/ / Language: Русский / Genre:adv_history

Наместница Ра

Филип Ванденберг

Древний Египет. Дочь Тутмоса I становится первой в истории страны женщиной-фараоном. Умная и решительная, своенравная и отчаянно смелая, красивая и обольстительная, царица Хатшепсут, Лучшая по благородству, возводит храмы и обелиски и правит более жестоко, чем ее предшественники. Что же мешает этой необыкновенной женщине обрести счастье?

Филипп Ванденберг

«Наместница Ра»

Женщина необыкновенно склонна к рабству и вместе с тем склонна порабощать.

Н. Бердяев

О древнем мире, а в особенности о Древнем Египте, написано бесчисленное множество книг. Казалось бы, чем еще могут удивить истории о фараонах, богах и героях? И все-таки могут! Роман немецкого писателя Филиппа Ванденберга о женщине-фараоне Хатшепсут с первых страниц уносит нас в феерию мифического и вместе с тем поразительно реалистичного царства Амона-Ра…

Чем же уникален творческий мир Ванденберга? Наверное, секрет необычайной популярности романов этого автора в том, что он профессиональный историк, известный в научных кругах всего мира. Несомненно, легко проследить в повествовании Ванденберга неподдельный интерес к историческим фактам, изложенным с большой достоверностью, внимание к обычаям и традициям древних египтян, которые иногда шокируют и всегда увлекают любого, даже самого искушенного читателя. Именно поэтому роман «Наместница Ра» будет интересен самой широкой аудитории — как любителям исторического и приключенческого жанров, так и поклонницам классического женского романа.

О самом Филиппе Ванденберге также можно рассказать много интересного. Детские годы его проходили сначала у приемной матери, а затем в детском доме в Альтеттинге (Верхняя Бавария). Еще в школе Филипп проявлял интерес к исторической науке, что и привело его в 1963 году в Мюнхен для изучения германистики и истории искусств. Также Ванденберг долгое время работал корреспондентом в редакциях газет и журналов, а с 1974 года становится литературным редактором журнала Playboy в Мюнхене. Тогда же он начинает свою литературную деятельность. Сегодня он пользуется уважением читателей во всем мире. Имя Ванденберга запечатлено более чем на 23 миллионах экземпляров его книг (именно таков их суммарный тираж). Романы были переведены на 34 языка, включая турецкий, болгарский, македонский, румынский и китайский.

«Наместница Ра», как уже говорилось, посвящена событиям из истории Древнего Египта. Сюжет разворачивается на фоне одного из наиболее загадочных периодов царства. Дочь фараона, четырнадцатилетняя Хатшепсут, подчинившись воле отца, становится супругой своего двенадцатилетнего брата, рожденного от рабыни, поскольку он единственный наследник мужского пола. Сильная и решительная, Лучшая по благородству (так в переводе с древнеегипетского звучит ее имя) не собирается доверить трон своему мужу-родственнику, а после его смерти сама вступает на престол. Тем самым она наживает себе смертельных врагов среди жрецов Амона-Ра. Но наряду с качествами борца и властителя, которым могли бы позавидовать многие мужчины, Хатшепсут обладает также необычайной привлекательностью. Она страстная женщина, готовая покориться достойному. Именно таким и предстает перед нами великолепный архитектор Сененмут, построивший те творения, которые по сей день повествуют о нетленном времени…

Их история прекрасна и в какой-то степени трагична… Читая ее, вспоминаешь слова Карла Ясперса: «История — то происходящее, которое, пересекая время, уничтожая его, соприкасается с вечным». Прикоснитесь к вечности на страницах этого удивительного романа.

I

Нехси, черный раб, отталкиваясь шестом, вел папирусную ладью с высоко задранным носом сквозь шелестящий тростник. Его тело, прикрытое лишь узкой полоской ярко-желтого схенти,[1] лоснилось на солнце подобно темным камням на порогах Нила. Он излучал силу. Хатшепсут распростерлась у его ног и, опустив руку в воду, пыталась ухватить цветки лотоса, покачивающиеся на бирюзовой глади. Время от времени она поднимала блестящие соцветия на пару ладоней над водой и снова отпускала, так что они, звучно плюхнувшись, продолжали скользить по гладкой поверхности. Перед принцессой, преклонив колена, стояла служанка — еще ребенок, как и она сама, нагая, с едва развившейся грудью и пышными волосами, перехваченными налобной повязкой, — и старательно обмахивала госпожу опахалом из страусовых перьев, чтобы защитить от палящего солнца.

— Вознесем хвалу Амону-Ра, — промолвила Хатшепсут, закидывая руки за голову. — Восславим этот день, как в священный праздник Опет. Умасти меня благовониями, укрась мою шею венком из лотосов и красных пасленов!

Хрупкая служанка улыбнулась, отложила в сторону опахало и потянулась к ларцу эбенового дерева, обитому золотыми гвоздиками, который принцесса всегда держала при себе. Хатшепсут уделяла много внимания своей внешности, как и все девушки ее возраста, однако было одно отличие: дочь фараона Тутмоса могла дать себе волю в желании нравиться. Ей было дозволено обрамлять глаза душистой пастой из черного сланца, уголки глаз подводить длинными горизонтальными линиями, а лицо выбеливать свинцовым суриком, что для прочих слыло немалой дерзостью, — ведь она подражала лику бога Осириса.

Растревоженная стая диких гусей поднялась из береговых зарослей, взмыла в небо и, выстроившись клином, взяла направление на запад, через Нил, к сверкающим скалам нагорья мертвых. Хатшепсут взглядом проследила за их полетом. От яркого утреннего солнца резало глаза. Принцесса опустила взор и… ею овладел ужас. Испугавшись, она ухватилась за мускулистую ногу Нехси, обвила руками его колено и неотрывно смотрела на маленькую служанку, лежавшую перед ней в лодке с безжизненно остекленевшими глазами. В левой груди девушки застряла стрела, вонзившаяся так глубоко, что наружу торчало только оперение. Алая кровь, сочившаяся из раны, окрашивала в багряный цвет связанные пачки папируса, из которых была сделана лодка.

Даже Нехси, словно пораженный молнией Амона, на мгновение застыл в растерянности. Однако он быстро взял себя в руки и, мощно налегая на шест, погнал ладью через тростниковые заросли к берегу. Высоким носом ладьи он прорезал прибрежный ил, прочно закрепил лодку на суше и, выскочив из нее, огромными прыжками помчался вверх по склону.

Хатшепсут было невыносимо оставаться рядом с мертвым телом, и она бегом припустилась за нубийцем. Только теперь до ее сознания дошло, что смертоносная стрела, скорее всего, предназначалась ей, принцессе, а не бедной служанке. При дворе фараона плелось немало интриг вокруг престолонаследия. У Тутмоса не было наследников мужского пола. Казалось, на роду Яхмоссидов[2] лежало проклятие.

Хатшепсут остановилась, решив, что лучше затаиться в прибрежных зарослях. С бьющимся сердцем она прислушалась к неумолчному шелесту тростника, робко огляделась по сторонам, а потом присела и спрятала лицо в коленях.

Звучный голос Нехси заставил ее насторожиться. Бранясь почем зря, он гнал перед собой юношу, долговязого, жилистого, с осторожной, как у кошки, и грациозной, как у газели, поступью. В руках незнакомца был тяжелый лук, а по его бедрам бил колчан со стрелами. Нубиец пинал его, пока не дотолкал до того места, где причалила ладья принцессы.

Хатшепсут поднялась.

— Он клянется, что охотился на диких гусей! — крикнул Нехси и так наподдал парню, что тот, неуклюже перебирая ногами, пролетел вперед и упал. А когда протянул руку за выскользнувшим луком, нубиец прыгнул и с такой силой придавил ее к земле, что юноша скрючился и взвыл от боли подобно шакалу.

— Ах ты, песий сын! Хотел убить Хатшепсут? Наследницу трона! Дочь фараона! — Нехси схватил лучника за патлы и вздернул его голову так, что бешено вращающиеся глаза оказались вровень с лицом несчастного. — Кто приказал тебе? Какие гиены пустыни? Что тебе посулили за это?

Но юноша не отвечал, только орал от боли. Нехси отпустил его лишь после того, как Хатшепсут подошла и дала чернокожему слуге знак освободить жертву. Юноша поднялся.

Теперь, когда его взгляд уперся в мертвую девушку на папирусной лодке, он не мог отвести глаз от крови, струящейся из ее груди, и только лепетал снова и снова:

— Я не хотел, поверьте мне, я не хотел!

— Как твое имя? — спросила Хатшепсут. Парень не отваживался поднять взор на принцессу, лишь шаркал босыми ногами по песку.

— Меня зовут Сененмут, — наконец робко ответил он. — Я — сын Рамоса, которого фараон наградил за храбрость ожерельем доблести, когда он после битвы с азиатами принес трофеи — больше десятка кистей наших врагов.

— Ты — жалкое ничтожество, и твоему достойному отцу придется оплакивать тебя, когда изуродованное тело его жалкого отпрыска, присыпанное песками пустыни запада, разроют и изгложут шакалы да стервятники! — Нехси занес кулак для очередного удара, но Хатшепсут остановила нубийца:

— Дай ему сказать! Приговор еще не вынесен.

Сененмут заслонился руками. Сквозь пальцы он видел все ту же мертвую девушку в ладье и, надеясь отогнать дурной сон, тряс головой.

— Поверьте, — не переставал бормотать он, — я не хотел этого… Я охотился на диких гусей, я часто это делаю и всегда ухожу с добычей, правда… А сегодня бог направил мою стрелу в неверную цель, клянусь отцом моим Рамосом и матерью моей Хатнефер…

— Умолкни со своими клятвами, — оборвал его Нехси. — Знаем, что стрела твоя предназначалась не служанке. Целью твоего подлого выстрела была принцесса!

Сененмут упал перед Хатшепсут на колени и принялся биться головой о красный песок.

— О, Прекраснейшая из женщин, Золотой бутон, Лучшая по благородству![3] — стенал он. — Если на то воля Сета, бога всего злого, пусть я умру за смерть этой невинной девушки! Но Гор мне свидетель: стрела, выпущенная из моего лука, была предназначена одному лишь серому гусю!

Хатшепсут жестом велела юноше подняться и молча смерила его долгим пристальным взглядом. Глаза несчастного, устремленные на нее с мольбой, были полны слез.

— Ты призываешь Гора в свидетели, — задумчиво сказала она. — Пусть будет так. Пусть бог Обоих горизонтов решит, правду ли ты говоришь. Положимся на приговор великого Гора. Да будет воля его!

Едва принцесса закончила свою речь, Нехси схватил парня и утащил его прочь.

Облако красной пыли, несущееся с юга, возвестило о прибытии гонца. И прежде чем взмыленный конь с громким фырканьем встал как вкопанный, гонец выскочил из седла и пал перед Прекраснейшей из женщин[4] ниц.

— Золотой бутон Небес, Любимица богов, Лучшая по благородству, дочь царя Хатшепсут, выслушай, что скажет тебе Пеннекхебет, первый из быстрейших гонцов фараона!

— Говори! — милостиво произнесла принцесса, и царский гонец поднялся с колен.

— Господин Обеих земель, Могучий бык, избранник Ра, его величество фараон Тутмос, любимец Амона, сокрушил племена в песках юга, как трусливых зайцев на краю пустыни. Фараон — да длится его царствие вечно, как само царство Атума,[5] — сейчас со своим флотом на пути в Фивы. И он, могущественный сын богини Нут,[6] вечером проглатывающей своих детей, а утром рождающей их снова, приготовил тебе трофей, от которого возрадуется твое сердце, а душа затрепещет в веселье.

Хатшепсут восторженно захлопала в ладоши, запрыгала, как озорная девчонка, и воскликнула:

— Отец мой Тутмос, Могучий бык, вознаградит тебя за добрую весть!

На третий день четвертого месяца Засухи месоре в южном течении Нила показались корабельные мачты царского флота. Встречный ветер надувал черные флаги победы, укрепленные на канатах верхнего такелажа. В Фивах с быстротой молнии распространилась весть об успешном завершении военного похода. Торговцы и ремесленники оставили свои лавки и мастерские, жены и матери посыпались с плоских крыш приземистых хижин и, таща за собой малышей и на ходу прихорашиваясь, побежали к Великой реке, чтобы с ликованием встретить храбрых воинов.

— Слава сыну Ра! — возбужденно кричали все. — Око Ра осияет фараона!

Пристань на восточном берегу была запружена толпами напирающих и галдящих людей. Казалось, весь город поднялся на ноги. В огромных темных чашах, окружавших причал, чадили красные огни, отражавшиеся на гладких ступенях темно-зеленого мрамора. Две лестницы, на расстоянии двух колесниц друг от друга, спускались к бирюзовым водам Нила.

Оглушительный бой литавр и грохот фанфар возвещали о прибытии стоглавой дворцовой гвардии, личной охраны фараона, тех самых «спутников правителя», которые без раздумий пускали в ход луки, копья и кинжалы, если дело касалось защиты жизни царя или его имущества. Дико жестикулируя, они прокладывали путь к набережной прекрасной царице Яхмос, принцессе Хатшепсут и ее кормилице Сат-Ра, за ними следовала второстепенная царица Мутнофрет со своим сыном Тутмосом. На несколько мгновений крики толпы затихли. Фиванцы пали на колени и, склонив головы, приветствовали царственных особ:

— Миллионы лет жизни благословенным: главной царской жене, грациозной принцессе и ее благородной кормилице! Плетите венцы и возлагайте на их главы!

Мутнофрет с ее отпрыском никто не уделял внимания.

Рабы приволокли ослепительно белый балдахин для защиты семейства фараона от солнца. Под ним установили переносной трон на львиных лапах из позолоченного дерева. Нагие юные девушки, с цветками лотоса в волосах и ожерельями из синего фаянса вокруг талии, усыпали путь цветами.

«Сокол», корабль фараона, лег в дрейф. В одно мгновение воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь скрипом тяжело груженного парусника и дальним шелестом воды, доносившимся с середины широкой реки.

На рее, в носовой части корабля, головами вниз были подвешены трупы предводителей нубийского восстания. Плетка рулевого Амосиса, сына Абана и Бабы, взлетала, поочередно опускаясь на безжизненные тела то одного, то другого. Славные фиванские воины выстроились по борту — высокие, широкоплечие, поджарые; их торсы были обнажены, а чресла перепоясаны солдатскими кожаными схенти с треугольной средней частью. Каждый сжимал в руках булаву в знак победы над врагом. В их выправке чувствовалась гордость победителей. Целое столетие египтяне, порабощенные иноземными властителями, чуждыми обычаями и нравами, были лишены этого чувства. С той поры как фараон Яхмос, приняв в свои руки царский скипетр и плеть, прогнал захватчиков из их самовольно основанной столицы в дельте Нила, многое переменилось.[7] Царство стояло — такое ощущение было у всех — на пороге великого будущего.

Фараон Тутмос застыл на красном подиуме в центре корабля, словно божественное изваяние в храме Амона. Вокруг надутого кожаного шлема, который Тутмос обычно носил на военных парадах, обвивалась, сверкая золотом и подняв голову над самым его лбом, священная кобра урей — знак божественной царской власти, перед которым фиванцы опускали взор долу. Золотая, в виде плетеной косы подвесная борода гордо выступала вперед, демонстрируя не что иное, как власть, силу и мощь. Египтяне любили и почитали такие символы.

Обнаженный торс фараона, украшенный лишь ускхом, воротником-ожерельем шириной в ладонь, набранным из золотых пластин в форме сокола, казался светлокожим. Широкий пояс со сверкающей пряжкой, представлявшей собой картуш с иероглифами имени фараона, поддерживал выкроенный из единого полотнища схенти с плиссировкой впереди. В отличие от босоногих солдат царь был обут в кожаные сандалии с ремешками, искусно обмотанными вокруг икр. Ладони Тутмоса сжимали скипетр, испещренный великолепной резьбой с позолоченным орнаментом, — своего рода посох, который он редко выпускал из рук.

Как только «Сокол» причалил и толстыми канатами был пришвартован перед балдахином, с корабля до мраморных ступеней спустили расписной трап, и фараон в окружении четырех воинов-«спутников правителя» сошел на берег. Толпа взорвалась неописуемым ликованием, матери подбрасывали вверх своих чад, девушки махали разноцветными покрывалами, и многоголосый хор фиванцев возвестил:

— Привет тебе, Могучий бык, царь Юга и Севера, властитель на миллионы лет!

Фараон Тутмос казался равнодушным к приветственным возгласам; позволяя им витать над собой, он неподвижно стоял, вглядываясь в даль за Великой рекой. Ни Яхмос, свою царственную супругу, ни Мутнофрет, свою возлюбленную, ни наследную принцессу Хатшепсут, выстроившихся перед ним полукругом, он не одарил даже взглядом. За ними стояли бритоголовый Хапусенеб, верховный жрец Большого храма Амона; Пуемре, архитектор и второй жрец Амона; старый Инени, царский советник и архитектор; Тети, таинственный целитель и волхв; царские вельможи, во время трехмесячного отсутствия фараона определявшие судьбу египетского государства.

Минхотеп, управитель царского дома и начальник церемоний, выдержал паузу и начал речь:

— Царь, возлюбленный сын Амона-Ра, Север и Юг стран Нила лежат у твоих ног! Мы, народ твой, радели о твоих храмах и дворцах, матери рожали детей, торговый люд умножал богатство царства твоего. Зерно прорастало скорее, чтобы по возвращении своего повелителя явить богатые плоды. Нил разливался шире, чтобы ты скорее вернулся в свои владения. Так поведай нам о твоем походе против подлых племен Юга!

Тутмос, который был мал ростом, но силен духом, неспешно и величаво повернулся к толпе и заговорил зычным голосом, не сопровождая слово свое даже малым жестом:

— Я, царь Тутмос, с соблаговоления отца моего Амона растоптал и поверг в пыль восставших против владыки Обеих земель. От меча моего и булав моих воинов сокрушились вероломные подобно столбам наших предков перед городскими вратами, хоть и было их великое множество — как песчинок в пустыне.

— Вечно живи, наш царь Тутмос! — неслось из тысяч глоток. — Ты, явившийся нам подобно богу Ра! Север и юг припадают к стопам твоим, и крепости слезно молятся о тебе и царствии твоем!

Когда ликование улеглось, фараон продолжил:

— Посмотрите на наши доверху груженные корабли! Золото и дорогие одежды, соль и бобы привез я добычей. Страна за порогами богата сокровищами, но лежит она в стороне от великого Нила, и не хватает в ней воды. Воды в наших бурдюках едва достало на обратный путь, так что половину пленных пришлось убить. И все-таки женщины жителей песков оказались выносливее своих мужчин, и теперь каждому дому достанется в рабыни нубийка. А в доказательство нашей храбрости взгляните на эти корзины.

Восторженный рев пронесся по толпе, когда воины погнали с корабля нубийских женщин. Цвета эбенового дерева, гибкие, с изящными, как у газелей, движениями, обнаженные чернокожие нубийки балансировали по узкому трапу. Но не их нагота возбуждала сердца и умы египтян, нет, а то, что находилось в корзинах, которые они несли на головах. Когда по указке царского писца Неферабета женщины высыпали содержимое к ногам фараона и знати, Хатшепсут с отвращением спрятала лицо на пышной груди кормилицы Сат-Ра. Она не хотела видеть, как перед фараоном растет груда из сотен пенисов, отрезанных у мужей и отцов нубийских рабынь. А над горой половых членов царские гвардейцы, играя сильными, натертыми маслом мускулами, уже затянули боевую песнь, перекрывающую неистовые вопли толпы:

— Тутмос, ты — царь царей во всех странах, поправший своими сандалиями мятежников! Нет больше бунтарей на Юге, нет врагов на Севере. Города их превратились в руины благодаря твоей силе и мощи!

Под пронзительные звуки флейт и тамбуринов воины фараона начали разгружать парусник на глазах разгоряченных фиванцев. И Неферабет, царский писец, заносил в свои свитки каждую шкуру, каждый сосуд, каждую слоновую кость, как и всякий сундук или ларец. В мгновение ока вокруг нагих нубиек, выставленных на продажу, началась возня и даже потасовки, ибо все желали заполучить одну из крутобедрых зрелых женщин, на которых ночью можно навалиться всей тяжестью, а днем навалить тяжелую работу. Юные хрупкие существа, почти дети, особым спросом не пользовались — по той же причине.

Нубийки безучастно взирали на эту суету. Казалось, после страшных событий последних дней у них уже не осталось слез и они просто-напросто были благодарны судьбе, что всё еще живы.

— Эй, человек, ты меня хотеть?

Тети, целитель и, волхв, обернулся, чтобы посмотреть, кто там лопочет у него за спиной.

— Нгата, — сказала рослая нубийка. — Я… есть… Нгата! — Она ткнула себя в пышную грудь.

Волхв исподтишка огляделся, не наблюдает ли кто за ним, а затем отвел женщину, чья кожа блестела, как полированное эбеновое дерево, в сторону и изумленно спросил:

— Каким это образом ты говоришь на нашем языке, нубийка?

Она смотрела на него, вытаращив глаза, а когда Тети медленно и с нажимом повторил свой вопрос, ответила с виноватой улыбкой:

— Не понимать, человек. Нгата не понимать.

При этом она так энергично замотала головой, что ее груди затряслись, и Тети крикнул писцу:

— Неферабет, я беру эту. Ее зовут Нгата.

Во время раздачи и переписи трофеев, грозивших затянуться до позднего вечера, фараон все так же невозмутимо взирал вдаль. Потом царь Тутмос поднял скипетр, и из толпящихся вокруг балдахина людей с быстротой молнии образовалась стройная процессия во главе с управителем царского дома и начальником церемоний Минхотепом. За ними последовали вельможи и чиновники, царские жены и аристократки, бритоголовые жрецы в накинутых на плечи леопардовых шкурах и, наконец, сам фараон в окружении «спутников правителя». Сплоченными шеренгами, по десять в ряд, к процессии присоединялись фиванцы, которые шествовали степенным, размеренным шагом — как предписывал звучный ритм литавр.

Перевозчик у берега Нила хрюкнул и завалился в своей лодке, словно жирный, набивший брюхо кабан.

Вонючий бурдюк, опорожненный до последней капли, валялся рядом. Кажется, слегка перебрал. Но он был не единственным, кому хмель ударил в голову, — ведь сегодня вино бесплатно наливали любому как в питейных заведениях, так и прямо на улицах города.

В бледном свете луны, отражающемся на водной ряби сверкающими иероглифами, к лодке приближался человек со светящимся стеклянным шаром, который выдавал в хозяине богатого фиванца, ибо такие масляные светильники мог позволить себе далеко не каждый.

— Эй, ты, перевозчик! К западу!

Лодочник не шелохнулся.

— Я заставлю тебя подняться! — воскликнул благородный господин и, запрыгнув в лодку, пнул перевозчика в бок. — К западу, старик, к западу!

Лодочник подскочил так проворно, что утлое суденышко угрожающе закачалось. Он схватил свой шест и, прежде чем направить нос лодки в полноводные струи, пробормотал:

— Господин, никто по своей воле не отважится ночью посетить Долину Шакалов, где мертвые нашли свой покой.

— Тебе незнакомо мое имя?

— Нет, господин.

— Я — Инени, верный советник фараона и начальник работ в Карнаке.

— О, господин, не вы ли ставили великие пилоны в честь Амона, Мут и Хонсу?[8] Чего же вы хотите на том берегу мертвых, где царствует Осирис?[9] Да еще в такую ночь, когда все празднуют победу нашего фараона!

— С каких это пор ты требуешь отчета у своих нанимателей? Давай без лишних слов, в путь, к западу!

Оттолкнувшись шестом, перевозчик проворно повел лодку, так что казалось, будто течение само несет ее к противоположному берегу. Инени сидел молча. Посередине реки он поднялся и описал своим светильником полукруг в воздухе. Как только они достигли другого берега, из темноты вынырнули две мужские фигуры. Один из них вел за собой осла, чтобы встретить странного гостя.

— Да, вот еще что, — обронил Инени, прежде чем покинуть лодку. — Никому ни слова об этой поездке. Проклятие Осириса падет на тебя, если не повинуешься моему приказу!

Лодочник отчаянно закивал.

Инени, не говоря более ни слова, взгромоздился на осла, и трое мужчин исчезли в темноте. На развилке, там, где тропу пересекала дорога, ведущая с севера на юг, они наткнулись на группу оборванцев всех возрастов, с лопатами, ломами и корзинами. И хотя беднякам не была известна цель этого ночного сбора, все они послушно зашагали за человеком на осле.

А тот направил животное по каменистой горной тропе, круто поднимающейся в скалы, о которых шла молва, что там обитает Осирис, властелин царства мертвых, ночью восходящий вместо солнца. Не слишком уютное место!

На середине пути Инени оставил тропу. На плато, усыпанном валунами и обломками скал, которые с незапамятных времен хранили полуденный зной и прохладу ночи, он остановился. Размашистым шагом, эхом отзывавшимся в мертвой тишине долины, он очертил квадрат, обозначив углы камнями, потом дал спутникам знак опуститься на землю и заговорил приглушенным голосом:

— Вы, люди запада, с этого момента, который свел нас здесь, в Долине Шакалов, поступаете на службу к фараону. Я — Инени, советник и начальник работ царя Обеих стран, Могучего быка, лучезарного сына сокологолового бога солнца Ра, пересекающего небесный океан на своей золотой барке, облечен доверием тайно вырыть на этом месте шахту десяти локтей в квадрате и глубиной в тридцать локтей. От нее следует пробить ход к палате, размеры которой получите в свое время.

— Господин! — отважился на вопрос один из оборванцев по имени Хои. — Почему ты привел нас сюда в столь поздний час?

Голос Инени зазвучал проникновенно:

— Потому что и дальше вы будете работать здесь только по ночам. Скрытно и бесшумно!

Собравшиеся встревоженно зароптали, и царский советник шикнул на них вполголоса.

— Вы, — продолжил он, — каждый день будете получать еду из царских кладовых, и ни в чем необходимом вам не будет отказа. Трудиться станете под покровом ночи, а отдыхать при свете дня. И ни одна душа не узнает о вашей работе. Ибо с восходом солнца лучшие стрелки фараона рассыплются по горному кряжу, и их быстрые стрелы настигнут любого, кто посмеет приблизиться к этому месту.

Могильная тишина воцарилась над смятенными мужами. Лишь дерзкий Хои опасливо осведомился:

— А если кто спросит нас о причинах ночного отсутствия?..

— Вы будете молчать до ухода в царство мертвых. Все вы избраны потому, что ни у одного из вас нет того, кого вы могли бы назвать женой или чадом своим, и потому, что отцов и матерей ваших Анубис[10] уже проводил в мир иной. Так что некому докучать вам вопросами. Но если… — в белом свете луны был ясно виден остерегающе поднятый указательный палец Инени, — если хоть один из вас выдаст тайну ночи, стрелы фараона настигнут всех!

Ни одно слово не сорвалось с уст притихших рабочих. Мужчины сидели, уставившись в темноту.

Зажигательно и возбуждающе звучали инструменты трех нагих азиатских девушек. Каждой из них было не более четырнадцати, и их гибкие тела грациозно извивались в такт музыке. Черные локоны музыкантш, заплетенные во множество косичек, на лбу были перехвачены золотыми венцами. А что за личики! Очи черные, как плоды спелого терна, губы, как финики, а щечки бархатные, как кожица персика.

Минхотеп, управитель царского дома и мастер церемоний, в своем ярком плиссированном схенти, расфуфыренный, как павлин, лишь только заканчивалась музыкальная пьеса, важно шествовал через тронный зал и, оживленно хлопая в ладоши, выкрикивал в экстазе: — Веселитесь! Веселитесь! Плакальщицы не дремлют!

Этот возглас приглашал всех и вся радоваться и наслаждаться каждым мгновением жизни, и после победного возвращения царя из нубийского похода тому было немало причин. Тутмос, прежде исполненный достоинства и недоступный своему народу, сейчас, восседая на величественном троне, выглядел изнуренным и потухшим. Задравшийся до пупа схенти резко контрастировал с высокой короной, к слову, давно уже съехавшей набок.

На пьедестале, по правую руку от него, возлежала Яхмос, главная супруга царя — роскошная женщина с пышными формами, явственно проступавшими под обтягивающим калазирисом из изысканной тонкой ткани. За ней сидела Хатшепсут, тоже в длинном полупрозрачном одеянии. Музыка и танцы экзотических девушек, как и шествия торжественным шагом наложниц гарема, скорее навевали скуку на царицу и ее дочь. Время от времени они развлекались тем, что стреляли глазами в сторону Мутнофрет и ее пащенка Тутмоса, сидевших по левую руку от царя; и в каждом из этих взглядов не было ничего, кроме презрения.

Настроение фараона постоянно менялось: то Яхмос подпадала под его благосклонный взгляд, то Мутнофрет. А чаще ни та ни другая, ибо теперь, когда гарем пополнился новыми лицами, жены мало волновали фараона. Не меньше полусотни созданий, от хорошеньких до очаровательных, обитали в женских покоях, расположенных за царскими палатами. С тех незапамятных времен, когда фараоны, дети богов, взошли на престол Египта — то бишь более тысячи лет, — владыки содержали гарем и часто любили одновременно не один десяток женщин, что, само собой, вело к неизбежным инцидентам. Яхмос, царственная супруга фараона, произвела на свет двух сыновей и дочь, но оба царевича умерли в младенческом возрасте. В заботе о наследнике царь приблизил к трону юного Тутмоса, сына, рожденного ему второстепенной женой Мутнофрет. И не мудрено, что обе женщины терпеть не могли друг друга.

Фараон неверной рукой поднял золотой кубок с вином и, перекрывая рокот музыкальных инструментов, возвестил:

— Благословен день сей, благословеннее вчерашнего, сотворенного Амоном… — Тутмос заметил пренебрежительное переглядывание обеих жен, и лицо его омрачилось. — Хватит! Устал от вашей ревности!

Фараон за волосы подтащил к себе ретивых жен, так что обе были вынуждены бок о бок припасть к его стопам. И каждая смиренно облобызала его стопы. Мутнофрет позволила себе подняться ласками выше, до поникшего обелиска господина, не вводя его в возбуждение.

— Мне донесли, что вы обе, — Тутмос, собрав последние силы, старался казаться беспристрастным, — вы, пока я разил врагов наших в южных пустынях, набрасывались друг на друга, как шакалы в Долине Смерти…

— Она… она порочила меня среди слуг твоих! — Мутнофрет встала на колени перед своим господином, молитвенно воздев руки.

Яхмос, старшая, прекраснейшая и, естественно, более уверенная в себе, постаралась изобразить циничную улыбку.

— К чему же ей впадать в такое волнение? — произнесла она и посмотрела супругу прямо в глаза. — Было бы наветом то, о чем доносят служанки, она бы вряд ли удостоила вниманием пустую болтовню. Но нет! Знает, что ее застали за прегрешением. Вот отчего такое смятение!

— Застали, говоришь, застали! — Голос Мутнофрет источал змеиный яд. — Не делай из себя посмешище!

— Что здесь происходит? — раздраженно спросил Тутмос, и Яхмос не преминула дать ему исчерпывающий ответ:

— Служанки донесли, что Мутнофрет совокуплялась с быком и через девять месяцев произвела на свет Тутмоса. Не священный ли бык Апис Мемфиса оплодотворил ее?

Тутмос расхохотался, шлепнул себя по ляжкам и ткнул пальцем в сторону злосчастного мальца, лицо которого пошло красными пятнами, похожими на яблоки с островов Нила. Он боязливо смотрел в рот повелителю.

— У него что, рога и копыта?

Теперь и царевич робко улыбнулся.

— Или он мычит, как бычок? Не кажется ли вам, что он больше похож на меня, чем на быка?

Тут Яхмос хлопнула в ладоши и крикнула в занавес за пьедесталом:

— Пусть войдет Юя!

Юя, служанка царского гарема, явилась и пала ниц перед царем своим и женами его, упершись лбом в мрамор у ног повелителя.

— Юя, — приказала Яхмос, — поведай нам, что наблюдала ты ежевечерне, когда Ра скрывался за западными горами и Мутнофрет возлегала на ложе свое?

— Г-госпожа, — взмолилась несчастная, — никогда и нигде не проронила я ни слова о том, что сокрыто за вратами гарема…

— Говори! Повелеваю! — словно острый меч, рассек тишину голос фараона.

Музыкантши перестали играть, вельможи, жрецы и все приглашенные, распознав, что назревает скандал, поспешили удалиться. Лишь Минхотеп, Хапусенеб и Сат-Ра остались в зале.

— Так что ты видела? — подбодрила служанку Яхмос.

Воодушевленная благосклонным кивком фараона, Юя отверзла уста:

— В тот час, когда Мутнофрет, моя госпожа и повелительница, отходит ко сну, она имеет обыкновение вынимать из драгоценного ларца, испещренного иероглифами бога Птаха,[11] огромный, покрытый черными пятнами бычий хвост, прекрасный, как солнце. Бальзамировщикам потребовалось не меньше семидесяти дней, чтобы пропитать его священным натром. Мутнофрет, госпожа моя, длинными щетинками хвоста каждую ночь гладит себя промеж ног. А затем, удовлетворенная, опускается на постель свою, обвивает хвост вокруг талии и со сладострастным стоном отдается сну.

Яхмос с триумфом посмотрела в лицо повелителю. Мутнофрет потупила взор.

— Каждую ночь? — уточнил фараон.

— Каждую, — подтвердила Юя.

— И что тут такого? — изрек Тутмос после непродолжительного раздумья. — Женщины изобретательны в том, как ублажать грот своей услады. Одна отдает предпочтение гладкому зубу слоновой кости, другая — щетинкам бычьего хвоста. Подобные толки свидетельствуют лишь о ваших сварах. Каждая завидует положению другой. Ты, Яхмос, моя главная царственная супруга, в твоих жилах течет кровь моих предков, и никто не может оспорить твое место, но у тебя всего лишь дочь. Ты, Мутнофрет, возлюбленная нескольких ночей, родившая мне сына. И что может быть разумнее, чем соединить дочь царских кровей с сыном семени моего?

Хатшепсут, с замиранием сердца внимавшая речам отца, едва не задохнулась. Она чувствовала, что все взоры обратились к ней, но гнев в ее глазах мешал поднять голову и посмотреть в лицо фараону. Она, хранительница крови солнца, Лучшая по благородству, Супруга бога,[12] должна стать женой этого ублюдка, отпрыска обычной девки, да к тому же моложе ее годами? Никогда!

Фараон, будто разгадав мысли девушки, протянул руку и молвил:

— Подойди ко мне, возлюбленная дочь моя, дай твою руку!

Хатшепсут повиновалась.

— Ты молода еще, но достаточно взрослая, чтобы понимать, что ты не чета всем остальным. Ты — верховная жрица бога Амона, как и подобает старшей царской дочери, а это тяжелое бремя. Ты та, которая передаст кровь моих предков дальним потомкам. И подобно Исиде[13] и Осирису ты примешь брата твоего. И так же, как Исида родила Осирису Гора, ты произведешь на свет небесного сокола, который будет передавать трон Гора по наследству миллионы лет.

Хатшепсут содрогнулась от ужаса при мысли, что должна рожать. Она сама едва вышла из детского возраста, Неферабет обучил ее письму и чтению; Сат-Ра, кормилица, посвятила в искусство любви и тайны дворцовой жизни; Минхотеп, начальник церемоний, открыл тайны придворных ритуалов. И теперь она должна отказаться от жизни, которая только началась? Замужняя женщина, а тем более мать, в Египте навсегда хоронила себя за стенами дома.

Фараон взял руку своего сына Тутмоса, бледного, пухлого и неуклюжего, который казался безучастным к происходящему.

— Вы двое, — торжественно начал царь, — призваны сохранить священное наследие Секенен-Ра и его отважных сынов подобно тому, как я и супруга моя Яхмос хранили его…

— Тутмос — сын простолюдинки! — воспротивилась Хатшепсут.

Все присутствующие с напряженным вниманием посмотрели на фараона, не привыкшего к прекословию. Но царь оставался совершенно спокойным.

— Верно, дочь моя. Тутмос — сын простой женщины. Но я — его отец. И моя мать Сенсенеб тоже была простой служанкой. Но кто из-за этого посмеет оспорить мое право на трон Гора?

Хатшепсут поняла, что дальше сопротивляться желанию отца бесполезно. Ей хотелось взвыть от бессильной ярости и с кулаками наброситься на толстого Тутмоса, но разум победил. Без единого слова протеста она позволила отцу соединить свою руку с рукой ненавистного сводного брата.

Зеленый искусственный свет поблескивал со стен — такого Нгата, черная рабыня, сроду не видела.

— Не бойся, — усмехнулся Тети, — это всего лишь горящее масло, посыпанное солью.

Но не тусклый свет испугал рослую нубийку, а бесчисленные странные предметы, инструменты и склянки в доме целителя и чародея, где было полно закоулков. В прозрачных сосудах плавали разные препарированные органы: сердца, почки, желудки и даже матка с ясно различимым эмбрионом. Пахло кислотой, серой, селитрой, а также медом, миррой и фимиамом — и над всем витала дымка из какой-то желтой пудры.

— Египетские лекари знаменитые! — с уважением произнесла Нгата, слегка оправившись от потрясения. — Египетские лекари — колдуны!

Тети расхохотался так, что содрогнулись стены, и Нгата испуганно сжалась. Целитель и волхв явно наслаждался боязливостью нубийки.

— Врачи этой страны, — широко улыбнулся он, — не колдуют, они используют познания науки. И все, что ты видишь здесь, — Тети широко развел руками, словно собирался взмыть в воздух подобно птице, — и есть наука! — При этом он покружился в каком-то причудливом танце по таинственно освещенной комнате, так что Нгату охватил настоящий ужас.

— Что такое «наука»? — Запуганная нубийка опустилась на корзину из тростника.

— Наука? — По дому снова разнесся жуткий смех врача. — Наука — это значит пробовать, экспериментировать, анализировать. Вот тебе пример: фиванские женщины, когда забеременеют, бегут к Хапусенебу, верховному жрецу Амона. Они приносят в жертву соленые хлебы и сладкий мед, чтобы узнать, кто родится — мальчик или девочка. Хапусенеб вопрошает богов. Естественно, что каждое второе предсказание неверное. Если же будущая мать приходит ко мне, то я даю ей оросить ее собственными водами корзину, левая половина которой засыпана зернами полбы, а правая — ячменным зерном. Если первыми проклюнутся ростки полбы, то будет девочка, а если ячменя — мальчик. И в этом нет никакого колдовства — только научные знания!

Внезапно Нгата почувствовала, что в корзине под ней что-то зашевелилось. Она вопрошающе посмотрела на Тети. Тот ответил ей своей обычной широкой ухмылкой и опустил глаза к ее упругим ляжкам, между которыми, угрожающе раздув щитки, покачивалась кобра. Нгата хотела закричать, но леденящий страх сдавил горло, и она, оцепенев от ужаса и воздев руки, лишь таращилась на змеиную голову у своего лона.

— Не шевелись, — сказал Тети ровным голосом, будто речь шла о самом обыденном деле на свете. — Змея просто почувствовала тепло твоего тела. Она тебя не тронет, пока ты остаешься без движения.

Какое там двигаться! Нгата, окаменевшая, будто статуя, в полуобморочном состоянии, следила глазами, как шипящая рептилия в замедленном ритме раскачивалась из стороны в сторону, то опускаясь, то поднимаясь. Тети наслаждался происходящим. «Великие боги, сделайте же что-нибудь!» — взмолилась бы Нгата, если бы могла. Ничего не менялось. Целитель мгновение за мгновением наблюдал возбуждающую картину, следя, как аспидно-черная кобра извивается меж ног женщины. Нубийка уже перестала различать, где сон, а где явь. В любой момент змея могла нанести смертельный удар. И один лишь Тети имел над ней власть. Было ли то явью или плодом ее разыгравшегося воображения, но, продолжая пребывать в паническом страхе, женщина видела, как колдун поднял согнутые в локтях руки, растопырил пальцы и пошел на кобру.

Словно меряясь силой с магом, змея сначала энергично, а потом все медленнее опускала и поднимала голову, а затем раздутая диском шея разом опала, сузившись до размеров остального туловища, и кобра исчезла в той же щели, из которой появилась.

Нгата, все еще не в силах выйти из оцепенения, так и сидела с поднятыми руками и опущенным к своему лону взором. Разгоряченный необычным зрелищем, Тети ущипнул нубийку за кисти, и ее руки, как у куклы, упали, приняв прежнее положение. Если бы он сейчас толкнул Нгату, она бы рухнула наземь подобно черной статуе, сброшенной с пьедестала.

Тети кошачьим шагом обошел неподвижную нубийку, зрачками впитывая пышные округлости ее грудей и живота, увенчанного похожим на цветок пупком, и созерцая сладострастное место под завитками черных волос, там, где встречаются упругие бедра. Потом присел перед ней, чтобы поймать ее взгляд, выставил вперед растопыренные пальцы и повелительно гаркнул:

— Нгата, ты слышишь мой голос, голос Тети!

— Тети! Да! — невнятно донеслось из ее уст.

— Нгата, слушай меня, смотри на меня, смотри прямо в глаза! Что видишь ты, Нгата?

— Змею-урей…

— Что делает змея, Нгата, говори!

— Поднимается, раздувается… Глаза, как огонь…

— Ты боишься эту змею?

— Да, страшно, Нгата страшно, страшно!

— Слушай меня, Нгата! Ты больше не боишься змеи, ибо я, Тети, имею над ней власть, но ты должна делать все, что прикажет тебе Тети, все! Ты поняла?

— Все. Нгата понимать.

— Ты должна делать все, что я от тебя потребую, и никогда не задавать вопросов! Слышишь?

— Нгата никогда не задавать вопросов. Нгата делать все.

— Хорошо, Нгата. Внимание, сейчас я разбужу тебя. Я щелкну пальцами, змея исчезнет, а ты ни о чем не будешь помнить.

И действительно, едва лишь большой и средний пальцы Тети произвели резкий щелчок, Нгата поднесла руки к глазам и потерла их, словно только что проснулась.

— Иди ко мне, Нгата, — сказал чародей, — исполни мой приказ…

Охраняемый злобными псами, Сененмут провел еще один день и ночь в темнице позади дома визиря. Он уже попрощался с жизнью, ибо не мог доказать, что стрела, выпущенная из его лука, не предназначалась ни служанке, ни тем паче принцессе. Рамос, его отец, был крестьянином и трижды в году в поте лица отвоевывал у Великой реки самое необходимое для существования — на большее не хватало. Разве мог он позволить себе писца, который защищал бы в суде его сына?

Тем более был изумлен Сененмут, когда утром третьего дня появились двое слуг «пристанища истины», другими словами, два храмовых жреца, которые, встав по обе стороны, молча препроводили его через узкие улочки пригорода к храму Амона в Карнаке. Сененмут даже мысли не допускал, чтобы задавать вопросы этим бритоголовым жрецам с их суровыми взглядами и накинутыми на плечи леопардовыми шкурами. Перед великим пилоном, вознесшимся выше любого здания в городе, навстречу им выступил Пуемре, второй жрец Амона. В руках он держал мешок.

— Следуя желанию Лучшей по благородству, — коротко возвестил он, — оракул Амона решит, виновен этот юноша или нет. — Он протянул мешок жрецам.

И прежде чем Сененмут в своем смятении сумел найти ответ на вопрос, с чего бы принцесса Хатшепсут могла желать, чтобы судьбу ничтожного определял оракул, ему на голову натянули мешок, достающий до колен, и завязали его вокруг чресл. Потом подтолкнули юношу на порог храма, куда простым смертным вход был запрещен под страхом смерти. Сердце Сененмута бешено колотилось. Удушающий жар бросился в лицо, затем под мешок начала пробираться едкая вонь. Охваченный паникой, Сененмут зашатался, принялся хватать ртом воздух, чувствуя, что вот-вот упадет. Но ни одна рука не протянулась ему на помощь. Может, он стоит посреди полыхающего огня? Не земля ли горит у него под ногами? Не в состоянии даже вообразить себе таинственные внутренние помещения храма, он попеременно ощущал то зной, то холод. Неужели он должен кончить жизнь в пламени?

Вдалеке, словно из мрачного подземелья, раздалось жалобное пение хора высоких женских голосов, прерываемое систрами и трещотками. Голоса становились все ближе и ближе и как будто плясали в экстазе вокруг злоумышленника. Теперь Сененмут начал разбирать, что они поют: «Берите мирру и елей, украшайте грудь венками. Прекрасный бог Амон милостив!»

Но он не мог видеть, как храм постепенно наполнялся красноватым мерцающим светом горящих факелов. Оракул Амона требовал многоголового свидетеля. А посему были призваны явиться все посвященные: жрецы и жрицы, вельможи и высшие чиновники. Все больше и больше фигур выходили из-за могучих колонн гипостильного[14] зала, чтобы с подозрением разглядеть жалкое создание, которое, качаясь, как тростник на ветру, стояло перед пылающим жертвенным огнем. Черный густой чад медленно поднимался, ища отдушину в каменных перекрытиях, и наполнял священные палаты едва переносимым духом.

Вдруг из клубов дыма одновременно вышли две фигуры, перед которыми все присутствующие пали ниц: верховный жрец Хапусенеб, а с ним судья и визирь Сенземаб. В полном молчании они заняли места по правую и левую руку от злоумышленника и повернулись лицом в ту сторону, откуда появились. В мертвой тишине слышались только треск огня и шипение факелов, когда из портала святая святых показалась парящая в воздухе статуя Амона в человеческий рост. В первые мгновения все были охвачены ощущением полной иллюзии, что статуя витает, но потом из дыма выступили четверо нагих жрецов с шестами на плечах. Мелкими семенящими шажками они вынесли тяжелую статую и застыли перед жертвенником с чадящим огнем.

Сенземаб, развернув свиток папируса, возвысил голос:

— Его величество Тутмос, владыка Обеих стран — дабы были дарованы ему жизнь и здравие на миллионы лет, — просит Амона в Фивах, который завершил свой круг, вынести справедливый приговор в сем трудном деле, а именно: Сененмут, сын крестьянина Рамоса и его благочестивой жены Хатнефер, обвиняется в том, что покусился на жизнь Хатшепсут, Лучшей по благородству, Супруги бога и притом поразил стрелой служанку царской дочери. Обвиняемый оспаривает это и утверждает, что застрелил служанку неумышленно, охотясь на диких гусей. Рассуди, Амон из Фив!

Верховный жрец запустил руку в чашу с сухими душистыми травами, захватил целую горсть и бросил ее в жертвенный огонь. Монотонно, нараспев он начал произносить слова молитвы:

— Амон-Ра, владыка Карнака, прими благовония мудрости. — Он взял горсть трав из другой чаши и тоже скормил ее пламени. — Амон-Ра, владыка Карнака, прими благовоние всемогущества.

На жертвеннике зашипело и зачадило, и полосы едкого белого дыма потянулись над отполированным до блеска полом, так что жрецы и вельможи как будто оказались в облаках.

— Поведай, Амон-Ра, владыка Карнака, — возвысил голос Хапусенеб, — сказал ли сей самый Сененмут, сын Рамоса и его благоверной Хатнефер, правду?

Затянутый в тугой мешок, помраченный от жертвенного дыма, Сененмут ожидал своей участи. Что произойдет? Да, о суде страшного оракула Амона ходили разные таинственные толки, но истины никто не знал. Доподлинно было известно лишь одно: приговор бога непреложен, и никто, даже сам фараон, не может помиловать того, кого Амон объявил виновным. Что же он медлит? Ведь всеведущему властелину Карнака, богу Амону, должно быть открыто, что он, Сененмут, говорил правду! Юноша дрожал всем телом, задыхался, едва держался на ногах, ибо понял: сейчас его бросят в священное озеро на съедение крокодилам. Он рухнул как подкошенный.

Жрецы и вельможи даже не заметили этого. Они неотрывно следили за грозной фигурой бога, которая теперь выплывала из густого белого облака как осиянное неземное видение. И вдруг божество пошевелилось, сначала едва заметно, а потом… все явственно увидели: Амон кивнул — значит, Сененмут говорил правду.

По колонному залу прокатился рокот, над которым вознесся зычный голос Хапусенеба:

— Да будет так, владыка Карнака!

Когда Сененмут очнулся, по его телу побежали мурашки. Огромные крокодилы с омерзительными острыми зубами все еще хватали его за ноги, и потребовалось немало времени, прежде чем он справился с жуткими видениями. Уже в следующее мгновение юноша осознал, что лежит на искусно убранном ложе, а голова его покоится на своего рода вилке, какие египтяне использовали вместо подушек.

— Где я? — спросил Сененмут, не зная, к кому обращается.

И вдруг над ним склонилось девичье лицо, и прекрасные, заплетенные в косички волосы пощекотали ему нос.

— Ты в малом дворце, а я Хатшепсут, Лучшая по благородству, любимая дочь фараона.

В первое мгновение Сененмуту пришла в голову мысль о фантастическом видении. Приподнявшись на локтях, юноша обвел взглядом напоенные светом покои, окна, прикрытые светло-зелеными занавесями; узнал над пилястрами у дверей двуликую богиню Мут, увидел в золотых клетках, расставленных здесь повсюду, множество птиц с ярким оперением и воскликнул, откинувшись на ложе:

— О Амон, Мут и Хонсу! Это Обитель вечного блаженства!

Хатшепсут рассмеялась:

— Спокойно, спокойно! Пока что нет. Оракул Амона изрек истину. Властитель Карнака подтвердил правдивость свидетельства. Стрела из твоего лука предназначалась дикому гусю, а не моей служанке и мне.

Вот, значит, как все было. Мало-помалу Сененмут начал приходить в себя. Странно, но он чувствовал себя заново рожденным после того, как уже приготовился к страшной смерти.

— Но почему я здесь, в твоем дворце? — робко осведомился он.

— Очень просто: я приказала Минхотепу, управителю царского дома, доставить тебя сюда, если властитель Карнака подтвердит твою невиновность.

С этими словами девушка хлопнула в ладоши — и полдюжины нагих рабынь, совсем девочек, с тщательно уложенными волосами и маленькими крепкими грудками, вступили в покои. Они принесли с собой блюда, чаши, ларцы, сосуды, каких крестьянский сын никогда не видел, и без всякого приказа, в полном молчании принялись обмывать, натирать, умащивать, причесывать Сененмута.

Юноша лежал, наблюдая за игрой и порханием маленьких ловких пальчиков. Он стеснялся даже поднять взгляд на принцессу, которая, находясь неподалеку, зорко следила за этой чувственной процедурой. Выученные купальщицы сноровисто мыли, терли, скребли, массировали и под конец, сняв с подопечного схенти, оставили его, гладкого и душистого, лежать обнаженным. Затем рабыни исчезли так же незаметно, как и появились.

Хатшепсут стояла рядом и улыбалась.

— Какой ты красивый и сильный…

Сененмут напряг все свои умственные способности, чтобы найтись с ответом.

— Почему ты это делаешь, принцесса? — наконец выдавил он.

— Ты мне нравишься.

— Но ведь я — сын крестьянина Рамоса, живущего милостью священного Нила, когда он заливает поля в Ахет, время Половодья.

— А я — дочь фараона Тутмоса, наследница крови солнца, — насмешливо подхватила Хатшепсут.

— Но это неправильно, когда Лучшая по благородству, Супруга бога, дарит свою благосклонность ничтожнейшему.

— Что правильно, а что нет, решаю я!

Сененмут умолк. Он не осмелился даже шелохнуться, когда Хатшепсут склонилась над ним и провела по всему телу изящными тонкими пальцами, но кровь в его жилах закипела. Возможно, именно из-за того, что она касалась его лишь кончиками пальцев, он так возбудился, что едва сдерживался, чтобы не наброситься на девушку и не стиснуть ее в своих объятиях.

Пусть крестьянскому сыну и исполнилось всего лишь шестнадцать лет, о плотской любви он уже имел понятие. В двенадцать его соблазнила Руя, жена начальника фараонова войска, пока ее супруг был в походе. Она взяла его обелиск в рот и вдохнула в вялый орган, которому Сененмут прежде едва уделял внимание, такую силу, что тот заставил трепетать сладострастную женщину. Власть, которую он, еще ребенок, с тех пор возымел над зрелой женщиной, в то же время сделала его пленником. Он снова и снова желал овладеть знатной фиванкой, супругой начальника царских войск, и по ночам прокрадывался в дом вояки. Сененмут даже пожертвовал голубя богу плодородия Мину, чтобы ее мужа опять отправили на войну, и его молитва была услышана. А покинутая Руя каждую ночь, когда ему удавалось сбежать из дому, обучала его искусству любви.

Хатшепсут была девушкой его возраста. В ней соединились очарование юности и жар взрослой женственности. Сененмут таял под ее нежными ласками. Его тело вздымалось и требовательно устремлялось ей навстречу. Хатшепсут поняла. Она послала его твердый обелиск глубоко в себя и почувствовала боль, повергшую ее в восторг и упоение.

Принцесса тоже не была девственницей. По древнему обычаю — так повелось от богов — невинности ее лишил отец Тутмос, и с той поры время от времени ей приходилось исполнять его волю — довольно сомнительное удовольствие! Удовлетворения она не испытывала и всякий раз спрашивала себя: ну почему так должно быть? Почему только мужчины могут предъявлять свои права?

И вот сейчас, раздвинув ноги, она сидела на крепко сложенном парне и, казалось, вела рукопашный бой с невидимым врагом. Прыгая на нем, как ястреб-перепелятник на своей курочке в прибрежных нильских зарослях, Хатшепсут полностью отдалась необузданному желанию. Ее вожделение прибывало, как полные воды, грозя разбушеваться не испытанной доселе страстью. Словно одержимая, принцесса впивалась ногтями в грудь Сененмута, лизала его шею, вонзала зубы в гортань подобно степному хорьку, который тащит змею, доставшуюся в добычу.

Крестьянский отпрыск давно забыл про свое необычное, нежданно-негаданное положение и все глубже и глубже входил в девушку. Большой храм Амона в Карнаке мог бы обрушиться — Сененмут не услышал бы грохота. Как извивалось ее тело! Как, подобно золотым рыбкам в священном озере, плескались ее груди! Каким водопадом ниспадали на него ее волосы! Исступленно, как жрицы в великий праздник Опет, плясала она на его чреслах, касаясь их дрожащими ягодицами, — и он позабыл обо всем на свете. Все его существо устремилось к одной-единственной цели: излиться в нее, мощно, как Нил в месяце Половодья паофи, который орошает томительно жаждущие его вод поля.

И когда девушка завизжала, как молодая кошка в охоте, и возликовала, подобно хору жриц, поющих гимн Мину, когда она страстно возопила: «О мой Сененмут! Мой прекрасный возлюбленный!» — гигантская волна подняла его на гребень, закружила, несметное число раз накрывая бурлящей пеной, и мягко вынесла на ласковый, залитый солнцем песчаный берег.

— Моя принцесса, моя любимая, — прошептал Сененмут, — ты цветок лотоса в водах вечности! Все, что имею, отдал тебе.

Хатшепсут улыбнулась.

— И очень щедро! Больше, чем я смогу вознаградить.

Он заглянул ей в глаза, не смеется ли она над ним. Девушка смотрела серьезно.

— Как бы я хотела, чтобы Ра, правитель миров, утром восходящий на горизонте, вечером уплывающий отдыхать, не предназначил мне судьбу дочери царя! Тогда я могла бы уйти с тобой, обрабатывать поле, печь хлебы, а по ночам возлегать с тобой, когда меня позовешь!

Сененмут зажал ей рукой рот.

— Не говори таких слов! Я — сын крестьянина Рамоса, ты — дочь фараона Тутмоса. Неправедно то, что мы сделали.

— Неправедно, да, — ответила принцесса. — Но таково было желание моего сердца. Разве должна я страдать от жажды, когда рядом бьет родник?

Сененмут пожал плечами.

— Кому тебя предназначили?

— Отец отдал меня юному Тутмосу, чтобы кровь солнца не иссякла.

«Этому тюфяку?» — мысленно ужаснулся Сененмут. Ему приходилось видеть царевича на праздниках и шествиях, этого маменькиного сынка, всегда находящегося подле Мутнофрет. Сененмут закрыл лицо локтем.

— Знаю, что ты думаешь, — сказала Хатшепсут. — Наверное, жалеешь меня из-за того, что мне придется жить с выродком. Не печалься! Я придумаю, как с этим справиться. И ты мне в этом поможешь.

— Да, — с готовностью согласился Сененмут.

II

Бритоголовые жрецы размахивали кадильницами с фимиамом и монотонно читали заклинательные молитвы: — Изыди, дух болезни, притаившийся в членах фараоновых! О, бог, будь ты в мужской или женской ипостаси, ты, сокрытый от глаз, покинь его!

Фараон Тутмос, ослабевший, весь в поту, корчился на своем ложе. Приступы лихорадки сотрясали его тело.

— Помет льва, помет пантеры, помет газели, — вступил Хапусенеб, раскладывая высушенные экскременты на область сердца, желудка и печени царя, — проникните в Сах[15] фараона и убейте своим духом все дурное!

Верховный жрец окропил зловонным настоем сосновой живицы, смешанным с соком латука, чеснока и сельдерея, бившееся в судорогах тело и замешал на нем экскременты диких животных.

Фараона от этой процедуры вырвало, и Хапусенеб возликовал:

— Бог болезни исходит! Хвала Амону!

Тут в покои вошел Тети. Это Яхмос послала за целителем, потому что медицине доверяла больше, чем таинствам посвященных. Яхмос схватила Тети за руки и в слезах умоляла его помочь Тутмосу, обещая ему все золото из ларей своих предков.

Тети попросил жрецов удалиться и велел рабам обмыть фараона. Как только все было исполнено, он вынул небольшой острый нож.

— Целитель, хранитель жизни, что ты намерен делать? — в ужасе воскликнула Яхмос.

— Осирис уже стоит подле него, — спокойно ответил Тети. — Если и есть еще одно средство, так только это! — Он поднял нож. — Биение его сердца слабо. Оно больше не в силах выкачивать яды из тела.

Увидев растерянность на лице царицы, Тети пояснил:

— Знай же, главная супруга фараона, что от сердца во все члены отходят каналы, которые несут с собой жизнь, как воды Нила, орошающие поля.

Он подошел к фараону, который теперь затих, и уверенным жестом вонзил нож в определенное место на шее. Поток темной крови пролился в чашу, поднесенную целителем. Не поднимая глаз, Тети продолжил свою речь:

— Четыре из этих каналов ведут к глазам, носу и ушам, по шесть — к рукам и ногам, четыре других — к печени, легким, селезенке и кишечнику, а два — к мошонке и мочевому пузырю. — Он сделал еще три надреза в области живота, откуда хлынула кровь, и вещал дальше: — Подобно тому, как все живое на полях гибнет, если каналы закупорены, умирает и человек, если его сердце не может больше прогонять кровь. Сейчас я искусственно создал отводы. Будет на то воля Амона, твой супруг поправится.

Яхмос уже бросилась целовать руки целителя, как вдруг тело фараона изогнулось в предсмертной судороге и обмякло — так падает замертво жертвенный бык, заколотый верным ударом жреца. Кровь из надрезов иссякла. Лицо Тети омрачилось, он повесил голову. Фараон Тутмос был мертв. Душераздирающий вопль сорвался с уст Яхмос. Его услышали ожидавшие за дверьми жрецы, которые поспешили возвратиться в покои, чтобы начать водить таинственные хороводы вокруг тела усопшего.

Хапусенеб заунывно запел:

— О, царь загробного царства Осирис, владыка Абидоса,[16] смотри, я прибываю к тебе. Праведными путями ходило сердце мое. И нет в моем сердце греха.

Яхмос, скорбящая супруга, разорвала на себе одежды, так что обнажились груди, служанки подали ей корзинку с илом из поймы Нила, которым царица обмазала себе голову и лицо, а потом твердо произнесла:

— Так ступай же, сын Амона, к богам, породившим тебя! Да будет тебе дана жизнь на миллионы лет!

Хатшепсут держала мать за руку. Мутнофрет и юный Тутмос стояли рядом. Из глаз их лились слезы. И года не прошло, как по воле отца соединили брачные узы Тутмоса и Хатшепсут — вполне формальной и обыденной церемонией, мало что изменившей в жизни царской дочери. Если она и не презирала молодого супруга, то уважения к нему никак не выказывала. А с чего молодой женщине в цветущем возрасте почитать неуклюжего бестолкового двенадцатилетнего мальчишку?

Принцесса, в противоположность матери, не уронила ни слезинки. Она не простила отцу принуждения к этому браку, а уж любить его никогда не любила.

— Страна под твоим управлением процветала в сытости и довольстве, — заходилась в рыданиях Яхмос. — Повсюду царили мир и порядок. Нубийцы и азиаты с поклоном приходили к дворцу твоему. Народ твой припадал к стопам твоим и целовал землю под твоими сандалиями. А теперь Ка[17] покинул тебя, чтобы предстать перед Великой Эннеадой[18] богов!

Все присутствующие чинно кивали. С громкими воплями, бия себя в грудь, женщины царского дома в сопровождении служанок выбежали из дворца на улицы, чтобы оплакать умершего согласно погребальному обряду.

Этой ночью Хатшепсут никак не могла заснуть. Из западной пустыни доносился вой шакалов. В конце концов она встала и начала беспокойно ходить по покоям. Будущее казалось ей туманным. Кто теперь сядет на царский трон? Тутмос? Ни за что!

Она накинула на калазирис легкое покрывало и разбудила Сат-Ра, спавшую в соседней комнате.

— Идем, — коротко сказала Хатшепсут, и кормилица сразу обо всем догадалась.

Сат-Ра знала не только о каждом шаге Хатшепсут, но и обо всех сокровеннейших мыслях своей подопечной. Разумеется, ее любовная связь с Сененмутом не была для Сат-Ра тайной. Она даже потворствовала ей, поскольку тоже считала юного Тутмоса неподходящим мужем для принцессы.

Обе женщины выскользнули из дворца и крадучись пошли по темным улицам Фив. Свободно разгуливающие кошки, не ожидавшие наткнуться на столь поздних прохожих, с громким мяуканьем бросались врассыпную, за запертыми воротами тявкали собаки.

У дома крестьянина Рамоса Сат-Ра вышла вперед и постучала в двери. Хатнефер отперла и смущенно сообщила, что Сененмут не ночует дома и что она не знает, где он.

Сат-Ра и Хатшепсут молча переглянулись. И вдруг принцессу словно прорвало, она схватила кормилицу за руку и потащила за собой.

— Что на тебя нашло? — бормотала Сат-Ра. Хатшепсут, стиснув зубы, тянула и поторапливала кормилицу. Только перед домом начальника войск Птаххотепа женщина поняла, что задумала принцесса.

— Откройте! — Хатшепсут изо всех сил колотила костяшками пальцев в дверь. — Откройте же!

Чуть погодя на пороге появилась Руя, сочная, как дыня в плодородных землях, с легким покрывалом вокруг бедер. Хатшепсут оттолкнула ее и ворвалась в дом, прежде чем хозяйка успела загородить дорогу.

— Я так и знала! — ядовито прошипела Хатшепсут. — Бог Мин мне свидетель, я знала!

Перед ней, в постели начальника войск, лежал Сененмут, стыдливо прикрывая наготу льняным покрывалом.

— Неужели тебе не хватает моей любви, что ты обманываешь меня с этой безродной солдатской потаскухой? — На глаза Хатшепсут навернулись слезы. — Что у нее есть такого, чего нет у меня? Обвисшие титьки? Или ее жирные ляжки так возбуждают, что ты от меня бежишь к ней? А может, ее колючие глазки околдовали тебя? — Сат-Ра попыталась остановить принцессу, но та распалялась все больше. — Разве не я послала тебе Неферабета, царского писца, чтобы он обучил тебя речам и письменам? Не я ли дала тебе в учителя Инени, царского архитектора, чтобы он привил тебе навыки своего искусства? И вот чем ты отплатил мне!

Хатшепсут упала на колени и спрятала лицо в ладонях. Сененмут в растерянности сел на постели, не зная, что ему делать.

Что он мог ответить? Да, он любил Хатшепсут, но сладострастие жены начальника войск притягивало его. Это было совсем другое чувство, вожделение, временами переходившее в безразличие. Иногда это чувство исчезало, как исчезает по утрам рассеивающаяся молочная дымка тумана над водами Нила. Но подобно тому, как ночь во время Засухи заново нагоняет на Великую реку туман, так возвращалось и его влечение к этой женщине.

— Любимица богов, супруга Амона, — начал Сененмут в изящных выражениях, — как могу объяснить тебе я, недостойный…

— Тут и объяснять нечего, — резко оборвала его Хатшепсут. — Нечего!

В ту же ночь другая девушка пробиралась на западной стороне Нила по крутой тропе в Долину Шакалов, чтобы найти возлюбленного. Уже много дней она не видела его, и беспокойство ее возросло до безумия. Хои жил у подножия гор, и она встречала его вечерами, когда гнала домой своих коз, целый день пасущихся на плодородных землях. Хои всегда попадался ей с корзиной и неизменной деревянной лопатой на плече. На ее привычный вопрос, куда он отправляется в столь поздний час, тот неизменно отвечал с улыбкой: «Работать, конечно».

Кия — так звали девушку — уже давно хотела узнать, что у него за работа такая, только подозревала, что Хои не понравятся ее расспросы. В течение всего времени Засухи Хои возвращался с работы чуточку раньше, и Кия старалась подгадать так, чтобы встретиться с ним, а потом они любили друг друга на огуречных полях или в зарослях гибискуса. И вот прошло уже три дня, а Хои не появлялся.

Сердце девушки едва не выскакивало из груди — и не только из-за крутизны горной тропинки. Кие было страшно, очень страшно, и каждый свой шаг она делала осмотрительно, чтобы случайно сорвавшийся камень не покатился с грохотом в долину и не выдал ее. Внутренний голос нашептывал ей, что она ступила на запретную тропу.

Ни один обитатель западного края не пошел бы по доброй воле в Долину Шакалов, и уж тем более ночью.

Среди населения ходили жуткие истории о том, что творилось здесь под покровом тьмы. Говорили, будто шелудивые псы пустыни насмерть грызутся за мумии умерших, которые ожидают, когда Осирис вдохнет в них новую жизнь; будто от тел, погребенных в соответствии с обрядом, но не слишком глубоко, остались лишь отдельные части: голова, рука, нога…

Каким таким тайным делом мог заниматься Хои? И почему он никогда не говорил об этом?

Кия остановилась, чтобы перевести дух. Ей показалось, что из глубины долины доносятся приглушенные голоса, и она внимательно осмотрелась. Впереди колебались тусклые огни прикрытых светильников, которые, казалось, поднимались по склону.

— О, Исида и Нефтида, сестры Осириса! — взмолилась Кия. — Прогоните моих врагов! Шу и Тефнут, сделайте меня невидимой![19]

Чтобы придать своей мольбе больше силы, она бросила камешек, который с грохотом покатился вниз, а потом нашла себе убежище за выступом скалы. Кия вслушивалась в ночь. Голоса приближались. Девушка вжалась в холодную скалу и, затаив дыхание, крепко сомкнула веки, как будто это помогало не обнаружить ее.

Словно по чудесному мановению Амона-Ра, шаги так же мерно удалились, как и приблизились. Кия с шумом втянула воздух. В бледном свете лунной ночи, распростершейся над долиной, она различила четыре фигуры, которые направлялись в горы. Наверное, жрецы мертвых, ибо пониже спины у них болтались отрезанные звериные хвосты.

Что делают жрецы в этом пустынном краю? Может, это ночное шествие как-то связано с исчезновением Хои? Чем дальше уплывали пляшущие светильники, тем больше крепла в ней решимость. Налетел легкий ветерок, принося весть о скором наступлении времени Половодья. Поежившись, Кия собралась с духом и стала красться за жрецами.

С трудом добравшись до гребня горного хребта, где начинался перевал в потаенную долину на той стороне, Кия опустилась на четвереньки, чтобы ее силуэт не был заметен на фоне темного неба. Вид, открывшийся взору девушки, поверг ее в смятение. В долине, где Кия ожидала найти запустение и мертвый покой, бурлила жизнь! Огромные факелы освещали вход в подземелье, к которому жрецы подбирались, словно гусеницы к своему укрытию.

У входа в пещеру царила суета. Нагие люди появлялись из глубины, что-то складывали на площадке и снова исчезали. У Кии перехватило дыхание. Неужели и Хои здесь? Слишком далеко, чтобы разглядеть, а приблизиться к таинственной стройке страшно. Так что остается только ждать.

Прошло немного времени, и жрецы вышли из пещеры, ведя за собой по меньшей мере два или три десятка мужчин, которые, как воины на перекличке, выстроились на площадке перед входом, освещенной ярко горящими факелами. Четверо жрецов между тем вскарабкались выше по склону, и вдруг откуда ни возьмись у каждого из них оказался в руках лук со стрелами, огромный, какими обычно бывали вооружены только передовые бойцы фараонова войска. Тетивы были натянуты, стрелы нацелены на ряды нагих фигур. Люди даже не успели сообразить, что происходит, как четверо из них упали на землю словно подкошенные. Некоторые из жертв взвыли в смертельном ужасе, иные бросились врассыпную, пытаясь скрыться под покровом ночи, — но всех их настигли меткие стрелы.

Кии стало плохо, тошнота подступила к горлу. Еще никогда в жизни она не видела, как умирают люди, даже в священный праздник Опет или в Праздник урожая в месяце месоре, когда забивали козленка, она убегала, чтобы не видеть жестокого убийства.

Однако теперь она еще и подумать не успела о бегстве, а жуткое представление уже кончилось. Несчастные лежали распростертыми на земле, а жрецы переходили от трупа к трупу, чтобы посмотреть, все ли мертвы. Наверное, они еще и считали убитых, потому что внезапно послышались возбужденные крики, что кто-то сбежал, и в темноту полетели стрелы.

Кия еще сильнее вжалась в скалу. Ей хотелось кричать, выть от страха и ужаса, но у нее сжало горло, ибо она осознавала, что это стало бы и ее концом тоже. Возгласы жрецов, перекликавшихся во тьме, многократно отражались от скал. И вдруг в двадцати шагах от нее из темноты вынырнула согнутая фигура, бесшумно и ловко карабкающаяся по склону. Кия хотела убежать, броситься сломя голову вниз по крутой тропе, лишь бы оказаться подальше от этого страшного места, но ужас парализовал ее, колени и локти одеревенели, и она не могла сдвинуться с места. Внезапно девушка услышала свой собственный слабый голос:

— Эй, э-эй, сюда! Не бойся, я — Кия.

Человек вздрогнул, как будто по его спине прошлась плеть судьи, а потом опустился на землю. Он тяжело дышал.

— Иди сюда! — Кия протянула руку, но незнакомец не смел пошевелиться.

Каждый обломившийся камень мог покатиться и выдать его. Так оба и лежали не шелохнувшись, пока голоса внизу не затихли.

Наконец Кия собралась подняться, чтобы переползти к незнакомцу.

— Оставайся на месте! — едва слышно предостерег тот, осторожно встал на ноги и, вскарабкавшись наверх еще на пару локтей, опустился неподалеку от нее.

Оба вслушивались в ночь. Медленно, подобно двум крокодилам у берегов Нила, они поползли друг к другу, пока не стали различимы их лица.

— Не бойся, я — Кия, пастушка, — прошептала девушка.

Незнакомец кивнул и уронил голову на скрещенные руки. Он плакал. Теперь, когда ему удалось избежать страшной смерти, его тело содрогалось от рыданий.

— Какой закон вы преступили? — тихо спросила Кия. Незнакомец вытер глаза.

— Преступили? — Его голос дрожал. — Мы не преступники. Мы строили усыпальницу фараона. Сорок локтей в глубину, с прекрасными палатами. Я резал на камне рельефы, чтобы прославить жизнь нашего царя.

— Почему же тогда вас решили убить? — Кия громко всхлипнула.

— Чч-ш, тише! — сердито шикнул незнакомец. — Почему! Ни одна живая душа не знает об этой гробнице. Да, Тутмосу построили погребальный храм, как и всем царям до него. Только его похоронят не там, а здесь, в Долине Шакалов. Тайно! Но они боятся, что кто-нибудь из нас, строителей, может проговориться, вот и ждали, когда мы закончим работу, а потом… Песьи отродья Сета!

— А вы там… — нерешительно начала Кия, — у вас там… среди строителей гробницы не было человека по имени Хои?

— Хои? — пробормотал чужак. — Да, был. Отличный парень. А что?

Его глаза наполнились ужасом, когда девушка взвилась, воздела руки и издала протяжный, пронзительный вопль.

— С ума сошла?! — Незнакомец вскочил, чтобы броситься на девушку, притянуть ее к земле и успокоить, и в тот же миг в его спину вонзилась стрела.

Кия увидела подрагивающее древко с оперением и, не помня себя, будто за ней гнались шакалы, помчалась по узкой тропе в долину. Спотыкаясь, падая, обдирая в кровь колени и снова поднимаясь, она неслась как сумасшедшая, пока не рухнула без сил на том месте, где пустынный горный кряж сменялся плодородными землями.

Юный Тутмос, разодетый, как танцор на священном празднике Опет, вошел в покои своей супруги Хатшепсут.

— Корона фараоном еще не делает! — расхохоталась Хатшепсут, намекая на его помпезный головной убор.

Хатшепсут, расчесывая свои длинные смоляные волосы, слушала чарующую игру слепого арфиста. Кроме фараона, он был единственным мужчиной, которому дозволялось входить в покои юной царицы.

Тутмос снял с головы высокую корону, но и в полосатом сине-красном платке-немесе под ней он выглядел довольно импозантно.

— Сомневаешься в моих способностях, знаю, — усмехнувшись, сказал фараон. Он уселся в изящное кресло с ножками газели и резной спинкой с иероглифами богини мудрости Маат.

Хатшепсут покачала головой:

— Я не сомневаюсь, я знаю это наверняка. Как и то, что Ра каждое утро восходит на небосклоне. Как непреложно то, что мужчина извергает, а женщина принимает в себя. И что все рожденное однажды вернется к Осирису.

Тутмос, неспешно налив вино в золотую чашу, ответил:

— Однако таковой была священная воля твоего отца…

— Помню, — с досадой в голосе оборвала его Хатшепсут. — Поэтому я и стараюсь следовать воле моего отца — да живет он вечно!

— Целыми днями взывал я к Ра-Хорахте — от его восхождения и до заката — и приказывал забивать белых быков, чтобы принести на алтарь Амона лучшие куски. Я обращался к богу с единой молитвой: чтобы он переменил твое отношение ко мне и чтобы ты любила меня, как Исида своего брата и мужа Осириса.

— Что касается любви, тут и вся Эннеада богов бессильна. Тебе известно это.

Тутмос согласно кивнул и с церемонным видом изрек:

— Вскоре серп бога луны Хонсу уступит место серебряному диску, и семьдесят дней обряда бальзамирования закончатся. Но прежде чем жрецы направят к западу священную барку с мумией нашего отца, должно быть заложено семя для потомков крови солнца.

— Смилостивься, Хатор! — Хатшепсут опрокинулась на постель, задрала подол своего калазириса и насмешливо произнесла: — Тогда за дело, сын фараона!

Тутмос повесил голову.

— Только не так, Хенеметамон. — Это второе имя молодой царицы означало «Та, которую объемлет Амон».

— А ты ждешь, что я буду соблазнять тебя, как портовая потаскуха, звуками систра и сладким ароматом моего грота? — Хатшепсут рассмеялась. — Тогда почему бы тебе не взять какую-нибудь безродную, хотя бы нубийскую рабыню с широкими бедрами и толстыми губами? Твой отец тоже был не слишком разборчив, когда брал твою мать.

Тутмос вскочил и в гневе топнул ногой.

— А ты вообще уверена, что царь Тутмос — твой отец? Я, Тутмос младший, его сын, лучшее доказательство тому, что ночами он дарил свою благосклонность другим женщинам. Думаешь, твоя мать Яхмос в это время сидела в гареме, вознося молитвы?

— О нет! — вскипела Хатшепсут. — Когда я еще была ребенком, моя мать Яхмос рассказывала мне такую историю: бог Амон узрел женщину несказанной красоты, стройную, с вьющимися локонами, и послал к ней ибисоголового Тота,[20] чтобы он узнал, кто эта красавица. Тот возвратился и сообщил, что прекраснейшая из прекрасных зовется Яхмос и она верная жена фараона Тутмоса. Тогда бог Амон трижды обернулся вокруг себя и принял облик ее супруга. Он явился во дворец и нашел красавицу спящей. Божественный аромат Амона пробудил Яхмос, и она улыбнулась ему. Амон же воспылал к ней, и она возликовала, пораженная его красой: «О, вершина великолепия, твое сияние объемлет меня!» Тогда Амон, властитель Карнака, обратился к матери моей Яхмос: «Я вложил в твое тело дочь, и ты назовешь ее Лучшая по благородству, то есть Хатшепсут, а также дашь ей еще одно имя — Та, которую объемлет Амон, то есть Хенеметамон». И прежде чем исчезнуть, добавил на прощание: «Моя дочь будет царем этой страны».

Тутмос едва заметно вздрогнул. Он просто не дорос до своей молодой жены. Хатшепсут была не только старше, но и умнее, прозорливее, сильнее его. Так что он отпил из чаши глоток и собрался молча удалиться. Но в этот момент в покои царицы ступила служанка Исида с корзиной сочных румяных яблок и черного винограда. Исида едва вышла из детского возраста, однако под легкой одеждой уже угадывались округлившиеся формы.

— Может, тебе взять ее? — крикнула Хатшепсут вслед униженному супругу.

Взбешенный ее словами, Тутмос развернулся, подступил к оробевшей служанке, сорвал поясок с ее чресл и опрокинул девушку на ложе царицы. Словно мемфисский Апис, он набросился на нее, подмяв под свое тучное тело. С неистовой яростью, одним рывком царь раздвинул стройные бедра служанки и ворвался в нее с такой мощью, что та закричала, как загнанный зверь, который больше не в силах сопротивляться.

— Ты его чувствуешь? — прохрипел Тутмос. — Это обелиск фараона, который вдохнет жизнь в твое тело, подобно бараноголовому Хнуму![21]

— Да, чувствую его, — с дрожью в голосе пискнула Исида. — Чувствую, подобно Нилу, приемлющему в себя весло гребца.

Лицо царицы помрачнело, в глазах разгорелся пламень зависти и злобы. С яростью дикой кошки она кинулась на упивающуюся парочку, вцепилась в супруга, оторвала его от взвизгивающей служанки и гневным взором приказала ей исчезнуть. А потом широко раздвинула ноги, давая понять, что готова принять в себя фараона, подобного Мину с поднятым фаллосом.

На семидесятый день по завершении земной жизни фараона Тутмоса жрец Ур[22] храма в Карнаке созвал жрецов мертвых в палату бальзамирования, где тело фараона лежало в растворе щелочи. Музыканты щипали струны и дули в свои инструменты, танцоры, прищелкивая, высоко прыгали, а рабы махали опахалами из плотных пальмовых ветвей. И над всем этим действом плыли облака фимиама.

Жрец Ур, завершавший обряд бальзамирования, воскликнул:

— Воистину бог солнца ты, владыка о двух головах льва! Ты — Гор и мститель за отца своего Осириса! Священной водой Нила омыли мы тебя спереди и селитрой сзади. В молоке священной коровы Хатхор искупали тебя. И вот все дурное вышло.

Натр вытянул из тела царя все жидкости. Бальзамировщики через единственный, левосторонний, разрез в паху очистили всю брюшную полость от внутренностей, удалили сердце, печень, почки и легкие. Чтобы добраться до мозга, серебряным резцом рассекли носовую перегородку и с помощью железного крюка извлекли его. Теперь все законсервированные органы были помещены в четыре канопы, которые стояли готовыми к погребению вместе с мумией.

Вперед выступил жрец Сем[23] с накинутой на плечо леопардовой шкурой и начал обряд отверзания уст. Жезл с наконечником в виде головы барана он вставил в рот мертвого фараона и повернул так, что клацнули челюсти, а потом начал заупокойную молитву:

— Взирай, Осирис, божественный отец, отверзаю уста сыну твоему, дабы вернулась к нему жизнь! Пусть его Сах не станет добычей червей, подобно телам животных на земле, птиц в поднебесье и рыб в водах! Пусть все его члены и органы навечно останутся при нем, подобно тому, как твой Сах вечно при тебе!

После этого жрецы продолжили ритуал. Они покрыли тело фараона золотом, плотью богов. На пальцы рук и ног надели золотые наперстники. Разрез в паху закрыли золотой пластиной, на руки — до локтя — и на ноги — по колено — надели золотые браслеты и кольца, на шею и грудь возложили золотую пектораль и множество амулетов.

Далее руководство принял на себя жрец Ур. Рабы подали ему щедро пропитанные миррой льняные платки и благоухающее виссонное полотно, нарезанное лентами. Он туго набил рот и нос льном, чтобы не ввалились щеки и не сплющились ноздри, а потом начал бинтовать мумию: сначала руки и ноги, за ними туловище и только под конец голову. После каждого готового слоя за работу принимался второй жрец: он обмазывал виссон кипящей камедью — и так семь раз.

— Восстань, Осирис! — провозгласил жрец. — Ты вновь обрел твердость, о, бог с остановившимся сердцем! Твоя глава снова крепка на спинном хребте, так взойди же на свой трон!

Четверо жрецов поставили мумию, прислонив к стене, четверо других внесли золотой саркофаг, изготовленный самим Тхути, золотых дел мастером при дворе фараона. Это был внутренний гроб в форме мумии с парой крыл, перья коих, покрытые синей и красной эмалью, простирались от плеч до стоп. На груди — изображение коршуна, символа Верхнего Египта. На голове — устремленная вперед священная кобра урей — символ Нижнего Египта. В отличие от спеленатого тела глаза царя были широко открыты.

Саркофаг поставили перед мумией. Рабы фараона внесли кувшины и миски с мясом, хлебом, пивом, вином и фруктами. Верховный жрец воззвал зычным голосом, многократно отразившимся от стен золотой палаты:

— О Осирис! Ты, прямостоящий, возьми на стол твой тысячу жертвенных даров! Это тебе для пиршеств: трех на небе у Ра, трех на земле у Геба.[24]

В торце палаты поднялся тяжелый занавес, и оттуда вышла вдова царя Яхмос в сопровождении Тутмоса, нового фараона, и Хатшепсут, его супруги. Остановившись перед мумией, они склонили головы, а жрецы положили забальзамированного фараона в саркофаг. Тхути собственноручно забил его золотыми гвоздями.

Глухие удары литавр и звонкие цимбал с зубцов храма возвестили о погребальном шествии. Подданные из всех земель царства собрались, чтобы от большого храма в Карнаке до восточного берега Нила проводить в загробный мир своего царя. Здесь толпились крестьяне из дельты на севере, кочевники с верхних порогов на юге; ученые из древнего Мемфиса и жрецы из величайших храмов страны: из Саиса и Буто, из Гелиополя и Бубастиса, из Тиниса и Коптоса, Абидоса и Гермонтиса.

— Он был хорошим богом! — восклицали все, обращаясь друг к другу, и добавляли: — Ра нисходит к западному небосклону!

Множество плакальщиц, юные и старые, простоволосые, с обнаженными грудями, шли впереди процессии. Илом обмазывали они себе головы, дикими воплями оглашали окрестности. Лепестками лотоса, синего и белого, был усыпан последний путь фараона. Жрецы, курившие благовония, пели: «О, Осирис, прими фимиам, оживляющий части твоего тела!..» А между молитвенными песнопениями снова и снова вступали певцы и музыканты, танцовщики и танцовщицы.

Яхмос, Хатшепсут и Мутнофрет, укутанные в покрывала, шли перед гробом. Один лишь Тутмос был в торжественном одеянии: в схенти с искусной плиссировкой и в золотых браслетах. В скрещенных на груди руках он держал плеть и царский скипетр — посох, крюком изогнутый сверху.

Саркофаг с мумией усопшего фараона покоился на четырех шестах, которые несли на вытянутых руках по четыре жреца на каждый. Позади дворцовые слуги и рабы тащили столы, стулья, ложа, дорогую посуду, ценное оружие, украшения, золото и драгоценные камни. Еще никогда египтяне, сопровождавшие царя в последний путь, не видели подобной роскоши.

У мраморных ступеней, ведущих к Нилу, поджидали две сверкающие золотом барки по восемьдесят локтей в длину. Их высоко поднятые носы отражались в бирюзовых водах Великой реки, как пылающие факелы. Саркофаг фараона подняли на возвышение посередине первой барки, позади него заняли место члены царской семьи. Жрецы и вельможи расположились на втором судне.

— На ту сторону, к западу! — провозгласил жрец Ур. — К западу — на барке отца богов Амона, на ту сторону — на барке Нехбет![25]

Народ пал ниц, касаясь головой земли. Гребцы разом опустили весла в бурные воды Нила, и над его просторами полетел многоголосый плач.

Никто не знал, где погребут фараона Тутмоса. Но поговаривали, что гробницу ему выбили в скале, в тайном месте.

В каменоломнях Асуана стояла звенящая жара, обычная для первого месяца времени Засухи пахон. Длинные цепочки нагих рабов тянули по каменистой земле установленные на полозья глыбы розового гранита. Канаты толщиной в руку трещали и скрипели; из-под волокуш вылетали осколки камней с острыми краями и подобно стрелам впивались в потные тела; рабы то и дело со стоном падали наземь. Каждый тесаный камень оставлял после себя кровавый след до того, как был поднят с помощью специального устройства на борт ожидающей барки.

Повыше котловины с ее немилосердной жарой, там, где гулял легкий ветерок, уже не первый день зодчий Инени и его смышленый ученик Сененмут состязались, кто из них выдолбит более тонкий блок из скальной породы розового гранита.

— Ах ты, дерзкий мальчишка! — посмеивался Инени. — Я двум фараонам служил архитектором, я построил святилище для барки Амона в Карнаке. Я возвел пилон перед Большим храмом и обелиски. Отец Хатшепсут пожаловал мне за это титулы начальника житниц Амона и начальника работ. Я тесал камень, когда тебя еще не было на свете. А теперь вдруг являешься ты и начинаешь поучать меня, как ломать гранит!

— О нет, — смутился Сененмут. — Твои искусные постройки знамениты не меньше ступенчатой пирамиды Имхотепа. Торговцы на рынках Фив режут масло не легче, чем ты камень. Но знаешь ли, учитель, я заметил, что твои квадры всегда различны по сечению.

— Конечно! Ведь каждый добытый камень отличен по величине!

— Так-то оно так, учитель. Только вот почему?

— Что значит почему?

— Помнишь, как в Фивах, посвящая меня в тайны нашего дела, ты говорил, что и камни произрастают по воле богов подобно плодам на полях?

— Говорил, ну и что?

— Так разве рост плодов земных не зависит от того, возделано ли поле на южных косогорах и на плодородных почвах Нила или на скалистых откосах пустыни?

Инени призадумался, стараясь понять, к чему клонит ученик.

— Это, без сомнения, так. И посему ты полагаешь, что существуют не только различные виды горных пород вроде гранита, известняка и песчаника, но и разные сорта гранита, например?

Сененмут кивнул.

— Возможно, — без особой охоты согласился Инени, хотя так и не понял, что из этого следует.

А Сененмут схватил учителя за рукав и потащил его через всю каменоломню к высокой скале, в гранитную стену которой он вбил множество деревянных клиньев.

— И что особенного в твоей технике? — удивился Инени. — Тысячу лет египтяне добывали горные породы, забивая в расщелины клинья, которые затем обильно поливали водой, чтобы набухшее дерево раскалывало камень.

— Дело не в технике, господин, — взволнованно возразил Сененмут. — Главное — направление, в котором я ломаю породу. Твоя выработка идет с востока на запад, а моя — с юга на север, ибо, как я определил, именно так выросла эта скала. Возьми эбеновое дерево. Если будешь нарезать его поперек на слишком тонкие плашки, то оно попросту разлетится на мелкие кусочки, а станешь продольно снимать щепу, сможешь ее даже гнуть, и она не сломается.

Инени выглядел озадаченным.

— О Великая Эннеада! — наконец воскликнул он. — Твои наблюдения не лишены смысла. Но пока что, сынок, это не более чем голый вымысел. Подкрепи свою теорию практикой, и я вознагражу тебя не хуже, чем царь награждает своих храбрейших воинов.

Он покачал головой и ушел, не слишком веря в успех начинаний юного подопечного.

К вечеру, когда пришла долгожданная прохлада, Инени снова появился в каменоломне. Сененмут в молчании сидел у расселины, подперев голову руками. Окинув критическим взглядом стену, учитель изрек:

— Тутмос, дабы жил он вечно, и отец его Аменхотеп, да будет он благословен, были моей службой довольны. Я возводил колонны высотой до неба, я вырубил в скале гробницу на глубину вод морских, и никогда не требовалось мне гранитных плит тоньше, чем в ладонь!

— Расскажи, расскажи о гробнице Тутмоса! — пристал Сененмут.

Инени воздел руки.

— Я — хранитель царских тайн. Я ел за его столом и пил с ним вино со склонов плодородных земель. Я любил его, и он отвечал мне любовью. И никогда уста мои не выдадут последнюю тайну фараона.

— Чудные вещи рассказывают люди, — не унимался Сененмут. — Будто бы маги там плавили камень небесным огнем. Во всяком случае ни один раб со всего Верхнего Египта не участвовал в строительных работах.

Инени молчал. Но, поняв, что ученик не успокоится, пока не дождется ответа, назидательно промолвил:

— Не дело смертных совать нос в свершения богов.

— Тихо! — Сененмут вдруг прижал палец к губам. Учитель вопросительно посмотрел на него. — Инени, слышишь? Неужели нет? Послушай же!

Сквозь скалу пробивались натужные стоны вперемежку со звучной дробью, будто в серебряную чашу сыпали гальку. Сененмут отвел Инени в сторону. Звук, превращаясь в треск, стал громче, и внезапно от стены отделился ровный тонкий блок розового гранита высотой с быка.

— О Амон, Мут и Хонсу! — воскликнул Инени и хлопнул себя по ляжкам. — Кто тебя научил этому?!

— Ты, учитель, и никто иной.

— Я?

— Ну конечно! Ты сказал, что камень растет, как стволы наших деревьев. А я только сделал выводы.

Охваченные восторгом, учитель и ученик начали спускаться в долину. О, это открытие непременно перевернет все строительное дело. В будущем и строить будет легче, и постройки станут менее громоздкими.

Неожиданно дорогу им преградил посланец.

— Это ты Сененмут, сын Рамоса и Хатнефер?

— Я.

— Тутмос, царь Обеих земель, требует, чтобы ты явился в Фивы. В Азии поднялось восстание, и фараон созывает всех мужчин моложе двадцати на борьбу с племенами пустыни.

— Но я не обучен владеть оружием! — сказал опешивший Сененмут. — Как я могу сражаться с вооруженными воинами?

— Фараон прославляет твою меткость лучника! — заявил посланец, и Сененмуту показалось, что на его губах мелькнула злорадная ухмылка. Тут Сененмут понял, что у него есть не просто враг, а смертельный враг, козней которого невозможно избежать. — С первым лучом Ра барка будет ждать тебя!

Несчастному юноше только и оставалось, что ответить:

— Я буду в срок.

III

Жилище прорицателя Перу находилось за городской чертой, там, где торговцы держали свои амбары, а каменотесы занимались ремеслом прямо под открытым небом, — стало быть, не самое достойное место. Худая молва шла об этом районе еще и потому, что с наступлением темноты публичные женщины Фив устраивали здесь свидания. Тут были красотки на любой вкус: стройные газели из провинции с горящим взором и пышнотелые нубийки.

— Мин во мне, — заплетающимся языком едва выговорил хорошо набравшийся фиванец. — А в тебе? — Это означало не что иное, как «Давай позабавимся вдвоем!»

Однако закутанная в покрывало госпожа и ее пожилая спутница, не удостоив пьянчужку ответа, просто свернули с пути. Это были Хатшепсут и Сат-Ра, скрывавшие свои лица.

— Лучше бы мы позвали провидца во дворец! — шепнула царица на ухо кормилице.

— Тогда завтра даже дети от верхних порогов до дельты судачили бы об этом, будь уверена. Впрочем, мы уже пришли.

Сат-Ра толкнула калитку во внутренний двор. Утки и индюки бросились врассыпную, а им навстречу вышел худосочный человечек — провидец Перу.

— Я привела к тебе госпожу знатного происхождения, — едва слышно промолвила Сат-Ра, будто в темном дворе за ними могли шпионить невидимые соглядатаи. — Мин не обошел госпожу своей милостью и вздул ее живот. И вот теперь она спрашивает тебя, ожидать ли ей наследника.

Перу понятливо кивнул и пригласил обеих женщин в скромно обставленное жилище, посередине которого находился зеленый бассейн с красными золотыми рыбками и лазоревыми абидосскими. Хатшепсут и кормилица опустились на подушки, Перу стал на колени по другую сторону бассейна. Два масляных светильника едва освещали помещение.

Сосновой лучиной провидец накалил какие-то коричневые зерна, от которых повалил едкий дым. Глубоко вдохнув этот чад, Перу забормотал:

— О, Бес с двумя змеями, ты, охраняющий жизнь в этой жизни, дай ответ!

Он устремил взгляд в зеленый бассейн, где плавало отражение закутанной царицы, которое со всех сторон то и дело пересекали красные и синие рыбки. Перу тяжело дышал. Опершись на тонкие руки, он склонил голову к воде, словно собирался напиться. Медленно, как мельничное колесо, поднимались его веки. Вдруг провидец закинул голову, так что в открытых глазах остались видны лишь белки. Хатшепсут затрепетала. А он заговорил срывающимся голосом:

— Вижу, две женщины рожают в один час. Та, что с золотом, порождает льва; та, что с камнем, производит на свет кошку.

Едва закончив пророчество, обессиленный провидец погрузился в себя. Хатшепсут и Сат-Ра недоуменно переглянулись.

На обратном пути обе пытались растолковать значение предсказания. В конце концов Хатшепсут решила, что «женщиной с золотом» может быть только она.

— Ну какая женщина во всем царстве имеет золота больше, чем я? — подытожила она.

— Конечно, — подхватила Сат-Ра, — а лев — это фараон. Ты дашь жизнь наследнику престола, дабы жил он вечно!

Хатшепсут и кормилица обнялись.

— Надо принести Мину благодарственную жертву.

— О чем ты задумалась? — спросила Сат-Ра явно озабоченную царицу, когда обе уже сидели в покоях дворца.

— Меня мучает мысль об отце моего ребенка.

— Тутмос?

Хатшепсут пожала плечами.

— Так, значит, Сененмут!

Хатшепсут молчала.

— Признайся, ты ведь любишь этого Сененмута!

— Он променял меня на простую солдатскую потаскуху! Меня, царицу!

Сат-Ра погладила Хатшепсут по голове.

— В постели нет цариц. В постели ты всего лишь женщина со своими слабыми и сильными сторонами, с достоинствами и недостатками.

И Хатшепсут вдруг почувствовала себя маленькой беззащитной девочкой. Разрыдавшись, она упала на грудь кормилице, как всегда делала, когда была ребенком.

— Надо сказать Сененмуту, — всхлипывала царица, — надо сказать ему об этом. Он сейчас в каменоломнях у порогов Нила. — Ее тело снова содрогнулось от рыданий.

— Но ведь ты не знаешь наверняка, он ли отец ребенка. А может, это все-таки Тутмос?

Хатшепсут воскликнула:

— Да пойми ты, я чувствую, чувствую это!

Сат-Ра немного помолчала, а потом сдержанно заметила:

— Сененмут здесь, в Фивах.

Царица затаила дыхание.

— Тутмос повелел ему явиться. Он желает взять его в поход против азиатов.

— Но Сененмут не обучен быть воином! Его орудия — мелок и отвес, с ними он обходится ловчее, чем с копьем и кинжалом!

Сат-Ра смущенно отвела глаза.

Тут Хатшепсут вскочила, подобрала подол длинного калазириса с множеством складок и побежала через тускло освещенную колоннаду к покоям царя.

Тутмос сидел за мраморным столом, на котором были разложены карты и свитки папируса. Здесь же находились визирь Сенземаб, начальник войск Птаххотеп, управитель дома Минхотеп и писец Неферабет.

— Война — дело мужчин, — изрек фараон, увидев запыхавшуюся Хатшепсут. — И женщине здесь не место.

— Однако мужчины, которых ты ведешь в поход, все еще дело женщин, — надменно возразила царица супругу и жестом велела советникам оставить их наедине. Склонившись, вельможи удалились.

— Ты приказал Сененмуту явиться из каменоломни, — запальчиво начала она. — Зачем?

Тутмос заглянул в глаза Хатшепсут, пылавшие яростью, и решимость, с которой он встретил ее, растаяла.

— Мне требуются лучшие лучники царства в войне против азиатов.

— Сененмут не лучник! Он учится на архитектора и когда-нибудь возведет храм во славу бога.

— Он убил твою служанку одной стрелой.

Молодая царица подступила вплотную к фараону и в бешенстве прошипела:

— Сам Амон возвестил, что это было несчастным случаем. А ты, как посмотрю, пренебрегаешь даже священной волей отца фараонов Амона!

Тутмос вздрогнул. А Хатшепсут продолжала:

— Для тебя важнее дешевая месть человеку, который тебе ничего не сделал.

— Он отнял у меня жену!

— Отнять можно то, чем владеешь, но ты мне не хозяин. Ты знаешь не хуже меня, что брачными узами нас связала лишь воля отца, да живет он вечно, чтобы сохранилась кровь солнца. — Сказав это, она повернулась и уже на ходу бросила: — Даже не думай брать Сененмута в военный поход против азиатов! Это тебе говорит Хатшепсут, возлюбленная Амона!

— Что ты видишь? — напористо вопрошал Тети, обхватив черную рабыню за плечи.

Волхв, подталкивая, заставил Нгату идти вперед по своей затемненной лаборатории, во всех углах которой бурлило и клокотало, как на южных порогах Нила.

— Что ты видишь, Нгата?

— Ничего, господин, — растерянно отвечала рабыня. — Ничего не вижу, здесь темно.

— Хорошо. А теперь будь внимательна. Очень внимательна!

В полумраке послышался звон стекла, стук капель о донышко, и вдруг один из стеклянных сосудов засветился — сначала едва заметно, потом все сильнее и сильнее, будто разгорался масляный светильник.

— Что ты видишь? — снова спросил Тети.

— Горит светильник.

— Где ты видишь светильник?

— Там.

— Если это масляный светильник, покажи мне пламя!

Нгата подошла ближе к сияющему стеклу.

— Нгата не видит огонь. Сосуд светится сам.

— Правильно, Нгата. Жидкость в сосуде светится сама по себе, так же ярко, как Ра над горизонтом.

— Ты колдун, господин, — боязливо произнесла нубийка и отступила на два шага.

Но Тети пододвинул к ней второй стеклянный сосуд с зеленоватой жидкостью, затем взял чашу и накапал оттуда несколько капель другой жидкости. Как только они смешались с содержимым сосуда, он тут же начал светиться; и чем больше Тети подливал из чаши, тем сильнее светился сосуд.

— Здесь нет никакого колдовства, — возликовал Тети. — Это наука! Это жидкий свет. Я назову его кровью Ра.

Раз за разом волхв повторял свой опыт, и всякий раз он удавался. Сосуды начинали излучать свет один за другим.

— Ночи конец, теперь будет вечный день. И сделал это открытие я, Тети.

— Это неправильно, господин! — робко возразила Нгата, глядя на гениальную находку мага. — Если бы боги хотели, чтобы день длился вечно, они не создали бы ночь.

— Ночь — это зло! — возбужденно воскликнул Тети. — Зло, снова и снова подчиняющее себе человека. Но если я подчиню его себе, тогда вся земная власть будет принадлежать мне! Тогда я буду могущественнее мудрого визиря Сенземаба, да что там, могущественнее фараона Тутмоса! Тогда я стану Амоном!

С этими словами он взял светящийся сосуд и, держа его в вытянутой руке, медленно вылил содержимое на каменный пол. Жидкость сразу же зажурчала, зашипела, и во все стороны полетели раскаленные искры, как в кузнечном горне оружейника Онтепа. На камнях образовалась лужица, от которой к потолку поднялся зеленоватый мерцающий луч, подобный тем, что посылают серебряные зеркала во дворце фараона. Беспокойно подрагивая, как по вечерам цветки папируса на ветру, жидкий свет, подчиняясь силе тяжести, нашел себе путь к зазорам меж камней. Растекаясь по всем направлениям, он рисовал жутковатую сеть из больших и маленьких прямоугольников. Казалось, пол превратился в ночное небо богини Нут, порой в долине Нила усеянное горящими, мерцающими звездными фигурами.

Нгата опустилась на колени, прижала лоб и ладони к холодному камню. Страх перед неведомым, запретным, кощунственным заставлял ее импульсивно вздрагивать, будто от ударов плети хозяина.

— Боги накажут тебя и разрежут твое тело на куски, как Осириса! — всхлипывала рабыня. — Они не допустят, чтобы ты использовал во зло их дары!

Словно в трансе, Тети выливал жидкость на пол, сосуд за сосудом, и Нгата, испугавшись, что пылающая вода сожжет ее заживо, вскочила и обратилась в бегство, подобно зайцу на плодородных полях.

Изо рта чародея вырвался жуткий смех, который всегда повергал Нгату в трепет, потому что звучал он так же нечеловечески, как пронзительные вопли женщин, распевающих в храме Амона в Карнаке. Последний светящийся сосуд Тети не опорожнил, а схватив его, выскочил с ним из дома, и долго еще над Фивами, окутанными вечерними сумерками, разносился ужасающий хохот.

Два копьеносца сопровождали архитектора Инени и его ученика Сененмута, когда они шли по пальмовой аллее, ведущей к дворцу. Блестящие бараноголовые сфинксы из белого полированного мрамора длинной чередой тянулись по обеим сторонам дороги. Сененмут выглядел взволнованным.

Почему царица Хатшепсут призвала его во дворец вместе с Инени? Не ее ли заслуга в том, что фараон, повелевший ему явиться в Фивы, отправился в Азию без него? С той ночи, как царица застала его в объятиях Руи, он ее больше не видел и сейчас опасался мести. Он слишком хорошо знал Хатшепсут, знал, на что способна женщина с уязвленным самолюбием.

Если бы царица приняла их в тронном зале, где обычно принимал фараон, Сененмут чувствовал бы себя увереннее, но копьеносцы вели их с Инени к покоям Хатшепсут. Это не предвещало ничего хорошего.

Оказавшись перед царицей, возлежавшей на ложе и не делавшей тайны из своей беременности, Сененмут сильно испугался. Служанка навевала прохладу, обмахивая ее большим опахалом из страусовых перьев, а она, не удостоив внимания приветствие юноши, даже не одарив его взглядом, обратилась к Инени:

— Я позвала тебя, преданнейший из преданных, потому что однажды и мне придет время подумать об уходе на запад. Чтобы долго не распространяться, скажу: по желанию моего сердца ты построишь мне на той стороне Великой реки гробницу, подобную той, что выстроил моему отцу, да живет он вечно. Тайную, как обитель богов, и глубокую, как лабиринт Аписа в Мемфисе, ибо, когда я отправлюсь к Осирису, никто не должен завладеть мною.

Инени не проронил ни слова.

— Ты молчишь? — Хатшепсут нахмурилась.

И тогда Инени заговорил, чинно и обстоятельно:

— Госпожа, ты не хуже меня знаешь наш древний священный обычай: восседая на трон, новый фараон в тот же день начинает приготовления для строительства своей усыпальницы. Тутмос, твой супруг, еще очень юн, и воинственные азиаты до сих пор мешали ему сделать этот шаг. И все-таки по закону один лишь фараон вправе строить гробницу для вечности, а его главная царственная жена разделяет с ним вечный приют. Так однажды мать твоя Яхмос обретет покой в потаенных погребальных камерах…

Хатшепсут порывисто села, ее темные глаза угрожающе сверкнули.

— Ты отказываешься повиноваться мне, твоей царице, потому лишь, что считаешь, будто все деяния наших предков свершались по священной воле богов?!

Инени пожал плечами.

— Я служил твоему отцу и отцу твоего отца. Я получил в награду золотое Ожерелье доблести, потому что всегда говорил честно и прямо, как никто другой во всем царстве. Должно ли мне теперь изменить своей славе?

— Ты должен повиноваться твоей царице! — раздраженно воскликнула Хатшепсут. — Ты на самом деле веришь, что Тутмос, этот малолетний выродок, правит Обеими странами? Тутмос не способен принять даже мало-мальски самостоятельного решения. Сегодня его слух обращен к начальникам войск, завтра — к жрецам Амона, а послезавтра, если они ему польстят и обнадежат пустыми обещаниями, он будет слушать лодочников с берегов Нила. Он — позор для Ра!

— Он — фараон, и только ему я должен повиноваться!

Лучше бы Инени не произносил этих слов! Опасная, как желто-крапчатая змея в горячих песках пустыни, Хатшепсут соскользнула со своего ложа и, словно кобра-урей, распустившая щитки и готовая нанести удар, подобралась к старцу и едва слышно зашипела:

— Прочь с глаз моих! И поостерегись вставать у меня на пути!

Инени, знавший своенравную царицу еще с той поры, когда она сосала грудь кормилицы, предпочел промолчать. Быстро поклонившись, он вышел из покоев. Сененмут сделал попытку улизнуть вслед за учителем, но Хатшепсут резко крикнула:

— Останься!

Сененмут вздрогнул.

— Подойди ближе, — ласково произнесла царица, сменив гнев на милость, когда заметила смятение юноши. Она снова улеглась на высокое ложе и протянула к нему руку. — Почему ты боишься меня?

Сененмут попробовал улыбнуться, но вышла лишь жалкая гримаса.

— Из-за этой глупой истории с Руей? Забудь! Женщины в ее пору ненасытны подобно шакалам в пустыне. Они не пропускают ни одного мужчины, попадающегося им на пути.

— Я не хотел! — Сененмут сам услышал, как беспомощно и неубедительно прозвучали его слова.

Но Хатшепсут, казалось, даже не заметила этого; она приняла неуклюжее извинение и продолжила без тени иронии:

— Ты слишком хорош для этой солдатской потаскухи. Она тащит к себе в постель каждого, до кого может дотянуться. И неопытный юноша вроде тебя беззащитен в когтях ловкой бабенки. Нет, ты ничего не мог поделать!

Сененмут перевел дыхание и набрал полную грудь воздуха, чтобы объяснить, как подпал под чары Руи и ее любовных игр, но вдруг ощутил под своей ладонью круглый живот. Хатшепсут провела его правой рукой по своему животу и заглянула Сененмуту в глаза.

— Ты чувствуешь нового Гора во мне, скажи, чувствуешь?

Юноша залился краской. Он чувствовал только, как с него градом льет пот, и не знал, что говорить. Он кивнул.

— Возможно, это твой сын, — донесся до него голос Хатшепсут. — Возможно, ты породишь нового Гора. — Она крепче прижала его руку к животу.

О, Амон, Мут и Хонсу, вся триада фиванских богов! Не мог же он, крестьянский сын, выходец с городских окраин…

— Ты насмехаешься надо мной, благородная госпожа!

— Зачем мне это надо? — Хатшепсут пожала плечами. — Только грубые рыбачки с берегов Великой реки потешаются над наследником крови, вложенным в их тело.

Сененмут отобрал свою руку у царицы и вытер пот со лба. Хатшепсут, великая владычица Обеих земель, ждет от него сына! Сына?

— А откуда ты знаешь, что это сын?

— Так предсказал прорицатель.

— И ты признаешь меня отцом твоего ребенка?

Хатшепсут с лукавой улыбкой опустила глаза, будто говорила: может, да, а может, нет. А потом ответила совершенно серьезно:

— Знай же, Сененмут, главная жена фараона всегда производит на свет сына Ра! Но сделай фараон рабе своей Исиде хоть десять сыновей — все они будут ублюдками!

Мысль о том, что он мог породить сына, который когда-нибудь сядет на трон Гора, повергла Сененмута в трепет. Он, сын Рамоса и Хатнефер, станет отцом фараона? Не может быть! Никогда!

Хатшепсут, без труда разгадавшая мучившие любовника мысли, быстро сменила тему.

— Мне сообщили, — сказала она, — что ты проявляешь таланты на поприще искусства.

— Да, госпожа. Работать с различными горными породами для меня большая радость.

— Инени полагает, что скоро ты и его превзойдешь по мастерству.

Сененмут смущенно улыбнулся.

— Учитель — великий архитектор. Его глаз остер, как у сокола, и пытлив, как у ибиса. Я не стою и пылинки с его сандалии!

— В сердце моем я давно решила, — выслушав пылкую речь юноши, продолжала царица, — что ты построишь мне усыпальницу, равной которой еще не было. Она будет глубже и величественнее, чем у отца моего Тутмоса.

— О, главная супруга фараона! — испуганно воскликнул Сененмут. — Волею богов мне был уготован удел дважды в году возделывать скудное поле отца моего Рамоса, которое плодоносит благодаря илу, приносимому Великой рекой. По милости твоей и благосклонности учителя Инени обучился я вместо того обрабатывать твердый камень и сегодня уже могу выстроить дом с колоннами. Однако для царской гробницы недостает мне опыта и…

— Значит, и ты противишься моим планам? — перебила его царица.

— О Амон, нет, никогда я не посмел бы! Лишь признаюсь, что планы твои превосходят мои способности.

— Инени тебе поможет.

— Инени? Ты только что удалила его!

Хатшепсут рассмеялась.

— Старый Инени — благочестивый и богобоязненный человек, всю свою жизнь подчиняющийся воле богов. Он усмотрел кощунство в том, что главная царская жена захотела построить себе гробницу, когда даже сам фараон еще не имеет места упокоения. Только Инени еще не знает, что фараон — это я!

Перед великим пилоном храма Амона в Карнаке стражи преградили ему путь длинными копьями.

— Доложите верховному жрецу Хапусенебу: Тети, целитель, желает с ним говорить — немедленно!

Стражник вскоре вернулся и спросил, не может ли маг явиться завтра — пророк Амона занят.

Тети вскипел от ярости. Его назвали магом! Разве это не оскорбление? Тети не слишком жаловал Хапусенеба, и их антипатия была взаимной, но сейчас, когда нужно было осуществить задуманный план, он вряд ли мог обойтись без содействия верховного жреца. Поэтому Тети во второй раз послал стражника, чтобы он передал Хапусенебу, что тот определенно пожалеет, если не примет его сегодня же. Дело чрезвычайной важности — и для верховного жреца тоже!

Наконец появился Пуемре, второй жрец Амона, и, узнав, что Тети пришел передать им тайну, которая, по его словам, повергнет в замешательство самих богов, жрец повелел волхву следовать за ним. Они пересекли вымощенный белым мрамором двор, в центре которого в ночное небо уходила покрытая золотом статуя владыки Карнака бога Амона. Проходя мимо нее, жрец упал на колени и коснулся лбом еще не остывшего от дневной жары камня. Тети последовал его примеру, а после подхватил свою круглую корзину с крышкой и поспешил за Пуемре.

За одной из бесчисленных мощных колонн, окружавших двор, Тети померещилась знакомая фигура, которую он никак не ожидал увидеть здесь, но волхв тут же отринул эти мысли — его миссия казалась ему важнее. Когда он еще раз обернулся, чтобы проверить, не обманулся ли, фигура уже исчезла, а молчаливый до сей поры жрец изрек сурово, чуть ли не угрожающе:

— Сюда! Следуй за мной!

Тети сделал еще несколько шагов, что вполне удовлетворило Пуемре.

— Какое прошение у тебя к верховному жрецу Амона? — без обиняков спросил Хапусенеб и нетерпеливо добавил: — Говори, маг!

В Тети поднялось желание немедля убраться отсюда, ибо в тот момент ему показалось немыслимым вступать в соглашение с этими индюками. О Великая Эннеада! Он вовсе не считал себя магом, колдуном или чародеем! Его эксперименты, его успехи во врачевании основывались не на каком-то там шарлатанстве или заклинаниях, имеющих весьма сомнительную пользу. Он, Тети, — человек науки! Человек блестящего ума!

Между тем Хапусенеб продолжал свой допрос:

— Что ты принес в своей корзине?

— Кровь Ра, — ответил Тети столь же прямо, и его лицо расплылось в торжествующей ухмылке, ибо жрецы Амона застыли подобно соляным столбам. Ни одному смертному не дозволено быть неучтивым с пророками Амона, так что любая шутка исключалась. Вопрос лишь в том, что скрывается под этим загадочным «кровь Ра».

Огорошенные заявлением странного посетителя, жрецы, словно два ученика в доме писца, поочередно отвечали на все дальнейшие вопросы Тети. Нет, здесь никто не помешает, ибо никто не посмеет сюда войти, пока не последует удар золотого гонга; да, они не поддадутся страху, даже свершись в следующее мгновение чудо пред их глазами.

Как только на стенах, выложенных красными и синими плитками, погасили масляные светильники, Тети вынул из своей корзины светящийся стеклянный сосуд и молниеносным движением выплеснул его содержимое на полированный мраморный пол. Странная жидкость тут же забурлила, зашипела, а затем посыпались искры, желтые и зеленые, — и в темном помещении стало светло, как при ярком свете дня. Словно сраженные молнией, пророки Амона бросились на пол, положив головы на согнутые в локтях руки.

Тети торжествовал.

— Это кровь солнца, которую открыл Тети. Не маг Тети, не колдун Тети, нет! Тети гений — гений науки! — восклицал он.

И пока пылающая вода растекалась по залу тонкими светящимися ручейками, заполняя зазоры между мраморными плитами, Хапусенеб и Пуемре боязливо отползали от жидкого огня, бормоча молитвы подобно носильщикам барки Амона в месяце паофи на священном празднике Опет:

— О, кровь Амона-Ра, пересекающего небесный океан на золотой барке, помилуй твоих слуг-гребцов!

Тети наслаждался триумфом.

С ужимками, как зазывала на рыночной площади, он стал скакать над светящимися лужицами и ручейками, будто хотел показать свою власть над происходящим и продемонстрировать: смотрите, меня не устрашает кровь Ра, потому что я ее открыл!

С трудом вернув себе самообладание, жрецы настороженно рассматривали текучий свет. Затем, подобравшись поближе, они качали головами и бросали взгляды на Тети, который стоял с широко расставленными ногами и скрещенными на груди руками и ухмылялся. Это была язвительная ухмылка, злобная гримаса человека, над которым всю жизнь глумились, которым пренебрегали, и вот теперь, когда боги были посрамлены, его призвали на высокий совет.

— С этим, — благоговейно изрек Хапусенеб, — вся земная власть у тебя.

Тети покачал головой.

— Еще нет, но я могу достичь ее! С кровью Ра я могу выследить любого врага в ночи, могу заставить народ работать во тьме, как при свете дня. Могу рыть тайные ходы в глубоких пещерах без помощи серебряных зеркал. Где только и когда только ни повелю, настанет день, ясный белый день. Само око Гора будет мне подвластно!

Оба жреца дружно закивали.

— И какую ты хочешь награду за эту тайну?

— Награду? — Тети расхохотался. — Награду! Ни золотом пустыни, ни стадами в тысячи голов на плодородных землях Нила, ни угодьями в дельте не расплатиться вам за мою тайну.

— Ты хочешь сохранить ее? Унести с собой в гробницу?

— Верно, — ответил Тети, — хотя, возможно…

— Возможно что? — Хапусенеб и Пуемре подступили к нему.

— У вас, бритоголовых, большая власть, — издалека начал Тети.

Пуемре перебил его:

— Власть не у нас в руках, боги направляют наши деяния. Мы служим воле богов.

Тети нетерпеливо отмахнулся:

— Где владения, там и власть. Ваши богатства от подношений больше того, чем владеет фараон. И народ скорее перестанет повиноваться воле царя, чем так называемой «воле богов». А это значит, что фараон — всего лишь правитель вашей милостью.

Бритоголовые оторопело молчали. Первым опомнился Хапусенеб.

— Фараон — сын Ра! — воскликнул он, и в словах его послышалась угроза.

— Ублюдок он! — бросил Тети в лицо верховному жрецу. — Или ты в самом деле веришь, что в жилах Мутнофрет течет кровь бога солнца? Ты только посмотри на этого Тутмоса! Разве не выглядит он как дитя с запоздалым развитием, нравом стельной коровы и умом нубийского раба?

— Он — законный преемник на троне Гора! — вступился Пуемре.

— Законный, законный!.. А что есть закон в царстве фараоновом? Закон — это то, что вас устраивает, вам выгодно и не подрывает вашу власть! С таким же правом, как Тутмос, и я мог бы быть фараоном!

— Его отцом был Тутмос, сын бога, да живет он вечно!

— А моим отцом был Антеф, да живет он вечно! Только не через отца передается кровь солнца, а через мать, главную царскую жену. У Яхмос нет сына. Вот и сделался Тутмос фараоном — только потому, что царь однажды взял его мать. А почему бы ему не соблазнить мою мать? Она была куда пленительнее Мутнофрет!

— Если я тебя верно понял, ты предъявляешь притязания на трон? — осторожно осведомился Хапусенеб.

Прежде чем заговорить снова, Тети основательно обдумал ответ.

— Я не предъявляю никаких притязаний, — осторожно произнес он. — Но уступлю требованию народа, если он захочет увидеть меня на троне!

— Ты не в своем уме!

— Не больше, чем молодой Тутмос, который исполняет обязанности царя соответственно своим способностям каменотеса с горных склонов. А я — человек науки. Пусть и не благороден по рождению, зато умею лечить больных, вырезать опухоли из их внутренностей, знаю, по каким каналам сердце человека качает кровь. А теперь еще я открыл кровь Ра, перед которой люди будут падать ниц и поклоняться ей.

— Проклятие Амона падет на твою голову! — выкрикнул Пуемре, однако Хапусенеб, старейший из жрецов, сдержал неразумный порыв, положив руку ему на плечо.

— Не клади его слова на чашу весов, — обратился он к Тети. — В нем еще нет рассудительности зрелого возраста, присущей тебе. Во всяком случае я не сомневаюсь: ты знаешь, что делаешь.

Тети, хладнокровный и хорошо владевший собой, кивнул.

— Так и есть. Если бы я хотел сохранить тайну для себя, меня бы здесь не было.

— Ты выдашь ее нам? — спросил Хапусенеб в радостном предвкушении.

— Как только достигну своей цели.

Жрецы повесили головы, а Пуемре, обескураженный, изумился:

— Как же ты ее достигнешь? Тутмос юн годами, а Хатшепсут носит в себе плод Мина.

— Вот, смотрите. — Тети злобно ухмыльнулся. — Настало время показать, что ваше влияние не ограничено стенами храма. Если благодаря вам молодой Тутмос стал фараоном, значит, вашей священной воли достанет, чтобы лишить фараона трона.

Пуемре вопрошающе поглядел на верховного жреца. Неужели Хапусенеб станет терпеливо сносить такое?! Но старейший умел держать себя в руках.

— Тутмос слаб, это ни для кого не секрет, — взвешивая каждое слово, заговорил он. — Слишком слаб, чтобы править Обеими странами. Но не сбрасывай со счетов Хатшепсут. Царица сильна, как бык. Она — живое воплощение бога войны Монта. И кто выступит врагом фараону, будет в противниках иметь Хатшепсут.

— Пусть Хатшепсут вас не заботит, — возразил Тети. — Оставьте ее мне.

Маг сунул руку в свою корзину и вынул вторую склянку. Жрецы с подозрением наблюдали, как он заткнул большим пальцем горлышко сосуда и перевернул его. Лишь только Тети стряхнул несколько капель загадочной жидкости на светящиеся лужицы и ручейки, как яркий свет начал затухать, постепенно слабея, и, наконец, совсем погас. Потребовалось время, чтобы глаза Хапусенеба и Пуемре привыкли к тусклому мерцанию масляного светильника. А когда Пуемре разжег еще несколько, оба устремили напряженные взгляды на белый мрамор, чтобы рассмотреть, что осталось от поразительного явления. Но на полу не было ничего, кроме пары мелких лужиц обычной воды. Маг же как сквозь землю провалился.

Сененмут и Хапусенеб переправились через Нил и в сопровождении четырех лучников из дворцовой гвардии отправились в путь к Долине Шакалов. Крестьяне и пастухи, встречавшиеся им по дороге, падали перед высокими господами на колени и пытались целовать им руки. Юному Сененмуту все это было в новинку, Хапусенеб же тяготился докучливыми простолюдинами и отталкивал их от себя.

— Таково желание царицы, — говорил верховный жрец, пока они шли убранными полями, отливавшими на солнце всеми оттенками желто-коричневого. — Это весьма необычное и дерзкое требование, но ведь и Хатшепсут необыкновенная женщина.

Сененмут согласно кивнул. Он не знал, посвящен ли Хапусенеб в их близкие отношения с царицей. Но как бы там ни было, именно его, новичка, она облекла своим доверием, и он выполнит ее задание.

Хапусенеб, похоже, разгадал мысли юноши, поскольку неожиданно сказал:

— Ты еще никогда не видел гробниц фараонов, однако с сей поры причислен к посвященным. Можешь задавать вопросы, и я отвечу на них. Я даже покажу тебе то место, где Инени построил усыпальницу для отца Хатшепсут. Но знай: любое неосторожное слово, сорвавшееся с твоих уст, означает для тебя смерть. Лишь горстка людей знает дом Осириса.

— А как же строительные рабочие? — удивился Сененмут.

Верховный жрец посмотрел на него так, будто он изрек что-то кощунственное, усомнился в божественности Амона, владыки Карнака, — и молча продолжил путь. Тут до Сененмута дошло, насколько неподобающим и глупым был его вопрос. Несомненно, после выполнения работ их всех погубили.

— Сколько работников вы мне дадите? — поспешил осведомиться он, пытаясь загладить неловкость.

— Обойдешься двумя с половиной десятками.

— Ладно. А какой глубины гробница Тутмоса, да живет он вечно, как велика погребальная камера и сколько там других камер?

Ничего не ответив, Хапусенеб ускорил шаг, так что Сененмут с трудом поспевал за ним.

— Погребальная камера должна иметь размеры спальных покоев царицы, не больше и не меньше, — после паузы вымолвил жрец.

Сененмут смешался. Он не знал, как быть дальше. Спросить: «А как велики покои царицы?» — и в ответ получить насмешливое замечание Хапусенеба: «Только не делай вид, что не знаешь спальни госпожи»? Или промолчать и тем самым избавить себя от насмешек? Он выбрал второе.

— А какой глубины?

— Какой глубины, какой глубины! — проворчал бритоголовый. — Десять локтей или сто, какое это имеет значение? Главное — чтобы никакой грабитель не смог найти гробницу!

Сененмут подивился, с какой легкостью старец устремился вверх по узкой горной тропе к Долине Шакалов. Добравшись до вершины, верховный жрец обернулся и простер руку к сопровождавшим их лучникам. Те мгновенно остановились и рассыпались по склону, взяв луки наизготовку и осматриваясь по сторонам. А Хапусенеб поднял надо лбом Сененмута правую руку, растопырив пальцы подобно пальмовой ветви, и тихонько, но внятно забубнил:

— О, Осирис, завершивший свой круг, ты, прекрасноликий повелитель царства мертвых, смотри, здесь, на месте истины, слуга твой Сененмут. Он пришел, чтобы исполнить повеление своей царицы и заложить на западном горизонте усыпальницу, прежде чем птаха души сядет на ее мертвое тело. Дай ему силы на земле и просветления под землей и простри над ним крыло забвения.

После этого он семь раз стукнул Сененмута по лбу большим пальцем. Юноша еще не успел открыть глаза, а бритоголовый уже продолжил свой путь.

— Видишь? — Хапусенеб указал на выступ скалы на противоположной стороне долины, раскинувшейся перед ними. — Оттуда семь локтей к южному и семь к восточному солнцу, там вход в гробницу Тутмоса.

Сененмут на глаз прикинул координаты, данные жрецом.

— Неужели там? — удивился он. — Именно так я и думал.

Бритоголовый недоверчиво посмотрел на него.

— Это же самое простое решение! — убежденно заверил его Сененмут. — С технической точки зрения. Но и для расхитителей гробниц оно очевидно, так что ее легко найти.

Перед ней, в постели начальника войск, лежал Сененмут, стыдливо прикрывая наготу льняным покрывалом.

Хапусенеб нахмурился.

— Посмотрим, найдешь ли ты лучшее место. Можешь выбирать, где тебе хочется.

По гребню горы они обошли Долину Шакалов и добрались до перешейка, откуда на запад открывалась вторая котловина.

— Долина Обезьян, — пояснил Хапусенеб. — Но она настолько зловещая и неприступная, что туда еще никто не ступал — не считая стай обезьян, конечно.

— Разве не такой мне дан наказ: построить гробницу для вечности, неприступную, как царство Осириса?

— Ты хочешь здесь?

Сененмут кивнул.

— Видишь выступ скалы на той стороне? Вон там, на половинной высоте, будет вход.

Хапусенеб отмахнулся:

— Ах, юноша, слава, что ты режешь камень, как крестьянин головку сыра, бежит впереди тебя. Я вовсе не умаляю твоих способностей, но поразмысли: потребуются головокружительные конструкции, чтобы поднимать рабочих и инструмент от подножия на такую высоту!

— Ничуть не бывало, верховный жрец Амона, — с улыбкой ответил Сененмут. — И рабочих, и инвентарь я буду спускать сверху, со скалы, так что потребуются лишь прочные канаты, ничего больше. А по окончании строительства я на них же спущу рабочих в долину, и пусть они найдут путь домой.

Хапусенеб изумился:

— Воистину Птах, ваятель земли, вложил в твою колыбель талант. Ты еще поднимешься выше великого Имхотепа!

Сененмут засмеялся, сердце его ликовало. И когда на долину легли длинные черные тени, оба ступили на обратную тропу, погрузившись в собственные мысли. В том месте, где каменистая тропа переходила в плодородные земли, верховный жрец внезапно остановился.

— Погребальная камера царицы должна быть больше, чем ее спальные покои, — поколебавшись, начал он. — Она послужит и царю. — И с этими словами, не оборачиваясь, зашагал дальше.

Сененмут не отважился задать вопрос.

В месяце паофи, втором месяце времени Половодья, Хатшепсут разрешалась от бремени.

Бес, добрый карлик на кривых ногах, покровитель рожениц, красовался над ложем царицы. Сат-Ра, кормилица, рассыпала перед ним крупинки ладана, которые теперь курились в раскаленной чаше, и твердила благочестивые молитвы, чтобы ребенок родился здоровым и миллионы лет правил Египтом. По полу лениво шлепали лягушки-быки размером с кошку, священные животные богини Хекет, помощницы при родах.

Измученная схватками, Хатшепсут металась на ложе. Сат-Ра взяла ее руку и прижала к своей груди.

— Хекет с тобой, будь покойна, — утешала она, вытирая пот со лба царицы.

Из соседних покоев, открытых небу, лился аромат сикоморов, а птицы, багряные, как цвет спускающегося Ра, с широко раскрытыми клювами насвистывали таинственные трели. По встроенному бассейну, глубиной по щиколотку, важно вышагивали длинноногие журавли и весело плескались утки с изумрудно-зеленым отливом перьев и белой окантовкой вокруг глаз. В такой мирной обстановке и должен был увидеть свет наследный царевич, новый Гор. Вся вселенная затаила дыхание. Родит ли Хатшепсут, верховная жрица бога Амона, желанного сына, Могучего быка, опору будущего страны? Вылепит ли Хнум мальчика, прекрасного и сияющего, как Амон, хитроумного и ловкого, как Тот, и своим дыханием дарующего жизнь, подобно Шу? Укрепит ли этот новый Гор власть Верхнего и Нижнего Египта на миллионы лет и породит ли он сам нового Гора?

Или снова будет девочка, подобно тому, как Яхмос родила фараону Тутмосу Хатшепсут?

— Вдохни аромат «ключа жизни», — сказала Сат-Ра, поднося царице анкх, увитый цветами. — Ибо ты подаришь новую жизнь!

Снаружи донесся топот множества ног, сопровождаемый приглушенным пением, и в покои длиной вереницей, положив руку на плечо впереди идущего, вошли жрецы Амона под предводительством Хапусенеба и Пуемре.

— Жизненной силы, крепости и здоровья новому фараону! — скандировал верховный жрец, и за ним монотонно подхватывали все прочие бритоголовые. — Жизненной силы, крепости и здоровья новому фараону!

Раскачиваясь, словно в трансе, притопывая, они обошли по кругу высокое ложе царицы, метавшейся, как затравленный зверь. Длинная процессия жрецов невозмутимо потекла наружу, пересекла, не сбиваясь с ритма, открытый внутренний двор, протопала вдоль длинной колоннады до следующих покоев гарема.

Здесь в родовых муках лежала Исида, второстепенная жена царя — так, во всяком случае, во дворце называли бывшую служанку — с той поры как фараон Тутмос дарил ей свою благосклонность.

Тут тоже на полу раздувались гигантские лягушки, а к статуэтке богини Хекет поднимался белый дым. Ясида хныкала, как ребенок, губы ее посинели и сильно дрожали. У ложа роженицы несла службу повитуха, больше похожая на мужчину, — с коротко обрезанными волосами, как принято у азиатов, и с ручищами дробильщика камня из каменоломен у порогов Нила.

— Жизненной силы, крепости и здоровья новому фараону! — продолжали бубнить бритоголовые, топая вокруг ложа, затылок в затылок, подобно ученикам, которых писец ведет в свой дом на занятия.

Исида, разумеется, не ожидала этой церемонии и посему возблагодарила, воздев руки открытыми ладонями к небу.

По неведомой причине Амон-Ра, величайший из богов, определил разрешение обеих женщин на один и тот же день месяца паофи, что, правда, и Хатшепсут, и Исиде стало ясно лишь накануне вечером. И когда подошел срок, ни та, ни другая уже не думали о соперничестве. Боль растворяет ненависть.

Пока жрецы повторяли ритуал, топая до покоев Хатшепсут и обратно к покоям Исиды, Минхотеп, управитель царского дома и начальник церемоний, распоряжался вспомогателями родов, направляя их без единого слова. Одним лишь пальцем указывал он носительницам мисок, держательницам полотенец, ответственным за лекарства и повитухам, которые в сопровождении вереницы рабынь попарно появлялись перед ним: направо — к Хатшепсут, налево — к Исиде.

Между тем во внутреннем дворе собрались все знатные вельможи Египта: Сенземаб, визирь Фив; Неферабет, мудрый писец, визирь и начальник чиновников; Инени, царский советник и архитектор; Тхути, начальник казны, жрец и чиновник…

— Дурное предзнаменование! — нашептывал Сенземаб начальнику чиновников. — Монту ведет фараона на азиатского врага, а в его отсутствие обе женщины приносят нового Гора.

— Такова воля Хекет! — успокаивал его визирь. — Лучше уж фараон, плодовитый, как крестьянин на плодородных землях Нила, чем царь, который только и может, что оставить после себя кровную дочь.

Из покоев Исиды раздался душераздирающий крик, словно ее пронзили мечом. А вскоре послышались тяжелые хрипы Хатшепсут.

Меж колонн появился Минхотеп.

— Родился новый Гор… и дочь царя! — возвестил он. Вельможи пали ниц, натирая лбы о мрамор царского дворца и возглашая:

— Привет тебе, сын Ра! Хатшепсут, да живет она вечно!

Минхотеп поднял руку, призывая к тишине.

— Не Хатшепсут мать нового Гора. Исида родила его, да живет она вечно! — сообщил он.

IV

В этом году во время Ахет Нил поднялся не столь высоко, как в прошлые годы. Тхути, начальник сбора налогов, хмурил брови: даже часть от наивысшего уровня во времена двенадцатого года правления великого Аменхотепа — да живет он вечно! — дала тогда половину налоговых поступлений. Таков уж священный закон. Само собой, закрома для зерновых, пряностей, масла и мяса еще далеко не были пусты, но второго года столь скудного урожая Египет не перенесет. Помогите нам боги!

И посему все надежды были связаны с возвращением фараона, к которому послали гонца, дабы царь с сокологоловым Монту на круглом щите победил мятежных азиатов и вернулся с богатой добычей. Для Тхути это было бы хорошим поводом представить завоеванное добро в выгодном свете, ибо он как никто понимал, чем грозит плохой урожай. Голодный народ — опасный народ, лишь сытыми легко управлять.

Величественная трибуна с поднятыми флагами и красным балдахином, защищающим от низкого солнца времени Восходов, окруженная дымящимися жертвенниками, и тысячи цветов на земле ожидали победоносного прибытия фараона. Народ бурно ликовал:

— Привет тебе, владыка Севера и Юга, поправший своими сандалиями всех варваров! Да живет вечно Могучий бык!

Фараон со своими воинами возвращался с Севера сухопутной дорогой. Корабли, на которых он отплыл вниз по Нилу, теперь были нагружены трофеями, так что царским воинам пришлось прийти на помощь армии рабов и вместе с ними тянуть тяжелые барки вверх по течению вдоль песчаного берега.

Когда фараон, окруженный копьеносцами личной гвардии, наконец прибыл, а на северной излучине реки одна за другой показались тяжело груженные барки с высоко задранными носами, ликованию фиванцев не было предела. Они обнимали друг друга и бросали вверх сорванные с себя одежды.

Но как изменился Тутмос! Прежде неуклюжий увалень теперь излучал самоуверенность военачальника-победителя. Длинные руки, еще недавно висевшие плетьми, были властно скрещены на груди, а прищуренные глаза выдавали решимость, достоинство и силу. Тутмос стоял на своей запряженной конями колеснице, а народ перед ним бросался наземь.

Когда пришвартовались груженые барки, царь выскочил из колесницы и, не мешкая, зашагал прямо к трибуне. Он даже не дал себе труда подождать, пока начальник церемоний Минхотеп определит ему место и, следуя правилу, даст знак, а просто начал речь твердым, звучным голосом, как всегда делал его отец:

— Народ мой! Вы, любимцы богов! Отец мой Амон дал мне власть одолеть подлых ливийцев. Вожди племен Севера ныне трепещут под моими сандалиями, они склоняют перед вами головы и на своих спинах несут богатую дань. Смотрите, что привез я с собой во славу высочайшего владыки Карнака! Как Амон царствует над всеми богами, так и я, его возлюбленный сын, господствую над другими властителями!

Тутмос ударил в ладоши, и с берега к барке проложили сходни. Тысячи ливийских рабов потянулись по ним, нагруженные добычей из иноземных стран. На головах они несли мешки полбы, блестящую слоновую кость, слитки серебра и чаны, полные золота, бочки с соленым мясом и сушеную рыбу; чурбаны эбенового дерева и пихтовые бревна, красную древесину и шкуры зверей с Севера.

— О Амон, Мут и Хонсу! — невольно воскликнул Тхути, начальник сбора налогов. — Даже его отец Тутмос — да живет он вечно! — не был столь удачлив в военных походах. И Аменхотеп — да живет он вечно! — не привозил большей добычи. Кто бы мог подумать!

А начальник чиновников и визирь одобрительно заявил:

— Он — настоящий сын Амона Кематефа, мы недооценивали его.

Птаххотеп, начальник фараонова войска, купался в лучах заслуженной славы. Он стоял позади царя и перечислял Тутмосу наименования и количество трофеев:

— Две сотни леопардовых шкур тонкой выделки для жрецов Амона, девяносто восемь мер золота и еще восемь с половиной тысяч трофеев весом с одного быка…

Царь кивал. В вытянутой руке Тутмос держал плеть, символ власти, и рабы должны были проползать под ней на коленях. Внезапно фараон выпустил плетку и прижал правую руку к животу. Вельможи, окружавшие царя, увидели, как исказилось его лицо, будто он испытывал сильные колики, и встревожились. Находчивый же Птаххотеп подхватил плеть и вытянул руку, так что застопорившийся было невольничий ход возобновился.

Все новые и новые причудливые предметы сгружались с барок: кристаллы с океанских рифов, сверкающее обоюдоострое оружие, горшки и сковороды из звонкого металла — от всего этого фиванцы пришли в такой восторг, как будто праздновали Первый день года, когда вновь воссоединяются Ка и Ба[26] Амона. Бурдюки с вином переходили из рук в руки, и темный сок чужеземной виноградной лозы весело струился по полуобнаженным телам буйно празднующего и танцующего народа.

Мудрый писец Неферабет, заметив мрачный взгляд фараона, пал перед ним на колени и, приподняв голову, затянул древний гимн:

— Радостно встречай день! Мешай нежнейший елей и помазай им, плети венцы из цветов лотоса для сестры твоей возлюбленной, сидящей подле тебя. Пой и играй. Оставь всякое зло позади и живи в радости, пока не придет тебе час отправиться в царство, где властвует покой…

Тутмос вымученной улыбкой постарался отблагодарить мудрого писца.

— Добро, старец! — вымолвил он и еле слышно добавил: — Азиатская пища лежит в моем чреве подобно граниту с порогов Нила.

Едва ли замеченные народом, приблизились Хатшепсут и Исида. Обе встали перед фараоном со своими младенцами: Исида — счастливо сияя, Хатшепсут — нахмурившись. Царица явно страдала оттого, что держит на руках дочь, когда ее служанка, как она продолжала называть Исиду, с гордостью протягивала царю сына.

Неожиданно для всех Тутмос не оказал Исиде ни малейшего внимания, более того, он подошел к Хатшепсут, потерся своим носом о нос супруги и сказал:

— Птах создал ее своими руками. Сердце мое переполняет радость.

Застыв, как триада богов в Карнаке, Хатшепсут прижимала к себе ребенка и пыталась прочитать в глазах фараона, насколько он искренен. Но глаза Ра смотрели без всякого выражения, холодно и неподвижно. Они не говорили ни «Я тот, что вложил семя в твою плоть», ни «Мне приятно видеть, что боги наказали тебя дочерью!» Что таилось за этим лбом? И как могла несуразная рохля преобразиться в неустрашимого правителя? Его гордая осанка, его торжественный выход к народу поколебали уверенность Хатшепсут. Больше всего ей сейчас хотелось убежать подобно рабыне, настигнутой карающим взором хозяина. Но тогда она потеряла бы все, потеряла бы свою власть над царем Обеих земель, которую надеялась сохранить. Устыдившись собственной слабости, Хатшепсут ответила супругу ледяным взглядом и не проронила ни слова.

Скрестив ноги, бритоголовые жрецы Амона сидели вокруг черной рабыни, и Хапусенеб, верховный жрец, вещал, обращаясь к Нгате:

— Мы, посвященные, высокие слуги Амона, возносящие ему хвалу, да живет он вечно, были свидетелями твоего согласия. Разве мы не подарили твоим братьям свободу от оков? Разве не дали им золота из северных гор, чтобы ты служила нашему делу? Разве мы не обучили тебя нашему языку, чтобы ты выведывала все о Тети, твоем господине? И что же? Ты взяла золото, братьев своих отослала домой, в Нубию, а сама безмятежно радовалась каждому дню, восходящему над восточными вершинами. Ты ничего не видела, ничего не слышала, как та змея, что пресмыкается по ночам в песках пустыни.

— О вы, избранники высших богов, вы, хранители таинств, чьи ликующие песнопения доходят до высоты небес, будьте снисходительны к вашей черной рабыне! — Нгата в отчаянии воздела руки ладонями к небу. — Ваш дом наполнен мудростью повелителя Карнака. Вы владеете языком богов, и все безропотно повинуются вашей власти. Мне ли, дочери правителя нубийских песков, соперничать с вами? Я могла лишь следовать за Тети, моим господином, по пятам! И я делала это, как новорожденный козленок, который еще нетвердо стоит на ногах и жмется к матери, боясь ее потерять. Только Тети… он такой таинственный, что подсматривать за ним — тяжкий труд. Он повсюду и нигде, он никогда не оставляет после себя следов.

Пуемре, второй жрец Амона, сурово одернул ее:

— Ты живешь под его крышей, ешь и пьешь в его доме — и хочешь убедить нас, будто даже не заметила, что он сделал величайшее открытие, до какого еще не поднимался человеческий дух?

— Но он работает только глубокой ночью и в предрассветный час…

— …когда ты спишь подобно зеленошеей утке, спрятавшей голову под крыло!

— О нет, нет! — горячо возразила черная рабыня. — Я слежу за ним постоянно, но у меня нет возможности все время сидеть рядом и расспрашивать, чем он занимается…

— Он был здесь, — с горечью начал Хапусенеб.

— Знаю, — не удержалась Нгата. — Я чуть было не попалась ему на глаза. Надеюсь, он меня не заметил.

— Он пытался нам угрожать, нам, пророкам Амона! Мы должны устранить фараона и сделать его царем! Иначе он грозит явить жидкий свет народу.

— И что тогда?

— Они будут молиться ему и крови Ра, как молились богам гиксосов, царей-пастухов,[27] потому что нам, жрецам Амона, нечего этому противопоставить.

Все прочие жрецы коснулись ладонями пола, склонили бритые головы к востоку, навстречу восходящему солнцу, и как один забормотали молитву:

— О, властелин властителей, господин обоих берегов, объезжающий небеса мира, все радуются пред ликом твоим и возносят тебе хвалу!

— Чего вы от меня хотите, что мне делать? — печально спросила Нгата. — Братья мои ушли в Нубию и унесли золото с собой. Как мне вернуть его?

Хапусенеб отмахнулся:

— Не надобно возвращать нам золото! Мы хотим узнать тайну текучего света, прежде чем Тети понесет заслуженную кару. Маг, словно Сет, господин пустыни, таит в себе зло.

— Что я должна делать? — повторила вопрос Нгата.

Верховный жрец ответил вопросом на вопрос:

— Где хранит Тети кровь Ра?

— В подвалах, где проводит свои опыты. Там все склянки заполнены этим.

— Сможешь похитить один из сосудов, чтобы Тети не заметил? Жрецы Амона раскроют тайну этой жидкости.

Нгата пожала плечами.

— В его подвале каждый сосуд на учете. Разве только… подменить на похожий?

Хапусенеб поднялся.

— Так иди и заверши праведное дело по воле Амона! — Положив руку на лоб Нгаты, он напутствовал: — Да будет сердце твое зорким, как око Гора, и не объемлет тебя страх, которого ты не могла бы победить, и да будут члены твои крепки, как железо восточной пустыни!

Черная рабыня повернулась и отправилась исполнять возложенное на нее поручение.

Семь дней длилось путешествие вниз по Нилу на царской барке «Мать солнца», пока судно с высоко поднятым носом не достигло Мемфиса. Со времен детства, с той поры, когда ей приходилось сопровождать отца своего Тутмоса на царские верфи, она не видела города предков, который некогда назывался «Великолепный». За сто лет до нашествия чужеземных всадников Мемфис, расположенный на границе Верхнего и Нижнего Египта, был столицей Обеих стран. Укрепленный от разливов Нила дамбой, знаменитый своими роскошными домами, прекрасно отделанными лазуритом и малахитом, известный храмовыми сооружениями, высокими, как само небо, а также прудами, окаймленными папирусом и раскинувшимися подобно морям, — он славился во всех землях. А теперь «Весы обеих стран» — так звался древний царский дворец — лежал в развалинах, в садах раздавался клич воинов, на улицах крикливые чужеземные торговцы зазывали покупателей, и Сет, покровитель всего чуждого, набирал здесь силу, завоевывая все больше власти. Но пока еще Птах, творец земли, который подобно Хнуму создает существ на гончарном круге, простирал свою длань над городом. Его храм в пальмовой роще, с колоннами, увенчанными капителями в форме раскрывшихся цветков лотоса, и зубцами из блестящего на солнце золота, все еще причислялся к величайшим и прекраснейшим творениям царства. Белый дым, поднимавшийся к небу во славу Птаха, затмевал горизонт подобно песчаной буре из западной пустыни.

Вот и Хатшепсут, сопровождаемая кормилицей Сат-Ра, служанкой Юей и верным нубийцем Нехси, избрала храм своей целью. Ибо там, в лабиринте, сокрытом глубоко под землей, обитало священное животное Птаха — убранный золотом бык Апис, великий бог плодородия, за которым служанки и рабы ухаживают как за фараоном. Его блестящая шкура черна как ночь, и лишь на лбу белеет маленькая звездочка в форме треугольника — знак божественности зверя, которого после смерти прежнего Аписа жрецы Птаха нашли на пастбищах плодородной земли. А мертвого быка похоронили с такими же почестями, что и фараона. Жрецы бальзамировали его семьдесят дней, покрыли мумию золотом и высекли ему саркофаг из черного гранита, добавив к прочим, почившим прежде него.

Стыд родить всего лишь дочь и триумф служанки Исиды, подарившей фараону сына, погнали царицу в это жуткое место в последней надежде. Она неверно истолковала слова пророка Перу, хоть и была уверена, что именно ей суждено явить миру нового Гора. Хатшепсут считала себя женщиной с золотом, а не с камнем. И только позже ее осенило, что предсказание ясновидящего относилось к украшениям, которые фараон подарил каждой из жен. Ей, главной супруге, — ожерелье с лазуритом, а Исиде, наложнице, — из золотых пластин.

И тогда царица решила, что все способы хороши, если она желает снискать благосклонность бога плодородия Мина. С тех пор Хатшепсут не пренебрегала любыми средствами. На Праздник лестницы она собственноручно разбила грядку с латуком. Перед отходом ко сну ежевечерне окропляла свою постель молоком ослицы. Во время ревностных молитв, стоя коленопреклоненной на свежесрезанном папирусе, повелевала курить благовонный дым шишек пинии, двенадцати по числу, смешанный с духом сожженных неощипанных жертвенных петухов — по одному солнцу и луне, а на пороге своих покоев красной краской приказала начертать скарабеев, солнечных быков Ра.

Размеренным шагом царица ступила под мрачные своды храма Птаха и направилась к высокой стене, на которой высеченные в скале иероглифы тысячекратно возвещали: Аписа священная душа… Аписа… душа… Аписа… душа… Аписа… священная душа…

В голове Хатшепсут почти помутилось, когда двое дряхлых жрецов, Везермонт и Птаххотеп, выступили ей навстречу и решительными жестами преградили путь сопровождающим.

Каменная лестница, напоминающая домик улитки, уходила в зловещую глубину монументального сооружения. Хатшепсут почувствовала головокружение, но Везермонт и Птаххотеп, идущие соответственно впереди и позади нее и освещавшие путь чадящими коптилками, не терпели промедления. В конце бесконечной спирали их взору открылся зал с высоким сводом и мощными колоннами по обеим сторонам, ведущий в дальнюю даль и погруженный во тьму подобно царству Осириса.

Везермонт передал Хатшепсут слабо мерцающий светильник и указал в конец темного свода, унося свой лысый череп в боковой неф. Пыль, духота и сладковатый запах экскрементов летучих мышей ударили царице в нос. Единственный просвет, крошечная дверь к свету дня, только укрепил желание Хатшепсут обратиться в бегство, подобное бегству ученика от тростниковой палки писца. Но мысль о том, что только Апис может дать ей желанного Гора, заставила Хатшепсут с бьющимся сердцем шаг за шагом двигаться вперед. Ревностные молитвы и неотступные просьбы, которым научил ее Хапусенеб, чтобы умилостивить Аписа, разом забылись в этой давящей глубине, уступив место лишь одной мысли: «Где он, священный бык Апис?»

Высотой с ворота шлюзов в плодородной дельте Нила по обеим сторонам зала открылись пролеты, склепы, плиты странной формы, увешанные гирляндами и усыпанные бледными цветами. Хатшепсут собралась было посветить в один из боковых проходов, но вспомнила, как жрец предостерегающе качал головой, и зашагала дальше, к непроглядному концу. Апис, который посылает в тела женщин мужчин, освободит ее, смоет позор, вернет уверенность в себе. Он должен ее услышать!

Под конец долгого пути открылся свод верхнего зала. Крутая лестница восходила к свету, как будто устремлялась в небо, и когда Хатшепсут вскарабкалась по ней, она оказалась на обшитой красным льняным полотном галерее, ведущей к сверкающей палате, в которую со всех сторон лился солнечный свет, таинственным образом преломленный с помощью призм и зеркал.

Словно ослепленная лучами Атона, царица с трудом разглядела дворец из блестящего мрамора, с нишами и колоннами, который был подобен фараоновому. Туда-сюда сновали слуги и рабы в кожаных схенти с широкими лентами, собранными в пышные складки по бокам. Когда Хатшепсут была маленькой, кормилица рассказывала ей древние мифы о богах Египта, и она именно так представляла себе их волшебные дворцы, более величественные и прекрасные, чем дворец отца ее Тутмоса. Что это, чудесные видения, навеянные близостью живого божества, или она и правда в своих лишениях укрылась в невиданной волшебной стране?

Из воронкообразных отверстий в потолке, выложенных тысячами бирюзовых камешков, доносился далекий рев любвеобильных коров, а невидимый многоголосый пчелиный хор, который напоминал завывание горячих ветров и гудел душераздирающим хоралом, наводил ужас еще больший, чем песнопения в храме Карнака.

Оба жреца, оставившие Хатшепсут у входа, теперь уже в ритуальных леопардовых шкурах, выступили перед ней и, встав по бокам, повели к массивному жертвенному столу, по краю которого был выбит желоб для стока крови шириной в палец. Двое рабов вынесли двух связанных белых петухов, ударом топора отрубили им головы и бросили дергающиеся, истекающие кровью тушки на жертвенник. Везермонт при этом забормотал:

— О, живой Апис, великий дух, высокий глашатай Птаха из Мемфиса, прими сию мужскую кровь от несчастной дочери Амона, озаряющей своей красотой Обе страны. Дай ее телу расцвести новым Гором подобно цветку лотоса на священном озере.

Лишенную воли Хатшепсут, у которой перед глазами стояла лишь одна цель, подвели к чучелу коровы с увитыми цветными лентами рогами. Одним умелым движением жрецы разъяли чучело животного на две половины, потом освободили царицу от одежд и засунули в корову, которую тут же сомкнули.

Топая, бия копытами, пышущий яростью Апис приближался. Божественный бык с трудом преодолевал скольжение по гладкому полу. Его черная шкура отливала багрянцем подобно западному Нилу, где солнце склоняется к горизонту. Меж его рогов сиял золотой солнечный диск, огромный, как колесо боевой колесницы; на спине его уходили ввысь острые крылья небесного коршуна. На мгновение дикий бык застыл, обнюхал корову раздувающимися ноздрями, а потом принялся за свою жертву так, что земля задрожала.

Жрецы молились.

Вроде бы обстоятельства складывались удачно. Тети покинул свое жилище ранним утром, и черная рабыня спустилась в подвал, где целитель проводил свои научные опыты. Дрожащей рукой осветила она стены, где в многочисленных нишах стояли склянки, миски, горшки — одни были снабжены загадочными надписями и цифрами, другие были беспорядочно нагромождены, как жертвенные дары в храме Амона. Но не они интересовали рабыню, а черный ларь, запечатанный золотыми магическими узлами, символами колдовской силы.

В этом ларе, как выведала Нгата, Тети хранил кровь Ра и ее составные части. Нгата знала, как открыть ларь. Она коснулась верхних узлов-иероглифов по обеим сторонам, и, словно по волшебству, раздался металлический щелчок — тяжелые створки сами собой раскрылись.

Нгата закрыла глаза рукой — так ослепил ее жидкий свет в темноте подвала. Как будто завороженная, она не могла оторвать взгляд от стеклянных колб с их желтовато-зеленым содержимым. О, кровь сокологолового Ра! Что за жуткую тайну скрывает это свечение? Черная рабыня почувствовала, как пульсирует кровь в ее жилах. Правильно ли она поступает, похищая у мага его тайное открытие? Смогут ли жрецы защитить ее от преследований Тети? Что будет делать Хапусенеб с кровью Ра? У Нгаты не нашлось ответа ни на один из этих вопросов. Больше всего на свете ей хотелось убежать. Лучше бы она стала рабыней какого-нибудь крестьянина на берегу, пасла бы коз или молола зерно! Но — женщина знала это наверняка — от цепких рук жрецов Амона ей нигде не спрятаться.

Поэтому Нгата, дрожа всем телом, схватила светящийся сосуд. Он оказался холодным. Нгата не ожидала такого леденящего холода. Теперь, держа сосуд обеими руками, она поняла, что его содержимое искусственного происхождения. Это не кровь Ра, а зло, созданное человеком! Да, жрецы должны проникнуть в его тайну!

Нгата осторожно опустила запечатанную склянку на дно корзины, заперла ларь и с крайней предосторожностью, дабы не разбить добычу, начала подниматься по каменной лестнице к свету дня.

На том месте, где лестница выводила из глубины подвала в жилище, ее поджидала царская кобра с раздутыми щитками. Зрачки Нгаты расширились, словно черные плоды белладонны в месяце паини. Ее ужас был велик, но тем не менее она приблизила свои глаза на ладонь к раскачивающейся бестии и безвольно повторяла ее малейшее колебание.

Тети на вытянутой руке держал кобру железной хваткой, чуть пониже раздутой шеи, и без труда поднимал рептилию толщиной с руку все выше. Нгата повторила и это движение, и как бы маг ни раскачивал змею, взгляд рабыни по-прежнему был прикован к голове кобры.

— О нет! — упоенный собственной властью воскликнул целитель. — О нет, так легко Тети не проведешь! — Он ускорил раскачивание змеи, с восторгом наблюдая, как Нгата под воздействием гипноза становится слепым орудием в его руках. — Ты слышишь мой голос?

— Я слышу твой голос, — словно издалека последовал тихий ответ.

— Ты будешь мне повиноваться!

— Я буду тебе повиноваться.

— Ты отнесешь кровь Ра в храм, жрецам Амона. Там вынешь склянку из корзины и сломаешь печать.

— А потом? — внезапно спросила Нгата. — Что потом?

— Больше ты не станешь задавать вопросов, а исполнишь все, что я приказал. Моя воля постоянно с тобой и следит за каждым твоим шагом. А теперь иди!

Маг осторожно убрал змею от лица рабыни, и Нгата бросилась со всех ног выполнять поручение.

— Так легко Тети не проведешь! — крикнул он вслед рабыне, и весь дом, как и прежде, сотрясся от зловещего громогласного смеха.

В Долине Обезьян, к западу от Нила, Инени и Сененмут сидели на валуне и наблюдали за ходом работ у противоположной скалы. Корзины строительного мусора с методичной регулярностью высыпались из пролома, зияющего на срединной высоте.

Инени благосклонно кивал.

— Рано или поздно найдут гробницы Менеса и Джосера, Аменемхета и Сесостриса, но усыпальница главной царской жены Хатшепсут останется сокрытой на все времена. И все благодаря твоему искусству, Сененмут.

Юноша засмеялся.

— В том, чтобы на такой высоте пробить вход в гробницу, никакого искусства нет, тут скорее нужна дерзость. И это ты научил меня быть дерзким. Посвящая меня в тайны архитектуры, ты говорил, что камень надо любить, как женщину, и тогда он поддастся тебе. Ты был прав. Я люблю гранит с порогов Нила, люблю мрамор из Тира и песчаник в Долине Обезьян — и ни один камень не может противиться моей воле.

— Твоя воля сильна, как у быка.

— Она может передвигать горы подобно Хеопсу — да живет он вечно! — который возвел гору в пустыне выше, чем горная цепь на востоке.

— Хеопс был Любимцем богов, он правил дольше, чем отец и дед Хатшепсут!

— Да будет угодно Осирису, и я построю царице гробницу глубже и прекраснее всего, что до сей поры было создано руками человека.

— Я нисколько не сомневаюсь в этом, Сененмут. Ты любишь царицу?

Сененмут молчал. Он не ожидал столь прямого вопроса учителя и теперь смущенно водил ногой по песку, будто искал нужные слова. Инени, не дождавшись ответа, продолжил:

— Я говорю не о той любви, какой каждый египтянин любит свою царицу, супругу Амона из Карнака. Ты любишь ее, как мужчина женщину.

Сененмут все еще не находил слов. Инени воздел руки и засмеялся:

— Я старый человек и служу уже третьему царю. Мне ты можешь довериться. Глаза у меня при себе. Когда во время Ахета ты начал строительство, день и ночь сравнялись, так что последний луч спускающегося Ра упал как раз на вход, словно хотел поцеловать госпожу усыпальницы. И так будет повторяться каждый раз во время Половодья, год за годом, миллионы лет, ибо Ра в небесном океане никогда не меняет путь своей золотой барки. Только любящий мог измыслить такое деяние!

— Разве это преступление, если подданный любит свою царицу? — малодушно осведомился Сененмут.

Инени вздохнул.

— Любовь не знает закона. Как же она может преступить его? Твой вопрос поставлен неверно. Правильно будет спросить: «Что случится, если подданный любит свою госпожу?»

— И что же случится?

Старик пожал плечами.

— Это зависит от того, отвечает ли царица ему взаимностью. Если она не любит или не знает о его любви, то чувство уйдет в песок подобно скарабею в западной пустыне.

— А если отвечает, что тогда?

— О Амон! — Инени хлопнул в ладоши и устремил в небеса восхищенный взор. — Тогда я не хотел бы побывать в его шкуре!

— Но почему? — не отступал Сененмут. — Ты сам сказал, что любовь не может быть преступлением, ибо нет закона, запрещающего ее!

— И рад бы ответить «да», — сказал Инени, — но есть вещи, настолько далекие от человеческого разумения, что никому и в голову не придет запрещать их. Потому что такого просто не может быть.

Сененмут испугался. Он хорошо понял учителя, который всегда предпочитал говорить намеками, и пока в глубоком молчании обдумывал услышанное, к ним приблизился писец Птахшепсес. Еще на подходе, размахивая папирусом, он закричал:

— Господин, верховный жрец Хапусенеб хочет, чтобы план гробницы был изменен!

Сененмут вскочил и выхватил папирус, на котором его план был перечеркнут толстыми черными линиями.

— Он сказал, что обычай требует прямых ходов к погребальной камере, а ты заложил изгиб, — пояснил писец.

— И это единственное замечание верховного хранителя таинств?

Птахшепсес кивнул.

Сененмут в сердцах небрежно свернул папирус и бросился прочь, так что камни из-под ног с грохотом полетели вниз.

Те, кто встречался черной рабыне на ее пути к храму Амона, даже не подозревали, какую тайну несла Нгата в своей корзине. Ее взор был устремлен только вперед, как глаза коршуна Нехбет из Нехебта, и лишь губы едва шевелились, снова и снова повторяя одну и ту же фразу: «Кровь Ра для верховного жреца Хапусенеба! Кровь Ра для верховного жреца Хапусенеба!»

Тети владел искусством гипноза как никто во всем царстве; под гипнозом он вскрывал черепа своим пациентам, подчинял себе волю рабов настолько, что они не могли от него убежать. Возведи сейчас на пути Нгаты стену из дерева — черная рабыня прошла бы сквозь нее; возведи скалу из гранита — она преодолела бы и ее. Ибо Нгата могла помыслить лишь о том, что вложил ей в голову Тети. И хотела она только того, чего хотел он. А он жаждал зла.

По воле мага рабыня выбрала длинную дорогу, ведущую мимо рыночной площади к северным воротам. По его воле она повернула направо, где пальмы с гроздьями спелых фиников образовали тенистую рощу, а затем побежала по аллее с бараноголовыми сфинксами к великому пилону, отгородившему храмовый комплекс от внешнего мира.

— Кровь Ра для верховного жреца Хапусенеба! — возвестила Нгата копьеносцам, преградившим ей путь, как будто речь шла о победе над войском азиатов. И хотя слова были произнесены безучастно, смысл их заставил стражей опустить оружие, и Нгата, минуя сфинксов и статуи богов, устремилась к храму Амона, вход в который в этот полуденный час лежал в тени.

— Кровь Ра для верховного жреца Хапусенеба! Весть из уст рабыни заставила охранявших врата жрецов, облаченных в леопардовые шкуры, броситься на колени и коснуться лбами земли. Лишь один из них проворно вскочил и побежал впереди нубийки.

В полумраке переднего зала, куда свет проникал лишь из двух узких проемов наверху, Нгата поставила корзину на пол. Ее оставили одну, но страха рабыня не испытывала. Она безучастно смотрела в ту сторону, откуда должен был выйти верховный жрец, и только когда послышались шаркающие шаги, открыла корзину и вынула светящуюся склянку. Рельефы на стенах и колоннах заиграли в желтовато-зеленом свете.

Пробка из хрупкой смолы сидела прочно, и рабыня, держа стеклянный сосуд на вытянутых руках, изо всех сил пыталась открыть его. Таков был приказ Тети.

Но как она ни старалась, как ни трясла склянку, как ни возилась, вцепившись в смоляную затычку пальцами, та не поддавалась. Однако как только Хапусенеб приблизился, чтобы взять в руки столь желанный сосуд, пробка сама выскочила из горлышка — так срывается с ветки созревший плод. Кровь Ра вырвалась из бутыли и, шипя и пенясь подобно океанскому прибою, ударила верховному жрецу прямо в лицо.

Хапусенеб закрыл руками глаза, и его ужасный крик напомнил рев пораженного копьем бегемота с верховий Нила. Жидкий свет, находясь в сосуде без доступа воздуха, был холодным и безобидным, но сейчас насквозь прожег кожу на голове жреца, оставляя за собой багрово-красные пузыри. Потом яркий ядовитый свет побежал по телу, глубоко вгрызаясь в плоть. Жрец захрипел, жадно хватая ртом воздух, пальцы его судорожно сжались, и в следующее мгновение он рухнул наземь.

Подобно куску мяса, который бросают на празднике Опет в железный чан, поставленный на огонь, грузное тело шлепнулось в клокочущую лужу «крови солнца». Хапусенеб потерял сознание и больше не издал ни звука.

Лишь теперь рабыня опомнилась. До нее дошло, что она натворила. Как только склянка выскользнула из ее рук и разлетелась на кусочки по мраморному полу, Нгата издала истошный вопль и, перепрыгнув босыми ногами через лужу текучего пламени с лежащим в ней верховным жрецом, ринулась прочь.

А маг, издали наблюдавший разыгравшееся действо, которое происходило по его воле, торжествовал подобно военачальнику, одержавшему победу в битве.

— Так легко Тети не проведешь! Не обманешь ни именем Амона, ни именем Мут, ни именем Хонсу!

Как же хороша была Лучшая по благородству, Та, которую объемлет Амон! У Сененмута захватило дух, когда он приблизился к Хатшепсут. Ее черные волосы, заплетенные в бесчисленные косички, на лбу были перехвачены сверкающим золотым обручем. Яркие темно-зеленые штрихи обрамляли черные глаза, придавая им форму серебристых рыб, резвящихся в священном озере. Длинный, облегающий тело калазирис оставлял левую грудь обнаженной, а ожерелье шириною в ладонь, набранное из желтых и синих фаянсовых бусин, обхватывало шею и спускалось на плечи. Кожа ее светилась подобно песку пустыни, а множество узких золотых браслетов на запястьях и изящные кольца на каждом пальце только подчеркивали это сходство. Что за женщина!

Материнство сделало Хатшепсут еще прекраснее. Плавный изгиб обнаженных рук, округлые плечи и женственные линии фигуры придавали всему облику особую мягкость, а упругие груди стояли подобно двум наливным помидорам.

Ослепленный ее красотой, Сененмут преклонил колена, смущенно теребя в руках свиток папируса, и лишь затем, собравшись с духом, молвил:

— Верховный жрец Карнака вмешивается в устроение твоей гробницы.

— Он — уста бога! — ответила Хатшепсут.

— А я — его руки! Моя задача построить усыпальницу для вечности. Как я могу исполнить ее, если жрец будет предписывать мне план строительства? Или Хапусенеб сам будет вгрызаться в скалы в Долине Обезьян?.. — Сененмут поднялся с колен.

Заметив улыбку на губах царицы, он умолк. Она улыбалась и молчала. Но за этой улыбкой скрывалась легкая насмешка, она будто говорила: «Ах ты сумасшедший мальчишка, желторотый сорвиголова, чего так раскипятился? Конечно, ты и только ты построишь мне усыпальницу у западного горизонта!»

Однако когда Хатшепсут отверзла уста, похожие на спелый плод сикомора, Сененмут услышал:

— Зачем говоришь о таких пустяках, всего лишь уязвляющих твое самолюбие? Почему не спросишь о ребенке, которого я родила? Ты уверен, что он не твой?

Вопрос настиг Сененмута словно камень, выпущенный из пращи, и он не посмел вымолвить хотя бы слово. По глазам Хатшепсут он вдруг понял, что в покои кто-то вошел, но прежде чем успел обернуться, до его слуха донесся звучный голос фараона:

— Смотри-ка, архитектор моей царственной супруги!

Тут Сененмут повернулся и, следуя обычаю, упал фараону в ноги. Но вместо того, чтобы — по тому же самому обычаю — жестом велеть подданному встать, Тутмос воспользовался положением, дабы сполна вкусить унижение поверженного соперника. Он даже поставил правую ногу на затылок архитектора и язвительно осведомился:

— А не вырубит ли Сененмут, господин западного горизонта, и мне в скале гробницу, глубже, чем все, что до сей поры было создано руками человека?

Сененмут хотел ответить, да только фараон все сильнее давил пятой на его затылок, так что нос и губы молодого человека вот-вот могли расплющиться об пол и он при всем желании не мог произнести ни слова. Хатшепсут, наблюдавшая за уничижительным зрелищем, не выдержала, подошла и оттолкнула Тутмоса. Сененмут вскочил, жадно ловя ртом воздух. Фараон указал ему на дверь, и он мгновенно исчез.

— Слабак твой Сененмут, — усмехнулся Тутмос. — Мямля и трус.

— А ты чего ожидал? Что он вступит с тобой в единоборство подобно лучникам?

— Слабак! — повторил Тутмос и подступил к Хатшепсут, намереваясь взять ее за напудренную розовым тальком грудь.

Хатшепсут отшатнулась.

— Убери от меня свои руки, похотливый урод!

Неистовый крик царицы и яростный блеск ее глаз только сильнее распалили фараона. Он схватил ее за бретель калазириса и сорвал тонкую ткань — Хатшепсут стояла перед ним обнаженная. Грубым движением он прижал ее к себе.

— Ты — Лучшая по благородству, — тяжело дыша, прохрипел Тутмос, — и по священному закону моя главная жена.

Хатшепсут попыталась высвободиться.

— Закон обязывает меня рожать детей царю Верхнего и Нижнего Египта, но не исполнять его прихоти, как только ему заблагорассудится. Бери любую из твоих услужливых потаскух, которые вопят от радости, когда твое копье вонзается в них.

— Но я хочу тебя, Ту, что объемлет Амон! Тебя, и никакую другую!

Хатшепсут рванулась и выскользнула из его объятий. Она резво побежала прочь, но поскользнулась на мраморном полу дворца и упала. Тутмос не спеша приближался к ней. Опершись на правый локоть, левой рукой заслоняя лицо, царица попыталась отползти. Фараон загонял ее в угол, где со стен свисали ползучие растения. Отступать дальше было некуда.

Мерзкий обелиск фараона победоносно торчал под его кожаным схенти. Тутмос заметил в глазах Хатшепсут отвращение и ненависть, и его губы растянулись в ухмылке. В один прыжок он уже был подле нее и поставил свою стопу меж ее ляжек. Их взгляды скрестились, мрачные и враждебные, и они смотрели друг на друга, как Сет на змея Апопа.

«Может, у тебя и больше власти, — говорил взгляд фараона, — но я сильнее. Мощь в моих руках крепка, как у быка, она заставит тебя покориться и визжать, как тысячи кошек в храме Бастет в Бубастисе. Знаю, что ты меня презираешь — и сейчас, возможно, сильнее, чем прежде, — но меня это не волнует. Я — Аакхе-перенкара, господин Обеих стран, попирающий своими сандалиями всех врагов. Я — Тутмос, которому открываются врата горизонта. Я собственными глазами лицезрел откровение бога. Я — Амон-Ра Хорахте на троне Гора, и я подчиню тебя моей воле. Ибо ты всего лишь женщина, а посему не достойна даже целовать мне ноги, как каждое утро делают слуги мои, приветствуя своего господина. И единственное, что достойно в тебе внимания, — это твои благоуханные ножны, которые созданы Амоном для моего блистательного меча».

Хатшепсут, вжимаясь в гладкий мрамор тем сильнее, чем ниже нависал над ней фараон, тихонько поскуливала. Большего даже в этот роковой момент ей не позволяла гордость. Конечно, она могла бы позвать на помощь верного нубийца Нехси, но одна мысль о том, что раб увидит ее в таком униженном положении, не давала ей разомкнуть уст. Да и что смог бы сделать Нехси? Наброситься на своего повелителя?

— Свинья! — сдавленно всхлипывала Хатшепсут. — Ты свинья!

— Ничего обидного в этом не вижу, — нарочито спокойно возразил Тутмос. — Вспомни, наш отец носил амулет в виде свиньи. Он верил, что она приносила ему удачу, как сама богиня Нут, принявшая облик свиньи.

Надменные поучения фараона оскорбили Хатшепсут куда больше, чем грубое насилие: тем самым он доказывал, что его сила не только в могуществе рук — он имел власть над ней и даже сейчас мог оставаться высокомерным и невозмутимым.

«Вот, ты победил меня! — хотелось ей бросить ему в лицо. — Вот я перед тобой, мои бедра, мое лоно, мои груди. Вот в твоих руках Хатшепсут, сестра и главная царская жена! Так бери же меня!» И мысль о насилии, которое учинял над ней Тутмос, странным образом доставила ей удовольствие. Но Хатшепсут не закричала, не заговорила, только постанывала.

Внезапно, будто во сне наяву, лоснящееся тело фараона раздалось, покрылось лохматой шерстью. Бритая голова обросла космами, мгновенно изменив форму и превратившись в вытянутую морду с раздувающимися ноздрями; по обеим сторонам лба выросли покрытые желтыми пятнами рога с муаровой чернотой у основания. Глаза, прежде длинные узкие щелочки, расширились до огромных стеклянных шаров, похожих на те, из горного хрусталя, которыми она упоенно играла в детстве. Перед ней явился во плоти неистовый Апис, дикий бык из Мемфиса, которого никому не укротить. Его неистово вздыбленный, пылающий багрянцем фаллос подступал все ближе и ближе, чтобы вонзиться в нее, беспощадно, подобно жрецу, приносящему жертву.

Хатшепсут почувствовала, как пламенеющий меч воткнулся в ее лоно и пробуравил его, войдя по рукоять, потом снова и снова, а она впивалась ногтями в косматую шерсть Аписа. О нет, она не сопротивлялась. Во-первых, потому что ничего этим не добилась бы, а во-вторых, ей вдруг пришло в голову, что в это мгновение она может зачать благословенного Гора. Да будет так по священной воле Мина!

В какой-то момент — Хатшепсут не могла бы сказать, сколько времени она блуждала в своих видениях, — бык отпустил ее, с трудом высвободившись из ее тугой плоти, оставляя за собой острый запах излившегося семени и пота. И далеко не сразу до ее помутненного сознания дошло, что с внутреннего двора доносятся истошные вопли: «Пожар!!! Храм Амона горит!»

Длинная цепочка людей растянулась от берега Нила до храма в Карнаке. Мешки из козьих шкур и деревянные бадьи, наполненные водой Великой реки, переходили из рук в руки, но под конец в них оставались лишь жалкие капли.

В сопровождении Юи, своей служанки, Хатшепсут прорвала людскую цепь, чтобы посмотреть, что случилось. Ее волосы спутанными прядями свисали на лицо, калазирис был небрежно накинут, — но в этой суете никто не обращал внимания на необычный внешний вид царицы.

Через огромные врата с величественными пилонами, вводящими в храм, пилонами, воздвигнутыми еще отцом Хатшепсут, валили белесо-желтые клубы, подобные тем, что поднимаются над водами Нила, когда наступает время Восходов Перет. Прорвавшись сквозь орущую, беспорядочно мечущуюся толпу, Хатшепсут вошла в длинный колонный зал, место величественных религиозных шествий. Все как обычно: из-за едкого шлейфа воскурений атмосфера в переднем зале была жутковатой. Устремленные к небесам колонны казались здесь почти невидимыми, лишь капители в форме лотоса время от времени выплывали из дыма, чтобы в следующее мгновение снова скрыться.

— Остановитесь перед огнем богов! — воскликнул возникший перед женщинами Минхотеп, управитель царского дома и начальник церемоний. Его плиссированный схенти был опален, а потный обнаженный торс покрыт налипшей копотью. — Ни шагу дальше! Позади второго пилона горят балки свода и пол под ногами!

— Как может гореть камень? — раздраженно воскликнула Хатшепсут.

— Сам бы не поверил, если бы не видел собственными глазами! — ответил Минхотеп.

Двое жрецов Пер Нетер, служителей храма, вытащили через портал жалкое подобие человека и замерли перед царицей.

— Нубийская рабыня, — пояснил один из них.

— Никто не знает, как ей удалось проникнуть в храм, — добавил другой.

Они держали рабыню, перекинув ее руки себе через плечо. Ее голова безжизненно свисала, ноги волочились по полу. Пузыри от ожогов, огромные, как раздутая грудь лягушки-быка, покрывали все тело.

Хатшепсут взяла рабыню за подбородок и подняла ее голову. На короткое мгновение жизнь вернулась в истерзанное существо, нубийка разомкнула тяжелые веки — чуть-чуть, однако достаточно, чтобы узнать царицу.

Хатшепсут, горло которой словно склеило мастиковой смолой, не смогла произнести ни звука. Рабыне это показалось знаком благоволения, и из ее уст вырвались едва слышимые, но пламенные слова:

— Берегись Тети!.. Мага берегись!.. Послушай Нгату… нубийскую княжну!..

Как только нубийка произнесла эти слова, ее голова безвольно упала на грудь, вся она обмякла, и служители храма положили черную рабыню на пол. Нгата была мертва. Полосы белесого дыма окутали ее тело, будто она предназначалась в жертву Амону.

— Где жрецы, хранители таинств? — спросила царица, как только самообладание вернулось к ней.

Служители храма указали в глубь зала. Хатшепсут удивилась:

— Что они там делают?

— Молятся Амону, владыке Карнака, — последовал ответ.

Тогда правительница с отчаянной решимостью ринулась к высокому порталу. Чад и жар преградили ей дорогу, застив дыхание. Хатшепсут отбивалась как одержимая. В едком дыму извивались языки пламени. И — о, Амон, любое чудо в твоей власти! — под ее ногами полыхал пол. Пылающие ручейки прокладывали себе дорогу меж мраморных плит подобно потокам вод в первом месяце Половодья тот, сметающим на своем пути все возведенные насыпи. А между ними на коленах, уткнувшись лбами в пол, застыли жрецы, которые не переставали возносить молитвы.

Хатшепсут пнула ближайшего из них, заставив его встать на ноги, и закричала:

— Вы что, совсем потеряли разум?!

От чада у нее першило в горле. Вглядевшись в застывшее лицо жреца, царица оттащила его к порталу и бросилась за следующим.

Тот с жаром обхватил ее колени и, дрожа всем тегом, взмолился:

— Оставь нас, тех, кого Осирис отметил своим знаком! Не без причины дозволил Амон ввергнуть в пламень свой дом! Презрел обиталище свое — значит, презрел и служителей своих!

— Разум ваш помутился! — воскликнула царица так истово, что пронзительный звук ее голоса перекрыл шипение и треск огня. — Вы что, всерьез полагаете, что Амон поджег собственный дом?!

Некоторые из бритоголовых жрецов выпрямились и замерли, сидя на пятках. Пуемре, узнавший царицу, задыхаясь, молвил:

— Ни один хранитель таинств Амона не смеет покинуть храм без соизволения верховного пророка…

— Где Хапусенеб? — едва сдерживая раздражение, оборвала его царица.

Пуемре указал длинным пальцем в дальний угол, где лежал верховный жрец. Прислонившись к колонне, тот бубнил молитвы. Следы тяжелых ожогов на голове и теле не оставляли сомнений: Хапусенеб лишился рассудка. Хатшепсут подхватила беднягу под мышки и поволокла к выходу. Однако груз оказался ей не по силам, и она возопила со всей силой, на которую еще была способна:

— Я, Хатшепсут, царственная дочь Амона, приказываю вам покинуть горящий дом бога!

Словно по волшебству, служители храма очнулись от кошмарного сна, один за другим повскакивали с пола и со всех ног помчались к порталу. Двое из них подхватили Хапусенеба, вынесли его наружу и опустили на ступени храма. Верховный жрец открыл глаза. Боль исказила его обожженное лицо. Уголки опаленных губ подрагивали. И все-таки в присутствии царицы он не издал ни единого стона, который выдал бы его страдания. Хатшепсут отвернулась. Вид обезображенного тела был невыносим. А запах горелого мяса, исходивший от него, вызывал тошноту.

Внезапно Хапусенеб приподнялся и воскликнул столь звучно, что эхо многократно отразилось от стен:

— О, кровь Ра, несущая зло!

V

С незапамятных времен каждое утро повторялось одно и то же. Как только Ра из-за горных вершин простирал над Фивами свои светозарные длани, жизнь перед восточными воротами города оживала. Жизнь рыночная, пестрая, шумная, однако без излишней суеты. Здесь располагались длинные ряды грубо сколоченных лавок, палаток, лотков; орды торговцев вразнос, подобно роям мошкары, опускающимся на падаль, выброшенную Великой рекой во время Ахет, набрасывались на валящих через ворота фиванцев.

Этот стылый утренний час назывался Часом Седшемен. То было время слухачей. Слухачами величали себя слуги и посыльные, которые делали здесь покупки или сопровождали своих хозяев во время прогулки. Иные знатные особы имели при себе даже двух слухачей: носителя сандалий и носителя циновки. Если господин хотел отдохнуть или посидеть и поболтать с друзьями, последний расстилал на земле тростниковый коврик. После этого носитель циновки начинал отгонять опахалом мух, а второй слуга снимал с господина сандалии. Между службой слухачи приветствовали друг друга: «Легкой тебе жизни и здоровья!» или: «Да ниспошлет тебе Ра Хорахте здоровья и благоденствия, чтобы я мог заключить тебя в свои объятия!» Затем они принимались обмениваться последними новостями, услышанными от хозяев: «Говорят, Сеннофер, супруг Ти, забавляется с Сатамун, женой Сути!» — «О!»…

Особой популярностью пользовались рыночные разносчики, зазывалы и лекари-шарлатаны из окрестных деревень, которые всучивали горожанам разные средства от всех болезней. Какой-нибудь мошенник с лоснящимся от масла животом и ручищами, как у жреца мертвых в Праздник долины, стоял за пестро размалеванным лотком и расхваливал свои чудодейственные лекарства: «Средство для омоложения стариков! От красноты лица и веснушек, от всяческих морщин и облысения чудодейственная мазь из стручков лиции!» — и фиванки рвали товар у него из рук.

Расплачивались спиральками из медной проволоки и кольцами из различных материалов, ибо только обмен на подобные ценности был в ходу, не считая натурального обмена. Подчас торговались целое утро.

Для носов фиванцев ярмарка была сущей пыткой. Если в одном углу благоухало благородными эссенциями и изысканными пряностями, то уже в двух шагах от него восхитительный аромат перемешивался с отвратительным запахом теплой крови. Аромату сочных фруктов и созревших злаков приходилось пробиваться сквозь запах рыбы. Здесь прямо на глазах покупателей забивали и разделывали бычков, антилоп, каменных козлов и газелей; рубили головы голубям, журавлям и перепелам, гусям и уткам — и каждый получал то, что ему было по нраву. Овощи: лук, огурцы, тыквы и дикие дыни — предназначались в пищу бедному люду. Для зажиточных лотки ломились от изобилия фруктов: фиг, винограда, румяных яблок — настоящее пиршество для глаз.

Руя, жена победоносного начальника войск Птаххотепа, которому война была милее супружеской любви, уже давно слонялась по рынку в сопровождении рабыни и вдруг как вкопанная застыла у палатки, где приветливая девушка выставила на продажу козий сыр. Полотнище, растянутое на четырех шестах, защищало сырные головы от набиравших силу лучей Ра. Начинался месяц месоре, когда деревья желтели, а трава становилась бурой.

— Можно попробовать? — Руя протянула руку.

Девушка кивнула.

— Какой нежный вкус послали боги твоему сыру! — воскликнула Руя, отведав.

— Теперь это уже последний. Придется ждать до лучших времен, — улыбнувшись, сказала пастушка. — Травы иссохли, и козы мои дают все меньше молока.

— О, тогда продай мне половину головы, — сказала Руя. И пока милашка заворачивала сыр в лист величиной с опахало, жена начальника войск не могла отвести взор от небольшого амулета на ее шее.

— Какой миленький у тебя амулет… — льстиво начала она.

Девушка скромно произнесла:

— Да ничего особенного. Я нашла его прямо в песке. — Она мотнула головой в сторону запада. — Я с той стороны Нила.

— Так, значит, он тебе не так уж и дорог?

Девушка пожала плечами.

— Говорю же, просто нашла.

— Продай его мне! Я хорошо заплачу!

— Ну, не знаю… — Девушка замялась. Но когда Руя вытащила из мешочка на поясе три серебряных колечка, та сняла украшение и протянула его вместе с сыром.

В тот же вечер Птаххотеп увидел амулет на груди своей жены и обомлел.

— О, сокологоловый Монту, спутник всех моих походов! — испуганно воскликнул он. — Откуда у тебя это?

— Одна торговка на рынке у восточных ворот продала мне его, — похвасталась Руя. — Нравится?

Птаххотеп сорвал подвеску с шеи жены и в чрезвычайном волнении бросился вон из дома. Во дворце фараона он разыскал Тхути, золотых дел мастера и начальника налоговых сборов и в немом молчании положил амулет перед ним на стол. Тхути недоуменно взглянул на начальника войск, а потом схватил украшение и рассмотрел его со всех сторон.

— О, свинья богини Нут! — вскричал он.

— Сколько таких амулетов вышло из-под твоей руки?

— Этот единственный, клянусь Великой Эннеадой! Повисла тягостная тишина. И Тхути, и Птаххотеп думали об одном и том же, но ни один не отваживался высказать свои подозрения вслух. Начальник войск первым набрался духу и заговорил:

— Мне часто приходилось видеть его на груди покойного фараона, да живет он вечно. Я хорошо помню, как он, обхватив амулет обеими руками, рассказывал о Нут, богине неба, которая принимает облик свиньи и каждое утро пожирает звезды, чтобы вечером, когда Ра уходит за западный горизонт небес, снова родить их из своего лона… И его положили с фараоном в саркофаг, — осторожно закончил Птаххотеп.

Тхути кивнул.

Жрец Сем, распоряжавшийся на погребении прежнего фараона, вынужден был констатировать: да, амулет украден из усыпальницы Тутмоса в Долине Шакалов.

Подозрение сразу же пало на Кию, пастушку коз, и поначалу никто не хотел верить, что царское сокровище просто валялось в пыли. Но потом, когда девушка привела начальника войск, золотых дел мастера, и Инени, архитектора, к тому месту, где якобы нашла его, то вельможи сделали следующее открытие: здесь, на расстоянии брошенного камня, валялось множество предметов из могилы, остатки добычи, которую явно делили под покровом ночи. Тогда они отослали Кию к ее козам и начали подъем по горной тропе, ведущей в Долину Шакалов. Уже издали их взорам открылась зияющая в скале брешь, и Тхути горько возопил:

— О, Ка фараона, ушедшего к Осирису, зачем ты покинул хозяина? Разве не поставили мы тебе в гробницу обильной пищи и знатных жертвенных даров?

От каменных стен отразилось эхо, но ответ не пришел. И тогда, стеная и сетуя, пустились они в обратный путь.

Целитель Тети добивался встречи с верховным жрецом. Но Пуемре, второй жрец, настойчиво отказывал ему: мол, пожар в храме обезобразил лицо Хапусенеба и вид его ужасен для любого, к тому же он, Пуемре, может передать ему все, что имеет сказать маг.

— Что имею сказать? — взъярился Тети. — Слуга Амона, дурные курения приносящий в жертву, ты спрашиваешь о моих притязаниях?! Храм бога повергнут в пламя, Нгата, моя рабыня, погибла в нем, и при этом кровь Ра исчезла из запечатанного узлами Исиды ларя! Возможно, оракул Амона даст мне ответ?

Пуемре защищался:

— Не призывай гнев Амона на свою голову. Его деяния начинаются там, где кончается твоя магия.

Пуемре посмотрел на Тети, потом задержал взгляд на тяжелом занавесе, отгораживающем колонный зал, и опустил глаза. Тети ринулся к занавесу и, вцепившись так, что побелели костяшки пальцев, сорвал его.

— Так я и думал… — начал было он, но слова застряли у него в горле.

Перед ним предстало жалкое подобие человека. Широкая полоса кожи, похожая на крокодилью, была покрыта буграми живого мяса и тянулась ото лба к животу, а на ней сидели глаза, нос и рот — или что там от них осталось. Хапусенеб, верховный жрец!

Тети скривился от испытанного им отвращения и только после довольно продолжительной паузы снова смог взять себя в руки.

— Ты отмечен знаком, — сказал он, как будто извиняясь.

Хапусенеб, полулежавший в кресле эбенового дерева с вытянутыми ногами, не пошелохнулся. Целителя охватила жуть. И вдруг воспаленные губы верховного жреца слабо шевельнулись, с трудом облекая звуки в слова:

— Ты силен, как бык, Тети, и ум твой ясен подобно светозарным дланям Ра. Ты одержал победу над Хапусенебом, его первым пророком. Но Амона, царя всех богов, тебе не победить!

— Я владею сияющей кровью Ра! — возразил Тети, не скрывая своего триумфа. — А с ней я сильнее, чем фараон, и могущественнее самого Амона!

Бритоголовые жрецы, прислушивавшиеся к разговору мага и первого пророка, бросились на пол и стали биться лбами о мраморные плиты, будто Тети произнес нечто кощунственное.

А целитель почти перешел на крик:

— Вы можете наслать на меня убийц, поджечь мой дом, пока я сплю, но тогда тайна крови Ра навсегда останется нераскрытой, ибо лишь один человек знает, где хранится формула жидкого света. И человек этот стоит перед вами!

Хапусенеб прохрипел:

— Твое желание мне известно, маг. Будь уверен, мы сделаем все, чтобы услужить тебе и устранить фараона. Но царь сейчас в расцвете сил, и сторонников у него больше, чем прежде. Ты должен иметь терпение.

— Терпение, терпение! — фыркнул Тети и топнул ногой. — Терпение — добродетель слабых. Я же силен, как бык. Я хочу стать фараоном и буду им. Именем Амона, которое для вас свято.

— Дай нам срок до месяца фармути, когда закончится сев. До той поры утечет много воды в Ниле.

Лекарь кишечника фараона был срочно вызван во дворец: нутро его величества разрывалось подобно полю под плугом крестьянина. Когда лекарь явился, он нашел Тутмоса на его ложе. Царь лежал, скрючившись от боли, и прижимал обе руки к животу.

Лекарь вынул из шкатулки, принесенной с собой, разные настои трав и микстуры, затем в пузатом стеклянном сосуде смешал их и, получив зеленовато-желтый раствор, влил его в рот трясущегося фараона. Тутмос начал потихоньку успокаиваться.

— Поведай нам, лекарь кишечника фараона, какой злой дух вселился в кишки царя? — вкрадчиво осведомился Минхотеп, управитель царского дома и начальник церемоний.

Врач жестом попросил управителя, а также присутствующих здесь дворцовых чиновников и слуг набраться терпения и вытянутыми пальцами начал прощупывать живот фараона. Каждый раз, когда он нажимал на определенную точку, царь извивался от боли.

Лекарь кишечника фараона кивнул и пояснил:

— Во внутренностях царя злые духи оставили после себя экскременты. Место это носит название «желчный пузырь». Он имеет форму мешка, в каких крестьяне переносят воду, только много меньше. Экскременты духов тверды, как камни из гранитных каменоломен, и нередко приводят к смерти.

Исида, второстепенная жена царя, внимательно слушавшая лекаря, начала рвать на себе волосы и причитать, захлебываясь слезами:

— Фараон умирает, фараон умирает! О, Амон, Мут и Хонсу, не дайте ему уйти к Осирису в его молодые годы!

Служанки, поддерживавшие Исиду, постарались удалить ее от ложа фараона, но она сопротивлялась. Между тем Минхотеп, начальник чиновников, визирь Сенземаб и Тхот, карлик и виночерпий царя, совещались, как спасти Тутмоса.

— Твое питье помогло! — заявил Минхотеп, отдав дань признательности лекарю кишечника фараона.

Тот обреченно махнул рукой.

— Я дал царю микстуру из трав и кореньев с болотистых склонов восточного нагорья. Она облегчает боль, и только. О выздоровлении нет и речи. Через несколько часов острая боль вернется и станет мучить его величество. — И, чуть помедлив, закончил: — Следует вырезать камни из его внутренностей, другого выхода нет!

Придворные покрылись мертвенной бледностью, рабы горько заплакали. Исида цеплялась за служанок, едва не теряя сознание.

— Я знаю внутренности человека, как крестьяне знают свои поля, — снова заговорил лекарь кишечника фараона. — Я вскрою живот царя ровно на том месте, где отложились окаменевшие экскременты пагубных духов. Но потребуется волхв, который сможет погрузить фараона в глубокий сон, дабы больной не чувствовал боли.

— Приведите Тети! — распорядился Минхотеп, и слуги бросились исполнять приказ. — И еще позовите Неспера! — крикнул он вослед. — Сообщите, что предстоит вскрывать живот фараона. Пусть поторопятся!

Неспера нигде не нашли, но Тети явился незамедлительно. Он подошел к царскому ложу с равнодушным, почти отрешенным взором, и никто даже предположить не мог, что таится за этими холодными глазами. Тети придумал рискованный план, как избавиться от фараона. Но теперь, оказавшись лицом к лицу с тяжелобольным Тутмосом, теперь, когда жизнь царя была в его руках, целителя одолели сомнения. Стоит ли воспользоваться благоприятной ситуацией? Сможет ли он в присутствии царедворцев убить фараона и остаться вне подозрений? Однако жажда власти пересилила; мысль о том, что он, почитаемый как бог, будет восседать на троне Обеих земель, отмела все опасения. Во прахе должны лежать перед ним все: племена Юга и Севера, египтяне и иноземцы!

«Ты человек науки, — стучало в его мозгу. — Твоя мудрость превыше запаса знаний всех жрецов государства, ибо то, что в их головах, получено ими по наследству, а ты, Тети сын Антефа, всего добился сам. И познания твои превыше всего земного. И посему ты — и только ты — избран на троне править царством. И посему Тутмос должен умереть!»

Голос Минхотепа вернул Тети к действительности.

— Говорят, Тети, ты владеешь силой духа погружать человека в сон, так что он не чувствует боли, даже если ему будут вырезать какой-нибудь орган. Так пошли фараона в объятия сна, чтобы лекарь кишечника царя смог исполнить свое дело.

И маг приступил к осуществлению задуманного. Вначале он провозгласил, что любое вмешательство в целостность тела связано с высоким риском, в чем лекарь его, безусловно, поддержал. Потом сказал, что прибегать к нему следует лишь после того, как будут исчерпаны все другие средства. У него же, Тети, есть некое тайное средство, которое сильно, как огонь, и выжжет окаменевшие экскременты злых духов из внутренностей царя.

Вельможи изумлялись мудрости волхва и отдавали ему дань восхищения. Тети тем временем исчез и вернулся с колбочкой, наполненной ядовито-зеленой жидкостью.

— Вознесите молитвы, — повелел он, подняв колбу, — чтобы чудо сотворилось в теле фараона.

Царедворцы послушно опустились на колени вокруг ложа царя, но тут вперед выступил Хапусенеб, верховный жрец, помеченный Амоном.

Их взгляды встретились, и на мгновение оба застыли как изваяния. Неожиданное появление Хапусенеба повергло мага в смущение и замешательство. Меченый же подступил к Тети и вырвал склянку из его рук. Но вместо того чтобы поднести ее к губам фараона, он протянул сосуд виночерпию Тхоту, тот дальше — рабу, которому назначено пробовать каждое блюдо и каждый напиток, прежде чем царь прикоснется к ним. Не успел маг сообразить, что сказать в оправдание, а Хапусенеб предупредить, что они имеют дело с весьма сомнительным средством, как раб осторожно принял глоток «лекарства».

Все шло по заведенному порядку, поэтому никто из присутствующих не придал происходящему значения… пока раб не закатил глаза и не завалился, — без звука и стона. Теперь все взоры устремились к целителю: вначале — недоуменные, вопрошающие, смутно догадывающиеся о немыслимом, а потом — укоризненные, негодующие, требующие объяснений. И враз вся знать подобно собакам, обложившим дичь, окружила злодея.

Тхот, виночерпий, поднял колбу с ядовито-зеленым раствором, шагнул к магу и сунул ему склянку под нос: мол, испей сам. Тети чувствовал себя загнанным в угол. Как ему быть? Лицемерно прикинуться несведущим или бежать? А может, представить все как досадную путаницу? Тети растерялся. Одно он знал наверняка: даже капли нельзя брать в рот! И в безвыходном, казалось бы, положении магу помогло безрассудство. Он выбил склянку из рук виночерпия, она упала и разбилась. Но теперь и те, кто еще сомневался, что маг пытался отравить царя, убедились в его недобрых намерениях.

По велению верховного жреца приблизились «спутники правителя», и, прежде чем личная охрана фараона взяла преступника под стражу и увела, взоры Хапусенеба и Тети еще раз скрестились. Взгляд верховного жреца говорил: «Круто взял да криво правишь, мудрец из мудрецов!» А маг ответил ему едва приметной ухмылкой, будто возражал: «Ладно, на этот раз удача отвернулась от меня, но пока кровь Ра в моих руках, я за свою жизнь не опасаюсь».

Зеленая гладь священного озера поблескивала, будто зеркало. Бесчисленные цветы лотоса, обычно при малейшем дуновении ветерка бороздившие воды подобно корабликам, сейчас оставались неподвижными. В этот золотой вечер месяца месоре не слышалось даже трелей певчих птах, то и дело порхавших в зарослях папируса, и лишь время от времени с высокого берега в воду плюхалась лягушка, ловя на лету муху. И над всем озером разливался сладостный аромат цветущих сикоморов и смолы терпентинного дерева.

От храма Амона к берегу выстроились в ряд двенадцать шакалоголовых сфинксов из черного камня, и казалось, будто божества высотой в человеческий рост вознамерились спуститься к озеру Жизни по широким ступеням зеленого мрамора. Понять, где гладкий мрамор переходит в гладь воды, было почти невозможно — так искусно архитектор подобрал цвет.

Хатшепсут и Сененмут нашли себе место на верхней ступени лестницы, впереди вереницы богов. Мрамор еще излучал тепло угасающего дня, а Юя, служанка, навевала обоим прохладу пушистым опахалом из страусовых перьев. Царица тонкими пальцами один за другим обрывала лепестки лотоса и смотрела, как они, кружась, слетают на воду.

— Я никогда не любила отца моего Тутмоса, — задумчиво произнесла она. — Поэтому и святотатство, совершенное над его мумией, не особенно потрясло меня.

Крокодил, похожий на плавучее бревно, неторопливо, по прямой прокладывал себе дорогу через озеро.

— Но ведь он был тебе родным отцом! — Сененмут покачал головой.

— Он дал мне ненавистного мужа, которого я могу только презирать, ублюдка, который мучает и унижает меня.

Сененмут накрыл своей ладонью пальцы любимой.

— Но это не оправдывает содеянного грабителями. Даже ничтожнейший из рабов имеет право на покой в загробном царстве.

Хатшепсут помолчала.

— Наступают смутные времена. Народ ропщет. Кто рожден в бедности, задается вопросом: почему он не имеет того, что есть у богатого землевладельца в поместье за воротами города? Времена, когда богач мог покинуть дом, не накладывая запоров, потому что не опасался воров, — давно прошли. Теперь людей убивают за медь или сверкающие камушки и оскверняют мумии. Как только боги могут такое допускать?!

— Нет, это просто стечение обстоятельств привело к осквернению могилы твоего отца, — возразил Сененмут. — Подлинные грабители уже схвачены. Их судили, и они умрут, как предписывает закон.

— Их следует бросить на корм крокодилам, и пусть все фиванцы будут тому свидетелями! — Глаза Хатшепсут гневно сверкнули, а от ледяного тона ее голоса Сененмута бросило в дрожь: — Каждый, все до единого из тех, кто строит мою усыпальницу, должны умереть! Все до единого, по твоему списку на вознаграждение!

Сененмут сложил руки и прижал их ко лбу.

— Это неверный путь, — глухо произнес он. — Ты наверняка знаешь, что всех рабочих, которые были заняты в строительстве гробницы твоего отца Тутмоса — да живет он вечно! — умертвили на Месте истины. Ни один не выжил — и что? Все равно гробница стала жертвой грабителей! Пастушка коз, маленькая и глупая, влюбилась без памяти в одного из работников. Она переживала, искала его и оказалась свидетельницей бойни. Естественно, сохранить все в тайне ей было не по силам, и о месте захоронения стало известно, что вселило дикие мысли в некоторые головы, ставшие жертвами красноглазого Сета.

Царица кивнула.

— Когда цари-пастухи захватили нашу страну на невиданных тогда колесницах с лошадьми, то они опустошили не только города и поля, нет, их злой бог Сет, враг Осириса, принес разруху и в наши головы. Ибо никогда еще со времен далеких предков не поселялось в них столько сомнений в богах Египта. Этим мы обязаны им, гиксосам, с их нечестивыми богами, которых они навязали нам.

— Но сомнения в старых богах ты не искоренишь огнем и железом. В жестокости своей ты бы заговорила языком чужеземцев. И поэтому я считаю неверным убивать строителей по завершении работ. Что сегодня всего лишь слух, завтра станет уверенностью, и тогда не найдется даже раба, которого ты могла бы послать в горы запада.

— А что ты предлагаешь?

— Я бы выставил оборонительный отряд вроде лучников фараона, чтобы в будущем они охраняли западное нагорье. А мои рабочие построят себе у подножия деревню, и ни для кого больше не будет секретом, что они там делают, — все решат, что это слуги на Месте истины.

Речь Сененмута убедила царицу.

— Твоя наружность, любимый, — зеркало твоих цветущих двадцати лет, но мысли твои — мысли мудреца, чья юность давно позади. И не знаю, что я ценю больше: твою зрелость или твою юность.

Сененмут молчал и только смущенно улыбался, тогда Хатшепсут продолжила:

— Я жажду твоей близости, как цыпленок жаждет солнечного тепла. И поэтому хочу сделать тебя моим советником, воспитателем моей дочери и управителем дома…

Не в силах сдержаться, Сененмут прервал ее речь:

— О, остановись, Лучшая по благородству, Супруга бога, Та, которую объемлет Амон! У царя Тутмоса уже есть управитель дома и начальник церемоний, который читает по глазам и предупреждает все его желания. Минхотеп силен, как бык, изворотлив, как змея, а ум его подобен нильскому коню, и через годы распознающему метавшего копье врага.

— Истину рекут уста твои, любимый, — согласилась Хатшепсут. — Но Минхотеп — управитель и начальник церемоний царя, а не царицы. Моя жизнь течет в собственном русле. Подобно тому как бог луны Хонсу и Ра в своей золотой барке ходят по небесному своду поодиночке, так мой путь отличен от пути фараона. Именно поэтому мне нужен свой советник и управитель, которому я могу полностью доверять.

Сененмут задумался.

— А что скажет царь, узнав о твоих планах?

— Тутмос болен. Его тело превратилось в тело старца, когда из него удалили окаменевшие экскременты злых духов. И я не удивлюсь, если он не переживет следующий разлив Нила.

— Хнум да сохранит его Ка! — воскликнул пораженный Сененмут.

Юя, служанка, забыв о своих обязанностях, замерла с опахалом в руках.

— Довольно, — сказала ей Хатшепсут. — Ступай, теперь вечерняя прохлада заменит тебя.

Юя склонилась и исчезла из виду. Небо окрасилось багрянцем. Лягушки, священные животные богини Хекет, начали свой вечерний концерт, поначалу вкрадчиво, как арфисты, настраивающие инструменты, потом со всей мощью, будто желая заглушить всех остальных.

Сененмут, прислушиваясь к дружному кваканью, заметил:

— Говорят, пророки Амона понимают язык лягушек. Вроде бы они предсказывают будущее: жизнь или смерть, счастье или беду.

— Я тоже понимаю их язык. — Супруга фараона засмеялась. — Не каждое слово, но многое.

— Так поведай мне, любимая, о чем говорят лягушки!

Хатшепсут приложила палец к губам и склонила голову набок, словно и впрямь старалась что-то расслышать в ужасающем реве. А потом заговорила с запинками:

— Хатшепсут… Прекраснейшая из женщин, Та, которую объемлет Амон… носит в своем чреве плод Мина. И родит она Гора… через две сотни дней…

Словно по волшебству, лягушачий хор заголосил с такой невероятной силой, что всякий, кто слушал эту какофонию, мог легко потерять сознание, как бывало на праздничных оргиях.

— Правда? — воскликнул Сененмут, перекрывая тысячеголосое кваканье.

Хатшепсут опустила глаза и кивнула.

Сененмут склонил голову к коленям возлюбленной, зарылся в мягкие складки ее калазириса и через тонкую ткань принялся покрывать поцелуями боготворимое тело, тысячу раз, миллионы раз, пока его голова не улеглась утомленно меж бедер царицы. В его голове билась лишь одна мысль: «На сей раз будет сын».

Целитель Тети беспокойно мерил шагами свою темницу: семь шагов вперед, семь назад, от одной стены из черного гранита до другой. Через воронкообразное отверстие в потолке едва проникал свет, воздуха было и того меньше. Уже много дней он не предавался сну, и не потому, что циновка в углу была слишком жесткой, — его тревожило, что жрецы Амона до сих пор не вступили с ним в переговоры.

Они могли оставить его околевать в этом жутком подземелье, как бросают издыхать пса, свалившегося в бездонный водосборник. Но тогда жрецы упустили бы последний шанс получить кровь Ра. Эти великие обманщики кормятся от необъяснимых и непостижимых для простых умов явлений. Последнее предсказание жрецов о затмении луны в седьмой день месяца фармути столь сильно укрепило их авторитет и власть, что теперь на многие десятилетия клиру Амона не страшны никакие нападки. А с помощью крови Ра, которая ночь делает днем, а тьму превращает в свет, они окружат себя ореолом божественности.

С другой стороны, может случиться и так, что кто-то другой найдет формулу жидкого света — в конце концов, она базируется на научном знании, и ни на чем другом… «Нет, — подумал Тети, и его губы растянулись в коварной ухмылке, — жрецы Амона выпустят меня из темницы. Они не позволят приговорить и казнить человека, который хранит тайну заветной формулы».

С тех пор как жрецы пытались руками черной рабыни обмануть его, Тети стал осторожнее. В его подвале больше не осталось ни одной склянки с кровью Ра — только формула с длинным и сложным описанием, по которой смешивается светящаяся кровь. Но ее-то он хорошо упрятал! О, Амон, владыка Карнака, не могут ведь жрецы быть до того скудоумными, чтобы сгноить его здесь!

Пять дней, семь — Тети не знал — метался он из угла в угол этого каменного мешка и прижимался лбом к холодной стене от охватившей его безысходности. И вдруг однажды, когда целитель и волхв пребывал в одиночестве, разрушающем разум, ему привиделось лицо второго жреца Амона, Пуемре. Масляный светильник отбрасывал высокие тени от надбровных дуг, а выступающие скулы довершали впечатление зловещей маски.

— Хапусенеб послал меня, — проговорила маска, и Тети увидел, что ему протягивают кувшин с водой.

Тети пил жадно, не спуская, однако, глаз со зловещего пророка.

— Он предлагает тебе свободу, — продолжал Пуемре, — в обмен на формулу. Если ты передашь ее нам, сможешь спастись бегством.

Тети поставил кувшин и долго молчал. Затем проронил:

— Мы не так договаривались…

— Знаю, — оборвал его Пуемре. — Но это ты все испортил. Ты действовал неразумно, и знатные вельможи царства были свидетелями твоей попытки отравить фараона. Ты разрушил все наши планы. Если мы сейчас уберем фараона, никто не усомнится, что жрецы Амона заодно с магом.

— А если я не дам формулу?

Пуемре язвительно усмехнулся:

— Твоя жизнь, маг, не стоит и песчинки в пустыне. Ты будешь изнывать и умрешь здесь от голода и жажды, а под конец твои иссохшие останки бросят на корм крокодилам. Такая смерть полагается всем, кто покусился на жизнь повелителя.

Второй пророк Амона говорил размеренно и спокойно, ни один мускул не дрогнул на его лице, и Тети стало ясно, что Пуемре не лукавит и торговаться не намерен. Не оставалось ни малейшего сомнения, что жрецы на своем совете уже все решили и что спорить с их решением нет никакого смысла.

Колебания мага рассердили Пуемре, и он раздраженно предостерег:

— Не пытайся второй раз перехитрить жрецов Амона. Хапусенеб едва не заплатил жизнью за твои козни. Кровь Ра пометила его на миллионы лет. Он приходит в бешенство, лишь только заслышит твое имя.

— Он не оставит меня в живых, если кровь Ра будет у него в руках!

— Ты получишь возможность бежать. Оставь напрасную надежду, что тебе удастся вернуть все, что ты имеешь в Фивах!

— А мой дом и мое состояние?

— Дома у тебя больше нет, — сурово ответил жрец. — Мы камня на камне от него не оставили, пока искали формулу. Но наши старания были напрасны.

Тети почувствовал, как от беспомощной ярости все его тело охватила дрожь. Хотелось кричать, кинуться на жреца, выдавить ему глаза, как неверному рабу, но сил не было. Горло словно туго завязали, как мешок с зерном, все члены отяжелели подобно бурдюку, наполненному водой. Маг пошатнулся, задыхаясь, начал хватать ртом воздух и как подкошенный рухнул на колени.

— Вот это укрепит тебя, — сказал Пуемре, бросив на пол возле Тети мешочек с золотыми спиралями.

Тети схватил его, перекинул золото с ладони на ладонь и пришел к выводу, что, если он хочет выжить, надо пойти на условия жрецов, — другого выхода нет.

— А кто поручится, что меня освободят, если я выдам формулу?

— Я, — коротко отрезал Пуемре и протянул магу руку. — Вот мое слово, слово второго пророка Амона.

Тети схватил его за руку, поднялся и быстро заговорил:

— Слушай меня, посвященный в тайны. Пойдешь по дороге вниз по Нилу до излучины, где в прибрежных пещерах гнездятся черные птицы. Там найдешь одиноко стоящую оливу с узловатым стволом и раскидистыми ветвями, которую зрили еще цари Менкаухор и Унас. Заберись на нее до шелестящей кроны, и тогда ты обнаружишь среди листвы диковинный плод. На одной из ветвей висит сандалия, изготовленная из дорогой кожи, какие носят фараоны. Отвяжи ее и принеси сюда, ибо на ее подошве вырезана формула жидкого света.

Пуемре не мог скрыть своего изумления. Он вгляделся в лицо мага и… больше не сомневался в правдивости его слов.

— Что ж, ладно, — бросил Пуемре на ходу. — Когда вернусь, ты будешь свободен!

Сененмут уже издали заметил, что в Долине Обезьян что-то не так. Там, где обычно эхом разносились стук каменных топоров и грохот катящихся камней, теперь царила напряженная тишина, какая спускается на землю перед песчаной бурей. Вход в гробницу, расположенный высоко над подножием горы, выглядел осиротевшим. Сененмут огляделся по сторонам, но не увидел ни одного рабочего. Тогда он вскарабкался по узкой тропинке на гребень хребта, с помощью двух канатов спустился к выступу скалы, откуда открывался вход в вырубленную пещеру, и ступил в ее чрево, тускло освещенное факелами.

На расстоянии брошенного камня, не далее, начинался туннель, круто уводящий вниз. Проход не был высоким, зато свод и стены были испещрены изображениями Хатшепсут: царица в парадном головном уборе в виде коршуна богини Мут, царица в образе супруги бога… А между ними искусными иероглифами выбиты лестные тексты: «Наследная царевна, Величайшая по милости и красоте, дочь царя, сестра царя, Супруга бога, Та, которую объемлет Амон, да живет она вечно!» — объяснение в любви Сененмута.

Коридор вывел его к передней камере. Сененмут, не ожидая встретить здесь кого-нибудь, вдруг оказался в окружении своих рабочих: каменотесов, шлифовальщиков, полировщиков, резчиков, живописцев и писцов. И взор его натыкался сплошь на враждебные лица.

— Что все это значит? — Сененмут постарался овладеть своим голосом и на несколько шагов приблизился к полукругу мрачных теней. Не получив ответа, он повторил свой вопрос, на сей раз более требовательно. И тут мимо его виска просвистел камень и глухо ударился о землю. Сененмут сделал еще пару шагов в ту сторону, откуда в него запустили камнем, схватил ближайшего работника за плечи и стал трясти его, как мешок. При этом он неистово орал:

— Вы, псы Сета, скажете мне наконец, что здесь происходит?!

Приземистый шлифовальщик камней — Сененмут даже не знал его имени, — заикаясь, ответил:

— Господин, Хоришере сказал нам, что ты всех нас убьешь, как только мы сделаем свою работу…

Теперь до Сененмута дошло, в чем дело, и он взревел подобно быку:

— Кому вы верите — Сененмуту, вашему господину, который дает вам хороший заработок, или начальнику рабочих Хоришере, которого я прогнал, потому что он предал своего хозяина суду по ложному обвинению?

Мужчины молчали.

— Вы знаете не хуже меня, — усилил напор Сененмут, — что Хоришере зол по натуре, что он, несмотря на то что я давал ему хлеб и ценил его труд, обвинил меня в преступлении, которого я не совершал. Подлинные грабители давно уличены и схвачены. И после этого вы верите клятвопреступнику больше, чем мне?

— Нет, господин, — пролепетал шлифовальщик камней, — я готов тебе верить. Скажи только, что с нами не случится ничего плохого, когда мы закончим строительство, и я на твоей стороне.

— А остальные? — Сененмут тяжелым взглядом обвел мрачные лица.

— Я тоже верю тебе! — порывисто воскликнул Весер, каменотес.

— И я! — заявил Хапи, писец.

— Я тоже! — поддержал их резчик Семинре.

Один за другим рабочие опускали свои топоры, заступы, молоты и прочие инструменты, которыми вооружились.

Нахмурившийся Сененмут, однако, молвил:

— Выслушайте меня. Я имел совет с Хатшепсут, главной супругой фараона, и она одобрила мой план. Вы построите поселение у подножия горы, и всякий будет знать, что вы — служители на священном Месте истины. А служба ваша будет вознаграждена щедрее, чем служба дворцовых слуг. Каждый из вас получит по триста мер полбы в месяц и сто десять мер ячменя. А кроме того — масло, жир, рыбу и мясо в соответствующих мерах. Также не забыта выдача щепы. И это соглашение закреплено в указе, выбитом на камне, и будет тот камень выставлен в вашей деревне. А вы сможете снискать благосклонность в моих глазах.

Горные рабочие пали ниц перед Сененмутом, проливая горючие слезы, нескончаемые, как воды Нила. Весер, каменотес, рвал на себе волосы и вопил:

— Сет красноглазый смутил наши сердца! О, Тот ибисоголовый, пусть праведный гнев нашего господина утихнет!

Хапи посыпал голову белой каменной пылью и стенал:

— О, если бы не было того, что мы задумали, стоя у врат гробницы с сердцами, пораженными красноглазым Сетом! Человека, которому подобают высшие почести, хотели мы изничтожить, как бродячего пса! И вот он дарует нам благоденствие на миллионы лет потому лишь, что знает склонность наших сердец. О, покарай нас, Сененмут, господин, которому благоволит главная супруга фараона!

Сененмут по очереди поднял каждого из стенающих мужчин, прижал к себе и поцеловал в лоб. И подобно мумии, ожившей в горячем дыхании Осириса к новой жизни, лики их озарились радостью и глубочайшим доверием. А Сененмут подкрепил их экстаз словами:

— Не предавайтесь прошлому, нет ничего глупее этого. Что прошло, то прошло, и его не изменить ни слезами раскаяния, ни буйством раскаленного сердца.

— Устами его глаголет бог! — дружно воскликнули строители и в сердцах своих порешили воздвигнуть усыпальницу для вечности, глубже и прекраснее, чем у фараона.

Целитель Тети облегченно вздохнул, когда за полночь послышались шаги. Пуемре нес в руках факел, который освещал одно лишь лицо. Жрец кивнул: формула найдена.

Не роняя лишних слов, Тети затрусил вслед за пророком. Узкий проход был выложен тесаными каменными блоками, крутая лестница с непостижимым числом изгибов меж мощных колонн в форме папируса выводила наверх. Тети глубоко вдохнул. Он не ведал, где находился, знал лишь, что в подземелье его вели не тем путем.

Маг остановился, чтобы сориентироваться в темноте.

— Где мы, пророк Амона?

Пуемре не стал отвечать на вопрос, лишь описал пылающим факелом широкую дугу и повелел:

— Идем!

— Я хочу знать, где мы, во имя Амона и всего, что тебе свято! — Тети остановился и гневно топнул ногой по теплой земле.

Жрец подошел к магу, поднес факел к его груди, так что осветилось лицо, и возвестил:

— Узнаешь в свое время. А если и нет — не имеет значения!

Тети поплелся за пророком, постоянно озираясь, не таится ли в ночи скрытая угроза. И чем дальше они шли, тем сильнее становилось подозрение Тети, что его увлекают в западню. Холодная испарина окропила лоб целителя. За любой колонной мог скрываться подосланный убийца, ибо жрецы Амона воображали, что формула крови Ра у них в руках.

Тети больше не мог терпеть и, обхватив руками затылок, пригнулся. Пуемре резко обернулся.

— Так легко Тети не проведешь! — вопил маг. — Не проведешь!

Второй жрец Амона остановился и с удивлением воззрился на него.

— Я не дам подстрелить себя как безродного пса!..

— Зачем? — недоуменно спросил Пуемре, и его невозмутимый тон поверг мага в настоящую панику.

— Думаете, формула у вас в руках? Как бы не так, слышишь, ты, жрец! У каждого человека по две ноги, как у Тети и у тебя. И сандалий тоже две, а как же иначе! Вы получили лишь половину сведений, а другая все еще у меня! И я один знаю, где вторая сандалия!

Пуемре, казалось, обратился в соляной столб, по его каменному лицу ничего нельзя было прочитать. Вдруг жрец выронил пылающий факел, повернулся и с криком кинулся бежать во тьму.

— Нет! — истошно заорал он. — Нет! Остановитесь! Не делайте этого!

Звук, отражаясь от стены к стене, наполнял собой все пространство. Но те, к кому были обращены слова, не поняли их смысла. На стенах большого дворца появились из ниоткуда вынырнувшие лучники, и град стрел посыпался на мага, корчащегося перед горящим факелом.

Подобно пугливым птахам в зарослях нильского тростника, стрелы прошмыгнули по воздуху и вонзились в Тети, бесстрастно и безжалостно. Целитель, не издав ни звука, рухнул наземь.

VI

Семь раз Нил выходил из берегов, окрашивая желтые поля в коричневый цвет и одаривая плодородием посевы. Семь лет Ра изливал свою любовь на земли Египта. А по вечерам, когда он скрывался за горизонтом, люди ложились спать, и пелена покрывала их, как мертвых, и разум их угасал до той поры, пока Ра снова не засияет на востоке.

Семь лет сменяли друг друга Ахет, Перет и Шему, времена Половодья, Восходов и Засухи в своем непреложном и непостижимом ритме. Деревья цвели и плодоносили, скот мирно бродил на пастбищах, птицы беззаботно порхали над болотными водами.

Прошло семь лет, как враги Египта были повержены в прах, и ни один из них не решался бросить вызов фараону. Наоборот, раз в год порабощенные страны Севера и Юга платили дань: дорогие породы дерева и шкуры, золото и драгоценные камни.

Семь лет всякий входящий в храм Амона должен был снимать сандалии, если вообще носил обувь, и жрецы внимательно осматривали каждую подошву в надежде найти недостающую половину таинственной формулы — но тщетно.

Амон-Ра, Всемогущий, дающий мужчинам семя, одарил царицу Хатшепсут, Лучшую по благородству, Прекраснейшую из женщин мудростью павиана и страстью Небесной коровы, но лишил вожделенного сына-Гора. Ни совокупление со священным быком Аписом, ни жаркие ночи с возлюбленным Сененмутом не дали желанного результата. После старшей дочери Нефруры Хатшепсут произвела на свет вторую, которую назвала Меритрой. Обеих она любила сердцем матери, но разумом ненавидела, ибо каждая из них была живым свидетельством ее неспособности родить наследника. Сколько жарких молитв послала она великой богине неба Хатхор, создательнице всех существ, с ее золотыми рогами и солнечным диском на голове. Ее имя означает «дом Гора», и в храме Хатхор в Дендере, где с капителей могучих колонн взирают на входящих женские головы с рогами Небесной коровы, она до изнеможения трясла систру, трещотку богини любви, и на коленях заклинала послать в ее тело мужской плод. Но жертвенный дым белых голубей и кротких ягнят боги оставляли без внимания — он стелился по полу подобно парусу, спущенному гребцами перед тем, как пристать к другому берегу.

Между тем малолетнего Тутмоса, рожденного от фараона служанкой Исидой, воспитывали как наследного царевича. Жрецы Амона обучали его в своем храме, посвящали в ритуальные церемонии и даже — хотя не видел он еще и восьми разливов Нила — провозгласили пророком, предрекая ему великое будущее.

Хатшепсут же, Супруга бога, шагнувшая в третий десяток своих цветущих лет, с пристальным недоверием следила за фараоновым последышем. По древнему обычаю, который неуклонно соблюдался многими поколениями предков, ее дочери Нефруре предстояло супружество с юным Тутмосом, чтобы тем самым сделать его законным правителем, как только болезненный супруг Хатшепсут сойдет в загробный мир, чтобы там продолжить свой жизненный путь.

От одной только мысли об этом царица приходила в бешенство. И тогда она купала свое прекрасное белое тело в молоке священной коровы Хатхор, умащивала его соком виноградной лозы богини Тефнут, надевала на голову белую корону и вдыхала крепкий ладан, чтобы очиститься подобно рыбе в соленом океане и приготовиться исполнить то, что на нее возложили боги.

С первым светозарным лучом, который Ра посылает над восточными горами, жрецы с зубцов храма протяжными голосами возвестили о начале праздника Опет. Шел пятнадцатый день месяца паофи, Нил нес свои воды под молочной пеленой тумана, наступающий день предвещал жару, и, прежде чем пророк Амона завершил хвалебные песнопения, на улицах города закипела жизнь.

Царь Тутмос лежал, сраженный болезнью, так что царица Хатшепсут заняла его место в праздничной процессии, как часто делала в последние годы. В этот праздник праздников бог Амон восходил на парадную ладью Усертхатамон и покидал храм Карнака, чтобы посетить свой «южный гарем» в Луксоре. И по всему пути, как только статуя из черного гранита, сокрытая от глаз простых смертных, появлялась на золотой барке с бараньими головами на носу и корме, люди падали перед богом ниц и начищали о песок лбы.

Жрецы в леопардовых шкурах отбивали в литавры ритм для храмовых музыкантов, а певицы Амона в длинных прозрачных одеждах отвечали им хором высоких голосов, исполнявших единственный гимн: «Амон, священны твои шаги! Амон, священны твои шаги!»

Систры звучали звонко, подобно упряжи азиатских коней, трубачи раздували щеки, как лягушки, чернокожие танцовщицы кружились в своих белых покрывалах, так что были видны их гибкие тела, а пленники из племен девяти луков, скованные друг с другом цепью, проделывали путь на четырех конечностях, словно псы.

За первой церемониальной баркой со статуей Амона, которую несли тридцать бритоголовых жрецов, следовала вторая, поменьше, со статуей Мут, а за ней — третья, с небольшим изваянием Хонсу. Только жрецам Амона, знатнейшим людям царства и главной жене фараона дозволялось принимать участие в праздничном шествии. Придворные, чиновники и даже царское семейство толпились в передних рядах по обе стороны дороги.

Хатшепсут вышагивала за священными барками в пшенте, двойной царской короне Верхнего и Нижнего Египта на тщательно убранной прическе. По левую руку от нее шел Хапусенеб, меченый верховный жрец, прячущий свое изуродованное лицо под головой леопардовой шкуры. По правую, на два шага позади, — Сененмут, советник и управитель дома царицы.

Важно шествуя, Хатшепсут касалась золотым скипетром жертвенных даров на алтарях вдоль дороги: разрубленных на четвертины волов, щипаных гусей, фруктов и редкостных цветов; были здесь молоко, любимый жертвенный напиток Амона, ладан, мирра и благовония из отдаленных провинций. Люди радовались, видя царицу, и кричали:

— Смотрите, наша повелительница сопровождает отца своего Амона к его «южному гарему»!

Вряд ли кто из многочисленной ликующей толпы замечал, как царица время от времени несмело касалась руки Сененмута, ища поддержки. А Сененмут на мгновение крепко сжимал руку возлюбленной, вселяя в нее мужество тихими словами:

— Бог Турн приготовил тебя, Геб же избрал в преемницы. Ты взойдешь на трон твоего божественного отца и будешь править Обеими странами.

Хатшепсут едва заметно улыбалась, ступая своими ногами в высоко зашнурованных сандалиях по белоснежным лепесткам лотосов, и в сердце ее крепла уверенность, что недалек тот день, когда она отпразднует триумф подобно Гору, одержавшему победу над Сетом и его демонами. Лицо ее светилось от осознания своей божественности.

Хапусенеб внезапно остановился и бросил на царицу презрительный взгляд, будто отгадал ее мысли, но тут же снова, с трудом волоча ноги, продолжил шествие. Первый жрец — царица знала это наверняка — был самым большим препятствием на ее пути к трону. Если она и боялась кого-нибудь на земле, то, конечно, Хапусенеба. Верховный жрец умел лицемерить, как кошка, и жалить, как змея. И враждовать с ним значило нацелить стрелу в собственный глаз.

Пока царица, едва шевеля губами, молилась Амону, чтобы он, миллионы лет определявший ход вещей, услышал ее неотступные просьбы и дал ей взойти на трон Обеих земель, песнопения и танцы постепенно затихли. Музыканты опустили свои инструменты, а носители барок застыли, будто пораженные молнией.

Хатшепсут почувствовала, что все взоры устремились к ней, и робко нащупала руку Сененмута. Из толпы выступил Неферабет, писец фараона, подошел к царице и молвил:

— О, Лучшая по благородству, Та, которую объемлет Амон, пни меня, как безродного пса, прибей, как раба, ткни носом в собственные экскременты — все это заслужил я за весть, что принес тебе: фараон Тутмос, твой супруг, отошел к богам. Устремленный подобно дикому гусю, спускается он ныне в царство Осириса. Царь Тутмос — да живет он вечно!

Царица, казалось, не восприняла эту весть. Ее снедали иные мысли: «Разве сама я не Гор? Разве не храню в себе семя божественности? Бог Ра в голове моей, я вижу, как дальние земли простираются передо мной, как я повелеваю войскам штурмовать крепости, как сечет мой меч там, где должно. Я — львиноголовый бог Ра, я — Гор, мститель за отца моего Амона!»

Однако все это она произнесла лишь в мыслях своих, ни слова не вымолвив вслух. И пока царица молчала, Хапусенеб, меченый жрец, возвысил свой голос:

— Смотрите, вон знак бога! Амон в священной барке остановился перед избранным! Вон он, избранный наследник фараона!

Те в толпе, кто занимал задние ряды вдоль дороги, вставали на цыпочки и вытягивали шеи, другие карабкались на деревья, а тех, кто не мог узреть, где остановился бог Амон, достигали голоса, распространявшиеся, как пожар: «Амон, властитель Карнака, остановился перед Тутмосом, сыном Исиды, гусенком в гнезде матери!»

Хатшепсут очнулась, словно от кошмарного сна. Она была готова взвыть от ярости, заклеймить позором, обвиняя их в заговоре, но Сененмут положил обе ладони на ее плечи, чтобы унять безрассудный гнев. И пока малолетний Тутмос с локоном юности лежал во прахе перед Амоном, жрецы, до сей поры державшиеся в тени, притащили из пустыни телят и дичь, чтобы возжечь их на алтаре в подношение богу Обоих горизонтов в его непостижимом плавании. Хапусенеб возложил венец с уреем на голову ребенка и провозгласил всем обитателям Обеих земель:

— Отец твой Амон-Ра Хорахте возводит тебя на трон Гора. Так владей же Обеими странами, как владел ими Аахеперенра!

При этом взоры Исиды и Хатшепсут скрестились, и говорили они больше, чем позволяли короткие мгновения. Уже много лет главная царская супруга умело избегала служанку Исиду. Она не садилась за один стол с Исидой, если по воле фараона ту звали к трапезе. Она не только презирала соперницу, но и устраивала все так, будто той вовсе не существует. И если наложница, несмотря на искреннюю привязанность фараона, никогда не появлялась с ним публично, то это было только заслугой Хатшепсут, которая использовала малейший повод, чтобы поставить низкородную на место. Вот так и повелось, что главная супруга царя появлялась даже на самом незначительном празднике или торжестве исключительно ради того, чтобы Исида не заняла там ее место. Однако для народа это жесткое соперничество так и осталось тайной, народ ценил приветливость и ласку царицы.

«Ну, и чего теперь стоит кровь солнца в твоих жилах, когда Хатхор отказала тебе в желанном Горе? — казалось, насмехался взгляд Исиды. — Я, женщина из низов, наделенная невзрачной внешностью, однажды раздвинула ноги перед божественным фараоном, и из моего чрева вышел Гор, который отныне будет править царством! О, мудрость Тота! Так кто же из нас победил?»

Хатшепсут, несомненно, поняла каждое из невысказанных слов. Ее глаза сверкали подобно драгоценным черным камням пустыни, а взор метал отравленные стрелы с силой певучей тетивы, которые, если бы могли, на месте поразили бы мать Тутмоса.

И ее молчаливый ответ, также не укрывшийся от Исиды, гласил: «Ошибаешься, недостойная, если думаешь, что Хатшепсут повержена. Семь раз нет! Отец мой небесный Амон породил меня не того ради, чтобы я отдала корону Верхнего и Нижнего Египта какому-то ублюдку, еще не сбрившему детский локон. Смотри на меня: мою голову венчает корона и в руке моей скипетр. Я, Хатшепсут, Та, которую объемлет Амон, и есть фараон!»

И тут напряженную тишину прорезал голос верховного жреца, терзавший слух царицы подобно тому, как колючки пустыни терзают тело.

— Привет тебе, господин Обеих стран! — обратился Хапусенеб к Тутмосу и торжественно возвестил: — Ты, сын Ра, — правитель Фив!

Фиванцы поначалу робко, потом все громче и громче начали возносить хвалу новому царю, а когда жрецы подняли мальчика на свои плечи, ликованию не было конца. Хатшепсут зажала уши руками, а глаза ее наполнились слезами бессильного гнева.

Время Половодья сменилось мягким сезоном Восходов, и плодородные земли наполнились людом в эти неумолимо укорачивающиеся дни. Фараона Тутмоса упокоили в гробнице Хатшепсут, которую Сененмут поспешно переустроил, ибо труд Инени не был завершен. Царица, сидя на золотом троне в двойной короне Обеих земель, размышляла о том, что теперь, когда она правила страной, ей подобает усыпальница поблизости от отца ее Тутмоса в Долине Шакалов, которая отныне должна называться Долиной Царей.

Ни у кого не вызывало сомнений, кто на самом деле управлял государством, хоть малыш Тутмос и носил титул господина Обеих стран. Тутмос влачил достойное сожаления существование в тени царствующей Хатшепсут. Жрецы Амона обучали его премудростям жизни, придворные писцы посвящали в искусство чтения и письма, от них же он усваивал знания обо всех царских династиях, начиная с фараона Менеса. Будучи запертым во дворце, Тутмос, смирный мальчик с подавленной волей, проводил свои дни словно птичка в золоченой клетке, украшенной цветами.

Между тем Хатшепсут восседала на троне со скрещенными на груди руками — в одной она сжимала плеть, в другой — скипетр с крюком. Ноги ее покоились на золотой скамеечке, и каждый, кто приближался к ней — не исключая и дитя-фараона, — должен был ползти на коленях, касаясь лбом мраморных плит. Царице это доставляло радость и удовольствие.

Пусть на ее лбу уже образовалась вертикальная складка, пусть в ее голосе появились властные нотки — Хатшепсут была и оставалась Прекраснейшей из женщин. Синеватый блеск ее длинных волос, которые она предпочитала носить распущенными, звездное сияние глаз, подобное свету Сириуса, слегка выступающие скулы, благородных форм нос с горбинкой, отличавший всех Яхмоссидов, — все это превращало царицу в воплощенное божество, прославляемое по всей стране, от порогов до дельты Нила.

Сененмут боготворил царицу с самоотдачей влюбленного и преданностью друга, и, надо сказать, он был единственным, кого Хатшепсут могла терпеть рядом с собой изо дня в день. Однако теперь были позабыты и огонь чувственности, и ненасытное вожделение, которыми Хатшепсут однажды завлекла, поймала, опутала возлюбленного. Казалось, остались в прошлом вечера в зарослях тростника, когда верный Нехси, молчаливый свидетель их любви, неспешно вел ладью, отталкиваясь шестом. Да, теперь Сененмут по временам мучился в сомнениях, искренне ли Хатшепсут отвечает на его ласки и необузданную страсть, не оборачиваются ли порой их свидания для нее тягостной обязанностью.

И однажды вечером, когда они сидели за чашей вина, Сененмут решил объясниться с царицей.

— Ты прекрасна, любимая, — начал он. — Даже сама златорогая Хатхор не сравнится с твоими прелестями. Однако Амон, царь небесный, по воле своей возложил на тебя обязанность править народом твоим. Теперь ты не только царица, главная супруга царя, но и фараон, женщина и мужчина одновременно. И не бойся признаться мне, если жаркие клятвы твоего любовника ныне вызывают у тебя лишь усмешку…

Черные глаза Хатшепсут вспыхнули пурпурным огнем, подобно западному горизонту по вечерам, и она молвила:

— Что за глупые речи слетают с твоих коралловых уст! Или хоть раз отказала я тебе, когда ты стремился к моему лону? Или хоть раз ушел ты от меня неудовлетворенным?

— О нет, — горячо заверил ее любовник, — но…

И прежде чем он успел объяснить царице, что примет как должное, если она пренебрежет их любовью ради интересов царства, ибо понимает, что они важнее даже самой безудержной страсти, Хатшепсут опрокинула Сененмута на свое ложе и сдернула с его бедер плиссированное схенти из тончайшей виссонной ткани. Ее большой рот обхватил обелиск возлюбленного, и его тело выгнулось, как под ременной плетью.

Хатшепсут почувствовала радость, оттого что он пришел в экстаз, застонал и стал задыхаться, как будто все его тело пронзила жгучая боль. Тогда она принялась ласкать его языком, распаляя еще больше. Казалось, еще немного — и она проглотит его фаллос, подобно каракатице северного моря, поглощающей пищу. В какой-то момент Хатшепсут на мгновение отпустила его обелиск, который увеличился настолько, что готов был взорваться. Он высоко вздымался подобно колонне в храме, а его капитель, схожая с цветком лотоса, влажно блестела пурпуром, напоминая глаз Сета.

— О, не останавливайся! — взмолился Сененмут, как покорный раб, принявший заслуженное наказание. — О, не теперь, богиня утренней и вечерней зари!

Триумфальная улыбка заиграла на губах женщины-фараона, ибо в этот момент она была сильнее и наслаждалась своей силой. Тогда принялась она тонкими длинными пальцами играть на его обелиске, будто на флейте из храма в Мемфисе. Сененмут бросал свой торс из стороны в сторону, словно хотел ускользнуть от ее сильных и нежных прикосновений, на самом же деле он взвыл бы от ярости и разочарования, оставь она инструмент.

И это пиршество чувственности было пышнее и красочнее, чем праздник Хеб Сед, возрождавший фараона на тридцатом году его жизни; оно было более волнующим, чем праздник Первого дня года, когда для воссоединения Ка и Ба статуи богини Хатхор и бога Амона выставляются под первые лучи восходящего солнца, и шумнее мистерии в Абидосе, изображающей смерть и новое рождение Осириса. Тело Сененмута плясало и билось, словно в припадке, он громко кричал от удовольствия, так что эхо отражалось от высоких стен, как перекличка каменотесов в Долине Шакалов.

Хатшепсут, наслаждаясь криком, стонами и поскуливанием возлюбленного, сжимая и лаская могучий фаллос, другой рукой задрала подол длинного прозрачного калазириса, широко раздвинула ноги и села на него верхом подобно богине Исиде, принявшей в себя твердый член брата Осириса. С надменностью азиатского наездника скакала на нем Хатшепсут, то сжимая ляжками крутые бока, то приподнимаясь и опускаясь мощными толчками; голова ее самозабвенно качалась из стороны в сторону, словно крона священного сикомора на ветру. Она втягивала, всасывала в себя любимого, поднимала его в заоблачные выси, чтобы снова сбросить с небес, как тяжелый квадр гранита. И всякий раз, когда осирисоподобный мнил себя на близком пике блаженства, где не заметишь даже стрелу, пронзившую грудь, Хатшепсут останавливалась, замирала в величественной позе, а затем, как только Сененмут вновь обретал рассудок и искал нового наслаждения, она продолжала неистовую скачку, алчно двигая чреслами.

Несколько раз повторяла царица этот аллюр и всегда оставалась госпожой положения, не позволяя Сененмуту достичь вожделенной вершины как избавления.

— Ты все еще сомневаешься, — шептала Хатшепсут на ухо возлюбленному и раскачивалась подобно кораблю, попавшему в шторм во время Перет, — или все-таки веришь, что моя страсть к тебе все та же, как и десять лет назад?

— Да, да, да! — возопил Сененмут. — Верю, знаю, чувствую, да!

И тогда Хатшепсут сорвала с себя взмокшие одежды, так что волосы на ее голове встали дыбом, как шерсть разгоряченного быка, и разметались, как будто их подхватило порывом ветра. И, обнаженная, в одних лишь золотых сандалиях, она возлегла на дрожащего Сененмута и застыла подобно мраморной статуе. Именно это ее оцепенение привело Сененмута в чувство. Чтобы оживить «мраморную статую», он принялся извиваться, изворачиваться, изгибаться дугой, и чем яростнее были его усилия, тем ближе подходил он к заветной цели. Он ударил со всей силой, на которую еще был способен, и так глубоко пронзил царицу, что она закричала от боли и наслаждения; и в продолжение этого оглушительного и нескончаемого крика его обелиск изверг влагу, подобно тому как набухшее дождем облако, которое Амон собирал долгими днями, изливается на засохшую почву.

В этот блаженный момент ничто не смогло бы пробиться к сознанию Сененмута: ни пронзительные песнопения певиц в храме Амона, ни звон золота, сыплющегося из корзин покоренных народов, ни даже землетрясение, от которого содрогались колонны дворца. Сененмут летел стремительно, как ястреб, парил в облаках подобно орлу, быстрым дельфином рассекал морские воды, кувыркался, словно акробат на празднике Опет, — он вообще освободился от земного притяжения, которое держит человека в плену.

Лишь миллионы лет спустя пришел он в себя, а когда наконец почувствовал под собой ложе и боль в своем обелиске, то увидел возлюбленную, возлежащую рядом с ним на боку. Подперев одной рукой голову, Хатшепсут с улыбкой изучала его красный фаллос и вдруг заговорила с таким пафосом, словно держала речь перед советом знатнейших из знатных:

— Отец мой Тутмос, да живет он вечно, ныне пребывающий в царстве Осириса, поставил перед великими вратами, ведущими в Дом бога, две каменные иглы, украшенные золотом. И сияют они над Обеими странами подобно солнечному диску Атона. Я желаю возвести нечто подобное…

Сененмут, приподнявшись, озадаченно внимал следующим словам царицы:

— Поскольку отец мой Амон дал мне власти больше, чем кому-либо из моих предков, я желаю показать мощь моей власти всему миру, чтобы постигли это и посвященные, и невежды. — Словно охотник на змей, Хатшепсут ловко ухватила все еще вздымающийся фаллос любимого и сжала его в кулаке. — Возьми за образец твой устремленный в небо обелиск, увеличь его меру в тысячу раз в высоту и ширину, поставь несколько сотен рабочих, чтобы они дважды высекли его по твоим чертежам из южного гранита. И пусть эти иглы, покрытые золотом варварских стран, воссияют в парадном зале отца моего Тутмоса.

— Сколь велик твой замысел! — воскликнул Сененмут в восхищении. — Только парадный зал слишком длинный и узкий. Два ряда колоннад в форме папируса и осирические пилястры вдоль стен стесняют путь. Даже обелиск твоего отца невозможно водворить внутрь.

Царица так стиснула член в своем кулаке, что Сененмут тихонько вскрикнул.

— Так сломай боковую стену, снеси крышу и северную колоннаду! Я хочу, чтобы изображения твоего обелиска навечно украсили большой колонный зал!

— Да, госпожа, — робко согласился Сененмут, и Хатшепсут, ослабив свою железную хватку, наконец выпустила добычу.

Нагая царица взлетела на возлюбленного как на строптивого коня, запрыгала на нем, барабаня кулаками по груди.

— Никто, слышишь, никто не должен выведать нашу тайну — ни жрецы, ни вельможи, ни знать. Но каждый раз, когда я буду шествовать мимо одного из обелисков, я почувствую, как наливаются желанием мои чресла и как ты удовлетворяешь меня. Ты навеки останешься во мне.

Сененмут попытался поймать ее за запястья, но Хатшепсут колошматила его, словно безумная.

— А если хоть раз посмеешь, — прошипела она, — прикоснуться к другой женщине и осчастливить ее, как осчастливил меня, то сверзнутся каменные иглы в храмовом зале и я пойму знак богов.

Сененмут, с трудом сдерживая воинственный натиск царицы, сказал:

— Я построю для тебя обелиски, выше которых еще не было, и каждый стоящий перед ними сам себе покажется меньше скарабея в песках пустыни. А их золотые острия пронзят небеса.

— Да будет так! — воскликнула Хатшепсут и захлопала в ладоши, как озорная девчонка. — Твой обелиск вознесется до небес!

Исида, одетая как посланец — в просторный плащ и кожаный шлем, надвинутый глубоко на лоб, попросила стражу у ворот храма доложить, что прибыла второстепенная супруга фараона. Двое копьеносцев проводили ее через длинную колоннаду, над которой, словно шелковый полог, нависало звездное небо. Пройдя к залу с девятью вратами — по числу богов Великой Эннеады, — Исида сбросила темную накидку и храбро ступила в круг собрания жрецов, восседавших в плотных дымах воскурений со скрещенными ногами и отрешенными лицами.

— Если бы дело касалось меня одной, — робко начала Исида, заняв подобающее место на полу перед жрецами, — я не посмела бы прийти. Но речь идет о благоденствии Обеих стран.

— Ближе к делу! — сурово одернул ее Хапусенеб. — Что ты хотела нам сообщить, царица-мать?

Верховный жрец не без умысла назвал ее титул, тем самым давая понять, какую милость оказывают жрецы Амона простой смертной, принимая ее. Однако на сей раз случай для нее выдался благоприятный, ведь ни для кого не было секретом, что Исида и Хатшепсут ненавидели друг друга, как Сет и Осирис, а жрецы Амона были на стороне Исиды. В конце концов, она приходилась матерью малолетнему фараону, ставшему царем по воле жрецов.

Наложница фараона недобро сверкнула глазами из-под коротко стриженных светлых волос.

— Это вы избрали моего сына господином Обеих земель, хотя он еще носит локон юности. И теперь Тутмос несчастен еще более, чем раньше. Руки его связаны, будто он из племен девяти луков, поверженных в прах. Где бы он ни находился — здесь, в храме, или там, во дворце, — повсюду двери за ним закрываются и копьеносцы встают на стражу, будто он не царь, а пленник.

Хапусенеб, с угрюмой миной выслушав сетования Исиды, ответил:

— Тутмос — наш царь, но с той поры, как ты произвела его на свет, Великая река лишь восемь раз выходила из берегов. Пусть он переимчив, как гусь в стае, и умен, как павиан Тота, но по малости лет ему все-таки недостает опыта и мудрости, чтобы править царством…

— Вот только когда Тутмос их наберется, — перебила Исида меченого жреца, — ему уже не быть царем! Хатшепсут, Лучшая по благородству, день за днем забирает власть в свои руки. Основные должности при дворе давно удвоены. Есть управитель дома царя и управитель дома царицы, писец царя и писец царицы — то же самое с виночерпиями и прочими чиновниками. А если учреждаются новые должности и раздаются саны, то и люди, их получившие, конечно, стоят на стороне главной супруги фараона. И все это творится не по твоей воле, о, первый пророк Амона!

Меченый смущенно отвел взгляд, остальные жрецы тоже потупились, ибо речь наложницы фараона обнажала их слабость. Расчеты провалились: по плану дитя-фараон должен был стать марионеткой на невидимых нитях, за которые дергали бы кукловоды, правя великим царством на Ниле по своему усмотрению и к собственной выгоде. Однако Хатшепсут, Та, которую объемлет Амон, оказалась слишком сильной. Она давно догадалась о заговоре жрецов и, похоже, успела основательно подготовиться. И если до сих пор пророки Амона признавали за ней красоту Ра и чувственность Исиды, то теперь для них стало очевидно, что помимо прочего царица мудра, как Тот, и хитра, как Сет. И более того, обладая энергией и неутомимостью бараноголового Хнума, Хатшепсут могла ослабить влияние жрецов Амона.

— Ничего нового ты нам не сказала! — скривив изуродованные губы, заявил верховный жрец. Но было очевидно, что он старался принизить важность сведений наложницы фараона.

Тогда Исида воздела руки.

— Так склоните ваш слух к главной вести! Одна из служанок гарема сообщила мне, что Хатшепсут через Юю заказала убор для коронации, и Тхути, золотых дел мастер, изготавливает двойную корону с обручем и уреем, такую высокую, что под ней укроются ее длинные волосы. Надеюсь, вы понимаете, что это значит.

— О Амон, Мут и Хонсу! — в ужасе воскликнул один из бритоголовых. — Она оскорбляет богов!

Другой согласился с таким мнением:

— Она попирает наши священные законы подобно царям-пастухам в дельте сто лет назад!

Тогда поднялся первый пророк Амона, леопардовая шкура которого прикрывала страшные шрамы, оставленные огнем на его теле. Воздев руки, он провозгласил:

— Я, Хапусенеб, Величайший из великих, посвященный в мистерии и тайны Великой Эннеады, я — и только я! — венчаю фараона на царство.

Зычный голос первого пророка пробудил бритоголовых от наркотического сна. Они повалились на колени и забубнили, колотя лбами по полу:

— Велик Амон и велик Хапусенеб, его Первый пророк! От Исиды не укрылось, что жрецы так и не поняли или не хотели понять, что на уме у Хатшепсут, и, совершенно отчаявшись, она снова возвысила голос:

— Да, Хапусенеб, ты тот, кто возводит царей на царство от имени бога, и тот, кто судит людей по древним законам. Да, ты короновал Тутмоса, но правит Хатшепсут! И я нисколько не удивлюсь, если в скором времени ты сам обзаведешься тенью, которая будет исполнять твою службу по воле царицы!

В колонном зале повисла могильная тишина. Все взоры устремились к Хапусенебу, застывшему словно каменное изваяние. Разве не было кощунством одно это ужасное заявление? Разве не преступление — бросать в лицо верховному жрецу подобное измышление?

Исида отдавала себе отчет в том, на какой риск она шла. Молодая женщина стояла и ждала какого-то ответа, какой-нибудь реакции, пусть даже проклятия. Однако Хапусенеб молчал и только смотрел перед собой остекленевшим взором. Когда наложница фараона повернулась, чтобы покинуть собрание жрецов, она краем глаза уловила негодующий жест первого пророка, указывающий на выход. Тогда Исида постаралась ускорить шаг, чтобы исчезнуть как можно быстрее.

Хапусенеб довольно быстро овладел собой и произнес непререкаемым тоном:

— Не была бы Исида матерью малолетнего, фараона, ей пришлось бы предстать перед верховным судьей Сенземабом за оскорбление священных законов. Однако в создавшейся ситуации оставим ее преступление без наказания, и пусть никто не узнает о нем. Ибо, если Исида и позволила себе дерзкие речи, они, к сожалению, не лишены смысла. Если же Хатшепсут действительно замыслила захватить трон Гора, — упаси нас Амон! — то она вряд ли устрашится поставить нового пророка, как уже поступила со многими чиновниками.

— О Великая Эннеада богов! — воскликнул жрец, стоявший по правую руку Хапусенеба. — Женщина на троне Гора! Что за времена настали!

— Да, что за времена! — эхом отозвался Хапусенеб. — Боги карают нас своей немилостью. Из степей Азии снова придут цари-пастухи, и тогда Великая река перестанет орошать наши поля, если мы безропотно дозволим свершиться такому святотатству.

Тот же бритоголовый спросил:

— О, хранитель таинств, что нам делать? Как остановить эту женщину, которая сильна, как бык?

— Есть лишь один способ! — Обезображенное лицо Хапусенеба еще больше помрачнело. — Царица должна умереть во имя спасения страны и народа.

По кругу жрецов покатились сдавленные вопли, но ни один не отважился возразить.

— И это должно случиться как можно быстрее, — подвел итог верховный жрец и поднял глаза к ночному небу, словно ожидал оттуда одобрения. — Самое подходящее время — День сбора дани, когда город наполнится чужаками. Да будет Амон с нами…

Погруженный в собственные мысли, Сененмут скользил бездумным взглядом по зеленым водам. Шел уже пятый день его путешествия вверх по Нилу, к порогам, где он должен был начать работы по изготовлению каменных игл. Сорок рабов, обвязанных канатами, тянули барку против течения. Продвигались они медленно, но все равно этот путь был куда удобнее, чем поездка верхом или на тряской повозке по пыльному берегу. Балдахин дни напролет защищал Сененмута от солнца, а к ночи, когда рабы укладывались на отдых в прибрежном тростнике, слуги готовили для господина постель, и могучая река ласково баюкала его.

В ранних сумерках, едва разомкнув веки при первом пробуждении, Сененмут разглядел на берегу всадников, нагнавших советника и управителя царицы, и среди них Пуемре, второго пророка Амона. «Можно ли взойти на корабль?» — прокричал бритоголовый, и Сененмут велел гребцам подогнать барку к берегу. И пока рабы, ворча, исполняли распоряжение — снова вывести судно на стремнину было не так-то просто, — Пуемре одним мощным прыжком заскочил на нос, так что барка угрожающе закачалась.

— Дело безотлагательное, — шепнул жрец Амона, усаживаясь подле Сененмута на красно-синюю циновку и осторожно озираясь, не подслушивают ли их слуги. Управитель дома царицы удивленно и настороженно покосился на непрошеного гостя.

— Царица в опасности, — без обиняков сообщил Пуемре и, заметив, что своей новостью навлек на себя еще больше подозрений, добавил: — Можешь доверять мне, верный советник Той, которую объемлет Амон. Я, второй пророк властителя Карнака, на вашей стороне. Клянусь своей рукой!

Сененмут пристально посмотрел на Пуемре. Поначалу ему показалось, что жрец приготовил ему ловушку, желая забить клин между ним и царицей. Но взгляд пророка был открытым и честным. А когда Пуемре заверил, что уста его неизменно хранят под замком тайны храма, но то, что он намерен открыть, касается не бога Амона, а царицы Хатшепсут, Лучшей по благородству, Сененмут весь обратился в слух.

Жрецы, поведал Пуемре, раскололись на два лагеря. Хапусенеб, посадивший на трон малолетнего Тутмоса, дабы с легкостью играть им, потерпел крах, поскольку царица Хатшепсут, которую верховный жрец надеялся лишить всяческой власти, сегодня сильна как никогда. И посему Хапусенеб видит лишь один путь, как поправить свои дела, — устранить царицу. Подлый план первого пророка натолкнулся на яростное сопротивление части жрецов, которых он, Пуемре, здесь и представляет. Как бы там ни было, Хатшепсут — законная наследница крови солнца и убить ее — значит покуситься на божество.

Услыхав такое, Сененмут пришел в ужас. То, что жрецы Амона не были в числе друзей Хатшепсут, знали все, но то, что они посягали на ее жизнь, привело Сененмута в неописуемую ярость. Пуемре грозила реальная опасность очутиться в водах Великой реки, если он немедленно не выдаст все подробности тайного заговора.

Пуемре счел необходимым еще раз поклясться своей рукой и попытаться доказать, что он на стороне законной царицы и прибыл сюда, чтобы предупредить ее советника и управителя.

— А Хатшепсут, Лучшая по благородству, знает?

— Нет.

— А Хапусенебу известно о расколе в жречестве?

— Нет. — Пуемре помолчал. — Верховный жрец завербовал двух лучников-азиатов, чтобы они застрелили царицу в День сбора дани.

Сененмут едва не лишился дара речи. Неужели такое возможно? Чтобы хранители священных таинств могли в самом деле покушаться на жизнь наследницы крови солнца?

— Боги не допустят этого!

Пуемре пожал плечами.

— О, Амон, Мут и Хонсу, как мы можем спасти жизнь царицы?

— Я бы не пришел к тебе, если бы знал ответ. — Пуемре так ударил хвостом своей леопардовой шкуры по борту, что загудели планки. — Хапусенеб вытащил азиатов из тюрьмы, где эти рабы несли наказание за то, что украли у своего господина, судостроителя Ипувера, Ожерелье доблести, которое пожаловал ему фараон Тутмос, да живет он вечно. Верховный жрец пообещал лучникам свободу, если хоть одна из их стрел поразит цель и царица будет мертва. Если же покушение не удастся, Хапусенеб готовит обман: оракул Амона якобы возвестит невиновность заговорщиков.

— А ты знаешь этих азиатских лучников? — спросил Сененмут.

— По именам — нет. — Пуемре покачал головой. — Но мне известно, где их содержат до срока, а стражи покорны любому пророку Амона. Они, разумеется, не посвящены в то, что жрецы разделились на две партии.

Оба помолчали, а потом принялись совещаться. Тысячи мыслей роились в мозгу Сененмута, но снова и снова Пуемре качал головой. То, что в один момент Пуемре казалось полезным и даже очевидным, в следующий подвергалось сомнениям Сененмута. Поиск решения стал настоящей мукой. Совсем обессилев, Сененмут сложил ладони и прижал большие пальцы ко лбу. И вдруг его озарила мудрость Тота, и он, вскочив, крикнул гребцам, чтобы те рубили канаты и выводили барку на течение.

— Вниз по реке, назад, в Фивы!

Все было подготовлено до мельчайших деталей.

На следующее утро Хатшепсут в окружении своего двора должна была занять место под балдахином перед дворцом. Она будет сидеть на подиуме. По правую руку — Сененмут, советник и управитель дома царицы, по левую и на два шага позади трона — юный Тутмос. Исида, как обычно, будет держать руку на плече сына, а подле нее встанет Минхотеп, управитель дома и начальник церемоний двора фараона.

Минхотеп и Исида были единственными, кого жрецы Амона посвятили в свои планы. Исида должна держать ребенка как можно дальше от царицы. Это вряд ли бросится в глаза, поскольку Хатшепсут не терпела, чтобы к ней кто-нибудь приближался больше чем на два шага. Когда все свершится, Минхотеп должен будет тут же склониться над убитой царицей, чтобы факт кровавого злодеяния не сразу был засвидетельствован и азиаты успели скрыться.

Двух мощных луков — надо было обладать силой быка, чтобы натянуть тетиву, — до поры никто не увидит, ибо их укроют в стеблях папируса, из которого соорудят две триумфальные арки не более чем в тридцати шагах от трона.

В дальнейшем регентство официально примет на себя Минхотеп — как воспитатель малолетнего Тутмоса, — однако Хапусенеб недвусмысленно намекнул, что именно он будет править Обеими странами по священной воле Амона. И он собственноручно приведет азиатов из темницы, как только забрезжит утро.

И вот настал День сбора дани. Через ворота хлынули толпы народа, караваны из городов Севера и Юга, Черной и Красной стран, племена девяти луков, пастухи Азии и Нубии, лежащих в песках пустыни. Все они провели ночь перед воротами Фив, охраняя свои сокровища у высоких костров, ибо чужакам запрещалось встраиваться на ночлег в черте города.

В этот день просыпалась национальная гордость египтян, и они проделывали долгий путь — от гор запада и востока, с морского побережья и с порогов в верховьях Нила, чтобы посмотреть, какие дары приносят и отдают по доброй воле порабощенные иноземцы. В этот момент каждый египтянин чувствовал себя так, будто это он одерживал победы над врагами, разрушал их города и деревни, грабил и брал пленных. А когда фараон провозглашал: «Смотрите на богатство, которое дал мне отец мой Амон!» — они видели себя властителями мира.

Двое копьеносцев сопровождали верховного жреца Хапусенеба, когда на рассвете он направился к темнице, где содержались азиаты.

Как только страж отпер тяжелую дверь, Хапусенеб оглянул внутрь и крикнул условленную фразу:

— День воздаяния настал!

Он ждал ответа, но ничего не происходило. В конце концов верховный жрец взял из рук стража светильник и ступил за порог. Азиаты сидели в углу, прислонившись к стене, со скрещенными на груди руками. Сначала Хапусенеб подумал, что они спят, но потом заметил отблеск в их открытых глазах и посветил в лица. И тут до него дошло, что в груди у каждого, прямо на месте сердца, торчит по стреле. Еще не веря своим глазам, верховный жрец потряс одного из них за плечо со словами: «День воздаяния настал!» Азиат завалился набок, толкнул другого, и оба рухнули наземь подобно срубленным деревьям.

— О, сын Ра, господин мира, — пробормотал Меченый. — Не может быть на то твоей воли!

Он простер руки к небесам, чтобы Амон дал ему знак, но бог молчал. Хапусенеб завертелся вокруг своей оси как безумный. Масляный светильник в его руках мелькал все быстрее. Напуганный страж увидел, что жрец едва держится на ногах и вот-вот грохнется подобно каменной глыбе, поэтому торопливо подскочил к нему и поймал в свои неуклюжие объятия.

Хапусенеб завизжал, как побитый пес, затопал, как избалованное дитя, но страж держал его крепко. Наконец жрец немного затих и его изуродованное лицо, показавшееся из-под сбившейся леопардовой головы, приняло более или менее осмысленное выражение, а взгляд безбровых глаз остановился на перепуганном страже, который безвольно опустил руки. Внезапно глаза Хапусенеба полезли из орбит, будто его осенило, и первый пророк возвестил тоном сурового обличителя:

— Ты, подлый раб, убил азиатов, ибо только ты имел доступ к ним!

Ошеломленный страж попытался вырваться из когтей Меченого, но тот вцепился в жертву и шипел, словно разъяренная дикая кошка:

— Убийца злосчастных азиатов, тебя поставят перед судом, я сам выступлю свидетелем, и твое никчемное тело бросят на съедение крокодилам, а твой Ка возопит от отчаяния!

Копьеносцы прибежали на шум, задрожали и, опустив копья, как зачарованные уставились на окончательно падшего духом стража.

— Что вы таращитесь? — напустился на них Хапусенеб. — Прочь отсюда! Забыли, где ваше место?

Копьеносцы, не в силах вынести его взгляда, в панике выскочили. А верховный жрец уже сменил тон, и голос его зазвучал подобно арфе под чуткими пальцами слепого арфиста.

— Есть лишь один способ спасти твою жизнь, ты, неверный страж!

— Так скажи какой, пророк из Карнака, — взмолился страж. — Скажи, и я сделаю все, что ты велишь.

— День воздаяния настал!

— Я знаю, — пролепетал страж. — Люди из чужеземных стран уже заполонили город подобно мухам, слетевшимся на падаль, прибитую к берегам Нила.

Верховный жрец отпустил стража, но продолжал буравить его взглядом. После паузы он медленно, тихо и проникновенно заговорил:

— Затеряйся в толпе племен девяти луков перед балдахином, где царица принимает дань. Справа и слева увидишь триумфальные арки, сплетенные из стеблей папируса. Пошарь в снопах и найдешь в любой из арок азиатский лук крепкого кедра. — Не спуская глаз со стража, Хапусенеб отступил на пару шагов, не глядя нащупал стрелу в груди одного из азиатов, разом вырвал ее и окровавленным наконечником вверх протянул стражу. — Эту стрелу под прикрытием папирусных снопов наложишь на лук из твердого кедра и нацелишь ее в сердце царицы подобно лучнику в битве.

— Подобно лучнику в битве, — повторил страж за жрецом.

— Натянешь тетиву со всей силой, какая есть в твоих жилах, и выпустишь стрелу только после того, как оперение, наконечник стрелы и сердце царицы окажутся на одной линии!

— Окажутся на одной линии…

— Как только сделаешь свое дело, сунешь лук обратно в папирус и без оглядки, бегом вернешься сюда. Если же тебя все-таки схватят, не бойся — за твоей спиной стоит Хапусенеб, верховный жрец из Карнака.

— Верховный жрец из Карнака…

— А теперь ступай!

Безумные глаза Меченого потемнели, и мрачный взгляд погнал стража из темницы. Тот сначала тяжело отступил на пару шагов, потом развернулся, спрятал стрелу в складках своего схенти и помчался со всех ног по узкому коридору. Когда страж поднимался по каменной лестнице, до него вновь донесся приглушенный клич: «День воздаяния настал!»

В суматохе и сутолоке рассветного утра на бегущего человека никто не обращал внимания. Местные зеваки и иноземные посланники толпились у царского дворца. Особый восторг вызывали иноземцы, которые привезли с собой экзотические фрукты и невиданных животных. Царица Хатшепсут как раз заняла свое место под балдахином, и долгожданная церемония подношений началась.

Сененмут и Пуемре караулили у папирусных арок, напряженно вглядываясь во все прибывающую толпу, чтобы опознать тех самых азиатов. Внезапно Пуемре дал советнику царицы знак: «Человек возле триумфальной арки!» Теперь и Сененмут увидел его. Незнакомец шарил в стеблях папируса. Но… это же тюремный страж! О, Амон, помоги понять, что происходит!

Пробившись сквозь толпу, Сененмут наблюдал за стражем. Тот, словно безумный, беззвучно шевелил губами, продолжая искать лук. Нашел. Вставил стрелу и натянул тетиву. Вернее, попытался. Он даже не обратил внимания на то, что тетива перерезана и свисает, как подкошенный стебель травы.

— День воздаяния настал! — возопил страж, безумно вращая глазами, и стоявшие вокруг зеваки восприняли его выкрик как вполне подобающий среди тысяч других радостных возгласов, звучавших в этот день.

Теперь страж оторопело уставился на свисающую тетиву, но, нисколько не смутившись, засунул лук обратно в папирусный сноп и кинулся к другой арке. Отыскав еще один лук, страж, как и прежде, не заметил подрезанную тетиву. Снова и снова налаживал он стрелу, придерживая двумя пальцами подрезанную жилу.

Сененмут бросил на Пуемре вопрошающий взгляд. Рабы как раз тянули перед троном царицы мычащих быков. Потом в воздухе разнесся аромат изысканных трав, который тут же сменился резким запахом козьего стада, поднявшего столбы пыли. Пуемре успокаивающе кивнул: мол, ничего страшного, все под контролем!

Между тем страж почти выбился из сил, тщетно прилаживая стрелу. При этом его заклинания звучали все неистовее, повергая окружающих в замешательство.

— Подобно лучнику в битве! — восклицал страж. — День воздаяния настал!

Кто-то в толпе смеялся, потешаясь над его неуклюжими потугами, кто-то хмурился, усматривая в них дурную шутку.

Пуемре протиснулся к Сененмуту и шепнул:

— Что бы там ни произошло, но не он, а азиаты должны были совершить покушение!

Советник царицы покачал головой.

— Посмотри, тебе не кажется, что он помутился рассудком? Он кривляется подобно дураку на празднике Опет, который своими ужимками хочет потешить народ…

— О нет, — возразил бритоголовый жрец. — Страж действует под гипнозом. Это искусство глаз, которым владеют хранители таинств. Он получил задание и неукоснительно выполнил бы его, не случись маленькая неприятность: перерезанная тетива. А поскольку его разум настроен на одну-единственную цель, он будет сейчас до изнеможения натягивать несуществующую тетиву, ибо самостоятельно думать не способен.

Между тем усилия стража становились все безумнее и привлекали к себе все больше внимания. Тогда Пуемре, пророк Амона, выступил перед несчастным, поднял правую руку с растопыренными пальцами, чтобы привлечь его взгляд, и резко щелкнул большим и средним пальцами.

Словно кусок раскаленного железа, ожегшего руки, бросил страж на землю стрелу и лук и затравленным взглядом обвел любопытные лица, будто только что их увидел. Как загнанный зверь, в последней отчаянной попытке кидающийся на своих преследователей, бросился он на зевак, расталкивая и пробиваясь сквозь толпу, пока не скрылся из виду.

Сененмут устремил взор к царице Хатшепсут, которая, восседая на троне, милостиво принимала дань чужеземцев. Похоже, готовившегося покушения она не заметила.

А Хапусенеб, как только злосчастный страж вернулся ни с чем, созвал жрецов Амона и держал перед ними речь:

— Тридцать семь поколений сменились с тех пор, как Менес[28] объединил Обе страны. Более двух сотен царей и верховных жрецов правили государством на радость богам, и никогда не было среди них женщин. И вот ныне женщина взойдет на трон Гора и будет увенчана короной Обеих земель. Видно, такова воля богов, ибо все попытки устранить Хатшепсут потерпели неудачу. Но ничто не вечно на земле. Как солнце за это время четыре раза восходило не на привычном месте, а там, где ныне оно уходит за горизонт, так и Хатшепсут, дочь Амона, сядет на трон Гора, и мы будем не в силах ей помешать.

VII

Когда звезда Сириус в первый день месяца тот показалась на восточном небосклоне, Сененмут распорядился позвать жреца Хем Нетер[29] и сообщил ему, что отец Амон возложил длань на царицу Хатшепсут, Лучшую по благородству, и избрал ее править царством в сиянии двойной короны Верхнего и Нижнего Египта. На всех государственных и храмовых сооружениях должны быть установлены картуши с ее именем, а статуи богов по всей стране следует украсить, чтобы каждый знал, сколь велика их радость. Лотосы и цветки папируса, растения Севера и Юга должно сплести повсеместно в знак единства Обеих стран.

Высшая знать Египта склонила головы, а народ благоговейно молчал, дивясь: женщина на троне!

Хатшепсут выступила из своего роскошного дворца в обрамленный колоннадой двор, где собрались знатнейшие люди царства, жрецы, вельможи и высшие чиновники, чтобы стать свидетелями чуда. Меж высоких зубцов мощных стен, где балки перекрытия завершались головами кобр с раздутыми щитками, появился Пуемре, второй пророк, в одеянии бога Амона и короне атеф с солнечным диском и двумя высокими страусовыми перьями.

— Дочь моя Хатшепсут должна занять мое место на земле, — зычно провозгласил он, обращаясь к высокому собранию. — Воистину она та, кто взойдет на мой трон. Та, которая поведет вас. И кто посмеет сказать дурное слово о ней, умрет. Ибо она есть бог и дочь бога Амона, говорящего вам!

Все собравшиеся пали перед Хатшепсут ниц и покрыли поцелуями прах у ее ног. Тут вступил жрец Юнмутеф со словами, произнесенными благоговейным голосом:

— Ты взошла на трон Гора, ты — вождь всех живущих. Сердце твое ликует от радости. Твой Ка, да живет он вечно, подобен Ра!

Со стен снова зазвучал голос Пуемре:

— Тебе, дочери моей Хатшепсут, даю я все здравие и все радости мира. Все жертвенные дары царства, все горы и долины отныне твои, ибо я, Амон, бог Двух горизонтов, возлюбил тебя.

Все взоры были прикованы к божественному явлению, когда из-за колонн вышел ибисоголовый бог Тот с клювом, похожим на лунный серп, и лунным серпом в руках и на все четыре стороны четырежды выкрикнул великие имена царицы-фараона:

— Могуч твой Ка, цветущая летами Мааткара Хенеметамон, Прекраснейшая из женщин, Та, которую объемлет Амон!

Хатшепсут все еще пребывала в неподвижности. Она была одета в длинный белый калазирис, искусно драпированный плиссировкой и подпоясанный хвостом дикого животного. Ее черные волосы были покрыты красно-синим головным платком немес, который носил еще ее отец; ноги обуты в сандалии, на подошвах которых были вырезаны образы врагов царства, так что при каждом шаге Хатшепсут попирала их.

Так царица-фараон в сопровождении советника и управителя Сененмута проследовала по вымощенной черными плитами дороге для торжественных процессий к Красному святилищу, возведенному из красных кварцитовых блоков, чтобы искупаться перед ликом бога Амона. Юя, служанка, проводила Хатшепсут внутрь, протянула ей беленое льняное полотно и пропитанные мятой платки, а потом удалилась.

На большом мраморном цоколе стояли две плоские бронзовые чаши, каждая размером с передний парус нильской барки; одна была наполнена тепловатым коровьим молоком, вторая — прохладной благоуханной розовой водой. Ни один смертный не должен был стать свидетелем того, как царица ступает в чашу с молоком коровы Хатхор, широко расставляет ноги и по воле Амона смывает порочность своей женской сущности. После этого она садилась в чашу с розовой водой, чтобы освежиться, как делала это по пять раз на дню: трижды днем и дважды ночью.

Переодетая в праздничное убранство, Хатшепсут вышла из Красного святилища, где ее ожидал жрец в личине Амона. Он взял царицу-фараона за руки и повел ее, вышагивая медленно и с достоинством, как и подобает богу, через заполненный людьми двор в колонный зал большого храма. На голове царицы была теперь маленькая синяя корона с золотым уреем, а на боге Амоне — атеф, высотой равный колосьям в плодородных землях; его тщательно заплетенная борода достигала длины обелиска быка. Золотая маска скрывала лицо.

Бог Амон и его возлюбленная дочь, устремив взоры вдаль, не смотрели друг на друга. И пока они шествовали торжественным шагом, Хатшепсут, незаметно для толпы, стоящей по обе стороны дороги, шевельнула губами:

— Не второй ли пророк Пуемре скрывается под маской отца моего Амона?

— Воистину так, — послышался холодный голос из-под золотой маски.

— Мне донесли, что ты стал хранителем моей жизни, когда Хапусенеб замыслил против меня тайный заговор.

— Так оно и есть, Мааткара. — Жрец впервые назвал ее царственным именем, что женщина-фараон восприняла с благосклонностью.

— Скажи, почему ты это сделал? Ведь я ничего не сулила тебе.

— Я должен был, потому что Хапусенеб вознамерился совершить неправедное…

Хатшепсут молча шагала дальше, с видимым равнодушием принимая коленопреклоненные почитания подданных.

— Ты — кровь солнца, — возобновил свою речь Пуемре. — И нет большего кощунства, чем деяние верховного жреца, замыслившего неправедное дело.

Царица-фараон крепко сжала руку жреца, желая подчеркнуть особую значимость следующего вопроса:

— Так, значит, и в твоих глазах то, что Лучшая по благородству, Та, которую объемлет Амон, восходит на трон Гора, пусть и меньшее, но кощунство?

Жрец воздержался от ответа.

— А как же Хетехперес, дочь фараона Хуни и мать Хеопса? — продолжала Хатшепсут. — Разве не правила она царством к удовольствию богов и людей? А Меритнеит, правительница Мемфиса? А Нейтхотеп, дочь Нармера? Разве они не пеклись о том, чтобы кровь солнца сохранилась на троне Гора? И не случился бы закат царей Мемфиса раньше, не взойди на трон Гора Нефрусебек, мудрая сестра Аменемхета?

На это бог Амон молча кивнул, и страусовые перья атефа закачались подобно вершине пальмы под ветром. Тут они достигли Уаджита, священного зала коронационных церемоний. Там стайка служанок раздела Хатшепсут. Они сняли с нее старые парадные одежды и бросили их в огонь, пылающий в чаше, чтобы с ними ушло и прошлое. Юя подала Хатшепсут плиссированный схенти и ускх, воротник-ожерелье из золотых пластин с красными и зелеными звездочками из фаянса, а торс до сосков ее полной груди остался обнаженным. Потом одна из служанок обула царицу в сандалии с изображениями врагов на подошвах, другая надела на ее руки браслеты в форме извивающейся змеи.

Сененмут подвязал ей золотую, загнутую вперед бороду, закрепив завязки на ушах. Так, убранная как мужчина, выступила Хатшепсут навстречу верховному жрецу Хапусенебу, державшему в руках двойную корону Египта.

Поначалу она с мгновение помедлила, будто страшилась подходить к враждебному пророку, но тут же присутствие духа вернулось к ней, и она твердым шагом двинулась к Меченому, устремив свой взор в его пустые глаза. Верховный жрец постарался укрыться за высокой короной. Царица поняла его смятение и намеренно сделала шаг в сторону, чтобы цепко держать Хапусенеба взглядом. Это смутило пророка еще сильнее. Не ведая, известно ли правительнице о коварных замыслах против нее, опасаясь с ее стороны покушений, он растерялся и смотрел бегающими глазами на остальных жрецов, ища у них поддержки. Заглянуть в глаза женщине-фараону, остановившейся перед ним, он не отваживался. И только когда Хатшепсут решительным жестом собралась взять корону у него из рук, чтобы самой надеть на голову, Хапусенеб опомнился, поднял тяжелый знак власти и дрожащим голосом изрек:

— Подойди, доблестная, и прими на свою главу достоинство твоего венца. Ута, богиня Нижнего Египта, и Нехбет, богиня Верхнего Египта, отныне соединились на твоей главе. И отныне власть над Обеими странами — твоя.

Пока верховный жрец водружал красно-белую двойную корону на голову Хатшепсут, высшая знать царства ликовала, от радости сердца всех учащенно бились. Но царица-фараон оставалась суровой. Глядя сквозь Хапусенеба, будто он был явлением бога воздуха Шу, она направилась степенной походкой — не в последнюю очередь из-за тяжелой короны — к передней стене храма, где на высоком постаменте, простом и строгом, возвышался трон Гора, предел ее мечтаний.

На стене позади трона сияли золоченые картуши с именами ее предшественников. Все они уже ушли к Осирису, как и сама она однажды уйдет, а пока что последним в ряду сверкало золотом иероглифов ее собственное имя: Мааткара Хенеметамон, Прекраснейшая из женщин, Та, которую объемлет Амон.

Царица-фараон села. И только когда Сененмут подал ей скипетр с крюком и плеть, извечные символы власти фараонов, на губах Хатшепсут заиграла улыбка. Глядя на ликование знатнейших царства, которому не было конца, она чувствовала себя так, будто Ра несет ее на своей солнечной барке к восточному горизонту неба, и сопровождают их его визирь Тот и дочь его Маат. И будто боясь сверзнуться с высот безбрежного небесного океана, женщина-фараон поискала руку Сененмута, стоявшего подле, чтобы он стал ей опорой, как отец дочери.

Неферабет, мудрейший из писцов дворца, имел больший вес, чем жрецы Амона; Неферабет, как было известно всякому, слыл человеком мягким, но неподкупным. Жил он скромно и непритязательно, золото воздаяния, пожалованное еще прежним Тутмосом, — да живет он вечно! — раздал бедным. И самые старые фиванцы не могли припомнить, чтобы писец щеголял в роскошных одеждах — изо дня в день он носил скромный схенти, ничем не украшая торс. Все эти годы на голове его красовался короткий объемистый парик, нисходящий уступами, который ему подарил покойный фараон, возводя его в должность начальника всех царских писцов.

Мудрый писец пережил уже шестьдесят разливов Великой реки, и многие из его сверстников, а то и рожденных десятилетиями позже, давно завершили свой земной путь, как, например, Тутмос, фараон, или Тети, маг. Так что Неферабет был умудрен жизнью, как никто во всем царстве, и дворцовые писцы ловили и запечатлевали каждое его слово тростниковой палочкой на папирусах, когда начальник, сидя со скрещенными ногами на голом полу, рассказывал о богах и людях.

Раз в неделю Неферабет посвящал будущего царя в премудрости жизни, чем заслужил титул наставника бога. И, как водится, кроме Тутмоса воспитывал он еще одного ученика, ровесника царя, Амсета, сына начальника войск Птаххотепа и жены его Руи. Оба мальчика обучались у Неферабета, имея одинаковый статус «детей царедворцев», так что, вооружившись тростниковыми палочками, одинаково корпели над дощечками. Разница состояла лишь в том, что «дощечки» Тутмоса были не из дерева, а из слоновой кости, и еще в том, что Амсет получал одни лишь порицания, а Тутмос только похвалы. Ибо укорять будущего фараона не было разрешено даже Неферабету. Так что наставнику приходилось бранить за ошибку бедного Амсета, когда виновен был Тутмос.

Во время уроков Неферабет тоже сидел на полу, скрестив ноги, а поскольку учил он долгие годы, на животе у него образовались три глубокие складки. Ученики внимали учителю в такой же позе. По правую руку от Неферабета стояла статуя ибисоголового Тота, по левую — статуя Сешат, богини мудрости и искусства письма, с семиконечной звездой на голове.

Тутмос пребывал в унынии. Он не понимал, что происходит в последние дни. Не понимал, как это: он — фараон, а его мачеху Хатшепсут короновали на трон Гора. О, если бы жив был отец Тутмос, он бы растолковал ему все! Исиду, свою мать, он видел лишь несколько дней в году, да и вряд ли она смогла бы дать ему верное объяснение. Так что оставался Неферабет, которому несчастный мальчик искренне доверял, хоть тот и был первым писцом царицы.

Но прежде чем Тутмос успел пристать к писцу с расспросами, Неферабет заговорил сам.

— Судьба каждого человека предопределена, — сказал он. — И судьба фараона тоже. Можно пытаться изменить свою жизнь, но от судьбы не убежишь. Вот послушай-ка сказку.

Жил-был царь, и жена родила ему желанного сына. И пришли богини судьбы, чтобы определить ему жизнь и смерть. И сказали они: «Это дитя умрет из-за крокодила, или змеи, или собаки».

И когда царь услышал это, он опечалился. И повелел он построить в пустыне каменный дом, и послал туда мебель и утварь из царского дворца и множество слуг. И запретил мальчику покидать дом.

Так и рос царевич. Как-то раз залез он на крышу дома и увидел в пустыне борзую. Тогда позвал он слугу и спросил: «Видишь того прекрасного зверя? Кто это?» И ответил слуга: «Это собака, борзая». — «Я тоже хочу такую!» — воскликнул юный царевич. Пошел слуга к царю и рассказал ему все. И повелел царь: «Принесите царевичу щенка, который никогда не сможет причинить ему зла!» Так и сделали.

Шли годы, и мальчик вырос в прекрасного юношу. Послал он к отцу гонца и спросил: «Зачем держишь меня здесь? Смотри, мне назначены три судьбы. Какая-то из них свершится. Отпусти меня, боги все равно не отступятся от своей воли!»

Тогда дал ему отец колесницу, и лошадей, и оружие. Дал и спутника, сказав: «Иди куда хочешь!» И поехал царевич по восточному берегу Нила, а затем еще дальше, на север, пока не прибыл к князю Двух рек.

У князя была дочь, и жила она во дворце, а окна ее покоев возвышались над землей на семьдесят локтей. Собрал князь принцев всех окрестных земель и возвестил: «Кто доберется до окна моей дочери, тот получит ее в жены».

И когда прибыл царевич египетский в эту страну, искупали его, натерли елеем и дали корму его лошадям. И спросили: «Откуда ты?» — «Я сын простого воина из Египта, — ответил царевич. — Мать моя умерла, а отец взял другую жену. Она возненавидела меня, и я убежал». Тогда люди страны Двух рек стали обнимать и целовать его. А когда услышал царевич об условии князя и узнал, что все принцы потерпели неудачу, заклинал он ноги свои, полез на головокружительную высоту и добрался до окна принцессы. Обняла она его и поцеловала.

Когда же князь узнал, что сын простого воина одержал победу, вскричал он во гневе: «Я никогда не отдам мою дочь беглецу из Египта! Пусть уходит!» Однако дочь князя взяла египтянина за руку и поклялась: «Клянусь Ра Хорахте, если его отнимут у меня, я больше не буду ни есть, ни пить и умру».

Тут князь испугался и объявил их мужем и женой. Он дал им поля, и слуг, и много добра. Они зажили своим домом, и египтянин признался жене: «Я приговорен к трем судьбам: умереть из-за крокодила, змеи или собаки». Жена испугалась и сказала: «Так убей свою борзую, которая всегда с тобой!» — «Нет, — возразил царевич, — клянусь Ра, никогда не убью я собаку, которую растил, когда она была еще щенком!» С той поры княжеская дочь заботливо оберегала супруга.

Шли дни, и взял царевич жену свою в Египет, чтобы показать ей страну своих предков. И оказались они у озера, где обитал крокодил, который проглатывал всех, кто попадался ему на пути. Тогда сказала женщина из страны Двух рек: «Давай минуем эти воды ночью, чтобы крокодил нас не заметил». Так они сделали и невредимыми пришли в египетские земли.

Снова шли дни. Они вернулись в свой дом и жили в радости и довольстве в стране Двух рек. Как-то раз ночью сон так сковал все члены царевича, что он не выпил пива, поставленного у его ложа женой. И вот что случилось: из расщелины в стене выползла змея, чтобы укусить царевича. Тут она почувствовала запах пива и пила его, пока, опьянев, не впала в забытье. Проснулась жена и разрубила змею на кусочки, а наутро сказала мужу: «Твой бог уберег тебя от двух твоих судеб, может, даст в твои руки и оставшуюся». Тогда принес царевич богу жертву и восхвалял его каждый день.

И снова шли дни за днями. И перестал царевич думать, что его настигнет судьба. Как-то раз играл он со своей борзой в саду, и, когда собака одним прыжком перескочила через колодец, захотел царевич сделать так же, но промахнулся и упал в глубокий колодец. Так исполнилось прорицание богинь судьбы, хотя и на свой манер.

Юный Тутмос молчал, стараясь извлечь урок из сказки. А Неферабет поднялся и, не проронив больше ни слова, оставил Тутмоса и Амсета размышлять.

Люди качали головами и говорили: даже боги будут смеяться, когда проведают, что Сененмут, архитектор царицы-фараона, собирается вырубить из скалы две каменные иглы длиной в сотню локтей, причем из единого монолита. И вот ныне по всей долине разносился голос Сененмута, громкий, как рев нильского бегемота. Стоя спиной к Великой реке, он держал перед губами большую бронзовую воронку. С ее помощью его команды могли слышать пять тысяч человек, рабов и свободных со всего царства.

— И раз, и два, и Амон-Ра, и Мааткара, и взяли, и подтянем, и сил, и успеха нашему фараону!

В такт его командам скользили мощные каменные иглы, чудесным образом вырезанные из гранита, ладонь за ладонью к берегу. Балки, толщиной с человека, которыми обложили обелиски по сторонам, скрипели при натяжении тысяч канатов. Смесь из молока, воды и песка пенилась под колоссами подобно пиву.

— И раз, и два, и взяли, и подтянем! — раздавалась команда.

Обнаженные рабы были привязаны к канатам подобно зверью. Их схожесть, число и равномерный ритм движений превращал всю эту массу в гигантское первобытное животное, опутанное тысячами веревок, которое пробивает себе путь, фыркая, пыхтя, отдуваясь. Нечеловеческое напряжение одолевало многих. Людей тошнило, и рвота по широкой дуге попадала на впереди идущего. Но каждый выкладывался до последнего, хотя никто не стоял над ними с плетью, ибо обелиски считались священными и только фараон мог ставить их во славу богов. Так что каждый тянул, волок, поднимал, упирался и перетаскивал их для бессмертных. Боги все видят и положат их труд на чашу весов богини истины Маат, когда придет срок взвесить все доброе и злое, что человек накопил за свою жизнь.

Голос Сененмута слегка дрожал. Он понимал, что с каждым локтем, на который продвигались каменные иглы, возрастал шанс добраться до цели в течение пяти дней путешествия вниз по Нилу. Если хоть один из обелисков расколется на последних подступах, то пойдет прахом работа пяти тысяч человек на протяжении долгих месяцев. А многие, особенно жрецы, только и ждали этого. Они осуждали подобное кощунственное деяние, так как видели в нем вызов богам. Иначе, говорили они, намерение Сененмута поставить обелиски высотой до небес и не назовешь.

К сомневающимся принадлежал и Инени, учитель Сененмута, который теперь, опираясь на палку, стоял чуть поодаль и переживал вместе со «своим мальчиком». Инени, лысую голову которого понизу обрамляла пышная белая борода, ничуть не завидовал успеху Сененмута, ибо любил его как собственного сына и гордился им. Но жизненная мудрость подсказывала старику, что гранитные блоки такого размера и веса просто должны расколоться. Старый архитектор по собственному опыту знал, что одно только напряжение между нагретой солнцем гранью и той, что находится в тени, может привести к растрескиванию каменного блока, даже если он будет вполовину меньше этих обелисков. Так что Инени шептал благочестивую молитву Амону-Ра, дабы бог благословил доброе начинание, правда, не надеясь, что его мольбы будут услышаны, а скорее ради того, чтобы снять собственное напряжение, которое становилось все невыносимее.

Стоя спиной к реке, Сененмут не мог видеть, как рабы валятся один за другим. От чрезмерных перегрузок и переутомления люди лишались чувств, острые камни впивались в подошвы босых ног подобно наконечникам стрел, и если падал один, то следующие переступали через его тело, словно не замечали беднягу. Так гнал их голос Сененмута, без устали повторявшего команды:

— И раз, и два, и Амон-Ра, и Мааткара, и взяли, и подтянем, и сил, и успеха нашему фараону!

И так сотни, тысячи раз, до хрипоты.

Инени исподтишка посматривал на «своего мальчика», и ему виделось, будто Ка и Ба оставили этого человека, будто кричало и топало бездушное тело, и остановиться оно сможет лишь тогда, когда завершится дело, которое Сененмут втемяшил себе в голову. А Сененмут не давал рабам роздыха, ибо остановись один из колоссов — поднять и заново привести его в движение было бы проблематично. Это могло бы занять не один день, а как долго продержится высокий уровень вод Нила в месяце паофи, неведомо никому.

Но окончательно сбивало старого Инени с толку то, что Сененмут ни разу даже не обернулся, чтобы проконтролировать транспортировку, чтобы посмотреть, выполняются ли его команды вообще. Будто в зеркало, бросал Сененмут время от времени пристальный взгляд внутрь бронзовой воронки, из которой мощными раскатами отражался его голос:

— И раз, и два, и взяли, и подтянем!..

Никогда еще не сознавал Инени с такой остротой свою старческую немощь, никогда так не презирал палку, на которую опирался в этот момент. Его все время подмывало сорваться с места, впрячься в один из канатов толщиной с руку и, будучи воодушевленным силой Ра, волочить тяжелый блок к кораблю. Но все, что он мог, это сгибать и разгибать колени в такт командам Сененмута. Казалось, из бронзовой воронки гремит голос самого бога — решительный и властный.

Теперь каменные иглы были от кораблей на расстоянии своей длины. Наклонная платформа, установленная на берегу, вела к барже, на которой мог бы уместиться колонный зал большого храма Амона в Карнаке, столь велики были ее размеры. От высоко поднятого носа до кормы она насчитывала три сотни локтей, а шириной была еще в сотню локтей. Сененмут велел на верфях Мемфиса, бывшей столицы царства, построить это судно, которое удерживалось по курсу четырьмя рулевыми. Только ради четырех рулевых весел в страну кедров была послана экспедиция, чтобы найти и срубить стволы, прямые, как сияющие длани Ра, и высотой до неба. Корабельщики предупреждали, мол, даже Хеопс, который правил полвека и возвел сооружение, превосходящее все когда-либо сотворенное человеческими руками, и тот не рискнул строить транспортное средство подобных размеров, ибо это противно воле богов. А ведь Хеопс воздвиг гору в пустыне! Однако Сененмут оставил все предостережения без малейшего внимания и с ветреностью неопытной юности рассмеялся: дескать, это было тысячу лет назад, когда Амон и Ра еще враждовали, претендуя на высшие почести. Сегодня все чтят Амона-Ра, царя над всеми богами, а то, что делается во славу верховного божества, благословенно и не может не удаться — подобно тому как из куска глины выходит кувшин на гончарном круге.

И вот однажды люди по обоим берегам Великой реки увидели, как гигантская баржа, взятая на буксир двадцатью семью нильскими барками, спускается на воду и восемьсот шестьдесят четыре раба, запряженных в ремни, тянут ее вверх по Нилу. И тогда бросились люди на землю и из страха стали посыпать себе головы песком, ибо подумали, что мимо них проходит солнечная барка Ра.

Сейчас корабли-буксиры снова стояли наготове. И хотя на этот раз путешествие предстояло вниз по течению, Сененмут опасался, что с таким грузом на борту четырех мощных рулевых весел для маневренности все же не хватит, поэтому он распорядился, чтобы еще и могучие мужчины тянули баржу на канатах. Это были пышущие здоровьем молодцы, которых Сененмут нанял в дельте, где речных рукавов больше, чем сухопутных дорог. Целый месяц их откармливали мясом сотни телят, и теперь они рвались впрячься в ремни, подобно гребцам в День гребли в десятом месяце года, когда с наступлением дня фараон открывает состязания на воде кличем: «Вперед к западу, на весла!»

«Где, — размышлял Инени, наблюдая за ревущим, бушующим, выкрикивающим четкие команды Сененмутом, — пределы этого человека?» Совсем недавно он учил «своего мальчика» основам обработки камня, тому, что твердый камень полирует более мягкий, что породы юга тверже, чем породы севера. И не заметил, как юноша превзошел его, советника и архитектора трех царей, награжденного Ожерельем доблести. В своем искусстве и заслугах Сененмут — благодаря милости царицы — поднялся до советника, управителя дома и воспитателя царских детей, получил титулы начальника удвоенной житницы Амона, хранителя казны и начальника всех работ для бога. Чем он кончит?

Ушам стало больно, как на загробном суде богов, когда опорные балки вдруг затрещали и раскололись подобно хрупкой игрушке, а платформа закачалась, как только сверкающий колосс упал на нее, словно жертвенная корова, которой перед алтарем подрубили передние ноги мечом жреца. Дело должно удаться! Теперь, когда первую каменную иглу от баржи отделяло всего лишь несколько шагов, даже последние скептики прониклись энтузиазмом. Каждый «и раз, и два» на ладонь приближали колосса к цели. Да и воодушевленная успехом другая бригада, тянувшая второй обелиск, постаралась приблизиться к первой хотя бы на два мелких шажка; она при каждой команде приподнимала груз чуть выше и передвигала его чуть дальше. И когда старшина первой бригады, который стоял на каменной игле, широко расставив ноги, чтобы корректировать малейшее отклонение от направляющей, заметил, что их нагоняют, его голос, передающий команды Сененмута рабам, зазвучал еще громче, еще хлестче. Люди сообразили, в чем дело, тверже уперлись пятками в песок и поднапряглись, в кровь стирая себе плечи.

И вдруг подгоняющие крики Сененмута смолкли. Зная каждую ладонь площади, молодой архитектор, казалось, считал шаги рабов и в уме отмечал малейший сдвиг колоссов. Повернувшись, он оценивающе оглядел завершенный труд. Первый обелиск лежал как раз на высоте баржи параллельно реке, и мостки из балок толщиной с человека, по которым колосс должен быть передвинут на судно, уже были сооружены.

Нетвердо держась на ногах, словно на последнем издыхании, как звери после многодневной скачки по пустыне, повсюду стояли, сидели, лежали рабы, до которых только теперь дошло, какой нечеловеческий подвиг они совершили все вместе. Прошло время, и то тут, то там разразились ликующие возгласы «Радуйся, Амон-Ра!», которые затем смешались с криками «Радуйся, Мааткара! Твое желание стало явью!» И люди, мгновение назад выглядевшие скорее мертвыми, чем живыми, принялись прыгать, плясать, хлопать друг друга по плечам. И подняли на плечи Сененмута и пронесли его вокруг обелисков подобно военачальнику, одержавшему победу над гранитом юга.

Тогда соскочил Сененмут на первого колосса и поднял руку, и тут же стих хор множества голосов.

— Сам Амон вел канаты, которыми вы укротили камни юга. И через миллионы лет не забудут ваш подвиг, и будут чтить вас, и восхищаться вами. Но труд наш еще не окончен. Смело беритесь за подъемные балки и перетаскивайте колоссов на судно!

И снова раздался ликующий хор, будто слова Сененмута вселили в рабов новые силы. Люди кинулись к своим местам: кто к канату, кто к балке — и вот уже все приготовились к новой команде.

— И взяли! — взревел Сененмут так, что голос его проник в душу каждого. — Взяли!

Однако, несмотря на то что рычаги грохотали подобно громам после молний над дельтой Нила, а канаты стенали подобно плакальщицам, обелиск не сдвинулся с места.

— Сет красноглазый! — выругался Сененмут и внимательным взглядом окинул блок.

Оказалось, что во время короткой паузы колосс осел так, что платформа медленно, но неуклонно стала погружаться в почву. Теперь счет пошел на секунды, ибо каждое промедление осложняло работу: если обелиск успеет осесть так, что окажется ниже мостков, поднять его мышечной силой будет невозможно и все задуманное станет вообще невыполнимым и даже бессмысленным. Тогда придется строить новую платформу и начинать опасную затею заново.

— О, властелин богов, жертва для твоего Ка! И ты, Хатхор, храм в пустыне! — эту короткую молитву Сененмут исторг из глубины своего сердца. Так близко к цели не должно потерпеть крушение великое дело!

Тут выступил вперед Инени и крикнул Сененмуту, чтобы все подъемные балки переместили на правый конец, туда, где обелиск осел меньше. И в возбуждении своем, не дожидаясь команды Сененмута, погнал он рабов одного за другим своей палкой.

Как только Сененмут понял намерения Инени, но еще не разобрался в значении его действий, он накинулся на учителя:

— Видно, боги лишили тебя последнего разума, старик! Проваливай, пока я не переломал тебе ноги твоей же палкой!

Однако Инени будто не слышал его, он гнал все больше рабов на другой конец, приказывая подводить балки, и в этот момент даже гнев богов не остановил бы его. Тут конец колосса неожиданно приподнялся примерно на ладонь.

— Еще! — взревел Инени. — Еще выше!

И когда нужная высота была достигнута, велел забить балки. Потом старик приказал рабам переместиться к противоположному концу. Медленно и лениво, как крокодил на солнце, обелиск выползал из песка. Сененмут все еще не мог прийти в себя от изумления. Он слышал, как трещит одна из балок, разламываясь в щепки под грузом обелиска, будто сухой стебель тростника. Он видел, как в воздух взлетело бревно, будто камень, выпущенный из пращи. Но осознать, что произошло, Сененмут смог только после того, как оказался перед Инени. Старик распластался на платформе с глубокой раной на темени, в которую мог бы уместиться кулак.

— Инени! — еле слышно прошептал Сененмут, а затем срывающимся голосом закричал: — Инеени-ии!

Теперь и остальные заметили, что происходит что-то необычное, и окружили обоих начальников, с любопытством вытягивая шеи. Сененмут опустился на колени и приложил ухо к груди старца.

— Инени, — молил он, — Инени!

Инени открыл глаза, с трудом растянул губы в подобии улыбки и с неимоверным усилием прохрипел:

— Сененмут, мальчик мой, это было последним, что я мог для тебя сделать. И желание мое — пребывать в свите Хатхор.

Последние слова вырвались клекотом из его уст. Он смежил веки, словно прилег отдохнуть, однако из приоткрытого рта вытекла темно-красная струйка крови и окропила белую бороду.

Сененмут расплакался, как ребенок, и, отирая голой рукой слезы, не переставал повторять:

— Инени, не покидай меня. Не покидай меня, Инени…

VIII

Исида трепетала от страха, пока шла к трону Хатшепсут. Если бы не полные груди на голом торсе, царицу можно было бы принять за мужчину: коротковолосый парик с уреем на лбу, простое ожерелье ускх, обтягивающий бедра схенти — такое убранство носил фараон Тутмос, когда пребывал в своем дворце.

— Я послала за тобой, — без обиняков начала царица-фараон, — чтобы сообщить: твое присутствие во дворце нежелательно.

— Но царь Тутмос — да живет он вечно! — меня…

— Царь Тутмос — да живет он вечно! — умер, — перебила Хатшепсут Исиду. — И как видишь, я приняла его наследие. А я не намерена до конца жизни терпеть подле себя утеху его одиноких ночей.

Второстепенная жена склонила голову, ибо хорошо знала: никакие возражения не поколеблют твердость этой женщины.

— А Тутмос, сын фараона, — наконец осторожно осведомилась она. — Что будет с ним?

— Неферабет обучает его мудрости жизни, а жрецы Амона дают воспитание, подобающее сыну царя, пусть даже пащенку! — Последнее слово Хатшепсут словно сплюнула под ноги. — До сих пор он не тосковал по матери, хоть жрецы и укрыли его от тебя.

— Знаю, — смиренно сказала Исида, — но мне достаточно знать, что он рядом. Все-таки он мой сын!

Глаза Хатшепсут потемнели, а меж бровей образовалась вертикальная складка.

— О Амон! — воскликнула она с притворным смехом. — Конечно, твой. Никто и не собирается оспаривать его у тебя.

— Но ты хочешь разлучить мать с сыном! — бросила царице в лицо Исида. — Гусенка оставляют с гусыней, пока он не научится сам находить пропитание; жеребенка не забирают у кобылы, пока он не встанет на ноги. И любой пастух в плодородных землях живет в заботе о том, чтобы с детьми его ничего худого не случилось.

— Не я придумала сделать твоего сына фараоном, — возразила царица. — Ты измыслила это вместе со жрецами Амона. Только вот недооценили вы Хатшепсут, Ту, которую объемлет Амон! Пока живу, я буду править на троне Гора, я, фараон Мааткара! И никто не оспорит мою власть! Никто. И конечно, не сын дворцовой служанки.

— Фараон Тутмос — да живет он вечно! — произвел его на свет!

— Ну да. — Губы Хатшепсут скривились в усмешке. — А если бы фараону подвернулась пастушка коз с западного берега, то она бы сейчас тоже отстаивала передо мной права царицы-матери?

Исида воздела руки.

— Не себя я защищаю, мне все равно, что ты со мной сделаешь. Я заступаюсь за сына моего Тутмоса, дитя фараона!

Хатшепсут вышла из себя, вскочила и заходила мелкими шажками вдоль трона.

— Права, права! Я даю законы этой стране. Поэтому я и есть право, я, Мааткара! И я пошлю твоего тупоголового сына Тутмоса в ссылку, если захочу. Или назову его своим преемником, если это доставит мне удовольствие. Но сейчас самое большое удовольствие для меня, Мааткары, — отправить тебя в ссылку. Тебя отвезут в дельту, где Нил разделяет свои воды на пять рукавов подобно пяти пальцам на руке.

— Нет! — Исида заплакала.

— Да! Ты станешь служанкой храма в Бубастисе. Жрецы львиноголовой Бастет не столь богаты, как золотые мешки, пророки Амона в Карнаке. Они своих служанок сдают внаем приходящим в храм — тем и кормятся.

— О, великая мать Карнака, этого не должно случиться!

— Еще как случится, будет на то воля фараона. В конце концов, тебе ведь не в новинку отдаваться чужим мужчинам! Или ты раздвигала ноги только для царя?

Исида пристально посмотрела на правительницу и вдруг в последнем отчаянии отважно выступила навстречу Хатшепсут и взмолилась:

— О, Мааткара, властительница Обеих стран, зачем расточаешь неправедный гнев на меня, служанку твою Исиду? Мои родители служили фараону, и родители моих родителей тоже. И в моей голове никогда не рождалось мысли править…

Хатшепсут, злобно рассмеявшись, воскликнула:

— В твоей — никогда, Исида, в твоей — нет! А как насчет твоего сына Тутмоса?

— Но Тутмос еще дитя!

— Он — фараон по воле Амона! Или по твоей?

— Не по воле бога, и уж, конечно, не по моей! — горячо возразила Исида. — Жрецы сделали Тутмоса фараоном. Они рассчитывали легко совладать с ним. Хапусенеб хотел править сам, он надеялся усилить власть и влияние жрецов Амона. Прикрываясь Тутмосом, он хотел сам дергать за ниточки. Меня это пугало больше всех, ведь я мать, и, как всякая мать, я желала своему ребенку только добра. Я хотела одного — чтобы он рос в заботе и любви и однажды по склонности выбрал свой путь. Но пророки отобрали у меня моего ребенка, чтобы использовать его для своих черных замыслов.

О Амон, Мут и Хонсу! Слова Исиды смутили царицу. Что за игру затеяла эта потаскушка? Разве она не была заодно с Хапусенебом и его приспешниками? Или Исида и правда не заботилась о собственных интересах, сажая Тутмоса на трон?

Исида, казалось, разгадала мысли правительницы и с жаром продолжила:

— Если бы я хотела, чтобы Тутмос стал фараоном, то дождалась бы, пока он наберется опыта в мудрости жизни и сможет править сам. Однако с самого начала не возникало сомнений, что править за него будет кто-то другой. К чему тогда все интриги? Нет, Мааткара, сам ход событий подтверждает, что пророки использовали моего сына, и все мои мольбы не лишать Тутмоса детства остались напрасны. Сколько слез пролила я с тех пор!

— Речи твои, служанка, звучат разумно, — ответила Хатшепсут. — Но это еще не доказательство искренности твоих намерений. Каждый фараон привычен к лести, как к дани, которую воздают ему ежегодно. Однако стоит ему вернуться к государственным делам, и крестьяне начинают стенать о непомерности налогов, воры — о суровости законов. Те, кто сулил с радостью приносить воздаяния к стопам фараона, называют его поработителем, а грабитель, которому по праву отсекают руку, проклинает правителя за жестокость.

Исида с горечью покачала головой.

— У нас с тобой общий враг — Хапусенеб. Ты открыто противопоставила себя ему. Верховный жрец знает это и действует соответственно. Я же для него слишком ничтожна, чтобы видеть во мне противника. Он украл моего сына, даже не спрашивая меня. Ты, Мааткара, можешь считать меня врагом только потому, что я отдалась Тутмосу, да живет он вечно. Но будь уверена, все произошло не по расчету. О Великая Эннеада богов! Что может сделать служанка, попадись она на пути фараону, который желает ее? Разве я не приносила клятву быть послушной царю до смерти? Скажи, фараон Мааткара, что я украла у тебя? Супруга? Конечно, нет.

Царица горько усмехнулась:

— Украла супруга? Ха, это я вручила тебе его в подарок! Тутмос, да живет он вечно, был кем угодно, только не тем мужем, который мог разжечь ревность в сердце жены.

— Так, значит, единственное мое прегрешение — это то, что я родила фараону сына? — Исида потупила взор и замолчала.

А царицу Хатшепсут слова служанки ранили в самое сердце. Ибо в них звучала истина. Но разве могла она признаться себе, что лишь рождение этого мальчика развело их подобно заклятым врагам в битве? Она, возлюбленная дочь Амона, оказалась под служанкой царя, потому что ее страстное желание родить народу Гора так и осталось неисполненным!

Итак, Хатшепсут решительным жестом отмела все возражения, словно сказала: «Замолчи, ты несешь чушь!»

— Завтра, на рассвете дня, — грубо отрезала она, — у берега будет ждать барка, которая доставит тебя в Бубастис.

По воле богов Сененмуту удалось доставить в столицу царства оба обелиска в целости и сохранности. И когда каменные иглы были выгружены на берег тем же методом, что и погружались, ликованию фиванцев не было конца. Где бы ни появлялся Сененмут, везде в воздух бросали цветы и славили его как героя.

Но советник и управитель дома царицы-фараона пребывал в горе из-за смерти учителя своего Инени, он даже чувствовал себя повинным в постигнувшей того участи, и потребовалось немало утешительных слов, чтобы к нему вернулось присутствие духа.

Даже Хатшепсут не смогла убедить Сененмута продолжить работы по установке обелисков, пока не был погребен Инени. Всех рабочих, приданных ему на этот заказ, направил он на возведение гробницы для своего учителя и выстроил Инени усыпальницу не хуже, чем дворец фараона.

Своды и стены залов и коридоров были испещрены рельефами, изображавшими, как Инени с супругой своей Аххотеп во время прогулки отдыхает в тени сикомора, каковых в его саду насчитывалось семьдесят три, помимо двухсот пальм, тридцати персиковых деревьев, яблонь и тамарисков. Лучшие и самые ловкие в стране резчики по камню снабдили переходы священными письменами, в которых говорилось от имени Инени: «Всю мою жизнь принес я с собой, и нет в ней ничего злого, что можно было бы присовокупить, так что состарился я в доброте сердца. Я служил трем царям и наслаждался их милостью; я ел с ними с одного стола мясо, овощи, фрукты, хлеб и мед; и пил с ними пиво из одной чаши».

А на противоположной стене перечислялись все монументы, которые возвел Инени за свою долгую жизнь: большой парадный зал храма в Карнаке с колоннами в форме папируса, пилоны по обеим сторонам, искусственное озеро на востоке столицы, усыпальница первого Тутмоса и все постройки в царстве до того, как сменил его Сененмут. Когда же гробницу уставили мебелью и утварью, золотом и серебром, которыми платили Инени три царя за его работу, когда рабы доставили корзины с фруктами, кувшины с вином и маслом, объявил Сененмут, что усыпальница готова к погребению. И тогда похоронная процессия во главе со жрецом Сем пустилась к западу через Нил, — ничем не отличаясь от проводов фараона в загробное царство.

Только после этого начал Сененмут пробивать внешнюю стену гипостильного двора в Карнаке, чтобы установить в нем каменные иглы царицы. Пастухи и крестьяне с обоих берегов Великой реки несли кожаные мешки, кувшины и бадьи с молоком своих коз, ослов и коров и взбивали молоко хворостинами, чтобы обелиски лучше скользили по высокой пене. И пока достигли они внутреннего двора храма, прошло семь месяцев; всходы давно собрали урожаем, и месяц пахон заставлял людей мерзнуть. Тхути, золотых дел мастер, покрыл вершины шпилей чистым золотом, данью варваров.

Но пока что колоссы лежали на земле, и те, кто прежде сомневался, что Сененмут сможет доставить их по стремнинам Нила до излучины у ворот Карнака невредимыми, теперь высказывали опасения, будут ли колонны такой высоты вообще возведены и устоят ли. Возможно, громы Амона, а то и легкое дуновение Шу разрушат их, как разрушают стены из нильского сырца.

Но Сененмут был неколебим и с уверенностью в успехе продолжил работу. Как же удивились фиванцы, когда в один прекрасный день первый обелиск начал подниматься сам по себе. Великие боги, как Сененмут мог совершить такое? «Боги благоволят ему!» — передавали из уст в уста, а втихомолку, прикрывая рты, шептались: «Убереги нас бог от него. Он маг и чародей!»

А на самом деле Сененмут лишь воспользовался силой бога земли Геба, изо рта которого вытекают воды, а на спине произрастает растительность. Сененмут вынул грунт возле одного конца обелиска на глубину двадцати локтей, и он сам погрузился в царство Геба, в то время как другой конец поднялся к Ра, будто поддерживаемый невидимыми руками. И только после этого Сененмут велел поставить целый лес опорных балок, с помощью которых поднимали, устанавливали, вращали… При этом все рабочие четко исполняли приказы Сененмута, Величайшего из великих страны, ибо каждый знал, что он по заслугам любимец царицы-фараона, а она — любимица богов. И вот, когда настал пятый день месяца паини, первый обелиск прочно стоял, устремившись в небо. А на тринадцатый день месяца месоре уходил за облака и второй.

Сененмут звонко смеялся, и его голос раздавался меж стенами храма подобно крику перевозчика на просторах Великой реки. Он смеялся от переполнявшей его гордости, оттого что столь знаменательное дело удалось, а также от радости, что только они с Хатшепсут были посвящены в тайну замысла обелисков. Как на крыльях летел Сененмут в царский дворец, чтобы принести волнующую весть: великий труд завершен! Однако у священного озера, где статуи богов смотрятся в зеленую гладь воды, словно распутница в отполированное серебро, его задержали двое подростков, издали любовавшиеся золочеными шпилями. Тутмос, юный фараон, а его друг Амсет загородили архитектору дорогу и с молитвенно сложенными руками просили рассказать, как удалось ему поставить таких колоссов. Они повисли на нем и отвели к каменной скамье под сенью двух сикоморов. Сененмут не заставил себя долго упрашивать, он уселся, а мальчишки примостились у его ног. И начальник всех строительных работ фараона поведал, как с помощью деревянных клиньев, разбухающих оттого, что их поливают водой, из гранитной скалы были выбиты каменные иглы, как перевозили их на огромной барже, как благодаря силе Геба они встали на свое место.

Тутмос и Амсет ловили каждое слово, открыв рот. И когда Сененмут закончил рассказ, они еще долго молчали. Но только он собрался уходить, как Тутмос вскочил и встал перед ним.

— Мою мать сослали в Бубастис, — неожиданно сообщил он, и не было в его голосе боли или печали, но глаза горели беспомощной детской яростью.

Сененмут пришел в ужас. Он слыхом не слыхал о ссылке Исиды, но нетрудно было догадаться, чего хочет от него Тутмос.

— Когда? — спросил Величайший из великих.

— Сегодня, рано утром. В чем провинилась моя мать, что царица так с ней обошлась?

Сененмут покачал головой, словно хотел сказать: «Ни в чем она не виновата, ни в чем!» Но он молчал, потупив взор. Та ненависть, которую Хатшепсут питала к царице-матери, никогда не находила у него поддержки. В конце концов, Исида сблизилась с фараоном не в результате интриг, просто царь избрал ее в наложницы, как сама Хатшепсут взяла в любовники его.

— Если поможешь мне вернуть мать, — снова донесся до Сененмута голос Тутмоса, — мы откроем тебе одну тайну.

Сененмут усмехнулся.

— Я постараюсь тебе помочь, но с одним условием: ты никому не скажешь о нашем разговоре, хорошо?

Оба мальчика закивали, а Сененмут задумался, как он может помочь несчастной Исиде. Это будет непросто, если вообще выполнимо, — Хатшепсут никогда не простит Исиде, что та родила фараону сына.

— А тайна? — спросил юный Тутмос. — Неужели она не интересует тебя?

— Еще как интересует! — Сененмут состроил серьезную мину и снова сел.

Однако Тутмос вежливо попрощался:

— Амон да хранит тебя! — И умчался.

— Что это он? — спросил Сененмут у задержавшегося Амсета. Но тот вовсе не казался удивленным поведением друга.

— Я открою тайну управителю, — сказал он и, помолчав, набрал в грудь воздуха, словно для прыжка в воду. — Ты знаешь Рую, мою мать, — выдохнул он и снова замолчал.

— Да, знаю, — недоуменно ответил Сененмут. — Я не делаю тайны из того, что когда-то был очень привязан к ней.

Глаза мальчика засияли подобно звезде Сириус в начале месяца тот, а рука нашла руку Сененмута и крепко вцепилась в нее, словно Амсет боялся потерять нечто обретенное после долгих поисков.

— Ты — мой отец, — тихонько произнес он. — Отец! — робко повторил он непривычное губам слово.

Первым порывом Сененмута было вскочить, возмущенно заорать, вытрясти правду, не мать ли подослала к нему мальчика, но когда он опустил взор к маленькой ладошке, сжимавшей его пальцы, то смог выдавить из себя лишь протяжное:

— Я-а-а? — И тут же устыдился своей глупой слабости.

— Мать сказала мне это, когда Птаххотеп оставил ее, — пояснил Амсет. — Бросил на произвол судьбы, узнав правду. Я тогда спросил, почему отец покинул нас, и она ответила, что не Птаххотеп мой отец, а сын Рамоса Сененмут, которого она очень любила.

Советник и управитель дома царицы-фараона, Величайший из великих страны, обнял мальчика и крепко прижал его к себе.

— Мой сын Амсет! Амсет, мой сын! — Переполнявшие чувства сжали горло, и оба долго молчали, пока Сененмут не набрался духу и осторожно осведомился: — А кому еще ты открыл эту тайну?

— Только другу моему, Тутмосу, больше никому! — торжественно заверил Амсет.

— А Тутмос доверился кому-нибудь?

— Тутмос — мой друг! — негодующе воскликнул Амсет. — Хоть вырывай ему язык, он не выдаст тайну! — Заметив скептическое выражение на лице отца, мальчик добавил: — Это Тутмос уговорил меня довериться тебе. Он сказал, что отец никогда не отречется от своего сына.

— Да, — подтвердил Сененмут, — отец не отречется никогда.

— Никогда-никогда?

— Никогда.

— Значит, теперь я могу всем рассказать, что Сененмут, Величайший из великих, мой отец?

Но прежде чем мальчик успел воодушевленно вскочить, Сененмут привлек его к себе.

— Амсет, сын мой, послушай меня, — спокойно произнес он. — Я вижу синеву твоих глаз, юношеский локон, линию рта, и мне кажется, что я смотрюсь в зеркало. Было бы глупо отрицать, что ты мой сын. Но поверь своему отцу: есть серьезные причины сохранять нашу тайну, по крайней мере пока.

Амсет посмотрел на своего отца так, будто тот хлестнул его хворостиной, и в его взгляде было столько печали и разочарования, сколько вмещает только юное сердце. Его глаза просили, умоляли, но Сененмут остался тверд.

— Амсет, сын мой, — в его голосе звучали торжественные нотки, — если ты любишь меня, твоего отца, не открывай никому нашу тайну, пока я сам не представлю тебя. Это важно, очень важно. Поклянись мне Великой Эннеадой богов!

Амсет кивнул, и Сененмут увидел, что в глазах мальчика стоят слезы.

Нехси, нубиец, вел царскую барку через заросли тростника в дельте Нила. Он оставался верен Хатшепсут еще со времен ее детства, и царица осыпала его за это золотом и милостями, какие выпадают лишь на долю знатнейших в царстве, и столькими должностями и титулами, что вельможи завидовали ему.

Сененмут сидел на высоком носу узкой ладьи, бесшумно скользящей по воде, и не сводил глаз с Хатшепсут, которая, подогнув левую ногу, а правой упираясь в днище, наизготове сжимала в руках большой лук из темного дерева страны кедров подобно богу охоты. На ней была синяя корона-шлем с золотым уреем надо лбом, на руках до плеч нанизаны широкие золотые браслеты, шею и грудь облегал воротник-ожерелье ускх из сияющих пластин, повторяющих иероглифы одного имени: Мааткара. Торс царицы-фараона оставался нагим, и груди ее румянились, как плоды граната во время Шему. Чресла ее опоясывал короткий схенти, на ногах красовались сандалии, ремешки которых были затканы золотыми нитями и блестели, как паутина в каплях росы.

На четвертом десятке своей жизни стояла царица, однако ее чувственное тело нисколько не утратило своей привлекательности. Напротив, с тех пор как Хатшепсут стала одеваться как мужчина, чтобы всем царедворцам, чиновникам и подданным показать, что она фараон, законно восседающий на троне Гора, для Сененмута она была еще более желанной. Она могла носить синюю кожаную корону, скрывавшую ее волосы, подвязывать золотую бороду и пренебрегать своей пышной грудью, будто на ее месте был мускулистый мужской торс, но стоило ему запустить руку под короткий набедренный передник и нащупать проворными пальцами цветок лотоса, как он убеждался, что Мааткара женщина. Женщина, которая раздвигала ноги услужливее любой другой.

Женщина, отдающаяся мужчине с большей страстью, чем потаскухи из пригорода. Женщина, которая извивалась и визжала под ним подобно кошке под котом, треплющим ее за холку.

И все-таки на долю советника и возлюбленного царицы выпадало все меньше благоприятных случаев, чтобы доказать Хатшепсут свою любовь, и это жестоко ранило его. Будучи фараоном, Мааткара едва находила время для своего возлюбленного. Государственные дела были ей милее любви мужчины, и Сененмут всерьез опасался, что их многолетние отношения вот-вот оборвутся.

Нехси, бросив взгляд на царицу, застывшую в напряженной позе, покачал головой и шепнул:

— Отложи лук, госпожа. В здешних зарослях ты не найдешь бегемота. Я сейчас пытаюсь как можно ближе подойти к песчаной отмели, где животные оставляют следы.

Хатшепсут послушно опустила оружие на дно. Завалить бегемота было дозволено лишь фараону, и если такое случалось, всегда устраивался шумный праздник. Подобный трофей служил свидетельством силы и мощи царя, и уже никто не мог оспорить у фараона его титул. Но у Мааткары был и другой повод искать схватки с бегемотом: бегемотоподобная богиня Нила Тоэрис имела человеческие руки и женскую грудь и ее чтили как богиню плодородия. Египтянки ставили ее статуэтку над постелью, изображали на опорах для головы, чтобы вымолить детей. Хатшепсут неизменно страдала от незаживающей раны: она так и не сумела родить Гора. Не то чтобы она ненавидела своих дочерей Нефруру и Меритру, но любви, связывающей мать и дочерей, не было. Так что одно только представление о том, как она сражает священное животное богини плодородия Тоэрис, доставляло ей несказанное блаженство. Возможно, уложив его отравленной стрелой, она вернет себе уверенность в собственном достоинстве. Как бы то ни было, на подобающем расстоянии от барки царицы следовали жрецы, писцы и вельможи, облеченные доверием разнести по всей стране весть, что Мааткара, женщина-фараон, убила бегемота, священного животного богини Тоэрис. На стенах храмов и государственных зданий, построенных Хатшепсут, должны быть высечены надписи, что царица-фараон добилась того, в чем было отказано ее супругу, отцу и отцу отца. И никого уже не будут снедать сомнения, что их правительница соединяет в себе ловкость дикой кошки и могущество льва.

Сененмут сильно сомневался, что возлюбленной удастся эта затея. Более того, он даже желал, чтобы она закончилась провалом, поскольку боялся, что столь важное событие еще больше укрепит ее позиции как фараона, а значит, приблизит конец их любви.

— Отец мой Рамос, — начал Сененмут, — говорил мне, когда я еще носил локон юности, что бегемоты очень коварные животные и разумом превосходят человека. Как-то он рассказал об одном юноше из Мемфиса, сто лет назад метнувшем копье в бегемота. Чудовище, взревев, скрылось под водой. Шли годы, юноша вырос в мужчину. Однажды вечером сидел он с женой на берегу Нила. И вдруг воды разошлись и огромный бегемот бросился на них и растоптал обоих ножищами подобно тому, как давит виноградарь винные ягоды, отжимая сок. А из спины зверя все еще торчало копье.

Хатшепсут засмеялась, будто смехом хотела вселить в себя мужество.

— Ты не повергнешь меня в страх, мой верный спутник, — заявила она. — Ибо я нацеливаю стрелу мою не в спину зверя, где шкура непробиваема, как кожаный щит азиата, а меж лопаток — там уязвимое место чудовища! Попадешь туда — и успех обеспечен.

При этих словах глаза повелительницы грозно сверкнули подобно взгляду воина, готового к жестокому мщению.

Встревоженные царской ладьей, из зарослей тростника выпорхнули дикие утки с темно-зеленым оперением и, громко хлопая крыльями, полетели на запад. Хатшепсут играючи подняла лук, натянула тетиву, и стрела, со свистом рассекая воздух, полетела вослед и нагнала свою цель. Утка пару раз перевернулась в воздухе, отчаянно взмахивая крыльями, и, словно деревянная чурка, шлепнулась на воду.

Царица усмехнулась, Сененмут молчал. Время от времени одна-другая птаха восхваляла Ра своими трелями или лягушка плюхалась на мелководье и уплывала, подергивая лапками. Сененмут предался воспоминаниям о том, как впервые встретил Хатшепсут. Два десятка лет пролетело с тех пор, как его неверная стрела попала в служанку царевны, а заодно и разом переменила его жизнь. Как непостижимо правят боги судьбами людей!

Неотесанный крестьянский парень с плодородных земель ныне возвысился до Величайшего из великих государства. Пять или шесть дюжин различных должностей и титулов отличали теперь его персону, и люди падали перед ним ниц. Его искусность, его несравненная отвага в обхождении с камнем принесли ему славу любимца богов; матери протягивали ему своих детей, ибо верили, что одно лишь прикосновение Величайшего из великих даст им счастье.

Что было делать Сененмуту? Что он мог сказать им? Пожелать счастья, которого они так жаждут от него, но которого не дано ему самому? И кто бы ему поверил? Да его просто высмеяли бы! Но это было правдой: он, сын Рамоса и Хатнефер, был до глубины сердца несчастлив. Женщина, которую он любил, все больше отдалялась от него. Да, она осыпала его золотом и почестями, но все золото и все почести он бы не колеблясь отдал за то, чего ему не хватало: за любимую супругу.

Однако его возлюбленная назвала себя фараоном. Не женственность, нежность и любовь считала она добродетелями, а твердость, власть и признание. И если бы не те редкие ночи, которые она проводила в его объятиях, маленькая и беззащитная, как пустынная мышка, Сененмут засомневался бы, осталось ли в Маатхаре еще хоть что-то от юной Хатшепсут.

Царица тем временем равнодушно наблюдала, как Нехси выловил из воды утку, как выдернул стрелу из тушки… Схожие обстоятельства даже мимолетно не напомнили ей о той ситуации, когда она познакомилась с Сененмутом. Боги обманули Мааткару и лишили ее, дочь Амона, заслуженного счастья — вот все, что она помнила. Жертвенный дым сотен телят, ее ревностные молитвы и бесчисленные статуи богов из черного гранита не нашли отклика у богов. Казалось даже, что боги пренебрегают ее дарами, когда порыв сильного ветра в храме Карнака заставил стелиться по полу дым жертвенного огня, а потом и вовсе чуть не погасил его подобно робкому огоньку, который пастух тщится раздуть из сырых поленьев, принесенных водами Нила.

Какие прегрешения, о Великая Эннеада богов, совершила она, что всемогущий Амон так безжалостно обошелся с ней? Почему не дал ей родить сына, как это делает — многократно в своей жизни! — любая служанка, отдающаяся мужчине?

Власть — вот в чем она, Хатшепсут, превосходила других! Достаточно было одного взмаха руки — и судьбы людей становились подвластны ей. Ей, Мааткаре, фараону, перед которым люди валялись в пыли, кому целовали сандалии в страхе перед божественным. И она была богом! Была ли?..

Божественность требовала деяний, достойных бога, таких, перед которыми люди склоняются в благоговении. Обелиски в Карнакском храме повергли подданных в трепет. Еще ни один фараон не отваживался возвести каменные иглы до неба. Золото их вершин блистало до горизонтов всех четырех сторон света. И когда племена девяти луков придут воздавать дань, они уже издали преклонят колени, ибо решат, что Ра на своей солнечной барке спустился на землю.

Мысль о том, сколько еще поколений в бесконечности времен, увидев ее обелиски, будут говорить о ней, возбудила царицу, и она решила поставить по всей стране множество великих сооружений для вечности со своим именем. Но как превзойти пирамиду Хеопса в пустыне? Какое возвести сооружение, чтобы было оно выше, прекраснее, великолепнее обоих каменных шпилей в храме?

Неферабет, мудрый писец, записал ее слова, а Сененмут выбил иероглифы на цоколях и покрыл их золотом. Юя, служанка, каждое утро при пробуждении царицы читала ей вслух: «Как верно то, что я живу, как верно то, что Ра меня любит и Амон хвалит, как верно то, что я ношу корону царства, как верно то, что Сет и Гор Верхнего и Нижнего Египта соединились во мне и я правлю подобно Гору, сыну Исиды, как верно то, что Ра на вечерней барке опускается за горизонт, а на утренней восходит, как верно то, что я живу вечно подобно звезде Сириус, так же верно, что покрыла я эти обелиски золотом, чтобы имя мое осталось в веках. И все, кто это видит, должны говорить: как похожи эти обелиски на нее, воистину дочь отца ее Амона!»

Взгляд Хатшепсут упал на Сененмута. Лишь он мог воплотить ее честолюбивые замыслы. Она восхищалась им — не как мужчиной, как архитектором! Естественно, женские чувства были ей не чужды, и бывали мгновения, когда она жаждала сильного обелиска Сененмута, но эти мгновения приходили все реже. Едва лишь желание было удовлетворено, Хатшепсут уже раскаивалась, что дала себя унизить мужчине, что стонала и визжала под ним подобно рабыне, подобно непослушному ребенку под хворостиной воспитателя. Она, Мааткара, дочь Амона!

Сененмут вопросительно посмотрел на возлюбленную. Где витает она в своих мыслях? Догадаться он не мог, но ясно видел, что охота на бегемота давно позабыта. Момент показался ему подходящим.

— Ты отправила Исиду в ссылку? — спросил он напрямик.

— Да, — коротко бросила Хатшепсут.

— Почему ты это сделала?

Царица недовольно мотнула головой, давая понять, что этот разговор ей неприятен, и грубо отрезала:

— Фараон Тутмос — да живет он вечно! — умер. Для его наложницы во дворце нет места.

Сененмут был потрясен жесткостью ее тона. Он даже на мгновение усомнился, та ли это женщина, которую он любит и чтит.

— У тебя не было причин ссылать Исиду в Бубастис, где ей придется выполнять самую черную работу.

— Черную работу? — Царица рассмеялась. — Никто не заставит ее делать этого. Уж от этого я избавила ее!

Не сдержавшись, Сененмут повысил голос, так что Нехси приложил палец к губам, призывая к тишине.

— Ты немедленно вернешь Исиду, — твердо сказал Сененмут. — И дашь ей самой выбрать, где жить. Если о твоих играх с матерью фараона станет известно, народ ужаснется жестокости фараона и все царство наполнится его врагами. Повсюду только и будут говорить: «Она не дочь Амона, а выродок Сета, сеющего на земле зло!»

Слова эти поразили Хатшепсут в самое сердце, и, словно очнувшись от дурного сна, царица прошептала:

— Я не могу вернуть Исиду, ибо…

— Ибо?.. — безжалостно потребовал ответа Сененмут.

Хатшепсут долго колебалась, а потом все-таки ответила:

— Два раба отвезли Исиду вниз по Нилу. Но не в Бубастис… Целью им был назначен город Шмуну на полпути к дельте Великой реки, где родина восьми древних богов. Там они привязали Исиду к спине дикого осла и угнали животного в пустыню.

Сененмут застыл подобно статуе бога в Карнакском храме. В первый момент он подумал, что царица шутит, но по трезвом размышлении понял, что она сказала правду. Хатшепсут между тем с демонстративным равнодушием наладила стрелу и, прицелившись в несуществующую птицу, направила ее в небо. Советник не вымолвил больше ни слова. Хладнокровие, с каким правительница сообщила о своей ужасной мести служанке Исиде, заставило его содрогнуться. Та ли это Хатшепсут, Прекраснейшая из женщин, которая, напевая, лежала на носу скользящей по зарослям тростника ладье, вылавливала цветы лотоса и любовалась проворными рыбешками? О, Амон, Мут и Хонсу, как могла женщина так перемениться?!

— Тсс! — вырвал Сененмута из задумчивости голос нубийца.

Нехси с помощью шеста удерживал барку в неподвижности и взволнованно указывал пальцем в конец тростникового пояса, за которым начиналась широкая песчаная отмель.

Теперь и Сененмут сообразил, что две округлые горы в мелководье были вовсе не валунами, а спинами бегемотов.

— Ближе, Нехси! — возбужденно прошипела Хатшепсут, глядя в ту сторону.

Нубиец выставил поднятую ладонь, жестом успокаивая царицу, потом медленно и бесшумно повел ладью к «валунам». Вот уже стали различимы бугорки глаз, уши, похожие на свернутые лепестки, и толстые ноздри, из которых доносилось размеренное посвистывание. Глаза гигантов были закрыты, как будто они спали, однако уши их постоянно двигались — казалось, они улавливают малейший звук, который раздается поблизости. Их лоснящаяся шкура поблескивала в косых лучах восходящего солнца, словно черный гранит, и Сененмут снова засомневался, что ее можно пробить стрелой, выпущенной из лука.

Глаза царицы разгорелись подобно красным глазам Сета. Она должна убить этого зверя! Даже если сегодня ей не удастся попасть в уязвимое место между лопатками, она будет пытаться снова и снова, пока не получит свой трофей.

Свист из ноздрей бегемотов стал громче, ритм его изменился, что обеспокоило царицу. Она показала Нехси, чтобы он продвинулся левее, и тот молча кивнул. Нос барки разворачивался бесшумно. Гигант слева должен стать добычей. Хатшепсут глазами отыскала то место между лопатками, куда должна вонзиться ее стрела — маленький бугорок на широком круглом загривке, — и уже больше не упускала его из виду. Сверля бегемота колючим взглядом, она твердила про себя как заклинание: «Я должна попасть, я попаду…» Подобно Амону, изгоняющему врагов, натянет она тетиву лука и пошлет стрелу, быструю, как сокол в небе; она не промахнется и сразит бегемота наповал. И народ будет ликовать, когда глашатаи разнесут по всей стране: «Мааткара принесла Амону свидетельство ее сиятельной мощи».

Пока высокий нос ладьи медленно поворачивался, царица, опустив лук и настороженно прислушиваясь к жертве, искала наилучшую позицию. Одно неверное движение, один неосторожный звук — и оба животных пойдут в атаку. Они опрокинут ладью и клыками толщиной с руку размелют, растерзают всех находящихся в лодке, прежде чем кто-то успеет прийти на помощь.

Сененмут трепетал от страха. Он хорошо знал безоглядную решимость Хатшепсут и ярость, с которой она, не считаясь ни с чем и ни с кем, приводила в исполнение то, что засело в ее голове. Царица и сама осознавала смертельную опасность их положения, но еще сильнее были ее страсть и неодолимое желание разделать гиганта подобно жертвенному животному перед алтарем бога. Одержать победу над бегемотом значило для нее победить собственную судьбу. Поэтому она или убьет, или погибнет!

Ладья, с трудом удерживаемая Нехси, стояла неподвижно. Хатшепсут подняла лук, Сененмут затаил дыхание. Бесконечно долго прицеливаясь, царица так натянула тетиву, что та грозила лопнуть. Откуда в ней столько силы? Любой мужчина, так долго удерживающий лук наизготове, привел бы Сененмута в изумление, а царица, вдохновленная богом войны Монту, не позволяла своей руке даже дрогнуть. Она еще чуточку наклонилась вперед и наконец выпустила стрелу.

Звук, с которым стрела впилась в спину бегемота, еще не растаял в воздухе, а мощная гора уже вздыбилась, так что вода вокруг вскипела пеной, и бездонная пасть с ужасающими клыками раскрылась широко, как медные врата храма. Могучий рев — казалось, что царица сразила целое вражеское войско, — раскатился по Нилу. Никто не мог знать наверняка, был ли то предсмертный вопль или крик ярости. Второй бегемот, вспугнутый буйством собрата, поднялся, потоптался на месте, а затем проворно бросился наутек в открытые воды.

Между тем раненый гигант обнаружил ладью, из которой выпустили стрелу, и с разинутой пастью ринулся на обидчика. Стрела в его спине казалась не более чем колючкой в теле. Теперь Хатшепсут разглядела, что промахнулась, и, мигом выхватив вторую стрелу, выпустила ее в открытую пасть. Целый фонтан темной крови вырвался из глотки чудовища и окрасил воды Великой реки. Бегемот взвыл от боли. От барки животного отделяло расстояние не больше двойной длины его тела.

Зато Хатшепсут убедилась, что гигант уязвим, и принялась пускать стрелу за стрелой, хладнокровно, подобно воину, отчаянно защищающему свою жизнь. Выстрел за выстрелом кромсали в клочья нежную плоть внутри пасти, и оглушающий рев бегемота сменился клокочущими звуками живого существа, захлебывающегося в собственной крови. И всякий раз, когда голова его опускалась в воду, вода вскипала кровавой пеной.

Бегемот уже перестал охотиться за ладьей, он беспомощно завалился набок, будто хотел обмыть раны. Но повелительница не оставила его в покое. С расчетливым самообладанием она целилась в глаза, взрывающиеся брызгами, как перезрелые персики, которые крестьянин стрясает с дерева, и остановилась только после того, когда была выпущена последняя стрела.

Сененмут с отвращением отвел взгляд. В воздухе стоял запах теплой крови и освежеванной плоти. И пока приближалась барка с сопровождением, на которой придворные многоголосо перебивали друг друга и возбужденно жестикулировали, Хатшепсут, поставив ногу на борт, потрясала высоко поднятым луком подобно триумфатору, расправившемуся со смертельным врагом.

IX

На восьмой год своего правления, когда время Засухи осталось позади, Мааткара, дочь солнца, призвала высшую знать царства и каждого десятого подданного из городов и деревень Египта, чтобы построить террасы для Амона и Хатхор, которые должны были стать выше Мирровых гор. Из южных пустынь и северного побережья стекались сюда горные рабочие, ремесленники, погонщики, художники и необразованный люд для черных работ.

С помощью шнуров и колышков, отбрасывающих тени, жрецы Мер Уннут, «распорядители часов», разработали план сооружения, сориентировавшись точно на храм Амона, расположенный на другом берегу Нила. И вот люди залезли на деревья, облепили крыши хижин, чтобы поймать взгляд царицы-фараона, которая в золотой барке пересекла Великую реку. В паланкине, сопровождаемом носителями опахал с розоватыми страусовыми перьями, придворными и бритоголовыми жрецами, она теперь направлялась к западному нагорью, у подножия которого царь Ментухотеп полтысячи лет назад выстроил погребальный храм. И где бы ни проносили паланкин, где бы ни угадывали египтяне за полупрозрачными занавесками силуэт своего фараона с бородой и в короне атеф, они разражались ликующими криками и целовали землю перед ним.

Площадка была окружена канавой, заполненной водой для того, чтобы со всех сторон сохранялся одинаковый уровень. Уже на месте верховный жрец вручил повелительнице веревку. Носитель сандалий разул царицу, и она босиком ступила на площадку, собираясь обнести веревкой территорию, — так крестьянин после разлива Нила заново обозначает ставшие неузнаваемыми границы своего поля. Затем жрец передал ей большой, овальной формы хлеб, поджаренный до румяной корочки телячий окорок, вино, фрукты и масло в кувшинах с высоким горлышком, на которых было выбито имя Мааткары. Эти дары Хатшепсут опустила в специально вырытые для них ямы по четырем углам периметра, а также возложила туда инструменты, корзины и кирпич, чтобы умилостивить Амона и Хатхор и получить благословение на строительство их дома.

Сененмут, который начертал план для будущего сооружения, какого еще свет не видывал, стоял первым в ряду празднично одетых вельмож и благосклонно кивал, когда знатнейшие царства хором восхваляли: «Как прекрасны дары, что ты воздаешь величию Амона!»

Он уже видел в своем воображении, как воздвигаются терраса за террасой, как бесчисленные колонны и ярко расписанные осирические пилястры прорезают ажуром величественный фасад, придавая могучему сооружению необычайную легкость; видел, как царица мчится на золотой колеснице по широкому пандусу к святилищу храма, где она может оставаться наедине с отцом Амоном и матерью Хатхор. Сененмут представлял сияние белоснежного известняка, утром окрашенного небесами в голубой цвет, а вечером, когда скалы нагорья бросают на террасы отблески, — в розовый. Все свои таланты, искусство и любовь вложит он в эту постройку, и еще тысячи лет люди будут говорить: «Смотрите, как любовь воплотилась в камне!»

Завтра самые искусные каменотесы Египта начнут работы. Каждый день они будут получать измененный план, чтобы никто не знал, как будет выглядеть сооружение по завершении строительства. Кроме, разумеется, Сененмута, ибо он держит в своей памяти и в сердце своем окончательный проект храма — памятника, который станет воплощением его преклонения и почитания любимой Хатшепсут.

И пусть боги накажут его, пусть у него отсохнут руки и ослабнут колени за невиданное кощунство, но иначе нельзя: он должен сделать это. Свою собственную гробницу он соорудит под храмом возлюбленной царицы — на те времена, когда и его заберет к себе Осирис. Сотни раз повторится его облик на рельефах за недоступными стенами, и будут они зримы лишь госпожой этого храма, возведенного во славу ее. Богаче, чем жизнь богов, отобразит он в рельефах и росписях жизнь царицы-повелительницы, ее храбрость и ее деяния, но прежде всего ее красоту. А он, Величайший из великих, будет стоять перед ней коленопреклоненным подобно просителю перед богом, подобно юноше перед возлюбленной, умоляя услышать его и только его.

Дорогу к храму будут обрамлять сфинксы из зеленоватого алебастра выше человеческого роста, каких поставил перед своей пирамидой Хефрен, да живет он вечно. Только вместо львиных голов животные станут носить на плечах голову Хатшепсут — с улыбкой, которую он так любит, и с волосами, убранными под платок-немес. Лапы сфинксов будут изящными, тонкими, с длинными пальцами, а бедра — крутыми и возбуждающими.

На верхней террасе заложит он гипостильный двор Солнца в честь отца ее Амона, с колоннами до самого неба, а высокое окно, из которого она станет приветствовать ликующих подданных в день великого праздника Опет, в День гребли или на Сед Хеб, будет достойным ее красоты. «Смотрите, этот храм равен ей по величию! — будет восклицать народ. — Разве белоснежный известняк не схож с цветом ее кожи? А колонны, разве они не стройны, как ее стан?»

А царица при каждом шаге в доме своем будет думать о нем, Сененмуте, Величайшем из великих, создавшем все это для славы возлюбленной, и согреет ее сердце благодарность к тому, кто сделал для нее больше, чем любой другой.

— Должно быть, ты уже видишь поднявшийся храм перед взором своим! — Голос Пуемре вырвал Сененмута из сладких грез, и он, засмеявшись, ответил:

— Плох тот архитектор, который не видит своего творения еще до того, как заложен первый камень!

Сененмут и Пуемре, второй пророк Амона, хорошо понимали друг друга. Хатшепсут возвела жреца в сан надсмотрщика всех священных построек царства, и теперь он надзирал за тем, как тысячелетние обряды и ритуалы воплощаются в архитектурных формах. Жертвенные палаты и святилища богов, алтари и статуи, даже размещение магических символов и священных надписей — все это подлежало исполнению в строгих канонах. Изображение простого смертного, а уж тем более устройство для него гробницы в храме или под ним было просто немыслимо, и Сененмут знал, что понадобится вся его ловкость, дабы воплотить свой план под суровым оком Пуемре.

Уже завтра, по окончании торжественной закладки храма, Сененмут собирался приступить к работам. У подножия нагорья давно разбили палаточный город, где обитало бессчетное множество рабочих, склады и амбары ломились от запасов пропитания и одежды, а быки днем и ночью ходили по кругу, крутя колеса, с помощью которых черпали воду из колодцев, чтобы люди на краю пустыни не страдали от жажды.

А днем позже в большом колонном зале дворца собрались знатнейшие из знатных царства: жрецы, вельможи, высшие чиновники. Мааткара в высокой короне атеф, которую носит Осирис, восседала на золотом троне, увитом растениями Верхнего и Нижнего Египта, подле нее стоял Сененмут.

— Отец мой Амон, — начала свою речь царица, — явился мне в храме Карнака и повелел разузнать путь к Мирровым горам в овеянную легендами страну Пунт, где живут красные люди в хижинах, похожих на пчелиные улья, где бродят жирафы и другие диковинные животные и до неба растут деревья, где есть коренья и травы, от которых люди теряют рассудок.

Издревле было известно, что страна Пунт лежит где-то далеко на юге, что там бьют ключом источники, от которых берет начало Большая река и которых не видел ни один человек. Тысяча лет прошла с той поры, как сыновья Хеопса дошли до этой страны на краю света, и от тех времен отцы рассказывают сыновьям легенды, слышанные от их отцов.

— Отец мой Амон, — продолжала Хатшепсут, — наказал мне найти в стране Пунт божественные благовония и мирровые деревья и привезти их в Фивы, чтобы высадить перед новым храмом. И пророчил бог: покорится мне та страна и будет присылать данью чудесные дары.

Поначалу все решили, что фараона постиг недуг больного воображения, и думали, как изгнать этого демона. Но тут поднялся Нехси, нубиец, и возвестил, что Мааткара избрала его возглавить экспедицию и повести в страну Пунт двести десять человек на пяти кораблях, а когда Нил дважды выйдет из берегов, вернутся они обратно с богатой добычей. На время отсутствия фараона государственные дела будет вершить Сененмут, как и подобает Величайшему из великих. Корабли с высокими носом и кормой и широкими прямоугольными парусами уже готовы к отплытию, осталось лишь набрать отряд.

Тут поднялся шум и гвалт. Одни боялись, что никто не вернется из экспедиции, и не хотели идти; другие же, напротив, настойчиво требовали определить им место на судне, ибо хотели собственными глазами увидеть диковинную страну. Под пристальным взглядом царицы Нехси выбрал лучших из лучших в своем деле, а Неферабет, писец, занес каждое имя в свиток из папируса тончайшей выделки.

Хотя страна Пунт лежала далеко на юге, путешествие должно было начаться с отправки на север, вниз по Нилу. В дельте предстояло волоком перетащить суда через болота и иссохшие каналы предков, след которых ветра пустыни давно замели песком. Для этого придется рубить мачты и удалять кили, чтобы тащить одни корпуса на катках. И никто не сможет пожаловаться, что нет у него сил тянуть свой корабль. А когда после трудных недель доберутся они до восточного моря, то заново оснастят суда и, взяв провиант, отдадут себя на волю бога Шу. И пригонит он их своим благословенным дыханием в страну Пунт подобно листам со священных сикоморов в месяце хатир.

Последние три дня и три ночи перед отплытием Хатшепсут и Сененмут провели как любящие мужчина и женщина. Он любил ее губы и шею, глаза и уши, волны волос и кончики пальцев, грудь и живот, бедра и ярко-розовый цветок ее лотоса. Он целовал каждый изгиб и каждый уголок ее тела, зная, что они расстаются надолго.

Но при этом Величайший из великих ни разу не заговорил с любимой о путешествии в страну Пунт, не попытался убедить ее отказаться от этой затеи. Он хорошо знал, что, когда царица-фараон говорила: «Это желание Амона, моего отца», — не было никакого смысла выражать свое сомнение, ибо то, что решила Мааткара, не мог расстроить ни гром небесный, ни огонь бога Монту. Нет, Сененмут чтил корону и отдавал должное ноше, возложенной вместе с ней на возлюбленную. Он никогда не забывал, что Хатшепсут не была обычной женщиной.

То, что она страдала под грузом своих обязательств, своего положения между богом и народом, это другая проблема — его, Сененмута, проблема. Он жаждал женщину, отданную ему, исполняющую его желания и прихоти, которая жила бы с ним, а не возле него. Но когда он заглядывал в черные глаза Хатшепсут, ему открывались дворцы и сады обители вечного блаженства, над которыми он витал на облаке и вкушал все невозможное, непостижимое, неповторимое, что было присуще этой женщине. И тогда забывались стенания и проклятия, которые он посылал своей собачьей жизни. Да, иначе его жизнь и не назовешь. Сененмут был признан и богато вознагражден, но в то же время чувствовал себя бесполезным придатком женщины, которую любил.

Даже в эти последние ночи любви, врываясь в нее своим обелиском со страстным желанием никогда больше не покидать ее, Сененмут чувствовал, что Хатшепсут уже далеко, где-то в овеянной легендами стране Пунт, ибо она оставалась холодной к его ласкам. А когда он скакал на ней подобно азиатскому лучнику, когда кусал ее соски подобно охотничьему псу, настигшему дичь, на ее глазах выступали слезы, но не страсти, а ярости. Ну почему он должен растрачивать всю свою любовь на эту надменную царицу, считавшую бога Амона своим отцом? Почему он не может любить простую женщину, равную ему по положению? Или взять потаскуху от южных ворот города? Каждым своим движением Сененмут стремился причинить любимой боль, доставить страдания. Как только царица взойдет на свой корабль, он купит лучших продажных женщин царства: пышных азиаток из дельты, черных нубиек с точеными ногами и руками, обвивающими подобно змеям, и юных созданий из храмов, которых бритоголовые ссужают за золото — серебра они не берут. И пусть не мужчины, а женщины всего царства восхищаются им! Ни одну из тех, кто приглянется ему, он не пощадит. Пусть даже они будут уродливыми, но если их волосы, груди, бедра или голос напомнят ему Хатшепсут, им придется познать силу его обелиска! Он будет брать их до изнеможения, до истощения, подобного тому, как высыхает одинокая пальма в пустыне. О, Хатшепсут, любимая…

— А туда очень далеко? — спросил Тутмос, со всей силой налегая на весло, чтобы выгнать ладью на стремнину. — Дней пять или больше?

Амсет беспомощно воздел руки.

— Мой отчим Птаххотеп прошел расстояние до дельты за три дня, когда отправлялся в поход на азиатов. Только там были совсем другие корабли!

Ладья тем больше набирала ходу, чем дальше уходила к середине Великой реки. Тутмос восхищенно крикнул:

— Амсет, смотри! Течение само несет нас. Хапи, бог Нила, на нашей стороне!

— Хорошо, если ты окажешься прав! — ответил Амсет, но на его лице был написан страх: как бы приключение не кончилось катастрофой.

Много дней мальчики совещались, как Тутмосу повидаться с его матерью. Сененмут обещал помочь, но потом Амсет разочаровался в отце. Тогда-то и созрел у них безрассудный план, как освободить Исиду собственными силами. Обстоятельства складывались удачно: Хапусенеб, верховный жрец, отбыл с Хатшепсут в страну Пунт, а Сененмут, Величайший из великих, дни и ночи проводил в горах запада, где из земли вырастал новый храм. А поскольку и Пуемре, второй пророк Амона, тоже был занят на строительстве, то обоим мальчишкам было нетрудно увести бараноголовую ладью, на которой царица-фараон обычно переправлялась на другой берег Великой реки.

До сих пор ни один из них не правил судном, но Амсет, более живой и бесшабашный, решил, что сможет с этим справиться, если им удастся вывести ладью на стремнину. И вот судно неслось вниз по Нилу, и удерживать его стоило немалых усилий. Один из них сидел у руля на носу, другой — на корме, и оба все больше впадали в задумчивость. Когда в храмовых архивах мальчики тайком изучали папирусы и прикидывали свои шансы на благополучное прибытие в Бубастис, все казалось так просто, но теперь…

— В моих жилах течет кровь Амона! — громко крикнул Тутмос, храбрясь. Но очень скоро силы его иссякли и направлять ладью по курсу не получалось. Тутмос отпустил длинное тяжелое весло, и ладья мгновенно развернулась боком, угрожающе накренившись. Тут уж и Амсет бросил свое весло и кинулся к кожаному мешку с водой и узелку с хлебом и фруктами, их провианту, ибо припасы едва не выпали из плоской ладьи.

Судно завертелось в бурном потоке, как пустая скорлупка, а бараноголовый Амон на носу нырял вверх-вниз в бешеном ритме.

— Как только пройдем поворот, — бодро произнес Амсет, — течение станет спокойнее. Ложись на дно, чтобы усилить центр тяжести.

Тутмос повиновался.

Теперь, когда вышедшая из повиновения ладья с неимоверной скоростью неслась прямо на берег, Амсет пожалел, что вообще ввязался в эту опасную авантюру. Ведь даже если они найдут мать друга, что им делать потом? Привезти Исиду назад они не могут — Хатшепсут снова выгонит ее. К чему тогда все это? И, смахивая воду, хлещущую ему в лицо, Амсет принялся молиться Амону, дабы бог простер над ними свою длань.

Только Амон не спешил помогать, и злая сила все сильнее гнала их к берегу. Уже показались черные пещеры, которые поток вымыл на излучине; под ними камни разбивались в щебень, а суда в щепу, и только во время Шему, когда уровень воды падал, они открывались взору.

— Боишься? — спросил Амсет, глядя на дрожащие губы Тутмоса.

— Очень, — жалобно ответил юный фараон и теснее прижался к папирусному днищу.

— Я тоже, — признался Амсет. — Это я виноват. Я должен был знать…

— Чепуха. Ты, как и я, не виноват. Если на ком и лежит вина, так это на Хатшепсут, фараонше. Это она отправила мою мать в ссылку. Только поверь мне, Амсет, Мааткаре не вечно править! — Тутмос приподнялся на локтях. — Придет день, и она предстанет перед Осирисом. И он положит на весы Маат все доброе и злое в ее жизни, и зло глубоко утянет чашу весов.

— Как ты можешь говорить такое о Мааткаре, фараоне?!

— Я знаю, что говорю! — Глаза Тутмоса гневно сверкнули. — Однажды я сяду на трон Гора. Вот тогда и посчитаюсь с ней за все, что она сделала. Клянусь отцом моим Амоном, господином Двух горизонтов!

Хотя ладья и вертелась подобно певице из храма Амона в Карнаке, Амсет не выпускал из виду пещеры на берегу, к которым несло их все стремительнее.

Браться за весла не было смысла — все равно их сил не хватит, чтобы изменить направление. Это был вопрос нескольких мгновений. Барку или затянет в одну из пещер, или разобьет об отвесный скалистый берег. Она перевернется и утонет, как кроты на полях, которых в месяце тот накрывает разлившийся Нил.

«Мешок с водой!» — невесть откуда донесся до ушей Амсета голос. Мальчик схватил кожаный мешок, выдернул затычку и вылил воду, потом набрал в легкие воздуха и принялся надувать его. Закупорив мешок снова, он протянул его другу.

— Держись за него крепче, когда мы перевернемся!

Тутмос отчаянно замотал головой:

— Нет! А ты?

Амсет силой сунул ему мешок в руки и сказал:

— Я ухвачусь за лодку.

— Амон, да простирает он свою длань…

Дочитать свою молитву Тутмос не успел. В то же мгновение баранья голова на носу ладьи «боднула» скалу, волна развернула судно боком, высоко подняла и вытряхнула мальчишек за борт. Тутмос, вцепившись в надутый кожаный мешок, еще услышал короткий вскрик Амсета, будто того сразила стрела, а потом все вокруг потонуло в громком рокоте вод.

О Великая Эннеада богов! Он и в самом деле не собирался с ней спать. Он разыскал ее, чтобы сообщить, что Амсет ему все рассказал, и теперь он чувствует себя обязанным позаботиться о сыне. Но лишь только Руя вышла навстречу Сененмуту и обняла его, он почувствовал исходящее от нее тепло, какого не знал уже много лет. Руя, конечно, не стала моложе, однако морщинки, собравшиеся вокруг глаз, не делали ее менее желанной, а округлости тела возбуждали еще больше, чем прежде, — меж ее полных грудей мужчина мог бы забыть времена Ахет, Перет и Шему, вместе взятые.

— Ну почему, во имя богов, ты ничего не сказала мне? — спросил Сененмут, удовлетворенно отпуская ее тело. — Мое сердце исполнилось бы гордости, если бы я узнал, что стал отцом такого замечательного мальчика.

Руя, подобно юной деве, стеснительно прикрыла руками грудь, будто не хотела, чтобы ее видел чужой мужчина, и ответила:

— Я боялась скандала. Я хотела для Амсета отца, который был бы всегда рядом, жил в семье, а не того, кто проводит ночи с царицей.

— Ну что ты, — смущенно пробормотал Сененмут. Тогда все сложилось бы иначе.

Руя рассмеялась.

— Легко говорить, когда время прошло. Если мужчина подпадает под чары женщины, никого другого для него больше не существует. А если эта женщина — владычица Обеих земель, то и у самой Хатхор не осталось бы шанса.

— Ты просто обиделась…

— Обиделась? — горько усмехнулась Руя, натягивая тонкий плиссированный калазирис. — Такова была моя участь — стать нелюбимой женой нелюбимого мужа, ибо этого брака пожелали мои родители. Не так уж необычно для нашего времени — во многих семьях происходит то же самое. Беда моя в том, что я встретила мужчину, которого полюбила больше всего на свете, мужчину, вложившего в меня свое семя. Но он отвернулся от меня ради женщины, равной которой нет на земле.

— Прости меня, Руя! — Голос Сененмута звучал нежно и искренне.

— Мне нечего прощать, — ответила она, но Сененмут увидел, насколько уязвлена эта женщина. — Я не красавица, да и летами постарше тебя, а уж с золотом мне с той и состязаться нечего.

— Замолчи! — не сдержался Сененмут и чуть погодя добавил извиняющимся тоном: — Я чувствую себя подлым пришельцем, который отнял у мужа жену, посадил ей на шею ребенка — и был таков. Меня нисколько не удивит, если ты меня за это возненавидела.

Руя присела на краешек постели и покачала головой.

— Ты не крал у мужа жены. Во всяком случае Птаххотеп не потерял меня, потому что никогда не владел мною.

— Зачем, о боги, ты сказала ему, что не он отец Амсета?

— Так вышло. Птаххотеп ума лишился от ревности. Каждый раз, отправляясь в поход, он терзался одной лишь мыслью: с кем теперь его Руя делит ложе?

— А у него были причины для ревности?

— Ты, Сененмут, был единственной причиной. Клянусь своей рукой! — Руя разгладила волосы и принялась заплетать тонкие косички. — Однажды начальник войска вернулся из похода против племен юга, живущих в пустыне. Он ворвался в дом с обнаженным клинком, обшарил каждый угол в поисках любовника и, дико вращая глазами, стал орать не своим голосом, что убьет каждого мужчину, хоть раз переступившего порог этого дома. Нет, уверяла я, для ревности нет даже повода, совесть моя чиста, как бутон лотоса. Тогда он окончательно вышел из себя, приставил к моей груди острие меча и крикнул: «Ты жестоко ранила меня своим обманом, и, если не сознаешься, я заколю тебя, потом убью ребенка и покончу с собой!»

— Кровожадное чудовище! — не удержавшись, воскликнул Сененмут. — И что ты сделала?

— А что я могла? Я подумала, что Птаххотеп от кого-то случайно узнал о нашей связи, поэтому и призналась во всем.

— Во всем?

— Да. Я боялась, что он как-нибудь отыграется на сыне, и открыла ему, что не он, а Сененмут, советник и управитель дома царицы, отец Амсета.

Величайший из великих сидел подле Руи с поникшей головой. А женщина, запинаясь, несмело поведала ему, как начальник войск в тот же день ушел от нее и больше никогда не переступал порога этого дома.

— Ревность — не что иное, как уязвленная гордость, а Птаххотеп горд чрезмерно, — горько заключила Руя.

Внезапно снаружи раздались громкие голоса. Двое подвыпивших гуляк орали во всю глотку:

— Руя, киска! Руя, обслужи нас по-быстрому! Эй, Руя, открывай!

Сененмута словно парализовало, он не мог шелохнуться, только смотрел Руе в лицо, требуя ответа. Руя поджала губы и, упорно избегая его взгляда, молчала. Тогда Сененмут схватил женщину за плечи и затряс ее, как молодое дерево. Руя продолжала молчать. Крики с улицы становились все громче и двусмысленнее. Сененмут оставил Рую, дрожащими руками кое-как натянул схенти и направился к выходу.

— Можешь презирать меня, ты, благороднейший из благородных, как презираешь всякую потаскуху. Только вот благородство кончается там, где начинается нужда.

Сененмут даже не оглянулся. «Мать моего сына — продажная женщина!» — стучало у него в висках.

У дверей Сененмут наткнулся на двух ухмыляющихся каменотесов с того берега Нила. Появление начальника всех работ, похоже, нимало не удивило их. Один даже, подмигнув, позволил себе скабрезный жест, ткнув большим пальцем правой руки в дырку сжатого кулака левой. Тут уж Сененмут окончательно вышел из себя и что есть силы ударил охальника в лицо, так что сальная ухмылка мигом сменилась гримасой боли. Вторая, еще более сильная, зуботычина свалила его с ног, и он осел на землю, как оглушенный жертвенный бык. Товарищ гуляки кинулся наутек, однако Сененмут настиг его в два прыжка и набросился с кулаками подобно дикому зверю. Он жестоко избивал бедолагу, пока тот не затих.

Рыдая, как дитя, Сененмут пошел прочь.

После семи дней пути корабли фараона вошли в дельту Великой реки, где жара превратила землю в пустыню. Нехси дал приказ спускать паруса, рубить мачты и вытаскивать суда на сушу. Хотя все члены экспедиции знали, на что шли, многие были дезориентированы и растерянно вопрошали, в каком направлении искать теперь овеянную легендами страну Пунт. Нехси указал на восток, но и там, насколько хватало глаз, простирались бесконечные пески.

Хатшепсут, заметив уныние своих людей, громко крикнула:

— Обратитесь к верховному жрецу, и он скажет вам: «Боги Юга и Севера с нами!» Отец мой Амон и бог Монту из Фив, Атум, владыка Гелиополя, Хнум, господин нильских порогов на севере, — все они благословили наше путешествие и покажут нам путь в страну священных благовоний, чтобы мы привезли на их жертвенные столы богатые дары. А посему воспряньте, малодушные, ибо боги прольют воду в пустыне, а Шу вдохнет жизнь в наши паруса!

Тогда мужчины впряглись в канаты толщиной с руку и один за другим потянули корабли на берег. Песок люто скрипел под тяжелыми корпусами, словно испытывал невыносимые муки от вторжения чужаков. Бревна, очищенные от коры, не давали тяжело груженным судам опрокинуться. Впереди прокладывали новую колею из бревен и по ним передвигали корабли. А затем все повторялось сначала.

В первый день египтяне прошли таким образом расстояние, едва ли превышавшее два броска камня; на второй день они утроили его, а на третий продвинулись настолько, что заметно приблизились к восточному горизонту. Царица обратилась к Нехси, нубийцу, с вопросом:

— Жара усиливается, чем дальше мы продвигаемся на восток. Сколько еще дней потребуется нам, чтобы достичь внутреннего моря?

— Столько же, сколько мы потратили до сих пор с выхода из Фив, — ответил Нехси. — Люди выкладываются полностью.

Хатшепсут кивнула.

— В таком случае наших запасов воды не хватит. Что будем делать?

— Госпожа, — взгляд нубийца стал озабоченным, — есть только два выхода: либо мы уменьшим суточную норму воды, либо увеличим скорость передвижения. Что-то из двух надо выбрать, причем немедленно.

Мааткара созвала людей и, не тратя лишних слов, обрисовала ситуацию. Что им милее, спросила она, и одни высказались за сокращение расходов воды, другие же были готовы удвоить усилия, чтобы быстрее достичь цели. Последних оказалось большинство, и царица решила, что отныне все будут работать не только днем, но и в ночные часы. Помимо этого Хатшепсут сама время от времени прикладывала руку к перетаскиванию чудовищ, дабы послужить примером своим подданным. Так прошло еще девять дней, а внутреннего моря все не было видно. Тогда царица-фараон призвала к себе Нехси и осведомилась, насколько верны собранные им планы.

— Фараон Мааткара, — склонился нубиец, — ты сделала меня начальником архивов Севера и надсмотрщиком многих построек Юга, где Великая река разделяется на пять рукавов. Все это ты поручила мне, потому что доверяла и была довольна моей работой, ибо я никогда не разочаровывал тебя. Я возводил статуи и выбивал твое имя на стенах храмов, чтобы осталось оно в памяти народа подобно имени отца твоего Тутмоса, да живет он вечно. И если ты поручала мне, чтобы имя Мааткара было высечено на самых высоких пилонах храмов или на придорожных столбах самых отдаленных мест в дельте, то я исполнял все по твоему приказу. Я неизменно воплощаю твою волю подобно Тоту, посланнику богов, который приводит умершего, очищенного от всякой скверны, к Осирису. Как могла ты усомниться в том, что я не приведу тебя и твоих людей в страну Пунт?

Нехси вынул свиток папируса, на котором были обозначены границы племен семи луков.

— Вот, — нубиец ткнул пальцем в определенную точку, — мы находимся здесь. А тут — Великое озеро востока.

— Значит, до того места, где мы снова увидим воду под килем, не так уж и далеко!

Нехси кивнул.

Десятую ночь путники встретили в пустыне, и Сириус блистал как никогда. Внезапно путь им преградил широкий бархан.

Птаххотеп, ответственный за безопасность экспедиции, с горсткой своих воинов выступил вперед на разведку. Довольно скоро отряд вернулся назад и сообщил, что песок впереди вздымается, как горный кряж, и при каждом шаге низвергается, как вода. Так что провести через бархан даже один корабль — дело безнадежное.

Нехси едва ли не поддался панике. Карты и планы, конечно, показывали расстояние дневного пути от одного пункта до другого, но высоты на них не были обозначены. Требовалось безотлагательно принять решение, ибо каждый день промедления означал лишний расход воды. Поразмыслив, Нехси постановил, что в эту же ночь все мужчины с помощью корзин и деревянных бадей начнут вычерпывать песок, так чтобы в бархане образовался проход двадцати локтей в глубину, через который можно будет протащить корабли.

И ни один из членов экспедиции не позволил себе даже минуты сна, ибо все понимали, что жизнь их зависит от того, как скоро они доберутся до Великого озера. С той поры как Хатшепсут провозгласила, что до цели осталось меньше, чем на обратный путь домой, возврата уже не было. Но когда рассвет забрезжил над восточным горизонтом, оказалось, что они не продвинулись и на десяток локтей, ибо чем глубже они вгрызались в бархан, тем тщательнее природа уничтожала их работу. Так они трудились день, и ночь, и еще день, а препятствие все еще не было преодолено.

И вот на третий день, когда запасов воды почти не осталось, египтянам наконец удалось покорить непреодолимый бархан. Все ликовали, вознося благодарственные молитвы богам. А тут еще обнаружились глубокие канавы — не просто колеи в пустыне, — достаточные, чтобы протащить корабли.

Мааткара призвала Нехси и спросила, не бог ли Амон сотворил такое чудо, чтобы обеспечить им проход к Великому озеру? Нехси кивнул и объяснил, что предки когда-то пытались прорыть канал к дельте Нила и таким образом соединить море на севере с морем на востоке. Но потом волхвы обратились к звездам, долго измеряли, вычисляли и в результате пришли к заключению, что уровень восточного моря на тридцать локтей выше северного. Побоявшись, что воды из него перетекут на север и унесут с собой почву, они остановили работы.

Тогда Хатшепсут вознесла хвалу отцу своему Амону за то, что он выбрал ее, когда она была еще в колыбели. И все, кто это слышал, заголосили:

— Воистину Амон на небесах отдал в твои руки все горы и равнины!

И лишь один человек мрачно взирал на происходящее, будто продвижение кораблей было ему бельмом на глазу. Ночью он не спал и беспокойно ходил вдоль кораблей, время от времени приникая ухом к песку, словно прислушиваясь к шагам Сета в пустыне.

Начальник войск Птаххотеп, заприметив такую картину, тоже приложил ухо к земле. И вдруг ему послышался топот множества копыт: казалось, что к их лагерю приближаются всадники пустыни. Тогда он разбудил людей, спавших под открытым небом, и распорядился без лишнего шума взойти на корабли и вооружиться.

— Всадники? Здесь, посреди пустыни? — недоверчиво переспросила Хатшепсут. — Да еще ночью?

Птаххотеп молча показал на запад, где на ночном горизонте обозначились силуэты целого отряда воинов.

— Займите позицию вдоль по борту, — передал он по цепочке команду. — Возьмите луки и стрелы, но стреляйте лишь по моему знаку: я ударю мечом по щиту. Пусть каждый целится в ближайшего к нему врага.

Нехси, мастер метания копья, взялся за свое оружие и, беспокойно вертя его в руках, посоветовал царице лечь на плоское днище, где она будет в безопасности. Но Хатшепсут отвергла его предложение.

— Не подобает фараону выставлять своих людей на защиту, а самому прятаться за их спинами, — гордо заявила она. — Впрочем, эти чужаки еще могут оказаться миролюбивыми посланниками с важной вестью. И что, им искать фараона на дне барки?

Нехси рыкнул подобно льву во дворце, раздраженному сторожем:

— Не слишком ли многочислен отряд для мирной миссии, госпожа?

Между тем всадники приближались. Их было больше полусотни. Сдерживая своих коней, они шли точно по следам волочения кораблей, оставленным на песке. И только на расстоянии двух-трех бросков камня они рассыпались и по широкой дуге начали обходить корабли с обеих сторон. Обманчивая тишина ввела всадников в заблуждение, они явно собирались напасть на спящих. Теперь и Хатшепсут убедилась, что у этих воинов намерения отнюдь не мирные.

Внезапно в темноте зажглись огни и по чьей-то неслышной команде к баркам полетели пять горящих стрел — по одной на каждую. Птаххотеп подал знак, ударив мечом по щиту. Всадники поняли, что их план поджечь корабли экспедиции и тем самым посеять панику сорвался, ибо свершилось невероятное: в них самих полетел град стрел, лошади шарахнулись, скинув седоков. Иные, сраженные стрелами египтян, упали наземь. Огонь на кораблях быстро потушили. Поразить скрывающихся за бортами людей было делом безнадежным, так что напавшие сами же оказались неприкрытой целью для стрел защитников.

— Амон и Монту с нами! — воскликнула царица, перекрывая своим голосом шум ночной битвы.

С холодной решимостью она натянула тетиву и начала стрелу за стрелой посылать в сторону врагов. Уже многие всадники лежали распростертыми на земле, но ни один вражеский выстрел не попал в египтян. Предводитель отряда соскочил с лошади и побежал к центральному кораблю, на котором находилась царица-фараон. Нехси, заметив это, метнул копье и попал врагу прямо в живот, так что тот, взвыв от боли, рухнул как подкошенный.

Хатшепсут нагнулась за новой стрелой, и в этот момент над ее головой просвистела стрела и вонзилась в мешок с провиантом. О, Монту сокологоловый, стрела прилетела не с вражьей стороны, а справа, с соседней барки! Хатшепсут, не распрямляясь, наложила стрелу, а потом молниеносно развернулась с оружием наизготовку и выстрелила в человека, сжимавшего пустой лук. Царица еще успела заметить, как тот выронил лук и схватился обеими руками за лицо, а потом повалился, будто мешок с полбой, — и снова повернулась в сторону вражеских всадников. Напуганные неожиданным сопротивлением, они кинулись бежать, но некоторые из них, побросав оружие, решили сдаться. Однако повелительница не пощадила никого из тех, кто находился на расстоянии полета ее стрелы.

До рассвета египтяне не покидали своих кораблей, и только когда Ра простер светозарные длани над восточным горизонтом, Хатшепсут послала людей обследовать поле побоища, чтобы убедиться в одержанной победе. Взору египтян предстало ужасное зрелище: песок был пропитан кровью, из многих тел торчали целые пучки стрел, оставшиеся без седоков лошади, фыркая, обнюхивали раны мертвых хозяев.

— Насколько велики наши потери? — спросила царица у Птаххотепа.

— Хапусенеб, верховный жрец, сражен стрелой, — ответил начальник войск и, покачав головой, добавил: — Причем нашей собственной.

— Знаю, — холодно отозвалась Хатшепсут, чем сильно удивила Птаххотепа. — Что ж, поймайте лошадей и отвезите его труп в Мемфис. А Пуемре, второму пророку Амона, сообщите, что пришел его час!

Вначале пастухи плодородных земель подумали, что мальчик мертв, но потом заметили, что его губы дрожат. Тогда они подняли ребенка и отнесли его на берег, в высокую траву, отерли лицо и убрали со щеки прилипшие пряди локона юности.

Великая река на большой излучине часто пригоняла к берегу потерпевших кораблекрушение, которые жизнью расплачивались за свою неопытность. Течение здесь было сильное, опасное, и всякая барка, не вписавшаяся в поворот, разбивалась в щепки.

— Смотри-ка, он открыл глаза! — воскликнул один из пастухов. Отбросив свой посох, он принялся сгибать и разгибать руки «утопленника». Со стороны казалось, будто он накачивал в него жизнь.

— Оставь его, — сказал другой. — Дай ему прийти в себя.

И оба склонились над несчастным ребенком.

Мальчик смотрел на них встревоженным взглядом, шевелил губами, пытаясь что-то сказать, но безуспешно.

— Как думаешь, он нас понимает? — засомневался тот, что был помоложе. — Хапи смилостивился над ним. Знаешь, скольких я уже видел здесь с переломанными руками и ногами, а то и шеей? Жуткое зрелище! А этот вроде в порядке.

Пока они так переговаривались, мальчику удалось совладать со своими губами, и сначала невнятно, а потом все отчетливее он стал повторять одно лишь слово:

— Амсет, Амсет, Амсет!

— А-а, — догадался старший, — его зовут Амсет! — Приветливо кивнув мальчику, он сказал: — Тебе повезло, Амсет. Амон послал тебе во второй месяц времени Ахет новую жизнь!

Мальчик замотал головой из стороны в сторону, и пастухи растерянно переглянулись.

— Амсет! — все твердил и твердил мальчик. — Амсет!

Один из пастухов принес кувшин воды и вылил на голову и грудь ребенка, заодно смывая с него налипший ил.

— Амсет! Амсет! — молил мальчик, и пастух ласково погладил его.

— Все хорошо, Амсет! Все хорошо! — Но когда спасенный опять яростно затряс головой, он сообразил: — Что, тебя зовут не Амсет?

Мальчик кивнул.

— Смотри-ка, он вовсе не Амсет! — изумленно констатировал старший и огляделся вокруг. — Амсет был с тобой в лодке, да?

Снова кивок. Тогда оба пастуха со всех ног помчались к реке, чтобы посмотреть, не прибило ли к берегу и второго подростка, но сколько они ни шарили, сколько ни рыскали в прибрежных зарослях, больше никого не нашли. Разочарованные, пастухи вернулись назад. По их лицам мальчик все понял и горько заплакал, тогда старший пастух прижал его к себе и стал баюкать, как младенца.

— Что поделаешь, не ко всем боги милостивы! — вздохнув, мягко произнес он. — Как звать тебя, дитя? Откуда ты?

— Я — Тутмос, — пролепетал мальчик сквозь рыдания и застенчиво добавил: — сын Ра, владыки Фив.

Пастухи обменялись недоуменными взглядами. Мальчик шутит? Или повредился головой?

— Почему хочешь скрыть, откуда ты родом? Скажи! — потребовал старший.

Тогда Тутмос положил руку на грудь, очистил от грязи золотой амулет и протянул его пастухам.

Читать пастухи не умели, но вмиг распознали картуш с символами имени фараона. Они упали перед ним на колени, склонили головы и воздали хвалу богу Хапи за то, что вынес он юного фараона на берег.

Тутмос отпил из кувшина воды, а остаток вылил на руки. Пастухи подали ему лепешку, и он с жадностью съел ее до последней крошки.

— Вы должны найти Амсета, — умоляющим голосом произнес фараон. — Он мой друг, и это я виноват в том, что с нами приключилось!

— Господин, — ответил старший, — благодари Амона, что он подарил тебе вторую жизнь. Если какая барка переворачивается на излучине, то никто не спасается. Сколько вас было?

— Амсет и я. Да, только мы двое, — подтвердил Тутмос, увидев недоверие на лицах пастухов. — Мы похитили лодку, чтобы плыть в Бубастис.

— В Бубастис, город, что в дельте?

— Да. Моя мать Исида пребывает там. Вы должны искать Амсета!

— Мы сделаем все, что прикажешь, господин, только вряд ли Амон сотворит второе чудо. Живым нам его не найти. А если Нил и вынесет утопленника, то вид его будет ужасен.

Тутмос закрыл лицо руками и снова заплакал. Пастухи оставили его наедине со своим горем и еще раз тщательно прочесали прибрежные заросли, но опять безрезультатно.

Сененмут едва держался на ногах. Он был вдрызг пьян и, шатаясь, брел по улице горшечников в пригороде. У колодца, где женщины черпали воду в бадьи и кожаные мешки, он повернул на юг. Голые чумазые ребятишки скакали вокруг него и бежали вослед, из оконных проемов его провожали любопытные взгляды: что за благородный господин забрел в эти места?

Сененмут хорошо помнил, где находился дом его родителей, вернее хижина под плоской крышей, в единственной комнате которой кроме семьи когда-то обитали с десяток уток, две кошки и тощий пес. Вся эта живность шастала взад-вперед, так что Хатнефер, его мать, нашла для своего малыша, еще сосущего палец в плетеной люльке, единственное безопасное место — под потолком. Его родители были честными и порядочными людьми, только бедными, как и большинство жителей Фив. Когда они умерли, их зарыли бы неглубоко в песках пустыни — участь всех бедняков, которым заказан путь в загробное царство, — однако Сененмут построил им гробницу в местах, где находили свой последний приют дворцовые чиновники. Такова была привилегия управителя дома царицы.

Внезапно перед Сененмутом словно из-под земли возник убогий домишко, серый среди серых, из кирпича-сырца, изготовленного из нильского ила, который служил материалом для всех построек в этом районе. Попытка вырастить возле дома хотя бы пальму, чтобы немного скрасить среду обитания, потерпела неудачу, и теперь высохший ствол только усиливал безотрадное впечатление. Он, конечно, давно бы пал жертвой топора, если бы новые хозяева не использовали его для сушки белья.

Что же пригнало в этот забытый богами квартал Величайшего из великих? Праздновал ли он триумф собственной жизни, начавшейся в этих трущобах, а потом вознесшей его на вершину успеха? Или, наоборот, бродил в поисках утраченного счастья, когда запах лепешек, только что испеченных матерью, был сердцу милее всех нынешних ароматов? Сененмут и сам не знал этого, и пьянство, которому он теперь предавался изо дня в день, казалось единственным выходом.

Если бы в то утро, когда Сененмут отправлялся на охоту, пророк предсказал, что выпущенная им стрела изменит всю его жизнь и приведет к богатству и почету, он бы переломил свой лук через колено и растоптал ногами, ибо посчитал бы кощунством столь многого просить у богов. И вот теперь боги наказали его, одарив призрачным счастьем.

Люди, узнавая Сененмута, обходили его стороной, понимая, что лучше не сталкиваться с власть предержащим. Другие шушукались или неприкрыто поносили издали горького пьяницу.

Сененмут пробормотал себе под нос ругательство, в сердцах плюнул и отвернулся от отчего дома. В нескольких шагах от скромного жилища стоял, как и прежде, грязный обветшавший кабак. Глиняные, в человеческий рост кувшины по обеим сторонам от входа все еще проливали вино из глубоких отверстий с затычками: левый — красное, правый — белое. И возле них прямо на земле сидели бальзамировщики, каменотесы, поденные рабочие, потаскухи, испивая заработанную тяжким трудом чашу.

— Красного, до краев! — крикнул Сененмут еще на подходе и бросил оборванному хозяину кусочек меди, который тот проворно спрятал в кожаном мешочке, болтавшемся у него на животе.

Хозяин, признав советника и управителя дома царицы, налил вино собственноручно, тут же распихал завсегдатаев, давая Сененмуту пройти в заведение.

— Пожалуй в дом, господин! Там прохладно, и ты сможешь приятно отдохнуть.

Сененмут оттолкнул старика, так что полная чаша расплескалась, и, тяжело ворочая языком, возразил:

— Нет, старик, мое место здесь, среди людей! Я ведь один из них, разве ты не знал?

Он обвел взглядом гуляк, ища поддержки, но те не только не откликнулись, а наоборот, отползли подальше и смотрели на него исподлобья, как на вторгшегося чужака.

— Вы что, не узнаете меня? Неужели никто не помнит меня? — чуть не плача воззвал Сененмут. Найдя на их лицах лишь подозрительность и неприязнь, он залпом опорожнил чашу и грохнул ее оземь, так что она разбилась вдребезги.

— Я знаю тебя, господин, — постарался успокоить разбушевавшегося гостя хозяин. — Я хорошо помню, как ты по утрам гнал уток на пруд, а вечером пригонял обратно, если позволишь сказать тебе…

— Вот, видите! — обрадовался Сененмут и в душевном порыве схватил старика за ухо. — Он может подтвердить, что я родом отсюда! Скажи им, разве я плохой человек? Скажи!

Хозяин вытанцовывал на цыпочках, чтобы ослабить боль от хватки Сененмута, но жаловаться не отважился. С искаженным страдальческой гримасой лицом старик промямлил:

— По всему царству, господин, известна твоя доброта, столь же великая, как твои деяния. Мне ли, бедному кабатчику, восхвалять добрые дела, которые ты совершил!

Сененмут, довольный ответом, отпустил несчастного и, обращаясь ко всем и каждому, стал кружиться и горланить с воздетыми руками:

— Мне докладывают о времени восхождения Сириуса и разлива Нила, мне докладывают о каждой капле дождя, падающей с неба, а если я прикажу, то и горы воздвигнут, и выроют моря в пустыне!

Народу понравился пьяный танец управителя дома царицы, они захлопали в ладоши, призывая его кружиться еще быстрее, и Сененмут, неуклюже притопывая, орал во все горло:

— Доброта моя велика, как океан, и каждый это знает! Всем вина!

— Да, да, вина всем! — раздалось со всех сторон.

Гуляки повскакивали, сгрудились у кувшинов с пустыми чашами, а потом принялись кутить и восхвалять доброту советника и управителя дома царицы, пока один за другим не свалились с ног.

Подобно ленивым нильским крокодилам валялись они в пыли, голосили скабрезные песни и задирали проходивших мимо женщин, требуя выпить с ними. Двум посланникам из дворцовой стражи с трудом удалось пробиться к набравшемуся Сененмуту, да и то лишь после того, как они с помощью копий растолкали пьяниц.

— Что, Величайший из великих не может в покое выпить вина? — проворчал Сененмут, разглядев перед собой стражников.

Те склонились в низком поклоне, и один из них робко осмелился передать печальную весть:

— Господин, юный фараон Тутмос исчез. — И добавил: — И Амсет вместе с ним!

— Амсет… — повторил управитель, остекленевшим взглядом уставившись перед собой, словно пытался что-то вспомнить. — Амсет?..

— Да, господин, — терпеливо подтвердил посланец, с сочувствием взирая, как Сененмут тщится прямо держаться на ногах. — Тутмос и Амсет исчезли. На пристани недостает одной ладьи. Мы опасаемся худшего.

— Амсет? — Сененмут повторял и повторял одно только слово, и постепенно в его затуманенном мозгу наступило просветление. Он вдруг осознал, что с его сыном случилось что-то ужасное.

Стражники подхватили Величайшего из великих под руки и повели прочь. А Сененмут все твердил и твердил:

— Амсет, Амсет, Амсет…

X

Писцы делали зарубки на мачтах кораблей, тщательно отмечая каждый день, и после тридцати начинали новый круг. Так насекли уже семь кругов. Они покидали Фивы во время Половодья, а теперь в Египте стояло время Восходов. Где же, о Великая Эннеада богов, лежит эта сказочная страна Пунт? Старые хроники сообщали: там, где Леопардовая река становится шире и плавно несет свои воды в восточный океан. Но с тех пор как они после волока добрались до внутреннего моря и неделю за неделей шли под парусами на юг, ни единого устья реки так и не открылось — повсюду были лишь пески пустыни и скальные породы.

Дойдя до морского пролива, к тому месту, где сходятся два континента, египтяне понадеялись, что достигли своей цели, ибо по левому берегу потянулись высокие горы, а по правому простерлись унылые равнины, — однако за проливом оказалось новое море, и суша снова скрылась из виду. Птаххотеп выразил сомнение, не помрачило ли солнце за двести с лишним дней их разум подобно тому, как происходит с быком, дуреющим от воды во время водопоя? Однако царица полностью доверяла Нехси, нубийцу, поскольку все его сведения, почерпнутые из хроник предков, до сих пор были верны. Еще пять дней и четыре ночи, сообщил он, Шу будет надувать паруса, а затем впереди покажется мыс, вдающийся в море. Это и будет овеянная легендами страна Пунт.

Вот и четвертая ночь миновала. Египтяне столпились на палубе, устремив взоры к западу, откуда Ра посылает свои лучи, уходя на покой. И тут впередсмотрящий с верхушки мачты заорал во всю глотку:

— Земля! Земля!

Все взгляды последовали за указующей рукой. Зеленая и плоская, как лист лотоса, на океанских водах лежала земля, и сердца мореплавателей наполнились радостью и ликованием.

Хатшепсут надела короткий схенти фараона, синюю корону с червонным уреем и золотые сандалии с именами племен девяти луков на подошвах и повелела приготовить дары и оружие. Но когда флотилия приблизилась к устью большой реки, когда показались финиковые и масличные пальмы высотой до небес, а под ними хижины на сваях, похожие на пчелиные ульи, когда на берегу завизжали мартышки и закричали павианы, а низкорослые краснокожие люди приветливо замахали руками, египтяне опустили оружие и взялись за ожерелья и золотые браслеты, секиры с резными рукоятями и кинжалы, усеянные блестящими камушками. И все восторгались открывшейся их взорам землей.

— Вот она, — провозгласил Нехси, — земля Хатхор, владычицы страны Пунт! Тебе она, фараон, с пожеланиями жизни, удачи и процветания! — Нубиец широким жестом положил страну благовоний Мааткаре к ногам.

Когда они приставали к берегу Леопардовой реки, глаза Хатшепсут сияли, как у маленькой девочки, увидевшей волшебную страну. Когда Хатшепсут еще носила локон юности, Сат-Ра, кормилица, часто рассказывала ей о сказочных землях, где растут невиданные деревья с диковинными плодами, о зверях с шеями высотой с колонну, о серебристых рыбах, летающих подобно птицам, о людях, которые и в старости остаются детьми.

Коротышки безбоязненно выбегали из своих хижин на высоченных ногах, не испытывая ни страха, ни неприязни к большим людям, прибывшим с севера. И пока мореходы спускали паруса и вспенивали мелкие воды, подходя к берегу, Нехси выпрыгнул за борт и пошел вброд, подняв руку в знак приветствия. За ним последовал Птаххотеп со своими воинами и только после них Хатшепсут.

Краснокожие карлики приняли их на берегу с распростертыми объятиями. Они возбужденно болтали и дико жестикулировали, взяв пришельцев в кольцо. Внезапно кольцо разомкнулось, и вперед выступил царь Пареху со своей толстой супругой Ати. Это было незабываемо! Пареху носил остроконечную бородку, а росточком был не больше четырех локтей — любой ребенок в Египте был выше. Жена его Ати, с круглой, гордо посаженной головкой, была еще меньше, а в ширину казалась больше, чем в высоту. На лице ее светились веселые глазки, подобные двум драгоценным камням. И поскольку передвигаться далеко при ее весе и габаритах было затруднительно — золотые браслеты на лодыжках женщины добавляли веса, — она вела за собой маленького ослика, а слуга нес вослед небольшую скамеечку — на случай, если царица вздумает взобраться на серую животину.

Пареху и Ати выступили перед фараоном севера со слегка склоненными головами. И маленький повелитель заговорил столь оживленно, что его остроконечная бородка затряслась, словно стебель папируса:

— Как вам сподобилось добраться до нашей страны, никому неведомой? Спустились вы с небес или пробороздили вашими диковинными конями бескрайнюю пустыню?

Язык царя недоростков звучал необычно, но вполне понятно.

Хатшепсут улыбнулась.

— Мы прошли через сушу и море, поскольку искусство полета сокрыто богами, — ответила она. — Родина наша — Египет. Более двухсот дней назад отплыли мы от родных берегов по благословению бога Амона. И вот мы здесь. Я и мои подданные привезли вам дары в знак нашей дружелюбности.

Из-за ее спины выступили слуги, расстелили на песке тростниковые циновки и рассыпали на них блестящие побрякушки. Царь-карлик и его толстая супруга запрыгали от радости подобно ребятне в День гребли.

Поначалу они с опаской приблизились к искусно сработанным кинжалам и секирам, взвесили их на ладонях и вдруг бросили, словно это были раскаленные камни. Египтяне подбодрили их благосклонными кивками, и только мгновения спустя царица Ати набралась духу примерить блестящие ожерелья и браслеты.

Тогда и маленький тщедушный царь не стал скупиться. По мановению руки повелителя карлики натащили целую кучу сокровищ: бивни слонов, шелковистые леопардовые шкуры, зеленовато-черные краски для подводки глаз и бровей из жира редкостных животных, древесину черного и миррового дерева, ладан, камедь и мирру. На цепях привели мартышек и павианов, двух черных пантер и опутанных множеством канатов живого слона и жирафа. Изумлению египтян не было конца, и они осторожно ощупывали невиданных животных.

— Египет, — обратился Пареху, краснокожий царь недомерков, к гостям, — где это? Там, где громоздятся белые горы? За океаном?

— Наша страна, — приступила к объяснению царица, — лежит по обеим сторонам Нила, Великой реки, истоков которой никто не видел, ибо они восходят к небесам, где обитают боги. В своем самом широком месте наши земли равны двум месяцам пути с востока на запад, и большую их часть занимают пески. Их протяженность по-настоящему никому неведома, а нубийцы, обитающие на южной границе Египта, живут под нашей защитой и покровительством. И целого года не хватит, чтобы пройти наше царство от дельты реки до его южной оконечности.

Краснокожие карлики страны Пунт внимали речам царицы с открытыми ртами, ибо их собственная страна была столь мала, что ее границы можно было окинуть глазом, а Леопардовая река так неторопливо несла свои воды, что было безразлично, идешь ли под парусом вверх или вниз, к морю. В ее русле смешались соленые и пресные воды, а морские приливы и отливы отзывались далеко на суше, где океана уже и видно не было.

Пока мореплаватели разгружали со своих судов хлебы, пиво, вино и фрукты далекой родины, чтобы предложить их жителям страны Пунт, Хатшепсут рассказывала, как Нил меняет уровень своих вод. Нет-нет, не каждый день, а раз в году, во время Ахет. И тогда он разливается по полям и лугам на пятнадцать локтей, сроком на многие недели, а потом, возвращаясь в свое ложе, оставляет после себя плодородный ил, с которого и кормится народ.

Ошеломленный царь Пареху шлепал себя по ляжкам, а его толстая жена яростно мотала головой, не желая верить, что илом можно кормиться и что египтяне выгоняют свиней на илистые поля, чтобы те взрыхлили землю и втоптали зерно. И уж вовсе невероятным казалось им то, что с помощью тех же животных египтяне молотят новый урожай, прогоняя свиней по колосьям, чтобы они копытами отделили ячмень и полбу от соломы.

Между тем их угостили хлебами, и они пришлись царственной чете по вкусу. А когда оба отведали тяжелого египетского вина из садов дельты, то разум их быстро помутился и пришельцы с севера показались им еще больше и величественнее, чем в действительности. И тогда Пареху и Ати пали перед Хатшепсут на колени и положили ладони на песок.

— Мир тебе! — воскликнул царь-коротышка. — Мир тебе, царица египетская, бог солнца в женском теле, госпожа небес! Сияешь ты, как солнце, и голос твой превозмогает океан!

Люди страны Пунт услыхали речи своего повелителя и бросились на землю, целуя прах у ее ног. И долго так лежали в пыли.

А когда они подняли взоры, то царица-фараон уже восседала на золотом троне, который ей принесли с корабля, и натянули над ним балдахин из белоснежного полотна, такой просторный, какого краснокожие люди страны Пунт отродясь не видывали. Перед троном стояла огромная, выше человеческого роста, статуя бараноголового Амона. Курились благовония, их дым возносился к небесам, а египтяне молились богу, который привел их сюда.

Уже давно Ра ушел на своей золотой барке за горизонт, ибисоголовый Тот гонял по ночному небосклону лунный серп, а краснокожие карлики все еще плясали рука об руку с новыми друзьями, пришедшими с севера. С верхушек пальм, растущих у кромки моря, из непроходимых лесов, раскинувшихся по берегам реки, доносились пронзительные крики обезьян и гортанные возгласы попугаев. Цикады, размером с пустынную мышь, в экстазе сучили лапками, и их стрекот вонзался в уши подобно раскаленным шипам в нежную плоть.

Хатшепсут восседала на своем троне и наблюдала за экзотическим зрелищем, крепко сжимая в руках скипетр сехем. Она упивалась своим величием, ибо со времен Ментухотепа ни один египтянин не видел этой страны — ни Сесострис, ни Аменемхет, вершившие великие дела.

Дружелюбно улыбаясь, царь Пареху приблизился к царице-фараону.

— Госпожа, есть у меня и дочери, и сыновья, которых я мог бы предложить тебе на ночь, только они слишком малы, чтобы стать усладой для Мааткары. Сам я предпочитаю больших стройных дев из страны Куш, кожа которых подобна эбеновому дереву, а члены тонкие, как слоновая кость. Кто тебе больше по душе, крепкие мальчики или гибкие девушки?

Хатшепсут от этого вопроса едва не лишилась дара речи, а поразмыслив, решила: откуда царю Пареху знать, какому полу оказывает благоволение Мааткара, когда сама она была женщиной — это всякому видно, — но держала себя как мужчина.

Но прежде чем Мааткара успела что-то ответить, Пареху понимающе кивнул.

— А, понимаю, царица севера, понимаю! — молвил он и, склонившись, удалился.

Птаххотеп наблюдал за разговором повелителей издали. Теперь, когда Хатшепсут осталась одна, он подошел к ней и спросил, чего хотел от нее этот гнусный карлик.

— Пареху очень предупредителен, начальник войск, — одернула его царица, — и я не желаю, чтобы ты над ним насмехался!

По ее тону Птаххотеп понял, что Мааткара сердится, и поспешил исправить свою оплошность.

— Прости, госпожа, ничего плохого я не хотел сказать, просто беспокоюсь за твою безопасность.

— Ха! — усмехнулась царица. — Теперь, когда мы в окружении коротышек, которые ласково улыбаются и задабривают нас подарками, ты вдруг забеспокоился о моей безопасности! Защищал бы лучше, когда Хапусенеб напустил на нас вражьих всадников! Где ты был, когда он послал в меня смертоносную стрелу? Это я обезвредила его!

— Никто и подумать не мог, что верховный жрец окажется предателем! Ни я, ни даже ты, Мааткара!

— Я знала, что Меченый мне враг с тех пор, как у меня на глазах он избрал сына Исиды фараоном!

— Бог Амон возвестил это через своего оракула, госпожа!

— О нет, Птаххотеп, отец мой Амон, владыка Двух горизонтов, никогда бы не назвал Гором дитя, у которого нет еще мудрости жизни. Жрецы подстроили это, насколько я знаю. Ведь я сама однажды использовала кивающую статую для своих целей.

— Госпожа, не кощунствуй! — Начальник войск пришел в негодование. — Одни лишь боги вершат наши судьбы!

— Боги? — Горькая улыбка мелькнула на губах Хатшепсут. — Знаешь ли ты Сененмута, Величайшего из великих царства?

— Слишком хорошо, Мааткара.

— Если бы в тот день, когда он поразил стрелой мою служанку, я не подкупила жрецов Оракула, Сененмута признали бы виновным и казнили, ибо не было у него свидетелей, которые могли подтвердить, что стрела предназначалась не мне. Так что устами Оракула провозгласили мою волю и Сененмут остался вне всяких подозрений.

Начальник войск впал в раздумье, а Хатшепсут пожалела, что сказала лишнее. Должно быть, на нее повлияла атмосфера, царившая у чуждых вод восточного моря, вдали от родных берегов Нила.

— Забудь все, что я сейчас сказала.

Птаххотеп задумчиво кивнул и устремил свой взор к ночным небесам, которые Мут, богиня небесных светил, поддерживала, упираясь ногами и руками в оба горизонта. Царица тоже смотрела на бесчисленные звезды, висевшие на небе подобно белым каплям, и как бы между прочим заметила:

— А вы не слишком-то большие друзья, ты и Величайший из великих, а?

Не отрывая взгляда от светил, начальник войск ответил:

— Что тут удивительного? Мало того что он силой взял жену мою Рую, так он еще сделал ей сына.

— Амсета? — машинально переспросила Хатшепсут. Птаххотеп молча кивнул.

Постепенно до царицы начал доходить весь смысл сказанного. Ядовитая стрела поразила ее в самое сердце. И не тот факт, что Сененмут спал с Руей, уязвил ее, нет. Сененмут вложил в тело Руи сына, а ей подарил только дочь! Ей, которая ничего на свете так не желала, как наследника-Гора на трон!

— Амсет — сын Сененмута?

— Не веришь, госпожа? — Начальник войск неправильно истолковал ее вопрос. — Посмотри как-нибудь на обоих, и у тебя не останется никаких сомнений. Семь лет Руя скрывала от меня это, но однажды я заставил ее признаться.

— Поэтому ты и отверг ее?

— Да.

— Оставь меня, — коротко приказала Хатшепсут.

Птаххотеп, низко склонившись, отошел.

А Мааткара смотрела невидящим взором на горящие факелы, торчащие перед ней в песке, и едва не задыхалась от боли и гнева. Невидимые щупальца сдавили ей горло, в легких не хватало воздуха, и она яростно затрясла головой, чтобы освободиться от жуткой хватки. Казалось, она заглянула в лицо смерти: все вокруг помрачилось, чувства больше не поддавались ее воле, разум помутился. Нет, такого позора она не вынесет! Люди примутся злословить, будут показывать на нее пальцем, насмехаться и засомневаются, что бог Амон ей отец.

Иные, наверное, пожалеют ее, посочувствуют. Посочувствуют кому — фараону?!

«Сененмут!» — беззвучно шептала Хатшепсут в смертном ужасе, и ужас этот все больше приобретал черты управителя ее дома. «Сененмут!» — стучало у нее в мозгу, и она со всей силой обрушилась на голову мужчине, которому прежде отдавала себя. А Сененмут угрожающе выставил перед ней свой обелиск, и, как она ни отбивалась, как ни извивалась, избежать его было невозможно. Беспощадно, подобно копью воина, вонзил в нее дико сопящий Сененмут свой обелиск и провернул его так, будто собирался разорвать ее плоть. Она закричала от боли, но чем сильнее вырывалась, тем больше подминал он ее под себя, беспомощную, беззащитную, брал грубой силой, причиняя дикие страдания, вызывая отвращение и стыд. Царица заплакала навзрыд, как дитя, тело ее содрогалось подобно цветкам тамариска перед храмом в Карнаке, а со звезд долетел злобный хохот ее супруга Тутмоса.

Голос царя коротышек Пареху вернул Хатшепсут к действительности.

— Вот, госпожа, я привел тебе Валаминью на ночь, — радостно сообщил он и подвел чернокожую девушку, ростом на две головы выше себя. Заметив недоумение в глазах фараона, он, прицокнув, добавил: — Она не отсюда, она из страны Куш. В стране Пунт такие прекрасные не растут.

Он поставил Валаминью перед Мааткарой подобно драгоценной статуе из черного дерева, кивнул и исчез, не дожидаясь ответа.

Еще не оправившись от кошмарного видения, Хатшепсут уставилась на девушку, которая, чуть помедлив, грациозно склонила голову набок и пропела бархатистым голосом:

— Валаминья.

Как же прекрасна была Валаминья! Ни одна тряпочка не прикрывала ее гармоничное тело. Единственное, что было надето на Валаминье, — матово сияющая жемчужная цепочка вокруг талии. Длинные точеные руки и ноги, упругие, как плоды граната, груди, пупок, будто выжженный палочкой для добывания огня, — весь ее облик был подобен богине Хатхор, шествующей по стенам храма в Карнаке.

Хотя Хатшепсут и облачалась как мужчина, хотя носила подвязанную бороду и не признавала собственную грудь, до сих пор она не проявляла склонности к женщинам. И вот теперь, после того жуткого видения, под звездным небом юга, на берегу Леопардовой реки она испытала непреодолимое влечение к этому волшебному созданию. Ей страстно захотелось целовать и осыпать ласками прекрасную деву подобно робкому любовнику, впервые восходящему на ложе возлюбленной.

Куда делась ее страсть, с которой она отдавалась мужчине, соблазняя его и даже навязывая себя в похотливом желании почувствовать в своем лоне его обелиск? Все унеслось подобно клину журавлей. Сененмут, в котором сейчас соединились все мужчины, обманул ее! Вложил в другую предназначенное ей семя! А может, дело не в этом? Может, сама она не настоящая женщина? Может, Гор, мужская сущность, в ней сильнее?

Жесткость и решительность, которые были присущи Мааткаре в обращении с людьми, внезапно улетучились, и она несмело протянула черной девушке руку, левую — ту, что от сердца. Валаминья коснулась ее ладони длинными тонкими пальцами, словно нежно пощекотала.

И вот черная ладонь лежит в белой подобно тому, как черная жемчужина лежит в розовой плоти моллюска в раковине, и обе женщины чувствуют пульсирующую теплоту другой. Хатшепсут испытала невероятное чувство: ни от одной мужской руки не исходило столько нежности, столько искренней симпатии и благосклонности. Бережно, будто пальцы Валаминьи были из хрупкого стекла, Хатшепсут притянула девушку к себе — не для того, чтобы обладать ею, а чтобы быть к ней ближе.

О, сладостный напиток богини Хатхор, каким должно быть это блестящее виссонное тело на ощупь? Мягким, как воск, гладким, как алебастр, теплым, как шерсть кошки? А Валаминья, чувствует ли она то же самое? Стало ли и у нее влажно между ног? Жаждет ли она руки Хатшепсут на том самом месте? О, Валаминья!

Хатшепсут, все еще восседающая на золотом троне, раздвинула ноги, и прекрасная чернокожая дева, как само собой разумеющееся, шагнула в запретную зону, опустилась на колени, положила руки на бедра царицы и прижалась головой к ее животу. В тот же миг ураганное дыхание бога Шу, казалось, подняло царицу в воздух — так взметнулась в Хатшепсут страсть любить и быть любимой. И она прошептала:

— Валаминья…

— Да, — тихонько отозвалась чернокожая девушка, не отнимая головы от живота царицы.

— Я люблю тебя, Валаминья. Люблю теплоту твоей гладкой виссонной кожи. Люблю твои маленькие упругие груди, которые чувствую меж своих колен. Люблю твои тонкие пальцы и длинные ноги. Я люблю в тебе все, Валаминья. Ты понимаешь меня?

Валаминья молчала. Хатшепсут ожидала худшего. А вдруг Валаминья скажет такое, что все волшебство исчезнет? Вдруг скажет: «Приказывай, фараон, что я должна делать!» Но после невыносимо долгой паузы Валаминья, глядя прямо в глаза царице, ответила:

— За всю мою жизнь я еще ни разу не любила мужчину, царица египетская, поэтому хорошо понимаю тебя. У нас в стране Куш любовь между женщинами дело обычное. Наши мужчины любят только войну и дальние дали.

Хатшепсут нежно погладила девушку по спине, так чтобы та почувствовала прикосновение каждого пальца, и по ее собственному телу разлилось редкостное блаженство. Она спросила:

— О Великая Эннеада богов, как ты попала сюда из далекой страны Куш?

Валаминья, наслаждаясь ласками, словно мурлыкающая кошечка, ответила:

— Царь Пареху купил меня у моего отца.

Хатшепсут изумленно посмотрела на девушку.

— О нет, это не то, что ты думаешь! — Валаминья улыбнулась. — Повелитель никогда не касался меня. Ему достаточно смотреть на меня жадным взглядом, остальное он получает у своей толстой жены. Мне нигде не было так хорошо, как здесь, в стране Пунт!

И пока обе ласкали друг друга взорами, пока миловались, не дотрагиваясь, Хатшепсут сказала, тихо, но решительно:

— Ты должна уехать со мной, Валаминья. Будешь жить в царстве, обласканном богами, где текут реки молока и меда, а люди ликуют при виде фараона.

Прекрасная черная дева смущенно опустила взор.

— Пареху, царь страны Пунт, заплатил за меня три корзины золота, которые обеспечили моим близким безбедную жизнь. Пареху никогда не отпустит меня!

Слова Валаминьи разгневали царицу, глаза ее сверкнули, как клинок в лучах солнца.

— Я — Мааткара, фараон! — воскликнула она столь яростно, что Валаминья сжалась в комочек. — Племена девяти луков трепещут под моими сандалиями, и Пареху будет целовать мне ноги, если я прикажу! Либо он подарит тебя мне, либо я начну войну, которая сотрет Пунт с лица земли!

— Да.

Чувства чернокожей красавицы колебались между страхом перед жесткостью царицы и гордостью за ту решимость, с которой Хатшепсут готова была сражаться за нее.

— Как ты прекрасна! — мягко произнесла Хатшепсут, словно извиняясь за вспышку ярости, и бережно, как писец разглаживает драгоценный папирус, провела ладонью по руке девушки. — Ты родилась в далекой стране, откуда тебе знать о могуществе фараона египетского царства. Фараон — это закон. Я — закон. Фараон — это власть. Я — власть. Фараон — это бог. Я — бог. Понимаешь меня, Валаминья?

Валаминья не понимала, да и не хотела понимать, но горячо закивала. Не фараон, не царица, не повелительница восхищали ее в Хатшепсут, а женщина, от которой исходило столько нежности. Но разве Пареху откажется от нее добровольно?

Губы Валаминьи задрожали. Трепетала ли она перед грозящим столкновением или от возбуждения — девушка и сама не знала. Она просто отдалась на волю случая подобно листу, несомому водами Великой реки, и в восторженном упоении обвила руками стан фараона.

Корабли шли вниз по Нилу, поисковые группы прочесывали берега Великой реки от Фив до дельты, но нигде не было и следа Тутмоса или его друга Амсета. Сененмут, Величайший из великих, назначил награду тому, кто найдет мальчиков: до конца дней еду и питье со стола фараона. Глашатаи разнесли эту весть по всем городам и деревням, по всему течению Великой реки, чтобы каждый принял участие в поисках.

А юный Тутмос между тем нашел приют у пастухов. Он не хотел возвращаться в Фивы, а собирался, чуть передохнув, продолжить путешествие в Бубастис, чтобы найти свою мать. Он жил в крытой тростником хижине пастухов, которые не отваживались перечить фиванскому царевичу.

Как-то вечером Тутмос, подойдя к хижине, чтобы укладываться на ночлег, услышал разговор, который пастухи вели о нем, и остановился как вкопанный.

— Они ищут его по всему Нилу, — говорил первый. — Не пропускают ни куста, ни камня. Если найдут его здесь, то визирь поставит нас перед судьей, потому что мы не исполнили его приказ.

— Но мальчик — фараон! — возразил второй. — А фараон — сам закон.

— Он только сын фараона. Каждый ребенок знает, что не он правит, а царица Мааткара Хатшепсут. Она фараон!

— О, великие боги Гелиополя, что же нам делать?

— Глашатаи обещают за него еду и питье с царского стола до конца дней…

Тутмос не стал дослушивать, он вбежал в хижину, бросился на колени перед пастухами, сидевшими у очага, и взмолился:

— Прошу вас, не выдавайте меня! Не выдавайте Тутмоса, сына Ра, господина Фив! Да, сейчас Мааткара прибрала к своим рукам всю власть, но настанет день, и я, сын великого Тутмоса, — да живет он вечно! — взойду на трон правителя Обеих стран. Тогда я не забуду вас и отблагодарю подобно сыну, воздающему долг своим родителям!

Пастухи нерешительно переглянулись. Старший поднял Тутмоса и сказал:

— Господин, твое слово для нас закон, ибо бог говорит твоими устами, а не устами знатнейших царства, которые соперничают за благосклонность фараона. Чего ты требуешь от нас?

— Я ничего не требую, — кротко возразил Тутмос. — Я прошу одного из вас сопроводить меня к дельте, где моя мать Исида служит в храме Бубастиса. И никто вас не накажет, ибо лишь только я найду мать, мы станем вместе бороться за мое право на трон. — Помолчав, он добавил: — Боги будут на нашей стороне.

Ни слова не проронили пастухи, но легко сговорились друг с другом глазами, как обычно общаются мужчины пустыни. Старший, по имени Ании, поднялся от очага и пал перед Тутмосом ниц.

— О, сын Гора, — смиренно изрек он, — прими меня как своего слугу. Куда бы ты ни направил свои стопы, я буду верен тебе. — И он воздел руки открытыми ладонями к Тутмосу.

Утром следующего дня оба выступили в путь на север. Путешествовать на грузовой барке они поостереглись: риск, что Тутмоса узнают, был слишком велик. Так что Ании выбрал дорогу по берегу Великой реки. Тутмоса облачили в пастушьи лохмотья, и если бы кто-нибудь попался им на пути, то принял бы их за пастухов, странствующих в поисках работы. Таких, как они, было множество.

Они вышли во время Перет, когда посевы уже закончились и на скотных рынках крупные землевладельцы и богатые крестьяне искали рабочую силу на теплое время года. Там всегда стояла сутолока, люди во все горло торговались, заключали сделки, нанимали и нанимались, из уст в уста передавали новости и слухи, то открыто, то тишком. И естественно, странствующие пастухи судачили в основном об исчезнувшем наследном царевиче и обещанную за него награду.

В столице нома священных сикоморов плодородные земли по обеим сторонам Великой реки простирались дальше, чем где бы то ни было, поэтому спрос на пастухов тут был больше и они стекались сюда со всех концов царства. На шестой день пути, когда запасов почти не осталось, Ании сказал, что, если они не хотят голодать, им придется хотя бы на несколько дней наняться на работу. Тутмос согласился.

И вот они сидели в пыли, выставляя себя напоказ подобно торговцам не особо ходовым товаром. Вонь от сотен телят, овец и коз перехватывала дыхание. Высоко стоящее солнце дубило кожу. Ании искоса поглядывал на Тутмоса, которому приходилось переносить такое унижение, но мальчик только улыбался ему. Конечно, до сей поры юный фараон жил в окружении хроник своих предков, мудрых свитков и священных писаний, а не посреди скота, однако наследный принц ничуть не стыдился предлагать себя на поденную работу. Наоборот, он даже испытывал гордость, что живет одной жизнью с беднейшими из бедных. Золотой амулет с картушем его имени был зашит им в складки схенти, но он все равно боялся, что кто-нибудь в номе сикоморов узнает его, поэтому и сидел, опустив голову на сложенные руки, чтобы не встречаться взглядом с крестьянами и пастухами.

— Не бойся. — Ании положил руку мальчику на плечо. — Здесь тебе ничего не грозит. Ни один человек этих местах не знает, как выглядит сын фараона Тутмоса, да живет он вечно. Фивы ведь далеко.

Тутмос согласно кивнул.

И тут к ним подошел важный человек, в руках он держал посох, удостоверяющий статус деревенского старосты, а голову его облегал видный кожаный шлем, слуга шел за ним следом.

— Как твое имя? — спросил староста, ткнув в старика посохом.

— Отец назвал меня Ании, как звали и его самого.

— А этого? — Староста указал на Тутмоса.

— И его зовут Ании, как и меня, его отца.

— Вы ищете работу?

— Да, господин, на несколько недель, пока не придет время работать на нашем собственном поле у излучины Великой реки.

— Умеешь обходиться с рогатым скотом, старик?

— Да, господин.

— А сын твой может пасти коз?

— Да, господин, — опередил Ании с ответом Тутмоса.

— Хорошо. Получите справедливую плату. Мой слуга отведет вас в деревню.

Ании и Тутмос потрусили за слугой к берегу, где их ждала барка для переправы.

Подобно гнезду ибиса лежало владение деревенского старосты в изумрудной зелени плодородных земель. Около дома господина выстроились в ряд невзрачные хижины для слуг и работников, что являлось признаком благосостояния хозяина. Сопровождающий провел пастуха с его «сыном» к месту их ночлега. В предрассветные сумерки им уже предстояло выгонять стада на пастбища.

Ании и Тутмос с жадностью съели лепешки, которые им предложили, ибо были очень голодны. Вечером у костра старик давал юному фараону наставления, как держать себя с другими пастухами. К концу следующего дня они договорились снова сойтись у костра и обсудить дальнейший план.

Их негромкое перешептывание тонуло в шуме и гаме остальных работников. Казалось, грубоватых пастухов интересовало одно: высокая награда, которую Величайший из великих назначил тому, кто найдет юного фараона и его друга Амсета. Подумать только, еда и питье с царского стола до конца жизни!

Услышав имя друга, Тутмос расплакался, ибо с новой силой загоревал об Амсете, нашедшем свою смерть в водах Нила.

— Эй, по дому скучаешь, да? — обратился к нему один из пастухов и дружески толкнул мальчика в бок.

Тутмос поспешно отер слезы, Ании же кивнул сотоварищу.

— В первый раз, понимаешь ли, так далеко от дома! Тутмос долго лежал на циновке, не смыкая глаз. Но не гомон пастухов мешал ему заснуть, а тяжкие думы. По учению жрецов, посвящавших его в мудрость жизни, Амсет был обречен на вечное забвение, ибо не умастили его Сах семью священными маслами, оберегающими от тления, и теперь тело его съедят красные рыбы Нила. И никто не отверзнет ему уста крюком айна, а его Ка и Ба никогда не соединятся с богами в обители вечного блаженства…

С этими печальными мыслями Тутмос наконец заснул, и снилось ему, что крокодил бога Сухоса поймал Амсета своей зубастой пастью и вынес на белый песок отмели, а богини Исида и Нефтида нашли мертвое тело. Одна коснулась анкхом, «ключом жизни», его уст, а другая намазала елеем его грудь, и тогда сломанные кости срослись, а истерзанная плоть воссоединилась — и Амсет был спасен от тьмы и забвения. Умиротворение вернулось в сердце Тутмоса, и он забылся подобно богу луны Хонсу, когда по утрам тот уходит на покой.

Пробудился он от сотнеголового мычания и блеяния голодных животных, от гогота, кряканья и хлопанья крыльев. Ании положил руку ему на плечо и громко, чтобы слышали все, позвал:

— Вставай, сын мой, Ра Хорахте зажег новый день, работа ждет нас!

Главный надсмотрщик хлевов, такой же важный, как хозяин, определил Тутмосу стадо коз в два с половиной десятка голов и отвел ему пастбище на берегу Великой реки, отмеченное красно-зелеными колышками. Когда тень от них вырастет до их двойной длины, должен он будет пригнать коз обратно, где в хлевах будут ждать дояры. На долю Ании с его стадом рогатого скота выпал участок в близлежащей горной долине.

Тутмос сидел на лугу, и взгляд его уносился через темную зелень долины к светло-зеленым водам Нила. Как могла спокойная гладь реки обернуться диким зверем? Как мог животворящий многогрудый Хапи, бог Нила, уничтожить юную жизнь? И миллионов лет не хватит, чтобы забылось это.

Послушный тому, что было ему велено, Тутмос не давал козам разбредаться, а когда пришел час, погнал свое стадо к дому деревенского старосты. Уже издали заприметил он одиноко бредущую женщину с хворостиной в руке, которая гнала перед собой одного-единственного гуся. В каждом поместье был такой священный гусь, любимец бога Амона, который, как утверждалось в поверьях, приносит в дом счастье и удачу. Обычно за священным гусем ходил раб или сын раба.

Пастушка направлялась в сторону птичника того же старосты. Тутмос окликнул ее, мол, пусть обождет, вместе идти веселее. Но, заслышав окрик Тутмоса, женщина бросилась бежать, все чаще подхлестывая гуся, будто боялась встречи с козопасом.

— Эй, постой! — крикнул пораженный Тутмос. — Эй, пастушка, не убегай!

Но та мчалась не разбирая дороги, и тогда Тутмос, кинувшись вслед за беглянкой, быстро нагнал ее.

— Почему ты испугалась меня? — спросил он, положив руку на плечо женщины.

Он хотел добавить, что зовут его Ании и он тоже пастух, но до этого дело не дошло, ибо пастушка, словно затравленная на пустынных землях в верховьях Нила антилопа, извернулась, пытаясь освободиться от руки преследователя, и при этом дернула головой так, что Тутмос увидел ее профиль. Мальчика как будто сразило ударом молнии Амона во время Восходов.

— Мать, — дрожащим голосом прошептал он. — Мать, это ты?

Пастушка, которой наконец удалось вырваться, хлестнула хворостиной ни в чем не повинного гуся и зло прошипела:

— Отстань от меня, незнакомец, убирайся!

Тутмос забежал вперед, схватил женщину за руки и умоляюще заглянул ей в глаза.

— Мать, это я, Тутмос, твой сын Тутмос!

Пастушка смотрела сквозь мальчика и упорно пыталась высвободиться.

— Оставь меня, чужак!

— Но это же я, Тутмос, твой сын! — начал он сызнова. — Неужели ты не узнаешь меня?

— Я пасу гуся Амона, отстань от меня!

— Ты — моя мать Исида, а не пастушка!

— Исида? Нет, я пасу гуся Амона.

Тутмос разжал пальцы, и женщина со всех ног помчалась прочь. Мальчику только и оставалось, что бежать за ней.

Неподалеку от хозяйского двора им навстречу вышел главный пастух деревенского старосты.

— Покарай тебя Сет колючим взглядом своих красных глаз! Как посмел ты бросить стадо! — крикнул он еще издали, и Тутмос остановился, чтобы оглянуться на оставленных коз.

Пробормотав слова извинения, он указал на пастушку гуся Амона и уже хотел объяснить, что эта женщина — Исида, его мать, а сам он — юный фараон Тутмос, которого разыскивают по всему царству, как вдруг главный пастух подступил к нему и шепнул, так чтобы не услышала пастушка:

— Оставь несчастную женщину в покое! У нее помутился рассудок, и мысль ее блуждает в темноте.

— Помутился рассудок? — ахнул Тутмос, чувствуя, как его сердце сжала когтистая лапа.

— Да. Мы нашли ее едва живую на краю пустыни. Она была привязана к спине осла. Одному лишь Амону, царю всех богов, известно, сколько времени она провела так.

— Привязана к спине осла? — Тутмос не верил собственным ушам.

— Да. Так поступают с неверными женами. Ко всему прочему она потеряла память. Бедняжка не знает, откуда она, кто такая и что с ней случилось, но все, что ей поручают, выполняет исправно. Оставь ее в покое и иди, займись своими козами.

В этот момент Ра, который зажигает свет в глазах людей, опустил пелену перед взором юного Тутмоса, он потерял сознание и упал, где стоял.

— О, Хнум баранорогий, помоги ему! — воскликнул главный пастух, хватаясь за голову, а потом поднял мальчика с земли и отнес на циновку в его хижине.

Голоса пастухов стали просачиваться в сознание Тутмоса — он медленно приходил в себя. Открыв глаза, мальчик увидел озабоченное лицо Ании, склонившегося над ним.

— Исида! Моя мать! — с трудом шевеля губами, проговорил Тутмос.

Старый Ании кивнул, жестом успокоил его, а потом принялся гнать из хижины прочих пастухов, которые взволнованно галдели, обсуждая событие.

— Мальчик зовет мать. Что тут непонятного? Он впервые так далеко от дома, вот и скучает!

Пастухи угомонились и один за другим вышли из хижины. Как только они остались вдвоем, Тутмос сел и тихонько сказал:

— Ании, я встретил мать мою, Исиду. Она здесь пасет священного гуся Амона!

Ании обомлел, будто нечаянно услышал что-то несусветное.

— Предположим, что ты в своем уме, тогда повтори, что сказал!

— Ты все правильно расслышал, Ании. Моя мать Исида на здешнем дворе исполняет обязанности пастушки гуся Амона. Вот только…

— Только что?

— Она лишилась рассудка. Она не узнает меня. Меня, своего сына Тутмоса!

Ании вплотную приблизил свое лицо к Тутмосу и испытующе заглянул ему в глаза.

— Ра набросил пелену на твои глаза… — начал он.

Но Тутмос горячо возразил:

— Поверь мне, Ании, я в своем уме! Просто от ужаса я ненадолго потерял сознание.

Старик наконец поверил ему.

— Господин, — покачав головой, сказал он, — что ты мог такого натворить, что боги послали тебе столько несчастий? Говори, что будем делать дальше.

— Мне надо еще раз встретиться с матерью. Звук моего голоса заставит ее все вспомнить, рассудок вернется к ней подобно тому, как Ка возвращается к богам. И тогда я принесу львиноголовому Уто, который носит корону Нижнего Египта, в жертву тысячу быков. Она должна признать во мне того, кого рожала в муках!

Ании поднялся.

— Куда ты? — забеспокоился Тутмос.

— Пойду разыщу деревенского старосту и сообщу ему, что под его кровом живут юный фараон и царица-мать.

— Умоляю тебя, ради Великой Эннеады богов! — остановил его Тутмос. — Можешь делать все, что угодно, но только не это! Мааткара хотела убить мою мать. Она ненавидит Исиду, как Сет ненавидит Осириса. И так же, как Сет, владыка пустыни, разделался с плодоносным Осирисом, бросив его в Нил, фараонша бросила мою мать на спине осла в пустыне, чтобы она умерла в мучениях. Но Мут с золотым коршуном на главе, мать солнца, пришла ей на помощь.

— Страшные испытания выпали на долю царицы-матери, — глухо отозвался Ании. — Просто чудо, что она осталась в живых.

Тутмос опустился на колени, положил согнутые в локтях руки параллельно друг другу и прижался лбом к пыльному полу.

— О, отец мой Амон, — начал он молиться, — ты, который с чудесной мудростью вершишь судьбы людей, велик ты и непостижим в твоих деяниях…

— Но ведь ты фараон, избранный, чтобы править Обеими землями, — размышлял вслух Ании. — Ты не можешь оставаться здесь и пасти коз деревенского старосты. Не такова была воля богов.

— Если волею богов мать фараона лишалась разума, то что им до Тутмоса, фараона, который будет гонять стада на пастбище, вместо того чтобы править своим народом!

— Господин, — Ании воздел руки, — в твоих жилах течет кровь Ра, и никто не может оспорить твое право на трон, разве только те, кто заодно с Сетом, господином всякого зла. Но подобно тому, как Осирис победил красноглазого Сета, добро должно победить зло, правда — неправедность, а Тутмос — Хатшепсут.

Тутмос взял руку старца, загрубевшую и сморщенную, и поцеловал ее. Это повергло Ании в ужас. Он в панике отдернул руку, будто коснулся раскаленной головешки.

— Это неправильно, господин. Ты — око Гора, ты будешь жить миллионы лет, а я всего лишь песчинка в пустыне, одна из бесчисленного множества, которую буря взметнет в вихре или погонит в море, где она исчезнет навсегда, и никто этого не заметит. Я старый человек, а ты, целуя мне руку, шутишь со мной скверную шутку!

— О нет, Ании, — возразил Тутмос, — я не смеюсь над тобой. Ты ко мне добр по-отечески. Даже не зная моего имени, ты позаботился обо мне как о сыне. И если Ра, правящему миром, будет угодно возвысить меня на трон Обеих стран, будь уверен, Ании, я не забуду тебя.

Речи Тутмоса до слез тронули старика. Но прежде чем он нашелся, что ответить, его отвлек невообразимый шум, который донесся со двора. Внезапно в хижину вошел деревенский староста в сопровождении главного пастуха. Старик и мальчик поспешили подняться. Не вымолвив ни слова, главный пастух сунул Тутмосу под нос амулет с именем фараона. Тутмос, изумленный, огорошенный, онемевший, не сводя глаз с амулета, ощупывал свой схенти. В том месте, куда он зашил пектораль, было пусто. Нет сомнений, главный пастух нашел ее и забрал, пока он лежал без чувств. О, Амон, Мут и Хонсу, помогите!

После бесконечно долгой паузы деревенский староста грубо спросил:

— Откуда у тебя знак фараона?

Главный пастух чуть не тыкал амулетом в лицо Тутмосу. А тот обратил растерянный взор к Ании, но старец молчал, крепко сжав губы. Тогда мальчик собрался с духом и ответил как можно тверже:

— Амулет принадлежит мне. Ибо я — Тутмос, сын Гора, ваш фараон…

Когда месяц под вой шакалов и крики священных павианов дважды повернул свой тонкий серп, настало время царице-фараону покинуть страну Пунт. Хатшепсут отдала Нехси приказ оснащать корабли. Радостные жители страны вышли из чащоб, неся с собой богатые дары: бревна и поленья драгоценных пород дерева, слоновую кость, корзины с душистыми смолами, саженцы мирровых деревьев с земляными комьями на корнях, уложенные в сети. Нильская флотилия уже глубоко осела в воде, и Нехси пришлось поставить ограничения, чтобы не перегружать барки, ибо обратное путешествие дважды придется на время Восходов, когда океан вздымается высокими волнами.

Хатшепсут была бы рада оставить все, только не Валаминью, подругу детских игр царя-недомерка. Однако Пареху так привязался к прекрасной деве, что взамен нее предлагал Мааткаре все сокровища своего царства и целое войско чернокожих рабынь, но царица настаивала на одном-единственном подарке. Глаза ее пылали гневом, и с несгибаемой волей она дала понять Пареху: если он не уступит девушку, то Птаххотеп устроит побоище и Валаминью все равно силой увезут в египетское царство.

На глаза царя карликов навернулись слезы, он понял безвыходность своего положения.

— Воля твоя, царица египетская, крепка, как черное эбеновое дерево. Я, правитель малого народа, не в силах противостоять тебе. Что ж, бери Валаминью, мою черную жемчужину. Только напоследок выполни одно мое желание.

— И какое же?

— Оставь мне Валаминью еще на один день и одну ночь…

На лбу Хатшепсут набухла синяя жила, толстая, как червь, ибо восприняла она просьбу Пареху как неслыханную наглость. Однако наброситься на коротышку царица не успела — Валаминья накрыла ладонью ее руку и примирительно пропела:

— Позволь. Ты ничего не теряешь.

В бархатистом голосе Валаминьи слышалось столько доверия и нежности, что Хатшепсут, не раздумывая, уступила.

— В стране Нила нет обычая исполнять последнюю волю осужденного, — все же не преминула заметить она, — с той поры, как отцеубийца, приговоренный к вечному заточению за высокими стенами, испросил сладких фиников. Он ел и плевал косточки в стену, из косточек выросла пальма, и через немногие годы преступник сбежал, вскарабкавшись по ней. Но ты, Пареху, не совершил преступления, я даже могу понять твое желание. Что ж, да будет так!

Царь карликов поцеловал Хатшепсут руки и удалился со своей черной жемчужиной.

Между тем погрузка на суда египтян заканчивалась. Мартышки визжали в плетеных клетках, из больших корзин раздавалось тявканье крошечных собачек, леопарды лежали со связанными лапами, по снастям прыгали павианы.

— Животных надо оставить, — упорствовал Нехси. — В восточном океане в месяце мехир буйствуют ураганы. Чем тяжелее нагружены наши корабли, тем больше возрастает опасность.

— Нет, — постановила Хатшепсут. — Без них нам никто не поверит, когда будем рассказывать на берегах Нила о чудесах страны Пунт. Станут говорить: «Мааткара — великий фараон, который вершит великие дела», но чудеса, которые мы видели собственными глазами, примут за выдумку. Поэтому от всего диковинного мы должны привезти в Фивы хотя бы по одному экземпляру.

Нехси, хорошо знавший нрав своей госпожи еще с тех пор, как она носила локон юности, понимал, что все уговоры бесполезны, а доводы останутся неуслышанными. Воля Хатшепсут сильнее быка, который тянет плуг по полю. Так что грузов добавляли по самые паруса, работа кипела даже в поздних сумерках.

В ту ночь, когда Пареху, царь-коротышка, в первый и последний раз насладился прелестями Валаминьи, быстроногий гонец мчался через густые леса страны Пунт к горной пещере, окруженной загонами с хищными дикими зверями. В той пещере Пареху хранил самые главные сокровища своего царства: золото в ларях, жемчуг размером с птичьи яйца и переливающиеся всеми цветами радуги драгоценные камни.

В ларчике из чистого золота лежало золотое кольцо, украшенное одним кроваво-красным алмазом, чудесным и загадочным, как пурпурная улитка прекрасной женщины. Пареху наказал скороходу как можно быстрее принести ему это кольцо, которое он хотел подарить на прощание царице с берегов Нила. И едва лишь золото утреннего неба смешалось с бирюзой океанских вод и все окрасилось в цвет крови жертвенного теленка на нильском песке в День гребли, на морском берегу появился царь Пареху в сопровождении своей толстой жены Ати и придворных, чтобы отдать Валаминью, как и обещал.

Он вручил Хатшепсут золотой ларец со словами:

— Фараон Мааткара, которому благоволят боги запада и востока, Юга и Севера, прими это кольцо от маленького царя маленькой страны на краю света и сохрани его как память о полном приключений путешествии в дальние дали.

Хатшепсут с благодарностью приняла подарок, но милее всего было для нее возвращение чернокожей Валаминьи, которую она тут же заключила в объятия подобно пылкому юноше, обнимающему свою возлюбленную. И вот корабли отошли от берегов страны Пунт и горячий южный ветер заиграл в парусах.

«На север, на север, — пели египтяне, — где обитает Великая Эннеада богов». Овеянная легендами страна и ее низкорослые жители скрылись за горизонтом.

Только теперь достала царица кольцо и подивилась, какой драгоценный подарок сделал ей царь Пареху. Камень в нем был размером с гальку, а блеск, исходящий из его глубины, напоминал жидкое золото. Хатшепсут хотела надеть кольцо на тонкий палец Валаминьи, но девушка в ужасе отдернула руку, словно коснулась пламени масляного светильника.