ни о том, что французские «купцы» вернулись в Порт-Ройал дожидаться ноября, ни о том, что де Грасс со всем своим флотом проскользнул по старому Багамскому каналу севернее Кубы и южнее Багам; этим морским путем никто не пользовался. Но он знал, что Худ терпеть не может Грейвза. Родни и сам питал к нему неприязнь, да товарищей по службе выбирать не приходится. Казалось, что это не имеет значения.

21 августа Вашингтон и Рошамбо перешли Гудзон у Кингз-Ферри и пустились в один из величайших походов, оставив против 16 тысяч солдат Клинтона только две с половиной тысячи человек генерала Хита. За двадцать восемь дней, продвигаясь по скверным дорогам, а то по бездорожью, располагая малым для этих целей транспортом, Вашингтон преодолел расстояние в 400 миль до Чесапикского залива, присоединился к Лафайету и только что прибывшим войскам де Грасса и начал замыкать блокаду вокруг Корнуоллиса.

Когда Худ достиг Нью-Йорка и стал на якорь у Сэнди-Хук, Клинтон еще точно не знал, что Вашингтон и Рошамбо взялись за Корнуоллиса, но разведка доставила ему надежные сведения о том, что Баррас отплыл из Ньюпорта с восемью линкорами, восемнадцатью транспортными и осадными судами. Корнуоллиса ожидали трудные времена. У Грейвза было всего пять готовых к плаванию судов, объединенная эскадра Грейвза и Худа из девятнадцати кораблей отправилась в Чесапикский залив. К полудню 5 сентября Грейвз подошел к мысу Кейп-Генри и увидел де Грасса, который шел к нему навстречу с двадцатью четырьмя линкорами.

IV

Адмирал Томас Грейвз не отличался изобретательностью, к тому же у него были девятнадцать кораблей против французских двадцати четырех, но это был английский морской волк. Он точно знал, что делать в присутствии смертельно опасного врага — драться. На его стороне были барометр и попутный ветер, поскольку французы выстроились довольно беспорядочным строем восточнее Кейп-Генри, и адмирал обрушился на них с севера. Сигнальные флажки, которые он вывесил на своем флагмане «Лондон» водоизмещением 98 тонн, державшемся посередине, означали «ближний бой» и «строй в кильватер на полкабельтова».

Роковым сигналом оказался «строй в кильватер». На британском военном флоте существовало нечто, именуемое «боевыми инструкциями»; в недвусмысленных выражениях они предписывали каждому кораблю после формирования боевого порядка следовать в кильватере следующего перед ним судна. В 1756 году одного адмирала предали морскому трибуналу и расстреляли на юте собственного корабля («pour encourager les autres»[17], как сказал Вольтер) за то, что он нарушил это непререкаемое правило. И когда «Шрусбери», головной корабль британцев (74 тонны), бросился на «Плутон» (74 тонны), шедший впереди французского строя, остальные британские корабли последовали за ним корма в корму, вместо того чтобы повернуться к своим противникам. Вследствие этого британцы подошли к французам под острым углом; передние корабли вели ожесточенную схватку, в центре обеих линий едва перестреливались, а те, что шли сзади, вообще не участвовали в бою.

Командовал британским арьергардом боевой адмирал Сэм Худ, возможно, он мог напасть на французов с тыла, где их строй немного смешался. Но он не собирался отступать от строя в кильватер, о котором сигнализировал флагманский корабль, чтобы отдать себя в руки военно-морского трибунала ради болвана Грейвза; и он это не сделал. Французские канониры передовых кораблей хорошо справились со своей задачей, и к тому времени, когда над слабо вздымавшимся морем сгустилась тьма, британцы несли потери три к двум, и несколько их кораблей были сильно разбиты; один из них так пострадал, что через несколько дней его пришлось сжечь.

На следующее утро Грейвз снова попытался войти в соприкосновение, но французы держались поодаль у входа в залив, и английским инвалидам морской войны пришлось отстать. Если бы Грейвз мог стать на якорь и произвести ремонт, дело могло бы обернуться по-другому, но стоянкой владел де Грасс. Они совершали маневры еще в течение трех дней, теперь погода была на стороне французов, и они вступали в сражение только на самых благоприятных для себя условиях. 10 сентября Грейвз открыл, что Баррас присоединился к де Грассу, у которого стало тридцать два линкора против восемнадцати Грейвза. Положение было слишком неравное даже для английского морского волка; Грейвз созвал военный совет, желая удостовериться, что никто не осудит его решение, и вернулся в Нью-Йорк, чтобы устранить повреждения.

27 сентября армия Вашингтона подошла к Уильямсбургу, всего в ней было 16 645 человек, почти половина из них французы. Кое-кто из военных критиковал Корнуоллиса за то, что он не постарался пройти мимо Вашингтона, но они оставляют без внимания вопрос о том, как ему было идти по враждебной стране, где ему противостояли быстроходная армия Вашингтона и французские регулярные войска, почти равные британским по численности и подготовке, и вдобавок несколько частей превосходной французской кавалерии. Осадная операция началась 29 сентября; фортификационные параллели энергично продвигались вперед. Александр Гамильтон провел блестящую ночную атаку, в ходе которой взял два редута, а доставленные Баррасом двадцатичетырех- и восемнадцатифунтовые пушки обстреляли все, что попадалось на глаза. Утром 17 октября, ровно четыре года спустя после капитуляции Бургойна, одетый в красное барабанщик поднялся на йорктаунские бастионы, чтобы пробить шамаду[18], и через два дня Корнуоллис со всей своей армией вышел и сдал оружие.

V

Последствия, к которым привел успех американской революции, уже достаточно обсуждались и на этих страницах больше не нуждаются в комментариях. Она не только ознаменовала рождение нового государства, но и стала колыбелью Французской революции. Йорктаун решил исход борьбы как идеологически, так и фактически. Хотя, услышав новости из Чесапикского залива, лорд Норт всплеснул руками и воскликнул: «Ах, боже мой, все кончено!» — еще были возможности повернуть революцию вспять, как ошибку. Если война Фридриха Великого была первой из мировых войн, то американская революция стала второй.

Англия, одерживавшая победы повсюду в остальных регионах земного шара, вполне могла бы накопить силы для атаки в Нью-Йорке под предводительством Клинтона или дать возможность чарльстонской армии предпринять активные действия, а не обороняться, до чего ее довел Грин, даже если Англией правили лорды Норт и Джордж Джермен.

Причины, почему Англия не сосредоточила и даже не попыталась сосредоточить силы в Америке, кроются в урагане событий, пронесшемся по коридорам той второй мировой войны. В августе 1781 года к Франции примкнули Испания и Голландия. Пока Вашингтон обдумывал проблему Нью-Йорка или Йорктауна, между британцами и голландцами состоялась отчаянная резня у Доггер-Бэнк, которая окончилась ничьей. Сражения у вест-индских островов достигли кульминации через шесть месяцев после Йорктауна в битве у островов Святых. Там Родни захватил пять французских линкоров, включая флагманский трехпалубник «Вий де Пари» (110 тонн), с самим де Грассом на борту, и не дал напасть на Ямайку, но не выгнал французов с островов. Через год после Йорктауна испанцы атаковали Гибралтар десятью громадными плавучими батареями при содействии французских войск, но в оглушительном грохоте сражения потерпели неудачу, потеряв все корабли и полторы тысячи человек.

Можно сказать, что итогом всех этих событий стали успех обороны и решение в отрицательном смысле. Некоторые сахарные острова несколько раз переходили из рук в руки, но союзникам не хватило ни сил, ни умения, чтобы привести к благополучному завершению наступательные действия против распространения британских владений, а британцам не хватило ресурсов, чтобы самим предпринять наступление. Так сохранялось довольно устойчивое положение вплоть до конца 1782 года, когда была отражена самая серьезная из союзных атак, и Британия получила возможность подумать о контрударе по Америке или другому противнику. Но тут были получены известия, которые заставили забыть об американском предприятии.

VI

Одним из результатов Семилетней войны было изгнание французов из Индии, оставивших там лишь несколько «факторий», с которыми поддерживалось сообщение через Маврикий, тогда называвшийся Иль-де-Франсом. Между Индией и Иль-де-Франсом курсировала маленькая французская эскадра под командованием графа д'Орве; ему противостояли такие же британские силы во главе с очередным морским волком Эдвардом Хьюзом. Британцам постоянно досаждал Хайдер Али, султан Майсура, единственный индийский правитель, которому удавалось победить их в бою. Но д'Орве не хотел смешивать разные войны и как-то помогать султану. Он сам потерпел поражение и отошел к Иль-де-Франсу, а британцы тем временем принялись за дальние французские аванпосты.

В начале 1781 года, пока дела у британцев шли неплохо (Корнуоллис «подчинил» обе Каролины и готовился выступить на Вирджинию), они решили улучшить сообщение с Индией, захватив голландскую колонию на мысе Доброй Надежды. Была снаряжена эскадра под началом коммодора Джорджа Джонстона из линкора водоизмещением 64 тонны с семьюдесятью четырьмя пушками, трех пятидесятипушечников средних габаритов, незаменимых на службе в колониях, и многочисленных транспортников, судов снабжения, фрегатов. После окончания действий на мысе Доброй Надежды Джонстон должен был соединиться с Хьюзом, обеспечив ему заметное превосходство над д'Орве.

Существование и предназначение этого флота не остались тайной для французского кабинета; в тот же день, когда де Грасс отправился из Вест-Индии в Йорктаун, из Бреста вышла эскадра из двух судов водоизмещением 74 тонны и трех водоизмещением 64 тонны с транспортом войск, посланных на подмогу соотечественникам на мысе Доброй Надежды. Командовал эскадрой только что назначенный контр-адмиралом Пьер Андре де Сюффрен, который в течение некоторого времени служил на Мальте и дослужился там до звания рыцаря ордена. Во время Семилетней войны англичане дважды брали его в плен, и он стал ненавидеть их высокомерие; это был огромный толстяк, пылкий до неистовства, горящий фанатичным желанием восстановить честь французского флота.

На пути к низким широтам на одном из его кораблей истощились запасы воды. Сюффрен решил зайти в Порто-Прайя на Кабо-Верде, чтобы пополнить запасы, и утром 16 апреля, прибыв ко входу в гавань, нашел ее забитой английскими кораблями, кораблями Джонстона. Это были нейтральные воды, но именно в нейтральных водах британцы взяли его в плен в 1757 году. На своем флагмане «Эрос» (74 тонны) он вывесил красный флаг, означающий войну, и направился в гавань, не обращая внимания на британские транспорты, ставшие на якорь среди военных кораблей, и дал залпы с обоих бортов. К сожалению, капитаны его эскадры были так же застигнуты врасплох, как и британцы. «Аннибалу» (74 тонны) не хватало места для действия; он вошел довольно смело, но стрелял безрезультатно. Капитан «Артезьена» (64 тонны) был убит мушкетной пулей при первых же выстрелах; в сумятице «Артезьен» почти ничего не успел сделать, разве что вывел из строя большое торговое судно Ост-Индской компании. Остальные французские корабли шли вдоль рейда, стреляя на ходу, и примерно через час Сюффрен вышел из боя. В устье бухты были видны покосившиеся мачты «Аннибала».

И все же это было что угодно, кроме провала. Сюффрен послал вперед конвой; затем отбуксировал «Аннибал», далеко на рейде выстроил эскадру в боевой порядок и стал ждать выхода Джонстона. После полудня показались корабли Джонстона; поврежденные мачты одного из них тут же рухнули, остальные суда тоже пострадали: одни больше, другие меньше. Французы находились с подветренной стороны на вздымающихся волнах. Джонстон понимал, что, преследуя французскую эскадру, будет вынужден вступить в ночное сражение с превосходящими силами противника. Поэтому он повернул назад и составил рапорт о том, в каком сложном положении оказался.

Садрас

Как можно было ожидать, французы полностью владели ситуацией, когда Джонстон достиг мыса; он направил три линкора к индийским берегам на подмогу Хьюзу, а с остальными военными и транспортными судами повернул назад, прекратив экспедицию. Сюффрену пришлось два месяца просидеть на мысе Доброй Надежды, пока шла подготовка к продолжению экспедиции и починка разбитого «Аннибала»; до Иль-де-Франса он добрался в октябре, как раз после сдачи Йорктауна. Наступил сезон ураганов, и год закончился, прежде чем он и д'Орве отплыли к Коромандельскому берегу — восточному побережью полуострова Индостан, чтобы забрать несколько французских войсковых частей и отвезти их на подкрепление Майсуру. Вероятно, на этом настоял Сюффрен, потому что д'Орве едва ли сам подумал бы об этом. По пути произошло два события: во-первых, «Эрос» Сюффрена встретился с британским пятидесятипушечником и захватил его, во-вторых, умер д'Орве.

Тогда мальтийский рыцарь Сюффрен встал во главе флота. Он намеревался высадить войска в Майсуре, потом, если получится, взять Тринкомали, откуда можно было контролировать Цейлон. В Тринкомали была превосходная гавань, хотя припасов в ней не хватило бы на снабжение флота, что было типично для всех портов, которыми не владели англичане. Утром 17 февраля 1782 года у Садраса французы и британцы заметили друг друга, французы сопровождали свой транспорт на северо-востоке от британцев; у французов было двенадцать линкоров против девяти британских, но британские были тяжелее. Дул умеренный ветер с суши со стороны французов. Хьюз начал выстраивать боевой порядок, правя на восток по ветру, таким образом, чтобы оказаться в выгодном положении для атаки с наветренной стороны, когда поднимется обычный послеполуденный бриз, в лучших традициях английских морских волков. Прежде чем британцы успели как следует подготовиться, их взорам предстало ужасающее зрелище, которого никому не доводилось видеть за сотню лет: французы всем скопом шли в атаку, словно стадо боевых слонов.

Сюффрен лично возглавил наступление; его корабль дошел вдоль левых бортов британского строя вплоть до четвертого (если считать от начала), — флагмана Хьюза «Сюперб» (74 тонны), повернул назад и открыл стрельбу с расстояния пистолетного выстрела. Три головных британских корабля теперь находились с подветренной стороны, и чтобы вступить в бой, им нужно было с великим трудом повернуть на другой галс, чего и добивался Сюффрен. Кроме того, он хотел, чтобы задние корабли его флотилии прошли вдоль подветренной стороны арьергарда британцев, тогда против каждого британского корабля окажется два французских; но французам, как и британцам, боевые инструкции строго запрещали нарушать боевой порядок. Большинство капитанов либо посчитали приказ Сюффрена шуткой или ошибкой, либо так были связаны традицией, что не могли заставить себя подчиниться. Только один корабль, водоизмещением 50 тонн, выполнил приказ, а ближе к концу сражения второй последовал его примеру; но британцам и так приходилось туго. Когда после двух часов боя поднялся ветер, два британских корабля были уже сильно повреждены.

Сюффрен понял, что в тот день он больше ничего не добьется, высадил войска и отправился на юг крейсировать у берегов Тринкомали и слать яростные письма в военно-морское министерство о поведении своих капитанов. «Я должен был уничтожить английскую эскадру. — И дальше: — Мое сердце обливается кровью от такого единодушного предательства». Хьюзу пришлось зайти в Мадрас для ремонта; там к нему присоединились два свежих линкора, и вместе с ними он отправился на Цейлон, немало обеспокоенный участью Тринкомали и торопясь пополнить запасы. 11 апреля в пятидесяти милях на северо-восток от порта и острова Проведиен снова с наветренной стороны показались французские корабли. Несмотря на то что два прибывших корабля давали ему некоторое превосходство в силе над французами, Хьюз не особенно рвался начать сражение; у него была другая задача. Но Садрас научил его тому, что, если француз хочет драться, он будет драться. Когда на рассвете 12 апреля он увидел, как французы нагоняют его арьергард, он приказал выстроить боевую линию и стал ждать.

Тринкомали, три этапа

На этот раз Сюффрен воздержался от экстравагантных распоряжений; он отдал приказ построиться по румбу, который представляет собой угол, составленный с линией сближения, и пошел в наступление корабль на корабль, а так как один корабль — «Бриянт», водоизмещением 64 тонны, был лишний, то у замыкающего корабля британцев оказались два противника. Но корабли были очень неравны по своим качествам, да и держать курс было нелегко. Вдобавок, когда ведущие корабли французской линии оказались под артиллерийским обстрелом, они пошли в бейдевинд и открыли ответный огонь, потом так поступили и все остальные. Французы, ведомые самим Сюффреном, сосредоточили свои усилия в центре; увидев разрыв, то же сделал «Бриянт». Вследствие этого французская линия превратилась в дугу, выгнутую в сторону британцев. Наконец оказалось, что по меньшей мере пять французских линкоров ведут ближний бой с тремя британцами, и произошла одна из самых кровавых морских схваток, где огонь велся с такого расстояния, с которого было практически невозможно промахнуться.

Британский «Монмут» (64 тонны) отбился от строя, треть его команды погибла, бизань-мачта и грот-мачта переломились; флагман Хьюза и «Монарка» (68 тонн) потеряли почти столько же. Такелаж «Эроса» сильно пострадал, но корабль продолжал сражаться до трех сорока пополудни, когда Хьюз вышел из боя. Эскадра Сюффрена получила слишком серьезные повреждения, чтобы преследовать его. Не был выполнен даже приказ завладеть искалеченным «Монмутом», просигналенный «Артезьену».

В течение двух дней эскадры стояли на якоре, латая прорехи; казалось, что это ничья. В действительности же Хьюз понес такие тяжкие потери, что его действия на море были парализованы. Ему пришлось зайти в Тринкомали и остаться там на шесть недель, пока Сюффрен рыскал вокруг Цейлона, грабя британские конвои и транспорты с припасами. Султан захватил британский опорный пункт в Куддалоре; рядом не было флота, чтобы оказать ему поддержку.

VII

Такие известия достигли Европы в конце лета, когда британцы освободились от прочих дел, чтобы позволить себе какую-либо экспедицию, и подтвердили, что направлять ее нужно именно в Индию, а не в Америку. Эти известия сообщили о том, что у Франции появился флотоводец нового типа, который всегда бросается в атаку, отчаянно бьется, громит британских морских волков их же собственным оружием, проявляя отличные стратегические способности. Они не подозревали о том, что капитаны Сюффрена не выполнили приказ; о том, что ему не хватило запасного рангоута и пришлось забрать мачты у своих фрегатов, о том, что он испытывал такой недостаток в людях, что был вынужден взять на борт артиллеристов сухопутных войск.

То обстоятельство, что позднее произошли еще три отчаянные схватки, в которых командор неизменно одерживал победу, несмотря на прибывающие британские подкрепления, убедило историков считать сражение у Коромандельского берега длительной кампанией. Она и была таковой. Но длительная кампания заставила проигнорировать один жизненно важный фактор, а именно фактор времени, когда Европа узнала, что британский флот в Индии встретил противника, который стремился его уничтожить и обладал для этого волей, опытом и средствами.

От британского флота зависело само присутствие Британской империи в Индии. Американские колонии практически были потеряны, но они приносили столько же хлопот, сколько и прибыли; а индийские владения приносили Британии огромный доход. Индия не только поставляла в метрополию вдов, сирот и полковников в отставке с их пенсиями, но и являлась источников большей части средств, на которые существовало британское правительство. Бог с ней, с Америкой, но ради всего святого, спасите Индию — Уайтхолл был вынужден руководствоваться в своих действиях этим принципом. Не будет преувеличением сказать, что если де Грасс позволил изгнать Британию из тринадцати американских колоний, то мальтийский командор на полпути вокруг света не позволил ей вернуться.

Когда пришли новости о заключении мира, Сюффрен возвратился во Францию как триумфатор среди ликующих толп; даже британские капитаны взошли на борт в Столовом заливе, отдавая почести человеку, который так ожесточенно дрался с ними. В 1788 году между Англией и Францией снова возник спор, и Сюффрен был назначен командовать большим Брестским флотом. Он отправился в Брест, но умер по дороге, и спор был разрешен. Можно только удивляться.

Глава 14

Трафальгар и Аустерлиц; взлет и падение империи

I

Нужно рассматривать события без отрыва от контекста.

В октябре 1797 года генерал Бонапарт, формально «капитан артиллерии, временный командующий итальянской армией», подписал мирный договор с австрийцами и вернулся в Париж, где его встретило шаткое правление пяти членов Директории, непопулярных в народе и очень завидовавших народной симпатии к армейским командирам. Война на континенте закончилась; единственной по-прежнему враждебной революции силой оставалась непримиримая ненависть Англии. Генерала Бонапарта поставили во главе армии, которой предстояло вторгнуться на опоясанный морем остров, при этом подразумевалось, что в случае отказа от назначения генерал Бонапарт будет разжалован в капитаны.

В связи с этим в феврале 1798 года он проинспектировал побережье Нормандии и тамошнюю флотилию небольших судов, и отчет его о результатах инспекции самым неблагоприятным образом отзывался о предстоящем предприятии. Генерал Бонапарт не ставил под сомнение ни свои качества, ни способности французских солдат; но трудность заключалась в том, как свести их с британцами. С этой целью одной долгой зимней ночью придется предпринять очень рискованную попытку тайной переправы под самым носом у тяжелых английских кораблей, которые способны без труда расправиться со всей флотилией. Тем не менее он рекомендовал продолжать подготовку, чтобы сосредоточить внимание британцев на Ла-Манше и укрепить их подозрения, отозвав флот со Средиземного моря; свой эффективный вклад внесла морская экспедиция французов в Ирландию, состоявшаяся в 1796 году и оказавшаяся бесполезной в других отношениях. Сам Бонапарт охотно предпримет поход на Египет через отныне дружественное Средиземное море. Египет, практически независимая турецкая автономия, являлся кладезем необъятных ресурсов и воротами к Востоку с его сотней миллионов человек. К тому Востоку, который снабжал ресурсами англичан и тем самым давал им возможность господствовать на финансовых биржах и товарных рынках Европы.

Война Англии против Французской революции велась главным образом за обладание этими рынками, хотя она приукрашивалась многочисленными речами о торжестве беззакония, неумеренном честолюбии и смертоубийстве божественных избранников. В заявлении, которым господин Питт-младший провозглашал эту войну, единственным действительным актом, направленным против французского правительства, было открытие Шельды, сделавшее Антверпен, закрытый по договору для коммерческих судов (когда южные Нидерланды стали австрийскими), торговым портом. Таким образом, серия «революционных конфликтов» между Англией и Францией представляла собой продолжение в новых условиях былой борьбы, вечного английского стремления стать единовластным хозяином на рынке доставки отечественных и колониальных товаров на континент, а в конечном итоге установить и сохранить коммерческую монополию, монополию золота. Вплоть до того дня, когда генерал Бонапарт отправился к Ла-Маншу, эта борьба шла по обычному курсу: английский флот разбивал французов на морях, английские экспедиции нападали на французские владения в колониях, английские деньги снабжали сухопутные армии, враждебные Франции, и английские банкиры жирели на сделках, совершаемых в инфраструктуре международного долга.

Такова была система, которую Бонапарт решил сломать, получив для Франции новые территории — колонии, принадлежащие только ей. Даже если новые владения империи не решат проблему дефицита колониальных товаров, они хотя бы обеспечат страну средством обмена, кроме золота, которое косвенно выкачивалось из страны даже в военное время. Если Франция хотела закрепить результаты своей революции, без подобных мер было не обойтись. До того момента правительство в значительной степени финансировало свои потребности за счет конфискованного у церкви и дворянства имущества, но этот ресурс был уже на исходе. Что касается стратегии, то Бонапарт мыслил военными категориями дезинформации и быстродействия и рассчитал, что к тому времени, когда британцы смогут оказать сопротивление, им придется считаться с fait accompli[19] французского Египта и Мальтой в качестве сторожевого поста на путях сообщения.

Правительство Директории постановило, что египетская экспедиция решит серьезную проблему снабжения довольствием нескольких тысяч солдат, которые так долго защищали страну, что стали профессионалами, и одобрило переброску войск. Но Бонапарт упустил из виду агрессивную стратегию новой плеяды британских адмиралов, а его дезинформация оказалась слишком убедительной. Оснащение тяжелых морских судов в Тулоне подавалось как подготовка к походу на Ирландию, и британцы попались на обман. Но вместо того, чтобы снять блокаду с Кадиса и пролива Гибралтар, чтобы прикрыть подходы к Ла-Маншу, лорд Сент-Винсент, адмирал гибралтарского флота, выдвинул в Средиземное море эскадру из тринадцати линкоров и одного пятидесятника, приказав ей найти тулонскую флотилию и уничтожить ее.

Командовал эскадрой невысокий однорукий и одноглазый моряк по имени Гораций Нельсон, которому недавно присвоили адмиральский чин за отвагу в действиях против испанцев. Факты свидетельствуют о том, что назначением он был обязан личному вмешательству слабоумного старика Георга III, питавшего слабость к Нельсону и не подозревавшему о некоторых его выдающихся качествах. Нельсон был готов буквально исполнить приказ об уничтожении врага, а не просто разгромить его или разрушить его планы, как поступали все флотоводцы прошлого, за исключением Сюффрена. Ему нужно было все; как-то он написал: «Если бы мы захватили десять парусников, а одиннадцатому дали сбежать, притом было бы возможно догнать его, я ни за что не сказал бы, что дело хорошо сделано». Во-вторых, он называл своих капитанов «братством» и относился к ним как к братьям. Сегодня трудно понять, что это значило в 1798 году. Поскольку уже более столетия после любого морского сражения, где британцы (как это обычно бывало) одерживали победу, следовал военно-морской трибунал, который судил капитана, справившегося хуже остальных, и награждал его утешительным призом — отставкой. Это вошло в обычай, как порка и боевые инструкции. Нельсон же постановил, что «капитан, ставящий корабль борт о борт с противником, не может совершить большой ошибки», и предоставил своему «братству» возможность действовать по собственному усмотрению, ограничив их распоряжениями самого общего характера.

К 7 июня он сосредоточил флот у Сардинии и вскоре узнал, что тулонская тяжелая эскадра покинула порт 19 мая. Она не могла пройти по проливу в Ирландию, иначе Нельсон встретил бы французов. В инструкциях, которыми его снабдили, предусматривалась возможность того, что армия революционной Франции отправится в Неаполитанское и Сицилийское королевства, находившиеся под скверным управлением монарха, прозванного Фердинандом Взломщиком, — идеальный объект нападения для страны, объявившей о намерении уничтожить монархию. Приплыв к берегам Сицилии, Нельсон узнал, что французы взяли Мальту и направились на восток. Ему было приказано уничтожить неприятельский флот, и он пустился вдогонку за французами. В течение нескольких недель он искал их у берегов Александрии (куда прибыл слишком рано), Крита, Турции, Греции.

К вечеру 1 августа Нельсон наконец обнаружил французов, а именно четырнадцать линейных кораблей, ставших на якорь в заливе Абукир против слабого северного ветра. Сэр Гораций, неделю не бравший в рот практически ни крошки, приказал приготовить обильный обед и заметил: «Прежде чем наступит обеденный час завтрашнего дня, я завоюю себе звание пэра или место в Вестминстерском аббатстве». Получив общие инструкции, британские линкоры построились и обрушились на французскую линию. Четыре головных британских корабля обошли ее спереди и со стороны берега, а другие заняли позицию с внешней стороны. Таким образом, у каждого французского корабля в авангарде строя было по два противника, а корабли французского арьергарда не могли спуститься под ветер, чтобы вступить в бой. Когда головная часть французской линии была разгромлена и спустила флаги, британцы пошли дальше. Всю ночь в заливе грохотали пушки, французский флагман загорелся и взорвался, и к утру уцелели лишь два их корабля, которые попытались ускользнуть.

Нильская битва

Сэр Гораций дословно выполнил приказ уничтожить французский флот (два беглеца недолго продержались) и завоевал себе пэрство; Вестминстерское аббатство будет позже.

II

Нильская битва, как потом ее назвали, была решающей во многих отношениях. Она поставила крест на восточных надеждах Бонапарта, а самого его в опасное положение. В XVIII веке войны за колонии велись на суше; английская военно-морская мощь давала громадные преимущества в том, что касалось отправки и обеспечения экспедиций. Как правило, англичане побеждали, но французский флот выживал даже после разгрома и мог оказывать хотя бы непостоянную поддержку заморским территориям, как это было с Монкальмом. Ночь в заливе Абукир уничтожила лишь часть французского флота, которая играла существенную роль в этом регионе. Прекратилось даже ненадежное сообщение с французской метрополией. Сохранение Египта потребовало таких усилий, на какие был способен не всякий военный гений; колонии, отрезанные от путей сообщения и снабжения, испытывали большой дефицит по многим пунктам.

Бонапарт прекрасно понимал, что перед лицом британской морской мощи Франции никогда не видать заморских доминионов, если они не будут материально независимы от метрополии. Когда он стал первым консулом Франции, одним из первых его проектов было образование такого доминиона в Луизиане при Сан-Доминго в качестве промежуточной станции. Принято считать, что проект провалился из-за эпидемии желтой лихорадки и сопротивления негров Сан-Доминго. Но первый консул Бонапарт был упрям и умен, и возможно, что в конце концов он преуспел бы в этом начинании, если ему хватило бы времени. Пожалуй, немногие войны имели в основании причины, имеющие так мало отношения к действительности, как война, которая закончилась кратким англо-французским миром в 1803 году. Предлогом для конфликта с британской стороны было вмешательство Бонапарта в дела Швейцарии и Голландии; французы утверждали, что британские войска не оставили Мальту и Кейптаун, как следовало по международному договору. На самом деле обе стороны отлично понимали, что истинной причиной были французские законы, не допускающие британские корабли и товары в порты, контролируемые правительством Бонапарта, а британцам не удалось заключить коммерческое соглашение, отменяющее такое положение дел.

Бонапарт начал перестройку французского флота, но ему было еще далеко до желаемого паритета сил. Конфликт между Францией и Англией шел по классическому шаблону, при котором заморские территории получали поддержку от нерегулярных экспедиций, старавшихся избегать встреч с британским флотом. Новая стратегия и новая тактика, проявленные в Нильской битве, продемонстрировали, что Бонапарт не обладает средствами для осуществления своего проекта. Он знал, что решить этот вопрос можно только радикальным способом, а единственным радикальным способом, гарантирующим долговременный результат, был удар по самой Англии: военное вторжение на Британские острова и уничтожение верфей, дававших жизнь британскому флоту и морской торговле.

Бонапарт рассчитал, что для этого ему хватит 100 тысяч человек и полного владения Ла-Маншем в течение шести часов. Военная сила, вобравшая солдат от Текселя до Бреста, получила название Армия океанского побережья и представляла собой одну из лучших армий, когда-либо собранных в мире, гораздо более эффективную, чем та, которую он отказался возглавить в 1797 году. Для переправы через пролив она должна была получить 2 тысячи плоскодонных судов, так называемых плашкоутов, спроектированных выдающимся военно-морским инженером Пьером Александром Форфэ. Это были еле плавающие парусно-весельные корыта, оснащенные достаточно тяжелыми орудиями, чтобы не подпускать к себе легкие британские суда, например фрегаты и шлюпы. Плашкоуты строились везде, где только можно было строить корабли, от голландских верфей до портов в верховьях Луары.

Трудно сказать точно, как именно их предполагалось использовать, поскольку Бонапарт, как правило, предпочитал политику умалчивания и всегда оставлял себе несколько альтернативных возможностей. Видимо, флот вторжения должен был сосредоточиться в Булони и осуществить переправу через пролив под прикрытием ночи, шторма или тумана. От этого плана было решено отказаться еще в самом начале. Испытания показали, что разработанная Форфэ конструкция несовершенна. Не меньше двух полных суток уходило на то, чтобы нагрузить их и вывести за бар булонского порта, а если поднимался такой сильный ветер, чтобы сдвинуть с места эти неуклюжие плоскодонки, с них невозможно было стрелять.

Итак, Бонапарт был вынужден пересмотреть план и подумать о том, как овладеть проливом на время, необходимое для переправы большим кораблям. Он снова применил обманный маневр, как в случае с Египтом. Новая флотилия из одиннадцати линкоров собралась в Тулоне под командованием адмирала Луи-Рене де Латуш-Тревиля. За ней пристально наблюдал теперь уже лорд Гораций Нельсон, имевший в распоряжении двенадцать линкоров, но очертания береговой линии препятствовали установлению полной блокады. Бонапарт, обладавший способностью проникать в мысли своего противника, решил, что Нельсон непременно свяжет действия французов с Египтом. Если разведчики Нельсона заметят, как Латуш-Тревиль выходит из Тулона на юг, они немедленно доложат командиру, и тот наверняка бросится в сторону Александрии. Но Латуш-Тревиль пойдет в противоположном направлении — в Атлантику, где у Рошфора пять французских кораблей были блокированы тем же количеством британских. Адмирал освободит их, заберет один корабль из Кадиса в дружественной Испании, таким образом его силы составят семнадцать кораблей и превзойдут эскадру британского адмирала Корнуоллиса в пятнадцать линкоров, блокировавшую в Бресте другой значительный французский флот из четырнадцати кораблей. Если Корнуоллис не покинет Брест, Латуш-Тревиль поспешит к проливу и прикроет вторжение; если Корнуоллис решит дать бой, то победа или проигрыш Латуш-Тревиля не будет иметь никакого значения, поскольку в любом случае британцы не смогут помешать брестскому флоту переправить армию через Ла-Манш.

Это был отличный план, осуществлению которого помешало одно препятствие: еще во время подготовки, когда адмирал Латуш-Тревиль занимался обучением своих моряков, добиваясь от них невиданной со времен революции эффективности, его постигла смерть.

А он был последним из адмиралов. Все другие офицеры такого высокого ранга, чтобы принять командование флотом, несли в себе то, что сам Бонапарт называл «нильским сувениром». Они участвовали в той чудовищной катастрофе, и она сказалась на них таким образом, который трудно выразить словами: она поселила в них мысль о том, что французский офицер не способен победить англичанина на море. Первый консул, всегда обращавший особое внимание на боевой дух своих подчиненных, полностью осознавал эту проблему. Назначив на место Латуш-Тревиля в Тулоне Пьера Шарля Жана Сильвестра Вильнева, Бонапарт внес изменения в план, в соответствии с которыми предполагалось вступать в сражение только при обладании значительным численным превосходством над противником.

Как и прежде, Вильнев должен был вынудить Нельсона отправиться в Египет, а затем идти не к Рошфору и проливу, а к сахарным Вест-Индским островам. Когда известие об этом достигнет Лондона, Англия, для которой сахарные острова имели почти такое же важное значение, как Индия, неизбежно пошлет туда эскадру. По плану, Вильнев должен был задержаться на островах на то время, пока к нему не присоединятся шесть избежавших рошфорской блокады линкоров; затем вернуться в Европу, разгромить пять британских судов, блокировавших такое же количество французских кораблей в Ферроле на северо-западе Испании. Потом, стараясь не попасться на глаза Корнуоллису у Бреста (если он к тому времени еще не отправится в Вест-Индию), переправиться через Ла-Манш и начать вторжение. Вильневу не разрешено было вступать в бой ни с кем, кроме судов, блокирующих Ферроль, с перевесом в двадцать три корабля против пяти.

В исполнение этого плана Вильнев своевременно отплыл из Тулона. Как и предполагалось, Нельсон попался на удочку и устремился в Египет. Но из-за шторма французскому флоту пришлось вернуться, и Нельсон снова стал на близких позициях. В дело вмешался новый фактор в виде дружественной Испании, которая решила, что воевать с Англией будет дешевле, чем по договору ссужать деньгами Францию, давая ей возможность продолжать войну «к взаимной выгоде». Бонапарт со всех сторон слышал о том, что испанский флот плох; но девизом будущего императора всегда было: «Не бывает плохих полков, бывают плохие полковники». Шанс получить явное превосходство на водах за счет испанских линкоров обладал для него непреодолимой привлекательностью. Он снова изменил план, приняв во внимание испанские эскадры.

Это сложное устройство предназначалось для того, чтобы Бонапарт мог распоряжаться английскими флотами так, будто они напрямую подчинялись ему. Вильневу снова предстояло ускользнуть из Тулона, отправив Нельсона в Египет, прихватить испанские корабли в Картахене и Кадисе и далее идти в Вест-Индию на встречу с рошфорской эскадрой. Блокировавшие ее британцы непременно должны будут подумать, что французы намерены плыть в Ирландию, и поспешить туда. Большой Брестский флот, избежавший блокады, должен был встретиться там с Вильневом. Адмирал Корнуоллис с так называемой Западной эскадрой, по-видимому, станет преследовать французов до Вест-Индии, руководствуясь принципом, что основной целью являлись главные силы противника. Брестский флот ускользнет от него, соединится с Вильневом, возвратится в Ферроль и, освободив тамошнюю эскадру, получит Ла-Манш на необходимые шесть часов. Таков был намеченный план, он целиком полагался на допущение, что британцы концентрированными силами будут преследовать любой французский флот.

Выполнение плана было не менее сложно, чем сам план, при этом оно имело несколько особенностей, которые Бонапарт не принял в расчет. Прежде всего, Нельсона не удалось второй раз обвести вокруг пальца; вместо того, чтобы отправиться в Египет, он последовал за Вильневом в Вест-Индию, и сообщение о прибытии Нельсона на острова заставило французского адмирала вернуться в Европу раньше времени, чтобы избежать сражения, на которое ему не было дано санкции. Франко-испанские эскадры покинули порты Кадиса и Рошфора, но блокировавшие их суда не бросились вдогонку за ними, а присоединились к Западной эскадре у входа в Ла-Манш. Стоило где-нибудь появиться французскому флоту, как от Западной эскадры отделялась группа кораблей, достаточно большая, чтобы с ним расправиться. Британцы сосредоточивали силы не для погони за уходящим французским флотом, а в том месте, где этот флот должен был предпринять решительные действия. Даже Нельсон, вернувшись из Вест-Индии, присоединился к остальным британским силам. Вильнев не отважился и на попытку обойти британцев. Вместо этого он отправился в Ферроль и после перестрелки с блокирующими британскими судами вошел в порт.

Там находились двенадцать франко-испанских судов, вместе с которыми флотилия Вильнева увеличилась до двадцати восьми кораблей, что на бумаге выглядело внушительным количеством. Бонапарт ждал, что он немедленно отправится в Ла-Манш, и даже написал ему в Брест. Но французский властелин не догадывался о стратегическом плане британцев, по которому Западная эскадра получала подкрепления всякий раз, как со своего места исчезал очередной французский флот. Бонапарт не сумел понять, что военная база и морская гавань далеко не тождественны. Военная база почти автоматически получает все необходимое для снабжения армии из окружающей местности; но флоту требуются такие специфические вещи, как мачты, смола, шпангоуты, снасти. В Ферроле ничего этого не было, а изрядно потрепанные после двойного атлантического вояжа корабли Вильнева испытывали острую нужду в этих предметах, потому что большинство из них не могло без ремонта не только вступить в сражение, но и отправиться в новую экспедицию. Пока с Ферроля была снята блокада, Вильнев отплыл в Кадис, где мог пополнить запасы.

Это событие сыграло решающую роль; все остальное вылилось из него.

III

Тому, кто уже стал императором Франции Наполеоном I, было очевидно, что он потерял последнюю возможность получить контроль над Ла-Маншем на необходимое время. Вильнев добился сосредоточения тридцати трех линкоров в Кадисе, но на западных подступах к Англии уже наблюдалась гораздо большая концентрация британских сил. В связи с этим адмиралу было приказано выбраться из Кадиса и прибыть в Тулон для другого похода, который должен был вписаться в новый политический курс Наполеона, принятый им после получения известий из Кадиса. «Вам придется постараться, чтобы вернуть доверие его величества», — говорилось в приказе. Вильнев, выходя из Кадиса, решил, что единственным способом вернуть доверие императора было принять битву и победить.

Ему так или иначе пришлось бы принять сражение. Британские крейсеры, разумеется, заметили отступление французов из Ферроля, и лорду Нельсону сразу было приказано идти за ними в Кадис. Он располагал тридцатью тремя линейными кораблями — такими же силами, как и у франко-испанских союзников, но шесть из них ушли в Гибралтар за водой и провиантом. Поэтому у Нельсона о