/ / Language: Русский / Genre:det_history

Беглая монахиня

Филипп Ванденберг

Средневековая Германия. Магдалена готовилась принять постриг, но, увидев, как монахини нарушают святые заповеди, бежит из монастыря и… находит свою судьбу среди бродячих актеров. С первого взгляда она полюбила канатоходца Рудольфо. Вскоре девушка узнала, что он хранитель древних «Книг Премудрости», скрывающих тайну философского камня, сокровищ тамплиеров, египетских пирамид… Но однажды ее возлюбленный срывается с каната. Магдалена понимает, что он стал жертвой заговора. Теперь девушка вовлечена в смертельную игру…

Филипп Ванденберг

БЕГЛАЯ МОНАХИНЯ

Исторический роман

ПРЕДИСЛОВИЕ

Филипп Ванденберг — один из самых известных немецких писателей современности. Каждая его книга несет в себе потенциальную сенсацию! Ведь автор не боится выдвигать самые невероятные исторические гипотезы и уверенно их обосновывает. Более 30 книг Ванденберга стали бестселлерами во многих странах мира, общий тираж их давно перешел рубеж в 25 миллионов экземпляров. И тем не менее поклонники его творчества с нетерпением ждут появления на полках магазинов очередной книги со знакомым именем на корешке. Итак, вы держите в руках новинку…

Магдалена Вельзевул — юная девушка, заточенная в женский монастырь суровыми родителями. Не выдержав затхлой атмосферы интриг и разврата, она совершает побег и оказывается на улице без гроша в кармане. Так начинаются невероятные приключения «Беглой монахини».

Несмотря на строгое воспитание, Магдалена быстро перевоплощается в актрису бродячей труппы, легко находит общий язык с людьми. А люди ей встречаются разные. Кому-то она будет безразлична, кто-то захочет ее жестоко обмануть и даже убить, и лишь немногие станут для девушки верными друзьями и надежными защитниками.

Вслед за первой любовью в жизнь Магдалены приходит страшная тайна. Девушка почти случайно становится хранительницей древних знаний, переданных ей знаменитым на всю страну канатоходцем за несколько мгновений до его трагической гибели.

За обладание этим секретом одни готовы отдать «полцарства», а другие — сжать ее горло до характерного хруста.

Сможет ли Магдалена подобрать ключи к загадке и выйти из этой смертельной игры, где на кону не только человеческие жизни, но и власть над миром? Какие знаменитые имена скрываются за мрачной вывеской тайного общества?

События «Беглой монахини» разворачиваются в Германии во времена крестьянских бунтов 1525 года. Вымышленные персонажи и события настолько органично сочетаются с историческими, что по прочтении романа хочется воскликнуть: «Да, это было на самом деле!»

Надеемся, что книга подарит немало приятных минут всем тем, кто неравнодушен к средневековью с его хищными и всемогущими церковниками, тайными обществами, утерянными фолиантами и несметными сокровищами тамплиеров…

Пролог

Зовут меня Гильдебранд фон Альдерслебен, имя свое я получил по названию деревушки во Франконии, где и был произведен на свет почти полвека тому назад. Некоторые считают меня дворянином, а я всего лишь странствующий певец, шут, если угодно, человек вне закона, любой ландскнехт может отправить меня на тот свет, и ничего ему за это не будет.

Врожденная скромность не позволяет мне величать себя миннезингером[1], наподобие Рейнмара фон Хагенау или Нейдхарта фон Ройенталя, тем паче Освальда фон Волькенштейна, того самого, что, будучи одноглазым, вроде злополучного великана-циклопа Полифема, слагал стихи, которые и сегодня трогают людей до слез, и сочинял песни, которые исполнял в присутствии прекрасных дам. Его уж сто лет как нет в живых, и он был одним из лучших миннезингеров.

Что уж говорить о принадлежавшем к рыцарскому сословию Вальтере фон дер Фогельвейде, который был на короткой ноге с королями и императорами и своими любовными песнями приводил в неописуемый восторг всех женщин. Нисколько не сомневаюсь, что его стихами будут восхищаться, когда никто уже и не вспомнит, где Вальтер родился и где почил.

И меня, Гильдебранда-сказителя, ждет такая же участь. Но это отнюдь не нагоняет на меня тоску, совсем даже наоборот. В конце концов, я неплохо живу, рассказывая свои истории, которые пережил сам или услышал от других.

Народ жаждет занимательных историй еще больше, чем напыщенного миннезанга[2]. Не зря же Библия стала книгой книг. Только попы и их ханжи-прислужники полагают, что все дело в посулах вечной жизни. Ничего подобного. Успех Библии зиждется на бесчисленных историях, повествующих о ревности и братоубийстве, супружеской измене и любовных утехах. Даже перед колдовством Библия не останавливается, хотя Папа Римский заклеймил его как безбожие и, стало быть, самый тяжкий грех. Если б мне было суждено когда-нибудь повстречаться с понтификом, я бы задал ему один простой вопрос: а как он относится к умению Господа ходить по воде? Что это, если не колдовство?

Что до меня, то мне с моими рассказами ни с кем считаться не надо. Меня не волнуют никакие законы — ни природы, ни морали, поскольку я рассказываю истории из жизни. А у жизни свои собственные законы. Законы, которые кому-нибудь да обязательно не нравятся. Законы — такая же сомнительная штука, как обещание вечного блаженства, ведь никто еще не привел доказательств его существования. Посудите сами: правила, определяющие ход жизни на одном берегу реки, на другом или, скажем, за горой уже не действуют, там их даже высмеивают, ибо в тех местах совсем другие законы, над которыми мы, в свою очередь, потешаемся.

Я, Гильдебранд-сказитель, не боюсь рассказывать истории о колдунах и ведьмах. Даже дьявол, про которого многие утверждают, что его вовсе нет, в то время как иные одержимы им, играет в моих байках отнюдь не последнюю роль. Встречаются сограждане, считающие, что все это плод моей фантазии, точно так же, как стихи величайшего из сказителей по имени Гомер, которому все мы в подметки не годимся. Впрочем, пусть у каждого будет на этот счет свое мнение.

Хотя должен признаться, что и я рассказывал о странах, столь же чужих мне, как вновь открытые земли по другую сторону большого океана, где ни разу не ступала моя нога. Но разве в этом дело? Если мне удается оживить незнакомую страну в воображении человека, я считаю свою цель достигнутой. Тогда уже совершенно неважно, какие цветы цветут на лугах — простая смолевка или диковинные, которые ни одна душа не видела и не знает их названия. Для сказителя важно другое: кто кого повстречал на этом лугу — рыцарь своего заклятого врага, разбойник кутилу, юноша свою возлюбленную или похотливый монах робкую деву.

За свою жизнь, полную захватывающих приключений, я познакомился с множеством людей, заслуживающих того, чтобы рассказать о них. То и дело на моем пути попадались женщины, для которых я становился объектом вожделения, и наоборот. Но мой образ жизни — сегодня здесь, завтра там — не позволял уделить им больше времени. Что прискорбно — с печалью и сожалением заключаю я сегодня. Но в конце моей насыщенной событиями жизни я осознал: бродячий сказитель, вагант и шут не может странствовать с подругой. В сказителе живет тоска мужчины по женщине. И это вожделение, сладострастие, ненасытность — называйте как хотите — красной нитью проходит через все байки, сохранившиеся в моей памяти.

К самым трогательным и волнующим относится следующая история. Кстати, это единственное повествование, которое я запечатлел на бумаге, — долгая была канитель. Ибо насколько легко и стремительно мысли слетают с моего языка, настолько же тяжело мне дается в немоте записывать их неловкой рукой. Язык дан человеку с рождения, навыки письма ему еще суждено усвоить.

А потому простите, если я порой вульгарен и пишу, как говорю. За этим не кроется никакого умысла. Высокопарные словеса — удел Лютера, мятежного монаха из Виттенберга. Но и тот нередко впадает в банальность. Я пишу, как Бог на душу положит и как принято в среде, в которой вращалась героиня моего повествования.

Так что не ждите от меня рассказов, дурманящих, словно волшебные цветы. Уж больно жизнь у нас приземленная — в особенности у прекрасной Магдалены. Ее истории любви и пагубной страсти, счастья и страдания, добродетели и порока, набожности и безбожия хватило бы на три жизни; и все же это одна-единственная жизнь, о которой я и собираюсь вам поведать.

Глава 1

В полночь в дормитории, монастырской спальне, оглушительно зазвенел колокольчик, созывая монахинь к заутрене, первой службе нового дня. От двери вытянутого в длину общего спального зала раздался сухой, хрипловатый голос аббатисы:

— Поднимайте свои грешные тела и славьте Господа! Марш отсюда!

Семьдесят монахинь и послушниц сонно пробормотали «Благодарение Господу!» и выбрались из своих грубо сколоченных, покрытых соломенными тюфяками сучковатых ящиков, которые служили им кроватями. Вдоль каждой стены стояло соответственно по тридцать пять ящиков, обращенных изножьем друг к другу, так что оставался лишь узкий проход между рядами. Справа от каждой кровати стоял стул, куда на ночь складывалось монашеское одеяние.

Магдалена, получившая четыре года назад при поступлении в монастырь орденское имя Летиция, откинула колючее покрывало и в оцепенении присела на краю кровати. Через грубую длинную холщовую рубаху, которую она, как и все остальные монахини, не снимала ни днем, ни ночью, в ноги больно врезалась необструганная древесина. Магдалена замерла на секунду, бросив взгляд на маленькое незастекленное оконце на противоположной стороне. Она поежилась. В лицо ударила затхлая ледяная струя воздуха. Лишь в самые трескучие морозы окна затыкались мешками с сеном.

Среди всех самоистязаний, которые орден цистерцианцев[3] налагал на монахинь, это казалось Магдалене самым непостижимым: она никак не могла взять в толк, почему дрожащая от холода монахиня будет ближе к Богу, нежели спящая в теплой постели. Впрочем, загадка нашла вразумительное объяснение уже через несколько ночей, проведенных в общей спальне, когда Магдалена — она не поверила своим ушам — поздней ночью услышала неподобающие звуки. Неподобающие потому, что иначе чем недвусмысленным свидетельством чувственного наслаждения их истолковать было нельзя, а это явно противоречило обету целомудрия цистерцианок.

Вскоре Магдалена четко усвоила, что в женском монастыре, как и в нормальной жизни, имели место и вражда, и любовь. Что касалось любовных отношений, то они были такой же тайной за семью печатями, как «Откровение» святого Иоанна Богослова. Сравнение отнюдь не беспочвенное, поскольку и то и другое давало массу возможностей для толкования.

Безусловный факт — это то, что официально монахини жили в своем монастыре Зелигенпфортен (что означало «Врата блаженства»), расположенном в долине реки Майн, в смирении и целомудрии, строго по заветам святого Бенедикта.

Втайне же, преимущественно по ночам, они давали волю своим чувствам и телесным потребностям.

Аббатиса Зелигенпфортен, рослая, мужеподобная и весьма просвещенная особа, подозревая, что творится по ночам и монашеском дормитории, попыталась пресечь недозволенные вольности. Понаслышке, а может и на собственном опыте, она твердо знала, что холодная постель — надежное средство подавления половых инстинктов. По меньшей мере раз в неделю, вооружившись фонарем, она устраивала контрольный обход длиннющего зала, стараясь ничем не выдавать себя. До сих пор, однако, ей не удалось сделать ни одного открытия, нарушающего устав святого Бенедикта.

Причина могла крыться отчасти в свете фонаря, уже издалека возвещающем о ее появлении, а может и в позвякивании четок, которые она, продев под черным наплечником белого монашеского одеяния, оборачивала вокруг тела. Тогда в дормитории, словно у сурков в горах, раздавался тихий свист, и тут же воцарялся благоговейный покой.

До поры до времени Магдалена была избавлена от попыток сближения со стороны сестер-монахинь. Не то чтобы она была безобразна или как-то иначе обделена природой, совсем наоборот. Создатель наградил ее красиво сложенной фигурой и бюстом, который не удавалось скрыть даже под строгим монашеским одеянием. Причина, скорее, была в другом. Несмотря на низкое происхождение и всего двадцать два года от роду, Магдалена казалась неприступной, от нее так и веяло благородством и достоинством.

Однако этой ночью — у Магдалены еще звучали в голове монотонные распевы повечерия, молитвы, завершившей день, — она вдруг услышала тихие шаги у изножья своей постели. В чем не было ничего удивительного, если вспомнить описанные нравы.

Крайне удивили Магдалену, впрочем, спустя всего несколько мгновений чьи-то руки, нежно ощупывавшие ее тело. Ее словно парализовало. Сначала — потому что она решила, что грезит; а потом, когда она очнулась, — потому что не знала, как на это реагировать.

В беспросветной темноте дормитория Магдалена не могла видеть, от кого исходили отнюдь не неприятные прикосновения, она даже была вынуждена признаться себе, что сейчас происходило нечто, о чем она втайне иногда мечтала. Она не раз грезила наяву, пытаясь представить себе, как страстные мужские руки ласкают ее девичье тело. В какой-то миг все показалось настолько реальным, что она забыла, кто она и где она. Магдалене чудилось, что она сходит с ума от желания, и у нее вырвался сладострастный стон — такой же, какие она часто слышала здесь бессонными ночами.

Когда же незнакомые руки скользнули меж ее бедер и кровь запылала в жилах, когда ее охватило смятение и она не знала, как себя вести, девушка почти бессознательно разрубила темноту левой рукой. Послышался хлопок и тут же подавленный вскрик. Затем — удаляющиеся тихие шаги.

И вот ошалевшая от происшедшего Магдалена сидела на жестком краю кровати, пытаясь привести в порядок свои сумбурные мысли. Вокруг по-прежнему царила непроглядная тьма, явь и сон путались в мозгу.

Накинув на себя одежду и втиснув остриженную голову в накрахмаленный чепец, она смущенно окинула глазами зал. Магдалена инстинктивно почувствовала, что на нее устремлены взгляды всех насельниц. В душевном смятении она заняла свое место в колонне по двое, выстроившейся в узком проходе. Наконец полуночная процессия направилась в церковь. Им предстояло спуститься по узкой винтовой лестнице, миновать крытую галерею и попасть на противоположную сторону к стрельчатой двери, ведущей на хоры.

Во время заутрени с ее многократными монотонными повторами Магдалена судорожно пыталась вытеснить из своей памяти ночные события. Она была словно в дурмане, но не как обычно — от ладана и запаха горящих свечей, всегда приводивших ее в упоение, — а от всепоглощающих чувств, овладевших ею.

Но чем дольше тянулись речитативы заутрени, тем больше Магдаленой овладевали сомнения, не приснилось ли ей все пережитое, не было ли это плодом ее грез и фантазий. Быть может, целомудрие и девственность сыграли с ней шутку, нарисовав в ее воображении картины того, от чего она отреклась, уйдя в монастырь? Или, может, это было искушение дьявола, принимающего разные обличья и подстерегающего каждого? Сам Господь Иисус Христос не был тут исключением, и Его искушали.

По окончании молитвы монахини в том же порядке, как и пришли, отправились назад в спальный зал, чтобы прибрать свои кровати. Почти с отвращением взирала Магдалена на место своего грехопадения.

По канонам ордена святого Бенедикта, до восхода солнца не разрешалось произносить вслух ни единого слова. Однако взгляды, которыми обменивались монахини, были куда красноречивее слов. Магдалена пыталась украдкой перехватить хотя бы один из этих взглядов, который мог бы указать на виновницу ночного события. Однако напрасно.

Еще до рассвета монахини встречались в трапезной за утренним супом. Трапезная, располагавшаяся двумя этажами ниже дормитория, имела те же размеры, что и спальный зал. Правда, окна здесь были побольше, к тому же в них были вставлены круглые стекла с утолщением посередине. Столы стояли двумя длинными рядами вдоль стен и лишь в конце соединялись широким столом, за которым имела обыкновение восседать аббатиса.

Ей полагался также один-единственный стул с высокой спинкой, подчеркивавший ее значимость, лишенный, однако, какого бы то ни было украшения и резьбы. Простые монахини сидели вчетвером на деревянной лавке.

Хотя на дворе было уже почти лето, окна еще ни разу не открывались, поэтому от старых стен по-прежнему веяло студеной зимней сыростью. Когда две монахини внесли деревянный чан с утренним супом, представлявшим из себя жидкую кашицу из молока, воды и перловки, и поставили его на табурет посредине трапезной, он дымился, как лениво струящаяся река в осеннем тумане.

Невзирая на монастырское раболепие и смирение, монахини сгрудились вокруг дымящегося чана, из которого одна из них — они делали это по очереди, меняясь каждый день, — деревянным черпаком разливала утренний супчик. Столовую посуду, грубую глиняную миску, монахини берегли как зеницу ока, потому что новую взамен старой, совсем уже истончившейся, давали лишь раз в году, на Сретенье. Той, которая разбивала или повреждала свою миску, все оставшееся время приходилось довольствоваться черепком.

При раздаче еды было строжайше запрещено требовать большую или меньшую порцию. К счастью, Создатель сделал глаза красноречивыми, так что Магдалена опустила взгляд, давая понять, что не испытывает голода. Мысли о ночном происшествии неожиданно вызвали у нее отвращение к еде.

В это утро разливать суп должна была Хильдегунда. От почти полувекового монастырского воздержания черты лица этой невысокой полноватой монахини приобрели угрюмое выражение, а характер стал злобным. Несмотря на знак Магдалены, она с нескрываемым злорадством плеснула полный до верха черпак утреннего супа в ее миску, словно бросив ей в лицо: «На, жри!», — и прошипела при этом:

— Аббатиса желает с тобой поговорить!

Магдалена на секунду застыла и взглянула в черствое лицо Хильдегунды, но на нем не отразилось никаких чувств, и она уже повернулась к следующей монахине. Магдалене бросилось в глаза, что аббатиса не вышла к утренней трапезе. Такое случалось нечасто, собственно, лишь тогда, когда тяжелая болезнь приковывала ее к постели. Тем загадочнее казалось то, что аббатиса вызывала ее в свое отсутствие.

Магдалена с омерзением, не мигая смотрела на серую массу в своей миске. Чем дольше она медлила, тем гуще становилась скользкая пленка, влажной паутиной покрывавшая суп. Магдалене становилось все противнее.

От сидевшей слева монахини не укрылось происходящее, она ткнула ее локтем в бок, и Магдалена начала лихорадочно мешать свой суп. Но как она ни старалась, ее отвращение только увеличивалось, и от одной мысли, что ей придется есть это варево, ее начало мутить.

При этом Магдалена отнюдь не была разборчивой в еде, как иная монахиня благородных кровей. Их тошнило одну за другой, когда во время поста в монастырском меню появлялись запеченные лягушки и жареные улитки. Земноводные и рептилии не считались скоромным и поэтому не подпадали под запрет.

Монастырская заповедь, однако, гласила, что всякая еда, положенная в тарелку, должна быть съедена, даже если желудок выворачивало наизнанку. Сейчас это грозило Магдалене.

Ее заминка не осталась незамеченной и другими монахинями. Мысль, что Магдалена могла обнаружить в утреннем супчике яд или что-то гадкое, что порой случалось, заставила всех остановиться и вопросительно поглядеть на сестер. Неожиданно монахини неподвижно замерли над своими мисками, и в воздухе повисла мертвая тишина.

Хильдегунда, сама родом из крестьян, бывшая грубой и несдержанной, бросила черпак в чан с супом и, зловеще прищурившись, пристально посмотрела на монахинь. Ее боялись именно из-за ее непредсказуемости. Никто не знал, что она сделает в следующий момент, и нередко она раздавала тумаки своими костистыми руками.

Неожиданно тишину разорвал ее надтреснутый голос, эхом отразившийся от голых стен:

Твари безбожные! Паразиты в саду Господнем! Всех вас пора выгнать из монастырской обители. Чтоб вы там дерьмо от коз да овец жрали!

Только она замолкла, как Клементия, четырнадцатилетняя послушница, резко склонилась к столу, и из ее рта низвергся рвотный фонтан, такой же серый, как только что съеденный суп, отчего образовалась лужа, по форме очень похожая на человеческие почки.

Памятуя предостережение аббатисы о том, что лишь зло бесконтрольно покидает тело человека, монахини истошно завопили и бросились к дверям, словно за ними гнались черти. Насколько позволяли их развевающиеся одежды, они помчались вниз по узкой каменной лестнице: одни — в монастырскую церковь помолиться, другие — к крытой галерее вокруг монастыря, чтобы вдохнуть холодного утреннего воздуха.

Таким путем Магдалена избежала схожей участи с послушницей, поскольку бежавшие монахини в панике побросали свои миски, и ей представилась возможность незаметно разлить свой омерзительный суп в две соседние посудины.

Ломая себе голову, с чего бы это аббатиса вызвала ее к себе, Магдалена спустилась на первый этаж, где напротив входа располагалась резиденция настоятельницы монастыря. Со времени вступления Магдалены в орден ей ни разу не довелось побывать в этом помещении, поразившем ее тогда своими огромными размерами и мрачностью. Она всегда старалась избегать жесткого, пронизывающего взгляда этой суровой женщины и смиренно опускала глаза, если их пути пересекались.

Магдалена робко постучалась в тяжелую дверь из темного дуба и вошла, не дожидаясь ответа. В рассеянном сумеречном свете, проникающем сквозь окно, выходившее на галерею, аббатиса была едва различима. Она сидела, подавшись вперед и застыв, словно статуя, за узким столом без украшений, глаза ее были прищурены, губы поджаты, руки с переплетенными пальцами вытянуты вперед.

Вы звали меня, достопочтенная матушка, — произнесла Магдалена после мучительной паузы.

Кивнув, аббатиса вышла из оцепенения и легким движением руки указала монахине на узкий стул. Магдалена, будучи в крайнем смущении, покорно присела на краешек.

Наконец аббатиса поднялась, опершись локтями. Неожиданно Магдалена увидела у нее синяк под глазом, и ее обуял страх. Когда настоятельница с угрожающим видом обошла вокруг стола и встала у нее за спиной, в сердце девушки закрались недобрые предчувствия. Однако то, что последовало за этим, чрезвычайно поразило ее: Магдалена вдруг почувствовала, как две руки начали мять ее груди. Поначалу, осознавая свою полную беспомощность, она не противилась. Но понемногу рассудок вернулся к ней, и, услышав похотливое похрюкивание аббатисы, Магдалена тихонько пискнула:

— То, что вы творите, неправедно перед лицом Господа!

Однако старуха не отпускала ее и лишь бросила сдавленным голосом:

— Господь и тебя сотворил. Не может быть неправедным прикосновение к творению Господа.

Магдалена вскочила так резко, что настоятельница закачалась и чуть не повалилась на пол. Короткой заминки девушке хватило для бегства. На лестнице, которая вела на чердак, в гардеробную, у нее на пути вдруг выросли две монахини. Одна из них, зад которой больше напоминал круп лошади, а ноги — колонны монастырской церкви, держала в руках свою посуду. Вторая, на добрую голову выше Магдалены, не дав ей опомниться, сорвала с нее чепец. Обе принялись охаживать Магдалену кулаками.

— Мы у тебя отобьем охоту сливать свой суп в наши миски! — прошипела великанша и вытряхнула содержимое посудины на бритую голову девушки.

Магдалена истошно завопила и начала плеваться, после яростного сопротивления ей все же удалось вырваться в гардеробную. Обессиленная и безутешная, она опустилась на сундук. Закрыв лицо руками, дала волю слезам и в отчаянной ярости решила уйти из монастыря при первой же возможности. Во всяком случае, еще до принятия пострига, которое ей предстояло через несколько дней.

Эта мысль вызвала у нее панику. Легко сказать — уйти из монастыря. Куда ей податься? Об отце и брате, которые сдали ее сюда четыре года назад, потому что в ленном поместье ей не было места, она с тех пор ничего не слышала. Оба, что отец, что брат, прощаясь, недвусмысленно дали понять, что расстаются с ней навсегда. Потомки женского пола в земельном владении были нежелательны.

Магдалена не удивилась бы, если бы отец плеткой прогнал ее со двора, явись она к нему после побега из монастыря. И все же она была полна решимости совершить этот побег.

В монастыре она многому научилась, умела читать и писать и даже изучала латынь. Она с воодушевлением пополняла свои знания в библиотеке под надзором одной ученой цистерцианки и весьма преуспела в учении.

Когда смотрительница гардеробной отдала Богу душу, аббатиса взялась найти ей преемницу и назначила на это место Магдалену, нисколько не заботясь о ее пригодности и склонностях.

Гардеробная под кровельными балками, куда ретировалась Магдалена, служила складом светской одежды, которую сдавали послушницы, поступая в монастырь и получая взамен монастырское платье. Орденские одеяния всех размеров в большом количестве лежали в грубо сколоченных шкафах. Светские платья хранились в сундуках и ящиках и могли составить достойное приданое королевской дочери, ведь многие монахини монастыря Зелигенпфортен были дворянских кровей.

В поисках своего деревенского платья, в котором она прибыла в монастырь и которое с тех пор никогда не видела, Магдалена наткнулась на дорогую одежду из бархата, отороченную мехом и отделанную пуговицами из слоновой кости, шелковые шали и тончайшие накидки; вся эта роскошь одурманила ее, словно фимиам во время богослужения. Не в последнюю очередь этому способствовал резкий запах лаванды, высушенными пучками которой были проложены платья, дабы оберегать одежду от моли и прочих паразитов.

И тут вдруг Магдалене пришла в голову греховная мысль бежать, облачившись в какой-нибудь из этих богатых нарядов, — по-видимому, черт выскользнул из платья, чтобы вве-сти ее в искушение. Так она хотя бы вынесет на себе ценность, которую в случае крайней нужды можно будет обратить в деньги. Ведь никаких средств для существования у нее не было. У монахинь, правда, были в ходу монеты, но, чтобы заполучить их, надо было испытывать пылкую страсть к собственному полу или оказывать иные услуги, которые Магдалена напрочь отвергала.

В дорожном сундуке с железными ручками и выцветшим гербом спереди Магдалена обнаружила платье нежно-зеленого цвета изящного фасона; подобное могла бы носить дочь богатого сукнодела или жена городского главы. К платью нашелся и уложенный в крупную складку чепчик, который скрыл бы ее наголо обритую голову. Магдалена свернула платье и чепчик в узелок и положила обратно в сундук, намереваясь тщательнее обдумать план побега и дождаться, когда утихнет дождь, который вот уже несколько дней проливали мрачные тучи, нависшие над долиной Майна. Однако судьба распорядилась иначе.

Когда на следующее утро Хильдегунда, разливая утренний суп, закатила глаза и вновь велела ей явиться к аббатисе, всем своим видом показывая, что ее нравственность глубоко оскорблена, Магдалена почуяла неладное. Несомненно, ее вчерашнее поведение повлечет за собой какое-нибудь наказание вроде мытья отхожих мест или, что еще хуже, заключения в темный погреб без всякой еды.

А потому она, не раздумывая, мгновенно приняла решение. Как только монахини после утреннего супа отправились из трапезной в спальный зал двумя этажами выше, Магдалена проскользнула в гардеробную, вынула свой узелок из сундука и, выйдя на лестницу, выбросила его в окно. Шедший несколько дней подряд монотонный дождь наконец перестал, и она восприняла это как знак свыше.

Монахини еще не закончили свою работу в дормитории, и Магдалена смогла незаметно спуститься вниз. Еще не рассвело, и никого в этот ранний час не было на воротах, поэтому ей удалось тайком юркнуть в калитку и, пригнувшись, осторожно пробраться вдоль монастырской стены. Вскоре она нашла то место, куда сбросила узелок с одеждой.

Проворно раздевшись, Магдалена переоделась в благородное платье и, чтобы выиграть время у возможных преследователей, сразу помчалась к реке. Добежав до берега Майна, девушка швырнула свою старую одежду в медленно струящиеся воды. В порыве минутной меланхолии она проследила взглядом за уплывающим вниз по реке монастырским одеянием, словно прощалась со всей своей предшествующей жизнью. Четыре долгих года эта одежда стесняла ее, подавляла и приковывала к жизни, к которой она поначалу вовсе не испытывала отвращения. Но с годами все оказалось иллюзией, постепенно превратившейся в кошмар.

Магдалена неспроста выбросила монастырскую одежду в реку. Майн, как никакая другая река, текущая по холмистой местности, делает множество изгибов. В одной из таких излучин узелок с цистерцианским платьем наверняка прибьет волной к берегу. Сам собой напросится вывод, что монахиня добровольно ушла из жизни, — достаточное основание прекратить ее поиски.

Какое-то время узелок мотался вблизи от берега, наконец, подхваченный свежим порывом ветра, раздулся, как живот утопленника, и его отнесло на середину реки, где он вскоре исчез из поля зрения девушки.

Насколько помнила Магдалена, ленное владение ее отца находилось на юго-востоке, тогда им понадобилось два дня, чтобы на повозке добраться до монастыря. Пешком, имея единственный ориентир — солнце, она наверняка потратит вдвое больше времени, и это при условии, что ей удастся отыскать грунтовую дорогу, которая проходила по лесу всего в нескольких милях от земельного надела отца. Никаких указателей там не было, лишь тут и там зарубка на буке или какая-нибудь отметина на камне — загадочные знаки бродячих артистов и цыган, понятные только им самим. Мягкая лесная почва, усыпанная влажной листвой, от которой исходил прелый запах, отнюдь не способствовала быстрому продвижению. К тому же подол платья намок и становился все тяжелее и тяжелее.

Дорогу перегородило поваленное дерево, и Магдалена присела немного отдохнуть. Подперев голову руками, она уставилась невидящим взглядом в подлесок, и по ее лицу потекли крупные слезы. Она сама не знала, в чем причина ее уныния. Наверное, это был страх перед неизвестностью, тяжким грузом лежавший у нее на душе.

Прежде чем продолжить путь, Магдалена подняла юбки, собираясь выжать мокрую кайму платья. Неожиданно она сделала странное открытие, нащупав нечто круглое, шириной в два пальца, спрятанное в ткани, — это могла быть пуговица или гемма. Снедаемая любопытством, девушка двумя руками переместила таинственную находку к тому месту, где шов подпушки поддался, и ей удалось извлечь на свет блестящий золотой дукат — невиданное богатство!

Когда и каким образом ценный предмет попал за кайму чужого платья — об этом Магдалена не задумывалась. Она сунула монету на прежнее место и, обнадеженная, зашагала дальше.

Глава 2

Через семь дней с полным ощущением, что она не раз ходила по кругу, Магдалена вышла из пропитанного сыростью букового леса. Перед ней простиралась широкая долина. Над лугами стремительно неслись низкие темные облака. И там, где долина вновь забирала вверх, раскинулась большая усадьба, в которой Магдалена провела свое детство. Все четыре года, прожитые в монастыре, перед ее мысленным взором неизменно стояла одна и та же картина: горделивый господский дом с хозяйственными постройками по обеим сторонам.

Подобрав двумя руками тяжелые от дождя юбки, Магдалена привычно сбежала вниз с холма, как когда-то в детстве. Прыжком перемахнула через речушку, делившую долину на две неравные части, и, запыхавшись, остановилась. Как отнесутся отец и брат к ее внезапному появлению?

В глубокой задумчивости Магдалена дошла до двора. Дверь в дом была заперта. Девушка постучала, раз, потом еще. Наконец дверь приоткрылась и из щели на нее настороженно уставились глаза незнакомой женщины.

— Я Магдалена. А мой отец дома?

Женщина молча разглядывала ее. Она была примерно такого же возраста, как и Магдалена.

— Отца твоего мы два года назад снесли на кладбище, — наконец буркнула незнакомка.

— Он умер? — У Магдалены комок застрял в горле.

— Обоих деревом придавило.

— Обоих?

— Отца и сына — Гебхарда, моего мужа. Я вдова Гебхарда.

— Жена моего брата Гебхарда, — пробормотала себе под нос Магдалена. Новость обрушилась на нее так внезапно, что она даже не успела опечалиться.

— Я знаю, — продолжала чужая женщина, и голос ее звучал недобро, — у вас были не самые лучшие отношения. Но плохо Гебхард о тебе никогда не отзывался. Я думала, ты монашка и живешь в монастыре.

— Жила еще совсем недавно. Я убежала…

— Ах, вот оно что, и теперь ты решила, что найдешь у меня приют? Ну уж нет!

— Только на несколько дней, пока не улучшится погода и я не решу, куда мне податься. Господь воздаст тебе!

— Оставь свою глупую болтовню о Боге! Где он был, когда мой муж и свекор отправились на тот свет? Какой тяжкий грех я совершила, что он так покарал меня? А теперь проваливай! — Дверь с грохотом захлопнулась, и Магдалена услышала, как изнутри задвинули засов.

Она стояла как громом пораженная, не в силах осмыслить услышанное. Потом на нее навалилась гнетущая тоска, ей казалось, что она летит в пропасть. Наконец Магдалена повернулась и побежала что есть сил, лишь бы поскорее скрыться отсюда, подальше от родных мест, с которыми было связано столько трогательных воспоминаний.

Магдалена пересекла речку и одним махом взлетела на холм, словно за ней неслась свора собак. Наверху, на опушке леса, она в полном изнеможении прислонилась к гладкому стволу бука и сползла на сырую землю. Охватив колени руками, зарылась лицом в юбки и заплакала.

Бог ведает, сколько времени она провела в этой застывшей позе. Треск веток вернул ее к действительности. Магдалена подняла глаза и увидела перед собой высоченную фигуру — это был мужчина исполинского роста с деревянными заплечными носилками, груженными хворостом. Магдалена вскочила и боязливо отпрянула назад. Сборщик хвороста энергично затряс головой и поднял руки, как бы говоря: не бойся, я ничего тебе не сделаю.

Магдалена остановилась, потом внимательно посмотрела на незнакомца. Наконец подошла к мужчине и неуверенно спросила:

— А ты случайно не Мельхиор?

Великан радостно затряс головой, и на его мрачном лице засияла восторженная улыбка. Под грузом высоко нагроможденных веток носилки закачались, исполин потерял равновесие и упал навзничь в траву. Увидев, как он беспомощно барахтается на земле, словно перевернутая черепаха, и при этом хихикает от удовольствия, Магдалена не удержалась и тоже расхохоталась. Она смеялась громко и от души. Ей вдруг пришла в голову мысль, что так весело она не смеялась уже несколько лет.

Она тут же вспомнила, как они когда-то бесились с глухонемым батраком на лугу, как, вооружившись палками и сетями, охотились на ласок и кроликов, чаще всего, впрочем, оставаясь без всякой добычи.

— Мельхиор, милый Мельхиор! — приговаривала Магдалена, помогая слуге подняться на ноги.

Выпрямившись во весь свой рост, он театрально сложил руки как для молитвы и указательным пальцем правой руки показал на запад.

Магдалена сразу поняла его.

— Ты спрашиваешь, почему я не в монастыре Зелигенпфортен?

Мельхиор кивнул.

— Я просто не выдержала больше и удрала оттуда. Думала, что смогу пожить пару деньков у отца и брата. И вот теперь узнала, что обоих уже нет в живых. А вдова моего братца прогнала меня со двора.

Чтобы парень лучше понимал ее, Магдалена использовала оттопыренные большой и указательный пальцы — некоторые жесты языка немых еще сохранились у нее в памяти.

Мельхиор пощупал мокрое насквозь платье Магдалены и знаками дал ей понять, что она должна следовать за ним, если не хочет заболеть и умереть.

— Но ведь вдова меня прогнала! — напомнила Магдалена.

Слуга пренебрежительно махнул рукой, что должно было означать: предоставь дело мне! И добавил, используя другой жест: «Пошли!»

Заглушив зародившиеся было в душе сомнения, Магдалена последовала за глухонемым на другой берег речки. Уже смеркалось, и тишина, опустившаяся на широкую долину, заставила девушку замолчать.

Магдалена и Мельхиор осторожно приблизились к сараю, расположенному справа от господского дома. Батрак сделал де-пушке знак подождать снаружи и вести себя тихо, затем крепким ударом ноги открыл деревянные ворота и исчез внутри.

Через неплотно притворенную дверь потянуло теплым воздухом. Запах был кисло-сладкий, так пахнет сено после грозы. Магдалена вдруг почувствовала неодолимое желание хотя бы одну ночь провести в сухом месте. Она мерзла в своей насквозь промокшей одежде. После бесконечного ожидания — во всяком случае, так ей показалось — Мельхиор просунул голову в щель и, приложив палец к губам, подал знак идти за ним.

Серединный проход сарая, шириной как раз с двустворчатые ворота, был заставлен, насколько можно было различить в темноте, множеством телег с высокими колесами и разным деревянным инструментом вроде борон и плугов, пройти через которые было не так-то просто. Мощные балки с обеих сторон поддерживали чердачное перекрытие. Перед одной из балок Мельхиор остановился. Как ветви мощной ели, справа и слева из балки торчали колья толщиной с большой палец, образуя подобие лестницы.

Мельхиор полез первым. Примерно на середине он остановился и посмотрел вниз, издав при этом гортанный звук. Магдалена сразу поняла, что он хотел сказать: «Лезь! Делай, как я!»

В детстве для нее не существовало чересчур высоких деревьев, чересчур широких ручьев и чересчур глубоких прудов. Она ничего не боялась. Но это было очень давно. Сейчас ее сковывали страх и усталость от семидневной дороги. Она помедлила, борясь с желанием убежать. Но тело вдруг вспомнило пронизывающий холод и мокрый мох, которые ожидали ее ночью в лесу, и она поставила ногу на первую перекладину. Еще ребенком она усвоила, что, собирая яблоки, нельзя глядеть вниз, и так, осторожно перебирая руками, залезла на самый верх сеновала, откуда Мельхиор протянул ей руку.

Площадка под чердачными балками была выстлана сеном и производила впечатление уже обжитого ночного ложа. Из дальнего угла в нос ударило ужасное зловоние. Через щели между черепицей проникал скудный свет. Мельхиор с довольным видом кивнул ей, потом с кошачьей ловкостью слез вниз и снова исчез.

Со двора доносился собачий лай, а из хлева напротив слышалось мычание голодных коров. Магдалена закрыла глаза. Впервые после своего бегства из монастыря она почувствовала себя в безопасности. Ей не нужно было прислушиваться к каждому звуку. Девушка задремала, и в воображении ожили воспоминания детства, когда она одна-одинешенька бродила по окрестным лесам в поисках грибов, ягод и лечеб-ных трав. Ей попадались как ядовитые, так и вкусные, ароматные. Именно Мельхиор научил ее тогда разбираться в лесных богатствах и отличать съедобное от несъедобного.

Однажды поздней осенью она вдруг столкнулась в лесу с бородатым мужчиной в поношенной монашеской одежде, с грубым мешком за плечами. Он приветливо улыбался ей. Она хотела убежать, но взгляд мужчины парализовал ее. Она словно окаменела, а монах жестами объяснил ей, что он странник и что он заблудился. Тогда она привела его домой. И отец ее тоже был заворожен молчаливым незнакомцем.

Вскоре вернулся Мельхиор с корзиной и мигающим фонарем, которые он прицепил на пояс, чтобы освободить руки. Поставленный на пол фонарь отбрасывал длинные тени на балки. Из корзины Мельхиор извлек спрятанную под шкурой краюху хлеба, наполовину обугленную, какую обычно давали слугам, кусок ароматной солонины, две редьки и пузатый глиняный кувшин с водой.

Магдалена вдруг почувствовала, что голодна. Не слишком избалованная скупой монастырской едой, она целую неделю прожила на подножном корму и не чувствовала голода. Сейчас же голод стал нестерпимым. Она с жадностью вырвала из рук батрака хлеб и мясо и проглотила все с прожорливостью дикого зверя. Утолив первый голод, она застыдилась и молча посмотрела на Мельхиора, прося прощения за свою несдержанность. Но парень прекрасно понял ее, какие уж тут извинения!

Заметив, что Магдалена дрожит от холода, Мельхиор, пригнувшись, притащил ворох сена и разложил перед ней.

Потом показал знаками, чтобы она сняла мокрое платье, он посушит его на сене, а она может прикрыться шкурой.

Не испытывая ни капли смущения, Магдалена сняла с себя одежду. Мельхиор накинул ей на плечи шкуру и набросал вокруг сена, чтобы защитить от вечерней прохлады. В детстве она нередко пряталась летом в сене, спасаясь от преследований своего бешеного братца. И часто находила спасение в объятиях Мельхиора. Он был единственным в ту пору, кто мог приголубить ее. И сейчас ничего не изменилось.

Пока Магдалена молча предавалась своим воспоминаниям, глаза ее стали слипаться. Наконец она взбила себе из сена подушку и улеглась спать. Собственно, она хотела сообщить юноше, что смертельно устала и хотела бы немного отдохнуть, но на это у нее уже не было сил. Магдалена мгновенно уснула.

Она не знала, сколько времени проспала под шкурой, когда вдруг проснулась от неприятного покалывания в носу и нестерпимой вони. Магдалена тут же распахнула глаза.

Сначала ей показалось, что восходящее солнце светит ей прямо в лицо. Прошли томительные секунды, прежде чем она поняла, что произошло: сальная свеча в деревянном фонаре догорела и подпалила фонарь и дощатый настил. В любой момент могло вспыхнуть сено.

Рядом лежал недвижимый Мельхиор. Лишь легкое подрагивание лица говорило о том, что он жив.

Магдалена отбросила шкуру Как была обнаженная, она попыталась растрясти спящего батрака.

— Мельхиор! — кричала она. — Мельхиор, просыпайся, пожар!

Он с трудом открыл глаза. И когда ему, еще сонному, стало ясно, что происходит, он издал устрашающий вопль. От вида пляшущих языков пламени его лицо исказилось, а мощное тело содрогнулось, подобно телу дикого кабана, в которого только что вонзилось охотничье копье. На какие-то жуткие секунды он застыл в этом состоянии, потом вдруг вскочил, схватил платье Магдалены и швырнул его вниз. Вслед за ним полетели ее сандалии и льняной чепец, которым она прикрывала свою бритую голову.

— Спускайся! — вдруг услышала она голос юноши. — Скорее!

Она не понимала, что происходит, и решила, что едкий дым затмил ее разум, а голос Мельхиора ей почудился.

— Да иди же наконец! — нетерпеливо крикнул Мельхиор, подталкивая Магдалену к лестнице. Зловонный дым и все ближе подступающие языки пламени не оставляли ей времени, чтобы устыдиться своей наготы. Мельхиор ринулся вслед за ней. Внизу Магдалена натянула платье, надела чепец и обувь, затем вопросительно посмотрела на батрака. Он отворил задние ворота сарая, схватил Магдалену за руку и потащил за собой наружу.

— Мне страшно! — заикаясь, пробормотала она. — Сарай и все подворье сгорят!

Мельхиор делал вид, что не слышит ее, и тащил Магдалену за собой.

— Пойдем! — услышала она его дрожащий голос. Оба побежали на восток, вдоль речки, держась берега, туда, где показался матовый луч света. Потом на миг остановились, оглянулись и, затаив дыхание, прислушались в направлении красных всполохов, взвившихся над верхушками деревьев. До них донесся отдаленный собачий лай, рев коров и дикие крики. Мельхиор снова потянул за собой Магдалену. Подгоняемые паническим ужасом, что их могут преследовать как поджигателей, они неслись, пока Магдалена не споткнулась и бессильно не рухнула на землю.

— Я больше не могу, — прохрипела она, — беги дальше один.

Мельхиор никак не отреагировал и лишь с отсутствующим видом смотрел туда, откуда они бежали. Наконец он опустился на траву рядом с Магдаленой. Не глядя друг на друга, они уставились в одну точку.

— Мне показалось, к тебе вернулась речь, — произнесла Магдалена. Она все еще не могла отдышаться и не рассчитывала на ответ. И вдруг услышала беспомощные слова:

— Пожар… огонь… тлеющий пол… как тогда…

Магдалена растерянно и беспомощно посмотрела на Мельхиора.

— О Боже, — прошептала она. — О Боже!

Оба вновь надолго умолкли.

Хотя у нее на языке вертелись тысячи вопросов, Магдалена не посмела задать ни один из них. А Мельхиор был настолько потрясен случившимся, что опять замолчал.

Окончательно рассвело, и занялся день. Тяжело вздохнув, Мельхиор поднялся и молча протянул Магдалене руку, приглашая продолжить путь. Милю или две они прошли рядом, не произнеся ни слова, пока наконец Мельхиор, не поднимая головы и запинаясь, не заговорил. Иногда у него заплетался язык, и он с трудом подыскивал слова или начинал фразу заново.

Вот что поведал Мельхиор своей спутнице. Он не хочет больше возвращаться в поместье вдовы. Конечно, его обвинят в поджоге, поскольку после смерти ее отца и брата у него появилось много врагов. И в первую очередь его невзлюбила вдова. Она уже не раз грозилась прогнать его со двора. И если она, Магдалена, не против, он готов сопровождать и охранять ее на пути в новое будущее.

Магдалена покачала головой.

— Мельхиор, как ты себе это представляешь? Я сама понятия не имею, что со мной будет дальше. Убегая из монастыря, я рассчитывала на помощь своего отца. Теперь же, когда оказалось, что он умер, у меня остается лишь одна возможность: вернуться в Зелигенпфортен и весь свой век прожить в монастыре.

— Тогда я провожу тебя до монастыря, — ответил Мельхиор. — А потом наймусь на какую-нибудь речную баржу, из тех, что спускаются вниз по Майну до Майнца, а потом идут по Рейну в Голландию.

— Ну хорошо. — Магдалена кивнула.

Они бодро шли вдоль речки, в основном молча, пересекли поток воды и редкую рощицу, каких много в тех краях, и зашагали дальше по бескрайним лугам, где, куда ни посмотри, нет дорог, даже тропинки не сыщешь.

Изнемогая от изнурительной ходьбы, Магдалена спросила:

— А куда мы, собственно, идем? Я больше не могу.

— В Оксенфурт, — бросил в ответ Мельхиор, не обращая внимания на усталость спутницы.

— И откуда ты знаешь, что нам надо в Оксенфурт?

Мельхиор показал пальцем на струящийся водный поток:

— Речка впадает в Майн у Оксенфурта. Нам нельзя терять времени. Когда стемнеет, городские ворота закроются. Пошли!

— Я правда больше не могу, — заныла Магдалена. Подол ее длинного платья вновь намок от сырой травы, утяжеляя каждый шаг. Мельхиор молча обернулся, протянул ей руку и потащил за собой, как упирающегося теленка.

Наконец лес расступился, и речка, часами лениво перекатывавшая свои воды с камня на камень, резво зажурчала и заплескалась, словно почувствовав близкую цель. Повернув голову в сторону долины, Мельхиор будто сказал: «Справились!»

Магдалена с облегчением вздохнула. Вид городка, крыши и башенки которого скрывались за мощными городскими стенами, придал ей новых сил, она подобрала юбки и побежала вниз с горы. Теперь уже она призывала Мельхиора последовать ее примеру и ускорить шаг.

Вниз по течению, на западе, солнце уже исчезло за горизонтом, и стража у городских ворот поторапливала чужаков, завидев их еще издалека. При этом они стучали рукоятками своих алебард о тяжелые железные ворота, оглашая грохотом окрестности. Из последних сил Магдалена и Мельхиор все же успели проскочить в город.

Рыночная площадь Оксенфурта, вдоль которой теснился ряд горделивых фахверковых домов, была усеяна снующей из стороны в сторону людской толпой. Невероятное собы-тие взбудоражило этим вечером всех горожан: бродячие цирковые артисты разбили лагерь за ратушей и объявили, что помимо огромного количества разных аттракционов сам Великий Рудольфо с наступлением темноты взойдет по пеньковому канату на верхнюю надвратную башню — без балансира, держа лишь по зажженному факелу в каждой руке.

— Боюсь, — неожиданно подал голос Мельхиор, пока они протискивались сквозь толпу людей, — боюсь, нам придется заночевать где-нибудь под открытым небом. Денег у нас с тобой нет, да и собственности, даже самой маленькой, которую мы могли бы заложить, чтобы оплатить комнату на постоялом дворе, тоже никакой.

Магдалена, шедшая позади Мельхиора, который, размахивая руками, прокладывал им путь, ничего не ответила, и он уже было подумал, что она в общем гомоне не расслышала его слова, как вдруг девушка коснулась его плеча. Мельхиор обернулся.

С лукавой улыбкой Магдалена указывала пальчиком на кованую железную решетку с выкрашенным в красный цвет быком посередине, что висела над входом в дом. То был цеховой знак владельца «Красного быка». Недаром город назывался Оксенфурт — «Бычий брод».

— Я же сказал, что у нас нет ни крейцера, чтобы оплатить счет! — Мельхиор бросил укоризненный взгляд на Магдалену.

Однако девушка стояла на своем и даже подтолкнула Мельхиора к входу в трактир «Красный бык».

— Что ты придумала? — спросил явно озадаченный Мельхиор, когда они переступили порог трактира. Общий зал был почти пуст, если не считать одного-единственного пьяницу, сидевшего в полумраке за пустым столом и вперившего отсутствующий взгляд в деревянный кубок.

За стойкой, на которой стояли бочка вина и стеклянный баллон водки, появилось пропитое, освещенное пламенем свечи лицо хозяина, мужчины плотного телосложения. На его голове красовался черный колпак в складку, а сам он был одет в камзол того же цвета, контрастировавший с его необычно светлым цветом кожи.

— Эй, это вы хозяин «Красного быка»? — бойко спросила Магдалена.

— Именно он и есть, юная дама! — столь же бойко ответил трактирщик, немного сбитый с толку тем, что разговор вела женщина, в то время как дюжий парень робко оставался на заднем плане.

— Тогда у вас наверняка найдется для нас комната на одну ночь. Или даже на две?..

— Магдалена, — зашипел Мельхиор, — ты помнишь, что я тебе сказал?

— Все в порядке, — бросила в ответ Магдалена, пока хозяин внимательно, с головы до ног изучал сначала ее, а потом Мельхиора.

— Шесть пфеннигов за комнату на одну ночь, — ответил наконец старик и добавил, прищурив глаза: — Надеюсь, вы сможете заплатить?

Мельхиор придвинулся к Магдалене и попытался увести ее из трактира. Но девушка вырвалась, сделала шаг к старику и подняла подол своего длинного платья. Ловкими пальцами она повозилась в подкладке, пока шов не лопнул, и извлекла оттуда золотую монету. Положив ее на стойку, Магдалена с некоторым вызовом в голосе произнесла:

— Надеюсь, я ответила на ваш вопрос?

Вытаращив глаза, старик и Мельхиор склонились над поблескивающей золотой монетой: это был золотой флорентийский гульден!

— За эти деньги вы можете оставаться в моем доме столько, сколько ваша душа пожелает. — Трактирщик расплылся в улыбке, в то время как Мельхиор поедал Магдалену вопрошающим взглядом. — Если угодно, моя жена приготовит вам поесть. Вы наверняка проголодались после долгого пути. Откуда вы прибыли, позвольте спросить?

— Из Саксонии, — опередил Мельхиор Магдалену, надеясь своей ложью запутать их следы. Магдалена с улыбкой спрятала золотой в подол своего платья.

Позже, когда они сидели за столом, воздавая должное свиным ножкам и кровяной колбасе, вонючему сыру с резким запахом и хлебу грубого помола, и запивали все это майнским вином из глиняных кружек, Мельхиор смущенно поинтересовался:

— Что ж ты мне не сказала, что у тебя с собой такое богатство?

— А что бы от этого изменилось? — пожала плечами Магдалена. — У меня до сих пор в голове не укладывается, что ты снова заговорил.

Мельхиор растерянно молчал. Однако от Магдалены не укрылось, что у него дрожали руки. Во время еды он чуть было не подавился. Сейчас Мельхиор, этот высокий и крепкий парень, походил скорее на робкого и стеснительного школяра.

— Мне очень жаль, — попробовала разрядить ситуацию Магдалена, — я не хотела наседать на тебя. Давай лучше пойдем на площадь и посмотрим на артистов, развеемся!

Выйдя из трактира на улицу, они сразу погрузились в шум и мельтешение черни, обожавшей такие развлечения. Впрочем, даже чинные горожане радовались выступлению барабанщиков, трубачей и воплям зазывал. Один глашатай пытался перекричать другого, доказывая, что его аттракцион — величайший спектакль после того, как Иисус полтора тысячелетия тому назад пятью хлебами и двумя рыбами накормил пять тысяч человек.

Тут и там раздавался женский визг — это свиньи, собаки, кошки и мальчишки терлись в толчее у них под ногами и забирались к ним под юбки, когда искали остатки пищи и отходов, кучами лежавших на площади. Сильно воняло мочой, поскольку ни женщины, ни мужчины не находили ничего зазорного в том, чтобы справить нужду тут же. Вино и водка, которыми маркитантки за один пфенниг потчевали всех желающих из бочонков, делали свое дело.

Почтенные горожане, одетые получше, ходили в сопровождении лакеев, жердями прокладывавших дорогу своим господам и смачно при этом ругавшихся, — к неудовольствию простых людей, отвечавших толстосумам громкими злобными выкриками.

Когда циркачи наводняли город, в нем воцарялся самый настоящий произвол. Шуты были вне закона, преступление, совершенное против них, никем не каралось. В такой вечер, как сегодня, все было дозволено, и можно было не опасаться строгого правосудия.

Магдалена еще никогда не бывала на подобных зрелищах. Да и когда и где она могла на них попасть? В детские годы она ни разу не покидала двор поместья, а в монастырском затворничестве любой вид народных увеселений считался предосудительным. Бродячие цирковые артисты держались подальше от любых монастырей, понимая, что на них могут спустить собак.

Широко раскрытыми глазами Магдалена следила за трюками ловкого жонглера, который, стоя на винной бочке, подбрасывал в воздух обручи, подхватывал их, не давая упасть на землю, и снова бросал вверх. Неподалеку соорудил себе помост знахарь. Возвышаясь над ротозеями, он на чужом, едва ли кому-нибудь понятном наречии превозносил чудесные эликсиры, редкие травы с магическим целебным действием и змеевидные засушенные корни, которые, как он утверждал каркающим голосом, даже столетним старцам возвращали мужскую силу. Забавный человечек был одет во псе черное, а из-под его широкого плаща до колен торчали гонкие ножки в чулках. Он бойко вышагивал по своему помосту то в одну, то в другую сторону, очень напоминая аиста, горделиво переступающего по пойменному лугу. Сходство усиливалось вороньим клювом на его носу, вроде тех, что носили врачи, сражавшиеся с чумой, чтобы не подпускать к себе слишком близко больных. Дабы оживить свою торговлю, шарлатан время от времени швырял в публику маленькие мешочки с сушеными травами.

— Арника — добрый помощник женщин! Золототысячник — незаменим при простуде! Алтей — оттягивает подагру из коленок! И, наконец, вероника — уничтожает шрамы на коже, как мартовское солнце последний снег!

Зеваки устраивали потасовку из-за каждого мешочка, прилетевшего в толпу, и Магдалена потянула за собой Мельхиора к подмосткам сцены, сооруженным из деревянных ящиков. Закрытый красный занавес на криво натянутой веревке скрывал какую-то тайну и сенсацию. Пестро наряженный зазывала с беленым известью лицом, в остроконечной шапке обещал за пару пфеннигов позволить взглянуть на великана из Равенны, пьющего во время дождя из водосточного желоба, а также на человеческих монстров с огромными головами и на животных-уродцев вроде коровы с одним телом и двумя головами.

Кроме этих чудес зазывала обещал показать карлицу, да не просто карлицу, а карлу-королеву, женщину, наделенную от природы четырьмя футами роста и двадцатью пятью фунтами живого веса. Но то, что природа недодала ей в росте, она с лихвой возместила очарованием и красивой фигурой. В чем зрители представления смогут убедиться собственными глазами, когда ее очарование, карла-королева, за занавесом сбросит свою одежду. При этих словах зазывала так дико вращал глазами, что они, словно спелые сливы, выступали из орбит.

В мгновение ока перед красным занавесом образовалась людская толпа. Каждый хотел первым взглянуть на чудеса и уродства.

Магдалена почувствовала страшную усталость, Мельхиор тоже не походил на человека, готового ринуться в гущу ротозеев. Тут Магдалена кивнула в сторону верхней надвратной башни. От тяжелого циркового фургончика, железные колеса которого были зафиксированы на мостовой, под углом к окну башни тянулся канат, на котором через равные промежутки висели мерцающие фонари, придававшие всему действу живописный вид. Порывы ветра заставляли их кружиться в танце, словно светлячков июльской ночью.

— Я хочу посмотреть, как Великий Рудольфо пройдет по канату! — восторженно воскликнула Магдалена. От ее усталости не осталось и следа.

Мельхиор не разделял ее восторга, однако сдался под напором девушки.

Вокруг циркового фургончика, к которому был прикреплен трос, царило большое оживление. В статном мужчине в белой одежде можно было без труда узнать Великого Рудольфо. На нем была блуза с широкими рукавами и тонкое трико до колен, выгодно подчеркивающее его мужское достоинство. Шелковые чулки обтягивали крепкие икры, а на ногах была мягкая белая обувь, похоже, вообще не имевшая твердой подошвы.

Великий Рудольфо был крайне раздражен, поскольку канат, по которому он собирался балансировать к острию башни, трепыхался на вечернем ветру, как верхушки деревьев в осеннюю непогоду. Несколько мужчин безуспешно пытались его натянуть потуже, чтобы как следует зафиксировать.

Подгоняя себя громким «Раз-два, взяли!», они изо всех сил дергали и тащили канат, но ничего не получалось.

Магдалена бросила на Мельхиора взгляд, явно говорящий: «Им не хватает такого силача, как ты!» Парень прекрасно понял, что она имела в виду, и не успела Магдалена высказать свою мысль вслух, как он уже встал в один ряд с другими и стал тянуть канат изо всех сил, пока тот не поддался и Рудольфо не удалось заново его закрепить.

Окружающие одобрительно захлопали в ладоши, а Великий Рудольфо подошел к Мельхиору и от всей души поблагодарил его. Звучащее на итальянский манер имя канатоходца не могло скрыть его франкского происхождения.

— Ты, наверное, первый силач в этом городе! — со смехом сказал Рудольфо, хлопнув по плечу Мельхиора, значительно превосходившего его в росте.

Мельхиор чувствовал себя польщенным. Он с трудом подбирал слова.

— Сегодня, может, только, — наконец произнес он. — Я тут проездом, в «Красном быке» остановился.

— Как бы то ни было, дружище, ты меня очень выручил. Не уходи. Может, опрокинем после представления по кружке.

Мельхиор пожал плечами, но, прежде чем он успел ответить, Великий Рудольфо уже исчез в своем фургончике.

Магдалена наблюдала всю сцену, стоя в нескольких шагах, и приглашение канатоходца не прошло мимо ее ушей. При одной мысли, что придется выйти из толпы и бражничать с Великим Рудольфо, ей стало не по себе. Она потянула Мельхиора за рукав и шепнула ему на ухо:

— Давай уйдем. Ни к чему нам сейчас давать какие-либо объяснения, откуда мы да куда путь держим. Циркачам никогда нельзя верить!

— Ты права, — согласился Мельхиор, и они, протиснувшись сквозь давку, вернулись в трактир «Красный бык». Трактирщик был в полном одиночестве.

— Да, я знавал лучшие времена, — криво усмехнулся он, глядя на пустующий зал. Потом протянул Мельхиору фонарь и пожелал им спокойной ночи.

Лестница на верхний этаж под скатом крыши скрипела под каждым шагом, как старая телега, доверху нагруженная сеном. Со стен обсыпалась штукатурка; отведенная им комната тоже видала виды. Два круглых окна с выпуклыми стеклами выходили во двор. Под окнами стояла кровать, пред-ставлявшая из себя квадратный деревянный ящик почти вровень с полом. В ящике лежали два тюфяка, набитые соломой, которая торчала в разные стороны, и покрытые сверху шкурой. Рядом с ложем с обеих сторон стояло по стулу. Больше ничего из обстановки не было.

Мельхиор поставил фонарь на стул и бросил на Магдалену взгляд, смысл которого она не поняла. Что касается спального места, то оба были не слишком избалованы и ко всему привыкли. Окна были со стеклами, тюфяки сухие, мышей или крыс вроде не наблюдалось, во всяком случае, на первый взгляд. Чего еще желать?

Недолго думая, Магдалена начала раздеваться. То, что Мельхиор при этом смотрел на нее, нисколько не смущало девушку. Годы, проведенные в монастыре, притупили ее интерес к другому полу. Мужчины не притягивали ее. Да, в мыслях она страшилась того мига, когда перед ней когда-нибудь предстанет мужчина с недвусмысленным намерением. Мельхиора она могла уж точно не бояться. В детстве они часто купались с ним в речке нагишом, и для обоих это была самая естественная вещь на свете. Почему что-то должно было измениться?

При виде мигающей лампы в памяти вдруг всплыли события прошлой ночи, и у нее задрожали руки. Смочив слюной большой и указательный пальцы, она потушила свет и легла на правую часть кровати. Мельхиор молча, не раздеваясь — видимо, чтобы быть готовым ночью в любой момент отразить атаку врага, — последовал ее примеру.

«Интересно, о чем сейчас думает Мельхиор?» — пронеслось в голове у Магдалены. Издалека в темную каморку проникал уличный шум — там горланили, орали, хлопали в ладоши. Сморенная приятной усталостью, она уже почти засыпала, когда рядом вдруг раздался голос Мельхиора.

— Ты меня не спросила, почему я вновь заговорил, — сказал он.

Магдалена моментально проснулась. Что она должна ответить? Как реагировать? Выдержав паузу, она произнесла в темноту:

— Я боялась, что мой вопрос будет тебе неприятен.

После этого в комнате снова надолго повисло молчание.

Тишина казалась бесконечной, пока у Магдалены не лопнуло терпение, и она спросила:

— И как ты думаешь, почему к тебе вернулась речь?

Мельхиор явно ждал этого вопроса.

— Сначала ты должна узнать, почему я потерял речь, — ответил он, не в силах справиться с волнением.

— Ты расскажешь мне?

Похоже, ему был нужен разбег для длинного объяснения, ибо Мельхиор приступил к рассказу не сразу — сначала медленно, а затем все живее и живее, так что речь его стала более уверенной. При этом он говорил как бы отстраненно, будто рассказывал чью-то чужую историю, а не вспоминал свою собственную.

— Моя мать была белошвейкой. Женщина очень талантливая и ослепительная красавица. Никто, включая ее саму, не мог предположить, что именно эти качества станут причиной ее трагической судьбы. Ловкость ее пальцев и прекрасный вкус, с которым она шила тонкое белье, уже в молодые годы обеспечили ее богатыми клиентами. Дворяне заказывали моей матери нательное белье, и даже епископ Регенсбургский шил у нее стихари с роскошной отделкой из дорогих кружев. Именно последний воздавал должное не только швейному искусству своей портнихи, но и ее длинным рыжим волосам и пышным грудям, которым бы позавидовала любая кормилица.

Однажды, когда она принесла епископу заказанное церковное облачение, тот без обиняков спросил ее, не хотела бы она услужить ему, — именно так он и выразился, добавив при этом, что вреда ей ни в коем случае не нанесет. Будучи юной и неопытной, мать почувствовала себя польщенной, а перспектива выгодно заработать на любви и тот факт, что епископ был видным мужчиной приятной наружности, окончательно рассеяли ее сомнения.

От тебя наверняка не укрылось, что все наши духовные сановники, вопреки законам Церкви, содержат наложниц. Многие умудряются иметь даже несколько связей, чем и похваляются между собой. В отличие от них епископ Регенсбургский оказался человеком чести и совести. Во всяком случае, как утверждала мать, второй у него не было, никто не оспаривал у нее епископское ложе…

Магдалена взволнованно перебила Мельхиора:

— Мне кажется, я уже знаю, что произойдет дальше!

— Ты права, — продолжил Мельхиор свой рассказ. — Плодом этой тайной любви стал я.

— Ты сын настоящего епископа!

— Я этого не отрицаю.

— Но…

— Никаких «но»! Это всего лишь предыстория того, что я хочу рассказать на самом деле.

— Тогда продолжай, Мельхиор! Епископ с тобой дурно обошелся?

— Отнюдь, — возразил Мельхиор. — До моего четырнадцатилетия он заботился — хотя и в полной тайне — о своей содержанке и обо мне. Он определил меня к бенедиктинцам в расположенный поблизости монастырь Меттен и дал мне строгое воспитание. Я научился читать и писать, немножко освоил латынь и должен был, вероятно, стать монахом ордена святого Бенедикта. Но тут произошло непредвиденное.

В епископальной резиденции участились кражи, таинственным образом оттуда исчезали золотые кубки и ценные книги, картины и драгоценная посуда. Подозрение давно уже пало на Иоганна Вайтпрехта, приват-секретаря его преосвященства, но никто не мог поймать его с поличным. Пока однажды заезжий торговец картинами не предложил епископу купить полотно с изображением Мадонны кисти Яна ван Эйка[4], пропавшее из резиденции два или три года тому назад. Торговец забыл, что когда-то именно здесь купил картину. Он опознал Вайтпрехта как продавца, которому заплатил пятьдесят золотых гульденов.

Епископ прогнал к черту Иоганна Вайтпрехта. Но тот пошел не к черту, а к епископу Вюрцбургскому, постоянно враждовавшему со своим регенсбургским собратом. В обмен на хорошую должность Вайтпрехт пообещал майнцскому преосвященству снабдить его чрезвычайно пикантными сведениями о его дунайском недруге. За тридцать сребреников Вайтпрехт выдал имя любовницы регенсбургца.

Когда новость долетела до Регенсбурга, епископ, мне противно называть его отцом, повел себя как последний негодяй. В день Воскресения он, чтобы оправдаться, провозгласил с амвона, что моя мать, белошвейка, коварным образом околдовала его и с помощью магии принудила к сожительству. Низкий слуга Господень клялся, что он никогда и ни за что не опустился бы до такого разврата добровольно. Любые попытки использовать человеческую импульсивность суть не что иное, как наущение дьявола.

Случайно оказалось (лично я не верю ни в какой случай), что два монаха-доминиканца, горячие приверженцы инквизиции, были в то время в Регенсбурге. Мою мать тут же арестовали, обвинили в колдовстве и приговорили к сожжению на костре между молитвами «Ангел Господень» и полуденной.

Магдалена вскочила с постели и как безумная вперила взгляд в темноту каморки.

— Боже мой! — лепетала она, не в силах произнести ничего другого. — Боже мой!

Похоже, своим рассказом Мельхиор освобождался от давно преследовавших его наваждений. Поток его красноречия было уже не остановить:

— Странствующий проповедник, попросившийся переночевать в нашем монастыре, принес весть о страшном приговоре. Он не знал имени осужденной колдуньи, но я не сомневался, что речь могла идти только о моей матери. Ничего никому не сказав, я убежал из монастыря бенедиктинцев и отправился в Регенсбург. Мне повезло, на берегу реки попался лодочник, тащивший вверх по Дунаю свою лодку с грузом с помощью двух крепких рабочих лошадок. Он пытался справиться со своей задачей в одиночку, без помощника, и ему стоило огромных усилий удерживать свое плоскодонное судно на достаточном расстоянии от берега. Мне к упрашивать его не пришлось, чтобы он взял меня с собой. Если я стану за руль, сказал он, у него найдется для меня в Регенсбурге даже кое-какая мелочь. В результате я добрался до Регенсбурга за пару дней. Лучше бы я никогда не приезжал туда.

У городских стен вокруг дымящегося костра толпились сотни людей. Подойдя ближе, я услышал выкрики: «Гори, гори, чертова потаскуха!» А рядом орали: «Доминиканцев на костер! Долой инквизицию!»

Я спросил старуху, которая шла мне навстречу, бормоча себе под нос молитвы, что происходит. «Чертова блудница околдовала епископа», — прохрипела она и тут же снова погрузилась в свои монотонные причитания. Мне стало ясно, что я опоздал.

Сам не знаю, какие дьявольские силы подгоняли меня, когда я протискивался сквозь исступленную толпу в передний ряд. Что я, собственно говоря, хотел увидеть? Как горела моя мать? Публика тем временем разделилась на две партии. Сторонники приговора инквизиции принялись дубасить своих противников, осуждавших позорный вердикт, а с ним и всю инквизицию. Мне тоже досталась пара тумаков, уж не знаю, с чьей стороны, но самый страшный удар настиг меня, когда порыв ветра отнес в сторону облако густого едкого дыма, до тех пор милосердно скрывавшее костер и жертву.

Толпа взвыла сотнями глоток. Лишь я оставался нем. На возвышении, посередине тлеющего штабеля дров, стояла моя мать, привязанная к столбу. Мешкообразная власяница, в которой ее отправили в последний путь, черными лохмотьями свисала с ее тела. Голова была запрокинута, а длинные волосы полыхали, как вспыхнувший стог сена. Я онемел от ужаса, в горле застрял ком. Перед глазами стояло ее искаженное страданием лицо с широко раскрытым ртом, словно исторгающим вопль боли. На самом деле она уже давно была без чувств.

Все это я видел собственными глазами, но мозг мой отказывался верить, хотя в голове постоянно стучало: все, что ты видишь, — это не дурной сон, все происходящее — страшная реальность. Черни тоже понадобилось время, чтобы переварить увиденное. Сильный порыв ветра на какое-то время заставил всех замолчать, и было слышно лишь потрескивание огня. А затем из задних рядов снова раздались выкрики: «Гори, гори, чертова потаскуха!», тут же перекрытые воплями противников: «Долой инквизицию!»

Ветер тем временем еще сильнее раздул костер. Желтовато-коричневый чад окутал кошмарное действо плотной завесой. Мне самому захотелось присоединиться к крикам против доминиканцев, но с моих губ слетело лишь: «Долой…» А потом меня вдруг хватил удар, будто разряд молнии ударил в мою голову. Мне казалось, что у меня внутри все пылает. Тело вдруг застыло, и последняя моя мысль была: «Если тебя сейчас кто-нибудь толкнет, ты рассыплешься на сотни осколков, как глиняный кувшин, упавший на землю». Больше я ничего не помню.

Очнулся я, лежа в пыли в сторонке, когда сердобольная тетка, дородная матрона, плеснула мне в лицо водой и справилась о моем здоровье. Я растерянно огляделся. Неподалеку я увидел догоревший костер, вернее, то, что пощадили языки пламени. Едкий смрад, висевший в воздухе, разогнал большинство зевак. Некоторые, довольно осклабившись, пританцовывали вокруг кучи обугленных поленьев и курившейся золы.

Я хотел ответить на вопрос толстой тетушки. Собирался с казать, что у меня все в порядке, но мне еще нужно немного времени, чтобы полностью прийти в себя. Хотел поблагодарить ее, но у меня ничего не получалось. Я понапрасну раскрывал рот, безуспешно пытаясь выдавить из себя хотя бы слово, глубоко втягивал воздух, словно беря разгон. Но оставался нем как рыба. Делая одну за другой безуспешные попытки что-нибудь произнести, я, казалось, сходил с ума.

В этот момент мне в голову пришли мрачные мысли. А что, если моя мать все же была одержима бесом и теперь он поселился во мне? Ты не можешь себе вообразить, каково это, когда ты ясно мыслишь, но не в состоянии произнести ни слова вслух.

Я вскочил, отряхнул пыль со своей одежды и помчался прочь, как будто за мной гнались черти. Я несся по каменному мосту в северном направлении, сам не зная, куда мне надо. Лишь бы подальше от места страшных событий.

И только вечером, когда мои легкие были словно обожжены, а каждый шаг отзывался резью в боку, я рухнул на лесной опушке в мох. Три недели я блуждал по холмам и долинам Штайгервальда и знаками просил работы у крестьян. Но большинство прогоняло меня, не понимая или опасаясь, что я одержим злым духом.

Все эти три недели я питался подаяниями или тем, что можно было найти в лесу в летнюю пору, пока наконец не вышел к подворью твоего отца. Он давно подыскивал себе работника, которому не надо платить. Конец истории ты знаешь…

Магдалена с глубоким волнением слушала рассказ Мельхиора, тыльной стороной ладоней вытирая слезы.

— Теперь мне ясно, почему ты замолчал, — проговорила она, тихонько всхлипнув. — Но эти мысли об одержимости выкинь из головы. То, что с тобой произошло, любого могло лишить дара речи.

— Так или иначе, но с тех пор я избегал встречи с огнем в любом виде. Бегал от него, как черт от ладана. Если бы я мог предположить, что именно огню суждено избавить меня от немоты, я бы в первый же Иванов день стал прыгать через костер с мальчишками. Кстати, именно в эти годы я осознал, сколько ненужного и глупого говорят люди, вместо того чтобы держать язык за зубами. Ты меня еще слушаешь?

По ровному дыханию девушки Мельхиор понял, что она заснула. Он вовсе не обиделся, потому что и сам ужасно хотел спать, и через несколько минут тоже погрузился в глубокий сон.

Сквозь крошечные оконца каморки уже проникали первые лучи солнца, когда Магдалена и Мельхиор были разбужены громкими бесцеремонными звуками. Тяжело шагая, кто-то поднимался вверх по лестнице. Перед их дверью шаги стихли, послышался таинственный шепот, и не успели постояльцы по-настоящему проснуться, как дверь комнаты распахнулась и четверо мужчин в угрожающих позах столпились вокруг кровати.

Магдалена надела на голову чепец и натянула до подбородка овечью шкуру, служившую им одеялом. В одном из четырех непрошеных гостей она узнала хозяина «Красного быка».

— Что за наглость? — осадила она старика.

А Мельхиор буркнул хриплым голосом:

— Проваливайте отсюда!

В ответ один из вошедших представился начальником тюрьмы и указал на двух стражей порядка, сопровождавших сто. Затем он обратился к хозяину трактира:

Это и есть та женщина, которая вытащила из своей юбки золотой флорентийский гульден?

Хозяин утвердительно кивнул и скромно потупил взор.

— Назови свое имя, возраст и происхождение, — велел начальник, повернувшись к Магдалене.

Магдалена бросила на юношу взгляд, молящий о помощи. Но Мельхиор тоже был в смятении и не знал, как им действовать в новой ситуации.

В надежде разрядить обстановку Магдалена твердо произнесла:

— Меня зовут Магдалена Вельзевул, мне двадцать два года, и я родная дочь ленника Гебхарда Вельзевула, у которого в двух днях езды отсюда имеется ленное поместье.

— А он? — Чиновник ткнул сжатым кулаком с вытянутым большим пальцем в сторону Мельхиора.

— Я сопровождаю Магдалену в Вюрцбург, — опередил ее с ответом Мельхиор.

— Надо же! — ухмыльнулся начальник. — А ночью, значит, спишь с ней?

Мельхиор поднялся, подошел вплотную к чиновнику, выше которого был на целую голову, и поинтересовался:

— А с какого боку вас это могло бы касаться? И если Магдалена вытаскивает из своей одежды золотой гульден, то я в этом не вижу никакого преступного деяния, кроме того, что уважаемый хозяин постоялого двора возводит напраслину на своих постояльцев, обвиняя их в краже. Ведь вы поэтому здесь, не так ли?

— Угадал, чужак! Но если ты сможешь объяснить мне, откуда у вас золото, вам обоим нечего бояться.

Магдалена и Мельхиор украдкой посмотрели друг на друга. Одна ложь цеплялась за другую — еще немного, и они окончательно запутаются. Поэтому они предпочли хранить молчание.

Однако это еще больше взбесило начальника тюрьмы.

Прекрасно, если не желаете говорить, я посажу вас и башню. Пока не вспомните, откуда взялись деньги. Надевай платье, — велел он Магдалене, — и собирайте ваши вещи!

— У них и вещичек-то нет! — подал голос хозяин. — Только то, что на себе.

Пока Магдалена одевалась, начальник со своими солдатами не спускали с нее глаз.

— Золото в карманах, и ни узелка поклажи. — Он покачал головой. — Думаю, у нас сегодня хороший улов. Вперед!

Вцепившись с двух сторон в арестованных, стражники препроводили их в тюрьму, приземистое трехэтажное строение с зарешеченными окнами невдалеке от городской стены, для чего им пришлось пересечь большую площадь.

Подгоняя пинками и тычками, солдаты затащили их по узкой лестнице на верхний этаж, отперли дверь камеры и впихнули внутрь. Вновь прибывшие были встречены шумом и громким улюлюканьем.

В маленькой мрачной камере, выстланной соломой, без всякого намека на мебель, уже слонялись без дела пять или шесть заключенных обоих полов. Через крошечное оконце под самым потолком свет почти не просачивался. Стоял чудовищный смрад, источником которого была стоявшая в углу старая бочка для отправления нужды.

Дверь с грохотом захлопнулась. Шум утих, и обитатели камеры, четверо мужчин и две женщины, недоверчиво вытаращились на новеньких. Парень с одутловатым лицом, длинными сальными прядями и ввалившимся ртом, в котором отсутствовали передние зубы, с коварной ухмылкой подошел к Магдалене. Скорчив физиономию в отвратительной гримасе, он пощупал ткань ее платья и объявил во всеуслышание:

Кто это к нам пожаловал? Да нам благородных людей в гнездышко положили! — И сделал вид, будто хочет залезть ей под юбку.

Не успел беззубый опомниться, как перед ним вырос Мельхиор. Сжав ему горло обеими руками, он так придавил его к стене, что покрасневший как рак парень начал судорожно хватать ртом воздух и грозил вот-вот задохнуться. Не доводя до этого, Мельхиор разжал руки, и тот беззвучно сполз по стенке.

Магдалене уже не в первый раз закралась в голову мучительная мысль: не лучше ли было остаться в монастыре Зелигенпфортен и не стоит ли ей с покаянием вернуться туда? Она нашла местечко на соломе и с отвращением наблюдала за черными тараканами, искавшими укрытия на голом полу.

— Представляю, о чем ты сейчас думаешь, — тихо произнес Мельхиор, опускаясь рядом на солому.

Магдалена молча кивнула.

Зверская реакция Мельхиора нагнала страху на остальных обитателей камеры. Они робко отводили глаза и переговаривались шепотом, изредка поглядывая на Магдалену и Мельхиора, которые сидели на соломе, прижавшись друг к другу спинами.

Когда в камере уже стояла кромешная тьма, за дверью послышались шаги. Дверь распахнулась, и в проеме появился начальник тюрьмы с фонарем. Его сопровождал неизвестный человек.

Магдалена почуяла недоброе, у Мельхиора тоже появилось зловещее предчувствие. Особенно когда начальник посветил ему в лицо фонарем и спросил своего спутника:

— Вы этого имели в виду?

Ослепленный светом, Мельхиор не смог узнать второго мужчину. И лишь услышал его голос:

— Да, это он!

— А женщина рядом с ним? — снова спросил начальник. Магдалена отчаянно прижалась к Мельхиору. — На постоялом дворе они делили одно ложе, — добавил он.

Незнакомец проворчал что-то неразборчивое, а затем, немного подумав, произнес:

— Тогда отдай мне обоих. Я ручаюсь за них. Тебе достаточно моего слова?

Мельхиор поднял взгляд: это был Великий Рудольфо. Прежде чем Мельхиор успел что-то сказать, Рудольфо поднял сразу обе руки, словно говоря: «Будет лучше, если ты помолчишь!»

Мельхиор промолчал, не ответив и на немой вопрос Магдалены.

Глава З

Как и все чудеса, неожиданное освобождение из оксенфуртской темницы имело простое объяснение. Несколько недель тому назад на пути к Боденскому озеру цирковая труппа лишилась своего обозного по имени Вигоберт, который отвечал за транспортировку всего снаряжения и реквизита, а в первую очередь за натягивание каната, на котором балансировал Великий Рудольфо. На крутой дороге недалеко от Меерсбурга Вигоберт, подкладывал под колеса тормозные башмаки, угодил под собственный фургончик. Он умер в тот же день.

Когда Мельхиор накануне вечером помог Великому Рудольфо натянуть канат, сила и рост незнакомца, ни в чем не уступавшего Вигоберту, произвели на канатоходца огромное впечатление. К тому же внешний вид парня позволял сделать вывод, что дела его обстоят не лучшим образом и он вряд ли откажется присоединиться к труппе бродячих артистов. Правда, Рудольфо никак не мог предположить, что Мельхиор, будучи в обществе женщины, ни при каких условиях не согласится расстаться с ней.

И вот оба стояли перед Великим Рудольфо у его весьма обшарпанного вагончика. Предложение циркача пришлось Мельхиору как нельзя более кстати, но о том, чтобы бросить Магдалену одну на произвол судьбы, не могло быть и речи. Мельхиор отступил на шаг назад и изобразил нечто вроде поклона, Магдалена сделала то же самое. Собственно, Мельхиор хотел поблагодарить избавителя за то, что тот вызволил их из тюрьмы, но не успел этого сделать. Рудольфо порывисто схватил обоих за рукава, и все трое зашушукались.

— Советую тебе еще разок как следует все обдумать! — прошипел Рудольфо, поджав губы. В его голосе вдруг появились угрожающие нотки, а взгляд стал сверлящим. Он добавил чуть любезнее: — Я прекрасно понимаю, что тебе не хочется расставаться с женщиной. Но мы и ей подыщем работу.

От Магдалены не укрылось, что в течение всех переговоров Великий Рудольфо не удостоил ее ни единым взглядом. Даже сейчас, когда речь шла непосредственно о ней. Однако годы, проведенные в монастыре, научили ее, что за кажущимся равнодушием чаще скрываются не столько гордыня и надменность, сколько смущение и даже застенчивость.

— Что ты на это скажешь?

Погруженная в свои мысли, Магдалена не сразу услышала вопрос Мельхиора. Она пожала плечами и выдвинула вперед нижнюю губу, словно показывая, как тяжело ей дается решение. На самом деле она уже давно все для себя решила. Перспектива отправиться вместе с циркачами в странствие по городам и весям после нескольких лет затворничества в монастыре показалась ей освобождением, настоящим избавлением. Разве она не мечтала иногда во время бесконечных монотонных молитв с четками вырваться и увидеть хотя бы небольшую часть этого мира?

— Почему бы нам не попробовать, — ответила она, все еще пытаясь скрыть свой восторг.

Ну вот, видишь! — с удовлетворением воскликнул Рудольфо. — Пойдем со мной, я представлю вас другим артистам, прежде чем мы отправимся в Вюрцбург. Ах да, — Рудольфо вытащил из кармана флорентийский гульден, который управитель забрал у Магдалены, и протянул ей, — с золотом надо обращаться поосторожнее. Золото открывает двери всем, в том числе зависти и подозрительности. Кстати, ваш счет и "Красном быке» я оплатил.

Вот это ты напрасно сделал! — возмутился Мельхиор. — Ты же не знал, договоримся мы или нет.

Великий Рудольфо расхохотался. Он смеялся так громко, что его хохот эхом отражался от голых деревянных стен циркового вагончика.

— Еще как знал! Запомните: если Великий Рудольфо вобьет себе что-нибудь в голову, он это сделает!

На Рыночной улице постепенно становилось оживленнее. Циркачи были заняты сборами к отъезду, и Рудольфо собрал свою труппу. Некоторых из них — знахаря с выбеленным известкой лицом, громогласного рыночного зазывалу Константина Форхенборна, ловкого жонглера, великана из Равенны и королеву-карлицу — они уже видели накануне. Однако при дневном свете и без своих причудливых костюмов эти люди смотрелись совсем иначе.

В труппу еще входили гадалка, темпераментная женщина неброской красоты, и женщина-змея, умевшая гнуть свое изящное тело, как зеленую ивовую ветвь. Но в первую очередь там была настоящая индианка с черными волосами и красной кожей, которую она к каждому вечернему представлению подкрашивала смесью из свекольного сока и бычьей крови. Таким образом ей удавалось преподносить себя на представлениях цирка Великого Рудольфо в качестве трофея Христофора Колумба, который якобы привез ее из своей третьей морской экспедиции в Новый свет. Едва ли кто-нибудь из зевак, плативших деньги, подозревал, что ее звали Гильтруда и что она родом из Рудных гор. Не стоило забывать и четырех ломовых извозчиков, неотесанных парней, воспитанности от которых, впрочем, никто и не требовал.

Все они встретили новичков не то чтобы неприветливо, но с неприкрытой сдержанностью, поскольку считали Магдалену и Мельхиора парой. Особенно внятно свое недовольство выразил Мегистос, так звали сутулого знахаря. С лицемерной вежливостью он осведомился у Рудольфо, не претендуют ли новенькие на отдельный вагончик. Рудольфо горячо заверил всю компанию, что Магдалена и Мельхиор вовсе не муж и жена, что они вообще не пара и лишь случай свел их вместе. Все в это поверили и успокоились — во всяком случае, сделали вид.

Около полудня фургоны были нагружены, лошади и волы запряжены. Колонна пестро раскрашенных цирковых вагончиков и воловьи повозки со снаряжением тронулись в сторону городских ворот. Магдалене и Мельхиору нашлось место в повозке, ехавшей вслед за возглавляющим караван фургоном Великого Рудольфо. Изношенный полотняный тент, дугообразно натянутый над повозкой, который первоначально предназначался для защиты от солнца и дождя, оказался весьма кстати. Ибо те же зеваки, которые накануне восторженно аплодировали артистам, забрасывали их сейчас конским навозом и зловонным козьим пометом, сопровождая это издевательскими выкриками, вроде: «Верните наше белье, которое вы стянули с веревок!» Или: «Верните невинность нашим дочерям!»

— Не обращай внимания! — заметил жонглер, представившийся как Бенжамино и севший рядом с Магдаленой. — Таков уж наш, циркачей, удел: вчера возвышаемы, сегодня презираемы.

Магдалена вымученно улыбнулась. Судя по выговору, жонглер действительно мог быть родом из Италии.

— Давно ты этим занимаешься? — полюбопытствовала она, чтобы завязать разговор.

Жонглер молитвенно сложил руки и театрально воздел их к небу.

Meledetto! Ужасно! — воскликнул он и закатил глаза. — С тех пор как начал ходить! Давненько это было. До двенадцати лет мне приходилось помогать моим родителям, которые были жонглерами и выступали на ярмарках. Но потом настали плохие времена, и они продали меня Великому Рудольфо. Вот я и странствую вместе с ним. Мне грех жаловаться.

Похоже, Бенжамино и вправду не роптал на судьбу.

— А ты? — спросил он, не глядя на Магдалену, ибо вагончик как раз тряхнуло на очередном ухабе. — Ядвига, польская женщина-змея, утверждает, что ты сбежала из монастыря.

— Откуда она это знает, ваша польская женщина-змея? — раздраженно произнесла Магдалена и с кислой миной поправила свой чепец.

— Ядвига говорит, что у тебя нет волос на голове, как и положено монашкам, потому-то ты всегда носишь этот чепчик.

Магдалена метнула пристыженный взгляд на Мельхиора, сидевшего справа от нее. От своего ежика на голове она страдала больше, чем от голода и жажды, которые преследовали ее от самого побега из Зелигенпфортен.

— Ты можешь смело сказать правду, — проворчал Мельхиор, не принимавший участия в разговоре. — В конце концов, ты не сделала ничего дурного.

— Извини, я не хотел быть навязчивым, — перебил его Бенжамино. — Даже если Ядвига права, что ж тут такого? Нынче монахи и монашки тысячами бегут из монастырей, потому как осознали, что посулы вечного блаженства — не более чем дешевое обещание без всякой гарантии. Спроси меня — ни за что не поверю, что Бог создал человека и его природу, чтобы потом оторвать их одного от другого и, больше того, даже запретить человеку поступать согласно своей натуре. Проклятие! Зачем же Бог создал людские инстинкты, если следовать им запрещено? Ведь если Он одарил нас, артистов, способностью удивлять и смешить людей, значит, у нас должно быть право удовлетворять все эти потребности?

Магдалена меньше всего ожидала услышать от итальянца такие слова. Поэтому она с легкостью, не задумываясь, ответила:

— Да, я удрала из монастыря Зелигенпфортен. Но я не нарушала обет. Я сбежала за несколько дней до монашеского пострига. Между прочим, у меня были и другие на то причины, кроме тех, что ты назвал.

— Да ладно, — кивнул Бенжамино, — ты не обязана оправдываться! — После чего он погрузился в долгое молчание.

Изнурительный путь вел через лиственные леса, то в гору, то под гору, иногда дорога становилась настолько плохой, что им приходилось вылезать и толкать фургончики и повозки. Навстречу им то и дело попадались наводящие ужас шайки крестьян. Одичавшие мужчины, числом обычно от пяти до двадцати, имели весьма жалкий вид: изодранная в лохмотья одежда, кровоточащие раны, некоторые с изуродованными руками и обрубленными ногами, замененными на деревянные чурбаны. Их возмущение было направлено не только против аристократии, в первую очередь они боролись с духовенством и засильем Церкви в светской жизни. С помощью грубой силы они пытались добиться отмены крепостной зависимости и десятины. Однако их бунты были заведомо обречены на поражение.

На полпути, в гуще букового леса, такая банда напала на цирковой обоз. Магдалена теснее прижалась к Мельхиору, не выказывавшему ни малейшего признака страха. Он шепнул Магдалене в ухо:

— Не бойся! Они нам ничего не сделают, они знают, что мы на их стороне.

И в самом деле, вскоре после того как несколько мужиков схватили под уздцы лошадей и остановили фургончики артистов, предводитель свистнул дважды, и все опустили оружие — пики и косы, ножи и топоры.

Мельхиор выпрыгнул из фургончика и с невозмутимым видом подошел к предводителю.

— Скажи своим людям, что мы бродячие артисты. А артисты всегда на вашей стороне!

— Знаю, знаю, — проворчал вожак, — вы — труппа Великого Рудольфо. Извини моих людей за несдержанность. Но в наше неспокойное время каждый встречный для нас поначалу враг. Ведь вы Рудольфо?

Услышав свое имя, Рудольфо высунул голову из повозки.

— Я — Великий Рудольфо! — Канатоходец прыжком выскочил из своей пестрой кибитки и огляделся с видом триумфатора.

— Рудольфо, Великий Рудольфо! — восхищенно выдохнули вооруженные крестьяне.

Мгновение Рудольфо наслаждался неожиданным успехом. Потом вполне серьезно заметил:

— Здорово они вас отделали! — Он подошел к молодому парню, с головы до ног перемазанному кровью. Его правая рука, а вернее, то, что от нее осталось после боя, была вправлена в трубку, сложенную из двух черепиц, связанных бечевкой, и оттуда на землю капала кровь.

— Ему еще и шестнадцати нет, — пояснил предводитель, поймав взгляд Рудольфо. — Но самое ужасное то, что все было напрасно!

Рудольфо неожиданно рявкнул, да так, что его крик эхом разнесся по лесу:

— Где этот чертов знахарь?

Тот вышел из-за повозки, ссутулившись, отчего его горб стал еще более заметен, и осмотрел обрубок руки мальчика. Он и не пытался скрыть, с каким отвращением выполнял свою миссию.

— Я же не военный лекарь, — бросил он, не поднимая глаз.

— Но мальчишка не выживет в таком состоянии!

— Да уж, это точно.

— Ну и?.. — Рудольфо рассвирепел, циркачи никогда не видели его в таком гневе. — Что ты за убогое создание! Каждый вечер поучаешь народ на рыночных площадях, заверяя, что от любой болезни существует травка, что ты способен вернуть столетним старцам мужскую силу, с помощью вероники избавить от чесотки, а обреченного на смерть с легкостью бросаешь на произвол судьбы. Ты настоящий шарлатан, а не знахарь!

Тем временем вся труппа кольцом окружила несчастного парня, знахаря, Рудольфо и предводителя повстанцев. Словно неожиданно озаренный духом христианского милосердия, знахарь деловито хлопнул в ладоши и воскликнул:

— Принесите мои сундуки и ящики из фургона! Нельзя терять ни минуты!

Кучера, принявшие близко к сердцу судьбу мальчика, мигом выгрузили знахарские инструменты на землю, и лекарь принялся обрабатывать рану. Он окунул бесформенный корень, похожий очертаниями на фигуру толстухи, в пузырек с мутной таинственной жидкостью и осторожно прижал корешок к открытой ране. Парень вскрикнул от боли и воздел обрубок руки к небу, взывая о помощи. Когда он опустил руку, боль утихла и кровь была остановлена.

Пока знахарь молча обрабатывал рану настойкой и смешивал из дюжины разных колбочек напиток, который должен был влить в парня новую жизненную силу, предводитель, обращаясь к Рудольфо, начал свой рассказ:

— Долгое время они смертельно ненавидели друг друга — господа архиепископы и епископы, благородные каноники, маркграфы и весь этот дворянский сброд. Но когда все обернулось против нас, крестьян, они вдруг тесно сплотились. Как скот гнали нас перед собой, безжалостно вырезали и истребляли. «Колите их, режьте их!» — кричали они с ненавистью. У меня до сих пор стоит в ушах их боевой клич. Позавчера нас разбили союзные князья. Те крохи, что уцелели, вроде нас, разбежались во все стороны. Теперь прячутся в лесах или нападают на своих же, на крестьян, которые отказываются давать им еду из страха перед местью союзных князей.

Изнуренные и ослабленные, мужчины лежали на земле. Когда Рудольфо призвал свою труппу поделиться с ними съестными припасами, которые они везли в повозке с ларями, крестьяне набросились на пищу, как изголодавшие дикие звери, дрались за куски побольше, дубася друг друга, пока предводитель не привел их в чувство громким «Эй, вы!».

— И что же будет дальше? — осторожно осведомился Рудольфо у вожака, руководствуясь при этом своими собственными интересами. Ему пришла в голову мысль, что появление артистов, пожалуй, не совсем уместно в этих краях и было бы лучше объехать Вюрцбург стороной.

— А что может быть дальше? — саркастически рассмеялся вожак. — После проигранной битвы дела наши будут еще хуже, чем раньше. Что же до города Вюрцбурга и его восставших жителей, то епископ выставил им до завтрашнего утра ультиматум: они должны сдать все оружие, с каждого крестьянского двора выплатить его светлости возмещение убытков, присягнуть на верность сеньору, осудить предводителей восстания и открыть городские ворота союзным князьям.

— Ну и как, они сделают это?

Вожак пожал плечами.

— А что им остается? Если жители Вюрцбурга не подчинятся требованиям, люди епископа, как поговаривают, грозятся поджечь поля и виноградники, а всех горожан, достигших тринадцати лет, отправить на тот свет.

У Магдалены, слушавшей слова предводителя, дрожали губы. Мельхиор, взяв девушку за руку, попробовал ее успокоить:

— Артисты не считаются сторонниками повстанцев, так что нам нечего опасаться. Ты можешь не волноваться.

Знахарь между тем закончил лечение раненого мальчика и принялся убирать свои инструменты в ящики и сундуки. Тут из леса с западной стороны послышался конский топот. Болотистая лесная почва приглушала ритмичный цокот копыт, делая его похожим на удары в литавры. Вожак с открытым ртом вслушивался в приближающийся шум.

— Люди союзных князей! — выпалил он. В тот же миг повстанцы вскочили с земли и бросились бежать на восток. Последним ковылял бедолага, опиравшийся на кривую палку, а с ним парень, которого лечил знахарь.

Не успели они скрыться в чаще, как на поляне появился стройный всадник на вороном коне, за ним следовал тучный наездник, по черно-белому одеянию которого нетрудно было узнать каноника. Всадник на всем скаку осадил лошадь, так что та вздыбилась, несколько раз перебрав в воздухе передними ногами, прежде чем остановиться возле Великого Рудольфо. Каноник проделал то же самое, хотя и не столь лихо.

Пока около десятка всадников выезжали на поляну, первый спрыгнул с лошади и подошел к Рудольфо:

— Кто ты? Назови свое имя.

— Я — Великий Рудольфо. — В голосе канатоходца прозвучало некоторое высокомерие, и Магдалена в предчувствии бурной грозы втянула голову в плечи. Особенно когда Рудольфо продолжил: — Я — король бродячих артистов. А вы кто такой?

— Я — Георг Трухзес фон Вальдбург, которого еще называют главнокомандующим его императорского величества, князя-архиепископа Вюрцбургского, архиепископа Майнцского, архиепископа Трирского, курфюрста Пфальцского и герцога Баварского.

— Очень приятно. — Рудольфо как ни в чем не бывало кивнул ему. — Вы, конечно, слышали обо мне?

— Что-то не припоминаю, — хмыкнул Трухзес, слегка раздраженный невозмутимостью циркача, и продолжил: — Но, может быть, тебе доводилось слышать о крестьянском палаче?

Окружавшие их всадники осклабились.

— Должен, в свою очередь, разочаровать вас, ваша милость. Трухзес, как вы изволили именовать себя, не каждый день встречается на пути бродячего артиста.

Тут уже зафыркали циркачи, сгрудившиеся на безопасном расстоянии и робко наблюдавшие за разговором.

Главнокомандующему его величества показалось, что беседа выходит из-под контроля. Так или иначе, но он не привык, чтобы с ним разговаривали на равных, да еще с изрядной долей иронии, поэтому он резко бросил:

— Кто-нибудь может мне объяснить, почему он осмеливается называть себя королем шутов, к тому же Великим Рудольфо? По-моему, не так уж он и велик!

— Не ростом! Тут вы совершенно правы, ваша милость. Но что касается моего умения, еще никому не удавалось превзойти меня и мое искусство.

— А в чем состоит твое искусство, циркач?

— Я легко поднимаюсь по канату на самые высокие церковные башни. Это под силу лишь одному человеку во всем мире, Великому Рудольфо! — Правой рукой канатоходец прочертил в воздухе элегантную дугу, словно ожидая бурных оваций.

— А остальная публика? — Георг фон Вальдбург пренебрежительно махнул в сторону артистов и внимательно осмотрел каждого в отдельности. Его взгляд задержался на Магдалене.

Магдалена опустила глаза, не в силах выдержать пронзительный взгляд высокопоставленной особы. Грузный каноник, скорее равнодушно наблюдавший за разговором, подошел к Трухзесу и что-то зашептал ему на ухо.

— Так отвечай же на мой вопрос! — прикрикнул тот на Великого Рудольфо.

— Ну, в общем, так, — обстоятельно начал Рудольфо, — мы дивим публику разного рода кунштюками, смешим фокусами, словом, удовлетворяем любопытство людей, их страсть к сенсациям. Но, пожалуй, это не самое правильное в эти горестные дни.

— Что ты несешь, шут, — возмутился Трухзес фон Вальд-бург. — Именно в плохие времена народ нужно отвлекать, так что вы появились как раз кстати.

Однако Рудольфо решительно воспротивился этой точке зрения:

— Ваша милость, возможно, народ нуждается в том, чтобы его отвлекли от забот и нужд. Но в тяжелые времена у людей нет лишних монет, чтобы с легкостью бросать их в шляпу циркача. Нет, мы двинемся на запад, в Брабант, где правят Габсбурги и где годами царит мир.

— Габсбурги от вас не убегут, — горячился Георг фон Вальдбург. — А что касается монет в ваших шапках, то вы, шуты, в накладе не останетесь, если порадуете горожан Вюрцбурга своим искусством. Скажем, десять гульденов в день и по два гроша на питание каждому.

Великий Рудольфо сморщил лоб, как бы обдумывая предложение. За десять гульденов можно было купить чистокровную лошадь лучшей породы! Тем более что на всем протяжении вниз по Майну до Майнца выступать артистам все равно было негде.

— Я не хочу на тебя, конечно, давить, — добавил Трухзес. И не успел Рудольфо заверить, что согласен с предложенной суммой, как главнокомандующий изрек: — Скажем, пятьдесят гульденов за три дня. Соглашайся!

Увидев, как каноник закатил глаза, будто отрешенный столпник, Рудольфо молниеносно схватил руку Вальдбурга и пожал ее.

— Договорились, ваша милость! Мы вас не разочаруем.

— Надеюсь, артист! — воскликнул тот, взмыв на своего горячего жеребца и пришпорив его. — Завтра около десяти утра городские ворота будут открыты для вас! — И, подбадривая лошадей криками, кавалькада исчезла за деревьями.

— Ловкий переговорщик этот Рудольфо, — шепнул Мельхиор Магдалене, все еще судорожно сжимавшей его руку.

— Я ужасно боялась, — тихо ответила Магдалена.

Между тем на поляну опустился вечер, и Великий Рудольфо отдал приказ разбить лагерь прямо тут. В мгновение ока повозки и фургоны были составлены в каре, защищающее лошадей и волов. Между деревьями возничие натянули тент, а землю выстлали соломой, которую возили в своей повозке. Все это было проделано так слаженно и быстро, что Магдалена не могла опомниться от удивления. Чтобы не стоять в бездействии, она спросила первого попавшегося, чем могла бы быть полезна. Им оказался великан из Равенны, якобы пивший из водосточной трубы.

— Ах ты, Боже мой, малышка! — расплылся тот в широкой улыбке. Магдалену покоробило, что он назвал ее малышкой. Хотя, конечно, если сравнить его и ее рост, она выглядела рядом с ним просто ребенком. И все же его обращение показалось ей неуместным, и она передразнила его:

— Ах ты, Боже мой, великан!

Тот сразу понял намек Магдалены и примирительным тоном сказал:

— Я не имел в виду ничего плохого, но я ведь даже не знаю, как тебя зовут.

— Магдалена, — представилась она.

— Леонгард Куенрат, — ответил великан.

— А ты в самом деле родом из Равенны?

— Чушь собачья. Моя люлька стоит в Штрасбурге.

— Большая, должно быть, люлька.

— Ничего подобного. До семи лет я был не выше сверстников. Но, свалившись однажды с осла, я вдруг начал расти, как ива у ручья. Нас, детей, было семеро, и мать ругала меня, что я объедаю семью. Отец мой, мельник, лупил меня, потому что я воровал у него муку и выменивал на хлеб. Тогда я сказал себе, что хуже мне нигде не будет, и сбежал, попав прямо в руки Великому Рудольфо. Он объявил, что давно ищет такого, как я. Он-то и нарек меня великаном из Равенны. Сказал, что это звучит куда экзотичнее, чем Леонгард Куенрат. С тех пор я великан по профессии, меня никто не бьет и мне не надо страдать от голода. Пока, во всяком случае. — Подмигнув, он добавил: — Тебе ведь нравятся высокие, сильные мужчины?

— Ты имеешь в виду Мельхиора? — рассмеялась Магдалена. — Мы случайно вместе. Больше здесь нечего обсуждать.

Мельхиор тем временем разжился в продуктовом вагончике хлебом и кислой капустой из бочки.

— Не слишком жирно, но вполне сносно, — заметил он, отдавая Магдалене половину. К еде полагалась вода из огромной бочки, занимавшей половину площади четырехколесной фуры. Вторая бочка, стоявшая там же, была якобы наполнена вином. По крайней мере, так утверждал великан из Равенны. Но, просвещал он, вино выдают только по особым случаям, чаще всего, когда Великий Рудольфо совершал очередное бравурное восхождение по канату.

Стояли дни, предшествующие началу лета, и, хотя солнце показывалось редко, ночь, как и все предыдущие, была теплой, быть может, оттого что климат по течению Майна был мягче, чем в других немецких землях.

По примеру артистов Магдалена с Мельхиором накидали себе соломы и обустроили ночное ложе. Магдалена уже собралась, не раздеваясь, улечься спать, как вдруг наступающую тишину на поляне разрезал хриплый голос знахаря:

— Магдалена, тебя зовет Рудольфо!

Рудольфо имел обыкновение ночевать в своем обособленно стоящем вагончике из гладко выструганных досок с козлами для кучера, расписанном синими и красными красками. Вагончик был овеян тайной, и не без причины, поскольку Рудольфо никому из труппы не разрешал переступать его порог, кроме знахаря, а тот, и так немногословный, категорически отказывался рассказывать, что там внутри. Иногда артисты даже спрашивали друг друга, а странствует ли Рудольфо вообще с ними? Может, вагончик ездит пустой?

Обо всем этом Магдалена не имела ни малейшего понятия. И все же чувствовала некоторое замешательство, преодолевая в сумерках пять ступенек откинутой деревянной лестницы и нажимая на дверную ручку. Дверь оказалась заперта. Наконец щеколда была отодвинута, дверь раскрылась внутрь, и перед ней предстал в знакомом уже обличье Рудольфо — в белом шелковом трико и белой рубашке с широкими рукавами. Не произнося ни слова, он жестом пригласил ее войти.

У Магдалены не было времени рассмотреть внутреннее убранство узкого вагончика. С правой стороны, напротив единственного окошечка на продольной стене, мигала коптилка. Проходя мимо, Магдалена отбросила огромную тень на противоположную сторону. По бокам штабелями были сложены книги и пергаментные свитки, напоминая кладку городской стены. Между ними громоздились какие-то странные инструменты непонятного предназначения. На полу стояли два ларя и ящики разного размера. Ни стола, ни шкафа. Не считая воткнутого в угол заброшенного двуногого стула, заваленного книгами, мебели не было.

Рудольфо пригласил ее присесть на один из ящиков, а сам уселся на ларь напротив, видимо, чтобы выглядеть повыше.

— Ты, наверное, уже думала, чем могла бы заняться в труппе, — без обиняков начал Рудольфо.

— Ах, конечно, — поторопилась ответить Магдалена, хотя это отнюдь не соответствовало действительности. Первый день, проведенный среди циркачей, был настолько волнительным, что ей было не до того.

Что бы она могла делать? Танцевать на канате? На это у нее не было ни храбрости, ни умения. Женщина на проволоке? Такого еще никогда не было. Это потрясло бы христианскую западную Европу!

— Я училась читать, писать и шить, — ответила она после небольшой паузы. Это было правдой. В монастыре она с особой тщательностью следила за состоянием монашеской одежды. — Ведь артистам нужны красивые костюмы. Я могла бы содержать их в порядке.

Рудольфо был явно озадачен таким предложением.

— Мне нравится ход твоих мыслей. Но ты, вероятно, уже заметила, что у каждого из нас не одна обязанность. Жонглер — наш повар, великан из Равенны ухаживает за животными, королева карликов занимается бельем и костюмами, зазывала, не жалея сил, клянчит подаяния, а также еду для людей и зверей у попов и членов городского совета, когда грозы, ливни или суровая зима препятствуют нам в проведении представлений.

Об этом Магдалена вообще не задумывалась. Как и все на свете, по-видимому, жизнь бродячих артистов имела две стороны.

— Поэтому, — продолжил Рудольфо, — я придумал для тебя особое задание. Нашей компании давно нужны необычные аттракционы. Теленок о двух головах едва ли выманит кого-нибудь из-за печи. По непонятным причинам таких в последнее время появляется на свет все больше и больше в одной только Франконии. Королева карликов тоже не одна такая. С низовьев Дуная в наши края переселилось целое племя лилипутов, несколько сотен низкорослых людей, которые за звонкую монету выставляют себя напоказ…

— Зато ты единственный в своем роде, Великий Рудольфо, — перебила Магдалена канатоходца. — Плебс приходит, чтобы увидеть тебя. А не только чтобы поглазеть на женщину трех футов росту!

— Нет, ты этого не понимаешь, — покачал головой Рудольфо. — Мы, бродячие артисты, живем разнообразием, тем, что представляем публике другой мир, который простирается за горизонт собственной жизни. Одному, каким бы зрелищным и необычным ни было его искусство, это не под силу. Но чем многообразнее и оригинальнее мы выступаем, тем с большей готовностью народ дает себя обдурить. Циркачи — это настоящие соблазнители…

— Ну и что же ты придумал для меня? — разволновалась Магдалена.

— Ты будешь выступать в команде. Будешь изображать женщину, которую заживо похоронили, и она семь дней пролежала под землей.

Магдалена опешила.

— Но меня никогда не хоронили заживо. Это был бы обман, Великий Рудольфо!

— Разве все мы, артисты, не обманщики? — лукаво ухмыльнулся канатоходец. — Мы дурачим людей, показывая то, чего не существует на самом деле. Королева карликов — никакая не королева, а жалкое низкорослое создание. Великан из Равенны — вовсе не великан от рождения, он вытянулся вследствие несчастного случая. И то, что он перебрал в росте, он не добрал в уме. Жонглер бросает в воздух одновременно пять мячей и ловит их, при этом морочит всем голову, что он чародей, хотя на самом деле это не магия, а только тренировка и еще раз тренировка.

— А ты, Великий Рудольфо? Когда ты восходишь на самые высокие башни — это тоже обман?

— Да, и ничего другого.

— Не понимаю.

— Тебе это и не надо, — отрезал канатоходец. — Я просто хочу сказать, что не надо терзаться сомнениями и угрызениями совести. Наверняка ты слышала о жене плотника, которая в прошлом году семь дней пролежала в гробу под землей, потому что ее сочли мертвой. Лишь на восьмой день могильщики услышали ее стук. Когда гроб выкопали и открыли, ее лицо было пепельно-серым и она лишилась всех волос. Они были рассыпаны в гробу. Но она была жива. Случай этот привлек к себе всеобщее внимание, в том числе во Франции и Нидерландах. Даже Папа Римский заинтересовался им.

Магдалена провела рукой по своей голове. О Господи, она забыла надеть свой чепчик, который до сих пор избавлял ее от ненужных объяснений. Она застыдилась и предпочла бы провалиться сквозь землю.

— Теперь ты наверняка ждешь объяснений, куда делись мои роскошные волосы, — нерешительно промямлила она.

— Да где ж им быть, — самодовольно улыбнулся Рудольфо. — Разумеется, в каком-нибудь монастыре.

— И ты не хочешь узнать, почему и отчего?

— А, ерунда! Это твое личное дело, ты не обязана отчитываться.

Ох, непросто было разгадать этого Рудольфо, еще сложнее увидеть его насквозь. Похоже, он все умел, все знал и всего хотел. Даже невозможного. Его требование выставить себя напоказ как заживо погребенную, с лысым черепом, наверное, еще и в саване, показалось ей абсолютно неприемлемым. Хотя Магдалена и подозревала, что возражать ему бесполезно, она все же спросила:

— А если я не исполню твое желание? Если откажусь выступать живым трупом?

Рудольфо удивленно поднял брови, округлив их в дуги, и невозмутимо ответил:

— Тогда в нашей труппе будет один лишний едок.

Магдалена поняла, что он имел в виду. Конечно, ей было ясно, что Великий Рудольфо не позволит торговаться с собой.

— Дай мне день на раздумья, — произнесла она наконец.

— Хоть два. Но потом ты должна принять решение. — Не с казав больше ни слова, он открыл дверь вагончика и недвусмысленным жестом выпроводил ее наружу.

Даже в темноте, рассеять которую было не под силу скрытой за облаками луне, Магдалена ощущала прикованные к себе взгляды артистов. Хотя различить отдельные лица было невозможно, она чувствовала, с какой завистью смотрят на нее знахарь, жонглер, рыночный зазывала, великан и гадалка, и слышала их хихиканье. Теперь было ясно, почему Великий Рудольфо, которому сопутствовала слава сердцееда и дамского угодника, взял Магдалену в труппу.

Отыскав во мраке под тентом Мельхиора, Магдалена, не раздеваясь, легла рядом. Шепотом она рассказала ему, что пережила в вагончике канатоходца и какую участь уготовил ей Рудольфо. А потом побожилась, что ни за что на свете не исполнит его требований. Даже если он прогонит ее.

Мельхиор, не найдя в планируемом одурачивании ничего плохого и унизительного, горячо заверил в этом Магдалену. Подумав, он даже предположил, что Рудольфо больше заинтересован в ней самой, а не в ее трюке. Может, и вовсе канатоходец использовал его, Мельхиора, услуги в качестве предлога, чтобы подобраться поближе к Магдалене.

Тут Магдалена бурно запротестовала. Рудольфо скорее вел себя по отношению к ней высокомерно и уж точно не двусмысленно. Хотя у нее не было опыта в любовных аферах, но она бы догадалась о его намерении. Ее наголо обритый череп едва ли мог бы разбудить интерес мужчины. Нет, она считает Рудольфо прожженным и довольно бесцеремонным бродячим актером, который ни перед чем не остановится. А от возражения Мельхиора, что Рудольфо — величайший канатоходец Божьей милостью, Магдалена отмахнулась, заметив, что, вероятно, и за этим кроется всего лишь большое надувательство.

На этом оба заснули.

Глава 4

Следующее утро было благосклоннее к ним. Согревающие лучи солнечными зайчиками проникали через тент и будили спящих артистов. Магдалена, в прошлом привыкшая к раннему подъему, натянула на голову свой чепчик и стряхнула с платья росу, образовавшуюся в ночной прохладе.

Отправившись в лес по срочной нужде, Магдалена наткнулась на гадалку Ксеранту, неожиданно вынырнувшую из подлеска. На голове у той, как всегда, красовалась золотая диадема. Уперев руки в бока, женщина грозно встала на пути девушки.

— Ах ты, облезлая кошка! — в ярости набросилась она на Магдалену. — Не по зубам тебе Великий Рудольфо! Так что руки прочь от него!

Обвинение было таким неожиданным, что Магдалена в первый момент не могла вымолвить и слова. Наконец она взяла в толк, чего хотела от нее Ксеранта.

— Не бойся, — самоуверенно парировала она, — я не возьму то, что принадлежит тебе. Только подозреваю, что Великому Рудольфо от тебя ничего не надо, ни мизинчика. — Магдалена была поражена, как это она набралась смелости высказать в лицо гадалке все, что она о ней думает.

Такой отпор взбесил Ксеранту. Она сделала шаг вперед, скрестила руки на огромной, обвисшей груди и остановилась в угрожающей позе.

— У меня за спиной хоть и побольше годков, зато есть еще полосы на голове! — При этом она попыталась сорвать чепчик с головы Магдалены.

Та отбила нападение и, размахнувшись, залепила Ксеранте пощечину. Такой наглости гадалка никак не ожидала. Доли секунды она решала, защищаться ей и дать сдачи или все же отступить. Но, увидев, что Магдалена приближается к ней, растопырив пальцы и плотно сжав губы, она предпочла ретироваться. На безопасном расстоянии гадалка обернулась и крикнула:

— Ты еще об этом пожалеешь!

Вернувшись, Магдалена застала труппу за сборами. Она рассказала Мельхиору о встрече с гадалкой, чем скорее развеселила друга, и он заметил:

— Теперь у тебя, по крайней мере, появился враг в труппе. И боюсь, — задумчиво добавил он, — Ксеранта будет не единственной.

Пока они устраивались в фургончике, к Магдалене подошла королева карликов и, дернув девушку за юбку, произнесла своим писклявым детским голосом:

— Великий Рудольфо приказал мне передать тебе этот наряд. Ты знаешь, о чем речь.

Магдалена наклонилась и приняла белое платье, потом бросила на Мельхиора вопросительный взгляд.

Тот пожал плечами:

— Ты должна отвечать за то, что делаешь. Но еще больше — за то, чего не делаешь.

— Я считаю притязания Рудольфо унизительными, — возразила Магдалена.

— Тогда не ввязывайся! Но если тебе интересно мое мнение…

— Интересно.

— Мне кажется куда более унизительным, когда наши епископы и проповедники отнимают у бедняков последние гроши, чтобы те якобы обрели отпущение грехов и вечное блаженство.

Магдалена задумчиво кивнула.

— Что до меня, — продолжил Мельхиор, — я исполню желание Рудольфо и буду выступать в его спектакле в качестве Самсона из Нового света.

— «Самсон из Нового света»? И что же ты должен делать?

— Поднять железную наковальню и предложить зрителям сделать то же самое. Кто сможет, получит десять гульденов.

— И ты хочешь это сделать? Пойми меня правильно, я знаю, что ты сильный парень. Но я не могу себе вообразить, чтобы человек поднял наковальню, — даже ты не сможешь!

— Тут ты права, — засмеялся Мельхиор, — в нормальных условиях это действительно невозможно. Но мы ведь среди циркачей, а у них все не так, как кажется. Разумеется, за этим кроется потрясающе простой прием.

— Значит, опять надувательство!

— Ну да, если хочешь, можешь назвать это и так.

Кучера начали поторапливать артистов, и Магдалена с Мельхиором вскарабкались в свой фургон. Возглавляемый сине-красной повозкой Великого Рудольфо, цирковой обоз тронулся в путь. Небольшой отрезок пути они ехали по песчаной дорожке, узкие колеса глубоко увязали в песке, и упряжные животные выбивались из сил. В воздухе то и дело свистели кнуты возничих. Так они добрались до края леса. Перед ними, в речной долине, лежал окутанный утренней дымкой Вюрцбург. Силуэты церквей были настолько филигранны, что казались вырезанными из картины Лукаса Кранаха[5].

На круто обрывающемся склоне возничим пришлось подложить под повозки тормозные башмаки. Это были железные колодки, которые крепились на цепи под повозками и при необходимости подкладывались под задние колеса и блокировали их.

По берегу, вниз по течению, с милю тянулась дорога, отделяющая Майн от укрепленной резиденции епископа и заканчивающаяся каменным мостом. Сразу бросалось в глаза, что на улицах почти не было людей, только ландскнехты в тяжелой амуниции, охранявшие мост с двух сторон. Похоже, что артистов ждали, поскольку постовые кивком пропустили обоз, не поинтересовавшись ни циркачами, ни их грузом.

На Соборной улице, неподалеку от берега, им навстречу вышел посланник Георга Трухзеса фон Вальдбурга, которому было поручено сопровождать артистов до рыночной площади, расположенной неподалеку, где напротив ратуши им было отведено место для лагеря. Площадь была пуста, и казалось, что горожане покинули свой город. В редких случаях в окне появлялась любопытная голова, которая тут же исчезала, стоило ее заметить. А ведь артисты привыкли к ликованию, шуму и крикам, сопровождавшим их въезд в любой город. Даже детей, которые повсюду облепляли вагончики, словно репей платья, нигде не было видно.

По обыкновению возничие начали сооружать бастион из фургонов и повозок, за которыми располагались животные. Команды, разносившиеся по пустынной площади, производили странное, почти жуткое впечатление.

Где же были горожане? Почему прятались в своих домах? Где бы раньше ни выступали артисты, Великий Рудольфо притягивал людские массы. Люди боготворили его, как святого, который странствовал по свету, творя чудеса, а иные даже падали ниц перед ним, принимая канатоходца, облаченного в белый шелк, за Мессию.

В такие дни людей нередко охватывал массовый психоз, который выражался по-разному: в ожидании конца света одни верующие продавали за бесценок все свое земное имущество; другие, став последователями флагеллантов, бичевали себя на площадях и улицах, пока их тела не превращались в кровавое месиво; третьи толкли в ступках мнимые реликвии каких-нибудь святых и смешивали с освященной водой, чтобы потом с помощью этой кашицы обрести здоровье или, в лучшем случае, вечное блаженство. Некоторых одолевала страсть к пляскам, и они у всех на глазах порхали и извивались, пока в полном изнеможении или даже замертво не падали оземь.

То, что горожане пренебрегали собственным городом, избегали улиц и площадей, повергло циркачей, всего навидавшихся на своем веку, в полное замешательство.

Магдалене поручили принести воды из городского колодца, и она отправилась в путь с двумя большими глиняными кувшинами. Уже издалека она увидела двух склонившихся над колодцем мужчин, которые, казалось, собирались попить воды. Однако подойдя ближе, она поняла, что тот, что помоложе, обмывал старшему лицо и руки.

Поставив кувшины на ступеньках, ведущих к колодцу, Магдалена дружелюбно поздоровалась. Однако ни тот ни другой не удостоили ее даже взглядом. И лишь когда она приблизилась и разглядела страшные раны на лице пожилого мужчины, молодой, явно тяготившийся встречей, буркнул:

— Ты, видно, не местная?

— Нет, — ответила Магдалена и робко добавила, словно извиняясь: — Я из труппы циркачей, нас в ваш город пригласил Трухзес фон Вальдбург.

Молодой смачно сплюнул на мостовую и воскликнул:

— Крестьянский палач! Величайший изверг из тех, кто ходит по нашей земле! Сначала перебил горожан и крестьян, а потом пригнал на нашу голову шутов, чтобы мы еще над этим посмеялись. Убирайтесь подобру-поздорову, пока мы не обернули против вас остатки нашего оружия.

— Не кипятись, сынок, — пробормотал старик, не поднимая глаз. — Циркачи поддерживают скорее нас, чем князей и попов.

Магдалена кивнула, не найдя ничего лучшего в этой ситуации. Помедлив, она спросила:

— Кто это вас так отделал?

Старик замотал головой, не желая отвечать. Однако парень пояснил:

— Заплечных дел мастера нашего благородного господина епископа Конрада и главнокомандующего его императорского величества. — Он поднял голову и посмотрел в сторону крепости Мариенберг, резиденции вюрцбургского епископа. И добавил: — При этом отец больше сделал для епископа, чем все каноники, благочинные и аббаты его епископства, вместе взятые. Люди издалека приезжают, чтобы насладиться его искусством.

— Его искусством?

— Это мой отец, Тильман Рименшнайдер, а я его сын Йорг.

— Знаменитый Тильман Рименшнайдер?

— Знаменитый! — Старик горько рассмеялся. — Что пользы от всей твоей славы, если заказчикам не нравится твое лицо? Или еще хуже: если ты говоришь не те слова не тем людям! Тогда вся твоя знаменитость не стоит ломаного гроша.

Тильман говорил, гневно сверкая глазами, а затем спокойно поднял руки, и Магдалена увидела перебитые кисти, свисавшие, словно мокрые тряпки.

Оцепенев, она бросила вопрошающий взгляд на юношу.

Тот подошел к ней поближе, словно не желая, чтобы отец слышал его, и тихонько сказал:

— Подручные епископа пытали его наверху, в крепости, они перебили ему обе кисти. Как видишь, довели свою работу до конца. Сегодня утром гонец принес мне оттуда весть, что я могу его забрать.

Магдалена закрыла правой рукой рот, подавив вскрик.

— К тем телесным страданиям, которые он испытал, — продолжил Йорг Рименшнайдер, — прибавляется сознание, что он никогда больше не сможет заниматься своим искусством. Боюсь, это разобьет ему сердце.

Медленно, с искаженным от боли лицом старик опустил руки и вновь повернулся к колодцу. Это стоило ему больших усилий, ибо палачи не пощадили и его ноги: каждый шаг давался ему с огромным трудом. Постанывая, он нагнулся над краем восьмигранного колодца и погрузил руки в прохладную воду.

— Как могло такое произойти? — осторожно спросила Магдалена, не сводя глаз со старшего Рименшнайдера.

— Виной всему вековая борьба жителей Вюрцбурга с властями, в первую очередь с епископом, окопавшимся в своей крепости Мариенберг. С тех пор как злосчастный Фридрих Барбаросса пожаловал вюрцбургским епископам герцогскую власть, они ведут себя, как константинопольские султаны, — так же беспощадно и расточительно. Попы и их прислужники живут, подобно князьям, — не платят налогов и пользуются неприкосновенностью. Для них закон не писан. Если у них нет денег, они тут же обкладывают народ новыми налогами — на дом, на землю или виноторговлю. При этом епископу и так принадлежат все виноградники в городской округе. Раньше стычки между жителями Вюрцбурга и их епископами случались каждые пару лет. Но когда крестьяне и горожане по всей стране объединились и сплоченно выступили против епископов, каноников и дворян, дело для досточтимых господ из Мариенберга приняло опасный оборот. Отец, будучи бургомистром, возглавил город и пытался посредничать между епископом и бюргерами, но, увы, безрезультатно. Тем самым он только нажил врагов с обеих сторон.

— Замолчи! — прервал Рименшнайдер сына. — Делу это не поможет.

— Разумеется, не поможет, — разгорячился Йорг, — но все должны знать, какой преступный сброд нами правит. — Он решительно добавил: — После выигранной битвы против мятежных горожан и крестьян досточтимый господин из Мариенберга и благородный господин Трухзес составили список мнимых подстрекателей, в который вошли сто девяносто пять мужчин. Мой отец тоже был среди них. Ему еще повезло, что жив остался. Большинство обезглавили. Милостивый господин епископ смотрел на казни, пока ему дурно не стало. Тогда он приказал себя унести.

У Магдалены комок стоял в горле.

— Теперь-то я понимаю, почему горожанам не до цирка. Почему на нас не обращают внимания и относятся, как к прокаженным.

— Не совсем так, — возразил молодой Рименшнайдер. — Сдержанность горожан имеет другую причину. Поверь мне, после кошмарных событий последних недель и дней нам крайне необходимо развлечься. Но кто-то из наших узнал, что Георг Трухзес фон Вальдбург по поручению епископа купил артистов, чтобы отвлечь народ от собственных преступлений. Не принимайте на свой счет наше презрительное отношение.

Так вот где крылась причина странного поведения горожан! И кто бы мог их за это упрекнуть?

В почти зловещей тишине, окутавшей рыночную площадь, вдруг раздался крик:

— Маг-да-ле-на!

Словно очнувшись после страшного сна, Магдалена подошла к колодцу, опустила свои кувшины в воду и прижала их, чтобы они наполнились. Страдая от боли, Тильман Рименшнайдер вытащил руки из воды.

Видя, как мучается старик, Магдалена сказала:

— Подождите здесь, я пришлю вам нашего знахаря. Как человек он сплошное недоразумение, но славится своим искусством врачевания. Он точно сможет дать вам средство для утоления боли.

Не успел старик отказаться от помощи, как молодой Рименшнайдер с благодарностью произнес:

— Благодарю тебя, юная дева, что не отвечаешь злом на зло. Мы будем ждать.

Во время отсутствия Магдалены циркачи успели разбить свой лагерь на восточной стороне рыночной площади. Девушка рассказала о том, что встретила у колодца резчика по дереву Тильмана Рименшнайдера, который срочно нуждается в помощи. К ее немалому удивлению, ее сообщение не встретило одобрения, хотя имя скульптора было знакомо каждому. Рыночный зазывала, который, часто общаясь со священниками и дворянами, испытывал к ним даже определенную привязанность, заявил, что древорез, как он изволил выразиться, должен задуматься, на чьей он стороне; в конце концов, никто не принуждал его примыкать к крестьянскому восстанию.

Но когда Магдалена во всех подробностях поведала, как тяжко пришлось старику, Леонгард, великан из Равенны, молча подошел к знахарю и показал рукой в направлении колодца. Королева карликов демонстративно встала перед лекарем и, запрокинув голову, запищала:

— И не забудь прихватить свой волшебный чемоданчик!

На том месте, где Сапожная улица вливалась в Соборную, Рудольфе и его возничие поставили тяжелый фургон, который был приспособлен для перевозки толстого пенькового каната. Мельхиор помог канатоходцу закрепить повозку железными болтами толщиной в руку. Отсюда они натянули канат на левую соборную башню, спустив из верхних полуциркульных окон тонкий трос, на котором крепился и подтягивался вверх тяжелый канат.

Поперечная балка на внутренней стороне оконных проемов служила для крепежа. Под критическими взглядами Рудольфо возничие раз десять обмотали балку тросом, как змеей. А затем мастер завязал его сам, расположив пять петель одну за другой и пропустив через них конец. При этом он шепотом произносил какие-то непонятные слова. И хотя кучера уже сотню раз присутствовали при этой процедуре, ни один из них не мог бы повторить священнодействие канатоходца. То же самое, впрочем, относилось и к развязыванию узлов, что Рудольфо удавалось одним-единственным движением.

Вопреки устоявшейся традиции и по настоятельному требованию Георга Трухзеса фон Вальдбурга Великий Рудольфо решил взойти на соборную башню не в сумерках с двумя горящими фонарями в руках, а при дневном свете, что для него было сравнительно легким заданием. Суть же просьбы заключалась в том, чтобы выманить горожан вместе с детьми и домочадцами из их домов.

После того как подготовительные работы были завершены, Рудольфо отправился в лагерь и заперся в своем фургоне. Для артистов это был сигнал, означавший: не беспокоить канатоходца до его выступления.

Они давно уже перестали гадать, что происходит в синекрасном вагончике за пару часов до каждого выступления. Какие только дичайшие домыслы ни возникали — самыми безобидными из них были истовые молитвы за удачный исход или крепкий сон. С течением времени все привыкли к церемонии и из уважения не тревожили мастера. Никто не осмеливался задавать вопросы. И поэтому, когда Магдалена яростно забарабанила в дверь вагончика Рудольфо, она столкнулась с всеобщим непониманием и злыми взглядами. Ей очень хотелось объяснить ему, что горожане не хотят смотреть на артистов по совсем простым причинам. Жонглер-итальянец Бенжамино прытко подскочил к ней и потребовал, чтобы она оставила свою затею. Великому Рудольфо перед спектаклем нужен полный покой. Публика непременно набежит, когда он вступит на канат.

В крайнем возбуждении подбежал знахарь, в одной руке он держал керамический горшок, в другой льняной мешочек с неизвестным содержимым, к животу была пристегнута кожаная сума.

— Через час все начнется, — упрекнул он ее, — а ты еще не надела маскарадный костюм. Пошли скорей!

Магдалена скрепя сердце поплелась вслед за Горбом, как все называли лекаря из-за его скрюченной спины. Рассказ молодого Рименшнайдера о событиях в стране рассеял ее сомнения по поводу того, присоединяться к бродячей труппе или нет. У нее просто не было другого выбора. Ей придется наступить на горло собственной песне и сыграть в представлении роль заживо погребенной. Итак, она предоставила знахарю свободу действий, хотя он был крайне неприятен ей как человек.

В своем вагончике он заставил Магдалену снять чепчик и сесть перед осколком стекла шириной в две ладони и высотой в три. Осколок был выкрашен с задней стороны черной краской, чтобы отразить физиономию того, кто в него смотрелся. Затем он велел ей закрыть глаза. Рассказывая, как он намазал руки Рименшнайдера обезболивающей мазью, а потом привязал к деревянной рейке в надежде, что сломанные кости правильно срастутся, он начал втирать ей в кожу головы, лоб и щеки, шею и плечи клейкую молочную массу. Потом осторожно вынул из льняного мешочка пригоршню белого, не так уж противно пахнущего порошка и растер его двумя руками на ее голове, после чего над ней поднялся столб пыли, как от деревенской дороги после двухмесячного летнего зноя, постепенно осевший на липкой коже.

— Не переживай, — заметил Горб, прежде чем Магдалена открыла глаза, — весь маскарад легко смывается обычной водой.

Застыв от ужаса, она смотрела на монстра в зеркальном осколке. Это было противоестественное существо, не иначе только что восставшее из гроба. Вскрикнув, она замолкла, разглядывая собственный обезображенный портрет. Как бы желая удостовериться, что она еще жива, Магдалена медленно опустила веки и с той же осторожностью открыла глаза. Потом, не двигая головой, так же медленно повела зрачками слева направо и обратно.

— Белый саван! — воскликнул знахарь, вернув Магдалену к действительности. — Тебе еще надо надеть белый саван.

Таинственная тишина, окутавшая город с самого прибытия циркачей, вдруг была нарушена отдаленным звоном литавр и трубным гулом. Шум доносился от моста через Майн, где четверо лакеев в сопровождении воинов, вооруженных алебардами, и важных сановников несли на носилках облаченного в пурпур его преосвященство, милостивого государя епископа Конрада. Дородный милостивый государь благосклонно приветствовал тех немногих прохожих, которых выгнало на улицу любопытство, и благословлял их рукой в перчатке с кичливо красующимся рубиновым перстнем.

В конце Соборной улицы к ним присоединилась такая же представительная и яркая процессия каноников, которые, убрав руки в рукава красных сутан, своими белыми стихарями словно хотели подчеркнуть высокую нравственность и святость. В общей сложности вокруг укрепленного на улице циркового фургона с натянутым к соборной башне канатом толпилось около полусотни сановников. Кроме них, на улице не было ни души — ни перед собором, ни на Соборной улице, где были установлены сцена для циркового представления, помосты для знахаря и жонглера, а также домик гадалки Ксеранты. С улиц исчезли даже последние любопытные. Из-за отсутствия зрителей артисты решили сопровождать Великого Рудольфо к месту его номера и не скупиться на аплодисменты.

Когда канатоходец, одетый в белое, вышел из своего циркового фургончика, у него был серьезный и сосредоточенный вид; во всяком случае, ничто не говорило о том, что это рядовое восхождение, одно из сотен уже совершенных. Когда его взгляд скользнул по Магдалене, он показался ей отсутствующим. Она даже не была уверена, узнал ли он ее вообще. «Немудрено, — пронеслось у нее в голове, — при моем-то наряде».

Ни Магдалена, ни Мельхиор никогда не видели балансирующего на канате Рудольфо, а потому необычная ситуация была им только на руку. Вместе с другими артистами они встали за канониками. Те, и прежде всего тучный епископ Конрад, вертели головами, выказывая беспокойство, поскольку их план явно не срабатывал и горожане по-прежнему сидели по домам, как во времена эпидемии чумы.

Магдалена как завороженная следила за каждым движением Великого Рудольфо. С кошачьей грацией, не обращая внимания на малое количество зрителей, он вспрыгнул на винную бочку, стоявшую справа от каната, прошелся взглядом по тросу до окна на соборной башне и назад, сделал несколько глубоких вдохов, так что его грудная клетка надулась, словно зоб индюка, и осторожно поставил сначала левую, а потом правую ногу на натянутый в воздухе канат.

Без твердой почвы под ногами его движения казались нервными и резкими. Рудольфо еще не сделал ни одного шага, но создавалось впечатление, что, согнув руки в локтях, он борется с силой тяжести. Отчаянно жестикулируя и чуть не заваливаясь набок, он исполнял пляску святого Витта, как те безумные, одержимые танцами, которые бродили по улицам городов.

— Почему он не идет? — шепнула Магдалена Мельхиору. — Что с ним?

Мельхиор молча положил руку на ее плечо, словно говоря: Потерпи, Великий Рудольфо знает, что делает!»

Не прошло и минуты — Магдалене она показалась вечностью, — как Рудольфо вдруг застыл как вкопанный, затем еще раз, взмахнув руками, посмотрел вверх, на свою воздушную цель, и побежал. Да, он именно бежал, словно за ним гнались черти, вверх по канату, уже без угловатых движений, и теперь его руки скорее походили на крылья.

Толстяк-епископ и его свита недоверчиво наблюдали за представлением, впрочем, без тени волнения. В их отношении к происходящему будто сквозила зависть, ведь в тех кунштюках, которые преподносит Новый Завет, Господь всего лишь ходил по воде, но никогда не совершал восхождения по канату.

Лишь этим можно было объяснить, почему никто не пошевелился, когда, достигнув цели, Рудольфо ухватился левой рукой за каменный оконный переплет, а правой в ожидании оваций поприветствовал зрителей. Один лишь великан из Равенны робко хлопнул в ладоши, но тут же остановился, поймав на себе порицающий взгляд епископа. К спуску артиста, гораздо более сложной части номера, поскольку у канатоходца не было цели перед глазами, человек в пурпурном облачении и его свита не проявили никакого интереса. Епископ Конрад дал знак своим лакеям, что пора уходить.

Тут к нему подошел зазывала, в обязанности которого входила забота о финансах.

— Милостивый государь, мы договорились с вашим Георгом Трухзесом фон Вальдбургом о гонораре в пятьдесят гульденов и два гроша на питание для каждого артиста за три дня. Не хочу показаться навязчивым, но не могли бы вы сказать, когда и где мы сможем получить оговоренную сумму.

Лакеи поставили носилки, которые уже подняли, снова на землю, а епископ, беззастенчиво захохотав, посмотрел на окружавших его каноников. Те усердно подхватили наглый смех, словно уже знали ответ его милости.

— Так-так, — произнес епископ, потирая руки в перчатках, — Георг Трухзес фон Вальдбург обещал вам пятьдесят гульденов. Щедрый, видимо, человек. Так пусть он и платит обещанное. Жаль только, что след его давно простыл!

— Но он говорил от вашего имени, ваше преосвященство!

Человек в красном возмущенно покачал головой.

— Чего только не позволяют себе эти ландскнехты, что за народ! Да покарает Господь Трухзеса.

В то время как некоторые каноники, втянув головы в плечи, стыдливо осеняли себя крестным знамением, другие ухмылялись, ударяя себя в бока.

— Но я, — продолжил толстяк, — поступлю с вами великодушно и с христианским милосердием, как и подобает моему высокому сану. Приходите в «Зеленое дерево» на тарелку вечернего супа. Шуты получат горячее и по кружке пива. А завтра чтобы вас не было в городе. Надеюсь, мы поняли друг друга!

Сопровождаемый ландскнехтами епископ Конрад удалился в направлении моста через Майн, еще до того как Великий Рудольфе спустился на землю. Когда зазывала рассказал ему о реакции епископа, тот, видимо, не успев прийти в себя после восхождения, разбушевался и принялся размахивать руками, борясь с воображаемым противником. Потребовалось еще какое-то время, прежде чем он успокоился.

— Мы уезжаем сегодня же! — выкрикнул он вне себя. — А горячее, которое он нам обещал, пусть засунет себе в задницу, толстобрюхий господин епископ! Наших запасов хватит еще как минимум на десять дней. Вниз по Майну есть достаточно мест, где наше появление будет вознаграждено звонкой монетой: Вертхайм, Мильтенберг и Аморбах, не забудем и Ашаффенбург с Ганау. Я уж молчу о Франкфурте. Так что пакуйте вещички!

Мимо Магдалены события сегодняшнего дня проплыли, подобно сказочным картинкам. И лишь когда она у колодца с мыла свой маскарад, превративший ее в мнимую покойницу, которая никому не понадобилась, девушка полностью пришла в себя и в расходящейся кругами воде узнала себя, беглую монахиню Магдалену. Она уже давно поняла, что свобода, на которую ей пришлось променять строгую монастырскую жизнь, обернулась для нее ежедневной борьбой за выживание, сопряженной с тысячей опасностей.

Хотя они по-прежнему делили один вагончик, Магдалена и Мельхиор отдалились друг от друга, без всякого злого умысла. Вероятно, оживление их детской привязанности было продиктовано той вынужденной общностью, которая свела их. От Магдалены не укрылось и то, что Мельхиор все чаще искал общества гадалки Ксеранты. Она не была особо привлекательной, но мужчины и в ведьме увидят красавицу, если приспичит.

Ее новая жизнь представляла постоянно меняющуюся череду странствий и маскарада, напряженных усилий и скуки и, честно говоря, была такой же никчемной, как жизнь в стенах монастыря. С той лишь разницей, что последняя была скорее пригодна для облегчения нечистой совести, с которой человек уже появляется на свет.

Подобные мысли бродили в голове у Магдалены, когда цирковой обоз, проезжая по мосту через Майн, покидал город. Неожиданно кто-то дернул ее за рукав. Маленький мальчик лет десяти или двенадцати, смотревший на нее снизу вверх, сказал:

— Мне велели передать артистам, что, пока их не было, в фургон Великого Рудольфо проникли двое мужчин, из тех, что на «ты» с епископом. Мой отец не знает, важно это для вас или нет, но сказал, что артисты должны знать.

— А кто твой отец? — полюбопытствовала Магдалена.

— Мой отец — Йорг, сын великого Рименшнайдера, которому люди епископа переломали руки. Дед говорит, что он никогда уже не сможет вырезать Мадонну. Но если бы даже смог, все равно никогда бы больше не стал этого делать.

Выпалив все это, мальчишка исчез так же стремительно, как и появился.

На полпути к Вертхайму, выехав к пойменному лугу, труппа остановилась на ночевку. Магдалена зашла в фургон к Рудольфо, чтобы рассказать о таинственном вторжении. Впрочем, новость, похоже, не слишком взволновала его. Напротив, Рудольфо усмехнулся, словно предполагал нечто подобное. Проверив железный замок на двери, оказавшийся неповрежденным, он окончательно смирился с новостью и заметил:

— Негодяев везде хватает, но они сильно ошиблись, если рассчитывали найти у меня несметные богатства. Во всяком случае, ничего из моих вещей не пропало.

Говоря все это, Рудольфо не спускал с Магдалены глаз, как и во время всех предыдущих встреч. Его пронизывающий, пристальный взгляд вовсе не казался ей бесцеремонным или тем более двусмысленным, скорее он вызывал в ее душе странное тепло и ощущение, что он любуется ею. У нее замерло сердце: а вдруг это не более чем плод ее воображения?

Магдалена уже хотела ретироваться, пока ситуация не стала для обоих неловкой. Но тут Рудольфо с кажущейся легкостью и без всяких задних мыслей произнес слова, которым было суждено изменить ее жизнь.

— Завтра придешь? — как бы невзначай спросил он.

— Зачем? — спросила Магдалена, тоже стараясь, чтобы ее слова прозвучали как можно более безразлично.

Тогда Рудольфо схватил ее за руки и силой усадил на деревянный ларь, стоявший справа у стены и заваленный книгами, а сам сел напротив на другой сундук. Фургончик был очень тесным, так что их колени почти соприкасались. Магдалена изо всех сил старалась избежать его прикосновений.

Не только собственные наблюдения, но и рассказы артистов убедили ее, что Великий Рудольфо был странный тип, особенно в том, что касалось женщин. Однако эти наблюдения отнюдь не настроили Магдалену на сдержанный лад и тем более не от толкнули ее от оригинала. Как раз наоборот, сознание своей невостребованности, еще больше укрепившееся с годами, проведенными в монастыре, породило в ней любопытство, ей захотелось узнать, что скрывается за такими словами, как «ухаживание», «любовь» и «восхищение», которые она знала по книгам. Ее научили любить лишь Иисуса Христа и выражать эту любовь только в песнопениях и молитвах.

— Ты красивая, — ответил Рудольфо на ее вопрос. — Я не могу всласть налюбоваться тобою.

Магдалена машинально поправила свой чепчик. Такого она еще не слышала ни от одного мужчины. Да их и не было почти в ее окружении. Девушке показалось, что ее щеки покраснели, и она предпочла промолчать.

— Ты красивая, — повторил Рудольфо почти беспомощно. — Я дал тебе роль мнимой покойницы лишь затем, чтобы другие не засматривались на тебя. Я хочу, чтобы ты скрывала свою красоту под отталкивающей маской. Ты можешь меня понять?

«Нет!» — хотела крикнуть Магдалена, но продолжала упорно молчать.

— Большинство мужчин, — продолжил Рудольфо, и при этом глаза его горели, — стремятся к богатству или славе, а я стремлюсь к совершенству, что же касается женщин — то к безупречной красоте. Ты должна знать, что я взял не Мельхиора, этого увальня, а тебя и твою красоту.

Магдалена не знала, как ей относиться к словам канатоходца. А вдруг Рудольфо, Великий Рудольфо всего лишь насмехается над ней, упиваясь ее беспомощностью и неуверенностью?

Неожиданно он упал перед ней на колени, как нищий, поднял подол ее платья и обхватил двумя руками ее ноги. Он сделал это с таким напором, что ей стало больно. Однако то была приятная боль, от которой она могла избавиться в любой момент, стоило ей сказать лишь слово.

Осознание своей власти придало ей смелости, и она высказала то, что давно вертелось у нее на языке, хотя это и стоило ей больших усилий:

— Я боюсь. Я еще никогда ни с одним мужчиной…

— Не говори ничего больше! — Рудольфо поднял на нее глаза. — Именно это делает тебя такой прекрасной. В наше время женщинами становятся в четырнадцать лет и мужчинам не приходится просить дважды. В двадцать пять лет у женщины уже пятеро детей, она выглядит, как пожухлый кочан капусты, а мужчина подыскивает себе более молодую для любовных утех.

— Как ты это говоришь… — почти беззвучно пробормотала Магдалена себе под нос, однако он услышал едва высказанный упрек.

— Я говорю искренне, — возразил Рудольфо. — Надеюсь, тебя не коробит моя откровенность. Не забывай, мне многое пришлось испытать из того, что тебе еще предстоит в твоем возрасте. Но тем не менее ты мне близка, как ни одна другая женщина. Я ни о чем не мечтаю более страстно, чем о том, чтобы соединить свою судьбу с твоей.

Чем дольше убеждал ее Рудольфо, стоя на коленях, тем больше ее смущала щекотливость ситуации. Магдалена порывисто высвободилась из его объятий, резко отскочив в сторону и оставив коленопреклоненного канатоходца в жалком виде на полу. В нелепой позе, опершись о сундук, он вызвал у нее сочувствие, и она пролепетала слова извинения. Рудольфо поднялся.

Если бы Рудольфо отругал ее, обвинив в манерности и самомнении, и выставил из фургончика, Магдалена нисколько бы не обиделась. Но вышло совсем иначе. С трогательной нежностью канатоходец взял ее правую руку, поднес к своим губам и поцеловал. Ни разу в жизни мужчина не целовал ей руку. Такие жесты не полагались женщине низкого сословия. Тем паче лысой послушнице, снявшей монашескую одежду. Магдалена чувствовала, как кровь стучит у нее в висках.

До нее наконец донесся откуда-то издалека голос Рудольфо:

— Ты все еще не ответила на мой вопрос!

— Какой вопрос? — переспросила Магдалена с отсутствующим видом.

— Придешь ли ты опять завтра? По-моему, нам есть что рассказать друг другу.

— Да, если ты хочешь и если позволят обстоятельства, я буду здесь.

Магдалена покинула фургончик Рудольфо в полном замешательстве. Тихий вечер опустился над рекой, рассыпав по лугу блестки прохладной росы. Дюжина лягушек, а может и больше, громко соревновались, кто кого переквакает. Пахло болотом и сырой землей. Она почувствовала усталость от долгой ходьбы, но не могла заставить себя забраться сейчас в свой вагончик и как ни в чем не бывало лечь рядом с Мельхиором.

Магдалена, словно сомнамбула, побрела к реке и опустилась на траву. Встреча с Рудольфо поразила ее своей внезапностью, как удар молнии. Она была не в состоянии сосредоточиться хотя бы на одной ясной мысли и не мигая смотрела на ленивые воды, протекавшие мимо нее, то журча и бурля, а то снова бесшумно.

Судьба Магдалены опять сделала неожиданный поворот, и она не знала, как к этому отнестись.

Глава 5

Шли недели, цирковая труппа продолжала двигаться вниз по течению Майна. Времена были непростые. Вплоть до Мильтенберга, сонного городка на Майне с нарядными фахверковыми домами, они повсюду натыкались на следы крестьянских восстаний: горящие нивы, тлеющие сараи и сожженные дотла подворья. Хотя горожане встречали их не столь недоверчиво, как жители Вюрцбурга, но, где бы они ни появлялись, отношение было более чем сдержанным и не шло ни в какое сравнение с тем восторженным приемом, который оказывали Великому Рудольфо раньше, стоило ему приехать в какой-нибудь город. Теперь у людей были другие заботы.

Что до Магдалены, то ее состояние напоминало ей детство, когда она однажды отравилась ядовитыми грибами. Она с трудом ориентировалась в реальной жизни. Иногда ей казалось, что она парит над землей, потом ее охватывал угар, схожий с тем, что овладевал некоторыми монахинями в Зелигенпфортен, когда во время литургии на Страстной неделе они кричали в экстазе: «Я здесь, Господь! Возьми меня!» Магдалене такие истерики всегда казались притворством, но сейчас она смотрела на это иначе.

Деликатность Великого Рудольфо, который становился ей все ближе, делал комплименты, но не торопил события, вызывала уважение; ее симпатия к тактичному мужчине росла день ото дня. В те моменты, когда она буквально летала, а это случалось, если он был рядом, Магдалена испытывала неведомое прежде чувство, выпадавшее, как ей казалось, на долю только избранных, — счастье.

В полном лишений детстве и аскетической юности, проведенной в монастыре цистерцианок, ей внушали, что человек появляется на свет вовсе не для того, чтобы быть счастливым. Напротив, земля — это юдоль скорби, и лишь в загробной жизни ее ожидает истинное счастье. В этой жизни человек не может быть счастлив, это что-то неприличное.

Однако неожиданно свалившееся на нее счастье породило раздвоенность ее чувств. Какими бы пьянящими ни были робкие прикосновения Рудольфо — больше между ними ничего не было, — они будили в ней сокровенное желание большего. Она мечтала целиком принадлежать Великому Рудольфо. И одновременно страшно боялась этого.

Конечно, связь Рудольфо с Магдаленой вызывала крайнее недовольство в труппе. Об этом позаботились горбатый знахарь и гадалка Ксеранта. В лице рыжеволосой Ксеранты Магдалена обрела смертельного врага. Гадалка утверждала, что способна увидеть будущее в мерцании полудрагоценного камня величиной с кулак. Впрочем, ненависть была взаимной, еще с тех пор как ослепленная ревностью гадалка набросилась на Магдалену.

Охладели и ее отношения с Мельхиором, который чувствовал себя уязвленным частыми встречами Магдалены с Рудольфо наедине. Его возрастающая антипатия постепенно превратилась в открытую враждебность, находившую выражение в нелестных и обидных замечаниях. Не то чтобы Мельхиор возлагал какие-то особые надежды на Магдалену, нет, он по-прежнему видел в ней маленькую девочку, которая дурачилась вместе с ним на лугах отцовского лена. Мельхиора раздражало то, что после бегства из монастыря она стала клеиться к первому попавшемуся мужчине, вся заслуга которого состояла в том, что он умел ходить по канату. Несомненно, высокое искусство, но кто знал, при каких обстоятельствах он освоил его?

Прошлое Рудольфо было загадкой и именно поэтому порождало естественное любопытство. Складывалось впечатление, что канатоходец в одночасье вырос из земли, как гриб после теплого летнего дождичка. На вопросы о том, как он начинал и кто был учитель, который научил его этому искусству, Рудольфо предпочитал отшучиваться: дескать, одаренным канатоходцем стать нельзя, им можно только быть. Он не любил, когда ему напоминали о его скромном происхождении, а потому все вопросы и, соответственно, все ответы так и остались под покровом таинственности, и уже давно никто из циркачей не отваживался приподнять эту завесу.

От Магдалены тоже не укрылось, что у Рудольфо был некий таинственный, даже магический флер. Природная сдержанность и преклонение перед его выдающимся мастерством до поры до времени удерживали ее от вопросов. Иногда ей казалось, что канатоходец живет в каком-то другом мире. То, что он не походил на людей, которые до этого встречались на ее пути, притягивало Магдалену, она все глубже погружалась в мир артиста и становилась зависимой от него.

В один из теплых летних вечеров, на праздник тела Господня, Магдалена по обыкновению, как почти каждый вечер, была в фургончике Рудольфо. И тут произошло нечто странное, нечто, что впервые вынудило Магдалену задать ему вопрос. Была уже ночь, и они сидели при свете свечи на целомудренном расстоянии, словно дети, страшащиеся собственной смелости. Неожиданно в дверь вагончика постучали.

Рудольфо, казалось, был не расположен реагировать на стук, даже после того, как стук стал громче. Канатоходец не привык принимать незваных гостей в своем жилище. Потом снаружи донесся глухой голос, медленно, словно в глиняный кувшин, произнесший:

— Сатан адама табат амада натас.

Магдалена удивленно посмотрела на Рудольфо и спросила, понимает ли он, что все это значит. Услышав странные слова, гот побледнел и вперил немигающий взгляд в противоположную стену с книгами, словно чужая сила овладела им. Хотя Магдалена была не в состоянии вникнуть в смысл непонятных слов, звуки магической формулы будто повисли в воздухе, как заклинание, врезаясь в сознание.

С вымученной улыбкой Рудольфо попытался успокоить Магдалену, но оставил свое намерение, когда девушка с нажимом вновь произнесла:

— Рудольфо, что все это значит?

Стук возобновился, и загнанный в угол Рудольфо вскочил, схватил Магдалену за руку и подтолкнул ее к двери.

— Я тебе все объясню, — шепнул он сдавленным голосом. — Потом. Пожалуйста, уйди сейчас!

Магдалена не видела причины возражать, хотя ситуация показалась ей странной и жутковатой. На ступеньках фургона стоял рослый мужчина в просторной дорожной накидке. Когда узкий луч света из фургона упал на его лицо, мужчина стыдливо отвернулся. Преодолев четыре ступеньки двумя размашистыми шагами, он исчез в фургоне канатоходца.

В монастыре Зелигенпфортен, где в определенные часы было запрещено разговаривать, монахини позволяли себе подслушивать чужие разговоры, воспринимая это как приятное развлечение. У некоторых это превращалось в страсть сродни греховной жизни в городе порока Содоме на Мертвом море. Магдалена не была исключением. А потому, не дойдя до места своей ночевки, она тут же вернулась назад и, не в силах совладать со своим любопытством, пристроилась под единственным окошком фургончика Рудольфо.

Она стала свидетельницей бурного разговора, легшего скорее бременем ей на сердце, чем доставившего удовольствие. Слова, долетавшие до ее ушей, были овеяны тайной и звучали устрашающе, как «Откровение» Иоанна Богослова. Видения любимого ученика Господа, которому повсюду мерещились изрыгающие огонь мифические животные и одухотворенные ангелы, чьи словеса были не в состоянии расшифровать даже ученые толкователи Библии, всегда казались Магдалене плодом разгоряченного воображения сумасшедшего, и даже с детства привитая вера не смогла переубедить ее.

Странные слова, благодаря которым незнакомец открыл перед собой двери жилища Рудольфо, поразительно походили на загадки, что задавал в своем «Откровении» апостол.

— Кто вы? — услышала она голос Рудольфо. — Назовите свое имя! Я имею право узнать его. Ибо вы, очевидно, один из «девяти». Во всяком случае, вы произнесли тайную формулу Незримого.

Незнакомец ответил своим глухим голосом:

— Тогда называйте меня Децимус. Как вам присвоено имя Квартус, Четвертый, так я буду Децимусом, Десятым.

— Вы дурачите меня!

— Ни в коем случае.

— Есть лишь девять Незримых, пребывающих среди живых.

— Знаю. Я хотел лишь продемонстрировать вам, что посвящен во внешние обстоятельства, окружающие ваш тайный союз, но при этом не имею понятия о тех знаниях, которые вы храните.

— И на чем основывается ваше, скажем, полузнание?

— Это мы тоже не будем обсуждать, как и мое имя. Итак, называйте меня Децимус.

— Ну хорошо. Так что же привело вас ко мне в столь поздний час? Вы меня действительно заинтриговали.

Повисла долгая пауза, словно незнакомец собирался с мыслями. Наконец он произнес:

— Я бы хотел предложить вам сделку. Выражаясь точнее, речь идет о деньгах, больших деньгах. Не отказывайтесь сразу от моего предложения. Сначала выслушайте меня.

— Ну так говорите, в конце концов!

— Нас ждут плохие времена. После того как дворянство и духовенство разбили мятежных крестьян, в городах и деревнях осталось мало продовольствия. Никто сейчас не желает смотреть на циркачей и платить им деньги. Пусть это всего лишь пара крейцеров, которые вы просите за свой цирк. Осень и зима не заставят себя долго ждать. Боюсь, что голод и холод долгое время будут единственными зрителями — вашими и вашей труппы. При этом вы владеете богатством, способным мгновенно избавить вас от необходимости странствовать по городам и весям, зарабатывая не признание и славу, а хулу и издевки.

— Мне кажется, я догадываюсь о цели вашего визита и говорю «нет» еще до того, как вы выказали свое желание.

— Погодите!

Сердце Магдалены было готово выпрыгнуть из груди. Она даже отдаленно не представляла, о чем идет речь. До нее донесся характерный звон, как если бы незнакомец бросил на стол кошелек с деньгами.

— Тысяча золотых дукатов, если вы раскроете мне место, где хранятся девять книг. И одновременно сделаете меня своим преемником.

— То есть вы хотите стать одним из Девяти Незримых.

— Разумеется.

— Но я еще жив! Хотя вы — по неизвестным причинам — знакомы с союзом, как если бы были одним из Девяти Незримых. Однако же от вас, вероятно, укрылось, что один может занять место другого лишь после его кончины. И хотя я чуть ли не каждый день рискую головой, в мои планы не входит прощаться с жизнью в ближайшее время.

— Господь с вами, Великий Рудольфе! У меня и в мыслях не было желать вам смерти. Вам всего лишь надо сделать меня посвященным — десятым в кругу, Децимусом, как говорим мы, латиняне.

Тут Рудольфо рассвирепел. Судя по звукам, он вцепился пришельцу в горло, и Магдалене стало страшно. Еще не хватало стать свидетельницей убийства. Дрожа всем телом, она сложила ладони и прижала их ко лбу.

— Исчезни! — заорал Рудольфо вне себя от гнева. — Исчезни и никогда больше не являйся ко мне, а не то…

— А не то что?

Наступила тишина, жуткая тишина. Магдалене она показалась вечной. Неожиданно дверь распахнулась и одетый в черное чужак вывалился из вагончика. Он еще раз обернулся и крикнул:

— На случай, если вы все же передумаете, знайте: вы найдете меня завтра в это же время на развилке в направлении Миттельберга, это как раз в миле отсюда. Там есть охотничья вышка, с которой при полной луне хорошо просматриваются луга в долине Майна. Обдумайте еще раз дело, запомните: тысяча золотых дукатов!

Его последние слова были едва различимы, поскольку таинственный незнакомец побежал с такой скоростью, что его черная накидка надулась, словно парус на ветру. Не успела Магдалена опомниться, как тусклый лунный свет поглотил его, словно потустороннее явление, растворившееся в воздухе.

Магдалена была чересчур взбудоражена, чтобы отправляться в свой вагончик. Обрывки мыслей вспышками молний мелькали у нее в голове: Девять Незримых, таинственное сокровище — девять книг, за которые чужак был готов выложить тысячу золотых дукатов. А еще в голове застряли фрагменты магической формулы: сатан… адама… амада…

С помощью этой формулы незнакомец дал опознать себя и по крайней мере обеспечил себе вход в жилище Рудольфо. Пароль тайного союза или дьявольское заклинание?

Впервые увидев в Вюрцбурге, как Рудольфо балансирует на канате, Магдалена не могла избавиться от ощущения, что это был кто-то другой. Застывший, немигающий взгляд, механические движения и вызывающая уверенность его выступления зародили в ее душе подозрение, что Рудольфо одержим дьяволом. С тем Рудольфо, которого она узнала, приходя к нему по ночам, канатоходец не имел ничего общего. Сатан… адама… амада…

Ее скромных познаний в латыни, намного, впрочем, превосходивших багаж знаний большинства священников, не знавших ничего, кроме «Dominus vobiscum», то есть «Господь с вами», хватило, чтобы прийти к выводу: это была не латынь, скорее дьявольское заклинание какого-то таинственного братства. Магдалена опустилась на землю под кленом и глубоко задумалась.

Ночь была теплой. С деревьев, обрамлявших извилистый берег реки, доносилось уханье сыча. Напрасно пыталась Магдалена прогнать мрачные мысли о дьяволе и преисподней и переключиться на более приятные, пусть даже греховные мысли о мужчинах. В этом она не слишком преуспела. Перед ее мысленным взором неизбежно появлялся Рудольфо со своим пронзительным взглядом, который она не могла выдержать.

На востоке уже забрезжил рассвет, когда девушка в задумчивости добрела до лагеря артистов. Спать она уже не хотела, хотя в ее состоянии это было бы, наверное, самым правильным. Она стыдливо избегала Мельхиора, с которым по-прежнему жила в одном вагончике.

Магдалена продумала, как ей действовать дальше. У нее было предчувствие, что, несмотря на свой отказ, Рудольфо встретится следующей ночью с таинственным незнакомцем.

Чтобы побольше узнать о тайных связях канатоходца, она решила подкараулить его на развилке и тайком подслушать их разговор.

На следующий день, задолго до полуночи, Магдалена отправилась в путь. Охотничья вышка, названная незнакомцем, была окружена подлеском, отбрасывавшим в лунном свете робкие тени и дававшим ей надежное укрытие.

Вскоре она увидела приближавшийся с северной стороны свет фонаря, трепетавший в воздухе, подобно светлячку. По мере приближения огонек становился ярче и сильнее, пока наконец полностью не осветил дошедшего до условленного места встречи мужчину в черной накидке, с которым она столкнулась вчерашней ночью. Незнакомец забрался по лестнице на охотничью вышку, и Магдалене пришлось пригнуться, чтобы не попасть в поле его зрения.

Она застыла в неподвижности, что было непросто, но необходимо, ведь любой шорох в кустах, любой треск ветки немедленно выдали бы ее. Магдалена слышала тяжелое дыхание незнакомца. Сама она старалась дышать неглубоко, через открытый рот. «Как долго ты это выдержишь?» — мелькнуло у нее в голове.

Время тянулось бесконечно долго. Где же Рудольфо? Полночь давно миновала, и у Магдалены не было более страстного желания, чем глубоко продышаться и наполнить легкие лесным воздухом, но она боялась обнаружить себя. Не сводя глаз с незнакомца, она продолжала сидеть неподвижно. Видимо, она просчиталась, и у Рудольфо были другие планы. Интересно, сколько еще просидит чужак на своей вышке?

Магдалена вдруг приняла рискованное решение. Она поднялась, сделала несколько шагов вперед и тихо окликнула, словно только что пришла сюда:

— Есть здесь кто-нибудь?

Мужчина на вышке был явно ошарашен. Возможно, он задремал, а сейчас, в панике схватив фонарь, посветил вниз.

Обескураженный появлением женщины, он неторопливо спустился по лестнице, аккуратно переставляя одну ногу и подтягивая за ней другую. Оказавшись внизу, он сунул Магдалене под нос свой фонарь.

— Bac-то я здесь никак не ожидал, — проворчал он своим глухим, низким голосом. — Ведь вы же…

— Совершенно верно, — кивнула, не задумываясь, Магдалена, — мы встречались с вами вчера ночью у домика Рудольфо.

Ьойкое поведение девушки удивило незнакомца. На это она и рассчитывала, хотя не ожидала, что будет так просто смутить мужчину, перед которым сама испытывала страх. В последствии это еще сыграет свою роль в ее жизни.

— Тогда вы, стало быть, любовница Великого Рудольфо?

— Называйте как хотите.

— Извините, но в этом же нет ничего постыдного, если Великий Рудольфо оказывает знаки внимания женщине. Только почему он не пришел сам?

Незнакомец повесил фонарь на лестнице вышки и жестом пригласил ее присесть на землю. Сам он тоже сел, и у Магдалены впервые появилась возможность поближе разглядеть таинственного мужчину.

Словно настраиваясь на длительную беседу, он расстегнул застежку своей накидки и элегантным движением отбросил ее на траву. Одежда, представшая глазам Магдалены, позволяла сделать заключение о его знатности. Это существенно уменьшило замешательство, которое испытывала Магдалена при их первой встрече.

— Рудольфо не знает, что я здесь, — ответила она на его вопрос.

Мужчина удивленно посмотрел на нее, словно не веря ее словам, но потом произнес:

— Тем лучше. Тогда мы можем с вами поговорить совершенно беспристрастно. Может, вам удастся убедить Великого Рудольфо в чистоте моих помыслов. Он наверняка рассказал вам о них?

Магдалена никак не ожидала такого вопроса, и уверенность собеседника, что их беседа будет искренней и прямодушной, вселила в нее тревогу. В конце концов она пожала плечами и, смутившись, отвела взгляд.

— Я ведь даже не знаю вашего имени, — обиженно заметила она.

— Всему свое время. Гораздо важнее то, что я собираюсь поведать вам. Послушайте. Я с самого начала отношусь к поклонникам Великого Рудольфо. Но, опять же, с самого начала мне было ясно, что с его искусством восхождения по канату на самые высокие башни дело нечисто.

— Что вы имеете в виду? — взволнованно прервала Магдалена его рассказ. — Ведь каждому видно, как легко и ловко Рудольфо балансирует на канате, а вы толкуете о надувательстве?

— Упаси Господь, этого у меня и в мыслях не было. Об обмане речи нет! Я всего лишь предполагаю, что Великий Рудольфо использует некоторые способности, которые хотя и присущи каждому человеку, однако умение применить их подразумевает определенные знания. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Нет! — откровенно ответила Магдалена.

Мужчина, лицо которого в полумраке едва было видно,

недоверчиво хмыкнул:

— Вы делите с ним ложе и пытаетесь убедить меня, что Великий Рудольфо еще не посвятил вас в свою тайну?

Магдалена покачала головой и сделала вид, что его слова ее мало трогают. На самом деле ей безумно хотелось как можно больше разузнать о тайне Рудольфо. Ведь в том, что за мастерством канатоходца скрывается целая мистерия, она уже убедилась сама.

Незнакомец склонился к Магдалене, и она наконец смогла рассмотреть его лицо — тонкие, почти аристократические черты мужчины лет сорока. Подняв указательный палец, как школьный учитель, он произнес:

— Тысячу лет человек думает, что наделен лишь пятью чувствами: зрением, слухом, обонянием, вкусом и осязанием. При этом определенные раздражители внешнего мира возбуждают внутренние органы человека и вызывают соответствующие реакции. Это знали еще древние греки. В действительности человек имеет еще и шестое чувство, и седьмое, и восьмое, а может и девятое. Однако чтобы воспользоваться этими чувствами, необходимы некоторые предпосылки.

— Да неужели! — язвительно хмыкнула Магдалена. — И что же это за неизвестные чувства?

— Чувство равновесия, к примеру! Палка, поставленная на землю без опоры, упадет. А человек стоит, не качаясь. Почему? — Потому что с определенного возраста он в состоянии сказать: «Я стою» — и он стоит. Великий Рудольфо знает средства и способы дать своему мозгу команду считать гонкий пеньковый канат удобной дорогой, ведущей на вершину церковной башни. Загадка, нуждающаяся в разгадке. Тем более что…

— Тем более что?

— Ну да, тем более что тайна уже разгадана, но решение доступно лишь небольшой группе избранных. Например, Девяти Незримым.

Магдалене стало страшно. Во время беседы Рудольфо с этим незнакомцем речь как раз шла о Девяти Незримых, и мужчина предлагал Рудольфо тысячу золотых дукатов за то, чтобы гот выдал место, где спрятаны таинственные книги.

— И вы полагаете, что Великий Рудольфо — один из этих Девяти Незримых? — с негодованием воскликнула она.

Лоб незнакомца разрезала гневная складка.

— Я не полагаю, поскольку полагать — значит не знать. Я это знаю!

— А откуда же вы это знаете, если членство и все сведения об этом братстве так засекречены?

— Надеюсь, вы не ожидаете, что я отвечу на этот неуместный вопрос.

— Простите, я не хотела быть бестактной. Но ваша новость прозвучала для меня так неожиданно. Я в полном замешательстве. Рудольфо — один из Девяти Незримых? Маг? Чернокнижник? Может, еще и нигромант[6], в сговоре с дьяволом? — Магдалена машинально терла одну руку о другую. — И если я вас правильно поняла, вы хотите унаследовать членство Рудольфо в этом тайном союзе. Что же, ради всех святых, вынуждает вас предлагать за это такую большую сумму?

Незнакомец отмахнулся:

— Я вовсе не рвусь непременно стать одним из Девяти Незримых. Мне нужно овладеть девятью тайными книгами!

— А почему вы обращаетесь именно к Великому Рудольфо? Ведь, очевидно, существуют еще восемь членов братства!

— Их никто не знает.

— То есть они сами засекречены?

— Именно так. Никто не может с уверенностью утверждать, что знает имя хотя бы одного из Девяти Незримых. Великий Рудольфо сам выдал себя. Не спрашивайте меня, как это произошло, — я вам все равно не скажу.

— Тогда вы и сами такой же чернокнижник?

Таинственный мужчина ухмыльнулся. Однако черты его лица тут же омрачились.

— Есть люди, готовые на убийство, лишь бы завладеть хотя бы одной из этих девяти книг.

«И вы один из них», — чуть не брякнула Магдалена, но предпочла держать язык за зубами. Не стоило отпугивать незнакомца.

— Вы думаете, Рудольфо ведет опасный образ жизни? — спросила она.

— Не только Великий Рудольфо! Вам тоже следует поостеречься, если станет известно, что вы жена канатоходца!

— Но я не жена ему!

— Какая разница. Вы же спите с ним! Разве для этого нужно благословение попа? Так или иначе, никто вам не поверит, что он не посвятил вас в свою тайну. А следовательно, ваша жизнь в неменьшей опасности, чем его. Впрочем, я не хочу вас запугивать.

Магдалена чувствовала себя крайне неуютно. Чтобы закончить разговор, она произнесла:

— Значит, я должна уговорить Рудольфо, чтобы он доверил вам свою тайну.

— Вам бы от этого была только польза. Что за убогое существование вы ведете? Живете подаяниями, которые бросают вам из окон. Имея тысячу золотых дукатов, вы могли бы начать безбедную жизнь бюргеров. Задумайтесь над этим. Я вскоре снова появлюсь. Так просто от такого, как я, не избавиться! — Он неожиданно вскочил, подхватил свою одежду и фонарь и испарился, как привидение, во мраке ночи.

Луна тем временем исчезла за верхушками деревьев, и Магдалене стоило немалых усилий отыскать дорогу назад, в лагерь, хотя уже начало светать. Она была без сил от долгого блуждания в темноте и ужасно испугалась, когда перед ней вдруг выросла мужская фигура и сделала шаг навстречу. Это был Рудольфо.

Магдалена почувствовала себя застигнутой врасплох и пролепетала, что вышла подышать свежим утренним воздухом.

— Тебе тоже не спится? — невинно поинтересовалась она.

Не отвечая на вопрос, Рудольфо приблизился к ней, схватил ее за руку и сказал приглушенным голосом:

— Ты плохая актриса, во всяком случае, лгать ты не умеешь.

— Я встречалась на развилке с незнакомцем, который приходил к тебе вчера, — опередила Магдалена его вопрос. Она чувствовала, как Рудольфо все сильнее сжимает ее руку, и приятный озноб пробежал по телу.

— Значит, шпионишь за мной, — произнес Рудольфо, и в его голосе прозвучали нотки разочарования. — Неужели ты так мало доверяешь мне?

— Я просто… хотела… — Магдалена начала заикаться. — Я ведь просто хотела узнать побольше о тебе и твоем прошлом!

— Ну и как, удалось?

Магдалена пожала плечами и смущенно отвела глаза.

— По крайней мере, теперь я знаю, что ты один из Девяти Незримых, — так утверждает пришелец. Хотя, честно говоря, я не понимаю, что за этим таится. — Магдалена вырвалась из цепких рук канатоходца, обвила руками его шею и тихонько спросила: — Ну пожалуйста, скажи мне правду. Ты что, правда в сговоре с дьяволом?

Канатоходец гневно наморщил лоб.

Испугавшись, что обидела или даже, может быть, уличила Рудольфо, Магдалена схватила его правую руку и прижала к своей груди, словно боялась потерять этого мужчину. Тот помолчал несколько секунд, потом обнял ее за талию и, не проронив ни слова, повел в свой фургон.

Где-то вдалеке прокукарекал петух. Первые лучи восходящего солнца уже несли благодатное тепло, а в жилище Рудольфо еще царила ночная прохлада. Магдалена села под полкой с книгами, а хозяин, набросив ей на плечи белую накидку, занял место напротив.

— Отвечая на твой вопрос, — медленно начал он, как бы с трудом подбирая слова, — скажу, что состою в сговоре не с дьяволом. Своим искусством я обязан не выдающимся способностям и не тому, что с раннего детства учился ходить по канату, нет, в основе моего мастерства лежит восьмая из девяти книг, хранящих все мировые премудрости.

Магдалена молча пожирала глазами Рудольфо. По ее взгляду было видно, что она ничего, ну абсолютно ничего не понимает из того, что намеревался объяснить ей канатоходец. Наконец она робко подала голос:

— Это как-то связано с твоим членством в союзе Девяти Незримых? Незнакомец намекал мне на что-то в этом роде.

— Намекал?

— Да, не более того. Я не знаю, можно ли верить этому человеку или он всего лишь один из любителей громких фраз, каких сейчас множество. Так ты действительно один из Девяти Незримых и что это вообще за история?

Рудольфо покачал головой.

— Я давал священную клятву и поставлю себя вне закона, если нарушу ее. Я не имею права тебе открыться. Даже если…

Магдалена окинула его пристальным взглядом. Теперь она хотела спросить, почему он ей так мало доверяет, но не сделала этого. Она лишь смотрела на него широко открытыми глазами, в которых застыл немой вопрос.

— Что значит «поставишь себя вне закона»? — спросила она после паузы. — Я желаю это знать. Если я тебе дорога, ответь мне, пожалуйста. Если нет, тогда не будем об этом. Неужели ты не понимаешь, что я волнуюсь за тебя?

Рудольфо закрыл глаза, словно отрезал себя от внешнего мира, и долго сидел, не меняя позы. Лишь подрагивающие ресницы выдавали, какую внутреннюю работу он проделывал. Когда канатоходец наконец открыл глаза, он словно освободился от чего-то гнетущего. Вскочил, как будто принял важное решение, давшееся ему с большим трудом, и испытал от этого огромное облегчение. Магдалене даже показалось, что он смущенно улыбнулся. Она так надеялась, что он обнимет ее, поцелует в лоб и что-то шепнет на ухо, но все вышло совсем по-другому. Канатоходец взял сангину и начал рисовать отдельные буквы на сундуке, на котором сидел.

Изобразив пять букв, он остановился.

Магдалена присела на корточки рядом с ним и прочла: САТАН. Она вздрогнула, как от удара бича.

Рудольфо, похоже, это нисколько не смутило. Уверенной рукой он вывел второе слово под первым: АДАМА. Под ним третье: ТАБАТ. Ниже четвертое: АМАДА. И наконец: НАТАС, так что в конце концов образовался столбик из пяти слов, каждое состояло из пяти букв:

С А Т А Н

А Д А М А

Т А Б А Т

А М А Д А

Н А Т А С

Опять они, эти пять слов, которые не шли у нее из головы с тех самых пор, как незнакомец постучал ночью в дверь Рудольфо.

— Пришелец произнес, кажется, эти же слова? — осторожно полюбопытствовала она.

— Это формула, по которой Девять Незримых узнают друг друга.

— Значит, незнакомец все-таки входит в число «девяти»!

— Наверняка нет, иначе он не предлагал бы мне такую кучу денег за тайник с магическими книгами. На самом деле он давно владеет этим знанием, только сам об этом не подозревает. Ровно так же, как сокровища премудрости рассыпаны по всему миру, — но люди об этом не догадываются.

— А в книгах все эти тайны записаны?

— Много столетий тому назад.

— А это, — Магдалена показала пальцем на буквы на сундуке, — это не дьявольское заклинание?

— Это магия в чистом виде, доступная лишь посвященным. С дьяволом это имеет так же мало общего, как Святой Дух с отцовством Иисуса Христа.

Увидев, как Магдалена таращится на магический квадрат, явно пытаясь найти хоть какой-то смысл в двадцати пяти буквах, Рудольфо делано откашлялся и наконец произнес:

— Прочти отдельные буквы сверху вниз.

— Получаются те же слова, что слева направо, — удивилась Магдалена.

— А теперь прочти буквы снизу вверх!

— То же самое.

— А теперь начни, как евреи, справа налево.

— О Господи, и тут ничего иного: сатан адама табат амада натас.

— Вот видишь, за безобидными, на первый взгляд, словами скрывается магическая система. Непосвященный этого не заметит, посвященный же знает, что с этим делать.

Рудольфо поплевал на надпись, сделанную сангиной, провел рукой по буквам, и они пропали, подобно грозному предостережению на пиру вавилонского царя Бальтасара. Потом взял ладони Магдалены в свои руки и заговорил — тихо, словно опасаясь, что их могут подслушать:

— То, что я тебе сказал, ты должна немедленно забыть, навсегда вычеркнуть из памяти. Я и так поведал тебе слишком много. Если когда-нибудь станет известно, что ты узнала о Девяти Незримых, тебе точно придет конец. Ибо никто, кроме «девяти», не может владеть сокровищами премудрости. Ты меня понимаешь?

— Я прекрасно понимаю тебя, Рудольфо. Но разве можно все это забыть? Ничто так не тяготит человека, как тайна. Нет, забыть твои слова я не могу, но я буду нема как могила. Этому я научилась в монастыре. Но меня все же интересует вот что: зачем так важничать и скрывать самые значительные познания человечества? Разве не следует поступить наоборот, чтобы человечество узнало, какие открытия сделали их предки столетия тому назад?

Рудольфо изобразил на лице сладчайшую улыбку.

— Ты хитрая девочка, Магдалена, и, на первый взгляд, абсолютно права. Но если бы ты знала, что таится в сокровищах премудрости, ты бы поменяла свое мнение. Не каждое познание, не каждое открытие, не каждое изобретение работает на благо человечества. Вспомни изобретение монаха Бертольда Шварца, смешавшего серу, селитру и древесный уголь в порошок, названный его именем. Еще двести лет назад враги дрались друг с другом, вооружившись копьем и мечом, луком и стрелами, один на один. А сегодня? С помощью черного пороха ландскнехты палят из засады по вражеским войскам и десятками убивают противников. Пушечные ядра несут страдания и смерть, подобно чудовищным птицам, минуя городские стены. Раньше число жертв исчисляли сотнями, потом тысячами, а теперь даже десятками тысяч. Скоро счет угробленных черным порохом пойдет уже на сотни тысяч.

Магдалена сокрушенно вздохнула:

— Тогда и в самом деле было бы лучше утаить изобретение Бертольда Шварца. Позволь спросить: почему этого действительно не сделали?

— Я отвечу на твой вопрос. На восточном конце нашей планеты, там, где Тихий океан ограничивает сушу, китайцы, народ с желтой кожей и ногами, похожими на лошадиные копыта, изобрели порох еще до Бертольда Шварца. Еще несколько десятилетий, и весть о порохе уже достигла бы наших широт.

— Да, тогда ты прав. — Магдалена, по-прежнему стоявшая на корточках возле Рудольфо, погрузилась в долгие раздумья. Наконец она сказала: — А ты держишь в голове все сокровища мудрецов, собранные в девяти книгах?

— Все? — Рудольфо разозлился. — Как тебе такое в голову могло прийти? Их сотни, нет, даже тысячи, и все описаны в мельчайших подробностях, а главное — они из самых разных областей науки. Там, к примеру, приводятся тайны света: как свет можно превратить в жидкость, а жидкость — в свет. И где горящая вода Гефеста, заставляющая двигаться повозки без лошадей, появляется из-под земли; также описаны говорящие тарелки, которые способны сохранить твой голос, чтобы он был перенесен на много миль вперед, а в другом месте услышан. Есть там и описание гроба вместе с покойным Христом, про которого Папа и римские священники утверждают, что он душой и телом вознесся на небо. Есть и о возрождении летучего дракона запись. Или о превращении человека в крылатое существо, что позволяет птицей перелетать через Альпы. Или расчет дня твоей смерти с помощью звездного календаря. А также изготовление белого золота, которое могло бы одарить человечество еще большей роскошью, чем золото индейцев. Или сообщение, оставленное нам обитателями других миров: мы не единственные под небосводом, как они сообщают, а всего лишь самые незначительные. И не в последнюю очередь в книгах содержатся бесконечные рецепты эликсиров. Один для предотвращения размножения человека, один для обретения полиглоссии, способности разговаривать на разных языках; другие против чумы, холеры и падучей и — чтобы не забыть — для устранения силы тяжести в сознании каждого отдельного человека. Стоит только человеку осознать свою силу тяжести — и он падает с каната!

При последних словах глаза его горели безумным огнем. Наконец Рудольфо остановился, словно вернулся в реальность из бесконечного сна.

— Думаю, я рассказал тебе гораздо больше, чем имел на то право, — еле слышно прошептал он. — Я не должен был этого делать. Можешь себе представить, что было бы, если бы сокровища мудрецов целиком или даже частично стали достоянием сильных мира сего? Это бы закончилось гибелью рода человеческого. Один бы пытался перещеголять другого, кто-то — завладеть тайной другого, третий — стать богаче соседа, четвертый захотел бы навязывать другим свою волю, своих богов и свою религию. Это был бы конец.

Магдалена почувствовала, что уже пресыщена откровениями мастера. Хотя во времена своего послушничества она проявляла живейший интерес к наукам и проглотила труды Альбертуса Магнуса[7] и его способного ученика Фомы Аквинского, но мало что поняла в картинах, нарисованных Рудольфо. Большинство из перечисленного звучало для нее как заумь и фантасмагория, и у нее — не впервые уже — закралась мысль, что в таких речах все же есть что-то сатанинское.

То, о чем рассказал Рудольфо, тяжким грузом лежало у нее на душе. Ей стало душно в тесном фургончике и показалось, что она вот-вот задохнется. Обуревавшие ее совсем недавно чувства нежности и готовности отдаться вдруг обернулись отчаянием. Мрачные думы овладели ею, и она с тоской посмотрела на дверь. Не говоря ни слова, Магдалена встала и собралась покинуть фургон циркача.

— Теперь ты одна из Незримых! — предостерегающе крикнул ей вдогонку Рудольфо и добавил: — Как бы десятая, то есть лишняя…

Глава 6

Неожиданно природа все-таки вспомнила, что на календаре лето, и вспомнила даже чересчур лихо — уже несколько дней палила беспощадная жара. Луга прямо на глазах пожелтели, потом пожухли и побурели. Цирковой обоз застрял, и труппа не знала, что их ждет дальше.

Около полудня из Мильтенберга вернулся зазывала, где он должен был возвестить в городском совете о прибытии бродячих артистов и закупить провизию для людей и животных. Уже издалека было видно, что миссия его осталась невыполненной. Зазывала, известный как бойкий наездник, вяло трусил на своей лошади. Доехав до лагеря, он спешился с унылой миной и выразительно замотал головой, когда Рудольфо подошел к нему.

— Видимо, мильтенбергцы не рады видеть нас? — заключил Рудольфо.

— Еще хуже, — вздохнул зазывала, славившийся тем, что обычно с особой ловкостью вел переговоры с городскими властями и духовенством. — Они пригрозили натравить на нас собак, если мы осмелимся хотя бы приблизиться к их городу. Мне еще повезло, что у меня не отняли мою лошадку и денежки. Бургомистр, этот раскормленный пузан, заявил, что им самим нечего есть. Ему-то его жировых запасов с лихвой хватит на несколько недель.

— А ты не сказал мильтенбергцам, что у их ворот стоит Великий Рудольфо, которого народ встречает с ликованием даже в таких больших городах, как Кельн и Нюрнберг, где в артистах нет недостатка?

Зазывала разочарованно махнул рукой.

— Я витийствовал, как проповедник, отпускающий грехи с амвона.

— Вероятно, проповедники красноречивее тебя!

Зазывала побагровел от обиды и яростно крикнул:

— Тогда в следующий раз посылай к отцам города свою монашку! Уж она-то будет более везучая, чем я, ведь ей удалось обвести вокруг пальца даже тебя.

Слова зазывалы задели канатоходца за живое. Уже несколько дней среди артистов ходили упорные слухи, что между Рудольфо и Магдаленой что-то есть. Это было тем удивительнее, что мастер, вопреки своим прошлым привычкам, в последнее время успешно отражал любые попытки сближения со стороны женского пола.

Стычка Рудольфо с зазывалой меж тем привлекла других циркачей, они окружили обоих в ожидании захватывающего зрелища.

Рудольфо уже был готов забыть наскоки глашатая и сделать вид, что вовсе не слышал его уничижительных замечаний, но тут увидел обращенные на себя глаза циркачей, с нетерпением ожидающих его реакции. Он подошел к зазывале, развернулся и нанес ему мощный удар кулаком в лицо, да так, что тот закачался и упал на землю.

Поднявшись на ноги, зазывала бросил на канатоходца взгляд, полный презрения. Из его носа тонкой струйкой текла кровь. Физически Форхенборн превосходил своего противника, но прекрасно понимал, что Рудольфо прогонит его, если он посмеет поднять на него руку. Поэтому, вытерев рукавом кровь с лица, он предпочел молча удалиться.

Жара продолжалась, днем с берега реки тянуло зловонными миазмами, заставлявшими циркачей буквально задыхаться. Жизнь изрядно отравляли еще и тучи мух и разные паразиты.

Горбатый знахарь, вместе со всеми с тревогой наблюдавший за ссорой, неуверенно проговорил, обращаясь к Рудольфо, чтобы как-то прервать тягостное молчание:

— Сколько мы еще будем стоять здесь? Обстоятельства, с позволения сказать, не самые благоприятные. Вода, которую возничие таскают с реки, окрашена кровью и годится разве что для питья животным. Вот уже несколько дней как Майн обмелел, и на каждом повороте волнами прибивает трупы. Настоящий подарок для крыс. Если мы не хотим, чтобы чума и холера стали нашими постоянными спутниками, надо отправляться на поиски источника с чистой водой.

Среди циркачей поднялось волнение. Ядвига, полька, женщина-змея, на которой не было ничего из одежды, кроме набедренной повязки, и которая лучше других переносила жару, отвернулась, и ее вырвало. А Бенжамино, итальянец-жонглер и по совместительству повар, запричитал:

— Клянусь Мадонной и всеми четырнадцатью заступниками-чудотворцами, не только вода на исходе, но и продукты кончаются.

Ободрил всех только один из возничих, отличавшийся ножищами толщиной с бревно и языком без костей. Правда, он явно не осознавал серьезности ситуации, поскольку захлопал в ладоши и радостно закричал:

— Ничего страшного, значит, выпьем две бочки вина из повозки с продовольствием!

Неожиданно сквозь ряды протиснулся Мельхиор, отсутствие которого никому не бросилось в глаза.

— А где Магдалена? — спросил он, сверля канатоходца пристальным взглядом.

— Это я у тебя хотел спросить, — ответил тот.

— Меня? — возмутился Мельхиор. — Я что, приставлен охранять ее?

— Я, собственно, так и думал! Разве не ты пришел к нам, сопровождая Магдалену?

Мельхиор цинично ухмыльнулся:

— Но с тех пор много чего произошло. Я думал, Магдалена провела ночь с тобой, я с позавчерашнего дня ее не видел.

Эта новость обеспокоила Рудольфо значительно сильнее, чем остальных артистов.

— Неужели она никому не говорила о своих планах? — Канатоходец беспомощно оглядел толпу.

— Ее кровать уже два дня пустует, — невозмутимо сообщил Мельхиор и добавил: — Магдалена ведь уже не ребенок. Может, ей наскучила жизнь бродячих артистов.

Великан из Равенны, как всегда возвышавшийся над толпой, довольно ткнул кулаком Мельхиора в бок. Ему понравилось хладнокровие, с которым тот пикировался с канатоходцем.

Хотя от Рудольфо не укрылись ухмылки, он не подал виду и подошел к гадалке:

— Поторопись, Ксеранта, спроси свои карты, где находится Магдалена!

Гадалка никогда не расставалась с картами, это был смысл ее жизни. Поворчав себе под нос, чтобы дать выход своему недовольству, она все же выудила колоду карт из кошеля на поясе. С виртуозной ловкостью перетасовала их и подошла к тюку соломы. Потом разложила пять рядов по пять карт в каждом. Циркачи склонили головы, и лишь карлице пришлось встать на цыпочки, чтобы тоже посмотреть на карты.

— Ну, говори же наконец, что там? — взволнованно спросил Бенжамино.

Ксеранта скривила лицо, поправила свою диадему и, буркнув что-то вроде «плохо смешала», быстро собрала карты.

После долгого и тщательного тасования карт она снова раскинула их в том же порядке.

— Я вижу ангела смерти. Он не собирается уходить.

— Ты хочешь сказать… — Встревоженный Рудольфо подошел к предсказательнице и перевел взгляд с карт на ее лицо и обратно. У него моментально созрело решение: — Мы должны искать Магдалену!

Ксеранта воздела руки.

— Я бы не стала этого делать. Карты говорят, что тогда погаснет последняя надежда.

— И тем не менее мы будем ее искать. Разделимся на четверки и тщательно обследуем все вокруг. Великан Леонгард отправится с тремя возничими на север, в сторону Фройденберга. Ты, лекарь, возьмешь себе на подмогу двух возничих и королеву карликов и обследуешь южное направление, где петляет речка Муд, впадающая в Майн. Зазывала и Бенжамино вместе с Ядвигой и кучером двинутся на запад. А мы с Мельхиором, другим кучером и Ксерантой пойдем на восток, к дубраве. Перед заходом солнца встретимся снова здесь, на этом месте.

Лекарь что-то буркнул про потогонную жару, великан Леонгард напомнил, что ему надо ухаживать за животными. Больше других воспротивилась Ксеранта, которая предпочла бы обследовать юг со знахарем. Но Рудольфо прошипел сдавленным голосом:

— Я не потерплю возражений. — И циркачи поняли, что он не шутит.

Некоторое время Рудольфо шел молча рядом с Ксеран-той, за ними шагали Мельхиор и кучер, также не отличавшиеся разговорчивостью. Они прошли уже милю и добрались до опушки дубового леса, когда Рудольфо заметил постепенно усиливающуюся нервозность, проявляемую гадалкой. Словно ведомая таинственной силой, она все время пыталась изменить направление, заданное канатоходцем.

Ощупывая взглядом редкий лиственный лес, он вдруг заговорил:

— Ксеранта, неужели ты думаешь, что я поверил твоему гаданию?

Ксеранта, ошарашенная его словами, остановилась.

— Карты не лгут! — крикнула она так громко, что лес отозвался эхом.

— Зато ты врешь, — парировал Рудольфо с наигранным спокойствием.

— С чего это мне врать?

— Потому что Магдалена тебе как бельмо на глазу.

— Подумаешь, лысая баба меня абсолютно не интересует, — вызывающе хмыкнула Ксеранта.

— Твое поведение говорит, однако, совсем об ином.

— У тебя богатое воображение. Не впутывай меня в свои истории. К исчезновению Магдалены я не имею никакого отношения! — Она резко отвернулась и побежала туда, откуда они пришли.

В несколько прыжков Рудольфо догнал ее и в бешенстве схватил за плечи, словно намереваясь вытрясти из нее правду.

— Сейчас ты нам скажешь, что ты сделала с Магдаленой! — в ярости закричал он.

Не добившись от нее ответа, Рудольфо швырнул гадалку на землю. Одному Богу известно, что могло последовать за этим, но тут вмешались Мельхиор и возничий.

Со спутанными волосами, дрожа всем телом, Ксеранта поднялась и разрыдалась. Потом молча показала в восточном направлении, где дубрава сгущалась и свет слабее проникал сквозь листву.

Рудольфо и Мельхиор ускорили шаг, а возничий шел за ними, толкая перед собой Ксеранту, как только она начинала упираться.

— Это должно быть здесь, — равнодушно произнесла Ксеранта, словно все происходящее ее вообще не касалось, и показала на густой кустарник, преградивший впереди дорогу.

В тот же миг лес огласил громкий крик:

— Магдалена!

Рудольфо бросился вперед и обнаружил неподвижное тело Магдалены на земле, усыпанной листвой. Она лежала с закрытыми глазами, будто мертвая. Он взял ее руку и прижал к своей щеке. По его лицу текли слезы. Потом положил голову на грудь Магдалены и вдруг замер, дав знак стоявшим рядом затихнуть.

— Мне кажется, сердце бьется, — неуверенно прошептал он.

Мельхиор подошел ближе и прижал руку к шее девушки.

— Она жива! Магдалена жива! — с облегчением воскликнул он.

Охваченный надеждой и тревогой, Рудольфо не мог побороть дрожь. Он был похож на безумного, когда Мельхиор положил ему руку на плечо и настойчиво произнес:

— Нам надо срочно сплести носилки и отнести Магдалену в лагерь!

Из сухих ветвей, соединенных тонкими побегами, Рудольфо и Мельхиор быстро соорудили носилки, положили на них Магдалену и отправились в путь.

Несмотря на то что день уже клонился к вечеру, воздух все еще был пропитан гнетущей жарой. Мельхиор, имевший больше опыта в хождении по лесу, уверенно шагал впереди, крепко держа носилки. Рудольфо шел сзади. Рядом молча тащились Ксеранта с кучером.

Пройдя полмили, Рудольфо и кучер поменялись местами.

— Что ты с ней сделала? — набросился канатоходец на гадалку.

Вместо ответа Ксеранта лишь затрясла головой, словно не понимая, как такое могло случиться. Однако Рудольфо не оставлял ее в покое, и женщина в конце концов заговорила. Сперва она заикалась, но потом ее прорвало:

— Я заманила Магдалену в дубраву, сказав, что мы могли бы набрать грибов и что я знаю одно место, где растет много белых, величиной с детскую головку. Не успели мы найти хотя бы один гриб, как я дала Магдалене черный шиповник от жажды, потом еще один, и еще…

— Шиповник красный, а не черный, — перебил ее словесный поток Рудольфо.

— Знаю, — спокойно ответила гадалка. — Черный шиповник — страшный яд.

Канатоходец остановился как вкопанный.

— Шиповник открывают, сделав маленький надрез, извлекают ворсистую сердцевину и вместо нее в красный плод засовывают белладонну, «бешеную вишню»…

Канатоходец вытер рукой пот с лица. Потрясенный до глубины души, он пошел дальше, за ним след в след шагала Ксеранта.

— Значит, ты хладнокровно спланировала убийство.

Ксеранта не отвечала.

— Могу лишь пожелать тебе, чтобы Магдалена выжила, — продолжал канатоходец. — Убийство в этой земле карается мечом, и можешь не сомневаться, что я сдам тебя первому попавшемуся деревенскому судье и его подручным.

Когда они укладывали Магдалену на носилки, Рудольфо заметил подрагивание ее век, но вот уже целый час, что они были в пути, она не подавала признаков жизни.

— Я это сделала только из-за тебя, — вдруг всхлипнула Ксеранта. — Я дала ей яд, — перешла она на крик, — потому что боялась потерять тебя!

Не останавливаясь, Рудольфо повернулся к ней и процедил сквозь зубы:

— Не смеши! Потерять можно только то, что имеешь. Я не давал тебе повода считать, что принадлежу тебе!

— Пока не принадлежишь, Рудольфо! Карты говорят другое. По картам я узнала, что мы соединимся с тобой еще в этом году.

— Не смеши меня!

— Карты не лгут!

— Закрой рот!

До самого прибытия в лагерь никто больше не проронил ни слова.

Все остальные давно уже вернулись. Когда знахарь и великан Леонгард увидели, как Мельхиор с возничим выходят из леса с носилками, они побежали им навстречу и подхватили ношу.

— Она жива, — сказал канатоходец лекарю, не отрывая, однако, глаз от Магдалены. — Во всяком случае, подавала признаки жизни, когда мы нашли ее в лесу. Ксеранта дала ей три плода черного шиповника. Ты знаешь, что такое «черный шиповник»?

— Еще бы, — кивнул знахарь, — это «бешеная вишня», этой дозы достаточно, чтобы отправить на тот свет теленка.

У Рудольфа опять на глаза навернулись слезы. По прибытии в лагерь он дал себе слово не показывать свою слабость, ведь никто из циркачей еще никогда не видел канатоходца плачущим.

Возничие моментально подтащили несколько снопов соломы и положили на них Магдалену.

— Воды! — крикнул лекарь. — Мне нужна свежая вода, только быстро. — Он ненадолго исчез в своем вагончике и вернулся с воронкой, пузырьками и прочими диковинными инструментами и приспособлениями.

Из последней бочки Ядвига, женщина-змея, зачерпнула два глиняных кувшина воды. В то время как остальные циркачи, обступив лекаря, глазели на него, он открыл Магдалене рот приспособлением, похожим на щипцы, всунул деревянный чурбачок между верхней и нижней челюстями и вставил воронку в ее глотку, как если бы это была пробка в бочке. Потом он вылил синевато-зеленое содержимое флакончика в один из кувшинов и принялся с осторожностью заливать воду в воронку.

Поначалу ничего не происходило. Вода с журчанием исчезала в теле Магдалены, но потом она под восторженные вопли сгрудившихся вокруг циркачей начала кашлять. Душа ее буквально выворачивалась наизнанку, при этом вода, которую лекарь только что влил ей в глотку, хлестала мощной струей обратно. Воронка слетела, как шапка на ветру, и Магдалена открыла глаза.

Она испуганно оглядела столпившихся артистов, тут же примолкнувших. Когда ее взгляд дошел до Ксеранты, она замерла, сделала робкую попытку приподняться на локтях, но тут же опустилась, закрыв глаза.

— Она умерла? — плаксивым голосом поинтересовалась женщина-змея.

Лекарь взял руку Магдалены и пощупал пульс. Через несколько пугающих секунд по его лицу проскользнула улыбка. Циркачи зааплодировали.

И тут Магдалена неожиданно приподнялась, словно испытывала адские муки. Она энергично перевернулась с боку на бок, издавая при этом странные звуки, которые не сразу удалось разобрать. Королева карликов, как и все остальные циркачи, ни в коем случае не была набожной, но тут истерично всплеснула руками и запричитала:

— Она одержима бесом. Нужно позвать попа!

Демоническое бормотание Магдалены и в самом деле походило на словесный поток, изрыгаемый одержимыми перед изгнанием дьявола.

— Сатан, — шипела она, — сатан адама. Дайте мне эликсир от размножения. Вы слышите тарелку, как она разговаривает… на мили вокруг?.. Гефест, Гефест, зажги свою воду! Течь должен свет… течь! Где она, сила тяжести, где она? Смотрите, я лечу!

Никто, кроме Рудольфо, не догадывался о происхождении бессмысленного, на первый взгляд, лепета Магдалены. Он испугался, что она может выдать его в своем бреду. Ему стало не по себе от одной мысли, что циркачи начнут задавать неприятные вопросы. В его душе происходила борьба — не следует ли ему просто пропустить мимо ушей ее бормотание, ведь давать объяснения никак было нельзя.

Тут лекарь, глядя на Рудольфо, произнес:

— Мы не должны слишком серьезно относиться к ее фантазиям. Одна-единственная «бешеная вишня» способна спутать память человека до помешательства. Магдалене дали три «бешеные вишни». Можно говорить о большом везении, если она выживет после покушения.

— Покушения? — По рядам прошел шепот.

— Да, это было покушение, — подтвердил Великий Рудольфо. — Одна из нас, из низких побуждений, посягнула на жизнь Магдалены.

Все стихло. Магдалена стала спокойнее. Было видно, как ее грудная клетка равномерно вздымается и опускается. Циркачи переводили глаза один на другого, пока их взгляды не остановились на Ксеранте.

Гадалка почувствовала себя пойманной. Десяток глаз смотрел на нее с испепеляющей ненавистью. Не в силах больше выдерживать такие взгляды, Ксеранта подобрала свои юбки и, теряя на ходу карты, звучно падавшие на глинистую почву, что было мочи помчалась к своему вагончику, а затем заперлась изнутри.

Великан Леонгард размашистым шагом последовал за ней и так затряс узкую дверцу, что вагончик зашатался и едва не развалился, но тут вмешался Рудольфо и отговорил беснующегося великана от его намерения. Пусть артисты, внушал ему Рудольфо, и живут вне правил и законов, но суд над Ксерантой все же не относится к их полномочиям.

В ходе бурной дискуссии, решающей судьбу Ксеранты, все были едины лишь в том, что она должна покинуть труппу, и никто больше не обращал внимания на Магдалену. К ней неожиданно быстро вернулось сознание, и она очнулась. Дикие крики немало удивили ее.

Когда Рудольфо заметил, что Магдалена встает, по его лицу потекли слезы умиления. Он подскочил к ней, крепко обнял и поцеловал в бледный лоб.

— Я так волновался, — произнес он. И тихонько добавил: — Я люблю тебя, Магдалена. Слышишь, я люблю тебя.

Магдалена с трудом приводила в порядок свои мысли. Она без особого успеха пыталась восстановить события целого дня. В то время как воспоминания о давно прошедшем постепенно целиком возвращались, все подробности их прогулки с Ксерантой за грибами в дубраву обрывались и были словно скрыты черной завесой.

Ночь Магдалена провела в фургончике у Рудольфо. Спальное пространство без окон, отделенное от книжной части деревянной перегородкой, имело лишь узкий проход, который всегда был заперт. Внутри скрывалась маленькая квадратная комнатушка с кроватью, причем это был не грубо выструганный деревянный ящик, как было принято в домах обывателей, нет, это было настоящее ложе с набитым конским волосом матрасом, обтянутым барсучьим мехом, которое сделало бы честь хозяину какого-нибудь замка.

Увидев, что Магдалена стоит в раздумье и не знает, как ей себя вести, Рудольфо стянул с нее платье и нижнюю юбку через голову, оставив ее стоять перед ним нагой, в костюме Евы в раю, — именно так Лукас Кранах изображал ее для украшения комнат в богатых домах. Непередаваемые мгновения он наслаждался ее видом — белыми грудями, никогда не видавшими солнца, округлыми бедрами, — а потом осторожно провел через узкий вход, уложил на кровать и прикрыл мягкой шкурой.

В блаженном смятении Магдалена не могла различить, была ли это явь или она уже грезила, когда Рудольфо нырнул к ней под шкуру и принялся нежно ласкать. Ее неуверенности способствовало и то, что спальня ничем не освещалась и они были в полной темноте. Рядом с Рудольфо она могла бы бесконечно скользить на грани грез и бодрствования, не замечая времени. Она не могла сказать, который час, когда вдруг раздался истошный вопль.

— Рудольфо, проснись! — тихонько позвала Магдалена. Ей пришлось хорошенько потормошить его. Наконец — шум становился все громче и громче — канатоходец проснулся. Поспешно одевшись, он бросился к двери.

Он сразу увидел пылающий огонь, в нос ударил едкий дым. Навстречу бежал зазывала и кричал:

— Домик Ксеранты горит! У нас нет воды для тушения. Что делать, чтобы огонь не перекинулся на солому, сено и другие фургоны?

Рудольфо на секунду задумался, потом твердо произнес:

— Оттащите горящий фургон из лагеря!

Зазывала отпустил грубое замечание, потонувшее в шуме и суете, хотя было нетрудно догадаться, что он имел в виду.

Магдалена испуганно наблюдала из окошка вагончика за разыгрывающейся мистерией. Рудольфо выпрямил дышло, единственную часть вагончика, еще не объятую пламенем. Великан Леонгард уздечкой подгонял вола, чтобы запрячь его в вагончик. Но при виде полыхающего огня животное заупрямилось и с громким сопением обратилось в бегство.

— Выпусти всех зверей! — крикнул Рудольфо великану. — Все мужчины, ко мне! Мы должны вручную выкатить фургон из лагеря.

Возничие, зазывала, жонглер-итальянец, великан Леон-гард и даже лекарь, до этого наблюдавший за происходящим с безопасного расстояния, пришли Рудольфо на подмогу и взялись за дело. Однако после долгого стояния колеса так глубоко просели в глинистую почву, что вытащить их из борозд было практически невозможно.

— Где Мельхиор? — закричал Рудольфо, пытаясь перекрыть треск все сильнее разгоравшегося пламени. Похоже, он был единственный, кто заметил отсутствие Мельхиора.

Все крики остались без ответа, и мужчины предприняли последнюю отчаянную попытку вытащить горящую повозку из лагеря. Ухватившись с двух сторон за дышло, артисты дергали и тянули ее из последних сил, действуя с безнадежностью подгоняемых кнутом коняг. Наконец повозка стронулась с места, однако языки пламени поднимались все выше и уже лизали заднюю часть дышла. Ходовая часть полыхала вовсю.

Между вагончиком лекаря и передвижной сценой зиял проем, достаточный по ширине, чтобы через него проехал полыхающий фургон Ксеранты. Однако стоило им только приблизиться к проему, как горящее левое переднее колесо раскололось надвое. Фургон сильно закачался и грозил опрокинуться. Теперь главное заключалось в том, чтобы не останавливаться.

Последним неимоверным усилием мужчинам все же удалось вытащить горящую повозку через зазор в загоне для животных на открытое пространство. Там она медленно накренилась набок и с грохотом рухнула на землю, как смертельно раненный кабан.

Вагончик Ксеранты горел до самого утра. Черный обуглившийся каркас представлял собой жуткое зрелище.

Когда знахарь на рассвете осмотрел еще дымящиеся, зловонные обломки, он сделал страшное открытие. Между обгоревшими брусьями и досками лежал до неузнаваемости обезображенный труп. На обуглившемся черепе, превратившемся в черный ком, была надета бесформенная и наполовину расплавившаяся диадема. Это была Ксеранта.

Неподалеку от берега возничие вырыли могилу, не больше пяти футов в длину, — так сильно скукожился труп гадалки. Это была всего лишь одна из многих могил, окаймлявших Майн до слияния с Рейном, и она не бросалась в глаза. Ни одной слезинки никто из циркачей не пролил. Ведь, в конце концов, Ксеранта коварно пыталась отравить члена их труппы.

Поиски Мельхиора ничего не дали. Силач словно сквозь землю провалился, и его исчезновение заронило у артистов подозрение, что гадалка, скорее всего, не добровольно простилась с жизнью. Не нашла ли она в лице Мельхиора безжалостного мстителя?

Глава 7

Еще в тот же день артисты снялись с лагеря и двинулись в сторону Ашаффенбурга в надежде на более теплый прием городских властей. Путь из Мильтенберга вверх по течению Майна становился все труднее. Леса, ранее дарившие им защиту от летнего зноя и хоть немного прохлады, уступили теперь место заливным лугам.

К счастью, по пути они наткнулись на речушку, из которой смогли пополнить свои запасы воды, не опасаясь эпидемии. Общее настроение упало до нуля, когда жонглер и старший по кухне Бенжамино, обычно такой жизнерадостный, в тот же вечер угрюмо объявил, что запасы еды практически кончились. Если они ограничат себя и будут довольствоваться вдвое меньшими порциями, он, пожалуй, наскребет продуктов еще на день скромного питания. По дороге он насобирал на лугу две корзины шампиньонов.

Дорога привела их в Обернбург, небольшой городок курфюрстшества Майнц с парой сотен жителей. Цирк в город не пустили, но в отдельности каждый из циркачей мог на последние деньги купить себе что-нибудь. Рудольфо строго-настрого запретил попрошайничать. «Нищенство, — любил повторять он, — удел плебеев и недостойно порядочного артиста». Кроме этого он отдал приказ отправляться в город только в лучшей одежде, ибо горожане ни в коем случае не должны думать, что они — понаехавший сброд.

Магдалене это пришлось весьма кстати. И не потому, что она проголодалась за время обременительного пути, нет, ее зеленое платье, которое она не снимала со дня побега из монастыря, обнаруживало явные признаки изношенности. И, честно говоря, оно уже неприятно пахло. И хотя во времена, подобные теперешним, это ни у кого не вызывало неприязни, скорее даже резкий запах воспринимался как признак человека с характером, Магдалену еще в монастырскую пору раздражала подобная неопрятность сестер. Поэтому она немного стыдилась состояния ее единственного платья.

Она все еще владела золотым дукатом, а Обернбург славился своими торговцами одеждой и портными. Даже князья-епископы из Бамберга и Майнца заказывали здесь стихари. Поэтому, зажав в руке свой золотой, она отправилась в путь, не поставив об этом в известность Рудольфо.

Несмотря на то что ее платье имело довольно жалкий вид, Магдалена умудрялась носить его с высоко поднятой головой и горделивой осанкой. А потому торговец платьями Буркхард Розенрот, лавку которого она обнаружила на боковой улочке, ведущей к рыночной площади, отвесил ей несколько поклонов, когда она переступила порог его заведения.

В пошивочную, расположенную тремя футами ниже входа, едва ли когда-нибудь проникал солнечный свет, поэтому даже средь бела дня на стенах мерцали полдюжины коптилок, заливая помещение теплым светом. Трое мальчиков-подмастерьев, скорее всего сыновья хозяина, сидели в ряд, скрестив ноги, как маленькие мавры, на длинном узком столе. Когда в магазин вошла благородная дама, они незамедлительно прекратили шитье и воткнули иголки в подушечку величиной с блюдце, которая у каждого была привязана к левой руке.

Справа на стене висел герб, изображавший превосходно нарисованную голую пару. Внизу было написано четверостишие, сочинить которое мог только великий Ганс Сакс, поэт и сапожник из Нюрнберга:

Здесь парочка стоит нагая,

На нем штанов нет, она без платья.

Помочь им может только Бог Или торговец Розенрот.

— Чем могу быть полезен, милостивейшая государыня? — осведомился Буркхард Розенрот с преувеличенной вежливостью, в то время как подмастерья во все глаза таращились на даму, как когда-то ученики на Господа после его воскрешения.

Милостивейшая государыня! Магдалена чуть было не обернулась, чтобы удостовериться, что он действительно имел в виду ее. Потом она набрала в легкие воздуха, да так, что швы по бокам ее платья чуть не лопнули, и ответила с наигранной невозмутимостью:

— У вас наверняка найдется для меня новое платье, конечно, не из дешевых!

Мастер, пухлый коротышка с венчиком волос на красноватом черепе, снял мерку, окинув покупательницу с головы до ног критическим взглядом. Магдалена неправильно истолковала этот взгляд, решив, что торговец определяет по ее внешнему виду, может ли она позволить себе одно из его платьев. Поэтому она разжала кулак, где держала золотой дукат, и крутанула монету по столу меж подмастерьев.

Мастер и его сыновья с огромным любопытством следили за крутящейся монетой, а когда та наконец со звоном упала, они вытаращили глаза, а толстяк взволнованно воскликнул:

— Милостивейшая государыня, за эти деньги я сошью вам десяток самых роскошных платьев!

— Мастер, поймите меня правильно, — уточнила Магдалена, — у меня нет времени ждать, пока вы сошьете мне платье. Я здесь проездом, и мне срочно нужна новая одежда.

Ничего не ответив, старик исчез в одной из дальних комнат. У Магдалены появились дурные предчувствия, поскольку подмастерья продолжали сверлить ее глазами, как свалившееся с неба неземное существо. После нескольких неприятных минут хозяин вернулся с двумя платьями и повесил их на деревянную вешалку.

— Быть может, вам понравится одно из этих платьев? — Мастер лукаво ухмыльнулся. — Померьте их, мне кажется, они должны прийтись вам впору. Мне их заказала жена пивовара Генлейна. Но не успел я закончить свою работу, как брак распался, поскольку пивовар Генлейн обрюхатил служанку. Это тем более поразило жену Генлейна в самое сердце, что Господь не давал ей детей, и в глубокой тоске она удалилась в монастырь.

— Грустная история, — заметила Магдалена.

— Да, — кивнул портной. — Надеюсь, вы не подумаете, что на платьях тяготеет злой рок. Уверяю вас, жена Генлейна ни разу их не надевала!

С помощью мерного шнура, который портной держал на расстоянии ширины ладони, он снял мерку и пришел к выводу:

— Подходит, будто на вас сшито!

— Назовите свою цену! — попыталась Магдалена закруглить разговор.

— Полтора гульдена за одно платье и один за второе, — ответил швец. — Или два гульдена за оба.

— Не слишком-то дешево, — фыркнула Магдалена. Она еще никогда в жизни не покупала платьев.

Тут возмутился старик:

— Милостивейшая государыня, не забывайте, что платья сшиты из самых изысканных тканей, юбки из тончайшего льна, верх красного платья из шелка, а голубого из тафты, как подобает знатной женщине.

— Ну хорошо, я беру оба, — ответила Магдалена, протягивая портному золотой дукат.

Тот всплеснул руками и запричитал, что он скромный торговец, что ему надо кормить жену и трех сыновей-подростков и что у него и в помине нет столько денег, чтобы дать сдачу с золотого дуката. Ей надо пойти к меняле на Еврейскую улицу, через две улицы отсюда. Его зовут Исаак Грюнбаум. И, смерив неодобрительным взглядом ее видавший виды чепчик, который она не снимала по известной причине, он добавил:

— Я вам еще подарю новый чепчик, когда вернетесь.

Меняла Грюнбаум, чудак с черной бородой и двумя длинными завитыми локонами на висках, взял у нее золотой дукат и попробовал его передними зубами. Магдалена испугалась, что он решил съесть ценную монету. Но он положил ее на чашу весов, утяжелив другую чашу маленькими гирьками. Когда балка весов замерла горизонтально, еврей с довольным видом буркнул:

— Я дам вам двадцать два рейнских гульдена. — И, когда Магдалена без всякой задней мысли бросила на него взгляд, меняла неохотно добавил: — Ну хорошо, двадцать три!

Магдалена оплатила оба платья и получила еще в подарок новый чепчик. Гордая и счастливая, она вернулась к циркачам, разбившим лагерь перед городом.

Королеве карликов сразу бросились в глаза обновки Магдалены. На ее осторожный вопрос, как ей удалось обзавестись такими дорогими вещами и сколько она за них заплатила, Магдалена ответила без утайки:

— Купила у обернбургского торговца платьями, а расплатилась золотым дукатом, вот сдача!

Сунув руку в карман юбки, она вытащила двадцать один рейнский гульден и бросила их на сноп соломы, служивший циркачам столом.

У великана Леонгарда отвисла нижняя челюсть. Знахарь, ничего не понимая, покачал головой, а Ядвига бросила на Магдалену испепеляющий взгляд. Бенжамино, жонглер и повар в одном лице, первый обрел дар речи:

— Я правильно понял, что все время, что ты живешь с нами, ты таскала с собой золотой дукат?

В конце концов в разговор вмешался зазывала, Константин Форхенборн:

— И при этом ты молча смотрела на то, как мы волновались, что завтра будет нечего есть?

Возничие, наблюдавшие издалека за словесной перепалкой, подошли ближе и стали обвинять Магдалену в эгоизме и жадности, а зазывала сказал, что с тех пор, как она появилась в труппе, их дела пошли плохо.

Тут к ним подошел Рудольфо, привлеченный взволнованными криками. Его авторитет пострадал с появлением Магдалены, однако был еще достаточно велик, чтобы заставить циркачей замолчать. На его вопрос о причине раздора зазывала показал на двадцать один гульден, смерив при этом Магдалену презрительным взглядом, будто воровку.

Увидев новые платья, которые Магдалена держала в руках, как трофеи, Рудольфо сразу понял причину конфликта.

— Она таскала с собой целое состояние, — подал голос знахарь, показывая большим пальцем на Магдалену, — а нам всем внушала, что у нас больше нет ни пфеннига. Сама при этом накупила себе новых платьев, не самых дешевых, между прочим!

— Ты у нас когда-нибудь голодал? — спросил Рудольфо, метнув на лекаря гневный взгляд.

— Нет, Великий Рудольфо, — уже спокойнее ответил тот.

— Так что же ты жалуешься на вещи, которые лишь могли бы произойти, а могли бы и не произойти?

Лекарь смущенно пожал плечами.

— А сколько костюмов есть у тебя самого? — продолжал расспрашивать канатоходец.

— Ну, — заикаясь, начал знахарь, — три, а если прибавить рабочий халат, то четыре.

— Значит, четыре. А ты, Магдалена? Сколько у тебя одежды было до сегодняшнего дня?

— Одно это платье, которое на мне. Было…

Рудольфо окинул взглядом столпившихся циркачей, чтобы убедиться, что все поняли, куда он клонит. — А сколько, — продолжал он, глядя на лекаря, — ты пожертвовал денег на общие нужды, когда примкнул к нам?

— Ничего, — обескураженно промямлил тот.

— Вот видишь, а Магдалена помогает нам двадцать одним рейнским гульденом. Этих денег хватит, чтобы прокормить тебя, меня и всех остальных добрую пару месяцев. И ты хочешь упрекнуть ее, что из своего приданого она купила себе два платья?

Слова канатоходца встретили всеобщее одобрение. Сразу после этого возничие запрягли лошадей, и Бенжамино поехал с большой телегой для провианта в Обернбург, чтобы купить хлеб и муку, сушеную фасоль и крупу, овощи, вяленую майнскую рыбу и бочонок вина — ровно столько, чтобы хватило до Ашаффенбурга, а может и еще на пару миль вниз по течению.

Пока багровый солнечный диск исчезал за верхушками деревьев, кучера развели посреди лагеря костер и Бенжамино сварил густой суп из того, что он закупил в городке. Циркачи и возничие молча хлебали суп, а Рудольфо и Магдалена без лишних слов удалились в его фургон.

Магдалена не могла отказать себе в удовольствии примерить обновки. Торговец не ошибся, платья были ей абсолютно впору.

Рудольфо пожирал Магдалену жадными глазами.

— Ситуация, наверное, была не самая подходящая, — заметила она, надев голубое платье с верхом из тафты, особенно выгодно подчеркивавшим ее грудь. — Может, надо было дождаться новых сборов?

Рудольфо махнул рукой:

— Видит Бог, тебе не нужно оправдываться. Ты неделями носишь одно-единственное платье. Даже у возничих богаче гардероб. К тому же это твои деньги, а не труппы. Между прочим, должен тебе признаться, ты выглядишь неотразимо.

Лестные слова канатоходца вогнали Магдалену в краску. Никто еще не говорил ей таких комплиментов. Они были ей гак приятны, что она могла бы слушать их бесконечно. Магдалена с вызовом отвечала на его взгляды.

— Можно задать тебе один вопрос? — осторожно полюбопытствовала она.

— Ну конечно, — с радостной улыбкой ответил Рудольфо.

От Магдалены не укрылось, что в последнее время Рудольфо, бывший таким серьезным в начале их знакомства, стал намного веселее, смеялся и даже шутил.

— Что ты имел в виду на днях, сказав, что любишь меня?

Почему ты не даешь мне это почувствовать? Ты ведешь себя подобно миннезингеру, который поет о любви, но никогда ее не демонстрирует.

Рудольфо сразу же посерьезнел, словно Магдалена разбудила в нем грустные мысли. Он тяжело вздохнул и, выдержав небольшую паузу, сказал:

— Хотя кодекс Девяти Незримых не запрещает категорически любить другой пол, но…

Магдалена опешила. В одно мгновение мир рухнул для нее, и она пролепетала:

— То есть ты имеешь право любить только мужчин? Скажи, что это не так, умоляю!

Рудольфо не сразу понял ее.

— Господь с тобой, — возразил он. — Однополая любовь — величайшее табу для Девяти Незримых! Это делает их легкой добычей для шантажистов. И это причина, почему кодекс предписывает сдержанность в отношениях с женщинами. Женщины считаются как-никак болтливыми.

Они могут выдать то, что мужчины открыли им в минуту слабости.

— Ах, вот в чем дело! — Магдалена вспыхнула в гневе. — Я-то думала, Девять Незримых — умные мужчины. А они лишь хорошо усвоили учение Святой матери Церкви, считающей сотворенную Богом женщину исчадием ада и причиной всего зла на земле, — за исключением Богоматери. Я достаточно начиталась трактатов отцов Церкви. Там ты можешь прочесть, что женщина, в отличие от мужчины, вовсе не подобие Господа и что именно женщина повинна в первородном грехе, а тем самым и во всех страданиях, выпадающих на долю человечества!

Рудольфо стоило больших трудов остановить Магдалену.

— Ты забываешь, что Девять Незримых ничего общего с Церковью и папством не имеют. Как раз наоборот. В одной из девяти книг раскрывается, что именно привело к враждебному отношению Церкви к женщине и кто из мужчин — а это были исключительно мужчины — в ответе за это. И эта книга относится к сокровищам мудрецов. Можешь себе представить, что опубликования одной этой книги было бы достаточно, чтобы расшатать устои Церкви.

— Ты читал эту книгу?

— И не только эту.

— И ты знаешь, где спрятаны все девять книг?

— Разумеется. Моя задача как хранителя тайных книг в том и заключается, чтобы держать место тайника в секрете, вплоть до моей кончины. Даже восьми остальным неведомо это место.

— А почему именно ты, канатоходец, удостоился такой чести?

— Это долгая и весьма неправдоподобная история. — Рудольфо молча посмотрел в глаза Магдалене и после долгой паузы серьезно произнес: — Послушай, ты же прекрасно понимаешь, что я рассказал тебе гораздо больше, чем позволяет кодекс Девяти Незримых. Поклянись держать язык за зубами.

Магдалена кивнула:

— Не волнуйся. Ни одно слово, касающееся сокровищ человечества, не слетит с моего языка. Конечно, мне страшно любопытно узнать, где хранятся девять таинственных книг. Ведь не здесь же, в цирковом фургончике?

Рудольфо от всей души расхохотался, глядя на Магдалену, которая с любопытством маленькой девочки пыталась выведать у него секрет.

— Я тебе все это только потому рассказал, что уверен: ты не будешь выспрашивать у меня, как добраться до книг. Будь то для себя самой или для какого-нибудь скрытого заказчика. Но, поверь мне, нет большего груза на душе, чем тайна. Человеку больше свойственно говорить, чем молчать.

Словно желая уличить канатоходца в неправоте, Магдалена замолчала на какое-то время. Но не потому, что ей было не о чем спросить его, нет, она все-таки надеялась, что он не выдержит и выдаст ей свою тайну. Все, что он ей поведал, лишь распалило ее любопытство.

Она нерешительно подошла к нему и обвила руками его шею.

— Могу себе представить, кого ты имел в виду, когда говорил, что не надо у тебя ничего выпытывать. — Не дождавшись от Рудольфо ответа, она продолжила: — Это Ксеранта. Я права?

— Она хотела узнать больше, — не выдержал Рудольфо. — Ксеранта все время старалась что-то выведать у меня. Именно из-за этого изображала пылкую, чаще всего назойливую любовь.

— А ты не говорил ей, что не собираешься отвечать на ее фальшивые чувства?

— Неоднократно, можешь не сомневаться. Думаю, у нее были подстрекатели, которые манипулировали ею и науськивали на меня.

— И кто бы это мог быть?

Рудольфо пожал плечами.

— Теперь-то мне понятно, почему Ксеранта с самого начала видела во мне врага, — задумчиво произнесла Магдалена. — А ты в ее присутствии когда-нибудь упоминал «Книги Премудрости» или тайну Девяти Незримых?

— Нет, никогда! Именно это меня и настораживает. Могу предположить, что либо она сама, либо какой-нибудь сомнительный инспиратор слышал о тайне, но не знал подробностей.

— Скорее всего, ты чем-то выдал себя. Попробуй вспомнить! — Она все еще обнимала Рудольфо.

Канатоходец принужденно засмеялся:

— О, сколько раз я задавался этим вопросом, но мои измученные мозги так ничего и не вспомнили.

— А ты когда-нибудь призывал Ксеранту к ответу?

— Я не видел в этом смысла. У меня ведь не было полной уверенности, что это правда, а не мои фантазии. Тогда бы я уж точно выдал себя.

Снаружи донеслось веселое, разухабистое пение. Возничие, набившие животы, сгрудились вокруг костра и распевали свои песни. Так они обычно развлекались.

— Тсс! — Магдалена приложила палец к губам.

Рудольфо, привыкший к луженым глоткам своих кучеров, вопросительно взглянул на нее.

— Ты слышишь, что они поют? — спросила она.

Монашка к нам явилась,

В Рудольфо вмиг влюбилась.

Тра-та-та, тра-та-та, тра-ля-ля-ля,

Тра-та-та, тра-та-та, тра-ля-ля-ля,

Ксеранта не вернется,

Монашке все неймется.

Тра-та-та, тра-та-та, тра-ля-ля-ля,

Тра-та-та, тра-та-та, тра-ля-ля-ля.

Канатоходцу стоило немалых усилий утихомирить разбушевавшуюся Магдалену. Самыми невинными словами, которыми она награждала возниц, были «неотесанные чурбаны» и «мерзкие хулиганы». Лишь когда Рудольфо с ироничной улыбкой поинтересовался, учат ли в монастыре таким ругательствам, она успокоилась.

— Они ничего плохого не имеют в виду, — добавил он, — это скорее безобидное времяпрепровождение, не стоит раздувать скандал. Они бы никогда не осмелились оскорбить Великого Рудольфо, человека, на которого работают. Поэтому было бы глупо ставить их на место.

И в самом деле, кучера спели еще две песни — о борьбе крестьян против союзных князей и о тех страданиях, которые они принесли народу, — и обе заканчивались тем же «тра-та-та, тра-та-та, тра-ля-ля-ля», и вскоре все стихло.

Магдалена без тени смущения начала раздеваться, хотя ей было странно делать это при свете. В монастыре было принято разоблачаться лишь в полной темноте, и то до длинной белой рубашки, которая не снималась даже на ночь. Если в летнюю пору приглушенный сумеречный свет или полная луна, не приведи Господи, заглядывали в маленькие оконца, ни одна монахиня не имела права посмотреть на соседку-насельницу. Это считалось греховным, хотя именно запрет и возбуждал желание у некоторых обитательниц монастыря.

Казалось бы, Магдалена должна была быть зажатой, робкой и стеснительной в такой миг, представ перед канатоходцем в качестве доступного объекта для обозрения. Но ничего подобного она не испытывала — ни стыда, ни смущения, ни тем более страха перед неизведанным.

Развязывая ленточки нижней юбки, она благосклонно поглядывала на Рудольфо, словно сластолюбивая блудница в бане.

— Она соблазняла тебя? — спросила Магдалена без всякой связи с предыдущим разговором.

— Ты имеешь в виду Ксеранту?

— Конечно, кого же еще?

— Скажем, она не раз пыталась сделать это.

— Ну и?.. Говори же наконец!

Канатоходец покачал головой, и Магдалену одолели сомнения, что он говорит правду.

— Ты стала бы презирать меня, если бы это было иначе? — почти робко спросил Рудольфо.

— Ни в коем случае! — выпалила Магдалена. — Я просто хотела знать.

— Тогда ты это знаешь, — немного раздраженно бросил Рудольфо. — Нет, я не спал с ней.

— А теперь не жалеешь об этом? Ксеранта ведь была аппетитная бабенка.

— Нет, не жалею.

Словно испытывая Рудольфо на прочность, Магдалена сбросила нижнюю юбку и предстала перед ним совершенно обнаженной.

Магдалена запрокинула голову, и он осторожно прикоснулся к ней, как к хрупкой статуе. Когда, тяжело дыша, он запустил правую руку между ее ног, а левой принялся мять ее крепкую грудь, она оттолкнула его:

— Ты не забыл, ведь ты один из Девяти Незримых! Ты еще недавно говорил о зависимости, которой чревата плотская страсть.

Магдалена вдруг ощутила странное чувство власти над человеком. Сознание, что такой мужчина, как Рудольфо, во всем превосходящий ее, оказался в ее власти, вдруг сделало ее высокомерной, хотя никогда раньше она не замечала в себе такой черты.

Ее собственная плоть страстно желала его, все чувства уже давно бродили, как безумные, стоило ей только подумать о том, как она ему отдастся, однако сейчас она притворилась, что готова отсрочить самое последнее доказательство любви, и сделала вид, будто для нее это не так уж важно.

— Сколько женщин побывало уже в твоей постели? — с вызовом спросила Магдалена.

Рудольфо чуть не поперхнулся. Великий Рудольфо на глазах становился все мельче и мельче. Почти униженно он сказал:

— Можешь мне не верить, я до сих пор придерживался кодекса Девяти Незримых и еще не спал ни с одной женщиной.

Магдалена с сомнением посмотрела на канатоходца. Величайший артист, вокруг которого буквально роились женщины, где бы он ни выступал, еще никогда не…

— Ты должна мне верить! — прервал Рудольфо ход ее мыслей. — Стало быть, мы оба непорочные девственники. Если предположить, что…

— Женский монастырь, где нет ни одного существа мужского пола, — перебила его Магдалена, — плохо приспособлен для потери девственности.

Еще немного, и охватившее их веселье грозило превратить желание физической близости во что-то несерьезное. Почувствовав это, Магдалена произнесла:

— Я что, должна на коленях умолять взять меня?

Ее слова подействовали подобно возбуждающему любовному напитку. В состоянии, близком к помешательству, Рудольфо сорвал с себя одежду, подтолкнул Магдалену к узкому входу в спальню и увлек на мягкий мех своего ложа. Сердце ее громко стучало, наигранное высокомерие мгновенно слетело, уступив место страху, страху перед тем, что ее ожидает.

На самом деле все оказалось иначе, чем она себе представляла. Нежность его губ и рук, которыми он завоевывал ее тело, заставила Магдалену воспарить. Она погрузилась в незнакомый мир, в котором мечты и действительность слились друг с другом. Когда Рудольфо мягко вошел в нее, подарив ей совершенно новые ощущения, она была готова закричать, но не от боли, а от вожделения. Однако Магдалена не издала ни звука, сохраняя торжественность, как во время литургии в монастыре Зелигенпфортен.

Когда закончилась их близость, никто из них не мог сказать, сколько времени они отдавались друг другу. Магдалена привстала. Она же первой заговорила, спросив Рудольфо:

— Ты счастлив?

Канатоходец нежно коснулся ее щеки и дал необычный ответ:

— Я не знаю. Что такое вообще счастье? Приятные ощущения? Один миг? Как быстро пролетает миг! А потом все, что ты только что воспринимал как блаженство, улетучивается и ты отправляешься на поиски нового счастья.

Магдалена задумалась.

— Твой ответ как-то связан с кодексом Девяти Незримых?

Не получив ответа от канатоходца, Магдалена предпочла больше не приставать к нему.

Душная ночь, которую Рудольфо и Магдалена провели на мягкой шкуре, переплетясь телами, пролетела очень быстро и уже без разговоров. Когда была еще глубокая ночь, цирковой обоз тронулся в путь, следуя по течению реки на север. Если дневная жара позволит, они надеялись к полудню добраться до цели — до города Ашаффенбург, открытого миру и служившего второй резиденцией курфюрстам Майнца.

Половину пути Магдалена и Рудольфо провели в его фургоне. При этом оба испытывали друг перед другом некоторое смущение. Обменивались время от времени влюбленными взглядами, однако разговора, уместного после событий минувшей ночи, у них не получалось.

Перед подъемом в гору кучер, сидевший на козлах, пустил в ход кнут, после чего лошади галопом преодолели холм, а фургон так тряхнуло, будто сам черт приложил руку. И даже когда Рудольфо забарабанил кулаком в переднюю стенку, чтобы кучер ехал помедленнее, тот не снизил скорость.

Вскоре раздался оглушительный удар, треск и хруст. Повозка повалилась, так что Магдалену отбросило на заднюю стенку. Громким «Тпру!» кучер остановил сломанный фургон.

Потрясенные Рудольфо и Магдалена выбрались из повозки.

— Ось, — проворчал кучер, — задняя ось треснула!

Рудольфо, бывший скорее олицетворением самообладания, чуть не накинулся с кулаками на возницу, однако Магдалена удержала его:

— Он же не нарочно! Рано или поздно это все равно случилось бы.

Осмотрев поломку, Рудольфо принял решение: Магдалена вместе с остальными членами труппы и возничими поедут в Ашаффенбург и найдут тележника, который сможет хотя бы временно устранить дефект и отвезти сломанную повозку в городскую ремонтную мастерскую. Сам он останется с лошадьми у сломанного фургона.

Магдалена возразила, что он мог бы оставить свой поврежденный фургон, поскольку сломанная ось все равно сбережет его от воров, но Рудольфо лишь отмахнулся, заметив, что для него главное не повозка, а его инвентарь. Это объяснение убедило ее, и Магдалена незамедлительно отправилась в путь вместе с остальными артистами.

Под палящими лучами солнца они добрались до стен Ашаффенбурга и уже издалека увидели темные облака дыма и разбитые крестьянские отряды, стоявшие лагерем за чертой города. Оборванные и истощенные, те не обратили на артистов почти никакого внимания. Лишь несколько человек знаками или выкриками дали понять, что они ранены и страдают от жажды и голода.

Когда Магдалена дала команду своему кучеру остановиться, к ней тут же подбежал зазывала и потребовал немедленно ехать дальше. Стоит только ландскнехтам прознать, что у них еще остались запасы еды, пусть и небольшие, они сразу нападут на артистов. Магдалена поняла свою оплошность.

Наконец они остановились на небольшом пятачке в пределах видимости моста через Майн. Возницы соорудили квадратный загон из повозок и вагончиков, дающий им хотя бы относительную защиту от посягательств снаружи.

Потребовав от зазывалы назад пару гульденов, Магдалена отправилась на поиски тележника. В своем благородном голубом платье и новом белом чепчике она походила на состоятельную мещанку. Вооруженные солдаты на мосту, который вел к городским воротам, салютовали ей и вежливо склонили головы, когда она не менее вежливо осведомилась, где можно найти каретника, способного срочно отремонтировать сломанную ось повозки, находящуюся всего в нескольких милях отсюда.

Ей повезло, совсем неподалеку, у городской стены, держал самую большую каретную мастерскую Ашаффенбурга Кайетан Мирфельд, и в подчинении у него была дюжина подмастерьев и столько же кучеров.

Мирфельд, жилистый мужчина лет пятидесяти, угловатый череп которого украшала густая темная грива до плеч, не проявил поначалу ни малейшего интереса к предложению снова поставить на колеса потерпевший аварию цирковой фургончик. И даже заверения Магдалены, что речь идет о повозке самого Великого Рудольфо, с легкостью взлетающего по канату на самые высокие башни в мире, не возымели никакого эффекта.

— Так-так, значит, цирковой фургон, — язвительно процедил он и ухмыльнулся в лицо Магдалене. Однако когда она извлекла блестящий рейнский гульден, выражение его лица изменилось.

— Задаток, — сухо бросила Магдалена. Это сразу подействовало.

Мастер Кайетан крикнул ближайшему подмастерью приготовить повозку и погрузить в нее инструменты и материалы, необходимые для ПОЧИНКИ оси.

Прошло немного времени, и они втроем — каретник, подмастерье и Магдалена — забрались на козлы двухколесной повозки. Колеса были такими высокими, что оказались выше Магдалены, а в квадратный ящик за козлами поместилось все необходимое для ремонта: доски и листовое железо, а также бурав. Перед повозкой неуклюже трусила добродушная лошадка, запряженная меж двух оглобель.

Миновав внешнюю башню моста, подмастерье, державший в руках поводья, хлестнул лошадь кнутом, прищелкнул языком, и лошадка побежала рысью вверх по пригорку, в направлении, указанном Магдаленой.

После полуденной жары и неимоверной духоты в черте города встречный ветер, обдувавший их по дороге вдоль реки, приятно освежал, и Магдалене пришлось покрепче ухватиться за свой чепчик, чтобы его не снесло. Хотя ее голова уже покрылась нежным пушком, было бы весьма неловко, если бы улетевший головной убор разоблачил ее прошлое.

Мастер Кайетан, чья неприкрытая шевелюра развевалась па ветру, как медуза, сделал большой глоток из цинковой бутыли с завинчивающейся крышкой и протянул воду Магдалене. Та с благодарностью приникла к горлышку. Обычно не слишком словоохотливый, Кайетан Мирфельд даже завел беседу с попутчицей, сводившуюся к одному вопросу:

— Что гонит цирковую труппу в эти дни именно в Ашаффенбург?

Магдалена, одной рукой придерживая чепчик, а другой старательно прикрывая рот, чтобы туда не залетала мошкара, рассмеялась:

— А что вы имеете против, мастер Кайетан? Мы едем в Майнц, и ваш городок как раз по пути. Я надеюсь, вы будете рады артистам, которые внесут разнообразие в вашу жизнь.

— Оно-то, конечно, так, — вздохнул мастер, устремив взгляд вперед, — только уж больно вы неблагоприятный момент выбрали, хуже не придумаешь. На днях его преосвященство, достопочтимый господин князь-епископ Майнцский, лишил наш город всех привилегий — из-за нашего участия в крестьянской войне. Вы знаете, что это значит?

— Понятия не имею! — Магдалена искоса посмотрела на Мирфельда.

— А это значит никаких налогов в городскую казну, утрата всех латифундий и виноградников, и даже пошлина за пользование мостом уходит в карман его преосвященства. С трудом могу себе представить, чтобы в такой ситуации у граждан Ашаффенбурга появилась охота веселиться на карнавале.

Эта весть поразила Магдалену, ее словно ударили обухом по голове. Казалось, что все сатанинские силы сговорились против бродячих артистов. Потрясенная и растерянная, она была готова разрыдаться. Впереди уже виднелся подъем, ставший роковым для повозки Рудольфо. Когда Магдалена разглядела искореженный фургончик, неожиданно, будто из-под земли, выскочили два закутанных в странные одежды всадника, стрелой промчались мимо них и даже не посмотрели в их сторону. Ее опасение разбойничьего нападения быстро уступило место более мрачному предчувствию, которое усиливалось по мере их приближения. Поодаль паслись распряженные лошади. Вокруг фургончика валялась разбросанная одежда, это были вещи Рудольфо. Его самого нигде не было видно.

Мастер Кайетан с подмастерьем принялись разгружать свою повозку, а Магдалена крадучись пошла вокруг циркового вагончика. С задней стороны она вдруг остановилась как вкопанная и зажала рот рукой. У ее ног, скрючившись на боку, лежал голый, будто мертвый, Рудольфо, еще немного — и она споткнулась бы о его тело.

Магдалена упала на колени, перевернула Рудольфо на спину и прижалась ухом к его груди. Ей показалось, что она слышит слабое биение сердца. Уверенности у нее, впрочем, не было. Лишь веки его закрытых глаз подавали признаки жизни. Они вздрагивали с неравными интервалами, словно его пытали иглой.

— Рудольфо! — закричала Магдалена, обхватив руками голову канатоходца и целуя его. — Рудольфо, что с тобой?

Не увидев никакой реакции, она помчалась к Кайетану, выхватила у ошарашенного мастера бутыль с водой, к которой тот как раз пристроился, и вылила остатки воды Рудольфо на лицо. Канатоходец наконец открыл глаза.

Прошло несколько бесконечных мгновений, прежде чем Рудольфо узнал Магдалену. По его губам скользнула улыбка, и он провел правой рукой по лбу.

— О, моя голова! — застонал он.

— Скажи, что с тобой произошло? — повторила Магдалена свой вопрос.

— Я думал, что умру, — мрачно пошутил Рудольфо. — Один тип пытался пробить дубиной мой череп. После второго удара по голове я лишился чувств. — Рудольфо с удивлением посмотрел на свое тело и только сейчас заметил, что он голый. — А где моя одежда? — с ужасом спросил он.

— Твои вещи разбросаны вокруг фургона. Ты можешь это как-то объяснить?

Не дождавшись от него ответа, Магдалена поднялась и начала собирать панталоны, рубаху, чулки и камзол канатоходца.

— Странно, — заметила она, вернувшись, — сначала грабители раздевают тебя, а потом бросают твою одежду.

Канатоходец был погружен в свои мысли, и Магдалена предпочла не приставать к нему. Она заботливо осмотрела все его тело с головы до ног. По счастью, видимых увечий не было.

Тут ее взгляд упал на сгиб возле паха. На том месте, где правое бедро соединяется с туловищем, рядом с его мужским достоинством, виднелась темная татуировка, девять букв, расположенных в три ряда: НІСІАССОD. Внизу извивалась треххвостая змея.

Первым поползновением Магдалены было спросить его о странной татуировке, но она осеклась, решив дождаться более подходящего момента. Вместо этого она помогла Рудольфо подняться на ноги, и тот, все еще немного покачиваясь, начал одеваться.

Каретник и его подмастерье с таким усердием ремонтировали ось, что едва ли заметили странные события, происшедшие с канатоходцем. С помощью рычага они поставили на попа заднюю часть повозки и заменили сломанную заднюю ось, представлявшую из себя железные штанги, скрепленные мощной, обитой железными листами поперечной балкой, на новую конструкцию. Свою изнурительную работу они проделывали с такой ловкостью, что завершили ее до наступления темноты и, получив еще один рейнский гульден, исчезли без всякого шума.

Магдалена была убеждена, что за нападением стоят разбойники с большой дороги, рыскавшие по стране в огромном количестве. Встревоженная, она принялась наводить порядок в фургончике. На полу повсюду валялись книги и многочисленные предметы из дорогого гардероба канатоходца. Все тщательно проверив, Рудольфо убедился, что ничего не пропало, ни единой мелочи.

Они вместе запрягли лошадей, и тут как раз прибыли Константин Форхенборн и два кучера, чтобы проверить, все ли в порядке. Зазывала был поражен случившимся. Сам он также привез плохие вести. Все его переговоры с ашаффенбургскими властями о выступлении труппы закончились ничем, им было категорически отказано.

Рудольфо и так не лучшим образом относился к Форхенборну, поскольку давно уже считал, что тот не с должным рвением выполняет свои обязанности. Сюда же примешивалось некоторое недоверие к его расчетам. Нынешнюю печальную весть Рудольфо воспринял молча; каждый член труппы прекрасно знал, что за мнимым безразличием канатоходца скрывается ровно противоположная реакция.

Зазывала, знавший о таком отношении к себе, поспешно выложил свой план: завтра ранним утром он отправится в путь и спустится вниз по Майну на грузовом корабле, готовом отчалить от пристани Ашаффенбурга, до Майнца, где наверняка благосклонно встретят выступление бродячего цирка.

Труппа нуждалась в новых сборах, и канатоходец согласился, поставив, впрочем, одно условие: Магдалена будет сопровождать зазывалу и должна быть представлена всемилостивейшему господину курфюрсту и кардиналу Альбрехту Бранденбургскому, правящему в Майнце и почитающему искусства и красивых женщин.

Магдалену предложение Рудольфо изумило. Он никогда не заговаривал с ней о таком задании. Ехать вдвоем с Константином Форхенборном ей совсем не хотелось, но возразить она не посмела.

После почти бессонной ночи с Рудольфо — слишком много всего произошло, чтобы они могли спокойно уснуть, — Магдалена и зазывала на рассвете сели на одну из старых тихоходных грузовых посудин под названием «Лаудес», то есть «Отличный», спускавшихся вниз по Рейну и Майну. Груженный песчаником, корабль скрипел и трещал, как умирающий дракон.

Глава 8

Оказавшись на корабле, на котором кроме них были еще два пассажира и команда из четырех человек, Магдалена получила возможность обдумать события последних дней. Ее все сильнее одолевали сомнения, правильно ли она поступила, связавшись с Рудольфо, и не лучше ли было незаметно исчезнуть, чтобы он мог жить дальше своей жизнью. Он так много уже рассказал ей, явно больше, чем она имела право знать. Но чем дольше она размышляла об этом, тем больше боялась, что канатоходец, уступив ее любопытству, посвятит ее в тайны, которые могли стать для нее губительными.

Действительно ли она любит этого странного артиста? А если любит, то потому что он Великий Рудольфо или из-за его мужского обаяния? Может, она любит его, потому что он дал ей почувствовать, что любит ее, что она многое для него значит, даже сверх того, что ему позволено?

И хотя жизнь в монастыре лишила ее возможности сравнивать, Магдалена была уверена, что он не такой, как другие мужчины. Стоило ей представить себе, что она окажется в постели с зазывалой Константином, лекарем Мегистосом или жонглером Бенжамино, уж не говоря о великане Леон-гарде Куенрате, ее охватывало омерзение. Все их разговоры о любви и о женщинах сводились к паре десятков непристойных, уничижительных выражений, к тому же таких грязных, хуже уличной клоаки. В них не было ничего, кроме бахвальства своей непревзойденной мужской силой и количеством женщин, которых они «уложили в постель», — именно так они обычно говорили.

Ничто не способствует такому глубокому погружению в собственные мысли, как корабль, бороздящий водную гладь. Поэтому Магдалена, перегнувшаяся за борт носовой части корабля, вздрогнула от испуга, услышав вдруг голос Форхенборна.

— Я не хотел обидеть тебя, — произнес он. — Просто в плохие времена, когда так худо с деньгами, по-другому смотришь на вещи.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. — Магдалена пожала плечами, хотя догадывалась, куда он клонит.

— Ну, когда я тебя упрекал, что ты купила новые платья! Я не имел права укорять тебя. — С этими словами он протянул Магдалене руку.

Вот уж от кого она никогда не ожидала извинений, так это от зазывалы. Ведь они с первого дня знакомства невзлюбили друг друга и вели себя, как кошка с собакой. Кстати, Магдалена вовсе не была уверена, что такая резкая перемена в чувствах Константина не была притворной. Тем не менее она пожала его руку и с вымученной улыбкой сказала:

— Все, забыли!

Какое-то время они стояли молча, устремив взгляд на проплывающий мимо берег, как вдруг зазывала невзначай заметил:

— С тех пор как ты у нас появилась, Рудольфо стал другим человеком.

— Как прикажешь это понимать?

— Ну, в общем, — смущенно заговорил Константин, — Рудольфо не самый простой человек, он большой оригинал, упрямый, иногда безжалостный и не очень-то обходительный.

— Гения нельзя мерить обычными мерками.

— В любом случае твоя заслуга состоит в том, что он научился улыбаться. Раньше можно было подумать, что наш канатоходец живет в другом мире, в мире, где запрещено смеяться. А ведь циркачи для того и созданы, чтобы смешить людей.

— Может, оно и так, — возразила Магдалена, — но канатоходец не обычный шут. Его искусство скорее вызывает восхищение, чем смех. Не знаю, как ты бы повел себя, доведись тебе рисковать жизнью на канате над крышами города. Между прочим, Господь наш Иисус во время своего тридцатилетнего земного пребывания тоже ни разу не смеялся. По крайней мере, в Новом Завете об этом ничего не сказано. Ты бы и Его назвал «не слишком обходительным», так ведь ты выразился?

— Упаси Боже, нет! — Зазывала воздел руки, словно миссионер, желающий подчеркнуть свои слова театральным жестом. — Ведь я всего лишь хотел воздать должное тебе — за твое умение превратить серьезного человека, отягощенного проблемами, в безмятежно счастливого.

Слова Константина заставили ее задуматься. А ведь он прав. В памяти сохранились неприятные впечатления от их первой встречи с Рудольфо, от его колючей манеры смотреть сквозь человека, словно он пустое место.

Тут к ним неожиданно подошел полный, приземистый мужчина, бывший уже на корабле, когда они садились в Ашаффенбурге, но до сего времени сидевший в каюте на корме. Темный венчик кудрявых волос на голом черепе, схожий с кустистым лавровым венком, несомненно, делал его старше.

— Простите, что вмешиваюсь, — начал незнакомец, — но не мог удержаться, услышав вашу беседу о смехе, поскольку эта тема давно занимает меня. Позвольте представиться: моя фамилия Бомбаст, Тео Бомбаст. Я направляюсь в Майнц. Я естествоиспытатель, писатель, доктор медицины, сведущ и в богословии, словом, человек, который многому учился и ничего в действительности не знает.

Магдалена и Константин поначалу в полном недоумении смотрели на тучного коротышку, силясь понять, то ли он их разыгрывает, то ли перед ними ученый муж с искрой Божьей. Тут Бомбаст, которому такие встречи, по-видимому, доставляли огромное наслаждение, разразился оглушительным хохотом. Магдалена даже испугалась, что он подавится своим булькающим смехом. Хохот был настолько заразительным, что сопротивляться было совершенно бесполезно. И вот уже и Магдалена, и Форхенборн от души смеялись вместе с незнакомцем, пока не пришли в полное изнеможение.

— Вот видите, — произнес Бомбаст, когда все успокоились, — смех способствует преодолению скованности. Но это всего лишь одна из многих врожденных предпосылок интеллекта. Животные не смеются, и это их основное отличие от людей. Кстати, смех — это отличительная черта человека, имеющая самое большое количество вариаций.

— Ну надо же, — с ухмылкой заметила Магдалена. — Простите, доктор Бомбаст, но это вам придется объяснить мне, простой женщине, поподробнее!

Привлеченный громким голосом Бомбаста, к ним подошел и второй пассажир, нищенствующий монах, каких сотни бродили по стране, в коричневой сутане, которую он явно смастерил собственноручно, в соответствии с собственной фантазией. Магдалена никогда не видела подобного орденского монашеского одеяния. Через плечо у него была перекинута нищенская сума, в которой хранилось все его имущество.

— Licet interesse? — спросил он на корявой латыни, дабы ни у кого не возникало сомнений в его духовном статусе. — Позволено присутствовать?

Бомбаст милостиво кивнул и продолжил:

— Возьмите другое видимое проявление чувств человека — плач. Существуют лишь два различных вида слез: от радости и от горя.

— Верно! — Магдалена посмотрела на доктора с нескрываемым любопытством. — А сколько существует разновидностей смеха?

— Тут мне на ум приходит много вариантов. Начнем со смеха, приносящего облегчение, которое мы все только что испытали. Существует и противоположный вид смеха — скептический. Смех бывает также иронический, циничный, неприличный, высокомерный, чванливый, это может быть агрессивная усмешка или издевательский хохот. Зачастую бывает непросто различить, что скрывается за смехом.

— Это уж точно, — согласился зазывала, а монах подобострастно добавил:

— Recte, recte, совершенно справедливо.

— А что именно вы исследуете в смехе? — вмешалась Магдалена. — Я имею в виду, какую цель преследуете своими изысканиями?

Бомбаст вдруг стал серьезен.

— Как я уже указывал в своем трактате «О медицине», — продолжил он, — смех оказывает профилактическое и целебное действие на болезни. Вы, конечно, можете себе представить, что своей теорией я не приобрел друзей среди приверженцев традиционной медицины. Но ученые доктора не верят и в существование душевных болезней. Вспомните хотя бы выражение «разбитое сердце» — нередкая причина смерти, между прочим, хотя человек не испытывает физической боли и не проливает кровь. Но хватит уже теории и науки. Куда вы держите путь? Я попробую отгадать: на ярмарку во Франкфурт. Скорее всего, вы купеческая пара, торгующая дорогими итальянскими тканями. — Бомбаст посмотрел на Магдалену оценивающим взглядом.

Она удивленно подняла брови, демонстрируя свое разочарование.

— Доктор Бомбаст, вы, несомненно, хороший естествоиспытатель, писатель, врач и богослов, но в людях вы вообще не разбираетесь! — заявила она. — Мужчина рядом со мной — вовсе мне не муж, мы отнюдь не купцы и не едем во Франкфурт. Наш путь лежит в Майнц, где мы должны подготовить прибытие нашего хозяина.

Низкорослый толстяк, не страдавший от недостатка самонадеянности, был явно смущен своим провалом, но тут же парировал с лукавой усмешкой:

— Я же сказал, что попробую отгадать. Вероятно, гадание не относится к числу моих сильных сторон.

Именно в этот момент корабль содрогнулся от мощного толчка, раздались скрежет и треск, и через пару локтей он остановился. Бородатый шкипер бросился к кормилу, оттолкнул в сторону штурмана и резкими движениями руля попытался снять судно с мели. Ничего не помогало, корабль крепко сел на дно реки.

Неделями не было дождей, и Майн обмелел как никогда. Капитан и его штурман, сварливый старик, которому пассажиры были что острый нож в сердце, не менее десятка раз в году спускались и поднимались по Майну, знали каждую мель и могли с закрытыми глазами обойти ее и найти место, где под плоским корпусом барки было хотя бы на ширину ладони воды. Но против такой низкой воды и они оказались бессильны.

Встревоженный шкипер носился с кормы на нос и обратно и в конце концов отдал своим матросам приказ сбросить за борт часть груза. После того как матросы избавились от доброй дюжины плитняков из песчаника, судно закряхтело, заскрипело и, как упрямый мул, даже чуть сдвинулось с места. Казалось, корабль вот-вот опять поплывет, но он тут же снова зарылся в песчаное дно и больше уже не шелохнулся.

В ленном поместье, расположенном в пределах видимости на небольшом пригорке в долине Майна, шкипер раздобыл четверку крепких рабочих лошадей. Запряг их в застрявшее судно и огрел кнутом. Маневр удался. Однако штурман побоялся направить корабль к берегу и дать возможность капитану подняться на борт, и тому пришлось три рейнские мили бежать по берегу за своим судном, прежде чем на излучине Майна, где река была полноводнее, он смог вернуться на корабль и взять управление в свои руки.

Тем временем наступил вечер, а поскольку ночное судоходство на Майне было небезопасно и к тому же запрещено, капитан встал на якорь неподалеку от торгового городка Гроскротценбург, древнего владения капитула каноников церкви Святого Петра в Майнце. Если все пойдет хорошо, пообещал бородатый шкипер, послезавтра они, возможно, уже будут в Майнце.

Авария задержала их на полдня, и Магдалена то и дело поглядывала, не покажутся ли Рудольфо и циркачи, не нагнали ли они корабль по суше; однако путешествовать по воде, очевидно, все же было намного быстрее.

На ночь капитан предоставил своим пассажирам каюту в кормовой части корабля. Сам он вместе с четырьмя членами своей команды предпочел заночевать на прибрежном лугу.

Мириады мух и назойливых насекомых, несмолкаемое кваканье речных лягушек не слишком благоприятствовали безмятежному сну. Кроме того, было страшно жестко, поскольку пассажирам пришлось спать, лежа в ряд, словно рыба на базаре, прямо на голом полу каюты. На барке не было даже соломенного тюфяка, не говоря уж о подстилках.

Зазывалу, доктора Бомбаста и нищенствующего монаха эти неудобства, похоже, не особенно волновали; не успев растянуться на полу, все мгновенно погрузились в глубокий сон. Словно сговорившись, они тут же устроили чудовищную какофонию отвратительных звуков, начав наперебой храпеть, рыгать, пускать ветры и хрюкать. Поскрипывание и потрескивание барки довершило кошмар и не позволило Магдалене сомкнуть глаз.

Опершись на руку, она пыталась дремать; время от времени, сощурив глаза, смотрела через расположенный напротив люк на звездное небо. Соседи по каюте ворочались по очереди с боку на бок, недовольно фыркая и ворча себе под нос из-за духоты и неудобства спального места.

Открыв в очередной раз глаза, Магдалена увидела луну, висевшую так низко, что ее молочный отсвет через открытый люк падал на головы мужчин. Монах отвернул лицо в другую сторону, а вот черты зазывалы и доктора можно было рассмотреть во всех подробностях, и она решила поупражняться в физиогномике.

Что касается Константина Форхенборна, то его физиономия полностью соответствовала его характеру, по крайней мере манере вести себя с Магдаленой: жесткая, почти угловатая верхняя часть лица с остро очерченным, узким носом и чувственные губы — внешность, за которой скрывалась какая-то загадка. Не было бы ошибкой охарактеризовать зазывалу как беспощадного, заносчивого, хитрого эгоиста. Безусловно, ему были присущи определенная участливость и чувствительность, но все вместе давало противоречивую картину, лишь усугубляющую ее недоверие к нему.

Совсем другое дело — доктор Бомбаст. Даже во сне унылое лицо толстяка несло печать его многогранных занятий. Доминирующий высокий лоб, изрезанный морщинами, глубоко посаженные глаза и опущенные вниз уголки рта выдавали обуревающие его сомнения и отчаяние по поводу мировых событий. В его чертах даже угадывались разногласия с учеными традиционного толка.

В те моменты, когда Бомбаст не всхрапывал или не выпускал со свистом воздух из носа, его мясистые губы складывали невнятные слова, дыхание при этом останавливалось, и ей казалось, что он вот-вот умрет.

Один раз Магдалене почудилось, что она разобрала одно из произнесенных им слов. Он пробормотал себе под нос что-то вроде «сатана». Впрочем, если этот странный тип во сне разговаривал с дьяволом, это было нисколько не удивительно. Кто знает, быть может, он умолчал, что владеет еще одной профессией — алхимика, бывшего в сговоре с дьяволом, как большинство представителей его цеха.

Хотя религия и приличия не позволяли прислушиваться к словам, произносимым кем-то во сне, но, по-видимому, греховность преобладала в ней над благочестивой верой, а любопытство — над воспитанностью. И поскольку доктор выговаривал слова все отчетливее и все чаще, Магдалена просто не могла не обратить все свое внимание на спящего естествоиспытателя.

Но как объяснить иначе, чем справедливой карой Господней, то, что Бомбаст моментально замолчал и больше не издал ни одного звука? Смертельно усталая Магдалена уже почти засыпала, как вдруг снова услышала бормочущий, но ясный и четкий голос Бомбаста: сатан… адама… табат… амада… натас…

Магдалена жутко перепугалась. От страха на лбу ее выступил холодный пот, леденящий ужас сковал душу. Она встала и мельком взглянула на Бомбаста, он спал и храпел как ни в чем не бывало. Ее одолели сомнения, не приснилось ли ей все это? Быть может, ее мозг, на долю которого в последние дни выпало так много трудно перевариваемой информации, сыграл с ней злую шутку? А не сама ли она выговорила формулу? Она безуспешно попыталась повторить слова Бомбаста: сатан… адама… Дальше ничего не получалось. Как она могла в полудреме произнести формулу, если не в состоянии вспомнить ее, даже бодрствуя? К тому же она точно слышала голос Бомбаста.

Она снова и снова разглядывала загадочного исследователя. В какой-то момент ей показалось, что в нем есть сходство с незнакомцем, с которым она встречалась ночью в долине Майна. Правда, лицо того мужчины она видела лишь в свете мерцающего фонаря, но чем дольше Магдалена всматривалась в спящего, тем невероятнее ей казалось это предположение. Не только голос Бомбаста, но и вся его внешность, манеры резко отличались от облика и манер таинственного незнакомца.

Магдалена дрожала всем телом. Понапрасну пыталась она сдержать слезы, ручьями вдруг побежавшие по ее щекам. Это были слезы не боли и скорби, а полной растерянности. Что ей делать? События не умещались в голове. Она помышляла о бегстве, о том, чтобы вырваться из адского круга, в котором оказалась.

И вдруг, в страшном смятении, она словно бы услышала голос Рудольфо: «Ты хочешь восстать против собственной судьбы? Именно теперь, когда я посвятил тебя в величайшие тайны человечества? Я удовлетворял твое любопытство по твоей собственной воле. А теперь ты желаешь вопреки здравому смыслу обратиться в бегство? Магдалена…»

Оглушенная голосом Рудольфо и смыслом его слов, Магдалена примостилась, подобрав под себя ноги, в самом конце каюты. Она и сама не знала, как туда попала. Наверное, доползла на четвереньках. Уткнувшись лицом в коленки, она стала ждать утра.

Глава 9

С ударом колокола, ровно в девять утра, Иоахим Кирхнер вошел в мрачный кабинет архиепископа Майнцского:

— Да ниспошлет Господь благословенное утро вашей курфюрстшеской милости!

Альбрехт Бранденбургский, архиепископ и курфюрст Майнцский, сын курфюрста Иоганна Цицерона Бранденбургского, бывший архиепископ Магдебургский и администратор епископства Хальберштадт, а ныне самое влиятельное духовное лицо к северу от Альп, сидевший за монументальным дубовым столом, широко зевнул. Он был облачен в стихарь, пурпурную сутану и черный берет.

— Ладно, ладно, Кирхнер, — небрежно махнул он рукой. — Что там у нас сегодня?

Кирхнер, долговязый, как жердь, с вьющимися рыжеватыми волосами и необычайно бледной кожей, был секретарем и поверенным его высокопреосвященства. Он слыл хитрым интриганом, которого побаивались при дворе. Черная облегающая риза лишь подчеркивала его худобу. Обозначив нечто ироде поклона, сводившегося к сгибанию верхней части туловища в бедрах с грацией деревянной куклы, секретарь ответил:

— Аудиенции, ваша курфюрстшеская милость!

— Сколько?

— Человек тридцать-сорок. По большей части просители и всяческий сброд.

— Отошли их прочь. Мне сегодня не до сброда.

Кирхнер, склонив голову набок, лицемерно потупил взор и подобострастно ухмыльнулся:

— Уже исполнено, ваша курфюрстшеская милость. Остались лишь трое.

За широкими закрытыми дверями послышался шум. Альбрехт бросил вопросительный взгляд на секретаря. В тот же момент двери распахнулись и в помещение с дикими воплями ворвался мужчина в рубище, за которым пытались угнаться два лакея в ливреях, хватавшие его за лохмотья.

Добежав до Альбрехта, жалкое создание бросилось ему в ноги, молитвенно воздело руки и запричитало:

— Сжальтесь, милостивый господин! Сжальтесь!

Альбрехт вышел из-за своего письменного стола. Пурпурная сутана еще больше подчеркивала его полноту. И прежде чем лакеям удалось схватить несчастного за руки и за ноги, чтобы выволочить из зала аудиенций, архиепископ сделал им знак оставить мужчину в покое.

На мгновение в зале воцарилась напряженная тишина. Затем раздался голос архиепископа:

— Чего ты хочешь, оборванец? Встань!

Проситель с трудом поднялся. Склонив голову и опустив плечи, он попытался расправить свои лохмотья. Наконец возвел глаза и, задыхаясь, произнес:

— Простите, всемилостивейший государь, ваша курфюрстшеская милость, я три дня и две ночи бежал по лесу, чтобы просить вас о милостыне. Не для себя прошу, всемилостивейший государь, я прекрасно питался все эти дни лесными дарами, грибами и ягодами. Для моей жены прошу и десяти детишек, они вот уже которую неделю без пропитания. — Его голос вдруг сорвался на крик: — Еретики, люди саксонского монаха, подожгли наш скромный домишко, и с тех пор мы спим под деревьями в компании кабанов, волков и лис. Я не знаю, что мне делать. Всемилостивейший государь…

— Замолчи! — оборвал Альбрехт крестьянина. Казалось, слова просителя тронули его душу. Но уже в следующую секунду он овладел своими эмоциями и презрительно заметил:

— Отчего же ты не держишь в узде свой детородный орган и плодишь столько детей, если не можешь их прокормить?

— На все Божья воля, господин. И еще немного любви, если позволите заметить.

Кирхнер испуганно взглянул на архиепископа. Он был уверен, что вот-вот разразится гроза, и ждал одного из тех приступов ярости своего патрона, которые всем внушали страх. Однако ничего подобного не произошло. Альбрехт Бранденбургский подошел совсем близко к просителю, почти столкнувшись с ним нос к носу, и проговорил приглушенным голосом, как будто никто из окружающих не должен был слышать его слова:

— Это он хорошо сказал. — И добавил, обратившись к секретарю: — Наполните бедолаге мешок едой из кладовой, пусть возьмет столько, сколько сможет унести!

Дурнопахнущий крестьянин стоял как изваяние. Поняв наконец происшедшую перемену в настроении хозяина, он бросился в ноги архиепископу, схватил подол его сутаны и облобызал его.

Альбрехт брезгливо выдернул подол из грязных рук просителя и дал лакеям знак освободить его от неприятного зрелища.

— В будущем, будь любезен, не подпускай ко мне близко такой сброд, — проворчал он в сторону Кирхнера, пока слуги выпроваживали крестьянина из зала аудиенций.

Секретарь заискивающе улыбнулся:

— Полагаю, ваша курфюрстшеская милость будут довольны, приняв сегодня первого посетителя.

— Имя?

— Линус Коронелли.

— Не знаю такого.

— Торговец реликвиями из Вероны. Пару лет назад вы приобрели у него гвоздь с креста Господа нашего Иисуса Христа.

Лицо архиепископа мгновенно прояснилось, ибо Альбрехт Бранденбургский был страстным коллекционером реликвий. Ни одна святая кость не могла укрыться от него.

И хотя имя Коронелли давно стерлось из памяти Альбрехта, он встретил веронского купца с распростертыми объятиями, как старого друга. Это был низкорослый мужчина в благородной одежде, с бархатным беретом на голове. Его сопровождали двое слуг, несшие дорожный саквояж размером пять локтей в ширину и два в высоту.

После приветствия по всей форме и обмена учтивостями Коронелли приказал своим слугам открыть саквояж.

Курфюрст впился глазами в содержимое, как сластолюбец на девиц в бане: на ложе из красной тафты покоились человеческий череп, массивная бедренная кость, кисть руки с отсутствующими большим и указательным пальцами и, в отдельной коробке, не поддающиеся определению фрагменты костей, одна из которых по размеру и цвету весьма напоминала речную раковину.

Торговец реликвиями протянул архиепископу пару перчаток из белой козьей кожи и широким жестом пригласил его к саквояжу:

— Прошу вас, ваша курфюрстшеская милость!

С опаской, продиктованной не отвращением, а скорее благоговением, Альбрехт потянулся за кистью и поднес ее к солнечному свету, скудно пробивавшемуся через стрельчатое окно.

— Чья? — коротко бросил он.

— Это левая кисть святого Витуса, сицилийца, мученика, разделившего мученический удел со своим воспитателем и кормилицей!

— Тот самый Витус, один из четырнадцати святых чудотворцев, помощников в беде?

— Тот самый, святой-заступник от ночного недержания у детей!

— Не самый первый среди святых. — Архиепископ сморщил нос, словно понюхал обмоченную простыню.

— Ваша курфюрстшеская милость, — разволновался Коронелли, — пражский епископ будет завидовать вам, узнав, что вы обладаете этой реликвией. В тамошнем соборе хранятся два недостающих пальца. А у вас их было бы целых три!

Не заинтересовавшись предложением, Альбрехт положил кисть назад и показал на череп:

— А это кто?

— Святая Перепетуя. — Торговец развел руками, словно извиняясь, что не располагает более качественным товаром.

— Перепетуя? — Лицо архиепископа налилось кровью и стало пурпурным, как его сутана. — Ты хочешь меня в гроб вогнать, веронец? Папа Климент обладает мощами апостолов Петра и Павла, у него есть обугленная ветвь тернового куста, в пламени которого Моисею явился ангел Господень; ножницы, которыми император Домициан состриг волосы святому апостолу Иоанну. И даже один сребреник из тех, что получил Иуда за предательство Господа нашего Иисуса, находится в его коллекции, уж не говоря о плащанице святой Вероники. А ты приходишь ко мне с черепом некоей Перепетуи, или как там ее звали, женщины, которую никто не знает!

— Это святая из далекой Африки, — возразил торговец, — и епископ Антиохийский собственноручно удостоверил подлинность ее черепа. — В качестве доказательства он сунул архиепископу под нос замызганный пергамент.

Альбрехт Бранденбургский отмахнулся от листка:

— Никчемные кости, не имеют никакой ценности. Раздобудь мне кусок плаща святого Мартина или череп апостола Фомы. Вот что можно было бы обратить в деньги! В Галле выставлены реликвии, которые Папа Лев снабдил индульгенцией на четыре тысячи лет чистилища! Знаешь, что это означает, веронец? Ты можешь напропалую грешить, нарушая все десять заповедей, пока не надоест. Тогда ты покупаешь индульгенцию, бросаешь взгляд на лобковую кость святой Вероники, и вот уже один из четырех херувимов машет тебе с неба знаменами вечного блаженства. Но какого-нибудь африканского бабьего черепа тут недостаточно.

Слуги торговца реликвиями, слушавшие тираду архиепископа с широко раскрытыми глазами, в полном смущении убрали кости назад в саквояж.

Коронелли отвесил несколько поклонов и, напустив на себя подавленный вид, произнес:

— Простите, ваша курфюрстшеская милость, если мой товар не удовлетворил ваши курфюрстшеские запросы. В следующий раз я предложу вам более ценные кости.

Небрежным движением руки Альбрехт Бранденбургский дал понять веронцу и его слугам, что аудиенция закончена.

— Следующий! — раздраженно приказал он секретарю Кирхнеру и вновь втиснул свои телеса в кресло за письменным столом.

Не успели торговцы реликвиями исчезнуть, как в полутемный зал горделивой походкой вошла женщина. На ней было длинное голубое платье из тончайшего льняного полотна, рукава из тафты расширялись от локтей, демонстрируя полосы желтой подкладки. Ярко-желтая ткань выступала и из круглого выреза декольте, окаймляя голубое полотно. Голова незнакомки была увенчана белым, уложенным в складку чепчиком, стянутым сеткой с едва заметными матерчатыми цветами.

— И кто ж ты такая? — Архиепископ поднялся и внимательно осмотрел незнакомку с головы до ног.

Особы женского пола являлись к нему на аудиенцию крайне редко. Чаще всего это были женщины, доведенные до глубокого отчаяния и взывавшие о помощи. Он ненавидел такие беседы. В отличие от обычных просительниц эта дама производила впечатление своей исключительной самоуверенностью.

— Я Магдалена, жена канатоходца Рудольфо. Вы наверняка слышали о таком?

— То есть циркачка? — удивился Альбрехт.

— Если вам будет угодно так называть меня.

Тут вмешался секретарь:

— Ваша курфюрстшеская милость, Великий Рудольфо — самый известный канатоходец во всем мире! Он пересекает бурные потоки по тонкому канату, и нет столь высокой церковной башни, на которую он не смог бы взойти по раскачивающемуся тросу. Это так? — добавил он, посмотрев на Магдалену.

Магдалена кивнула с улыбкой.

— И что привело тебя ко мне? — осведомился архиепископ. Скрестив руки на груди, он распушился, словно павлин.

— Великий Рудольфо послал меня к вам с просьбой разрешить ему взойти по канату на западную башню вашего собора. Он просил также передать, что это не будет вам в убыток. Рудольфо предоставляет вам десятую часть своих сборов. Замечу, с вашего позволения, что на схожий аттракцион на Шпейерском соборе два года назад собралось больше зрителей, чем было жителей в городе.

Лучше бы Магдалена этого не упоминала: со шпейерским епископом Альбрехт Бранденбургский находился в состоянии вражды. Поэтому неудивительно, что уже в следующее мгновение он выпалил:

— Так почему бы Великому Рудольфо еще разок не взобраться на собор в Шпейере! На Майнцском соборе этому шельмецу во всяком случае нечего делать. — И добавил с издевательской ухмылкой: — Это говорит Великий Альбрехт Бранденбургский.

Похоже, Магдалена ожидала архиепископский отказ. Без гени разочарования на лице она подобрала юбки руками, изобразила нечто вроде расшаркивания и самоуверенно поблагодарила за оказанный прием.

Когда Кирхнер распахнул перед Магдаленой двери, ей навстречу шагнул молодой человек с короткой стрижкой и самонадеянным выражением холодной решимости, свойственным купцам. Он был одет по последней моде в бордовые панталоны до колен и темно-синюю накидку. Увидев Магдалену, мужчина вежливо посторонился и довольно неуклюже склонил голову, изображая поклон.

— Кто это? — спросил архиепископ у Кирхнера, пока незнакомец приближался к нему.

— Маттеус Шварц, — опередил тот секретаря, — бухгалтер и посланник имперского графа Якоба Фуггера. Граф велел кланяться.

Альбрехт замер в полном смятении. Он догадывался, чего хотел от него посланник Якоба Фуггера. Но, как и все сборщики долгов, тот явился не вовремя.

С некоторой неловкостью архиепископ протянул визитеру руку для поцелуя. Маттеус Шварц, однако, не стал целовать ее, а энергично потряс двумя руками, словно стаканчик с игральными костями, так что Альбрехт поморщился от боли.

— Кто была эта красавица? — спросил Шварц, кивнув на дверь.

— Жена Великого Рудольфо, канатоходца, — опередил патрона Кирхнер, вызвав тем самым недовольство архиепископа.

— Позвольте мне отгадать цель ее визита, — улыбнулся посланник. — Рудольфо желает взойти на одну из башен вашего собора?

— Разумеется, я отверг его наглое требование, — буркнул архиепископ.

Маттеус Шварц покачал головой.

— Не думаю, что это было разумно, ваше высокоблагородие.

Альбрехт Бранденбургский отдавал себе отчет, какой подвох скрывается за таким обращением. Он привык, чтобы его называли «ваше высокопреосвященство», «ваша курфюрстшеская милость» или «святейший князь». Однако портить отношения со сборщиком долгов, посланным Якобом Фуггером, было глупо.

— Перейдем, пожалуй, к делу. — Маттеус Шварц без приглашения уселся на единственный стул, стоявший у письменного стола архиепископа. Распахнув свою просторную накидку, вытащил оттуда свиток и элегантным движением, свидетельствовавшим о его опыте обращения с подобными бумагами, бросил его на стол. — Полагаю, вы знакомы с этими документами, ваше высокоблагородие, — самодовольно заметил он.

Альбрехт Бранденбургский сел и с мольбой посмотрел на своего секретаря. Тот тут же подобострастно откликнулся:

— Долговые обязательства вашей курфюрстшеской милости!

— Знаю! — рявкнул архиепископ и произнес с наигранным высокомерием, обращаясь к посланнику: — А вот возьму сейчас да и брошу всю пачку в огонь, мигом избавлюсь от долгов.

Маттеус Шварц рассмеялся, да так нарочито громко, что чуть не поперхнулся.

— Ваше высокоблагородие изволят шутить! Вы серьезно полагаете, что я принес вам оригиналы долговых обязательств? О нет, ваша милость, это всего лишь списки. Оригиналы хранятся в одном из фуггеровских несгораемых шкафов в Аугсбурге, по соседству с долговыми векселями Папы, императора и прочих бедняков.

Уже не в первый раз за это утро лицо архиепископа побагровело. В такие моменты здоровье патрона вызывало се-рьезное беспокойство у Кирхнера. Альбрехт сидел молча и не произносил ни слова.

Тогда посланник поднялся и, перегнувшись через стол, приблизился к лицу курфюрста на расстояние, которое можно было бы назвать неприличным.

— Ваше высокоблагородие должны моему господину, имперскому графу Якобу Фуггеру Аугсбургскому, сто десять тысяч рейнских золотых гульденов вместе с процентами за прошлый год.

Секретарь усердно кивнул.

А Шварц настойчиво повторил:

— Вместе с процентами за прошлый год, ваше высокоблагородие!

— Я знаю, — робко ответил Альбрехт. — Времена уж больно тяжелые. Крестьяне восстают против властей и отказываются платить десятину. Проповедники разрешения грехов с пустой сумой разъезжают по стране, потому что никто не желает слушать их проповеди. При этом у народа как никогда есть масса поводов откупиться от грехов, но церкви пустуют.

— Почему бы вам не пустить в ход необычные средства распространения в народе ваших индульгенций?

— Необычные средства! — Альбрехт усмехнулся. — Назовите мне хотя бы одно из ваших необычных средств! Как должнику Якоба Фуггера мне почти любое средство подойдет.

— Ваше высокоблагородие, не мое дело указывать вам способ, как заработать деньги. — Маттеус Шварц нахмурился. — Я явился для взимания процентов в размере одиннадцати тысяч золотых гульденов и не собираюсь покидать ваш город, пока указанная сумма не зазвенит в моем кошельке.

— Так что же, мне эти одиннадцать тысяч золотых гульденов из своего ребра вырезать? — взорвался Альбрехт. — У меня нет ни гульдена в кармане. Я разорен!

— Стало быть, вы жили не по средствам, досточтимый архиепископ. Как говорит мой патрон Фуггер, тот, кто получает удовольствие без денег, скорее всего, нашел философский камень.

— Хорошо говорить Фуггеру. Он в деньгах как сыр в масле катается!

Посланник засмеялся:

— Тут вы, пожалуй, правы. Но аугсбургские Фуггеры с молоком матери впитали умение обращаться с деньгами, это передавалось от отца к сыну, а потом к внукам. Вы же, если мне не изменяет память, купили и титулы, и приходы. Собрали вокруг себя самых известных художников, этого Кранаха и Дюрера из Нюрнберга, которые вас так выигрышно изобразили. К тому же ваш собор набит сокровищами!

Альбрехт готов был вцепиться в глотку сборщику долгов. Он вскочил и воскликнул:

— Что же, прикажете мне Майнцский собор продать?

Маттеус Шварц наморщил лоб, словно хотел сказать: «Неплохая идея». Однако вслух произнес:

— Разве вы только что не отказали Великому Рудольфо в его намерении подняться по канату на западную башню собора? Позвольте заметить, это было довольно неосмотрительно.

— Он имеет в виду десятую часть сборов, — вмешался секретарь. — От циркачей можно было бы потребовать и больше.

— И не только, — возразил посланник. — Зрелища, подобные этому, привлекают тысячи людей, то есть гораздо больше, чем может вместить ваш собор. Вот вам прекрасная возможность распространить среди народа ваши индульгенции. Говорят, несколько лет тому назад в Бамберге, когда Рудольфо поднялся на одну из соборных башен, было продано семь тысяч индульгенций.

Альбрехт Бранденбургский и его секретарь переглянулись, как будто на них только что сошел Святой дух. Чтобы подбодрить своего хозяина, Кирхнер с достоинством кивнул. Было видно, как в архиепископе боролись противоречивые чувства: освобождение от кары за грехи и шутовской балаган!

В конце концов он возмущенно рявкнул:

— Кирхнер, чего ты ждешь? Верни жену канатоходца!

Секретарь настиг Магдалену на пути в гостиницу «Двенадцать апостолов», излюбленное пристанище путешественников. Там она намеревалась вместе с зазывалой ждать Рудольфо и артистов.

— Прошу прощения за недоразумение, происшедшее у его курфюрстшеской милости, — церемонно начал Кирхнер. — Альбрехт Бранденбургский послал меня сообщить вам, что он, вероятно, встал сегодня не с той ноги…

— И вы побежали за мной, чтобы поставить меня об этом в известность? — перебила его Магдалена. Она сразу сообразила, что спесивый архиепископ поменял свое решение.

— Во всяком случае, — продолжил Кирхнер, — его курфюрстшеская милость приносит свои извинения по поводу отказа. Само собой разумеется, для него и для города большая честь, если Великий Рудольфо и его знаменитая труппа порадуют нас своим выступлением. Он просит вас вернуться для приватной беседы.

Предложение секретаря курфюрста звучало заманчиво, однако Магдалена вовсе не торопилась выказывать свой восторг и обратный путь с Кирхнером проделала почти молча.

Жители Майнца сразу зашушукались, увидев странную парочку. Они привыкли, что любвеобильный архиепископ использовал секретаря Иоахима Кирхнера в качестве посредника в своих любовных похождениях. Именно так Альбрехт Бранденбургский познакомился и с Элизабет Шюц, темноволосой красоткой, которую он называл Лейс. С ней он жил как с женой, правда, без благословения Церкви, и не делал тайны из того, что приходится кровным отцом очаровательной дочурки, которую Лейс однажды произвела на свет.

Но кто была эта прекрасная незнакомка рядом с Кирхнером? И почему секретарь князя-епископа, вопреки заведенному ритуалу, публично демонстрировал ее? Вскоре за Кирхнером и Магдаленой уже следовала оживленно жестикулирующая и орущая толпа.

Магдалена делала вид, будто не замечает скопления народа, а секретарь пытался отвлечь ее внимание от щекотливой ситуации хвастливым рассказом о богатой истории города. Он с гордостью вспоминал о временах Римской империи, как полтора тысячелетия тому назад римляне двумя легионами разбили лагерь напротив впадения Майна в Рейн. Отсюда Друзус начал свой поход против Германии, а через какое-то время были построены каменный мост через Рейн и римский акведук, ведущий в Могонтиациум, как тогда назывался Майнц. Впрочем, расцвет города продлился недолго, и Майнц впал в непробудный сон, совсем как спящая красавица, и был разбужен только в середине VIII века легендарным архиепископом Бонифацием. Патетически возвысив голос, Кирхнер провозгласил, что последующие майнцские архиепископы в качестве примасов Римско-католической церкви правили областью от Констанца до Бранденбурга и от Вормса до Праги.

Магдалена слушала его исторический экскурс вполуха. Она никак не могла отключиться от событий прошлой ночи и загадочного бормотания доктора Бомбаста. Размышления окончательно завели ее в тупик: то ли все это дьявольские происки, имеющие целью поставить ее на колени, то ли некая тайная сила, прознав о ее осведомленности о Девяти Незримых, делала все, чтобы вырвать у нее эти знания.

В Майнце Бомбаст на удивление быстро сошел с корабля и даже не попрощался, хотя на протяжении всей утомительной поездки все время искал ее общества. Так что же, случайная встреча была инсценирована им? В таком случае доктор был потрясающим актером!

Зазывале она о своем ночном приключении, конечно, ничего не рассказала. Ей так был нужен человек, которому она могла бы довериться, а Рудольфо с труппой должны были прибыть только завтра.

— Надеюсь, я вам не наскучил, — завершил архиепископский секретарь свою экскурсию.

— Что вы, что вы, — поспешила заверить его Магдалена, — это было чрезвычайно интересно!

К счастью, они уже дошли до резиденции, и любопытные зеваки остались позади. Через узкий боковой вход они вошли в неуклюжее здание, построенное из грубого песчаника. Крытая внешняя лестница вела непосредственно в зал аудиенций князя-епископа.

Кирхнер без стука осторожно открыл дверь и вежливо пропустил Магдалену вперед. Глазам ее пришлось сначала привыкнуть к темноте. Сперва ей показалось, что зрение ее обманывает, ибо представшее зрелище было более чем забавным. Она чуть не прыснула: гордый Альбрехт Бранденбургский стоял на коленях посреди зала на каменном полу и, воздев руки, о чем-то умолял стоящего перед ним мужчину. Магдалена сразу узнала его по знатной одежде. Это был тот самый человек, с которым она недавно столкнулась в дверях.

Заметив Магдалену, коленопреклоненный курфюрст поспешно подхватил руками подол своей сутаны и поднялся. Хорошо одетый мужчина исчез, не сказав ни слова, а Альбрехт Бранденбургский обратил свое внимание на Магдалену и предложил ей сесть. Выражение его лица молниеносно поменялось, и из смиренного просителя он превратился в надменного, самодовольного властелина.

— Как, говорите, имя этого канатоходца?

— Рудольфо! — Магдалена насупилась, тон архиепископа ей совершенно не понравился.

— Верно, Рудольфо. Я навел справки, этот Рудольфо, о котором я, кстати, впервые слышу, действительно мастер своего дела. Мы должны предоставить ему возможность доказать свое мастерство нам и жителям Майнца. Если представление будет соответствовать нашим ожиданиям и Великий Рудольфо не пользуется нечестными средствами вроде черной магии или тем паче некромантией, мы вполне готовы заплатить за его искусство по пять гульденов за день.

Магдалена больше не могла усидеть на месте. Она пришла в такое негодование, что вскочила, опрокинув при этом стул.

— Господин курфюрст, — не сразу заговорила она, с трудом подбирая слова, в то время как секретарь подошел и поставил на место стул, — господин курфюрст, Великий Рудольфо — величайший артист среди канатоходцев, ему не нужны подаяния! Он хорошо знает себе цену, и если она превосходит ваши возможности, он по прибытии незамедлительно отправится дальше — в Вормс, Шпейер или Кельн. Там знают, чего он стоит, и нам не придется торговаться по поводу своего вознаграждения. Так что разрешите откланяться, досточтимый государь!

Не только архиепископ удивился хладнокровию жены циркача, Магдалена сама была потрясена собственной отвагой, с которой осмелилась выступить против Альбрехта Бранденбургского. Она склонила голову, подобрала подол своего длинного платья, изобразила манерный поклон и приготовилась удалиться.

— Спокойно, не так быстро! — Князь-епископ подскочил к Магдалене и удержал ее за рукав. — Мы ведь обо всем можем договориться, — неожиданно кротко произнес он. — Назовите вашу цену.

— Девять десятых от всех сборов или пятьдесят гульденов вперед за все!

В зале приемов воцарилась тишина. Альбрехт Бранденбургский не ладил со счетом, но для этого у него был секретарь Иоахим Кирхнер. Последний тут же пришел на помощь, и оба, сомкнув головы, начали шептаться.

С кажущимся безразличием к ходу переговоров Магдалена принялась разглядывать ценные полотна на стенах, а именно произведения Кранаха и Дюрера. На всех картинах был изображен Альбрехт Бранденбургский. На одной он был в образе святого Иеронима в своем кабинете, на другой представал обнаженным Адамом, которому Ева, тоже нагая, протягивает греховное яблоко. Смысл еще одной картины Магдалена так до конца и не разгадала: на ней была изображена прелюбодейка из Евангелия от Иоанна, окруженная мужчинами, которые собирались побить ее каменьями по иудейским законам. В одном из мужчин нельзя было не узнать Альбрехта Бранденбургского, однако у него единственного в руках не было камня.

— Так тому и быть! — Вздохнув, архиепископ подошел к Магдалене. — Канатоходец и его труппа пробудут у нас три дня и получат пятьдесят гульденов за все сразу. Майнц окажет вам достойный прием. Я лично прослежу за каждым шагом Великого Рудольфо, когда он будет восходить на самую высокую башню города.

Альбрехт Бранденбургский приблизился вплотную к Магдалене, вызвав у нее неприятные ощущения, и тихим, сдавленным голосом произнес:

— Так вы даете мне слово, что Великий Рудольфо не заключал сделку с дьяволом?

— Как вам могла прийти в голову такая мысль? — рассмеялась Магдалена.

— Считается, что сатана особенно неравнодушен к шутам, и иной маскарад удается только ценой их душ.

— Досточтимый господин курфюрст! Тогда он должен был бы давно овладеть и моей душой.

Архиепископ пожал плечами и с явным удовольствием долго разглядывал Магдалену. Наконец, насмотревшись вдоволь, произнес:

— Дьявол принимает самые прельстительные обличья. Особенно ему нравятся красивые бабенки.

— Как эта женщина на всех ваших картинах?

Альбрехт размашисто осенил свою массивную грудь крестным знамением.

— Вот еще придумали, — возмутился он. — Это Лейс, моя невенчанная жена, воплощенная добродетель. Несколько лет тому назад она ездила в Лейпциг, чтобы получить от самого Иоганна Тетцеля[8], упокой Господи его душу, полную индульгенцию на 7300 лет. Повторяю: семерка, тройка и два нуля!

Он взглянул на Кирхнера, чтобы выяснить, не ошибся ли в цифрах и, когда тот одобрительно кивнул, продолжил:

— Так долго не живет даже слон, про которого говорят, что он живет в десять раз дольше человека. Моя жена никак не могла бы так много грешить, чтобы дать возможность дьяволу возмещать свои убытки за ее счет.

Магдалена кивнула с полным пониманием. На самом деле в монастыре ее учили, что индульгенция впрок не имеет силы, поскольку в этих грехах грешник не покаялся. Ей вспомнилась деревянная табличка, висевшая над дверью в трапезную, и слова, которые она тысячу раз бубнила, направляясь туда:

Хочешь черту угодить,

Будь развратна и чванлива.

Господу ты послужи Кротостью и добротой.

На самом деле ей сейчас меньше всего хотелось думать

0 дьяволе, уж слишком глубоко он внедрился в ее жизнь, пусть это даже всего лишь ее выдумки.

— Вы не верите мне? — донесся до нее голос архиепископа.

— Отчего же, — поспешно ответила Магдалена. — Ведь в вашу обязанность входит продавать разрешение от всех грехов. — Не успела она закончить фразу, как сама испугалась, насколько далеко зашла. — Что касается выступления Великого Рудольфо, — быстро добавила она, — мне все ясно.

Альбрехт Бранденбургский милостиво кивнул, скрестив руки на груди.

— Кирхнер выплатит вам оговоренную сумму. Он также позаботится обо всем необходимом для вас.

Князь-епископ, не прощаясь, удалился через узкую боковую дверь.

А Магдалена с секретарем отправились по каменной винтовой лестнице, которая вела наверх, в помещение без единого окна, уставленное от пола до высокого потолка полками и шкафами. Кроме того, в этой кладовой размером десять на десять футов стояли пустой стол с двумя стульями, а сбоку обитый железом сундук, из которого торчал ключ, огромный, как монастырская поварешка.

Кирхнер вынул из сундука пятьдесят рейнских гульденов и, отсчитав их, положил перед Магдаленой на стол. Затем протянул ей бумагу и перо для подписи. Тем самым договор вступил в силу. Деньги Магдалена убрала в кошелек из мягкой кожи, который она, как все состоятельные женщины, носила на поясе платья.

Когда она вышла из больших ворот княжеской резиденции, ей навстречу шагнул мужчина.

— Меня зовут Маттеус Шварц, я бухгалтер и посланник имперского графа Якоба Фуггера. Мы уже встречались с вами. Вы не уделите мне немного времени?

Глава 10

В зале трактира «Двенадцать апостолов» было шумно. За длинными узкими столами уже почти не было свободного места, когда лавочник Кельберер и цирюльник Хинкфус ввалились с новостью о том, что его курфюрстшеская милость завел новую конкубину. Настоящую фамилию Хинкфуса, то есть Хромоногого, прозванного так из-за очевидного физического недостатка, никто уже не помнил. Так вот, Хромоногий даже утверждал, что Альбрехт Бранденбургский сослал свою жену, с которой многие годы делил ложе, в монастырь, правда, в какой именно, он не знал.

Никто не усомнился в истинности слов цирюльника, поскольку тот всегда был в курсе последних новостей, ведь полгорода делало у него кровопускание, к тому же он сообщил, что новенькая — циркачка примечательного роста и безупречных форм. Он сам видел ее в сопровождении Иоахима Кирхнера, правда, издалека, и его нисколько не удивит, если его курфюрстшеская милость пошлет к нему новенькую для кровопускания, как когда-то посылал свою жену Лейс.

Циркачка? Новость удивила жителей Майнца и вызвала недоверие. Связь с такой особой считалась чем-то сверхнеприличным. Любой сапожник отказался бы иметь дело с бродячими артистами, которые только болезни и чужие обычаи переносят. Она хоть католичка?

На этот вопрос Хромоногий не мог дать ответа, ибо видел ее лишь издали, однако клятвенно заверил, что на лютеранку она вроде не похожа, да и не воняло от нее, насколько он мог судить на расстоянии.

Чем ближе день клонился к вечеру, тем сильнее кутилы налегали на вкусное, густое темное пиво, которое они пили из высоких деревянных кружек и которое отлично затуманивало мозги. Еще одну новость, хотя и не такую пикантную, поведал лавочник Кельберер: фуггеровский посланник Маттеус Шварц, у которого он покупает соль, перец и другие пряности, находится сейчас в Майнце. Впрочем, цель его необъявленного визита не торговля, а его курфюрстшеская милость, который должен ему, а вернее, его господину, имперскому графу Якобу Фуггеру, одних процентов за прошлый год только одиннадцать тысяч гульденов, не говоря уж о самом долге в сто десять тысяч гульденов. Похоже, хихикнул Кельберер, архиепископ не в состоянии погасить даже долг по процентам, не запустив руку в соборные сокровища.

Тут выпивохи загоготали во всю глотку, разом подняли кружки и принялись выкрикивать хулу в адрес его высокопреосвященства, причем каждый старался перещеголять другого в глумлении и язвительности. Самыми безобидными из оскорблений были «бабий угодник» и «женолюб». Захмелевший цирюльник вскочил и заорал:

— Дерьмо жри, золотом сри, все девки будут твои!

Нет, не любили Альбрехта Бранденбургского в его резиденции!

В разгар неистовой пивной вакханалии дверь в трактир отворилась, и хохот и насмешки разом стихли.

Низко нагнувшись над столом, словно желая спрятаться, лавочник прошептал:

— Новенькая кардинала и фуггеровский посланник Маттеус Шварц!

Разинув рты, словно это ангелы спустились с небес, бражники дружно уставились на Магдалену и вызывающе одетого посланника. Некоторые знали его по прошлым визитам, от которых в памяти прежде всего сохранилась необычная вычурная одежда человека, побывавшего в далеких краях. Гордячка рядом с ним была большинству незнакома. Молча, почти благоговейно они проводили взглядами посланника и красивую женщину, которые пробрались к столу в самом отдаленном углу трактира и устроились за ним.

Кельберер, знавший Маттеуса Шварца лучше, чем его собутыльники, набрался смелости и крикнул через два стола:

— Какая честь, что вы хотите составить нам компанию, уважаемый господин посланник! — Остальные усердно покивали и опять заговорили.

— А то, что конкубина его курфюрстшеской милости оказывает нам честь, для нас еще более почетно! — крикнул вдогонку Хромоногий.

Тут Магдалена вскочила в ярости, и не потому, что ее возмутило слово «конкубина», а потому, что нахальный мужик осмелился во всеуслышание произнести такую дерзкую ложь.

— Как тебя зовут? — обратилась она к цирюльнику.

Тот готов был сквозь землю провалиться под самонадеянным натиском незнакомки и робко промямлил:

— В Майнце меня называют Хромоногий цирюльник.

— И почему Хромоногий цирюльник решил, что я конкубина кардинала?

— Люди говорят, к тому же я лично видел вас в сопровождении секретаря его курфюрстшеской милости!

— И о чем это говорит?

Хромоногий оробел еще больше.

— В общем-то, ни о чем. В самом деле, совсем ни о чем.

— А что ж ты тогда распространяешь такой вздор?

Цирюльник бросил умоляющий взгляд в сторону лавочника. Разве они только что не были заодно?

Кельберер наконец сжалился над Хромоногим и ответил вместо него:

— Наш Хромоногий много чего узнает за долгий день, поскольку к нему заходит немало народа. А люди, как известно, любят почесать языками. Не всегда это оказывается правдой. То есть вы не новая конкубина нашего кардинала?

Магдалена с облегчением рассмеялась:

— Упаси Господь! Возможно, Альбрехт Бранденбургский — курфюрст, достойный восхищения, но лечь с ним в постель — это, простите, все равно что выпить слабительного. Надеюсь, больше вопросов нет?

В трактире поднялся еще больший гомон, чем до этого, и Магдалене с трудом удалось перекричать бражников, радостно вопивших во всю глотку.

— Итак, вы хотели знать, кто я на самом деле и что меня сюда привело? Я — Магдалена, жена канатоходца.

— Канатоходца?

— Да, Великого Рудольфо. Рудольфо, самый искусный во всем мире канатоходец, находится на пути в Майнц и прибудет вместе со своей цирковой труппой еще сегодня или завтра. Я договорилась с его высокопреосвященством, что мы будем показывать свое искусство в вашем городе завтра и два следующих дня. Великий Рудольфо сделает то, чего до него еще не делал никто — взойдет по пеньковому канату на самую высокую башню собора!

Пьяницы и бездельники, безработные поденщики и городские сумасшедшие, наполнявшие трактир, захлопали в ладоши и принялись провозглашать здравицы в честь незнакомки, которой они поначалу оказали такой несправедливый прием и отнеслись с подозрением. Некоторые тут же, не запла тив по счету, устремились к двери, чтобы продать за звонкую монету самую последнюю городскую сплетню. Жители Майнца обожали новости и готовы были расстаться с деньгами, чтобы утолить свое ненасытное любопытство.

— Поздравляю, это вы блестяще проделали, — одобрительно заметил посланник Фуггера, когда хозяин, неопрятное низкорослое создание с оплывшим, как полная луна, лицом, поставил перед ними две чаши пива. — И вы действительно жена канатоходца?

— Не совсем, — с легким смущением ответила Магдалена, что придало ей особое очарование. — Мы с Рудольфо с недавних пор живем как муж и жена. То есть я его любовница, и я люблю его, если вы знаете, что такое любовь.

Маттеус Шварц, несмотря на свое высокое положение, был еще молод и в любовных делах скорее не искушен. Он задумался и даже смутился.

— Знаете, — продолжила свою мысль Магдалена, — раньше я любила только Господа нашего Иисуса Христа, как нас учили Фома Аквинский, Блаженный Августин, Иоанн Златоуст и Василий Великий, или как их там всех звали. Каждый день учили, двадцать четыре часа подряд, от заутрени до повечерия.

— Вы были в монастыре?

— В Зелигенпфортен! Недолго уже оставалось до монашеского пострига. — Магдалена чуть приподняла чепчик, под которым показались все еще короткие волосы, и тут же быстро натянула его обратно. «Вот дуреха, — напустилась она в мыслях на себя во время неожиданно затянувшейся паузы, — зачем ты это делаешь?»

— То есть Великий Рудольфо — ваш… — начал и тут же запнулся посланник.

—.. первый мужчина, совершенно верно. До того я не знала ни одного мужчины, как это прекрасно сказано в Евангелии от Луки, в первой главе. Но почему я вам все это рассказываю? — Магдалена застеснялась. Каким-то необъяснимым образом она почувствовала доверие к этому незнакомцу.

Растроганный ее честностью, Маттеус Шварц заметил:

— Простите мое любопытство, но я неспроста задал свой вопрос. Вам наверняка доводилось слышать о Якобе Фуггере. Его слава проникает и сквозь монастырские стены. Фуггер, на службе у которого я состою, самый богатый купец и банкир в Европе. Богатство его безгранично. Я не могу этого не знать, потому что вот уже несколько лет веду его бухгалтерию. — Шварц добавил с ухмылкой: — О своем опыте я даже написал книгу «Что такое бухгалтерия», которая пользуется большим спросом.

— Мое почтение, господин бухгалтер! А я-то думала, что лишь благочестивые мысли и Библия достойны того, чтобы стать книгой. Тогда вы явно на «ты» не только с цифрами, но и с буквами? Это просто чудесно!

Посланник почувствовал себя обескураженным, не понимая, то ли гордая женщина, в поведении которой было столько загадок, действительно восхищается им, то ли просто насмехается, поэтому он сказал:

— Не называйте меня господином бухгалтером. Это звучит так же язвительно, как если бы я называл вас госпожой циркачкой. Меня зовут Маттеус, впрочем, редко кому позволено обращаться ко мне на «ты». Тебе можно.

— Магдалена, — представилась она и подняла свою деревянную чашу. Хотя пиво в этом трактире было омерзительным, она не подала виду, а вместо этого задала вопрос: — Как же становятся безгранично богатыми?

Маттеус покачал головой, словно затрудняясь с ответом. На самом деле причина его колебаний была в том, что на этот вопрос не было однозначного ответа. В конце концов он произнес:

— У богатства много родни. Но торговля — это, безусловно, мать богатства. Что касается Фуггеров, они происходят из скромных швабских слоев. Когда-то их предки были ткачами, видит Бог, не самое доходное ремесло. На протяжении веков трудились не покладая рук, выбились наверх. Благодаря собственным рудникам, путям подвоза и торговым домам стали монополистами на медном рынке. На заработанные деньги основали банкирский дом, клиентами которого постепенно стали императоры, короли и все дворянское сословие. Ты ведь знаешь, Церковь не имеет права брать проценты, а Фуггеры могут. Так что же делают Папа, господа князья-епископы, каноники и остальные благочинные? Они передают свои деньги на некоторое время банкирскому дому Фуггеров, а потом опять забирают их, с процентами и сверхпроцентами. Сто тысяч гульденов, которые князь-епископ Бриксена вложил в Фуггеров, таким путем с Божьей помощью превратились в триста тысяч. Разумеется, Фуггеры при этом зарабатывают свою долю.

— И ты считаешь это справедливым? То, что бедные живут впроголодь, а богатые богатеют даже во сне?

— В любом случае это нельзя назвать несправедливостью. — Маттеус пожал плечами.

— Лютер, монах из Виттенберга, сказал: «Узду нужно вложить в уста Фуггеров и всех таких компаний!»

— Знаю я это его высказывание, но имей в виду, не все, что сказал Лютер, мудро. При этом я вовсе не хочу выступать в поддержку его противников, Альбрехта Бранденбургского и компании. Но деньги — скоропортящийся товар, как молоко и масло, и предназначены для скорейшего потребления.

— Послушать тебя, так за деньги можно купить все!

— Почти все, — поправил ее посланник. — Императора во всяком случае Якоб Фуггер купил.

Магдалена недоверчиво взглянула на Маттеуса, а тот продолжил:

— Шесть лет тому назад, во время выборов императора, было два претендента — девятнадцатилетний герцог Бургундский Карл и двадцатипятилетний король Франции Франциск.

— Курфюрсты выбрали более молодого Карла.

— А почему?

— Вероятно, он был лучшим кандидатом!

— Хочешь узнать правду? — Маттеус рассмеялся.

— Разумеется!

— Франциск дал курфюрстам триста тысяч гульденов за свое избрание.

— Так отчего же они его не выбрали?

— Потому что Якоб Фуггер, которому француз был неприятен, предложил курфюрстам ни много ни мало восемьсот пятьдесят две тысячи гульденов! Таким образом, Карл в девятнадцать лет стал императором Священной Римской империи. Я собственноручно подписывал финансовые документы.

Магдалена с шумом выпустила воздух из легких и сделала основательный глоток пива. Она старалась держаться спокойно, но в глубине души восхищалась посланником, с легкостью говорившим о денежных суммах, о которых она и помыслить не могла. Она тайком нащупала под столом свой кошелек, чтобы удостовериться, что пятьдесят гульденов князя-епископа еще на месте.

Представление, что деньги могли размножаться сами по себе, подобно зернышку, из которого вырастает целый колос с новыми зернами, ее невероятно разволновало. Она о таком еще не слыхала. Ей невольно пришли на ум слова отца, который любил повторять: «За деньги можно и черта заставить плясать». Слова эти ужасно пугали ее, бывшую тогда ребенком. Воображение рисовало жуткую картину: она держит в руке монету, а из темного леса выходит черт и отплясывает дикий танец, крутит коровьим хвостом и бьет по земле козлиными ногами.

Пока она предавалась своим мыслям, из-за одного стола поднялся человек с лютней, на которого до этого никто не обращал внимания. Наигрывая нехитрую грустную мелодию, он исполнил песню, состоявшую из многих куплетов и повествовавшую о супруге благородного рыцаря, который отправился в долгий крестовый поход. Одинокая и покинутая, дворянка искала утешения у повара замка, что не осталось без последствий: она родила дочь. По возвращении рыцаря она покаялась в совершенной ошибке, после чего рыцарь приказал замуровать в погребе свою жену, повара и ребенка, где их постигла горькая участь.

Бражников песня тронула гораздо меньше, чем Магдалену. Они хохотали и отпускали грязные шуточки, так что, когда музыкант пустил по кругу свою поношенную шапку, никто не внес туда своей лепты. Не раздумывая ни секунды, Магдалена сунула руку в свой кошелек, вытащила оттуда монету и бросила певцу.

Монета звякнула об пол, но каждый мог видеть, что это был целый гульден. Лишь теперь до сознания Магдалены дошло, что она вознаградила певца настоящим богатством.

Пьяницы, которые только что дурачились и зубоскалили, стихли, а певец поднял монету, поцеловал ее и метнул на женщину взгляд, исполненный благодарности. После чего тут же исчез из трактира.

Магдалена почувствовала на себе укоряющий взгляд посланника. Еще больше он удивил ее, когда ни словом не обмолвился о случившемся и продолжил разговор на предыдущую тему:

— Я тебе лишь потому рассказал о Якобе Фуггере, что хочу сделать одно предложение.

— Предложение? Не понимаю, о чем ты?

— Видишь ли, мы живем в такое время, когда открываются новые торговые пути. Торговые сделки с Индией, Китаем и Новым светом по ту сторону океана таят невиданные возможности. Как я уже упоминал, мы торгуем пряностями, а кроме того, золотом и серебром, жемчугом и драгоценными камнями, но не тканями. Это прерогатива флорентийских Медичи. Они уже давно стоят Фуггеру поперек горла, поскольку требуют за свои ценные ткани чрезмерную цену. Короче, Фуггер хочет взять на себя торговлю тканями с Индией и Китаем. Транспорт есть, нет только человека, который все организует.

— И в чем же, — поинтересовалась Магдалена, — состоит твое предложение?

Маттеус Шварц многозначительно ухмыльнулся и произнес:

— Этим человеком вполне могла бы быть женщина. — Посланник взял ее ладони и притянул к себе через стол, вогнав Магдалену в краску. Он внимательно посмотрел ей в глаза и продолжил: — Якоб Фуггер высокого мнения о предприимчивых женщинах. Его жена Сибилла в финансовых делах — лучший консультант.

— И ты думаешь?.. — Магдалена покачала головой. Она не могла избавиться от ощущения, что деловой бухгалтер больше заинтересован в партнерше по постели, чем в организации торговли тканями.

Она мягко высвободилась из его рук и задумчиво произнесла:

— Твое предложение для меня весьма лестно, но, боюсь, не смогу соответствовать твоим ожиданиям. Кроме латыни и благочестивых молитв, которые положено знать монахине, я ничего не учила. О цифрах вообще не имею никакого представления. Как ты сам мог убедиться, вознаграждаю музыканта за песню недельным жалованьем. Я обанкрочу Фуггера!

Однако Маттеус Шварц не сдавался. Употребив все свое красноречие, он пытался переубедить Магдалену, доказывая, что человек растет вместе со своими задачами. Именно в этот момент в трактир вошел Константин Форхенборн, получивший в городском совете разрешение на выступление труппы, а также место на задах рыночной площади, где циркачи могли разбить свой лагерь.

Магдалена с гордостью продемонстрировала зазывале свой кошелек с деньгами, которые получила от курфюрста в качестве твердого гонорара. Посланник Фуггера немного послушал их разговор, потом поднялся, вежливо раскланялся и со словами «Серьезно подумай над моим предложением!» удалился.

Форхенборн удивленно спросил Магдалену:

— Что это был за парень?

— Посланник Фуггера, — коротко ответила Магдалена в надежде, что на этом вопрос будет исчерпан, но зазывала не отставал:

— Якоб Фуггер из Швабии, которого называют первым богачом?

— Да, тот самый.

— И что он имел в виду, говоря, чтобы ты подумала над его предложением?

Отделаться от зазывалы было не так-то просто, и Магдалене пришлось все выложить, чтобы избежать назойливой болтовни и неприятных намеков. Она честно рассказала, как повстречалась с посланником у князя-епископа и как Маттеус Шварц, так его зовут, сделал ей предложение пойти на службу к Фуггеру.

Зазывала скривил рот:

— Надеюсь, ты ему отказала!

— Конечно, — подтвердила Магдалена, хотя предложение посланника засело у нее в голове, и она так и не поняла, что в действительности за ним скрывалось.

Зазывале вся эта история показалась неправдоподобной, он ведь и прежде не слишком доверял Магдалене. Он известил ее, что снял у хозяина два спальных места в задней части здания. Отдельных комнат у того нет, зато в избытке есть соломенные тюфяки.

Магдалена, глядя на дверь, со скучающим видом слушала рассказ Константина о том, что тот собирается нанять у хозяина повозку с запряженным в нее ослом и на рассвете поехать навстречу цирковому обозу, чтобы показать им дорогу.

Два дня без Рудольфо оказались для Магдалены тяжким испытанием. Она никогда не могла предположить, что близость мужчины так может окрылить ее. С другой стороны, его отсутствие рождало в ней болезненное желание. Фургончик Рудольфо стал для нее кусочком рая; сколоченный из грубых досок, он был, казалось, краше дворца. Она все больше осознавала, что именно Рудольфо в корне изменил ее, еще совсем недавно робкую послушницу.

Тем временем наступил вечер, и хозяин зажег на стенах светильники. Дверь отворилась, и в зал вошла какая-то женщина.

Ксеранта?!

Магдалена тихонько вскрикнула и зажмурилась. Сходство с гадалкой было поразительным. Они обменялись молниеносными взглядами. Магдалена побледнела, а незнакомка обмерла. Несколько секунд обе женщины не двигались.

Зазывала, сидевший спиной к двери, удивленно спросил:

— Что с тобой?

Не глядя на Форхенборна, Магдалена вперила взгляд, в котором застыл ужас, в одну точку перед собой и пролепетала:

— Это… — Она запнулась, женщина в дверях развернулась и вышла. — Ксеранта… Я точно ее узнала!

Форхенборн обернулся и посмотрел на дверь, все еще остававшуюся открытой, потом склонился через стол и погладил руку Магдалены.

— Ксеранта мертва, — сказал он с сочувствующей улыбкой. — Ее труп при мне зарывали в землю.

— Но!..

— Никаких «но»! Видимо, ты переутомилась в последние дни. Покушение гадалки и ее смерть подействовали на тебя сверх всякой меры. Да и пиво, видно, путает мысли. Поверь мне, Ксеранта умерла.

Магдалена покачала головой. Неожиданно она вскочила, побежала к двери и вылетела на улицу. Громко позвала Ксеранту, но вокруг было пусто. На улице не было ни души.

Глава 11

После быстрой скачки Рудольфо добрался до монастыря Эбербах. Как только циркачи прибыли в Майнц, он на рассвете отправился в путь. Ни с кем, даже с зазывалой, который в его отсутствие брал на себя руководство, канатоходец не поделился своим намерением — и на это были свои причины.

Монах в серой сутане взял под уздцы его коня и указал ему дорогу. Древний цистерцианский монастырь, основанный четыре столетия тому назад как первое поселение ордена на правом берегу Рейна, был настоящим маленьким городком, отрезанным от внешнего мира. Построенный в мрачном стиле, он скорее походил на темницу, чем на воплощение царства небесного на земле.

Когда Дезидерий Эразм обратился к аббату Эбербаха с просьбой предоставить ему и его собратьям, сплошь знаменитым ученым, на один день монастырскую трапезную, дабы они могли спокойно и без посторонних ушей обсудить Тезисы Лютера, тот не раздумывая согласился. Как-никак великому богослову сопутствовала слава, что его общества жаждут даже императоры и короли. То, что Эразм в своих трактатах бичует недостатки теологии и Церкви, цистерцианцам было, конечно, известно. Однако мысли ученого нашли здесь благодатную почву; в отличие от епископов, соборных каноников и странствующих проповедников монахи имели свое собственное, особое отношение к деньгам.

Дорога в трапезную, а их в монастыре было три, по горизонтали походила на блуждание по лабиринту, а по вертикали напоминала подъем и спуск в горах. Эта путаница произошла оттого, что отдельные части строения на протяжении веков по личному усмотрению настоятелей перестраивались, нагромождались друг на друга, сносились и строились заново. Без проводника Рудольфо никогда не добрался бы до цели, так как вследствие постоянной смены направления он давно перестал ориентироваться в темных коридорах без окон. Даже тернистый путь в потусторонний мир не мог быть изнурительнее. Когда Рудольфо почти окончательно разуверился в том, что они вообще дойдут когда-нибудь до цели, монах остановился, молчаливым жестом пригласил его к стрельчатой двери на заднем плане и беззвучно исчез.

Студеная тишина, царившая в холодных стенах, и рассеянный свет таили какую-то угрозу, и канатоходец вошел, не представляя, что его ждет за дверями. По законам Девяти Незримых обладатели тайны встречались каждые девять лет, последний раз это было в 1516-м году после принятия человеческого облика Господом в Констанце. С тех пор произошло много событий, и нельзя было исключить, что «девятка» будет не в полном составе или кто-то будет заменен другим.

Когда Рудольфо отворил тяжелую дубовую дверь, разговоры уже собравшихся смолкли, словно журчание ручейка, от которого через канаву отвели воду. Рудольфо молча, без улыбки кивнул, поскольку повод был серьезный. Право говорить имел лишь тот, кому Примус предоставлял слово. Порядок размещения за длинным обеденным столом, стоявшим посередине узкого, вытянутого зала, был также строго регламентирован: с торца, под двумя окнами, разделенными двумя колоннами без украшений, сидел Дезидерий Эразм. Он считался величайшим умом своего времени и был больше известен под именем Эразм Роттердамский, по названию его родного города в Нидерландах.

Остальные Незримые сидели друг против друга: Секундус напротив Терциуса, Квартус напротив Квинтуса, Секстус напротив Септимуса и Октавус напротив Нонуса, так что Рудольфо, будучи Четвертым, сразу увидел свое пустовавшее место.

Собрание открыл Эразм, бывший Примусом, то есть Первым, и сидевший за своим переносным пюпитром, который всегда брал с собой в поездки. Он посмотрел на присутствующих своими маленькими хитрыми глазками. Его большой заостренный нос и узкие губы вкупе с двумя массивными золотыми перстнями на указательном и безымянном пальцах левой руки делали его скорее похожим на успешного адвоката или торговца, чем на одухотворенного ученого, теолога и писателя.

— Досточтимые ученые мужи, — начал он на смеси немецкого и латыни, — итак, после того как мы собрались в полном составе, каждый по очереди должен назвать имя и номер, объявив о своем присутствии, и, подняв руку, поклясться, что прошедшие девять лет прожил в соответствии с уставом нашего братства и не выдал никому из непосвященных тайну нашей миссии. Это надлежит подтвердить формулой: Tacent libri suo loco, то есть «Книги молчат на своем месте». Прошу вас, Секундус!

Секундус, темноволосый мужчина тридцати с лишним лет от роду, борода которого делала его похожим на пятидесятилетнего, поднялся и торжественно произнес:

— Мое имя Пьетро де Тортоса Аретино, родился в Ареццо. Поэт по профессии, которого боятся из-за памфлетов, превозносят за сатирические комедии, еще четыре года назад был при дворе Папы Льва, в прошлом году изгнан из Рима из-за своих якобы бесстыжих сонетов о куртизанках. Tacent libri suo loco. — Он поднял руку в знак клятвы.

Вслед за ним взял слово его визави, Терциус, весьма благообразный пожилой господин с узким лицом, обрамленным ниспадающими волосами:

— Был рожден как Николай Коперник студеной февральской ночью в городе Торн в Вармии. В восемнадцать лет изучал астрономию, гуманитарные науки и математику в Кракове, затем в Болонье — светское и религиозное право, в Падуе и Ферраре стал доктором церковного права и доктором медицины. Два года я правитель епархии Вармии и депутат соборного капитула…

— Этого нам достаточно! — оборвал Примус поток красноречия Терциуса.

Явно обескураженный, Коперник добавил:

— Tacent libri suo loco. Клянусь.

— Слово имеет Квартус, — холодно провозгласил Примус.

Рудольфо поднялся. Это было его первое выступление перед высокой коллегией. После представления Терциуса он был смущен и начал, слегка волнуясь:

— Я Квартус, родился тридцать один год тому назад в Бамберге в семье сапожника и повитухи, наречен Рудольфом Реттенбеком. Скромные условия, в которых я рос, не оставляли мне большего выбора, чем ловить рыбу в Майне. По собственному почину научился читать и писать у каноника соборного капитула, а также немножко освоил латынь, которой обучался, расплачиваясь рыбой, выловленной в Майне. Не успел я вырасти из детских башмаков, которые у меня были не из кожи, а из дерюжки и плетеной соломы, как один за другим с интервалом в полтора месяца от эпидемии умерли мои родители. Оставшись без крыши над головой, я примкнул к бродячей цирковой труппе, случайно проезжавшей мимо. Когда спустя два года мы показывали свое искусство в Вюрцбурге, меня позвал к себе аббат монастыря святого Якоба, одной ногой уже стоявший в могиле. Он доверил мне тайну, которой, по его словам, владели лишь девять избранных на Земле. Клянусь всеми святыми и Девой Марией, что не знаю, почему аббат Иоганн Тритемий выбрал носителем тайны именно меня и доверил секретное место, где хранятся девять «Книг Премудрости». Клянусь: Tacent libri suo loco.

Эразм недоуменно покачал головой, среди остальных Незримых тоже поднялся ропот. Примус стукнул кулаком по столу и призвал всех к порядку, потом обратил свое внимание на Квинтуса.

У Пятого на лице была написана ожесточенность, и трудно было поверить, что он когда-нибудь вообще улыбался. Он набычился и начал резким голосом:

— Меня зовут Никколо Макиавелли, родился во Флоренции, где мой отец, в силу превратных обстоятельств, был вынужден влачить жалкое существование обедневшего чиновника. Как государственный секретарь Флорентийской республики я служил в дипломатической миссии и был принят при дворах Папы Юлия, короля Франции Людовика и императора Максимилиана. Потом меня обвинили в заговоре, пытали и лишили всех должностей. В итоге я удалился в свое имение. Как и все те, кто не учился ничему путному, я с тех пор пробую писательствовать, правда, с грехом пополам. Многие ненавидят меня за пессимизм и распространение идеи, что в политике следует опираться на силу. И тем не менее: Tacent libri suo loco.

Мужчина, который после него степенно поднялся со своего жесткого стула, был прямой противоположностью Квинтусу. Он был элегантно одет, а выражение его лица однозначно доказывало, что он не чужд радостям жизни.

— Я Секстус, — начал он, единственный, у кого на устах играла улыбка, что, в принципе, было запрещено, — Генрих Корнелиус Агриппа из Неттесгейма, родился в Кельне на Рейне. Профессий у меня много: адвокат, секретарь, теолог, историк и — не в последнюю очередь — астролог, поскольку наибольшую славу мне принесла именно астрология. Помимо этого я писал книги, и не потому что не научился ничему лучшему, а чтобы оставить что-то непреходящее, например, «О тщете наук», которую я рекомендую прочесть некоторым из присутствующих здесь. Tacent libri suo loco.

Своей остроумной речью Секстус заработал враждебные взгляды, пока не поднялся плешивый Септимус и не начал говорить:

— Мое имя Филипп Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм, однако вся Европа знает меня под именем Парацельс. Это имя я дал себе сам в подражание своему великому учителю Корнелиусу Цельсу, римскому врачу тех времен, когда Иисус ходил по земле. Пара-Цельс означает равный Цельсу. Чего во мне больше — доктора медицины, этот титул я получил в Феррарском университете, или простого естествоиспытателя — пусть решат потомки. Некоторые даже называют меня магом, поскольку я излечиваю болезни необычным способом. Для этого я использую самые скромные теории, к примеру, что благодаря Господу в каждой стране произрастают именно те растения, которые действенны против распространенных там болезней, и что болезни зачастую имеют психическую причину, а не органическую. Все это я изложил в двухстах работах в надежде оставить их потомкам.

— Клятва! — раздраженно буркнул Эразм Роттердамский.

Парацельс недоуменно посмотрел на него, но тут же спохватился:

— Простите, это не намеренно! Tacent libri suo loco.

Октавус начал представляться на смеси древнего французского и плохой латыни. Он был в черном плаще ученого, с бородой и в треуголке на голове.

— К востоку от Рейна меня называют Нострадамусом, потому что мое настоящее имя Мишель де Нотр-Дам кому-то кажется труднопроизносимым. Многие в этой стране считают меня чернокнижником или глупым фантазером, на самом деле благодаря моему дару предвидения я самый настоящий пророк. В итоге Екатерина Медичи и король Карл пользуются не только моими познаниями доктора медицины, приобретенными мною в Монпелье, но и моими мудрыми предсказаниями, которые я со временем собираюсь записать. Tacent libri suo loco.

Последним представился Нонус, человек аскетической внешности, в бедной одежде, также впервые принимавший участие в такой встрече.

— Поверьте, досточтимые ученые мужи, — нерешительно начал он, — мне очень непросто выступать перед вами, ведь я не могу соперничать с вами ни в образовании, ни в чем ином. Я родился в Галле на реке Зале и звался Матиас Готхард, но известность приобрел как Грюневальд, живописец. В тридцать девять лет я стал придворным художником архиепископа Ульриха в Ашаффенбурге, спустя семь лет получил место у Альбрехта Бранденбургского и рисовал все, что от меня требовали. И вот совсем недавно его милость выставил меня на улицу, потому что его секретарь, этот лицемер Иоахим Кирхнер, обнаружил в моей мастерской трактаты Мартина Лютера, которыми я заинтересовался из чистого любопытства. Я бежал во Франкфурт, где нашел пристанище, и настоятельно прошу вас не выдавать меня. Вы спросите меня, каким образом такой, как я, стал одним из Девяти Незримых. Поверьте, сам я этого никогда не желал. Великий Иероним Босх из Нидерландов обратил на меня внимание, потому что мы оба, хотя и по-разному, отображали библейские сюжеты. Однажды он неожиданно возник на моем пути и сказал, что я достоин быть его наследником, став одним из Девяти Незримых. Он посвятил меня во все тайны, и через три недели до меня дошла весть о его кончине. Tacent libri suo loco.

Молча и внешне безразлично Незримые выслушали речь друг друга. Лишь Эразм Роттердамский не мог удержаться, чтобы время от времени не показывать свое одобрение или восхищение, а порой озабоченность или недовольство. В особенности его расстроили канатоходец Рудольфо, исцелитель-чудотворец Парацельс и предсказатель Нострадамус, что не укрылось от окружающих. Когда он заговорил, склонившись над своим пюпитром и прищурив, как от яркого солнечного света, глаза, его голос звучал тихо, поначалу почти невнятно:

— Досточтимые ученые мужи, как известно, тому из Незримых, кто осведомлен о месте хранения «Книг Премудрости», разрешено их читать, однако пользоваться их содержанием запрещено под угрозой наказания. — Постепенно повышая голос, Примус продолжал: — Все вы знаете, что это означает, а ежели забыли, то я напомню вам, что случилось с Иоганном Гейденбергом, называвшим себя Тритемием, оккультистом духовного звания.

Рудольфо беспокойно заерзал на своем стуле, и Эразм хитро посмотрел на него. Тогда канатоходец был вынужден продолжить речь Примуса:

— Тритемий воспользовался искусством магии из «Книг Премудрости», которые были вверены ему как Квартусу. Когда у императора Максимилиана погибла супруга Мария Бургундская, он от горя пришел в полное отчаяние и пообещал оккультисту большое вознаграждение, если тому удастся устроить так, чтобы он смог еще раз увидеть Марию. С помощью своих знаний о физических свойствах вещей из восьмой книги монах действительно явил императору некую женщину, которую тот признал своей женой. На самом деле Тритемий воспользовался услугами одной женщины бюргерского сословия, имевшей сходство с покойной, поместил ее в камеру обскуру размером с платяной шкаф и через отверстие не больше человеческого глаза отбросил ее движущееся изображение на белую стену. Деньгами, которыми он был вознагражден императором, Тритемий пользовался недолго, потому что его поразила странная эпидемия, опасная, как медленно действующий яд. Тритемий жил тогда в аббатстве святого Якова в Вюрцбурге, на нем уже лежала печать смерти, когда я прибыл туда со своей цирковой труппой. По причине, для меня и поныне остающейся загадкой, оккультист перед смертью позвал циркача. Я нанес ему визит в аббатстве бенедиктинцев, и Тритемий, которого я до этого никогда не видел, посвятил меня в тайну Девяти Незримых. Еще до того как мы отправились дальше, монах умер от странной болезни. С тех пор ваши ряды пополнились канатоходцем. Насколько я осведомлен, лишь я один знаю местонахождение секретных книг.

По вековой традиции «Книги Премудрости» передавались единственным на тот момент хранителем, знавшим место тайника, достойному преемнику. Тот мог по собственному усмотрению определять место хранения. Он также мог поставить в известность остальных членов «девятки», где хранятся книги, но мог и не делать этого. И Тритемий был не единственный, кто до самой смерти не разглашал тайну. Вот как оказалось, что только канатоходец Рудольфо знал, где были спрятаны «Книги Премудрости».

Помимо колких и язвительных замечаний, выпавших на долю Рудольфа Реттенбека, сына сапожника из Бамберга, со стороны Незримых, в особенности досточтимых ученых мужей, он вызвал большое недоверие. Причастность прорицателя Нострадамуса и художника Грюневальда была воспринята ими весьма скептически, но у тех, по крайней мере, не было в руках такого козыря, как обладание главной тайной — знания места хранения «Книг Премудрости». И вдруг оказывается, что тайной владеет какой-то сомнительный канатоходец!

— А в тот момент, когда Тритемий посвятил вас в тайну «Книг Премудрости», вы уже были канатоходцем? — поинтересовался Эразм после долгого задумчивого молчания. — Говорите правду!

Рудольфо покачал головой.

— В качестве престидижитатора я выполнял кунштюки в бродячем цирке, вроде парящей девы или перемещения монеты из одной бутылки в другую. Ничего особенного, но на хлеб заработать было можно.

— И как же, прошу прощения за выражение, заурядный фокусник Рудольф Реттенбек превратился в Великого Рудольфо?

Вопрос Примуса повис в воздухе. Все взгляды устремились на Рудольфо, и не без основания. Каждый из Незримых прекрасно понимал, что имел в виду Примус, задавая этот вопрос.

— Среди бродячих артистов был один итальянский жонглер, — начал Рудольфо. — На высоте человеческой головы он натягивал трос, не длиннее циркового фургона, и, пока шел по канату, жонглировал деревянными шарами. Как-то я попробовал пройти по тросу, но сразу свалился. Через пару дней я сделал еще одну попытку, и надо же, у меня получилось! Я прошел десять шагов по канату. Так я стал канатоходцем, Великим Рудольфо.

— Бла-бла-бла! — перебил его Эразм. — Есть ведь разница — сделать десять шагов на высоте двух-трех локтей над землей или взойти на башню высотой триста локтей, что, насколько мне известно, другие артисты считают невозможным. Если только канатоходец не использует сверхъестественные силы и не продал душу дьяволу. Или…

— Или? — прозвучал в длинной трапезной многоголосый вопрос.

— Или канатоходец принадлежит к Девяти Незримым и нашел в «Книгах Премудрости» указание на чудодейственное средство.

— Это обман!

— Квартус должен выдать тайник и покинуть братство!

— Фу, какая гадость, канатоходец!

От волнения остальные Незримые заговорили все сразу.

Рудольфо пришел в бешенство. Почувствовав себя загнанным в угол, он отчаянно воскликнул:

— Ваши обвинения, господа, похожи на фарс! Без единого доказательства вы обвиняете меня в обмане и нарушении наших законов, соблюдать которые каждый из нас торжественно поклялся. Докажите свои обвинения, и я добровольно взойду на костер!

В зале мгновенно стихло.

— Квартус прав, — примирительно заметил Примус и обратился к Рудольфо: — Вы сможете уличить нас всех во лжи, если еще сегодня продемонстрируете свое искусство. Не используя никаких вспомогательных средств! — добавил он, повысив голос.

Не задумываясь о последствиях, канатоходец парировал:

— Прекрасное совпадение. Мои артисты наверняка уже натянули канат, по которому я собираюсь взойти на Майнцский собор. Не такое простое дело, между прочим, поскольку канат должен быть изрядной длины, дабы подъем не был чересчур крутым.

— Так тому и быть, — подвел черту Эразм. — Кстати, — назидательно произнес он, подняв указательный палец, — с этой минуты мы не будем спускать с вас глаз, чтобы вам не пришло в голову воспользоваться недозволенными ингредиентами. У вас еще есть возможность отказаться от затеи. Хотя в таком случае мы будем вынуждены сделать определенные выводы. Если же вы достигнете цели, каждый из нас принесет вам свои извинения.

Незримые одобрительно закивали, а Рудольфо сделал широкий жест в знак своего согласия. На самом деле у него мороз по коже пробежал, ведь он прекрасно осознавал, что подписал себе смертный приговор.

Он вдруг вспомнил о Магдалене, которую не видел с тех пор, как их пути разошлись в Ашаффенбурге. Как бы она отнеслась к его намерению? После того как все устремились к выходу, эту мысль снова вытеснил страх, и он проклял тот день, когда отправился к Тритемию в монастырь и принял от него тайное послание.

В нарушении строгих законов братства «Книги Премудрости» обеспечили Рудольфо хорошее существование. Пяти капель эликсира, состав которого оказался на удивление прост и мог быть изготовлен любым аптекарем, было достаточно, чтобы превратить его на короткое время в другого человека, который чувствовал себя свободным, как птица, и не сомневался, что не сверзится с каната.

Невзирая на полуденную жару, Девять Незримых отправились в путь из Эбербаха в Майнц, Рудольфо и Эразм — верхом, а остальные — в двух колясках. На полпути Рудольфо вдруг страстно захотелось пришпорить коня и обратиться в бегство, затерявшись в лесах Таунуса. Однако пока он поджидал удобный момент, Эразм подъехал на всем скаку к нему и крикнул, словно прочитав его мысли:

— Если вам придет в голову идея бежать, мы сочтем это за признание вины! И не сомневайтесь, рано или поздно мы отыщем вас.

Рудольфо отказался от затеи и, покорившись судьбе, рысью двинулся навстречу своей неминуемой гибели.

Когда они добрались до рыночной площади, где циркачи разбили свой лагерь, на город надвигалась гроза. Трос к соборной башне был уже натянут. Встреча с Магдаленой была скованной и холодной. Она не осмелилась спросить, где он был все это время и кто те люди, которые недоверчиво следили за каждым его движением. Лишь молча дала понять канатоходцу, что, кажется, понимает смысл странной игры. Даже переодеваясь в своем вагончике и натягивая на себя белый костюм, Рудольфо находился под неусыпным надзором двух свидетелей.

Надежды Магдалены, что гроза и сильный ливень помешают аттракциону и разгонят собравшихся зрителей по домам, не оправдались. Желанный дождь так и не хлынул, а глухие удары грома стали раздаваться восточнее и вскоре вовсе замолкли. Напротив, все больше людей, оживленно обсуждавших предстоящее выступление, наводняли площадь.

Зазывала, стоя на бочке и поднеся ко рту жестяную воронку, громко возвещал о сенсационном представлении, равных которому не видали курфюрстшеский Майнц и его жители.

Магдалену терзали дурные предчувствия. Почему эти мужчины не спускали глаз с Рудольфо? Самые причудливые картины проносились у нее в голове. То она представляла канатоходца повисшим посреди троса и парализованным от страха, так что он не мог двинуться ни вперед, ни назад. То она видела его по-орлиному взлетающим с вершины башни с распростертыми руками-крыльями и исчезающим за крышами домов. Магдалена уже хотела броситься к Рудольфо, но потеряла его из виду. Она словно вросла в землю, не в состоянии пошевельнуться, как вдруг услышала за спиной его голос:

— Магдалена!

Она обернулась. Рудольфо продирался к ней через толпу зевак и, наконец приблизившись, на короткий миг заключил ее в объятия.

— Что бы ни случилось, знай, я тебя люблю, — шепнул он и, снова нырнув в толпу, исчез.

Публика начала терять терпение, послышался первый недовольный свист, а затем ритмичное хлопанье в ладоши. Время от времени взгляд Магдалены скользил по натянутому канату вверх и снова вниз, словно она сама была готова совершить невозможное. Тут от толпы отделился канатоходец в своем белом костюме и прыжком вскочил на канат.

Женщины всех возрастов завизжали и подались еще ближе к канату. Жонглер Бенжамино бросил Рудольфо два горящих факела, а тот, размахивая руками, пытался сохранить равновесие. Он знал, что через шесть минут факелы догорят и уже не смогут служить балансирами. Магдалена в тревоге посматривала на низко плывущие свинцовые облака и по монастырской привычке посылала Небу истовую молитву, чтобы все прошло хорошо. В этот момент канатоходец начал свой дерзкий аттракцион.

Даже на расстоянии Магдалена могла различить, каким напряженным было его лицо. Ей казалось, что она слышит, как он периодически отфыркивается, словно непокорный жеребец под ударами кнута. Сперва осторожно, но через десять-двенадцать шагов все быстрее, он ставил одну ногу за другой, не прямо, как обычно, а чуть наискось, чтобы трос оказывался посередине подошвы между пяткой и подушечками пальцев.

«Почему он это делает?» — терялась в догадках Магдалена, следившая за представлением с молитвенно сомкнутыми руками.

Чем больше канатоходец удалялся от исходной точки своего пути, тем порывистее становились его движения, потому что канат начал раскачиваться, как верхушка дерева на осеннем ветру. Факелы в его вытянутых руках угрожающе замерцали, и широкие рукава накидки уже не раз лишь чудом не вспыхнули.

Гул и взволнованные крики, только что стоявшие над площадью, стали заметно тише. Затаив дыхание, публика наблюдала за каждым шагом артиста, который в своей развевающейся белой накидке на фоне темного неба был похож на привидение.

— Полагаю, — тихонько сказал Эразм Роттердамский, следивший за происходящим со скрещенными на груди руками, — мы были не правы с нашими обвинениями.

— Это еще ни о чем не говорит, — прошипел сквозь зубы стоящий рядом с ним Агриппа Неттесгеймский, устремив взгляд наверх, где канатоходец боролся с ветром. И добавил, подняв палец: — Он еще не достиг цели!

— Вы не слишком-то жалуете Квартуса, я прав?

— А вы? — ответил вопросом на вопрос Агриппа, чтобы воздержаться от однозначного ответа.

Эразм тоже уклонился от прямого ответа, сказав:

— Во всяком случае секретная миссия была возложена на него правомерно.

— Однако возложена тем, кто незаконно пользовался «Книгами Премудрости» и еще публично этим бахвалился.

— За это Тритемий был справедливо наказан! Вы же не можете поставить в упрек канатоходцу, что он так чудесно владеет своим искусством.

— Ну не нравится он мне! — Лицо Агриппы скривилось в недовольной гримасе. — И я скажу вам почему: этот канатоходец не ровня нам. У него скромное образование, да и что уж он такого умеет?

— Ходить по канату, — бросил Эразм. — Этого не можете ни вы, ни я. Вы не умеете рисовать, как Матиас Грюневальд, и писать такие бесстыжие, но прекрасные сонеты, как Пьетро Аретино. И то, что земля шар, а не плоский диск, ни вы, ни я не осмелились утверждать. Это сделал Коперник!

— Но канатоходец имеет куда более громкую славу, чем все мы вместе взятые. Где бы он ни появился, народ встречает его ликованием. Вы видели горящие глаза жителей Майнца, когда он вступил на канат? Можно было подумать, что им явился Мессия. Квартус вдохнул в себя их аплодисменты, словно прохладный утренний воздух. Он знает лишь самого себя. Рудольфо — эгоист, достойный презрения!

— А мы с вами, да и все Незримые, разве не эгоисты? Мужчины уже на свет появляются эгоистами. И разве мужчины, которые умеют то, что не могут другие, действуют не из эгоизма? И неужели свое знаменитое произведение «О тайной философии» вы написали для самого себя? Нет, вы его написали, чтобы показать современникам и потомкам, какой вы классный парень. А я? Я ни на йоту не лучше. Я все мозги свои вывернул наизнанку, писал одну книгу за другой, пока не замолчали все мои критики, сняли передо мной свои шляпы и назвали величайшим ученым нашего времени. Если бы мой эгоизм не подгонял меня, я бы еще и сегодня оставался скромным священником на службе у епископа Камбрийского.

Агриппа замахал двумя руками, чтобы Эразм наконец замолчал. Остановить его словесный поток было иногда очень трудно.

Налетел порыв ветра, и канат стал раскачиваться еще более угрожающе. Шквалистый ветер погасил факел в правой руке Рудольфо. На миг он потерял контроль над равновесием и едва не оступился. Рыночная площадь вскрикнула тысячей глоток, но каким-то чудом он снова обрел устойчивость.

Никто из зрителей не подозревал, что происходило в душе Рудольфо. Он давно простился с жизнью. Для него было совершенно непонятно, каким образом он без эликсира и вопреки враждебным обстоятельствам поднялся так высоко. Но самая трудная часть представления была еще впереди — спуск.

От башенного окна канатоходца отделяли еще двадцать шагов, в обычной жизни расстояние, которое мы едва ли замечаем, но качающийся пеньковый трос, причем на высоте триста локтей, казался бесконечной тропой, усыпанной острыми камнями, врезающимися, как острие ножа, в подошву. Тем временем погас и второй факел, что, однако, придало канатоходцу уверенности.

Приковав взгляд к окошку в башне, Рудольфо шаг за шагом продолжал свой мучительный путь к небу. Неожиданно в левой части окошка мелькнул луч света, настороживший его. Потом в окне показался факел, который держала чья-то узкая рука, и, наконец, освещенное огнем лицо.

Хватая ртом воздух, Рудольфо выдохнул:

— Магдалена!

Магдалена протянула канатоходцу левую руку.

— Иди сюда! — тихонько позвала она, так что Рудольфо с трудом расслышал ее слова. — Иди сюда!

— Я должен спуститься по канату назад, — пробормотал Рудольфо.

— Не ходи назад! — настойчиво произнесла Магдалена. — Ты доказал все, что хотел. Никто не ждет, что ты спустишься вниз по канату. Никто, слышишь!

Краткое замешательство, еще три-четыре шага — и Рудольфо выронил потухшие факелы и схватил Магдалену за руку.

Снизу донесся гром аплодисментов. Рудольфо, добравшийся до цели из последних сил, сел на подоконник и помахал рукой толпе. Многоголосый хор грянул куплеты:

Рудольфо, Рудольфо, ты просто молодец!

Рудольфо, Рудольфо, веди любую под венец!

Пока канатоходец благосклонно махал ликующей толпе — сам Папа Римский Климент VII едва ли мог приветствовать народ еще благосклоннее, — Магдалена обвила сзади руками его шею и прошептала ему в ухо:

— Ты был неотразим. Я так горжусь тобой, хотя тысячу раз умирала от страха на последнем кусочке твоего пути.

Одному Господу известно, как долго Рудольфо в позе триумфатора мог еще приветствовать людскую толпу, если бы черные тучи вдруг не разверзлись и не хлынул долгожданный дождь. Крупные капли размером с голубиные яйца застучали по мостовой. Куплеты стихли, и горожане, расталкивая друг друга, ринулись по вонючим узким улочкам домой. Гроза мгновенно превратилась в настоящую бурю. Кучера даже не успели собрать канат.

В открытых оконных проемах соборной башни бушевала непогода. В любой момент факел Магдалены мог погаснуть. Мягко, но настойчиво Рудольфо подтолкнул Магдалену к узкой дверной арке, от которой крутая деревянная лестница вела вниз на антресоль. Он еще никак не мог прийти в себя после тех невероятных усилий, которых ему стоило восхождение, и был слишком оглушен, чтобы рассказать, что же произошло на самом деле.

«Может, лучше утаить от возлюбленной, — думал он, — что я поднялся на башню без чудодейственного эликсира и, собственно говоря, ожидал, что сорвусь и сломаю себе шею?» Почему этого не произошло и почему он при самых неблагоприятных условиях, которые только могут выпасть на долю канатоходца, все же добрался до цели, Рудольфо и сам не мог понять. У него было весьма размытое объяснение, заключавшееся в том, что за долгие годы он набрался опыта и умения. Но именно это и приводило его в замешательство. Ему удалось нечто такое, что, как он был уверен, возможно лишь с помощью алхимии или сговора с дьяволом.

Пока они молча спускались по отвесным ступенькам, у канатоходца вдруг закружилась голова и его охватил испуг, чего с ним никогда не случалось в минуты высочайшей опасности на канате. Магдалена отнеслась с пониманием, когда он присел на ступеньке и опустил голову на скрещенные руки. Она лишь ласково погладила его по голове.

Снаружи неистовствовала просто апокалипсическая буря. Магдалене порой казалось, что она слышит зловещую мелодию. Полностью поглощенная своими переживаниями, она до смерти испугалась, когда перед ней вдруг словно из-под земли вырос мужчина, одетый в черное. Его благородная, насквозь мокрая одежда висела на нем, подобно лохмотьям нищего. Под размокшим бесформенным беретом едва можно было различить черты лица.

Магдалена локтем ткнула в бок Рудольфо, все еще сидевшего с опущенной головой. Тогда незнакомец подал голос. Ему пришлось бороться с завываниями ветра, чтобы его могли расслышать:

— Я Примус, не пугайтесь!

Канатоходец порывисто вскочил, а Магдалена поднесла к мокрому от дождя лицу чужака факел.

— Я приношу свои извинения, — начал тот твердым голосом, — от своего имени и от имени остальных Незримых, обвинявших вас в нечистоплотных махинациях. Tacent libri suo loco.

Магдалена вопросительно посмотрела на Рудольфо. Хотя ее познаний в латыни было достаточно, чтобы понять слова незнакомца, для нее осталось загадкой, что он имел в виду. Канатоходец отвел глаза. Когда она снова обернулась к странному человеку, того уже не было.

Глава 12

Наутро канат вяло свисал с башни собора, и возничие собирались натянуть новый, сухой. За ночь весть о безрассудном представлении канатоходца и о том, что он готов повторять свое выступление еще в течение двух дней, разлетелась по городу с быстротой молнии.

Бездельники, никчемные люди и стайка красоток, которых в Майнце, как и в любом другом городе, не было недостатка, уже вскоре после восхода солнца во всю глотку препирались в борьбе за лучшие места перед собором. С той же быстротой, с какой она пронеслась над городом, буря переместилась за холмы горного массива Хунсрюк, оставив после себя желанную прохладу.

Рудольфо и Магдалена провели ночь в его фургончике, тесно прижавшись друг к другу, но, несмотря на близость, между ними образовалась странная дистанция. Если доктор на грузовом корабле задал ей немало загадок, то слова мужчины в соборной башне неотступно преследовали Магдалену всю бессонную ночь. Именно потому что он не назвал своего настоящего имени, она теперь нисколько не сомневалась, что это был один из Девяти Незримых. Вот только почему он извинялся перед Рудольфо, осталось для нее тайной, как и кое-что другое.

Пока канатоходец спал, она открыла окошко фургончика и сощурилась в лучах восходящего солнца. От собора повеяло приятной свежестью. Помощники курфюрста, рассыпавшись по площади, начали возводить похожие на церковные кафедры помосты и устанавливать кресты, предназначение которых поначалу укрылось от Магдалены. И лишь когда показался секретарь курфюрста Иоахим Кирхнер в сопровождении четырех лакеев в красных ливреях, каждый из которых нес пачку бумаг, ей стало ясно, что его высокопреосвященство злоупотребляет канатоходцем и его цирковой труппой.

Магдалена бесцеремонно растолкала Рудольфо и потребовала, чтобы он выглянул в окно. Тот, не скрывая раздражения, послушался, но, будучи сонным, не понял причины ее крайнего возбуждения и вопросительно посмотрел на подругу.

— Альбрехт Бранденбургский использует нас, чтобы выманить народ из дома! — горячилась она.

— И что тут такого предосудительного? — спросил канатоходец, протерев заспанные глаза.

— Разве ты не видишь, что притащили лакеи? Это индульгенции, море индульгенций, с помощью которых архиепископ собирается пополнить свою казну. А чтобы горожане с готовностью раскрывали свои кошельки, проповедники будут пугать их вечным проклятием и чудовищными адскими мучениями.

Рудольфо, качая головой, продолжал разглядывать площадь из окна.

— Никто не принуждает их, даже его высокопреосвященство Альбрехт Бранденбургский, — заметил он. — Кстати, сколько нам платит господин?

— Пятьдесят гульденов авансом!

Канатоходец выпятил нижнюю губу.

— Пятьдесят гульденов авансом? За такие деньги пусть использует сколько угодно.

— Но ведь это несправедливо и недостойно Святой матери Церкви!

— Тут и обсуждать нечего. — Рудольфо пожал плечами. — Почти все, что в наши дни проделывается от имени Святой матери Церкви, недостойно ее. Образ жизни и пап, и кардиналов скорее похож на поведение мракобесов, чем порядочных работников на винограднике хозяина. Так ведь, кажется, сказано в Библии?

Магдалене было нечего возразить. На самом деле она была страшно разочарована, потому что ей никак не удавалось перевести разговор на более важную тему. В дверь постучали.

Магдалена проворно накинула платье, а Рудольфо исчез в той части фургончика, которая служила спальней. На ступеньках перед входной дверью стоял секретарь его курфюрстшеской милости и пытался по мере сил придать себе дружелюбный вид. Это выражалось в том, что он немного склонил голову набок и скривил рот в заранее подготовленной улыбке, — рыночный торговец и тот сыграл бы лучше.

— Мой досточтимый господин, его преосвященство курфюрст Альбрехт Бранденбургский, — начал Кирхнер, не поздоровавшись, — желает, чтобы сегодня не было всяких маскарадов и фиглярства, чтобы проповедники отпущения грехов могли вершить свое дело в достойном обрамлении. Его курфюрстшеская милость передают, что ваши сборы от этого не пострадают.

— Так, так, так, не пострадают, — передразнила Магдалена Кирхнера, — этого еще не хватало! А досточтимый господин курфюрст, наисветлейший Альбрехт Бранденбургский, подумал о том, что народ, который уже сейчас спозаранку стекается отовсюду, прежде всего приходит ради цирка, чтобы увидеть Великого Рудольфо? Отмена выступления страшно рассердит жителей Майнца. Они закидают ваших проповедников тухлыми яйцами, и я уверена, что ни один гульден не зазвенит в ваших ящиках!

Похоже, слова Магдалены произвели впечатление на секретаря. Он на миг задумался и с достоинством ответил:

— На самом деле вы не так уж неправы. Было бы дело за мной, я бы разрешил артистам и проповедникам выступать вместе. И тем и другим была бы от этого польза. Но его курфюрстшеская милость решили иначе.

Еще во время их беседы неподалеку раздался резкий голос продавца индульгенций. Кирхнер пожал плечами, что должно было означать: весьма сожалею, но ничего не могу поделать, — и тут же исчез.

В уединенности монастырской жизни Магдалена еще ни разу не слышала проповедника, отпускающего грехи; это были в основном монахи-доминиканцы, которые сотнями бродили по стране и за звонкую монету красочно расписывали картины смерти, рассказывали о дьяволе и вечных адских муках. Поэтому любопытство погнало ее на Либфрауэнплац, откуда доносился громкий голос проповедника.

Доминиканец, маленького роста и явно не страдающий от недоедания, с зачесанной вперед прядью волос шириной с палец на выбритой наголо голове, на все лады воздействовал скорее слабым, чем зычным, голосом на горстку запуганных слушателей. Временами ему отказывал голос, и тогда он прибегал к резким, судорожным жестам. Произнося слова «дьявол» и «ад», он, дабы усугубить производимое впечатление, протягивал к слушателям растопыренные пальцы обеих рук, отчего дети в испуге зарывались в материнские юбки, а видавшие виды мужчины закрывали лицо локтем.

Когда Магдалена подошла к ним, он как раз вошел в раж:

— О вы, грешники перед ликом Господним, как тяжко будет у вас на душе, когда вы, предавшись блуду, станете добычей геенны огненной и ее чертей. Издалека вы будете слышать глас Господень: «Идите, проклятые, в вечный огонь!», ибо вы не достойны Его лика. Лишь адские привидения, ужасные маски и злых духов, которым служили, будете встречать вы на своем пути. Подумайте, каково будет у вас на душе, когда вы впервые увидите железные врата адовы, выкованные из железа засовы, которые никогда уже больше не откроются для вас, когда вы изо дня в день будете слышать отчаянные вопли проклятых, вой и зубовный скрежет лютых волков и драконов. Когда вас будут лизать раскаленные языки адского пламени, по сравнению с которым земной огонь — прохладная роса. Вы будете кричать: «Ах, чего мы лишились! А ведь могли бы со святыми ангелами воспарить на небо, к вечному блаженству». Но я говорю вам: еще не поздно. Покупайте полное отпущение грехов, вымоленное для вас досточтимым князем-епископом Альбрехтом у Папы Римского на благо своих чад. Рейнский гульден за одну индульгенцию. Это много денег и в то же время мало, если вспомнить, от чего избавляет вас этот гульден.

Устрашающие картины, которые проповедник живописал визгливым голосом, привлекали все больше слушателей, они молча окружали помост и робко взирали на доминиканца.

В благоговейной тишине вдруг раздался голос известного во всем городе пьяницы, который вот уже десять лет безуспешно пытался пропить доставшиеся ему в наследство городские дома:

— Эй, монашек, а как обстоят дела с нашим досточтимейшим архиепископом Альбрехтом, который подвержен сладострастию и чревоугодию куда сильнее, чем любой житель Майнца? Разве он не нуждается в полном отпущении грехов гораздо больше, чем все мы? Он тоже платит гульден за бесполезную бумажку? Или грехи его курфюрстшеской милости отпускаются еще до их совершения?

У некоторых слушателей, минуту назад уже готовых покаяться, на лицах появились ухмылки, они принялись толкать друг друга в бок и скалить зубы. Велеречивый проповедник, прежде чем собраться с ответом, покраснел как рак и стал разевать рот, словно рыба, выброшенная на берег.

Жена могильщика, предававшаяся похоти, пока ее муж закапывал покойников, заверещала во всю глотку:

— Мы не хотим отпущения, мы хотим Великого Рудольфо на канате!

Ее выкрик подхватили сначала парочка простолюдинок, потом к ним присоединились мужчины, и вскоре вся площадь огласилась стройным хором:

— Мы не хотим отпущения, мы хотим Великого Рудольфо на канате!

Остальные проповедники замолкли на своих возвышениях, не в силах перекричать гулкие вопли горожан, требующих канатоходца. Ни одного гульдена не попало в кассу.

Из страха быть узнанной в толпе Магдалена поспешила вернуться в лагерь циркачей, разбитый за собором. Она горела желанием узнать, что же все-таки произошло накануне. Поскольку Рудольфо не проявлял ни малейшей готовности вдаваться в объяснения, она спросила его без обиняков, кто был тот незнакомец в соборе и как объяснить его странное поведение.

— Ты, конечно, слышала о Дезидерии Эразме, больше известном как Эразм Роттердамский? — издалека начал Рудольфо.

— Я так и думала, — перебила его Магдалена. — Этот остроносый мужчина с таким выразительным лицом показался мне на удивление знакомым. Теперь понятно, откуда я знаю его лицо. В монастырской библиотеке было много его книг. На одной из них была изображена гравюра с картины художника Гольбейна — Эразм за своим пультом. Меня особенно поразили его руки: левая рука была украшена двумя крупными перстнями на безымянном и указательном пальцах. Я тогда еще подумала: «Каким-то тщеславным выглядит теолог, вышедший из монастыря и клеймящий пороки клерикализма». Но почему, скажи на милость, великий Эразм Роттердамский просил у тебя прощения?

Рудольфо выдержал долгую паузу и наконец произнес:

— Эразм — один из Девяти Незримых. Если быть точнее, он Примус, то есть Первый из нас. Во время нашей встречи в монастыре Эбербах у них зародилось подозрение, что в своем искусстве я использую не совсем честные манипуляции, описанные в «Книгах Премудрости». А как ты знаешь, это запрещено под угрозой смерти.

— О Боже! — воскликнула Магдалена и зажала рот рукой. Потом продолжила: — Так вот почему те странные мужчины не отходили от тебя перед выступлением. Они хотели проследить, чтобы ты не пил эликсир! Но как же тебе удалось…

— Ты хочешь сказать, как мне удалось выпить эликсир? Я не пил его!

— Как… не пил?

— Я поднялся по канату, не выпив ни одной капли чудодейственной жидкости.

Магдалена посмотрела на него в полном недоумении.

— Да, это правда. Я уже простился с жизнью и умирал от страха, пока через несколько шагов не заметил, что почти не оступаюсь. Только не спрашивай меня, как это произошло. Я сам не знаю.

— Тогда Эразм имел все основания извиниться перед тобой!

— В этот раз — да. Но будь уверена, я никогда больше не взойду на канат без эликсира. Никогда!

С огромной площади долетали все более истошные крики:

— Мы не хотим отпущения, мы хотим Великого Рудольфо на канате!

Рудольфо и Магдалена все еще были погружены в беседу, когда перед ними вновь появился Иоахим Кирхнер и с вежливым поклоном передал просьбу его высокопреосвященства незамедлительно начать восхождение по канату, в противном случае может возникнуть народное волнение, чего он очень опасается.

Как только Кирхнер удалился, Рудольфо подошел к книжной полке и вынул оттуда невзрачную книгу в коричневом переплете, размером с мужскую ладонь. Широко распахнув глаза, Магдалена наблюдала, как канатоходец раскрыл книгу, но не для того чтобы читать или искать секретную формулу, — нет, он извлек из книги стеклянную колбу величиной с указательный палец. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это не книга, а шкатулка, в которой хранился крохотный сосуд.

Рудольфо поднес колбу к свету, проверяя количество мерцающей голубоватой жидкости. Потом накапал пять капель себе на язык, убрал колбу в шкатулку и водворил ее на привычное место.

Уже через несколько мгновений Рудольфо преобразился, он словно очутился в другом мире. Взгляд его стал стеклянным и блуждающим. Магдалене показалось, что он смотрит сквозь нее. Будто деревянная марионетка, он облачился в свой белый костюм и, не сказав ни слова, вышел из фургона.

Поначалу Магдалена пришла в полное замешательство от такого поворота событий, потом в памяти всплыл вчерашний день, и она решила опять подняться на башню, чтобы дождаться там Рудольфо на высоте, открытой воздуху и свету.

На коротком пути следования от фургона к месту, где трос был обмотан вокруг городского колодца и зафиксирован в земле, канатоходца тут же окружили плотным кольцом.

Люди, словно перед ними был святой, пытались ухватиться за край его одежды и продолжали при этом орать:

— Мы не хотим отпущения, мы хотим Великого Рудольфо на канате!

Усердно работая локтями, Магдалена протиснулась к узкой дверце, которая вела на колокольню. Обитая железом дверь была закрыта. Она забарабанила кулаками по покрытому черной краской железу, но все напрасно. Епископский портал и портал Пресвятой богородицы, расположенные с обеих сторон восточных хоров, тоже были заперты. Тогда Магдалена решила смотреть представление в толпе на Рыночной площади.

Когда Рудольфо вскочил на канат у большого колодца, буйство публики тут же улеглось. Сотни, тысячи глаз следили за каждым движением канатоходца. В это полуденное время погода благоприятствовала выступлению. Жара последних недель схлынула, и не было ветра, который мог бы привести в движение канат.

Сегодня Рудольфо решил отказаться от горящих факелов и балансировать, просто вытянув руки в разные стороны. Никто из зрителей, кроме Магдалены, не знал, что этот вид эквилибристики был самым сложным и требовал высочайшего умения.

Как всегда, первые шаги артист сделал быстро, почти сумбурно, потом под оглушительные аплодисменты на миг застыл и направил взгляд на цель — верхнее окно колокольни, — прежде чем обрести сказочную уверенность и продолжить движение. Магдалена тоже окинула взглядом длинный путь, и неожиданно ей показалось, что в оконном проеме, через переплет которого был перекинут конец троса, в тени замаячила чья-то фигура. Наблюдая за ловкими, сильными движениями, которые Рудольфо совершал в борьбе за равновесие, она на какое-то время отвлеклась, выпустив из виду странное явление; когда же снова взглянула наверх, с испугом обнаружила, что там что-то было не так.

Отгородив глаза рукой от яркого солнца, она с напряжением всматривалась в вершину башни. Ей вдруг показалось, что у нее галлюцинации. То ли это было наваждение, то ли в самом деле в окне появилась рука в красной перчатке с горящим факелом? Пылающий огонь медленно приблизился к тому месту, от которого канат через подоконник спускался вниз. Магдалена хотела закричать, но страх сдавил ей горло. Хотела вытянуть руку и указать на вершину башни, но, парализованная ужасом, не могла даже шевельнуться.

Зачарованные бесстрашием канатоходца, зрители, похоже, не замечали происходившего на башне. И даже когда от обуглившегося конца троса повалил черный дым, никто из публики ничего не заподозрил. Вероятно, все решили, что это часть аттракциона, что Великий Рудольфо поставил себе целью дойти до башни до того, как оборвется пеньковый канат.

Боже мой, почему он не идет дальше? Магдалена замерла в ожидании неминуемой беды. Рудольфо поочередно бросал взгляд на вершину башни и на большой колодец, откуда тянулся канат. Он давно понял, что огонь вот-вот разорвет канат и он рухнет вниз.

У него было крайне мало времени, чтобы принять решение, идти ему назад или вверх. Рудольфо решился на второй вариант — он находился примерно посередине троса, а подниматься наверх было быстрее, чем спускаться.

На площади публика начала подбадривать артиста аплодисментами. До спасительной вершины оставались какие-нибудь тридцать шагов, когда канат сотряс рывок, сильно раскачавший его. Канатоходец замер. Вскоре последовал еще один рывок. У зевак захватило дух. Факел в окне исчез.

После этого канат лопнул, изогнувшись змеей, которую ударили кнутом. Канатоходец рухнул вниз с распростертыми руками, будто хотел полететь, и несколько раз перевернулся в воздухе. Можно было подумать, что и этот кунштюк был заготовлен заранее. Зеваки бросились врассыпную, образовав небольшой круг в толпе. С глухим хлопком Великий Рудольфо ударился об землю.

Тихонько поскуливая и отчаянно прокладывая себе дорогу кулаками, Магдалена пробилась к месту падения и бросилась на безжизненное тело. Изо рта и ушей Рудольфо текли темные струйки. Не обращая на это внимания, Магдалена покрыла его лицо поцелуями, взяла его голову в руки и принялась раскачивать ее, будто пытаясь таким образом пробудить Рудольфо ото сна.

Ей вдруг показалось, что на его губах появилась слабая улыбка. Рудольфо неожиданно открыл глаза, жмурясь на слепившем солнечном свете. Он смотрел мимо Магдалены, словно не узнавая ее, и его жалкие попытки что-то сказать захлебнулись в жутком клекоте.

Изо рта у него вдруг хлынула кровь, обагрившая его белый костюм и платье Магдалены с головы до ног. Не успела она иссякнуть, как явственно раздались слова канатоходца:

— Clemens… tacent… libri… suo… loco… — После чего его голова безжизненно свесилась набок.

Сотрясаемая рыданиями, Магдалена прижала левую руку Рудольфо к своей груди. Перед лицом смерти ее вдруг охватила кротость, которую она, как ей казалось, уже утратила. «Господь карает тебя за твое высокомерие», — пронеслось у нее в голове. Действительно ли она любила канатоходца? Или всего лишь испытывала любопытство к тому, что называют любовью?

Все еще стоя на корточках перед телом Рудольфо, она подняла голову и посмотрела на колокольню, контуры башни расплылись у нее в глазах и стали извилистыми. Перед ней вдруг возникла худощавая фигура Иоахима Кирхнера. Секретарь курфюрста подхватил ее под руки и помог встать.

Магдалена отвела взгляд, она не могла смотреть в глаза Кирхнеру.

— Кто это сделал? — еле слышно выдохнула она. Не ожидая ответа, снова повторила свой вопрос: — Кто это сделал?

Секретарь безуспешно пытался заставить Магдалену замолчать, осторожно закрыв ей рот рукой.

— Мы найдем убийцу, — беспомощно ответил Кирхнер, — не сомневайтесь.

Обуреваемая яростью и болью, Магдалена вырвалась из рук Кирхнера и в отчаянии выкрикнула, так чтобы все окружающие могли ее услышать:

— Тогда лучше всего начните с дома его курфюрстшеской милости!

Курфюрст Альбрехт Бранденбургский не пользовался любовью своего народа. А с тех пор как закончилась крестьянская война, когда он покарал повстанцев, по большей части селян и мелкий люд, наложив драконовские штрафы, они и вовсе возненавидели его, всерьез поговаривая, что под роскошным одеянием его курфюрстшеской милости прячется сам сатана.

Один из зевак, канатчик Коломан, которого Магдалена уже встречала на постоялом дворе, вдруг громко крикнул:

— Айда на колокольню!

Два десятка мужиков моментально сбились в кучу, вооружились камнями и палками и ринулись в сторону башни.

Узкая дверь на башню, еще недавно закрытая, была распахнута настежь. Подбадривая себя криками, точно солдаты, идущие на штурм, они устремились по винтовой лестнице на самый верх, к тому месту, где был укреплен конец каната. Злоумышленник давно покинул место преступления. Лишь догоревший факел и пурпурная перчатка, которую князь-епископ имел обыкновение надевать на светские события, брошенные в спешке, валялись на каменном полу.

Тем временем вся труппа сгрудилась вокруг мертвого Рудольфо. Куенрат, великан из Равенны, всхлипывал, как малое дитя, Ядвига, польская женщина-змея, рыдала в голос. Знахарь Мегистос словно одеревенел и стоял, как корявый дуб, устремив задумчивый взгляд к небу, как будто размышляя, как помочь мертвому канатоходцу. Королева карликов бегала, приплясывая, вокруг них, рвала на себе волосы и время от времени вскрикивала: «Боже, что с нами будет!» Жонглер Бенжамино, всегда бывший воплощением радости, даже в минуты глубокого траура, скривил лицо в необъяснимой ухмылке. Единственный, на кого, похоже, ситуация не повлияла, был зазывала Форхенборн. Сдержанно, почти хладнокровно, он твердым голосом пригрозил разогнать ротозеев палкой, если они немедленно не разойдутся.

Угроза подействовала. Толпа постепенно поредела, и проповедники отпущения грехов читали свои проповеди на почти безлюдной площади.

Мегистос взял на себя заботу о Магдалене и отвел ее в фургончик Рудольфо. Там он дал ей две ложки какой-то таинственной эссенции, которая заставила ее на время забыть о своем горе и погрузила в глубокий сон.

Когда она проснулась, была ночь. По небу плыли низкие облака, между которыми иногда появлялась красноватомерцающая луна.

Магдалене было невмоготу находиться в жилище Рудольфо. Тихонько, чтобы никого не разбудить, она прокралась к тому месту на площади, где испустил дух канатоходец. Лужа крови, в которой лежал Рудольфо, врезалась в ее память, но ей не удалось отыскать ничего, что бы напоминало о страшном событии.

В смятении, сомневаясь, в своем ли она рассудке, Магдалена вернулась в фургон Рудольфо. В окошке была видна узкая полоска света. Она не помнила, зажигала ли свет в фургоне.

Чтобы не производить шума, Магдалена оставила дверь незапертой. Поколебавшись, не разбудить ли ей великана Куенрата, она все же решила, что по рассеянности могла забыть погасить свет, и смело распахнула дверь.

То, что предстало ее глазам, лишило Магдалену дара речи. На стуле канатоходца сидела Ксеранта и цинично скалила зубы. Она явно наслаждалась произведенным эффектом.

— Кажется, ты меня не ждала? — съязвила гадалка.

— Нет, — ответила Магдалена тонким голоском и покачала головой, поначалу робко, потом сильнее, будто пытаясь прогнать наваждение. — Ты что же, значит, не умерла? — выдавила она в замешательстве.

Ксеранта разразилась демоническим хохотом, заставившим Магдалену поплотнее закрыть за собой дверь, из страха, что шум может привлечь артистов, и те обвинят ее в сговоре с гадалкой.

— А обугленный труп с диадемой, который мы похоронили на берегу Майна? — растерянно пробормотала Магдалена.

Чтобы подольше насладиться замешательством Магдалены, Ксеранта тянула с ответом и сверлила соперницу глазами.

— Мельхиор? — пронизала вдруг догадка Магдалену.

Широко раскрытыми от ужаса глазами она наблюдала, как непрошеная гостья извлекла из-за корсажа своего платья длинный, узкий, как тростник, сверкающий кинжал и поднесла к своим глазам.

— Он хотел меня убить, — с ненавистью прошипела она.

Магдалена отпрянула.

— Мельхиор хотел тебя убить? С чего бы это? Мне казалось, что он, наоборот, глаз на тебя положил.

— Вот еще! Он меня всего лишь использовал, чтобы заставить тебя ревновать, но, как мы обе знаем, промахнулся. Мельхиор был по уши влюблен в тебя, а ты не придумала ничего лучшего, чем броситься на шею Рудольфо. Тогда я решила тебя отравить. Я подумала, что уж если я не могу обладать Рудольфо, так пусть он и тебе не достанется. Когда мой план провалился, Мельхиор меня бешено возненавидел. Как-то ночью меня разбудили подозрительные звуки. Едкий дым заволок мой вагончик. Я ни минуты не сомневалась, что Мельхиор поджег мое жилище и намеревается меня убить. Мне сразу стало ясно, что он забаррикадировал мою дверь. Но чего он не мог знать, так это того, что в днище моей повозки был квадратный люк, два на два локтя, чтобы опорожнять ночной горшок. Я вылезла через него и увидела поодаль Мельхиора. Осторожно подкралась к нему и вонзила вот этот кинжал ему между лопаток, прямо в сердце. — Ксеранта как безумная замахала оружием перед лицом Магдалены.

Магдалену охватил смертельный ужас.

— Парень беззвучно, — продолжала Ксеранта, — осел на землю. Тут мне пришла в голову мысль затащить его труп в вагончик. Надо было торопиться, потому что огонь поднимался все выше и пожар могли обнаружить с минуты на минуту. Пока я из последних сил затаскивала мертвого Мельхиора в вагончик, меня осенило нацепить ему на лоб мою диадему, чтобы вы все подумали, что это я сгорела. И, похоже, мой план сработал.

Ледяное безразличие, с которым Ксеранта описывала, как она убивала Мельхиора, вселило ужас в Магдалену. Она напрасно пыталась скрыть от гадалки свои трясущиеся руки, а когда та вдруг поднесла нож к ее горлу, Магдалена застыла, не в силах сопротивляться.

В ее голове проносились лихорадочные мысли: «Как избавиться от этой сумасшедшей? Какие цели она преследует? Почему призналась в убийстве Мельхиора? Может, и Рудольфо на ее совести? Ведь она же сказала: “Уж если я не могу обладать Рудольфо, так пусть он и тебе не достанется!”»

Хотя вопрос вертелся у нее на языке, Магдалена не осмелилась задать его. Ксеранта все сильнее прижимала острие кинжала к ее горлу. Магдалена почувствовала, как из ранки по ее шее побежала тонкая струйка теплой крови. От жуткого страха все мысли улетучились из ее головы.

Откуда-то издалека до нее вдруг донесся знакомый голос, подкрепленный энергичным стуком в дверь:

— Магдалена!

Ксеранта, ни на йоту не сдвинувшая кинжал с ее шеи, сделала Магдалене знак ответить.

— Да, — нерешительно откликнулась та.

— Это Кирхнер, секретарь его курфюрстшеской милости, мне надо срочно с вами поговорить!

Магдалена посмотрела на Ксеранту, спрашивая, как ей себя вести.

Ксеранта кивнула, что Магдалена расценила как согласие мучительницы исполнить желание секретаря.

Гадалка убрала кинжал с ее горла, и Магдалена почувствовала невероятное облегчение, словно ей вновь подарили жизнь.

— Что вы хотите в такой ранний час? — крикнула она через закрытую дверь. — Ведь еще ночь, я сплю!

— Я знаю, — донесся ответ Кирхнера. — Оденьтесь, я жду!

Магдалена поняла, что Ксеранта попала в ловушку, и это придало ей смелости. Она проворно надела другое платье и только вознамерилась покинуть вагончик, как Ксеранта встала у нее на пути и схватила за руки.

— Не вздумай выдать меня! — прошипела она. — Рано или поздно ты об этом пожалеешь!

Молча кивнув, Магдалена повернула ключ в замке. Затем выскользнула наружу и заперла за собой дверь.

Кирхнер ждал ее, сидя неподалеку на штабеле досок, из которых возничие обычно сооружали сцену для представления. Рядом с ним стоял фонарь, распространявший вокруг неверный свет.

Не успел секретарь курфюрста открыть рот, как Магдалена набросилась на него:

— Что за важные дела у вас, из-за которых вы будите меня посреди ночи? Скажите, по меньшей мере, куда девался труп Рудольфо?

— Его отвезли в покойницкую за городской стеной, — пояснил Кирхнер, — как принято у нас поступать с чужаками, умершими в нашем городе.

Магдалена опешила.

— Ничего не понимаю, вы хотите, чтобы Великий Рудольфо, которому при жизни люди поклонялись, словно Христу, и пели осанну, был закопан в одной могиле с повешенными и обезглавленными, вместо того чтобы поставить ему памятник, как вашим архиепископам? Кто дал такое распоряжение? Вероятно, ваш святой отец, его курфюрстшеская милость, досточтимый Альбрехт Бранденбургский?

— Нет. Это распоряжение соборного каноника Иоганна фон Шёнеберга, на чьей территории произошло несчастье. Его высокопреосвященство еще даже не знает, что канатоходец отдал Богу душу. Он сейчас с Маттеусом Шварцем, посланником богатея Фуггера, охотится в рейнских лугах под Лорхом, там они и заночуют. Впрочем, цель моего раннего визита…

— Ну говорите же наконец! — напустилась Магдалена на Иоахима Кирхнера.

— Так вот, цель моего раннего визита следующая. Соборный каноник Иоганн фон Шёнеберг выразил желание, точнее, отдал приказ, чтобы цирковая труппа незамедлительно разобрала свои палатки на Либфрауэнплац и еще до восхода солнца исчезла из города. Его преподобие изволил так выразиться.

— Значит, его преподобие изволил так выразиться, — повторила Магдалена, зажав при этом правой рукой место пореза на своей шее.

— Его преподобие имел в виду, — продолжил Кирхнер, — что странствующие артисты причинили достаточно много хлопот городу, и смерть канатоходца — заслуженная кара Господа, поскольку Рудольфо высокомерно пренебрегал Божьими законами, когда поднимался по пеньковому канату на соборную башню. Такой трюк не под силу ни одному христианину, если только он не заклинатель духов и не заключил сделку с дьяволом.

Даже при скудном свете мерцающего фонаря можно было различить, что глаза Магдалены метали молнии.

— И вы согласны с каноником?

Кирхнер пожал плечами и ничего не ответил.

— Единственный, с кем циркачи заключили сделку, это его высокопреосвященство Альбрехт Бранденбургский, которого вы едва ли назовете дьяволом, — язвительно заметила Магдалена. — Вы же сами были посредником при заключении соглашения между ним и труппой и выплатили мне пятьдесят гульденов за наше выступление. Это вы, надеюсь, не забыли?

— Разумеется, нет, — попытался успокоить разгневанную жену канатоходца Кирхнер. — Просто дело в том, что Великий Рудольфо мертв и уже не сможет выманить ленивых жителей Майнца на большую Соборную площадь!

Ослепленная яростью и, видимо, как и все люди, загнанные в угол, способная на безрассудные поступки, Магдалена раздраженно бросила:

— Ну да, конечно. Тогда я взойду на канат и поднимусь на башню. Это привлечет не меньше зевак!

Секретарь архиепископа устремил на Магдалену изумленный взгляд, чтобы удостовериться, что он не ослышался и что возмущенная женщина не разыгрывает его и не дурачится. Но, увидев решимость на ее лице, ответил:

— От этой затеи лучше отказаться, если вам дорога ваша жизнь. Далеко вы не продвинетесь. У Великого Рудольфо был особый талант, данный лишь немногим.

— А это не ваша, а моя забота, — оборвала Магдалена Кирхнера, и она не шутила. В памяти ее всплыл таинственный эликсир, которым Рудольфо пользовался перед выступлениями. Он ведь тоже раньше никогда не поднимался на высокий канат. Теперь она была полна решимости испробовать это на себе. Магдалена сама не знала, откуда у нее взялась смелость для столь рискованного предприятия. Она лишь интуитивно чувствовала, что сделает это.

— А теперь пойдите и скажите вашему соборному канонику, что жена канатоходца сегодня в полуденное время совершит восхождение по канату, как и накануне Великий Рудольфо. — Когда же Кирхнер не сразу внял ее наущению, она прикрикнула на него: — Исчезните наконец!

Недоуменно качая головой, секретарь архиепископа покинул загон для животных и растворился в предрассветных сумерках нового дня.

Магдалена помедлила, стараясь привести в порядок свои мысли. Потом набрала в грудь воздуха и решительно зашагала к вагончику зазывалы, а подойдя к нему, яростно забарабанила в дверь. Прошло полвечности, прежде чем Форхенборн отворил и просунул голову в образовавшуюся щель.

— С ума спятила — старого человека ночью из постели выдергивать?

— Ксеранта жива! — без обиняков огорошила она зазывалу. — Я заперла ее в фургончике Рудольфо.

Как она и предполагала, Форхенборн не поверил ей. Он долго и придирчиво всматривался в ее лицо и так же долго молчал. Через какое-то время вышел, подпоясавшись кушаком своего черного шлафрока, и обнял ее.

— Все мы очень переживаем смерть Рудольфо, и никто не знает, что с нами будет дальше. То, что тебя потрясли обстоятельства его гибели, я прекрасно понимаю. Как и то, что тебе трудно примириться с действительностью. Никто не осудит тебя, если твои чувства сыграют с тобой злую шутку и тебе будут мерещиться вещи, которых на самом деле не существует. Но что касается Ксеранты, то поверь, она умерла, обгорев до неузнаваемости. Мы все ее опознали по диадеме. А теперь иди и ложись спать.

Вместо ответа Магдалена ухватила зазывалу за рукав и потащила к домику Рудольфо. Уже издали она заметила, что дверь открыта, и, подойдя ближе, убедилась, что дверь взломана, а в вагончике горит свет.

Форхенборн сделал Магдалене знак подождать, решив сначала все проверить. Медленно и осторожно ступая, чтобы не производить шума, он приблизился к деревянной лестнице, беззвучно преодолел пять ступенек и исчез внутри.

Открыв от волнения рот, Магдалена прислушивалась, не раздастся ли какой-нибудь шорох. Тишина. Наконец в дверях показался зазывала, держащий в руке красную перчатку.

— Никого? — робко спросила Магдалена.

Форхенборн молча покачал головой.

Магдалена легко догадалась, что значила пурпурная перчатка.

Глава 13

Магдалена не стала посвящать зазывалу и остальных членов труппы в свой план. Поэтому все пришли в немалое удивление, когда Либфрауэнплац, что перед собором, уже с утра стала заполняться публикой, а проповедники начали выкрикивать свои злобные тирады.

Одному Богу известно, как Кирхнеру удалось так быстро распространить среди народа весть о предстоящей сенсации. Но, как известно, ничто не разносится так стремительно, как слухи. Большинство горожан просто отказывалось верить тому, о чем шептались в городе: якобы жена погибшего канатоходца сама собирается взобраться на канат и подняться на восточную соборную башню. Скандал почище всех любовных похождений его курфюрстшеской милости! В конце концов, еще ни одна женщина не осмеливалась прилюдно балансировать на канате, ведь при каждом шаге ей будут похотливо заглядывать под юбки и греховно смаковать открывающееся зрелище!

Незадолго до того, как начали звонить к благодарственной молитве, Магдалена приказала возничим натянуть новый канат к башне, такой же, как вчера. Кучера с большим недовольством взялись за выполнение приказа, не видя в этом ни малейшего смысла после смерти хозяина и не представляя, что задумала Магдалена.

А в это время Магдалена держала в руках книгу в кожаном коричневом переплете с колбой внутри. Она знала, какое действие производит эликсир, однако понятия не имела, как именно это происходит и какие побочные явления могла вызвать смесь. Рудольфо иногда вел себя крайне странно.

Наконец она собралась с духом, открыла пузырек и накапала себе на язык пять последних капель, как это делал в ее присутствии Рудольфо. Колба была пуста, напиток закончился. Магдалена легла на кровать и в ожидании чудесных превращений вперилась в потолок.

Сначала ничего не происходило, лишь сердце Магдалены было готово выпрыгнуть из груди. Она боялась, что никакого действия эликсира вообще не наступит и что Рудольфо обвел ее вокруг пальца со своим оккультизмом. Она уже не раз сомневалась в его таинственных познаниях и задавалась вопросом, почему именно он, Рудольф Реттенбек, сын сапожника и бамбергской повитухи, удостоился быть посвященным в таинства жизни.

И все-таки было нечто, что заставило ее броситься в объятия канатоходцу, обладающему магическими способностями.

Пока ее мысли крутились вокруг этих вопросов, она не заметила, как обрела невесомость и переместилась в другой мир, как тяжесть, испытываемая любым человеком всю его жизнь, постепенно улетучилась. Она чувствовала неукротимые силы, которыми могла управлять движением мысли, силы, неведомые прежде. Эта неожиданная перемена и связанное с ней ощущение счастья, пронизавшее все ее тело, придали Магдалене невиданную мощь и уверенность в собственных безграничных возможностях, стоит только захотеть.

Поэтому она нисколько не испугалась, услышав возле фургона исступленные вопли Форхенборна, когда тот в ярости распахнул дверь и, брызгая слюной, набросился на нее:

— Совсем свихнулась? Возничие натянули новый канат к башне и утверждают, что ты будешь балансировать, как Великий Рудольфо!

— Именно так, — невозмутимо отозвалась Магдалена, словно это было самое обычное дело.

Зазывала закрыл руками лицо.

— Боже, она потеряла рассудок!

— Может быть, ты прав, — усмехнулась Магдалена, — а сейчас исчезни, я должна переодеться к выступлению. — И она захлопнула дверь перед его носом.

Пока Магдалена снимала платье и облачалась в один из белых костюмов, которых у Великого Рудольфо было полдюжины, на Либфрауэнплац, перед восточными хорами собора, собралось даже больше народа, чем накануне. Благодаря этому проповедники отпущения грехов нашли своих слушателей и пополнили курфюрстшескую казну.

Откуда-то вдруг донеслись выкрики:

— Мы хотим жену канатоходца на канате!

Не разрешая себе усомниться в правильности своего намерения, Магдалена вышла из вагончика и зажмурилась на солнце. Кошмарная смерть Рудольфо, протесты зазывалы и ее собственные опасения — все в этот момент отошло на второй план. Ей совсем не было страшно. Неожиданно дорогу ей перегородила всхлипывающая королева карликов. Она вцепилась в ее цирковой костюм, словно брехливая собачонка в своего противника, и стала заклинать Магдалену ради Пресвятой Богородицы не подниматься на канат, но та лишь с улыбкой оттолкнула от себя карлицу и уверенно, с высоко поднятой головой отправилась к городскому колодцу, к которому был прикреплен трос.

Издалека Магдалену с ее короткими волосами и белыми панталонами можно было принять за курфюрстшеского оруженосца или молоденького пажа, но вблизи прелестное лицо и женственная фигура не оставляли сомнений в ее принадлежности к женскому полу.

С искусственной улыбкой и застывшим взором Магдалена протиснулась к колодцу, не обращая внимания на подбадривающие выкрики и двусмысленные шуточки. Дойдя до цели, она забралась на мраморный парапет, выпрямилась и с поднятыми руками приняла аплодисменты публики.

С подсмотренной у Рудольфо благосклонностью она отвесила поклоны во все стороны. При этом взгляд ее задержался на маленькой приземистой фигуре — может, лишь потому, что его обрамленная венчиком волос лысина блестела на солнце. Своим внешним видом и прежде всего поношенной одеждой он никак не соответствовал семи богато одетым мужчинам, образовавшим вокруг него кольцо и словно охранявшим от ротозеев.

Облик мужчины запал в память Магдалены, однако все ее мысли были сейчас настолько сконцентрированы на главной цели, что она не могла отвлекаться на другие вещи. О чем говорили эти люди, она все равно не слышала в гвалте, царившем на площади.

— Не бойтесь, — заметил Примус, обращаясь к низкорослому Септимусу, — в толпе вас никто не узнает. Кстати, я уверен, что вы здесь не единственный, кого разыскивают по обвинению в поддержке повстанцев.

— Вашими устами да мед пить! — отозвался тот и пожал собеседнику руку.

После этого восемь мужчин вновь приковали свое внимание к жене канатоходца, которая как раз собиралась поставить ногу на канат. Шум на площади стих.

— Говорят, женщина ни разу не ходила по канату, — вполголоса сказал Примус своим спутникам и, обращаясь к соседу, спросил: — Как вы полагаете, Секстус, возможно ли, чтобы женщина с железной волей совершила подобное достижение и преодолела силу притяжения нашей матушки Земли? Вы много путешествовали и повидали больше нас всех. Вы с таким уже когда-нибудь встречались?

Секстус вытянул губы трубочкой и поднял брови.

— В Аравии я видел слонов, незнакомых в наших широтах хоботных животных, ходивших четырьмя ногами по двум канатам. На мой вопрос, как это согласуется с законами естествознания, я получил ответ: упражняться, упражняться, упражняться. Как я пишу в своей книге «О тщете наук», законы природы существуют лишь для того, чтобы их нарушать. «Книги Премудрости» наверняка скажут об этом больше.

— Tacent libri suo loco! — вставил Октавус.

— Кстати, вы же предсказатель по профессии, — пошутил Квинтус. — Вам положено знать исход этой авантюры. — Он кивнул в сторону Магдалены, уже прошедшей небольшое расстояние.

— Ну разумеется, — откликнулся вещун и лукаво усмехнулся. — Она доберется до цели, не оступившись. Это так же верно, как то, что меня зовут Мишель Нострадамус.

— Ваше имя нам хорошо известно, — заметил Секундус, бородатый поэт, — остается лишь надеяться, что вы окажетесь правы со своим предсказанием. Иначе…

— Иначе что?

— Иначе, полагаю, вы неправильно выбрали профессию! Ибо астролог и предсказатель, распространяющий неверные пророчества, должен выбрать себе другой род занятий, не пробуждающий в людях пустые надежды и не нагоняющий беспочвенные страхи.

Октавус возмутился в полный голос:

— И это говорите именно вы, зарабатывающий себе на хлеб сомнительными пасквилями и неаппетитными комедиями из жизни римских куртизанок!

— Тсс! — Нонус слыл большим молчуном среди Незримых, поскольку занимался бессловесным искусством, радующим лишь глаз. Он призвал к сдержанности, так как окружавшие их зрители уже заинтересовались внезапно разгоревшимся диспутом. — Не забывайте, кто вы и где находитесь! — прошипел он, прикрыв рот рукой.

По примеру Рудольфо Магдалена размахивала руками, словно пытаясь держаться за воздух. Это придало ее скованным движениям некоторую прелесть и вызвало одобрительные мужские вздохи и охи, а у женской половины — лишь презрительные взгляды. Но чем дальше Магдалена удалялась от них, тем тише становилось на площади.

— Вы так молчаливы, Терциус, — зашептал Примус худощавому мужчине рядом с собой. Его женственные локоны и тонкие пальцы, которые он, пугливо глядя вверх, прижал ко рту, скорее выдавали в нем чувствительного эстета, нежели того, кем он был: математика, врача и астронома.

— Я боюсь за эту бесстрашную женщину, — признался он, не отрывая от нее глаз. — Чем больше она удаляется от земли, тем сильнее на ее тело воздействует сила тяжести. И с каждым шагом, который она делает, опасность возрастает. Я знаю, о чем говорю.

— Кому, как не вам, знать это, Коперник, — прошептал Примус своему соседу и тут же спохватился: — О, простите, ваше имя случайно вырвалось у меня. Вы знаете тайные силы Земли лучше, чем любой на этой площади. Восхищаюсь вашим мужеством, ведь вы даже с Папой Римским спорили, который до сих пор утверждает, что Солнце вращается вокруг Земли и наша планета — центр Вселенной. Между прочим, вам не следует обижаться на его святейшество. Как он иначе растолкует верующим, распространяется ли спасе-ние Господом нашим Иисусом Христом на другие планеты, не упомянутые в Библии, или нет?

— Если говорить серьезно, — остановил словесный поток Примуса Терциус, — я нахожу возможным, что эта женщина обладает необыкновенным даром сопротивляться силам природы. Вы только посмотрите, как легко она ступает, почти летит, так и кажется, что она невесома!

— То есть вы полагаете, что в представлении, которое разыгрывается на наших глазах, есть что-то нечистое?

— Полагать — не значит знать.

Перед последним отрезком, который круто взмывал к башне, Магдалена замерла и помахала публике. В ответ грохнул шквал аплодисментов и ликования, так что шум был слышен даже у ратуши на берегу Рейна.

Насладившись в меру овациями, Магдалена начала штурмовать последний крутой кусок подъема. Глубоко внизу все снова стихло, воцарилась благоговейная тишина. Впервые за весь маршрут она почувствовала, что восхождение по канату стоит ей неимоверных усилий. Она лихорадочно попыталась вспомнить, как Рудольфо преодолевал самый крутой кусок — медленно и сосредоточенно или с разбегу, одним махом. Но, как и все остальное, это воспоминание померкло в ней после приема эликсира. Она пошла медленно и сосредоточенно, как и начинала восхождение.

Если бы ее память не помутилась и не стерла воспоминания о руке в перчатке с факелом, принесшей смерть Рудольфо, Магдалена наверняка бы закачалась, а так она невозмутимо продолжила путь, четко зафиксировав взглядом конечную цель.

Когда оставалось не больше десяти локтей, она опять остановилась. Зрители на площади затаили дыхание. Даже восемь мужчин, которые только что хвастливо переговаривались друг с другом, резко оборвали беседу.

В порыве гордости и уверенности, что ее затея уже едва ли сорвется, Магдалена выпрямилась в полный рост, распростерла руки, словно парящий орел крылья, и сделала последние шаги. Добравшись до самого верха, она в изнеможении обняла узкую колонну между двумя стрельчатыми окнами, через которую был перекинут конец каната.

— Маг-да-ле-на! — доносились снизу раскаты оваций и нескончаемые ликующие крики.

Однако Магдалена странным образом не испытывала триумфа, даже гордость от того, что она совершила нечто, что до нее не удавалось ни одной женщине, не переполняла ее. Внутри была лишь огромная пустота.

Магдалена вообще засомневалась, она ли это еще. Правда, она ощущала магическую силу и энергию, расширяющую круг ее возможностей до сверхъестественных, но все это было как бы вне ее. Она ничего не чувствовала, кроме усталости, целиком овладевшей ею. В душе не было ни волнения, ни переживаний, ни трепета, ни возбуждения. Крутая лестница, по которой она спустилась с высоты десятиэтажной башни, съела ее последние силы.

Когда Магдалена наконец оказалась внизу, ее тут же окружили циркачи, которые с ликованием приветствовали ее. Зазывала Форхенборн целовал ей руки. В порыве чувств жонглер Бенжамино теребил ее одежду и неустанно повторял:

— Compliment, Complimenti!

А сутулый знахарь тряс головой и твердил:

— Безупречно, безупречно!

В итоге великан Куенрат подхватил ее за талию и усадил себе на правое плечо. Так они и вышли из восточной соборной башни на Либфрауэнплац.

Магдалена кивала осаждавшей их со всех сторон толпе с механической грацией марионетки и с искусственной улыбкой на губах. Лишь немногим, в том числе зазывале, бросилось в глаза ее странное поведение; но и Форхенборн приписал его нечеловеческим усилиям, которых потребовал номер на канате.

Когда труппа вернулась в лагерь, все начали донимать Магдалену вопросами, пытаясь узнать, где и когда она изучила искусство эквилибристики и почему до сих пор утаивала от всех свое умение. Лишь зазывала демонстративно держался в стороне. Он и раньше подозревал, что искусство Рудольфо не обходится без чертовщины, однако никогда не осмеливался призвать канатоходца к ответу. Зазывала прекрасно отдавал себе отчет, что без аттракциона Великого Рудольфо труппа утратит свою привлекательность.

Неожиданное выступление Магдалены лишь подтвердило его подозрение. Послушница в монастыре никак не могла осваивать цирковое искусство эквилибристики. И напрашивались вполне резонные сомнения, мог ли Рудольфо передать ей свое исключительное умение в течение такого короткого времени. Заметив, в каком изнеможении была Магдалена, Форхенборн оттеснил артистов в сторону и проводил ее к фургончику Рудольфо, чтобы она могла прийти в себя после выступления. Магдалена закрылась изнутри, легла в постель и тут же провалилась в глубокий сон.

Она не могла предположить, как развивались события, пока она спала. Во время выступления народ встречал ее бурным восторгом и овациями. Никто не обращал внимания на каноников, снедаемых любопытством и смешавшихся с толпой, чтобы похотливо глазеть, как жена канатоходца с легкостью демонстрировала свое искусство. После аттракциона, вдоволь насмотревшись, они собрались в соборе, чтобы подтвердить друг другу то, что не вызывало у них сомнений и до выступления: бабенка, в такой мере выставляющая себя напоказ народу, нарушила законы морали и, что еще хуже, была явно в сговоре с сатаной. Ни одна богобоязненная женщина не способна взойти по канату на собор, если только она не продала душу дьяволу В случае циркачки речь, без сомнения, идет о колдовстве.

К счастью, неподалеку, во Франкфурте, где дьявол давно уже свил себе второе гнездо, как раз находились три монаха-доминиканца святой инквизиции. Каноники срочно послали за ними, ибо дело требовало безотлагательных мер, пока еще большее число жителей Майнца не стало жертвами колдуньи.

Альбрехт Бранденбургский вернулся вечером с охоты в рейнских лугах, где его загонщики уложили семь диких кабанов и полсотни зайцев. Сам его высокопреосвященство не любил охотиться. Весть о том, что Великий Рудольфо погиб во время своего выступления, мало взволновала князя-епископа. Его секретарь Иоахим Кирхнер не стал вдаваться в подробности несчастного случая, и Альбрехт не расспрашивал. Его гораздо больше интересовали доходы проповедников отпущения грехов, что Кирхнер предпочел бы обойти смиренным молчанием, поскольку овчинка явно не стоила выделки. Кирхнер даже навлек на себя гнев своего духовного хозяина, обозвавшего его бездельником и другими нелестными словами.

— У тебя хотя бы хватило ума прогнать шутов вместе с их мертвым канатоходцем? — осведомился Альбрехт, дав волю своему недовольству.

— Нет, — ответил Кирхнер. — Об этом я хотел бы сначала поговорить с вами. Дело в том, что произошло в некотором роде чудо.

— Чудо? — Не было, пожалуй, другого понятия, которое приводило бы архиепископа в такое волнение, как чудо. Это было прекрасно известно секретарю его курфюрстшеской милости, и он изредка пользовался этим, чтобы спасти свою шкуру. Так случилось и на сей раз.

— Хотя Великий Рудольфо и убился насмерть, — пояснил Кирхнер, повысив голос, — но на следующий день его жена поднялась на башню восточных хоров, ставшую роковой для Рудольфо. Майнцы были вне себя от восторга!

Князь-епископ бросил на секретаря недоверчивый взгляд.

— И ты это видел собственными глазами? Я хочу сказать, ты можешь подтвердить, что эта женщина поднялась по канату на башню? И она все еще жива?

— Клянусь всеми святыми! Свидетелями стали еще сотни, если не тысячи людей. Народ неистовствовал от восхищения, когда Магдалена с уверенностью сомнамбулы восходила по пеньковому канату, подобно деве Марии, вознесенной на небо.

Альбрехт Бранденбургский задумчиво покачал головой.

— Эта баба не только красива и умна, она еще вдобавок обладает свойствами, вызывающими подозрения…

— Ваша курфюрстшеская милость, — перебил Кирхнер своего хозяина, — умоляю, не произносите того, о чем вы подумали! Каноники уже послали за инквизицией.

Альбрехт отмел опасение Кирхнера пренебрежительным жестом:

— А как иначе прикажешь все это объяснить? Наверняка эта баба в сговоре с дьяволом! Она колдунья!

Кирхнер быстро осенил себя едва заметным крестным знамением и сложил руки. Он молчал. Молчал, потому что было совершенно бессмысленно перечить князю-епископу. Любое возражение приводило к тому, что Альбрехт Бранденбургский еще упорнее стоял на своем.

— Вы действительно хотите передать ее святой инквизиции? — робко поинтересовался Кирхнер.

— Ты считаешь, что она могла бы быть нам полезна в другом качестве? — Князь-епископ пожал плечами. И добавил с тяжелым вздохом: — Кирхнер, нам нужны деньги. И я не знаю, где их взять. Я хоть и пригласил Маттеуса Шварца, бухгалтера этого воняющего деньгами Фуггера, на охоту и умасливал его как мог, он все равно продолжает настаивать на своем требовании: одиннадцать тысяч рейнских гульденов — проценты по займу — и столько же в счет погашения долга! Я спрашиваю тебя, Кирхнер, где взять столько денег и не украсть? Был бы Фуггер верующим христианином, а не безбожным язычником, поклоняющимся только мамоне, он бы списал нам все долги за полное отпущение грехов.

— Ваша курфюрстшеская милость, — возмутился секретарь, — если мне будет позволено заметить, Якоб Фуггер живет кредитами, и своим местом и саном вы обязаны именно ему. Без его денег вы бы и сегодня были еще епископом Магдебургским и администратором Хальберштадта. Деньги правят миром, и никуда от этого не денешься. Впрочем, кому я это говорю!

— Кирхнер! — возмущенно перебил увлекшегося секретаря архиепископ. — Я запрещаю тебе разговаривать со мной в таком тоне. Такие слова из твоих уст ранят мою чистую душу. Или эта баба уже и тебя околдовала?

— Околдовала? С бабой, досточтимый князь, это мало связано, точнее говоря, вообще не связано. Горькая правда, с позволения сказать, состоит в том, что изрядное время вы живете не по средствам, иными словами, в долг, то есть на деньги других людей. Неудивительно, если однажды они захотят их вернуть. Но мы ушли в сторону. Вы действительно хотите отдать жену канатоходца инквизиции?

— А что, есть другие варианты? — Альбрехт коварно ухмыльнулся.

— Ваша курфюрстшеская милость, вы же знаете, что это значит!

Кардинал равнодушно кивнул.

На следующее утро, еще до рассвета, труп Рудольфо был перевезен из покойницкой за городской чертой в больницу для бедных. Лишь немногие из близкого окружения Альбрехта Бранденбургского и его секретаря Кирхнера имели право знать об этом, потому что план, который вынашивал князь-епископ, был порочен по церковным догматам и строго воспрещен законами империи.

Альбрехт и его секретарь всю ночь жарко дискутировали, прежде чем принять решение. Поначалу Кирхнер был против этой затеи, пока его курфюрстшеская милость не доказал ему обратное. Ибо, считал Альбрехт, человек с такими способностями, как Рудольфо, должен иметь внутренний орган, которого недостает остальному человечеству, или же остальное человечество не осознает это.

А потому он приказал врачу больницы для бедных, отупевшему старику с паучьими пальцами, увидев которые, как поговаривали в Майнце, иной жалкий пациент тут же отдавал Богу свою страждущую душу, анатомировать труп канатоходца, то есть вскрыть бренную оболочку в тех местах, в которых мог находиться такой орган.

Причина неправомерного любопытства Альбрехта заключалась не столько в его тяге к исследованиям, сколько в вере — нет, не в Творца, а в доходный гешефт, которым могла бы стать продажа этого открытия. Ведь если кардиналу что-то и было нужно, то только деньги, много денег.

Под покровом темноты, еще до заутрени в соборе, Альбрехт с Кирхнером отправились пешком к больнице для бедных, которая находилась за церковью кармелиток, где их ожидал врач Ридингер.

Обветшалое строение было пронизано отвратительным зловонием, превосходившим по силе даже утреннюю вонь в переулках, когда майнцы опорожняли из окон свои ночные горшки. Чтобы перекрыть гнилостные испарения, доктор Ридингер протянул кардиналу и его секретарю тряпки, пропитанные едкой жидкостью, которые те прижали к носу и рту.

Сам он, ставший за долгие годы невосприимчивым к любым запахам, отказался от подобных подручных средств. Он полагал, что один запах ни в коем случае не способен нейтрализовать другой, в лучшем случае он может его перекрыть и тем самым обмануть нос, так же как человеческое ухо не способно убить звуки, а лишь может быть введено в заблуждение более сильным шумом, что в итоге приводит к глухоте. Именно это случилось с его обонянием.

Длинный коридор заканчивался комнатой с голыми стенами и земляным полом, в которой стояли два грубо сколоченных деревянных стола: один посередине, второй у стены; на втором были разложены пилы, ножи, разные крюки и щипцы, освещенные мигающей настенной коптилкой.

Обычно медик вскрывал здесь гнойные нарывы или отпиливал обгоревшие конечности. Один из рыбаков тайно доставил сюда на двухколесной тачке труп Рудольфо, спрятанный под ящиками с рыбой, выловленной в Майне, смрад от которой перекрывал зловоние, исходившее от покойника.

Под посеревшим от частого использования мятым покрывалом можно было различить очертания человеческого тела. Доктор Ридингер был извещен секретарем князя-епископа о намерениях хозяина и поначалу отклонил просьбу. После щедрых посулов и грубых угроз он был вынужден согласиться, однако при условии, что никто не узнает о святотатстве.

В тайном трактате одного рейнского некроманта Альбрехт Бранденбургский вычитал, что внутренности человека, одержимого дьяволом или состоящего с ним в сговоре, должны быть якобы черными, как врата ада, в то время как невинные чада, еще не отнятые от материнской груди, были белоснежными.

У Кирхнера вырвался крик ужаса, когда медик снял с трупа покрывало: все тело погибшего канатоходца было усеяно большими черными пятнами, а засохшая кровь покрывала черной маской обезображенное до неузнаваемости лицо.

Отнюдь не уверенный в своем деле, доктор Ридингер поднес нож к левой части грудной клетки и сделал сначала вертикальный, а затем горизонтальный надрез, образовав крест.

Когда же он начал отворачивать крюком возникшие треугольные лоскуты кожи, нутро его курфюрстшеской милости взбунтовалось и вся поглощенная накануне вечером еда изверглась мощной струей, оросив пурпурную сутану.

Не обращая на это никакого внимания, медик продолжил свою чудовищную работу, с хрустом перекусив щипцами два ребра. Таким путем он добрался до сердца, которое не только не было черным, но, насколько мог установить Ридингер, не обнаруживало никаких особенностей. Затем медик занялся животом, действуя теми же методами, что и с грудной клеткой.

Князь-епископ давно уже пожалел о своем любопытстве и отвернулся, дабы избежать дальнейших неприятностей, но тут Кирхнер окликнул своего хозяина, чтобы он посмотрел на паховый сгиб мертвеца.

Уверенный, что в нижней части живота Великого Рудольфе показались черные как смоль внутренности, кардинал пересилил свою тошноту и подошел, нацелив взгляд на вскрытое чрево. Скорчив брезгливую гримасу, он хотел уже выразить свое разочарование, ибо желудок и кишки отнюдь не напоминали обугленные врата ада, но тут Кирхнер показал вытянутым пальцем на странную татуировку на нижней части туловища канатоходца. Это была змея, хвост которой троился, частично напоминая сплетения голубоватых жилок под кожей. При ближайшем рассмотрении можно было даже различить девять букв: HICIACCOD.

На вопрос кардинала, что могли бы означать просвечивающие сквозь кожу артерии и загадочные буквы, медик пожал плечами и ответил, что это отнюдь не кровеносные сосуды, а татуировка, которую раньше практиковали первобытные народы, а с открытием Нового света переняли и жители здешних широт.

Кирхнер, на которого Альбрехт также обратил свой вопрошающий взгляд, не смог сказать ничего вразумительного, кроме того, что змея наряду с орлом и львом является животным-символом и может означать либо многое, либо ничего.

Все это, похоже, не слишком интересовало врача. Он равнодушно продолжал свою неприглядную работу, рылся в кишках канатоходца, извлек печень и желчный пузырь и понапрасну искал дополнительный орган, который мог бы позволить человеку подобно птице сохранять равновесие на тросе. В конечном счете, так ничего особенного и не обнаружив, доктор Ридингер засунул все безжалостно вытащенные внутренности обратно.

Врач явно все еще рассчитывал найти искомое, поэтому, вооружившись молотком и зубилом, поднес инструменты к переносице трупа и уже был готов мощным ударом раскроить череп.

В последний момент Альбрехту удалось остановить прозектора, он ухватился за его занесенную руку с молотком и настоятельно, почти умоляюще попросил немедленно прекратить работу. Секретарю был отдан приказ позаботиться о том, чтобы труп Великого Рудольфо, запаянный в цинковый гроб, нашел упокоение на почетном месте майнцского кладбища.

Прежде чем приступить к исполнению приказа, Кирхнер занес буквенный код, обнаруженный на коже канатоходца, в свою записную книжку, которую тайно хранил в своей комнате.

Глава 14

Магдалена в ужасе проснулась и вскочила с постели. Свет фонаря прямо перед ее глазами освещал грубое лицо незнакомого мужчины. Она сделала попытку закричать, но незнакомец зажал ей рот рукой.

— Не бойтесь, с вами ничего не случится, — произнес он хриплым голосом.

Магдалена подумала о бегстве, но, посмотрев на дверь, обнаружила второго мужчину. Он как раз был занят тем, что собирал платья и все, что ему казалось важным, в узел. Однако незнакомец отнюдь не походил на подлого грабителя.

— Что все это значит? — поинтересовалась Магдалена, когда отошла от первого испуга.

Мужчина, стоявший у ее кровати, спокойно ответил:

— Мы хотим вам только добра и доставим вас в безопасное место. Следуйте нашим указаниям, и с вашей головы не упадет ни один волос.

Магдалена возмущенно перебила его:

— Что за чушь! Если вы не враги мне, почему же нападаете посреди ночи?

Мужчина пропустил ее вопрос мимо ушей и с показным хладнокровием произнес:

— Одевайтесь и выходите!

Она неохотно выполнила его требование и, подталкиваемая непрошеными гостями, вышла наружу. Взяв ее с двух сторон под руки, чтобы Магдалена не могла убежать, они без лишних объяснений поспешно проделали часть пути через ночной город до песчаного берега. Там их ждала крытая тентом повозка, запряженная двумя лошадьми. У Магдалены заныло сердце от дурных предчувствий.

Один из ее похитителей швырнул узел с вещами, собранными в цирковом вагончике, в повозку, а другой потребовал, чтобы она залезла и села спереди.

— А если я откажусь? — Магдалена в последний раз решила показать характер. На самом деле она тряслась от страха.

Вместо ответа похититель вплотную подошел к ней и скрестил на груди руки, явно давая понять, что не советует ей артачиться. Она залезла на козлы и оттуда перебралась внутрь повозки.

— Надеюсь, парни не слишком грубо с тобой обращались? — услышала она знакомый голос.

— Это ты?..

— Маттеус Шварц, собственной персоной!

— Который хочет взять меня к себе на службу, — горько заметила Магдалена. — Честно говоря, я представляла себе это иначе.

— Охотно верю. Однако ты должна знать, что все это не имеет никакого отношения к моему предложению. Ты недооцениваешь ситуацию: за тобой по пятам гонится инквизиция. Три доминиканца уже в пути из Франкфурта в Майнц. Они еще сегодня будут здесь. Надеюсь, ты понимаешь, что это означает!

Магдалена почувствовала, как комок подступил к горлу, она не в состоянии была вымолвить даже слово.

— Твое представление на канате, — продолжал Шварц, — вызвало большое оживление, в первую очередь среди соборных каноников. Они отказываются верить, что богоугодная женщина способна на такое. Считают тебя колдуньей.

— И что дальше? Как ты намереваешься со мной поступить? — неуверенно спросила Магдалена. — Или, может, ты заодно с канониками?

Маттеус молча покачал головой и после небольшой паузы произнес, не глядя на Магдалену:

— Почему ты не доверяешь мне? Разве я давал тебе когда-нибудь повод?

— Нет, конечно нет. Извини, если я тебя обидела. Но, может, все-таки скажешь, что ты собираешься делать?

Фуггеровский посланник наклонился вперед, к слугам, уже разместившимся на козлах, и сказал:

— Езжайте! Вы ведь знаете дорогу. — И, повернувшись к Магдалене, произнес: — Я отвезу тебя в монастырь Эбербах. Там, у цистерцианцев, ты будешь в безопасности от преследования доминиканцев и инквизиции. У аббата Николауса Эбербахского есть передо мной должок, причем он задолжал мне не только признательность.

— Почему ты это делаешь? — спросила Магдалена, потупившись. Возничие пустили лошадей рысью.

— Почему, говоришь? — задумчиво повторил Маттеус Шварц. — Потому что ты расположила меня к себе своим прелестным нравом. Я бы даже сказал…

— Можешь спокойно произнести то, что у тебя вертится на языке. Ты хотел сказать, я тебя околдовала.

— Признаться, отчасти ты права. Да, пожалуй, что и околдовала, только не в том смысле, которое вкладывают в это слово Римская церковь или инквизиция…

— А в каком?

— Ну как тебе сказать? С нашей первой встречи ты не выходишь у меня из головы. Завладела всеми моими мыслями, для других уже и места не осталось. Господи, да неужели это так трудно понять?

Беспомощный лепет посланника, никак не подобающий человеку его положения, открыл Магдалене глаза.

— Ах, вот в чем дело, — протянула она, наконец догадавшись, что он имел в виду. Оба надолго замолчали.

Магдалена тоже была растеряна и не знала, как ей себя вести в этой ситуации. Безусловно, слова Шварца льстили ей, но события последних дней вытеснили из ее головы все мысли о другом мужчине. После довольно продолжительной паузы она неуверенно произнесла:

— Великий Рудольфо, с которым я, хотя и недолго, делила супружеское ложе, еще не погребен, а ты признаешься мне в любви. Я нахожу, что это не самый идеальный момент для таких признаний.

Шварц, заклиная, поднял руки:

— Разумеется, ты права. Но ты сама поинтересовалась мотивами моего поведения. Как иначе я должен был тебе ответить? Ведь это правда!

У ворот на мосту стражники скрестили свои алебарды и преградили повозке путь через мост. Один из предводителей, здоровый как бык, с длинными космами, объяснил кучерам, что до рассвета проезд воспрещен, если только они не предъявят пропуск.

Тогда Маттеус Шварц отодвинул тент и протянул начальнику стражи сжатый кулак. Тот принял с самодовольной ухмылкой две монеты и отдал своим людям приказ опустить оружие.

— Ты ни секунды не сомневаешься, что с твоими деньгами тебе любая цель подвластна! — горько заметила Магдалена.

— Не любая, — усмехнулся Шварц, — но большинство. Поверь мне, деньги — это не зло и не добро. Все зависит от того, для чего их используют.

Это прозвучало убедительно, и Магдалена разозлилась сама на себя за то, что свысока разговаривает с фуггеровским посланником, хотя он явно хорошо к ней относится. С тех пор как они впервые повстречались, Маттеус Шварц вел себя по отношению к ней предупредительно, его поведение никогда не было пошлым или вызывающим. И то, что он, обычно такой остроумный и опытный собеседник, начал заикаться, объясняясь ей в своем расположении, вызывало скорее симпатию.

Но Маттеус должен был понять, что ей потребуется много времени, прежде чем она смирится с потерей Рудольфо. Канатоходец был ее первым мужчиной, и сейчас она с трудом представляла себе жизнь без него. Он изменил ее существование, разбудил ее веру в себя, чего не было раньше. За это она и любила его. Пусть даже она сама не знала, было ли ее чувство к нему любовью или лишь предосудительной формой благодарности.

— Я вовсе не собирался навязывать тебе свои чувства, — буркнул Маттеус, устремив взгляд вперед, поверх плеч кучеров.

— Да ладно, не бери в голову, — сказала она и тут же пожалела, что опять выбрала неверную интонацию. В ее голове был полный сумбур.

Рассвело, на небе показалось солнце, предвещавшее жаркий летний день. Из труб деревенских домов, теснившихся вдоль Рейна, валил дым. Там и здесь крестьяне выгоняли на луг скотину, а в виноградниках на склонах, обращенных к солнцу, просыпалась жизнь. Виноградари подрезали лозы, женщины на пашнях вязали снопы, составляя их в форме шатров.

Доехав до того места, где дорога вдоль Рейна разветвлялась, они свернули и двинулись в северном направлении, около часа поднимаясь вверх, на горы Рейнгау, где в высокогорной долине и была сокрыта конечная цель их путешествия. Бодро журчащий ручеек сопровождал их с левой стороны всю последнюю милю, пока наконец каменистая дорога, устроившая пассажирам изрядную тряску, не уперлась в большие деревянные ворота. Домик привратника и высокие стены, увенчанные зубцами, преграждали вход.

Маттеус выпрыгнул из фургона и решительно забарабанил кулаком в ворота. В укрепленной стене тут же открылось смотровое окошко, в ширину и в высоту не больше двух ладоней, в котором показалось изборожденное морщинами лицо.

— Хвала Господу Иисусу Христу, — прохрипел голос из окошка.

— Хвала, — откликнулся Шварц. — Скажите вашему аббату Николаусу, что у ворот стоит Маттеус Шварц, посланник Фуггера, и желает с ним немедленно говорить. Немедленно, вы поняли?

Словно увидев нечистую силу, привратник тут же исчез, оставив окошко открытым.