/ / Language: Русский / Genre:adv_history

Проклятый манускрипт

Филипп Ванденберг

XIV век. Башня Страсбургского кафедрального собора должна была стать самой высокой в христианском мире. Но неожиданно она рушится на глазах у изумленных горожан. Что это — Божья кара или происки дьявола? Архитектор собора Ульрих фон Энзинген и его возлюбленная, дочь библиотекаря Афра, пытаются разгадать секрет таинственного пергамента, доставшегося девушке от отца. Через некоторое время влюбленные понимают, что обладателю пергамента угрожает смертельная опасность.

Филипп Ванденберг

«Проклятый манускрипт»

Пролог

Следы дьявола

Ночь, глубокая ночь повисла над кафедральным собором Страсбурга. На фоне неба возвышался неф без башен, похожий на нос выброшенного на берег корабля. Собор был по-прежнему огромен. Из узких переулков до Соборной площади изредка доносился лай собак. Даже вонь города, которая ощущалась на площади днем, казалось, заснула. Это был час крыс. Жирные всклокоченные звери, проголодавшись, вылезали из своих нор и сновали среди отходов, в изобилии разбросанных повсюду. Они уже давно нашли ход внутрь собора через колодезную шахту в здании. Но там, куда люди приходили в поисках душевного утешения, не было поживы для крыс.

Через полчаса после полуночи тихий шорох привел соборных крыс в волнение. И они быстро, насколько это позволяли их ожиревшие тела, исчезли в щелях. Только голые хвосты торчали то тут, то там. Шорох подобрался ближе, стал громче. Казалось, что камень трется о камень. Потом снова — скрежет, царапанье, опять скрежет — казалось, что дьявол царапает стену длинными острыми когтями. И вновь все стихло. Было слышно, как сыплется на пол песок.

И вдруг как будто налетел сильный ураган — могло показаться, что по хорам собора прогрохотала повозка. Потом послышался треск лопнувшего песчаника. Словно от землетрясения, задрожали изящные стрелы арок. Взметнулась огромная туча пыли и достала до самых отдаленных уголков собора. И снова все стихло, и вот уже крысы полезли из своих щелей.

Вероятно, прошел час, когда скрежет и царапанье возобновились, как будто невидимый каменотес принялся за строительство собора. Или это Люцифер огромным ломом пытался сокрушить собор? Можно было буквально почувствовать, как пришла в движение каменная кладка. И так продолжалось час за часом, пока не начал сереть восход. Но еще никто из жителей Страсбурга не заметил, что произошло ночью с собором, предметом их гордости.

Рано утром пономарь отправился в собор. Главный портал был закрыт, как он и оставил его вчера вечером. Войдя в неф кафедрального собора, пономарь потер глаза. Посреди нефа, там, где продольный неф переходил в поперечный, лежали обломки — части тесаного камня, выпавшего из свода.

Подойдя ближе, пономарь заметил слева от себя стрелу арки, частично висевшую в воздухе, — у нее исчез пьедестал. Повсюду были разбросаны каменные осколки, похожие на завонявшийся корм, не доеденный каким-то чудовищем. Ничего не понимая, пономарь рассматривал картину разрушения, не в состоянии сдвинуться с места. Наконец он с криком, как будто за ним гнались фурии, бросился прочь из собора и побежал так быстро, насколько позволяли его старые ноги, к строительному бараку — рассказать о том, что он видел своими собственными глазами.

Архитектор, знаток своего дела, известный своим мастерством и точностью расчетов далеко за пределами страны, не сказал ни слова, увидев, что случилось ночью. Будучи по своей природе более склонным к научным расчетам, физике и арифметике, он сильно противился всяческим суевериям. Но сегодня утром он впервые всерьез засомневался. Разрушить собор могло только чудо. А если посмотреть на аккуратно вынутое основание купола, то все это было очень похоже на чудо, на дьявольское чудо.

Новость распространилась со скоростью пожара: сначала по городу, а потом и в его окрестностях заговорили о том, что дьявол хочет разрушить Страсбургский собор, потому что он, творение рук человеческих, будет ближе к небу, чем это хотелось бы нечистому. И вскоре уже появились первые очевидцы, утверждавшие, что той злополучной ночью видели черта. Среди них был и землемер, очень богобоязненный человек, едва ли не святой. Он прилюдно заявлял, что ночью видел хромую фигуру с козлиной ногой, кружившую вокруг собора огромными скачками.

И с тех пор никто из жителей Страсбурга не отваживался войти в гордый собор, пока не появился епископ Вильгельм и не окропил его во имя Всевышнего святой водой.

И пока новость распространялась вниз по Рейну, пока каменщики, резчики и каменотесы пытались выяснить, не было ли естественных причин происшествия с их собором, необъяснимое случилось в другом месте. В Кельне, где мастер Арнольд хотел построить собор по образцу Амьенского, ночью каменные фигуры Марии и Петра, святых, которым был посвящен недостроенный собор, пришли в движение. Со стоном, как будто тяготясь собственным весом, они сдвинулись с пьедесталов, повернулись, словно в танце, вокруг своей оси и упали головой вниз — не одновременно, как при землетрясении, а словно сговорившись, по очереди, в одну и ту же ночь.

Каменотесы, первыми вошедшие в собор после той ночи, увидели жуткую картину. Руки, ноги и головы с трещинами, похожими на улыбки, появившимися на камне от падения, были разбросаны по всему полу, словно дешевые внутренности, продающиеся на рынке неподалеку. И хотя каменотесы славились твердостью характера, некоторые из них заплакали от бессильной ярости. Другие испуганно озирались, не выглянет ли из-за колонны Сатана собственной персоной, гнусно ухмыляясь и скрежеща зубами.

Внимательней присмотревшись, каменотесы нашли в руинах золотые монетки, стоившие целое состояние, что для многих стало доказательством того, что черт всегда платит щедро. Мужчины с презрением смотрели на блестевшие монеты, и ни один не решался подойти к проклятому месту ближе, чем на десять шагов.

Наконец на место происшествия прибыл епископ, полуодетый и всклокоченный, как будто его только что выдернули из объятий конкубины. Бормоча себе под нос молитвы — или это были проклятия? — он оттеснил зевак и оглядел разрушения. Увидев золото, епископ стал собирать монетки. Одна за другой они исчезали в карманах его стихаря. Каменотесы возразили было, что это дьявольские деньги, но тот нетерпеливо отмахнулся от них и заметил, что деньги есть деньги и вообще это не дьявол, а он лично год и день тому назад велел замуровать золотые монеты в пьедестал святого Петра, для потомков.

Конечно же, ему никто не поверил. Потому что епископ славился своей жадностью и никто не удивился бы, если бы он взял деньги у самого дьявола.

Три дня спустя на Рейн вернулись купцы и принесли весть о том, что в Регенсбурге, где строительство собора продвигалось быстрее всего, тоже появился дьявол. Город полнился слухами. Говорили, что жители обходят собор, стоящий в сердце города, десятой дорогой, и даже среди бела дня опасаются повстречать нечистого. Были даже такие, которые боялись дышать, потому что считали, что зловоние, давно поселившееся в узких переулках, есть не что иное, как дыхание дьявола, и если оно проникнет внутрь, то разъест душу, как яд алхимика.

Таким образом погибла дюжина граждан Регенсбурга, все очень набожные и причащенные, среди них — четыре монахини женского монастыря Нидермюнстер, до которого от собора рукой подать, потому что предпочли скорее задохнуться, чем принять то, что Люцифер хотел вдохнуть в их легкие.

С тех пор в монастыре Нидермюнстер монахини постоянно служили вигилию, молились беспрестанно, денно и нощно, в надежде изгнать дыхание дьявола прочь из города. Они курили фимиам в дырявом котелке, свисавшем с потолка церкви и постоянно поддерживавшемся в движении. Весившая целый центнер конструкция производила столько дыма, что застилала набожным женщинам глаза и мешала читать молитвы из часослова. Некоторые от подобного метода изгнания дьявольского дыхания сходили с ума. Они ничего не соображали и бесцельно бродили по улицам. Некоторые теряли сознание, что для многих служило доказательством того, что дьявол побывал и в Нидермюнстере.

Виновником этой истерии, которая не обошла стороной и самых солидных граждан, были таинственные события в соборе, достоверность которых, тем не менее, очень печалит хронистов, так как известно, что чем дальше от дня происшествия, тем труднее установить истину.

Так, торговец мехами из Кельна утверждал, что своими собственными глазами видел, как южная башня Регенсбургского собора в одну ночь осела на целый этаж. Хозяин передвижной выставки клялся жизнью своей седой матушки, что западный портал собора, хоть он, как и положено порталу, сделан из камня, расплавился, будто сделанный из воска. Истинно же то, что однажды утром цокольного камня портала не оказалось на месте и его так и не нашли. Истинно также исчезновение замкового камня свода в куполе нефа. Отсутствие камня вполне могло разрушить собор. И помешали этому только высокое мастерство архитекторов того времени и их смекалка.

Слухи поползли, когда стало известно о сходных случаях в соборах Майнца и Праги, в церкви Святой Марии в Данциге и Фрауенкирхе в Нюрнберге. Даже в Реймсе и Шартре колонны и стрелы больших соборов начали шататься, рушились капители и галереи, вынутые из кладки невидимой рукой. Из Бургоса и Толедо, Салисбери и Кентербери путешественники приносили известия о том, что людей якобы погребало в соборах под осыпавшимися камнями.

Это было великое время для проповедовавших покаяние, которые бродили по стране, хныча и скуля, и, простирая руки, демонстрировали народу земную юдоль. Бич высокомерия объединился со сладострастием, и, конечно же, тут не обошлось без дьявола. Господь Бог терпит его только затем, что хочет приструнить высокомерие человеческое. И таинственные происшествия — не что иное, как доказательство недовольства Всевышнего богатством и роскошью больших соборов. Было бы заблуждением полагать, что соборы Западной Европы строятся навечно. Разве не доказывают последние события обратное? И разве не может любой из этих больших соборов, которые пометил Люцифер, обрушиться в любую минуту?

В своих пламенных речах проповедники не пощадили ни народ, ни духовенство, даже епископы попали под общую гребенку. В тени Кельнского собора проповедник Геласиус обрушился на безответственный, безбожный народ, которому важны только власть и богатство. Горожанки, говорил он, продались дьяволу, потому что носят платья со шлейфами, похожие на павлиньи хвосты. Если бы женщинам нужен был хвост, то Господь давно бы им таковой предоставил. Нет, и высокое духовенство не является исключением в подобного рода глупостях, раз носит желтые, зеленые и красные ботинки — на каждой ноге разного цвета.

Если монахи и обычные священники, не говоря уже о епископах, удовлетворяют свои прихоти с бродяжками, нисколько этого не скрывая, то они скорее состоят в союзе с дьяволом, чем со Всевышним. Каждый знает, что епископ охотнее превозносит бюст своей конкубины, нежели тело Господне. И если трое пап борются за место главного наместника на земле и каждый предает другого анафеме, как будто тот еретик, то Страшный суд уже не за горами, и потому не следует удивляться, что дьявол поселился в Божьем доме.

Обливаясь слезами и стеная, слушатели бежали прочь. И если одни бросали робкие взгляды на шпиль фронтона, то другие, словно звери, уползали оттуда на четырех лапах, плача, как дети малые, которых отец напугал Божьей карой. Благородные господа срывали с голов бархатные шапки и топтали ногами украшения из перьев. Дамы прямо на улице снимали с себя свои бесстыдные платья, откровенно обнажавшие словно натертые воском груди, с длинными рукавами, достававшими едва ли не до земли. Чернь и нищие, которых это совершенно не касалось, потому что Библия и так им обещала Царство Небесное, дрались за одежду и рвали дорогие платья, чтобы каждый мог взять себе кусочек.

В городе царило смятение, и богатые горожане закрывали двери и выставляли охрану, как во время чумы и холеры. И даже за закрытыми дверями старались сдерживать кашель и чих, ведь это считалось признаком духа дьявола, который выходит из тела. Ночью слышались шаги дозорных, которые, вооруженные пиками размером с дерево, маршировали по переулкам. А еще, что обычно бывало только в Страстную пятницу: бани, приюты греха, пустовали.

На следующее утро граждане Кельна проснулись с привкусом горечи во рту. Его мог оставить только дьявол. Большинство вышли из дому позже обычного. Над собором кружили большие черные птицы. В это утро их карканье напоминало скорее беспомощный плач младенца. Восходящее солнце искупало центральный портал собора в ярком свете. Торцы здания еще лежали в тени и поэтому казались мрачными и зловещими, не такими, как обычно. Даже каменотесы, которым были нипочем ни ветер, ни буря и которые давно продолжили работу, дрожали без причины.

И именно каменотесу бросился в глаза прикорнувший на ступенях собора мужчина. Он сидел, прислонившись спиной к стене, и что-то бормотал себе под нос. Это было неудивительно. Чужестранцы и ремесленники часто ночевали на ступенях собора. Но после такой ночи, как эта, когда все стали недоверчивы, каждый чужак привлекал к себе внимание. Его длинная одежда была поношена и напоминала черные рясы проповедников, которые вчера вечером привели город в настроение, которое сопутствует концу света. И действительно, подойдя ближе, каменотес узнал брата Геласиуса, пообещавшего накануне жителям Кельна Страшный суд. Руки у проповедника дрожали. Застывший взгляд был устремлен в пол.

На вопрос каменотеса, действительно ли он проповедник Геласиус, тот ответил кивком, так и не подняв головы. Каменотес уже хотел уйти и заняться работой, когда проповедник неожиданно открыл рот. Но вместо слов оттуда выплеснулась струя черной крови и, как ручей, залила всю его изношенную одежду.

Насмерть перепуганный, каменотес отпрянул, не зная, что делать, и оглядываясь в поисках помощи. Но вокруг не было никого, кто мог бы ему помочь. Показывая на свой открытый рот пальцем, Геласиус издавал булькающие звуки, словно сумасшедший из богадельни. И только теперь понял каменотес, он даже увидел: проповеднику вырезали язык.

Каменотес вопросительно посмотрел на проповедника. Кто же так жестоко лишил его голоса?

Геласиус согнул залитые кровью дрожащие пальцы и прижал их ко лбу справа и слева. И, чтобы удостовериться, что каменотес его понял, он приложил левую руку к собственному заду и сделал движение, изображая длинный хвост.

Потом проповедник в последний раз поднял взгляд, и ужас стоял в его глазах.

Каменотес перекрестился и в панике бросился прочь. Как он мог понять, что беда, постигшая города и посеявшая в людях страх и ужас, имела совершенно естественное объяснение, источник которой крылся в запертой шкатулке — похожей на ящик Пандоры, — однажды открыв которую вся страна должна была повергнуться в смятение? А в ней был кусок пергамента, за который многие готовы были убить. Во имя Господа или просто так.

Если бы только каменотес знал, что случилось двенадцать лет назад, в год 1400 от Рождества Христова, он бы понял. А так этого не произошло. Никто не мог понять этого. Ведь страх — плохой советчик.

Глава

Год 1400 от Рождества Христова

Холодное лето

Когда подошло время рожать, Афра, служанка ландфогта[1] Мельхиора фон Рабенштайна, взяла корзину, с которой она обычно ходила за грибами, и из последних сил потащилась в лес за усадьбой. Никто не научил девушку с длинными косами необходимым движениям, которые нужно делать при родах, потому что ее беременность до сих пор оставалась незамеченной. Афра быстро сообразила, что рост плода можно скрыть под широкими грубыми платьями.

На последнем празднике урожая Мельхиор, ландфогт, оплодотворил ее на полу большого сарая. От одной мысли об этом Афре становилось дурно, как будто она напилась тухлой воды или наелась червивого мяса. Перед ее глазами стояла картинка: мерзкий похотливый старик с черными, крошащимися, как гнилое дерево, зубами навалился на нее сверху, его маленькие глазки жадно блестели. Обрубок его левой ноги, к которому выше колена была прикреплена деревяшка, чтобы ландфогт мог ходить, дрожал от возбуждения, словно собачий хвост. Грубо удовлетворив свое желание, ландфогт пригрозил Афре прогнать ее со двора, если она хоть словом обмолвится о том, что произошло.

Опозоренная, стыдясь случившегося, Афра молчала. Только священнику исповедовалась она в происшедшем, надеясь, что он отпустит ее грех. Это действительно принесло некоторое облегчение, потому что каждый день в течение трех месяцев она читала пять раз «Отче наш» и столько же «Радуйся» — в качестве искупления. Но когда Афра обнаружила, что мерзкий поступок ландфогта оставил последствия, ее обуяла беспомощная ярость и она стала плакать ночи напролет. В одну из этих бесконечных ночей Афра приняла решение избавиться от бастарда в лесу.

И вот теперь она, повинуясь инстинкту, влезла на дерево и широко расставила ноги, надеясь, что нежеланная жизнь выпадет из нее, словно из отелившейся коровы. Это было ей знакомо. На влажном стволе ели росли опята, желтый пластинчатый гриб распространял едкий запах. Сильная боль угрожала разорвать тело на части, и, чтобы заглушить крик, Афра впилась зубами себе в плечо. Легкие дрожали, впитывая запах грибов. Этот запах казался некоторое время опьяняющим, и так было до тех пор, пока нечто живое в ней не выпало на мягкий лесной мох: мальчик с темными, как у ландфогта, космами и настолько сильным голосом, что девушка испугалась, что ее обнаружат.

Афра замерзла. Она дрожала от страха и слабости и была не в состоянии собраться с мыслями. Ее план разбить новорожденному голову о ствол дерева, как обычно убивали кроликов, провалился. Но что же теперь делать? Словно в угаре, девушка выбралась из одной из юбок (она носила две, одну поверх другой), разорвала ее на части и вытерла кровь с маленького тельца новорожденного. При этом она сделала странное открытие, на которое поначалу не обратила внимания, потому что думала, что от волнения обсчиталась. Но потом пересчитала еще раз и еще: на левой руке ребенка было шесть крошечных пальцев. Афра испугалась. Божественный знак! Но что он значит?

Словно в трансе, она запеленала новорожденного в оставшиеся от ее юбки лоскутки, положила в корзину и повесила, чтобы защитить от диких зверей, на нижнюю ветку ели, послужившую ей акушерским креслом.

Остаток дня Афра провела в стойле с животными, чтобы избежать взглядов батраков. Ей хотелось остаться наедине со своими мыслями и вопросом, что мог значить тот Божественный знак: шесть пальцев на руке. О своем намерении убить новорожденного она давным-давно забыла.

По Библии Афра знала историю маленького Моисея, который, брошенный матерью, плыл по Нилу в корзине, пока его не выловила оттуда принцесса и не дала ему достойное образование. Не более чем в двух часах ходьбы протекала река. Но как отнести туда ребенка незаметно? Кроме того, у Афры не было крепкой корзинки, которой можно было бы доверить малыша.

Погруженная в мрачные мысли, с наступлением сумерек девушка подалась в людскую под крышей фахверкового дома. Напрасно пыталась Афра заснуть: хотя тайные роды отняли у нее много сил, она не могла сомкнуть глаз. Все ее мысли были о новорожденном, который беспомощно висел на ветке в корзине. Наверняка он замерз и плакал, привлекая внимание людей и зверей. Охотнее всего Афра встала бы и в темноте пошла в лес, чтобы проверить, все ли в порядке, но это показалось ей слишком опасным.

Так и не успокоившись, на следующее утро она стала ждать подходящей возможности незаметно выскользнуть со двора. Это удалось ей только ближе к полудню, и Афра босиком помчалась в лес к тому месту, где вчера родила. Задыхаясь, она остановилась и стала искать ветку, на которую повесила корзинку с новорожденным. Поначалу девушка подумала, что от волнения заблудилась, потому что корзинки и след простыл. Афра попыталась сориентироваться. Неудивительно, что события последнего дня исказили ее восприятие. И она уже хотела пойти в другом направлении, когда в нос ей ударил резкий запах грибов, а когда она глянула на землю, то увидела на мху темные пятна крови.

Почти каждый день бегала потом Афра в лес в поисках останков своего брошенного ребенка. Горничной она говорила, что ищет грибы. И каждый раз действительно находила довольно много грибов: желтые лисички, и толстые боровики с блестящими шляпками, и осенние опята — столько, сколько могла унести; но ни следа, ни какого-либо указания на то, что могло случиться с новорожденным, она не могла отыскать, равно как и душевного покоя.

Так прошел год. Настала осень, и низкое солнце окрасило листья в красный цвет, а хвойные иглы — в коричневый. Мох впитывал холодную влагу, как губка, и дорога в лес становилась все труднее и труднее, и постепенно Афра потеряла надежду найти какие бы то ни было следы своего ребенка.

Прошло еще два года, и, хотя обычно время лечит все раны, которые наносит жизнь, Афра так и не смогла оправиться от страшного потрясения. Каждая встреча с Мельхиором, ландфогтом, оживляла воспоминания, и девушка пускалась наутек, едва заслышав глухой топот, издаваемый его деревянной ногой. Мельхиор тоже избегал ее, по крайней мере так продолжалось долго, до одного сентябрьского дня, когда Афра собирала яблоки на большом дереве за амбаром, маленькие зелененькие яблочки, которым из-за дождливого лета так и не удалось вызреть. Поглощенная нелегкой работой, Афра не заметила, как подкрался ландфогт, остановился под лестницей и стал заглядывать ей под юбку. Нижних юбок она не носила, поэтому до смерти перепугалась, увидев сладострастные взгляды мужчины. Нимало не стыдясь, Мельхиор грубо заорал:

— Спускайся, ты, маленькая сучка!

Испугавшись, Афра послушалась приказания, но, когда сластолюбец попытался грубо прижать ее к себе и изнасиловать, стала сопротивляться и ударила его кулаком в лицо так сильно, что у него из носа хлынула кровь, как у свиньи, которую режут, и его грубые одежды окрасились кровью. Свирепого ландфогта сопротивление девушки, казалось, только раззадорило, потому что он не только не отпустил ее, а, напротив, как безумный, потянул на землю, задрал юбки и вынул из штанов свое хозяйство.

— Давай, давай! — прохрипела Афра. — Давай, у тебя получится навлечь на меня еще раз несчастье, которое, кстати, и твое тоже!

На секунду Мельхиор остановился, как будто придя в себя. Афра использовала этот миг, чтобы выкрикнуть:

— Твой последний поступок не остался без последствий! Мальчик, с точно такими же кудрявыми волосами, как у тебя!

Мельхиор неуверенно посмотрел на нее.

— Ты лжешь! — наконец крикнул он и добавил: — Маленькая сучка!

Потом ландфогт отпустил ее. Но вовсе не для того, чтобы узнать о подробностях, а чтобы поносить и ругать.

— Грязная шлюха, думаешь, я не раскусил тебя? За твоими словами не стоит ничего, кроме желания шантажировать меня! Я тебя научу, как вести себя с Мельхиором, подлая ведьма!

Афра вздрогнула. Все вздрагивали, когда слышали слово «ведьма». Женщины и священники осеняли себя крестным знамением. Достаточно было обвинения в колдовстве, не требовалось никаких доказательств, чтобы началось безжалостное преследование.

— Ведьма! — повторил ландфогт и в сердцах плюнул на землю. Потом оправил одежду и быстро заковылял прочь.

По лицу девушки бежали слезы, слезы бессильной ярости, но Афра с трудом поднялась. В отчаянии она прижалась лбом к лестнице и громко всхлипнула. Если ландфогт объявит ее ведьмой, то никакого шанса уйти от судьбы у нее нет.

Когда слезы высохли, Афра оглядела себя с ног до головы. Лиф разорван, юбка и блуза пропитаны кровью. Чтобы избежать расспросов, Афра залезла на самую верхушку дерева. Там она дождалась, пока стемнеет. После донесшегося издалека звона к вечерне она наконец решилась выбраться из укрытия и вернуться на двор.

Ночью ее терзали мучительные мысли и образы. К ней приближались палачи с каленым железом, деревянные машины с колесами и иглами только и ждали, чтобы вонзиться в ее юное тело. Этой ночью Афра приняла решение, которое должно было изменить ее жизнь.

Никто не заметил, как вскоре после полуночи Афра украдкой выбралась из людской. Она осторожно избегала половиц, которые могли скрипнуть, и, не выдав себя ни звуком, добралась до крутой лестницы, спускавшейся зигзагом вниз с чердака. В кладовой, где висела женская одежда, девушка осторожно связала тюк из платьев и взяла себе первую попавшуюся пару ботинок, которую нашла в темноте. Босиком она вышла из дома через черный ход.

Во дворе ей в лицо, словно жесткая плетка, ударил влажный туман, и Афра пошла по направлению к большому амбару. Хотя туман застилал луну и звезды, она уверенно шла по дороге. Путь был ей знаком. На маленькой калитке рядом с большими воротами Афра отодвинула деревянный засов и открыла ее. Никогда прежде девушка не замечала, что, когда эту дверь открывают, она издает жалобный звук, как старая кошка, которой наступили на хвост. Скрипящая дверь напугала Афру до полусмерти, а когда одна из четырех собак ландфогта залаяла, страх просто парализовал ее. Сердце ушло в пятки, и девушка не двигалась с места. Вдруг чудесным образом пес перестал лаять. Кажется, никто ничего не заметил.

Афра пробиралась в заднюю часть амбара, где для защиты от влажности пол был покрыт широкими деревянными досками. Там, под последней половицей, Афра спрятала свою единственную ценную вещь. Несмотря на то что в амбаре было темно, хоть глаз выколи, девушка все же сумела пробраться к своему тайнику (наступив при этом босой ногой на мышь или крысу, которая с писком умчалась прочь) и вынула плоскую, завернутую в мешковину шкатулку. Эта шкатулка была ей дороже всего остального. Осторожно, стараясь не производить лишних шорохов, Афра выбралась со двора ландфогта, который был ей домом с двенадцати лет.

Афра знала, что ее отсутствие будет замечено уже рано утром, но она была уверена, что ее вряд ли будут искать. Тогда, три года назад, когда старая Гунхильда не вернулась с полевых работ, никого это не взволновало, и можно считать скорее случайностью, что егерь ландфогта нашел ее труп, висевший на липе. Женщина повесилась.

К тому времени как упал туман, Афра шла в темноте уже полчаса. На краю леса она пошла в западном направлении. Девушка попыталась сориентироваться. Она и сама не знала, куда идти. Главное, прочь, прочь от ландфогта Мельхиора. Вздрогнув, она остановилась и прислушалась к ночным звукам.

Где-то раздался странный шорох, немного похожий на шепот и бормотание маленького ребенка. Пройдя немного дальше, Афра наткнулась на ручей, внезапно возникший на опушке леса. От воды поднимался ледяной холод, и, хотя беглянке просто необходимо было глубоко вдохнуть, она дышала очень поверхностно. Она совершенно выбилась из сил. Босые ноги болели. И тем не менее Афра не решалась надеть драгоценные ботинки, которые несла в узелке.

У корней кряжистой ивы, прямо рядом с журчащей водой, Афра опустилась на землю. Она подтянула ноги и спрятала руки в рукава платья. И в полудреме ей пришла мысль о том, не слишком ли она поспешила, решившись на побег.

Конечно, Мельхиор фон Рабенштайн был отвратительным негодяем, и кто знает, что он с ней еще мог бы сделать; но разве это хуже, чем погибнуть где-то в лесу от голода или от холода? Есть Афре было нечего, у нее не было крыши над головой, и она совершенно не знала, где она и куда ей идти дальше. Но кончить свои дни, как ведьма, на костре? Из туго набитого узелка Афра вынула широкую плотную накидку, укрылась ею и решила немного отдохнуть.

О сне нечего было и думать. Слишком много мыслей роилось у нее в голове. Когда Афра открыла глаза после бессонной ночи, у ее ног плескался и переливался в солнечном свете ручей. От воды поднимались белые облачка пара. Пахло рыбой и илом.

Она никогда не видела географических карт, только слышала, что такое бывает: пергамент, на котором нарисованы реки и долины, города и горы — крохотные, как с высоты птичьего полета. Что это, чудо или колдовство? Афра нерешительно взглянула на бегущую воду.

«Куда-то же должен течь этот ручей», — подумала она. «По крайней мере можно попробовать», — решила девушка и пошла вниз по течению. Каждый ручей ищет свою реку, а на каждой реке стоит город. Поэтому Афра взяла свой узелок и зашагала вдоль ручья.

По левую руку от нее на опушке леса светились красные ягоды клюквы. Афра насобирала полную пригоршню и свободной рукой стала отправлять себе в рот. На вкус они были кислые, но это ощущение пробудило в ней желание жить, и она ускорила шаг, как будто нужно было успеть к определенному часу.

Должно быть, было около полудня и Афра успела пройти около пятнадцати миль, когда обнаружила большое поваленное дерево, лежавшее поперек ручья и служившее мостом. На другом берегу ручья была утоптанная тропка, ведущая на просеку.

Внутренний голос подсказал Афре, что переходить на другой берег не нужно, и, поскольку у нее не было конкретной цели, она пошла куда глаза глядят, вдоль ручья, пока ей в нос не ударил запах дыма — верный признак человеческого жилья.

Афра задумалась над тем, что отвечать на вопросы, которые ей, конечно же, зададут. Молодая женщина, одна — все это вызывало недоумение. Она была не слишком хорошей выдумщицей. Жизнь научила ее только суровой реальности. Поэтому девушка решила отвечать на все вопросы правду: что ландфогт ее изнасиловал, теперь она бежит от его приставаний и готова взяться за любую работу, за которую ей дадут хлеб и крышу над головой.

Она еще не успела собраться с мыслями, когда лес, сопровождавший ее день и ночь, внезапно закончился и уступил место долине. Посреди долины стояла мельница, а ритмичное постукивание водяного колеса было слышно за полмили. С безопасного расстояния Афра наблюдала за тем, как на юг поехала телега, запряженная волами, нагруженная туго набитыми мешками. Все это производило такое мирное впечатление, что Афра, не задумываясь, направилась к мельнице.

— Эй, ты откуда и что тебе здесь нужно?

В окне верхнего этажа старого фахверкового дома показалась широкая голова с редкими волосами, припорошенными чем-то белым, с дружелюбной ухмылкой на лице.

— Вы, наверное, мельник в этой красивой местности? — крикнула Афра и, не дожидаясь ответа, добавила: — На два слова!

Широкое лицо исчезло в окне, и Афра направилась ко входу. И тут же в дверях появилась женщина с полными плечами и округлыми формами. Она выжидающе сложила руки на груди. Не сказав ни слова, женщина окинула Афру недовольным взглядом, как непрошеного гостя. Наконец появился мельник. Он заметил неприязненный вид жены, и выражение на его поначалу приветливом лице немедленно сменилось другим.

— Цыганка какая-нибудь, из Индии? — презрительно ухмыльнулся он. — Из тех, которые не говорят на нашем языке и не крещены, как евреи? Мы не подаем, а таким, как ты, и подавно!

Мельники были известны своей скупостью — одному Богу известно, почему так сложилось, — но Афра не позволила себя испугать. Ее пышные темные волосы и загоревшая от работы на улице кожа могли создать впечатление, что она принадлежит к народу цыган, которые приходили с востока и проносились по стране, как стая саранчи.

Поэтому она уверенно, едва ли не злобно, ответила:

— Я знаю ваш язык так же хорошо, как и вы, и крещена я тоже, хотя это было и не так давно, как крестили вас. Ну что, теперь выслушаете меня?

Эти слова моментально изменили враждебное отношение мельничихи на прямо противоположное, и она нашла для Афры приветливые слова:

— Не принимай его слова близко к сердцу, он добрый, благочестивый человек. Но не проходит и дня, которым Бог позволяет настать, чтобы какие-нибудь боящиеся работы оборванцы не стали у нас попрошайничать. Если бы мы всем что-то подавали, самим есть было бы нечего.

— Я не попрошайничать пришла, — ответила Афра, — я ищу работу. Я была дворовой служанкой с двенадцати лет и работать умею.

— Еще один едок на мою голову! — возмущенно завопил мельник. — У нас двое подмастерьев и четверо маленьких голодных ртов, нет, иди дальше, не отнимай у нас время! — При этом он махнул рукой в ту сторону, откуда она пришла.

Афра увидела, что с мельником ничего не получится, и хотела уже уйти, когда полная женщина ткнула своего мужа кулаком в бок и попыталась образумить:

— Служанка мне бы не помешала, а если она еще и работящая, то почему бы нам не воспользоваться ее услугами? По ней не похоже, что она нас объест.

— Делай что хочешь, — обиженно заявил мельник и исчез в доме, чтобы продолжить работу.

Мельничиха, извиняясь, пожала плечами.

— Он добрый, благочестивый человек, — повторила она и подтвердила свои слова кивком головы. — А ты? Как тебя зовут-то?

— Афра, — ответила девушка.

— А как у тебя с набожностью?

— Набожностью? — смущенно переспросила Афра. С набожностью у нее было не очень. Это нужно было признать. Она была в ссоре с Богом, с Господом, который так плохо с ней обошелся. Всю свою жизнь она соблюдала заповеди Церкви, исповедовалась в малейших провинностях и отрабатывала епитимью. Почему же Господь Бог отвернулся от нее?

— Наверное, с набожностью у тебя не очень хорошо, — сказала мельничиха, заметив колебания Афры.

— Ничего подобного! — возмутилась та. — Я принимала все святые таинства, которые положены мне по возрасту, а «Аве Мария» я могу прочесть даже по-латыни, чего даже большинство священников не могут, — и, не дожидаясь, пока мельничиха отреагирует, начала: — Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum, benedicta tu in mulieribus, et benedictus fructus ventris tui…

Мельничиха сделала большие глаза и в благоговении сложила руки на своей огромной груди. Когда Афра закончила, женщина неуверенно сказала:

— Поклянись Господом и всеми святыми, что ты ничего не украла и тебя не в чем упрекнуть. Поклянись!

— С удовольствием! — ответила Афра и подняла правую руку. — Причина, по которой я стою у ваших дверей, заключается в безбожности ландфогта, который силой лишил меня невинности.

Мельничиха поспешно осенила себя многократным крестным знамением. Наконец она сказала:

— Ты сильная, Афра. И наверняка справишься.

Афра кивнула и пошла за мельничихой в дом, где бушевали четверо маленьких детей — самому младшему из них было, наверное, года два. Когда они увидели незнакомку, старшая девочка лет восьми закричала:

— Цыганка, цыганка! Пусть она уйдет!

— Не обращай внимания на детей, — сказала толстая мельничиха. — Я им строго-настрого запретила разговаривать с незнакомыми. Как я уже говорила, здесь бродит много голодранцев. Воруют, как сороки, не останавливаются даже перед похищением детей, спокойно торгуют ими.

— Чужая ведьма должна уйти! — повторила старшая девочка. — Я ее боюсь.

Произнося ласковые слова, Афра попробовала подольститься к детям. Но когда она попыталась погладить старшую девочку по щеке, малышка расцарапала Афре лицо и закричала:

— Не трогай меня, ведьма!

Наконец путем долгих уговоров матери удалось угомонить разбушевавшихся детей, и мельничиха показала Афре ее угол в большой темной комнате, занимавшей весь верхний этаж мельницы. Здесь, под недоверчивым взглядом мельничихи, Афра положила свой узелок.

— И откуда только молодая девушка может знать «Аве Мария» по-латыни? — поинтересовалась толстуха, которую глубоко потрясли познания Афры. — Ты, случаем, не сбежала из монастыря, где такому учат?

— Да что вы, госпожа мельничиха, — засмеялась Афра, не ответив на вопрос, — все именно так, как я сказала, и никак иначе.

Повсюду в доме раздавались звуки вращающегося колеса, прерывавшиеся ритмом пенящейся воды, плескавшейся в глубине на лопастях колеса. Первые ночи Афра не могла уснуть, но постепенно привыкла к новым шорохам. Ей даже удалось завоевать доверие детей мельника. Работники относились к ней предупредительно, и, казалось, все начинало налаживаться.

Но на праздник Сесилии и Феломены пришла беда. Темные низкие тучи проносились над землей, гонимые ледяным ветром. Сначала начался небольшой дождь. Он все усиливался, а потом с небес словно обрушились полноводные горные ручьи. Ручей, вращавший мельницу, ширина которого обычно не превышала десять локтей, вышел из берегов и стал похож на бушующую реку.

Деваться было некуда, и мельник открыл шлюзы, а работники начали поспешно копать яму, чтобы разделить несущуюся массу грязной воды. С ужасом наблюдал мельник за тем, как огромное колесо вращалось все быстрей и быстрей.

Четверо суток спустя небеса сжалились и дождь утих, но ручей продолжал бушевать, вращая колесо мельницы с огромной скоростью. По ночам мельник дежурил, чтобы через короткие промежутки времени смазывать деревянные осевые подшипники говяжьим жиром, и уже думал, что все самое страшное позади, когда на шестой день рано утром случилась катастрофа.

Казалось, что дрожит земля. С громким треском колесо раскололось натрое. Не встречая препятствий, вода перелилась через плотину и затопила нижний этаж мельницы. К счастью, все ее обитатели находились на верхнем этаже. Дети испугались И спрятались в юбках матери, бормотавшей одну и ту же молитву. Афра тоже испугалась и от страха вцепилась в Ламберта, самого старшего из работников мельницы.

— Нужно выбираться отсюда! — закричал мельник, увидев полностью затопленный нижний этаж. — Вода подмывает стены. Падение мельницы — только вопрос времени.

Мельничиха всплеснула руками и, плача, воскликнула:

— Святая матушка Марта, помоги нам!

— Сейчас она мало чем может помочь, — недовольно проворчал мельник и обратился к Афре приказным тоном: — Ты позаботься о детях, а мы посмотрим, что можно спасти.

Афра взяла младшего на руки, а девочку за руку и осторожно стала спускаться по крутой лестнице.

На нижнем этаже образовался клокочущий водоворот. В грязно-коричневой воде плавали две табуретки, деревянные ботинки и дюжина мышей и крыс. Зловонная жижа доходила Афре до колен. Она прижала к себе малыша, а старшая так вцепилась в ее руку, что стало больно. Девочка хныкала, но не пролила ни слезинки.

— Потерпи, уже скоро, — попыталась Афра подбодрить малышку.

В стороне от мельницы стояла телега, которую крестьяне в этой местности использовали для того, чтобы перевозить мешки с зерном. Афра посадила детей на телегу и велела не двигаться с места; потом повернулась. Ей нужно было привести остальных детей. Мокрые юбки тянули к земле, когда она снова очутилась в воде. Она уже добралась до лестницы, когда ей навстречу вышла мельничиха с двумя остальными детьми.

— Что тебе еще здесь нужно?! — воскликнула женщина.

Афра не ответила и пропустила мельничиху. Потом девушка поднялась на верхний этаж, где мельник со своими работниками складывал пожитки, попадавшиеся ему под руку.

— Убирайся, дом вот-вот может упасть! — закричал мельник на Афру. Теперь и она услышала, как скрипят сваи фахверкового дома. Из каменной кладки между деревянными балками вываливались куски камня и падали на пол. В панике работники бросились на лестницу и скрылись из виду.

— Где мой узелок? — взволнованно спросила Афра.

Мельник неохотно покачал головой и кивнул на тот угол, в котором она оставила свои пожитки несколько дней назад. Афра прижала его к себе, как сокровище, и на минутку остановилась.

— Да пребудет с тобой Господь! — голос мельника, уже спускавшегося вниз, вернул ее в реальность. Внезапно девушка почувствовала, что всю мельницу шатает, как корабль на волнах. Держа узелок перед собой, она поспешила к лестнице и успела сделать всего два или три шага, когда над ней рухнул потолок. Балки, державшие его, надломились и упали в клубах пыли, как подкошенные соломинки.

Афру ударило по голове, и на секунду ей показалось, что она теряет сознание, а потом девушка почувствовала, как кто-то крепко схватил ее за руку и потянул за собой. Она безвольно последовала за ним по воде. Очутившись наконец на суше, она осела на землю.

Ей казалось, что она видит сон о том, как у нее на глазах мельница зашаталась и с той стороны, где было колесо, медленно осела, подобно забитому быку. Раздался чудовищный скрип, похожий на тот, когда буря вырывает с корнем старое дерево, и Афра замерла. Потом все стихло, и настала жуткая тишина. Слышно было только клокотание воды.

Внезапно из-за низких туч показалось солнце и осветило всю картину. Остатки мельницы поднимались из воды, как остров, а вода кружилась и пенилась, прокладывая себе путь. Мельник смотрел неподвижным, почти что безучастным взглядом прямо перед собой, прижав руки ко рту. Дети испуганно глядели на родителей. Один из работников по-прежнему держал Афру за руку. Из руин дома поднимался мерзкий гнилостный запах. Крысы с писком пытались выбраться из руин.

Чтобы спала вода, потребовались весь день и вся следующая ночь, которую они провели в деревянной хижине неподалеку. Молчали все, даже дети.

Первым заговорил мельник.

— Вот оно как, — начал он, беспомощно всплеснув руками и потупив взгляд. — Ни крыши над головой, ни еды, ни денег. Что-то теперь будет?

Мельничиха повернула голову в одну сторону, потом в другую. Обращаясь к Афре и работникам, она тихо сказала:

— Идите своей дорогой, найдите себе новое пристанище, место, которое даст вам заработок. Вы же видите, мы все потеряли. Единственное, что у нас осталось, — это наши дети, и я не знаю, чем мне их кормить. Вы должны понять…

— Мы понимаем тебя, мельник, — кивнул Ламберт, работник. У него были рыжие всклокоченные волосы, торчавшие во все стороны. Сколько ему было лет, он и сам бы не сказал, но морщины вокруг глаз свидетельствовали о том, что он уже немолод.

— Да, — подтвердил другой работник, по имени Готфрид. В отличие от Ламберта, он был молод и не любил долгих речей. На добрую голову выше Ламберта, широкоплечий и бородатый, с не очень длинными прямыми волосами, он был почти красив и походил скорее на горожанина, чем на работника мельницы.

Афра только молча кивнула. Она сама не знала, как жить дальше, и ей было трудно сдержать слезы. Несколько дней она вела размеренный образ жизни, у нее были работа, еда и постель. Эти люди были добры к ней. А что теперь?

На следующий день ранним утром Афра и работники тронулись в путь. Готфрид знал одного зажиточного крестьянина, двор которого находился на холме за долиной. Тот был жадюгой и скупердяем, гордым, как павлин в курятнике, из-за чего его называли исключительно Пауль-павлин, но, когда Готфрид привез ему зерно на помол, предложил ему работу и хлеб, на случай если у него что-то изменится.

По дороге к Хагельштольцу они почти не разговаривали. И только спустя много часов Ламберт начал живописно рассказывать истории из своей жизни, большей частью выдуманные, но ни Готфрид, ни Афра к ним не прислушивались. Оба были слишком поглощены мыслями о себе и о том положении, в котором они внезапно оказались.

Вдруг Ламберт прервал свои словоизлияния вопросом:

— Скажи-ка, Афра, как так вышло, что ты одна-одинешенька бродишь по стране, как будто бежишь от кого-то? Это довольно необычно для девушки твоего возраста, и, кроме того, это опасно.

— Нет ничего опаснее жизни, которой я жила раньше, — насмешливо ответила Афра, и Готфрид удивленно посмотрел на нее.

— До сих пор ты не сказала ни слова о своей жизни.

— Какое вам дело? — отмахнулась Афра.

Такой ответ заставил Ламберта призадуматься, по крайней мере он надолго замолчал. Добрую милю они молча шли друг за другом, пока Готфрид, шедший впереди и показывавший дорогу, внезапно не остановился и не уставился удивленно в сторону долины, откуда им навстречу неслась толпа людей.

Готфрид пригнулся и дал знак остальным сделать то же самое.

— Что это значит? — тихо спросила Афра, как будто ее голос мог их выдать.

— Не знаю, — ответил Готфрид, — но если это орда нищих, которые бродят по стране, грабя и мародерствуя, то да сохранит нас Бог!

Афра испугалась. Об ордах нищих рассказывали страшные истории. Они передвигались по стране по сто-двести человек; не имея ни дома, ни работы, они жили не подаяниями, нет, они брали себе все, что им было нужно. Людей, которые попадались им на пути, нищие раздевали и отнимали у них одежду, у пастухов отбирали стада, а за кусок хлеба владельца убивали, если тот не хотел отдать его добровольно.

Шумная толпа приближалась. Там было около двух сотен оборванцев, вооруженных длинными палками и дубинками; они тащили за собой телегу, на которой стояла клетка.

— Нам нужно разделиться, — поспешно сказал Готфрид. — Лучше всего будет, если мы побежим в разные стороны. Так мы сможем от них уйти.

Тем временем нищие их обнаружили и бросились к ним с диким криком.

Афра поднялась и, прижав к груди узелок, побежала так быстро, как только могла. Целью ее был лес, лежавший на левом склоне холма. Готфрид и Ламберт помчались в противоположную сторону. Афра задыхалась, потому что бежать вверх по холму становилось все труднее и труднее. Непристойные вопли нищих раздавались все ближе. Афра не отваживалась повернуться, ей нужно было достигнуть спасительного леса, иначе придется стать добычей грязной черни. Она поняла, что ее ждет, когда у нее над головой просвистела деревянная палка и застряла в траве.

К счастью, нищие были старые, уставшие и не такие проворные, как Афра, поэтому ей удалось укрыться в лесу. Толстые дубы и ели давали небольшую защиту, но девушка бежала все дальше и дальше, пока крики нищих не стали тише, а потом и вовсе не смолкли. В изнеможении Афра опустилась на ствол поваленного дерева, и теперь, когда напряжение спало, как тяжелый камень, слезы полились из ее глаз. Что делать дальше, она не знала.

После недолгого отдыха заблудившаяся Афра, которой было все равно, куда идти, зашагала дальше в том направлении, которое выбрала в минуту необходимости. Искать работников показалось ей неразумным. С одной стороны, это было слишком опасно, можно было опять попасться на глаза нищим, с другой стороны, оба они были не лучшей компанией.

Лес казался бесконечным, но через полдня блуждания, отнявшего у девушки последние силы, среди деревьев посветлело, и внезапно она увидела широкую долину, по которой текла большая река.

На службе у ландфогта Афра знала только скупую растительность возвышенности и еще никогда не видела такой широкой долины, которая, казалось, простиралась до края земли. Аккуратные поля и луга сменяли друг друга, а внизу в устье полноводной реки приютилось защищенное с трех сторон скопление крепких построек, прилегавших друг к другу, как башни замка.

Афра быстро побежала вниз по небольшому склону, прямо на телегу, запряженную волами. Подойдя ближе, она увидела полдесятка женщин в серых одеждах ордена, которые обрабатывали вспаханное поле. Прибытие незнакомки вызвало у них любопытство, и двое из них направились Афре навстречу. Они только кивнули, не сказав ни слова.

Афра в свою очередь тоже поздоровалась, а затем спросила:

— Где я? Я бегу от орды нищих.

— Они тебе ничего не сделали? — спросила одна, постарше, печальная женщина с благородной осанкой, глядя на которую нельзя было сказать, что она занималась тяжелой полевой работой.

— Я молода, и у меня быстрые ноги. — Афра попыталась обернуть ужасное происшествие в шутку. — Но там было, наверное, человек двести.

Тем временем остальные женщины подошли поближе и окружили девушку.

— Наше аббатство носит имя святой Сесилии. Ты о нем наверняка слышала, — сказала грустная женщина.

Афра послушно кивнула, хотя никогда еще не слышала о монастыре с таким названием. Она робко оглядела себя. Ее грубая одежда порвалась, когда она пробиралась через лес. Афра была вся в лохмотьях, а руки и плечи были в крови.

Ее вид вызвал у монашек сочувствие, и самая старшая сказала:

— День клонится к закату, давайте собираться домой.

И, повернувшись к Афре, произнесла:

— Садись на повозку. Ты, должно быть, устала от долгого бега. Ты откуда вообще?

— Я работала у ландфогта Мельхиора фон Рабенштайна, — ответила Афра и посмотрела вдаль. Не зная, стоит ли продолжать, она добавила: — Но потом он надо мной…

— Можешь не продолжать, — заметила монашка и махнула рукой. — Молчание лечит любые раны. — И, после того как все монашки уселись на повозку и разместились на уложенных поперек досках, повозка, запряженная волами, пришла в движение. Поездка протекала в странном молчании. Все разговоры внезапно прекратились, и у Афры было нехорошее чувство, что уж лучше бы она ни о чем не рассказывала.

Монастырь Святой Сесилии, как и все монастыри, находился в некотором отдалении от человеческого жилья, но укреплен был не хуже всякой крепости. Трапециевидные очертания мощного, окруженного толстыми стенами строения идеально вписывались в пейзаж. Ворота, построенные у излучины реки, были скорее высокими, чем широкими, обиты кованым железом и сильно закруглены вверху. Монастырь находился на небольшом возвышении, и монашка, правившая волами, хлестнула плеткой, чтобы они не останавливались на подъеме.

Во внутреннем дворе аббатства монашки встали с повозки и одна за другой исчезли в находившемся справа длинном двухэтажном здании с высокими островерхими окнами. Старшая монашка осталась с Афрой, другая повела запряженных волов в сарай, находившийся в самом начале большого двора. Здесь были стойла с животными, кормом и запасами, повозками и инструментами для самообеспечения монастыря.

Церковь слева была самым высоким зданием, хотя, по правилам ордена, вместо одной колокольни у нее было две башенки. Внешние стены были все оснащены досками и длинными палками, связанными друг с другом веревками, служившими для работы. Непокрытые купола башенок возвышались на фоне неба, похожие на скелет огромной рыбы. С одного этажа на другой, до самой крыши, вели лестницы из грубого дерева. Церковь, построенная еще в старом стиле, должна была уступить место новому строению.

Сейчас, после наступления темноты, работа стояла. Подмастерья ушли в хижины, располагавшиеся у западной стены монастыря. Ни один мужчина не мог провести ночь в стенах аббатства.

Афра вздрогнула, когда тяжелые ворота захлопнулись с громким стуком, словно их закрыла невидимая рука.

— Ты наверняка устала, — сказала старая монашка, которой этот звук был так же знаком, как и колокольный звон на службе, — но сначала тебя нужно представить аббатисе и попросить у нее приюта. Таковы предписания. Пойдем!

Афра послушно последовала за монашкой в длинное здание, оставив узелок у входа. Они вместе поднялись по узкой, закрученной, словно раковина улитки, лестнице и очутились в казавшемся бесконечным коридоре с нервюрными сводами и неравномерно расставленными постаментами на полу. Маленькие оконца в форме лодочки, застекленные толстым стеклом, и днем давали мало света, а в сумерках служили разве что для ориентации. В конце коридора из темноты вынырнула монашка в белых одеждах и черном клобуке. Она кивнула Афре, пригласив ее следовать за собой. Другая монашка молча удалилась туда, откуда пришла.

Поднявшись по второй лестнице, как две капли воды похожей на первую, они наконец достигли верхнего этажа и оказались в пустой передней, единственной мебелью в которой были три стула, стоявшие по периметру комнаты. В четвертой стене была, дверь, над ней висела фреска с изображением святой. Ничто в монастыре не должно было напоминать о личной собственности и личной жизни. Поэтому монашка вошла без стука, пробормотав: «Слава Иисусу Христу».

Размеры темной комнаты и сложенные в стопки пергаменты на полках с трудом давали возможность понять, что это комната аббатисы. Она поднялась из-за грубо сколоченного стола, стоявшего в центре комнаты, на котором горела лучина, распространявшая удушливый запах. Казалось, что аббатиса уже все знает, потому что монашка удалилась без слов, и смущенная Афра внезапно осталась с аббатисой один на один. Девушка казалась себе раздетой и ранимой в своем изорванном платье, а вид аббатисы внушал ей уважение.

Лицо монашки было своеобразного зеленоватого цвета, а тело — худощавым, словно высохшим. В том месте, где ее худющая шея выглядывала из-под клобука, были видны мускулы и вены, похожие на паутину. Седые волосы выбивались из-под чепца. Женщину можно было принять за мертвеца, только что восставшего из могилы, если бы не искры, мерцавшие в глазах. Вид у аббатисы был не очень приветливый.

Афра кивнула, опустив голову, и задумалась, как избежать прикосновения костлявой, почти прозрачной аббатисы. Но, к счастью, та остановилась в двух шагах от нее. Тонкие руки свисали по бокам, как конопляные веревки.

— Готова ли ты отказаться от всяческого плотского наслаждения на всю жизнь, как это предписано святым Бенедиктом?

Вопрос аббатисы повис в воздухе, и Афра не знала, как так получилось и что ей ответить. Боже милостивый, она была сыта по горло всякими плотскими удовольствиями, но девушка не собиралась надевать рясу и вступать в орден немых монашек.

— Готова ли ты молчать, отказаться от мяса и вина и любить боль больше, чем благополучие? — продолжала аббатиса.

Мне нужна крыша над головой на ночь и, может быть, еда на дорогу, хотела ответить Афра. Мясо, хотела добавить она, в своей жизни я все равно видела редко; но аббатиса прервала ее размышления:

— Я понимаю твою нерешительность, дочь моя, но ты и не должна давать ответ сегодня. Время подскажет тебе верное решение.

Потом она дважды хлопнула в ладоши, и в комнате появились две сестры.

— Подготовьте для нее ванну, обработайте раны и дайте новое платье, — велела аббатиса монашкам. Тон, которым она это сказала, разительно отличался от того, каким она разговаривала с Афрой.

Монашки послушно кивнули и, скрестив на груди руки, повели Афру в подвальное помещение, где подготовили для нее ванну в деревянном чане с теплой водой. Когда Афра купалась в теплой воде? Она мылась один раз в месяц и обходилась при этом парой ведер холодной воды, которую выливала себе на голову. Въевшуюся грязь она отмывала своеобразным мылом из сала, рыбьего жира и травяного масла, хранившегося в лохани и вонявшего, как нищий.

Девушка покраснела и смущенно опустила глаза, когда монашки протерли чан, прежде чем снять воду с огня и налить ее. Потом они помогли Афре раздеться и, после того как она залезла в воду, промыли ей раны, которые она получила, когда бежала через лес. Потом они принесли серое платье из жесткого колючего материала, которое носили послушницы, и повели ее — Афра не поняла как — из подвала на верхний этаж длинного здания.

Афра увидела перед собой длинный узкий зал — трапезную, в которой монахини принимали пищу. Над колоннами из грубого известкового туфа высился острый, как у церкви, купол. Справа и слева вдоль стен стояли в ряд длинные узкие столы, соединявшиеся в конце поперечным столом. За ним, чтобы видеть весь зал, сидела аббатиса. Сидевшие за столами монахини молча смотрели на стены, на которых были выгравированы суровые изречения, напоминавшие о земном существовании, такие как «Целью твоих размышлений должна быть смерть», «Лучше не думать, а повиноваться». Или такие: «Человек рожден не для того, чтобы обрести счастье на земле». И еще: «Ты — не что иное, как пыль и пепел».

Афре показали место на нижнем конце ряда столов. Но никто не обратил на ее присутствие никакого внимания. И, как все остальные монахини, Афра стала смотреть через стол на стену, и, как и все остальные, не осмеливалась взглянуть на соседок. Вместо этого она прочла одно изречение, бросившееся ей в глаза: «Не смотри, не суди. Предоставь свою печальную судьбу Всевышнему».

Изречение привело ее скорее в ярость, чем в смиренное состояние. После молитвы, которую Афра не знала, перед ней на столе возникли краюха черного хлеба и кусок сыра. Удивленная, она обернулась, чтобы посмотреть, откуда появилась еда. Две монашки раздавали продукты из корзины. Еще две расставляли на столах глиняные кувшины с водой и кружки.

Впереди раздался пронзительный голос аббатисы:

— Афра, ты тоже должна подчиняться правилам нашего ордена. Поэтому опусти взгляд и с благодарностью прими то, что тебе дают.

Афра послушно приняла полагающийся вид и начала жадно поглощать хлеб и сыр. Она была голодна, так голодна, что краюха хлеба не могла утолить этот голод. Ей даже показалось, что крохи еды только раздразнили ее аппетит. Скосив взгляд в сторону, не поворачивая головы, она заметила, что сидевшая слева от нее монашка отложила в сторону хлеб, откусив от него всего два раза. Афра с нетерпением ждала благоприятного момента и, улучив его, быстро завладела куском хлеба.

Монахиня сделала рукой какое-то движение, словно говоря: «Это мое!» Но, может быть, ее поспешное движение имело иное значение. В любом случае, Афра моментально проглотила хлеб и выпила кружку воды.

После благодарственной молитвы монахини поднялись. Пару минут можно было тихо разговаривать.

Странным голосом, который звучал как-то задушено, монахиня, у которой Афра похитила хлеб, обратилась к новенькой.

— Почему ты съела это? — с упреком спросила она.

— Я была голодна! Я ничего не ела два дня!

Монахиня отвела глаза.

— Я отдам тебе хлеб, как только смогу, — сказала Афра.

— Дело не в этом, — ответила монахиня.

— А в чем же? — с любопытством спросила Афра.

— В хлебе была запечена лягушка, настоящая лягушка!

Афра с отвращением сглотнула, ее желудок словно просился наружу. Но потом она заставила себя вспомнить, как по необходимости ела у ландфогта Мельхиора кое-что и похуже, чем запеченная лягушка. Она сглотнула еще раз, потом другой и спросила собеседницу:

— Кто это сделал?

В приступе злорадства монахиня ответила:

— Кто же еще, как не наша сестра повариха!

— Но почему?

— Почему, почему, почему! Ты должна знать, что в этом монастыре все друг другу враги. У каждой, с кем ты тут встретишься, своя история, связанная с появлением здесь. И каждая находящаяся сейчас в этой трапезной считает, что несет самый страшный груз. Постоянное молчание, постоянное самоуглубление, созерцание заставляет переживать такое, чего не происходит на самом деле. Через пару месяцев начинаешь думать, что та или другая посягает на твою жизнь, и в самом деле, не проходит и года, чтобы некоторые из нас не ушли из жизни — по чьей-то вине или по собственному желанию. У новой церкви нет башенок и, как видишь, на всех окнах решетки. Почему бы это?

— А что же значит лягушка в хлебе?

Монахиня подняла брови, и у нее на лбу появились глубокие морщины.

— Как и змея, лягушка — символ дьявола. Как раковина считается символом Девы Марии, поскольку мать Господа носила в своем теле самую ценную жемчужину, так и лягушка считается самым дьявольским из всех животных, потому что производит на свет тысячи икринок зла, а зло всегда порождает зло.

— Может быть, — начала горячиться Афра, — но почему повариха запекла лягушку в хлебе, если не была уверена, кому она попадется?

— Я не знаю, но, возможно, ее ненависть и проклятие направлены против всех нас. Как я уже говорила, тут все друг другу враги, даже если на первый взгляд все выглядит иначе.

И вдруг, словно по тайному знаку, жаркий шепот и шушуканье стихли, и монахини выстроились друг за другом в колонну, молча начавшую движение к выходу.

Со своего места аббатиса сделала Афре знак присоединиться к колонне. Не колеблясь ни минуты, Афра повиновалась, но получила кулаком в бок от маленькой, толстой, тяжело дышавшей монашки, которая жестом велела ей стать в хвосте колонны.

И только теперь Афра заметила, что монахини отличались друг от друга цветом одежды. Толстушка принадлежала к женщинам, одетым в глубокий черный цвет, таких ряс было десятка два, а остальные, как и сама Афра, были одеты в простые серые одежды. Осанка одетых в черное монашек была высокомерной, они не удостаивали одетых в серое ни единым взглядом. В отличие от них, одетые в серое монахини казались униженными и подавленными.

— Меня, кстати, зовут Луитгарда, — прошипела соседка по столу и потянула Афру за собой в колонну. — Я уже слышала, что ты — Афра, новенькая.

Афра молча кивнула. И в то же мгновение в трапезной раздался яростный голос аббатисы:

— Луитгарда, ты нарушила молчание. Два удара плетью после вечерней молитвы.

Луитгарда приняла указание к сведению, ни один мускул не дрогнул на ее лице, и Афра спросила себя, приведет ли аббатиса свою угрозу в исполнение и при каких условиях будет исполнен приговор. Погруженная в свои мысли, девушка плелась в колонне за Луитгардой.

Их путь шел вниз по винтовой каменной лестнице, а оттуда через внутренний двор к церкви. Хоры были слабо освещены свечами, там заняли место монахини в черном, в то время как одетые в серое сели на грубые скамьи в нефе, частично заставленном строительными лесами, инструментами и черепицей.

Афра, севшая в заднем ряду, с благоговением внимала попеременному песнопению монахинь. Она еще никогда не слышала такого неземного пения. Ей подумалось, что так, наверное, поют ангелы; но уже в следующее мгновение девушка вспомнила о том, что говорила Луитгарда, и растерялась, растерялась при мысли о том, что в этом аббатстве вместо христианской любви к ближнему своему царят ненависть и зависть.

Полное смятение вызвал у Афры триптих высотой в натуральную величину, находившийся над алтарем, по всей видимости, неоконченная картина с двумя створками по бокам. На каждой из створок были изображения статных римских полководцев. Посредине три человеческие фигуры сливались в одну, контуры которой были едва видны. Афра охотно поинтересовалась бы, что случилось с неоконченной картиной, но она чувствовала, что за ней наблюдают, и сдержала свое любопытство.

После вечерней молитвы снова образовалась процессия молчавших монашек и потянулась через внутренний двор. На улице бушевал ледяной ветер. Как и в первый раз, Афра пристроилась в хвост колонны. Она устала и очень надеялась, что ей укажут место для сна. Но вместо того чтобы пойти в монастырскую спальню, находившуюся на верхнем этаже длинного здания, процессия направилась в разветвленную систему подвальных помещений, где находилась покаянная — длинная комната, предназначенная для того, что сейчас должно было произойти.

Как свидетели смертной казни, монахини выстроились вдоль стены, словно хотели помешать преступнице сбежать. Под железным фонарем, свисавшим с потолка в центре зала, стоял опиленный кряжистый пень. Луитгарда вышла вперед, разделась до пояса и, опустив плечи и скрестив на обнаженной груди руки, села на чурбан.

Широко раскрыв глаза, Афра наблюдала за тем, как аббатиса и толстая монашка, вооруженные, как палачи, плетками, вышли вперед. Луитгарда опустила руки. Аббатиса замахнулась и ударила плетью голое тело Луитгарды. То же самое сделала толстая монашка. В то время как зрительницы застонали, словно били их, Луитгарда вынесла наказание без единого звука.

В неровном свете свечей Афра отчетливо увидела темно-красные полосы, оставленные плетьми на груди Луитгарды. В голове у Афры все перепуталось. Она не могла себе объяснить, почему к Луитгарде отнеслись так бесчеловечно, в то время как её искупали и обходились очень предупредительно.

Девушка все еще была погружена в свои мысли, когда процессия снова пришла в движение. По дороге в спальню, находившуюся на верхнем этаже длинного дома, Афра забрала свой узелок, который оставила у ворот.

Спальня находилась над трапезной и имела те же размеры, только вместо столов у стен были расположены обычные продолговатые деревянные ящики. Они стояли боком к стене, а в промежутках находились табуретки для платья. И хотя ящики были выстелены соломой и в каждом лежало войлочное одеяло, Афре показалось, что это гробы.

И пока она занималась поиском свободного ящика, монахини сняли с себя верхнюю одежду и остались в длинных шерстяных сорочках, а потом улеглись. В конце спальни, прямо рядом с дверью, Афра наконец нашла себе место. Она засунула узелок под табуретку и начала раздеваться.

И вдруг девушка почувствовала, что все взгляды направлены на нее: семьдесят пар глаз жадно следили за каждым ее движением. В отличие от остальных, Афра не носила нижнего белья — это была привилегия богатых и монахинь. Секунду девушка колебалась, раздумывая, не улечься ли одетой. Впервые в жизни она испытала чувство, до сих пор незнакомое ей, — стыд. Стыд — чувство, неизвестное в деревнях, где одежда служила скорее для защиты и тепла, а не для того, чтобы стыдливо прикрывать половые признаки. Летом, в поле, Афра, не задумываясь, подставляла солнцу свои крепкие груди, и никто не обращал на это никакого внимания. И почему она должна чувствовать стыд среди себе подобных? Поэтому, стараясь не обращать на взгляды внимания, девушка развязала веревочку на шее, и платье упало с ее плеч. И так, голая и замерзшая, она улеглась на свое ложе и натянула войлочное одеяло до самой шеи.

Афра заснула быстрее, чем ожидала. Бегство отняло у нее последние силы. И, кроме того, это был ее первый за несколько дней спокойный ночлег. Около полуночи Афра вскочила. Ей показалось, что приснился сон. Ей почудилось, что монахини окружили ее и глазеют на ее раскрытое голое тело. Некоторые трогали ее, и при свете свечей Афра увидела их ухмыляющиеся лица. Напрасно пыталась она натянуть на себя одеяло и прикрыть наготу; но, как известно, во сне все усилия напрасны. Одеяло словно прибили к полу. Сконфуженная, она встала, и тут же свет свечей погас. Вокруг царила темнота.

Тебе приснился плохой сон, подумала Афра; но тут в нос ей ударил едкий дым, возникающий от фитилька погашенной свечи, и девушка до смерти испугалась. Прямо рядом с собой Афра услышала сдавленное хихиканье. В спальне было неспокойно. Нет, ей это не приснилось. Афра решила покинуть аббатство утром, на рассвете. Девушка испуганно натянула одеяло на себя. Прочь отсюда, подумала она. И с этой мыслью заснула.

Резкий перезвон, тяжелое звучание колокола, по которому били куском металла, разбудил Афру. Занимался день, и колокольчик звал на первую молитву, к заутрене. Весь путь до церкви Афра проделала, опустив взгляд. За завтраком в трапезной она смотрела прямо перед собой и грызла твердую корочку, не забыв предварительно осмотреть хлеб на предмет наличия странного содержимого.

С первыми лучами солнца внутренний двор ожил. Рабочие принялись за дело, а монахини разделились на группы. Только Афра хотела забрать свой узелок и исчезнуть, не попрощавшись, как путь ей преградила аббатиса. Она протянула девушке руку. Афра увидела у нее на среднем пальце кольцо с крупным голубым камнем, но не отреагировала.

— Ты должна поцеловать кольцо! — повелительно сказала аббатиса.

— Зачем? — наивно спросила Афра, хотя этот обычай был ей хорошо знаком.

— Этого требуют правила ордена Святого Бенедикта.

Афра неохотно выполнила повеление аббатисы в надежде, что та оставит ее в покое. И только девушка выполнила предписание ордена, как аббатиса начала снова:

— Ты молода, и твое лицо светится большей мудростью, чем лица многих из тех, кто живет в этом монастыре. Я подумала и пришла к выводу, что ты должна будешь пройти послушание в скриптории, там, в пристройке рядом с церковью, — правой рукой она указала на окно. — Тебя научат читать и писать, такая привилегия дается очень немногим женщинам.

В голове у Афры пронеслись сотни мыслей. Я хочу уйти отсюда, хотела она сказать, и еще что не выдержит здесь больше ни дня, но, к собственному удивлению, девушка сказала:

— Я умею писать и читать, матушка, а еще знаю итальянский язык и немного латынь, — и, вспомнив о том, какое впечатление произвела молитва по-латыни на мельничиху, добавила: — Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum, benedicta tu in mulieribus, et benedictus fructus ventris tui…

Аббатиса скривилась, как будто наличие образования у послушницы было ей неприятно; но, вместо того чтобы выразить удивление, она набросилась на Афру:

— Признайся, ты — беглая послушница. Что ты себе позволила? Господь тебя накажет!

Тут краска гнева ударила Афре в лицо, девушка начала, повысив голос:

— Господь меня накажет? Не смешите меня! Может быть, за то, что, когда я была маленькой, Он забрал у меня отца, а позже — мать, которая, печалясь о смерти отца, потеряла всякий интерес к жизни? Мой отец был библиотекарем у графа Эберхарда фон Вюрттемберга, он считал при помощи таких цифр, которых в наших широтах никто и не знает. Или вы слышали о миллионе — это тысяча, умноженная на тысячу? Нас было пять дочерей, любой отец уже отчаялся бы, но он научил каждую из нас читать и писать, а меня, старшую, еще и иностранным языкам. Во время поездки в Ульм его лошадь испугалась барабанщика, понесла, и отец сломал себе шею. Через год моя мать покончила с собой. Она бросилась в реку, потому что уже не знала, как прокормить пятерых дочерей. После этого все мы попали в разные места. Я не знаю, где сейчас мои сестры. А вы говорите, Господь накажет меня за это!

Казалось, аббатису вся эта история нимало не тронула. По крайней мере, ни один мускул не дрогнул на ее лице, и с тем же выражением лица она сказала:

— Ну хорошо, тогда ты тем более будешь нужна в скриптории. Мильдред и Филиппа уже стары. Их глаза видят плохо, а руки трясутся оттого, что слишком много писали. А когда я смотрю на твои руки, то вижу, что они молоды и не огрубели, словно Богом созданы для того, чтобы писать.

И с этими словами аббатиса цепкими пальцами схватила Афру за правую руку и подняла до уровня плеча, как крыло мертвой птицы, а потом сказала:

— Пойдем, я покажу тебе наш скрипторий.

Афра ненадолго задумалась, стоит ли ставить аббатису в известность о своих планах: о том, что она не собирается оставаться в монастыре больше ни дня, но потом подумала, что, может быть, будет лучше, если она для вида послушается и выждет удобный момент для побега.

Внутренний двор монастыря, казавшийся вечером таким пустынным, теперь, ранним утром, напоминал муравейник.

Сотня, а может, и две сотни рабочих носили мешки, камни и строительный раствор. Цепочка людей, состоявшая из тридцати сильных мужчин в оборванной одежде, подавала кровельную черепицу до конькового бруса: они бросали друг другу глиняные пластинки и кричали: «Ух!» Грузоподъемный кран с двумя большими рабочими колесами, в котором помещались четыре человека, поднимал стропила к длинной люлечной балке, стонавшей под собственным весом, очень высоко. Команды рабочих, находившихся на перекрытиях, были слышны по всему двору и эхом отражались от стен.

Все это, казалось, нимало не удивило аббатису, и она не обратила внимания на то, что, когда они пересекали двор, к Афре подошел странный человек. Он был одет довольно броско. На его красивых ногах были чулки; левая нога была красной, правая — зеленой. Черный камзол едва доходил ему до колен, а на талии был перехвачен поясом. Желтый воротник и такие же отвороты рукавов придавали мужчине благородный вид. Кроме того, на нем была широкая шляпа с загнутыми вверх ото лба полями. Но что произвело на Афру самое сильное впечатление, так это его туфли с длинными узкими носами из мягкой черной кожи: носки были длиной в добрый локоть и загнуты вверх, и Афра спросила себя, как человек в таких туфлях вообще может ходить.

Она испугалась, когда эта пестрая птица возникла прямо перед ней, преклонила колено, сорвала шляпу с головы, так, что стали видны пышные светлые волосы, и, широко раскинув руки, воскликнула:

— Сесилия! Вы — моя Сесилия, и никто иной!

Только теперь шедшая впереди аббатиса обратила внимание на происходящее и, обращаясь к Афре, произнесла:

— Ты не должна его бояться. Его зовут Альто Брабантский. Он сумасшедший, но художник от Бога. Он уже несколько недель отказывается окончить икону святой Сесилии, потому что у него нет модели.

Альто (ему было около тридцати лет) поднялся. Только теперь Афра заметила, что у него горб.

— Художник может запечатлеть только то, что однажды поразило его, — сказал он. — А, с вашего позволения, Сесилия, прекрасная благородная римлянка, уже более тысячи лет как мертва. И как же мне ею восхищаться? До сих пор силы моего воображения было недостаточно, чтобы придать ей правдоподобный вид. Здешние монашки, с которых я должен писать, больше похожи на святую Либерату, которую Господь снабдил бородой и кривыми ногами, когда ее отец подошел к ней с грязными намерениями. Нет, вы, мое прелестное дитя, вы — первая, кто соответствует моим представлениям о Сесилии. Вы прекрасны.

Аббатиса скривилась, как будто хотела возразить неподобающим словам художника. Потом бросила на Афру вопросительный взгляд.

Афра растерялась. Она не знала, как выглядит, красива она или уродлива. С этой точки зрения о ней никто никогда ничего не говорил. Афра еще ни разу не видела себя в зеркале. На дворе ландфогта не было зеркал. Только однажды девушка увидела свое отражение в колодце, но и то на мгновение, потому что в колодец упал камень и ее изображение распалось на круги, похожие на жирные пятна в супе с колбасой. Конечно, ее тело было юным и безупречным, и даже тайное рождение ребенка никак не повлияло на эластичность кожи, но Афра никогда не придавала этому значения. Красота — это для горожан и богачей. И тут приходит кто-то и говорит: «Вы прекрасны». Слова художника глубоко взволновали ее.

— Вы должны быть моделью для Сесилии! — повторил горбатый художник.

Афра вопросительно посмотрела на аббатису, а та взглянула на своевольного художника из-под полуопущенных век. Она не знала, стоит ли воспринимать его слова всерьез. Наконец аббатиса сказала:

— Афра пока еще не одна из нас. Она даже не послушница, хотя на ней и платье ордена. Поэтому я не могу решать за нее. Она должна ответить сама, будет ли служить тебе и твоему воображению.

— Вы должны сделать это ради святой Сесилии! — вскричал Альто. — Иначе икона никогда не будет окончена! — При этом он схватил Афру за правую руку и начал ее трясти. — Я вас очень прошу, не отказывайтесь! Это не будет вам в убыток. Два гульдена будут ваши. Я жду вас в обеденное время в хранилище за скрипторием. Да пребудет с вами Господь!

И, как благородный аристократ, он отвел правую ногу назад и, поставив ее позади левой, приложил правую руку к сердцу и поклонился Афре, несомненно, Афре, а потом легкими прыжками ускакал по направлению к церкви.

Аббатиса в сопровождении Афры молча продолжила свой путь по крутой лестнице, ведущей к скрипторию. Афра чувствовала себя такой польщенной, как никогда в жизни. Одна мысль о том, что она будет моделью для святой на триптихе, заставляла ее сердце биться сильнее. В ней поднялось не изведанное доселе чувство тщеславия, гордость за свою внешность, которая лучше, чем у других.

У двери в скрипторий аббатиса остановилась и, словно могла читать мысли Афры, произнесла:

— Ты знаешь, дочь моя, что самовлюбленность — тяжкий грех, очень тяжкий, особенно в аббатстве. Тщеславие, франтовство и высокомерие — чуждые понятия в стенах монастыря. Красота проявляется во всех созданиях Творца, и это значит, что все Божьи создания одинаково красивы, даже те, которые поначалу кажутся уродливыми. И если Альто Брабантский считает, что ты прекраснее других, то только потому, что ценит небесные добродетели меньше мирской красоты. Неудивительно, ведь он родом из Антверпена, рассадника безбожия.

Сделав вид, что согласна, Афра кивнула. На самом же деле ей казалось, что аббатиса говорила под влиянием зависти и недоброжелательства.

Мильдред и Филиппа, монахини-писари, даже не подняли глаз, когда аббатиса и Афра вошли в темный скрипторий. Монахини стояли за пультами и были заняты переписыванием каких-то книг. Мильдред была старая и сморщенная, а приземистая Филиппа — раза в два моложе ее. Длинный луч утреннего солнца пронизал комнату, осветив пылинки, летавшие повсюду, словно мухи. Остро пахло гнилым деревом, и от этого запаха у Афры закололо в носу. Потолок скриптория, казалось, вот-вот провалится под тяжестью деревянных балок — так низко он нависал. А стены исчезали за незамысловатыми полками, заполненными, казалось бы, беспорядочно расставленными книгами и пергаментами.

Одна мысль о том, что в этом мрачном окружении ей придется провести всю свою жизнь, заставила Афру содрогнуться. Объяснения обеих монашек звучали словно издалека. Они говорили кратко и на удивление тихо, как будто книги и пергаменты требовали особенно почтительного обращения. Нет, подумала Афра, ты здесь не приживешься. И тут откуда-то зазвучал колокол, призывавший к молитве.

В обеденное время Афра пошла к кладовой, находившейся на верхнем этаже, над сараем между церковью и длинным домом, и служившей для хранения припасов: муки и сушеных фруктов, соли и пряностей; также здесь хранились холсты и глиняная посуда. Художник принес сюда центральную часть иконы и перевернул деревянное корыто, которое должно было служить постаментом для святой Сесилии. Сверху на нем лежал деревянный меч.

Горбун встретил Афру с распростертыми объятиями. Он казался веселым, почти озорным, и воскликнул:

— Вы — моя Сесилия, вы и никто другой! Я уже боялся, что аббатиса вас переубедит и вы откажетесь.

— Вот как вы думали, — раздался сзади ледяной голос, и показалась аббатиса. Афра испугалась внезапного появления не меньше мастера.

— Неужели вы думали, что я оставлю вас тут наедине с девушкой? — в голосе аббатисы послышались язвительные нотки.

— Конечно, именно так я и думал, — рассердился Альто. — И если вы немедленно не исчезнете, то я прекращаю работать, и попробуйте найти кого-нибудь, кто нарисует вам на алтарь Сесилию!

— Безбожный артист, брабантиец, — прошипела аббатиса и в ярости удалилась. При этом она бормотала что-то неразборчивое. И звучало это скорее как проклятие, чем как молитва.

Художник запер за ней двери на засов. Афра почувствовала себя при этом немного неуверенно. Должно быть, Альто заметил ее испуганный взгляд, потому что тут же сказал:

— Вам будет лучше, если я снова открою двери?

— Нет-нет, — солгала Афра. И все же вопрос Альто немного успокоил ее.

Альто Брабантский подал ей руку и повел к огромной, выше человеческого роста, иконе.

— Знаете ли вы историю святой Сесилии? — поинтересовался художник.

— Я знаю только ее имя, — ответила Афра, — не более того. Альто указал на большое светлое пятно в центре иконы:

— Сесилия была прекрасной юной римлянкой, отец которой — вон тот, слева на иконе — хотел выдать свою дочь замуж за Валериануса — он стоит на переднем плане. Но Сесилия уже решила принять христианство, а Валерианус был приверженцем римского многобожия. Поэтому она отказалась взять его в мужья, пока он не примет крещение. Вон тот человек на заднем плане иконы — римский епископ Урбан. Ему удалось обратить Валериануса в истинную веру. Это сильно разозлило римского префекта Альмахиуса. Его портрет ты видишь на левой створке алтаря. Альмахиус велел обезглавить Сесилию. Говорят, что палачу — на правой створке алтаря — все же не удалось отделить ее голову от тела. Через три дня Сесилия умерла, и ее, одетую в шитое золотом платье, положили в кипарисовый гроб и похоронили в подземелье. Когда Папа спустя столетия велел открыть ее гроб, там обнаружили Сесилию, в прозрачном платье, прекрасную, как при жизни.

— Какая трогательная история, — задумчиво заметила Афра. — Вы в нее верите?

— Нет, конечно! — с ухмылкой ответил Альто. — Но для художника вера — это прекрасная радуга между небом и землей. А теперь возьмите это платье и наденьте его!

Глаза Афры расширились от удивления. Художник держал в руках шитое золотом платье тончайшей работы. Еще никогда не доводилось ей видеть такой дорогой наряд так близко.

— Только не стесняйтесь, — настаивал художник. — Увидите, оно как будто создано для вас.

Чем пристальнее девушка рассматривала расшитое золотом платье, тем больше сомневалась, что наденет его. Не то чтобы она стеснялась Альто Брабантского. Афра чувствовала себя маленькой и незначительной, недостойной такого роскошного платья.

— Я, — робко промолвила она, — привыкла только к грубой холстине. Я боюсь, что порву тонкую вышивку, когда буду надевать его.

— Глупости, — сердито ответил Альто. — Если вы стесняетесь переодеваться при мне, то я отвернусь или выйду из комнаты.

— Нет, нет, не в этом дело, поверьте! — Афра была взволнована, когда расшнуровала серое монашеское платье и оно упало на пол. Секунду она стояла перед Альто Брабантским обнаженная и беззащитная. Но на художника это, казалось, не произвело никакого впечатления. Он протянул Афре дорогое платье, и она осторожно надела его через голову. Спадая по телу, нежная ткань вызывала приятное, ласковое ощущение.

Альто протянул Афре руку и помог взойти на перевернутое корыто. Потом он дал ей в руки меч и потребовал, чтобы она переставила правую ногу, а левую расслабила.

— А теперь используйте меч как опору для рук. Хорошо. Слегка приподнимите голову, а ясный взор обратите к небу. Великолепно! Воистину вы — Сесилия. И я прошу вас, не двигайтесь с места.

Красноватым мелом Альто Брабантский начал делать наброски на незаполненном пространстве иконы. Были слышны только скрипучие звуки, когда художник ловко водил мелом по картине, и более ничего.

Афра задумалась над тем, как она выглядит в виде святой в прозрачном платье и будет ли Альто рисовать точную копию с нее или же использовать только как источник фантазии. День казался бесконечным. И прежде всего, девушка не знала, как толковать молчание Альто. Поэтому она начала разговор, не меняя позы:

— Мастер Альто, а что вы имели в виду, когда сказали, что вера — прекрасная радуга между небом и землей?

Художник ненадолго остановился и ответил:

— Вера, прекрасная Сесилия, это не что иное, как незнание, или предположение, или мечта. С тех пор как существует человек, он мечтает или предполагает, что есть нечто между небом и землей, назовем это Абсолютом или Божеством. И некоторые люди чувствуют себя призванными разжигать эти мечты и предположения. Они не знают ничего иного, кроме как делать вид, что ели мудрость и знание ложками. Поэтому нельзя принимать всерьез всех священников, прелатов, аббатис и архиепископов, да даже пап. Я спрошу вас: какому Папе должны мы верить? Тому, который в Риме, тому, который в Авиньоне, или тому, который в Милане? У нас есть три папы, и каждый утверждает, что именно он — истинный.

— Три папы? — удивленно переспросила Афра. — Я никогда не слышала об этом.

— Лучше бы я тоже об этом не знал. Но если столько странствуешь, как я, то узнаешь многое из того, что скрыто от народа. Прошу вас, не шевелите головой. В любом случае, вера для меня — только мечта, прекрасная радуга между небом и землей.

Еще никогда Афра не слышала, чтобы кто-то так говорил. Даже безбожник ландфогт Мельхиор фон Рабенштайн находил для матери-Церкви и ее служителей только добрые слова.

— И тем не менее вы украшаете церкви своими иконами. Как же это все согласуется, мастер?

— Я скажу вам, прелестное дитя. Тот, кто голодает, пойдет в услужение к самому дьяволу. А как иначе я могу продемонстрировать свое искусство?

Он бросил на свою работу долгий пытливый взгляд, потом отложил красный мел в сторону и сказал:

— На сегодня хватит. Можете переодеваться.

Под тонким платьем Афра замерзла; она была рада тому, что процедура окончена, и, сойдя с деревянного корыта, тут же бросила на картину любопытный взгляд. Она и сама не знала, чего ожидала, но в любом случае была разочарована, по крайней мере поначалу, потому что увидела на светлом фоне только сплетение штрихов и линий. Приглядевшись внимательнее, девушка все же различила в этом сплетении некий образ, женскую фигуру, обнаженное тело которой едва скрывалось тонким одеянием. В ужасе Афра прижала руку ко рту. Наконец она сказала:

— Мастер Альто, неужели это я?

— Нет, — ответил художник, — это Сесилия или, точнее, образ, из которого вырастет Сесилия.

Афра поспешно переоделась в грубое монашеское платье. Одеваясь, она смущенно спросила мастера:

— А вы действительно хотите представить Сесилию такой, как набросали тут? Неужели каждый будет видеть ее грудь и бедра под платьем?

Альто задумчиво усмехнулся.

— А зачем мне скрывать ее красоту, если даже каноническая легенда не скрывает этого?

— Но в шестой заповеди говорится о целомудрии!

— Конечно, но в обнаженном женском теле нет ничего развратного. Разврат начинается только в мыслях и действиях. В Бамбергском соборе находится скульптура, олицетворяющая синагогу. На ней — прозрачное платье, которое не скрывает достоинств женского тела. А в крупных соборах Франции и Испании есть изображение Девы Марии с обнаженной грудью; но только у злых людей при виде нее возникают нехорошие мысли, — он ухмыльнулся. — Я могу рассчитывать на вас завтра?

Вообще-то Афра собиралась покинуть монастырь Святой Сесилии в тот же день, но позирование удивительным образом заинтересовало ее, и никогда еще никто так с ней не обращался, как обращался Альто Брабантский, поэтому она согласилась.

— Если только аббатиса не будет против.

— Она обрадуется, когда икона будет наконец готова! — заверил девушку художник. — Ради этого она сама согласилась бы позировать. — Он вздрогнул. — Ужас какой!

Афра засмеялась и взглянула в маленькое окно на переполненный двор, где аббатиса, стоя со скрещенными на груди руками, бросала вверх нетерпеливые взгляды.

— Мастер Альто, — осторожно начала Афра. — Сколько еще вы хотите пробыть в монастыре?

Художник скривился.

— О «хочу» здесь речи не идет. С весны прозябаю я здесь, среди удрученных благородных девиц, которые не смогли заполучить себе мужа из-за своего безобразия, и девушек легкого поведения, время которых прошло и в отношении которых более не применимо ни слово «девушка», ни «легкая». Поверьте мне, есть места в этом мире, которые вдохновляют художника больше, чем это. Нет, как только я закончу икону и получу последнюю часть своей платы, я уйду. А почему вы спрашиваете?

— Ну, — ответила Афра и пожала плечами, — я просто подумала, что вы чувствуете себя неловко в этом окружении, и если вы меня не выдадите, то я хочу доверить вам тайну: мне тоже плохо здесь. И я жду первой же возможности исчезнуть отсюда. Вы…

— А я удивлялся, почему вы вообще здесь оказались, — вставил Альто. — Нет, молчите, я не хочу этого знать. Меня это не касается.

— Я не собираюсь делать из этого тайну, мастер Альто. Я сбежала от ландфогта, на которого работала. И здесь я очутилась скорее по чистой случайности; но жизнь в монастыре — не для меня. Я приучена к труду, и проку от моей работы больше, чем от того, кто молится и поет пять раз в день, оставаясь при этом злым человеком. Не отказывайте мне, пожалуйста, позвольте пойти с вами. Вы знаете мир и умеете путешествовать. Границы своего мира я пересекла за день пути от двора ландфогта, у меня нет опыта в обращении с незнакомыми людьми и защиты от зла, как у вас.

Альто задумчиво посмотрел в окно, и Афра истолковала его молчание как отказ.

— Я не буду вам в тягость, — молила она, — и буду к вашим услугам, если будет нужно. Вам же понравилось мое тело. Не так ли?

Едва эти слова сорвались с ее губ, как она тут же пожалела о сказанном. Горбун пристально посмотрел на нее.

Наконец он спросил:

— Сколько вам лет, собственно?

Афра опустила взгляд. Ей было стыдно.

— Семнадцать, — наконец сказала она и упрямо добавила: — Но какая теперь разница?!

— Послушай, милое дитя, — обстоятельно начал художник. — Ты прекрасна. Бог наделил тебя таким количеством привлекательности и такой правильностью форм, какими обделил сотню девушек твоего возраста. Каждый мужчина был бы счастлив обладать тобой хотя бы час. Но знай: красота — это гордость. Никогда не предлагай себя мужчине. Это повредит твоей красоте. Даже если тебе самой хочется, дай мужчине понять, что он должен бороться за тебя.

Об этом Афра никогда не думала. Да и зачем? Никаких сомнений, Альто был умен, и, конечно, благодаря своей профессии он знал толк в красоте. Ей было трудно понять его сдержанность. Может быть, он не воспринимает ее всерьез? Может быть, он смеется над ней, а она этого до сих пор не заметила? Она с удовольствием провалилась бы сквозь землю. Но девушка упрямо повторила:

— Вы не ответили на мой вопрос, мастер Альто!

Альто безучастно кивнул.

— Давай поговорим об этом завтра еще раз. Встретимся в тот же час.

Остаток дня Афра провела в скриптории, прерываясь только для ежечасных молитв: терции, сексты, дневной молитвы и вечерни. Ее задание состояло в том, чтобы скопировать наследную грамоту для монастыря Святой Сесилии, и, хотя девушка не писала много лет, она равномерно наносила островерхие буквы текста на пергамент. То и дело обе монахини придирались к ее работе. Но больше всего они заботились о том, чтобы скрыть от нее определенные книги и списки. От Афры, однако, не ускользнуло то, что книги были перевязаны ленточками, запечатаны и снабжены надписью PRIMA OCCULTATIO, а некоторые еще и надписью SECRETUM, что тоже указывало на что-то таинственное.

На следующий день Афра снова позировала художнику. Казалось, неуверенность прошедшего дня исчезла, по крайней мере девушка в прозрачном платье показалась художнику не такой стыдливой и даже несколько вызывающей, с той примесью изысканности, что вызывает у мужчин желание.

— Вы хотели дать мне сегодня ответ, согласны ли вы исполнить мою просьбу.

Альто усмехнулся и начал наносить краску. Уже несколько часов он измельчал различные ингредиенты, толок их, тер, смешивал, разводил столярным клеем и свежими утиными белками, пока не получилась розовая краска, которая показалась ему подходящей для того, чтобы нарисовать обнаженное тело Афры.

— И что означает ваша ухмылка, мастер Альто? — Афра держала голову высоко поднятой, а глазами неотрывно следила за работой мастера.

— Вы должны решить, будете ли вы служить Богу или людям, — многозначительно ответил Альто.

Недолго думая, Афра ответила:

— Я думаю, что скорее создана для служения людям. Здесь и в любом случае не останусь.

— А вы действительно еще не давали никаких обетов?

— Нет, я в этом уверена. Я оказалась здесь совершенно случайно и могу идти своей дорогой, когда захочу.

— Ну, тогда, — ответил мастер, не поднимая головы, — от меня это никак не зависит. Но пару дней вам придется подождать.

Охотнее всего Афра бросилась бы художнику на шею, но, поскольку ей нельзя было двигаться с места, она только испустила восторженный возглас. Потом она спросила:

— А куда вы, собственно, собираетесь, мастер Альто?

— Вниз по течению реки, — ответил тот. — Сначала в Ульм. А если не получу там заказ, то поеду дальше, в Нюрнберг. В Нюрнберге для художника всегда найдется работа.

— Я уже слышала об Ульме и Нюрнберге, — обрадовалась Афра, — это, должно быть, большие города, там живет около двух тысяч людей.

— Около двух тысяч? — засмеялся Альто. — Ульм и Нюрнберг относятся к одним из самых крупных городов Германии, и в каждом живет по меньшей мере двадцать тысяч человек!

— Двадцать тысяч? Разве так бывает, чтобы двадцать тысяч человек жили в одном месте?

— Увидишь! — засмеялся горбун и отложил кисть в сторону.

Афра соскочила со своего пьедестала и бросила взгляд на картину.

— Боже мой, — вырвалось у нее. — И это я?

Художник кивнул.

— Вам что, не нравится?

— Нет, нет! — заверила его девушка. — Только…

— Что?

— Сесилия слишком прекрасна. Она не имеет со мной ничего общего. — Афра восторженно скользнула взглядом по розовому телу Сесилии, едва прикрытому тонким платьем. Были видны ее полные груди, пупок, даже срам угадывался под прозрачной тканью.

— Я ничего не пририсовал и ничего не упустил. Это вы, Афра, или Сесилия — как пожелаете.

Пока Афра переодевалась в обычную одежду, она подумала о том, как будет выглядеть, если преклонит колени перед алтарем, а монахини будут смотреть на нее. Но потом она сказала себе, что недолго придется ей терпеть их взгляды.

— Еще один сеанс, — сказал Альто Брабантский, — а потом вы свободны. — Он вынул из кармана мешочек и дал Афре две монеты. — Это ваша плата за позирование, два гульдена, как я и обещал.

Афре было стыдно брать деньги. Два гульдена!

— Берите! Они ваши.

— Знаете, мастер Альто, — робко начала Афра, — у меня еще никогда не было столько денег. Прислуга работает за крышу над головой и еду, и, если получится, еще за доброе слово в придачу. Все мое состояние помещается в узелке, который я храню в спальне под кроватью. Но этот узелок для меня дороже всего на свете. Вы можете надо мной посмеяться, но это правда.

— Зачем же мне над вами смеяться? — возмущенно ответил горбун. — Деньги — приятная вещь, но не более того. Счастливым они делают крайне редко. Так что возьмите то, что вам полагается. И до завтра.

Афре удалось усовершенствовать свое умение писать быстрее, чем она думала. Этим девушка очень раздосадовала обеих монахинь, видевших, как хлеб уплывает у них из рук. Их отношение только придавало Афре уверенности в том, что ее решение покинуть монастырь как можно скорее совершенно правильно.

На следующий день Афра посвятила аббатису в свои планы. Та, вопреки ожиданиям, выказала понимание. Но стоило девушке упомянуть, что она хочет уйти вместе с Альто Брабантским, как у монахини на лбу — непонятно почему — вздулась темная поперечная вена и аббатиса яростно прошипела:

— Он художник, а все художники — бродяги и безбожники! Я запрещаю тебе уходить с этим горбуном! Он приведет тебя к разврату!

— Он неплохой человек, и нельзя его поносить только за то, что он посвятил себя искусству! — упрямо ответила Афра. — Вы сами говорили, что он одаренный, благословенный художник. А откуда же благословение его таланта, если не от Бога?

Все внутри аббатисы кипело от ярости, потому что какая-то пигалица осмелилась ей перечить. Не удостоив девушку взглядом и недовольно махнув рукой, как будто хотела избавиться от надоедливой мухи, монахиня велела Афре выйти из комнаты.

Вечером, после ужина в трапезной — на ужин было какое-то непонятное варево из капусты, редиса и свеклы и лаваш, — к Афре подошла Филиппа, младшая из двух монахинь из скриптория, с просьбой принести оригинал наследной грамоты, над переписыванием которой девушка работала. Аббатиса хочет на него посмотреть, а ей тяжело подниматься в темноте по крутым лестницам. И Филиппа вручила Афре железный ключ от скриптория и фонарь.

Поручение показалось Афре довольно странным, но она не видела причин отказать Филиппе в просьбе и поэтому тут же отправилась в скрипторий. Держа в руках фонарь, девушка пересекла внутренний двор, казавшийся в лунном свете осиротевшим. Маленькая дверь за церковными хорами была открыта, и Афра поднялась по шаткой лестнице в скрипторий.

Даже такой юной девушке, как Афра, пришлось при этом изрядно попыхтеть, но на этот раз в нос ей ударил неприятный запах горящего воска. Сначала она не придала этому значения. На верхнем пролете лестницы Афра, тем не менее, заметила густой едкий дым, вырывавшийся из-под двери скриптория темными клубами. Не зная, что делать, девушка вставила ключ в замочную скважину и открыла двери.

Наверное, она ожидала, что ей навстречу вырвется столб пламени, но увидела только стелящийся по колено дым в задней части скриптория. Этот дым мешал ей дышать. Она кашляла и плевалась в поисках ближайшего окна, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Афра знала, что открывается только среднее, остальные окна с толстыми стеклами были замурованы.

И едва Афра открыла окно, как в задней части скриптория взметнулся столб пламени. Она испугалась. Скоро, подумала она, загорится весь скрипторий. Она поспешно схватила несколько книг и свитков с надписью SECRETUM, чтобы спасти их от огня.

И только она собиралась вернуться, как на лестнице раздались жуткие возгласы. Монахини с кожаными ведрами для воды спешили вверх по ступенькам. Они оттолкнули Афру. Она испуганно выбралась наружу, как вдруг перед ней возникла аббатиса. В ее руке трещал яркий вонючий смоляной факел.

— Чертовка! — яростно закричала аббатиса, увидев Афру. — Ты, чертова девка!

Афра словно окаменела. Она не понимала, что случилось и за что аббатиса так ее ругает.

— Я только хотела забрать пергамент, как мне велели, а потом увидела дым из скриптория! — Слова Афры звучали беспомощно.

Через весь двор к колодцу выстроилась длинная цепочка. Монахини передавали друг другу ведра. Время от времени раздавались подбадривающие возгласы.

— А почему у тебя в руках ценные свитки нашего монастыря? — Аббатиса подошла к Афре еще на шаг.

— Потому что я хотела спасти их от огня! — дрожа от волнения, закричала девушка.

Аббатиса коварно улыбнулась:

— Именно тайные пергаменты. Откуда ты вообще знала об их существовании? Кто твой хозяин, если не дьявол?

— Дьявол? Матери настоятельнице не пристало употреблять такие слова! Я прочла надпись SECRETUM и подумала, что эти свитки, наверное, важнее остальных. Поэтому я решила спасти именно их.

И тут рядом с ними прошла Филиппа. Аббатиса придержала монахиню за рукав и вручила ей факел.

— Матушка Филиппа, — воскликнула Афра, — подтвердите, что это вы послали меня в скрипторий!

Монахиня подняла глаза на окна скриптория, а потом перевела на девушку полный недоумения взгляд. Наконец она проговорила:

— Ради всего святого, зачем мне посылать тебя в скрипторий в такое позднее время? Я не так стара, как матушка Мильдред. Мои ноги еще несут меня туда, куда мне нужно. Кстати, откуда у тебя ключ?

— Вы же сами дали мне его!

— Я? — в голосе Филиппы прозвучали зловещие нотки.

— Она лжет! — яростно закричала Афра. — Одеяние ордена не мешает ей клеветать на меня!

Ни один мускул не дрогнул в лице аббатисы, когда она слушала эту перепалку. А потом она вырвала свитки у Афры из рук.

— Матушка Филиппа не лжет, запомни это! Она служит Господу всю свою жизнь и живет по завету святого Бенедикта. И кому из вас я должна верить?

Внутри у Афры все кипело от ярости. Постепенно она начала понимать, что Филиппа заманила ее в ловушку.

— Скорее всего, — продолжала аббатиса, — ты украла ключ от скриптория во время трапезы и пришла сюда ночью, чтобы выкрасть у нас ценные свитки. И, чтобы никто не заметил отсутствия свитков, ты подожгла скрипторий.

— Именно так все и было, и никак иначе, — усердно подтвердила Филиппа.

— Нет, все было не так! — Охотнее всего Афра вцепилась бы аббатисе в глотку. Глаза девушки застилали слезы ярости и беспомощности. И, обратившись к Филиппе, она в отчаянии воскликнула:

— Под вашей рясой сидит дьявол! Он сожрет вас, а останки заберет с собой!

Обе монахини стали часто-часто креститься, и Афра испугалась, что их тонкие руки сломаются.

— Возьмите ее и посадите в комнату для покаяния, — прорычала аббатиса, — это она подожгла скрипторий, чтобы завладеть нашими свитками. Мы посадим ее под арест и передадим официалу.[2] Он накажет ее должным образом.

Она пальцем подозвала к себе двоих дюжих монашек, стоявших в цепочке. Пиная и подталкивая Афру, они спустились по лестнице в подвал и завели ее в комнату с решетками на окнах, где наказывали плетьми строптивых монахинь. Посреди комнаты стоял чурбан, в углу лежал тюк соломы, рядом — деревянное ведро для справления нужды. В комнате был утоптанный земляной пол. Но прежде чем Афра успела сориентироваться в этом вонючем подземелье, дверь со скрежетом захлопнулась за ней, и монахини удалились, забрав с собой фонарь.

Вокруг царила непроглядная ночь, и Афра добралась до тюка соломы на четвереньках. Она замерзла и вся съежилась, из глаз потекли слезы. Она знала, что случится, если ее будет судить официал. Поджог считался тяжким преступлением, так же как и убийство. Издалека слышались громкие приказы. Девушка не знала, горит ли скрипторий или же монахиням удалось потушить тлеющий пожар. В полной темноте у нее совершенно пропало чувство времени. От страха ей не удавалось сомкнуть глаз.

И вдруг все звуки стихли. Уже давно должен был наступить день, но ничего не происходило. Девушке не давали ни еды, ни питья. «Они могут оставить меня умирать здесь в темноте», — подумала Афра и стала размышлять о том, как бы лишить себя жизни.

Она не знала, сколько времени длилось это безумие. Девушка была уже не в состоянии собраться с мыслями, только ругала Создателя, который безвинно покарал ее. Она никогда не думала, что в стенах монастыря царит такое падение нравов и столько злости. Конечно же, если ее будут судить, официал поверит монахиням скорее, чем ей, беглой прислуге ландфогта.

Через два или три дня — Афра не могла сказать точно, сколько времени прошло, — послышались шаги на лестнице, ведущей в подвал. Девушка уже подумала, что у нее начались галлюцинации, когда увидела мерцающий свет факела. В зарешеченном окошке показалось знакомое лицо. Это была Луитгарда, с которой Афра познакомилась в первый день пребывания в монастыре. Луитгарда подозвала девушку к окошку и приложила палец к губам. И шепотом сказала:

— Нужно говорить шепотом, в монастыре у стен есть уши. И в первую очередь это касается монастыря Святой Сесилии.

В корзинке Луитгарда принесла немного хлеба и кружку воды, достаточно маленькую для того, чтобы она могла пролезть между прутьями решетки. Афра жадно поднесла кружку ко рту и выпила воду одним глотком. Она и не знала, что вода может быть такой вкусной. Потом девушка разломила хлеб на кусочки и один за другим проглотила их.

— Почему ты это сделала? — тихо спросила Афра. — Если тебя поймают, с тобой будет то же самое, что и со мной.

Луитгарда пожала плечами.

— За меня не беспокойся. Я живу в стенах этого аббатства уже двадцать лет. И точно знаю, что здесь творится. И почти все происходит не во славу Божию.

Афра вцепилась обеими руками в прутья решетки и зашептала:

— Поверь мне, я ни в чем не виновата. Аббатиса обвиняет меня в том, что я подожгла скрипторий, чтобы прикрыть этим кражу каких-то секретных свитков. А Филиппа, которую она призвала в свидетели, лжет. Филиппа отрицает, что это она послала меня в скрипторий. Это была ловушка, слышишь, мне расставили ловушку!

Луитгарда подняла руки, напоминая, что нужно говорить тихо. Потом прошептала:

— Я знаю, что ты говоришь правду, Афра. Мне можешь все это не объяснять.

Афра насторожилась.

— Как? Что это значит?

— Я же говорю, в этом аббатстве у стен есть уши.

Афра подозрительно оглядела стены своей темницы.

Луитгарда кивнула и молча показала на потолок. Только сейчас Афра заметила глиняные трубки диаметром с ладонь, торчавшие в нескольких местах.

— Все аббатство, — шепотом пояснила Луитгарда, при этом встревоженно глядя на потолок, — все аббатство пронизано системой труб, которые чудесным образом передают человеческие голоса из одной комнаты в другую, с этажа на этаж, и, кроме того, иногда возникает такое чувство, что голоса, проходящие через эти трубы, усиливаются.

— То есть это чудо природы?

— Не могу судить. Но разве не странно, что такое произведение искусства находится в монастыре молчаливых монахинь, где вообще-то должна царить тишина? Как бы то ни было, у чуда природы — как ты его называешь — есть одна загвоздка: оно не только доносит звуки из одной комнаты в другую, но и наоборот. А так как все трубки ведут в комнату аббатисы, то она всегда знает, что где говорят, но если наловчиться, то повсюду в аббатстве можно услышать, что сказала аббатиса.

— Ты имеешь в виду, что нужно всего лишь подняться к потолку?

— Совершенно верно, нужно только поднести ухо к глиняной трубке. Жизнь в аббатстве дает мало возможностей для развлечений, поэтому подслушивать аббатису — грех небольшой, хотя и грех, я это признаю. В любом случае, я подслушала разговор аббатисы с Филиппой. Филиппа жаловалась, что тебя, хотя ты еще не послушница, купали и кормили как благородную даму и разрешили позировать для святой Сесилии, в то время как остальные монахини многие годы выполняют трудную работу. Поначалу аббатиса не прислушалась, сказала, что любовь к ближнему обязывает помогать попавшим в беду. Но Филиппа не сдавалась, и наконец аббатиса сказала, что если та знает средство, как от тебя избавиться, то пусть применит его.

— Тогда ты можешь быть моей свидетельницей! Ты должна это сделать!

Луитгарда отмахнулась:

— Мне никто не поверит!

— Но ты же слышала!

— Бесполезно, обе будут отрицать то обстоятельство, которое позволило мне подслушать их. Или ты считаешь, что аббатиса признается, что она тайно подслушивает своих подопечных?

— Но это единственная возможность доказать мою невиновность. — Афра отчаянно уставилась в пол.

— Молись Богу о чуде. — Луитгарда ободряюще кивнула девушке и удалилась.

Вернувшаяся темнота повергла Афру в глубокое отчаяние. Девушка попробовала молиться, но молитва не шла на ум. Все мысли Афры были о ее безнадежной судьбе. Наконец она снова провалилась в полуобморочное состояние, где-то на грани между явью и сном. Афра не знала, да ей и безразлично было, день на улице или ночь. Раскаты грома тоже оставили ее равнодушной, она не обратила внимания даже на удар молнии, от которого содрогнулись стены монастыря.

Девушке казалось, что она видит сон, когда в дверном окошке показался свет фонаря и она увидела лицо Альто Брабантского. И только когда в замке заскрежетал ключ, и железная дверь открылась, она пришла в себя.

Афра не сказала ни слова, только вопросительно смотрела на художника.

На улице бушевала страшная непогода, когда Альто протянул девушке узелок, который она оставила в спальне, и сказал:

— Снимай свою одежду послушницы. Быстро!

Как во сне, Афра послушалась и надела свое грубое платье. В спешке она спросила:

— Где вы взяли ключ, мастер Альто? Сейчас день или ночь?

Горбатый художник взял платье послушницы и бросил его на солому в углу. Выводя девушку из комнаты, он закрыл двери и прошептал:

— Недавно была полночь, а что касается ключа, то все люди продажны, и монашки — не исключение. Как ты знаешь, даже Господа Иисуса предали за тридцать сребреников. Вот это, — он показал ей ключ, — обошлось мне гораздо дешевле. А теперь пойдем!

Неся перед собой фонарь, Альто Брабантский повел Афру вверх по каменной лестнице. Незадолго до того, как они достигли длинного коридора на первом этаже, погасла свеча. Тут темноту разорвала молния. На долю секунды маленькие окна осветились ярким светом. От грома, который раздался вслед за этим, затрясся пол. Афра испуганно вцепилась в рукав Альто.

В конце коридора художник открыл маленькую дверцу, на которую Афра до сих пор не обращала внимания. Дверной проем был настолько низким, что даже человеку маленького роста приходилось пригибаться, чтобы войти. За дверью по правую руку начинался ход, через десять шагов оканчивавшийся деревянными воротами, над которыми был сделан рычаг. Альто толкнул ворота и замер.

Потом повернулся к Афре:

— Слушай. Это самый верный способ уйти из аббатства незамеченной. Это старый рычаг, с помощью которого через стену перебрасывали мешки с зерном и бочки. Я обвяжу тебя веревкой вокруг груди и осторожно подниму. Не бойся, канат проходит через блок, который уменьшит твой вес вдвое. Кроме того, до земли не более двадцати локтей. Внизу тебя будет ждать капитан торгового судна, его зовут Фровин. Можешь ему доверять. Он отвезет тебя на своей барже в Ульм. Там пойдешь в рыбацкий квартал и спросишь рыбака Бернварда. Он приютит тебя, пока я не приеду.

Буря утихла, но небо по-прежнему изредка озаряли вспышки молний, и Афра с опаской поглядела в пропасть. Сердце учащенно забилось, но выбора у нее не было. Поэтому она протянула канат под мышками и завязала его на груди.

— Удачи, — сказал Альто и подтолкнул Афру. Рывок — и девушка оказалась в воздухе, вращаясь вокруг своей оси, а потом стала опускаться вниз.

Там Афру встретил пожилой бородатый человек.

— Меня зовут Фровин, — проворчал он. — Моя баржа ждет внизу. Я загружен тяжелыми шкурами и оленьим мехом для городских богачей. Мы тронемся в путь с рассветом.

Афра с благодарностью кивнула и последовала за капитаном по узкой тропе к берегу реки.

Баржа оказалась плоским речным судном с низкой осадкой. Похожий на шею морского чудовища, поднимался из воды Нос. Связанные канатами доски закрывали драгоценный груз от непогоды. На корме своей баржи, длиной в тридцать локтей, Фровин соорудил себе жилище из сырых досок. Стол, деревянная скамья и сундук, служивший одновременно постелью, были единственной мебелью. Здесь Афра нашла себе приют.

На столе каюты мерцал деревянный фонарь. Афра боялась взглянуть в лицо капитану. Она самозабвенно любовалась теплым светом свечи. Фровин тоже замер, сложив руки на груди, и молча смотрел прямо перед собой. Сквозь щели в крыше капал дождь. Чтобы нарушить неловкое молчание, Афра нерешительно начала:

— Вы друг мастера Альто, брабантского художника?

Бородатый капитан промолчал, как будто не услышал вопроса, потом сплюнул и растер плевок ногами.

— М-м-м, — проговорил он, и это было все.

Афре было немного не по себе. Она преодолела себя и отважилась взглянуть на капитана сбоку. Все его лицо было изборождено глубокими морщинами, а лицо потемнело из-за постоянного нахождения на свежем воздухе и придавало ему сходство с африканцем. Черная борода Фровина контрастировала с ярким пламенем волос, окружавших его голову ореолом, похожим на нимб святого.

— Друг — слишком сильно сказано, — неожиданно начал моряк, как будто долго думал над ответом. — Впервые мы встретились несколько лет назад. Альто нашел мне заказ на хорошую партию товара, которую нужно было отвезти из Регенсбурга в Вену. Такое в наше тяжелое время не забывается. Мне кажется, вы очень дороги художнику. В любом случае, он принял вашу судьбу очень близко к сердцу. Мне пришлось клятвенно пообещать ему, что я довезу вас до Ульма в целости и сохранности. Так что не бойтесь, прелестное дитя.

Слова Фровина подействовали на Афру успокаивающе.

— И сколько продлится путешествие в Ульм? — заинтересованно спросила Афра.

Старый моряк покачал головой.

— Вода стоит высоко. Это поможет нам спуститься по реке. Но дня два точно. Вы спешите?

— Ни в коем случае, — ответила Афра. — Просто, знаете, я первый раз пускаюсь в такое длительное путешествие, да еще и на корабле. Ульм — красивый город?

— Очень занятный город, большой город и богатый город, у Фровин поднял кривой указательный палец, чтобы подчеркнуть значимость своих слов. — Ремесленники Ульма строят самые лучшие речные суда во всем мире, речные пароходы.

— Ваш корабль тоже построен в Ульме?

— К сожалению, нет. Такой бедняк, как я, которому нужно кормить жену и троих детей, не может позволить себе столь дорогой корабль. Эту баржу я построил сам тридцать лет назад. Не очень элегантна, готов признать, но дело свое знает так же, как и речной пароход. А вообще от корабля зависит мало, гораздо больше от капитана. До Пассау мне знаком каждый водоворот на реке, и я точно знаю, как вести судно. Так что можете не беспокоиться.

Проходили часы, и постепенно Афра прониклась доверием к этому поначалу молчаливому капитану. Спустя некоторое время он спросил:

— А что это за шкатулка, которую вы все время прижимаете к груди, как будто это ваша самая большая ценность?

Афра не побоялась ответить.

— Это и есть мое самое большое сокровище, — сказала она и положила нечто потрепанное в корсаж. — Мой отец оставил мне это, когда умирал, и велел открыть только в случае крайней нужды, когда силы будут на исходе, и я не буду знать, что делать дальше. Иначе это принесет мне несчастье.

Глаза Фровина засветились от любопытства. Он начал взволнованно щипать себя за бороду и спросил:

— А содержимое — тайна? Или вы еще никогда не открывали шкатулку?

Афра многозначительно улыбнулась, и капитан сказал:

— Можете не отвечать. Простите мое любопытство.

Девушка покачала головой.

— Ничего страшного. Скажу только, что я уже несколько раз хотела открыть шкатулку, но потом задумывалась, действительно ли это тот самый крайний случай, и каждый раз приходила к выводу, что жизнь продолжается.

— Ваш отец был, должно быть, очень мудрым человеком, как мне кажется.

— Да, был. — Афра опустила глаза.

Через люк в двери каюты упал первый луч солнца. Над рекой висели молочные полосы тумана. От воды поднимался пар. Дождь перестал.

Фровин набросил на плечи широкую черную накидку, надел шляпу и потер руки.

— Ну, с Богом, — тихо сказал он, — отплываем.

Фровин спрыгнул на берег и отвязал канат, которым баржа была привязана к дереву. С помощью длинного шеста он оттолкнул судно от берега и сначала направил нос против течения. Некоторое время баржа шла поперек реки, потом моряк повернул баржу носом вниз по течению реки, и плавание началось.

Только весло, с помощью которого Фровин правил баржей, тихонько поскрипывало, а в остальном судно бесшумно скользило по волнам. Они прошли мили две, когда туман стал сгущаться. Афра с трудом могла различить берег. И вдруг перед ними возникла белая гора, грозившая проглотить судно, стена тумана, настолько плотная, что с каюты не видно было носа баржи.

— Придется стать на якорь! — крикнул капитан с банки. — Держитесь крепче!

Афра вцепилась обеими руками в скамью в каюте. Корабль содрогнулся, а потом стало тихо, как в склепе.

В аббатстве Святой Сесилии никто не заметил, что Афра сбежала. По крайней мере было такое впечатление. Все шло своим чередом. Покрытие монастырской церкви подходило к завершению, а в скрипторий монахини занимались тем, что устраняли последствия пожара. Во время него пострадала только часть пола. А свитки и пергаменты уцелели, если не считать нескольких книг средней важности на нижних полках.

И тем не менее во время восстановительных работ царило подавленное настроение. Изредка монахини бросали друг на друга робкие взгляды, словно хотели сказать, что они нечаянно; но все молчали, молчали, как того требовал устав ордена. Когда работу прерывали терция, секста, дневная и вечерняя молитвы, пение монахинь звучало странно, едва ли не виновато, как будто они просили прощения.

Было ли это провидение Господне или же угрызения совести, неизвестно, но поздно вечером после вечерней молитвы мать Филиппа пошла в подвал искать Афру.

Когда она увидела платье Афры, лежавшее на соломе в углу, она вскрикнула, побежала наверх, в трапезную, где собрались монахини. Филиппа распахнула двери и закричала:

— Господь Бог вознес Афру живой на небеса!

На мгновение шепот и бормотание прекратились, и во внезапной тишине раздался голос аббатисы:

— Ты заблуждаешься, Филиппа! Молчи и не греши перед Создателем нашим. Никто, кроме Девы Марии, как учит нас святая Церковь, не был живым вознесен на небо.

— Нет, — продолжала настаивать взволнованная монахиня. — Господь Бог, оставив на земле ее земное платье, вознес ее к себе, через закрытые двери покаянной. Пойдите и посмотрите сами!

Монахини, молча следившие за перепалкой, запаниковали. Некоторые сломя голову бросились прочь из трапезной и помчались по каменной лестнице в подвал, чтобы собственными глазами узреть чудо. Остальные последовали за ними, и вскоре все столпились у решетки темницы, чтобы хоть одним глазком взглянуть на оставленную одежду. Одни молчали, другие задумчиво сжимали губы, третьи молились. Некоторые негромко вскрикивали и возводили глаза к небу.

Луитгарда воскликнула:

— Что же вы сделали с Афрой, что Господь призвал ее к себе?!

И откуда-то сзади раздался тихий голос:

— Филиппа виновата. Филиппа подожгла скрипторий.

— Да, это Филиппа разожгла огонь! — вторили другие голоса.

— Замолчите, во имя Иисуса, замолчите! — злой голос Филиппы громом разнесся под сводами подвала. Опираясь на плечо одной из монахинь, она взяла в руку разбитый сосуд.

— Сестры, послушайте меня! — крикнула она взволнованным женщинам. — Кто сказал, что это Бог забрал Афру к себе, презрев железные решетки? Кто сказал, что это был не нечистый, который раздел Афру и своим дыханием провел через прутья решетки? Все мы знаем, что только нечистый промышляет такими трюками, и только нечистый мог возжелать такую прекрасную девушку, как Афра. Поэтому не грешите в мыслях перед лицом Господа.

— Так и есть! — закричали одни.

— Чушь! — возражали другие.

А одна из монахинь принялась допрашивать:

— Разве не ты подожгла скрипторий? Разве не ты хотела избавиться от Афры? Может быть, потому, что она была так молода и прекрасна?

В покаянной стало тихо, и все взгляды устремились на Филиппу. Та сжала губы, и на лбу у нее прорезалась темная глубокая морщина. Одним уголком губ она прошипела:

— Как ты осмеливаешься обвинять меня в подобном? Господь накажет тебя!

Снова воцарилось неловкое молчание. Каждая знала, что у стен аббатства есть уши. И каждая знала, что в этом монастыре нет тайн. Но никто не решился упомянуть о системе глиняных труб. Поэтому все оцепенели, когда одна из кричавших — ее звали Евфемия, и она недавно завершила послушание — бросила в ответ:

— Вам не нужно притворяться, мать Филиппа, все здесь слышали, как вы поливали Афру грязью перед аббатисой, и как аббатиса позволила вам подло устранить Афру. Пусть Господь будет вам судьей, Филиппа! Но Он увидел вашу неправоту и призвал Афру к себе как святую.

— Она святая! — воскликнула послушница.

— Нечистый забрал ее к себе! — возразила другая.

Громче всех кричала Луитгарда:

— Афра могла прочесть «Аве Мария» на латыни!

— Но дьявол владеет латынью, — раздался голос сзади.

— Никогда! Дьявол говорит по-немецки!

— По-немецки? Чушь какая! В таком случае во Франции или Испании ему было бы нечего сказать!

Дискуссия о лингвистических познаниях дьявола становилась все оживленнее. С головы Евфемии сорвали чепец. Две монашки начали бить друг друга кулаками, и в мгновение ока разгорелась драка. Женщины царапались, кусались, наступали друг другу на ноги и таскали за волосы, и все это дополнял оглушительный визг. Это был приступ истерии, регулярно случавшийся в аббатстве, — результат вынужденного продолжительного молчания и созерцания.

Внезапно сильный сквозняк пронесся по монастырю и потушил свечи и лучины, освещавшие келью. От дыма у монахинь перехватило дыхание.

— Нам помогает Бог! — раздалось из темноты.

А тоненький голосок нерешительно возразил:

— Нечистый!

На каменных ступенях появилась высохшая, почти прозрачная фигура с пылающим факелом в руке — аббатиса.

— Вы что все, с ума сошли? — ледяным тоном произнесла она. Левой рукой она держалась за распятие, которое носила на цепочке на груди. Аббатиса протянула его опешившим монашкам. — Вы все одержимы дьяволом? — прошипела она.

Складывалось такое впечатление, что она была права. Драка монашек не прошла бесследно. Практически ни на одной женщине больше не было чепца — все головные уборы, затоптанные, валялись на полу. Некоторые монахини стояли на коленях у стены, заломив руки, в разорванных рясах, истекая кровью. Другие, плача, обнимались. Воняло тлеющей смолой, потом и мочой.

Аббатиса подошла ближе, посветила каждой в лицо факелом, как будто хотела привести всех в чувство. В глазах, смотревших на нее, читались ненависть, отчаяние и, изредка, смирение. Приблизившись к Филиппе, библиотекарю, аббатиса ненадолго остановилась. Филиппа сидела на полу, прислонившись к бочке, — ее левая нога была неестественно вывернута в сторону — и смотрела в пустоту. Монахиня не отреагировала, когда аббатиса посветила ей факелом в лицо. Потом мать настоятельница тронула Филиппу за плечо и не успела и слова сказать, как Филиппа, как мешок с мукой, завалилась на бок.

Стоявшие вокруг монашки вскрикнули и перекрестились. Некоторые, опешив, упали на колени. Прошло пару секунд, и к аббатисе вернулось обычное самообладание.

— Господь наказал ее за дьявольский проступок, — бесцветным голосом сказала она. — Да упокоится ее душа.

По традиции аббатства сестру Филиппу на следующий день завернули в холстину и положили на доску. На доске был нарисован равносторонний крест и вырезано имя монахини, раскрашенное красно-коричневой краской. Такая доска ждала каждую обитательницу монастыря. Их складывали друг на друга в склепе под церковью, и аббатиса усмотрела знак свыше в том, что доска Филиппы лежала сверху.

Священник из ближайшего города, обычно исповедовавший монахинь и служивший мессу, толстый высокомерный пьяница, который требовал за каждый ритуал натурой, — про него даже говорили, что при заключении брака он пытает счастья у невесты, — этот духовник благословил труп Филиппы, прежде чем его положили в стенную нишу и закрыли каменной плитой. Плату за свои труды — два круглых хлеба и бочонок пива — священнослужитель погрузил на свою двухколесную телегу, запряженную волами, на которой он приехал. Затем он хлестнул волов рукояткой плети и уехал прочь.

Альто Брабантский оказался в жалком положении, когда ему пришлось заканчивать икону святой Сесилии без своей модели. В его памяти остался силуэт Афры, цвет ее кожи, все тени, отбрасываемые округлостями ее тела. Для вида Альто поинтересовался, куда подевалась его натурщица, но, кого бы он ни спросил, все только пожимали плечами и обращали взоры к небу.

Когда художник только начинал свою работу, никто не интересовался процессом создания иконы, зато теперь, когда он заканчивал, она вызвала бурю интереса. После часовых молитв — заутрени и утренней молитвы — монашки маленькими группами прокрадывались на склад, где художник наносил тонкой кистью последние штрихи на икону святой Сесилии. Восхищенные теплом, которое излучало ее тело, некоторые падали перед иконой на колени или плакали от умиления.

В середине ноября, когда уже ударили первые морозы, перестройка церкви начала подходить к концу. Уже постелили новую крышу и убрали леса с внешней стороны. Выдержанная внутри в серых и розовых тонах, со стремящимся вверх, к небу, куполом, церковь освещалась таинственным светом, когда солнце светило через высокие витражные окна.

Но больше всего восхищения досталось Альто Брабантскому, когда он установил триптих с иконой святой Сесилии. Он сам чувствовал то же, что и монахини. Он видел в Сесилии только Афру. Монахини тоже восхищались изображением не Сесилии, а Афры, которая внезапно исчезла или вознеслась на небо, как Дева Мария.

Ко дню освящения церкви монахини тщательно вычистили все аббатство. Все окна были занавешены красными полотнами. У каждой двери горели факелы из свежесрубленной ели. Около десяти часов на внутренний двор монастыря въехала повозка, запряженная шестью лошадьми, за ней следовали наездники с красно-белыми знаменами и семь фургонов. Монахини стояли полукругом, в центре была аббатиса. Не успела еще повозка с нарисованным на ней красным орнаментом и гербом остановиться, как с козел соскочил лакей в парадной одежде, распахнул двери и подставил лесенку. И тут же в дверях показалась сгорбленная полная фигура епископа Ансельма Аугсбургского.

Монахини преклонили колени и перекрестились, когда из повозки вышел господин в расшитых золотом одеждах поверх ярко-алого дорожного костюма. Согласно обычаю, аббатиса поцеловала его перстень и поприветствовала дорогого гостя. В повседневной молчаливой жизни монастыря такое событие значило гораздо больше, чем просто разнообразие. Целый день можно было не соблюдать обет молчания. А о скудной пище — настоящей причине того, что монахини были скорее похожи на нищих, — можно было забыть на весь день.

Для его преосвященства и его свиты монахини подготовили праздничную трапезу, в соответствии с торжественностью повода и временем года: дичь из окрестных лугов и лесов, рыбу из ближайшей реки, сома и несоленую форель, овощи и травы из сада за стенами монастыря и печенье, аромат которого был слышен везде во дворе. В сосудах было даже вино из Бодензее, для монахинь это граничило с грехом сладострастия. О пиве можно даже умолчать.

Хор монахинь тонкими голосами выводил «Аллилуйя», а сопровождающие епископа каноники (члены капитула), бенефиции и старшие священники надели свои роскошные одежды и направились к церкви. Когда епископ Ансельм вошел в новое здание, в аббатстве пахло свежей известью и краской, воском и ладаном. Он одобрительно оглядел новый Божий дом. И тут епископ остановился. Вся процессия застыла на месте. Взгляд Ансельма остановился на иконе святой Сесилии. Сопровождающие лица тоже, казалось, были обеспокоены видом святой.

Альто Брабантский незаметно наблюдал за этой сценой, стоя за колонной. У него было недоброе предчувствие. Тут процессия снова пришла в движение. Седой священнослужитель так засмотрелся на святую, что следовавшему за ним пришлось подтолкнуть его в спину.

Все время, пока длился обряд благословения, Альто не спускал глаз с епископа. Казалось, что Ансельм не обращает на икону никакого внимания; но художник опасался, что это отсутствие интереса было показным или же грозило сущей клерикальной бурей. Подобное могло оставить Альто без работы на долгие годы.

Во время праздничной трапезы, когда столы поставили подковой и накрыли белыми скатертями, труппа бродячих музыкантов исполняла народные и пастушьи песни и еще две уличные песни того времени. Два парня, один с рожком, второй с корнетом, выводили мелодию, девушка с шестиструнной гамбой и еще одна, с тамбурином, задавали ритм.

Между рыбой и дичью, которую толстый епископ ел руками, Ансельм вытер рот рукавом своего дорогого одеяния и спросил аббатису, сидевшую слева от него:

— Скажите, мать настоятельница, кто рисовал триптих святой Сесилии?

— Брабантский художник, — ответила аббатиса, ожидавшая критики, — он не очень известен и рисует не совсем так, как нам бы хотелось, но он не требует такой платы, как известные художники Нюрнберга и Кельна. Изображение, кажется, вам не очень по нраву, ваше преосвященство?

— Вовсе нет, напротив, — ответил епископ, — мне еще никогда не доводилось видеть такого прекрасного и чистого изображения святой. Как зовут этого художника?

— Альто Брабантский. Он еще здесь. Если хотите с ним поговорить… — Аббатиса послала за Альто, занявшим место в дальнем конце стола.

В то время как епископ чавкал и хрюкал, чтобы показать, как ему понравилось жаркое из косули, подошел Альто и смиренно поклонился. При этом он втянул голову в плечи, отчего его горб стал казаться еще больше.

— Итак, ты — тот самый художник, так точно нарисовавший святую Сесилию, что можно подумать, что она вот-вот сойдет с иконы?

— Истинно так, ваше преосвященство.

— Ради всех херувимов и серафимов! — Епископ с грохотом поставил на стол бокал с вином. — Тебе удалось создать настоящий шедевр! Святой Лука не смог бы этого лучше. Напомни мне, как твое имя.

— Альто Брабантский, ваше преосвященство.

— И что привело такого человека, как ты, на юг?

— Искусство, мой господин, искусство! Во времена чумы и голода не часто встречаются такие заказы.

— Так что ты смог бы вскоре поступить ко мне в услужение, мастер Альто?

— Конечно, ваше преосвященство, если вам подходит мой скромный талант. Я хотел завтра ехать в Ульм и дальше в Нюрнберг в поисках новых заказов.

— Вздор! Ты поедешь со мной! Стены моего дворца голые, а я уже давно вынашиваю одну идею. — Опершись на локти, епископ Ансельм перегнулся через стол. — Хочешь послушать?

Художник подошел к нему.

— Конечно, ваше преосвященство.

— Я хочу, чтобы ты нарисовал мне галерею святых: Барбару, Катарину, Веронику, Марию Магдалину, Элизабет, можно еще Деву Марию — каждую в натуральную величину и, — он подозвал художника поближе, — каждую, какой ее создал Бог, так, как ты нарисовал святую Сесилию. И я хотел бы, чтобы тебе позировали самые красивые дочери горожан, — по лицу Ансельма пробежала коварная ухмылка.

Альто промолчал. Идея епископа была, конечно же, необычной и довольно привлекательной. И в первую очередь это давало ему по меньшей мере год безбедного существования. На секунду он вспомнил об Афре, которой был обязан этим признанием. Уже несколько недель она ждала его в Ульме. Мастер растерялся.

— О, я понимаю, — продолжил епископ, заметив нерешительность Альто. — Мы не оговорили твое вознаграждение. Конечно же, ты не станешь работать просто так, мастер Альто. Скажем, сто гульденов. При условии, что ты сможешь немедленно приступить к работе.

— Сто гульденов?

— За каждую картину. Если будет двенадцать святых, получится тысяча двести гульденов. По рукам?

Альто покорно кивнул. Ему еще никогда не предлагали столь щедрый гонорар. Такая сумма означала, что в будущем Аль го сможет браться не за всякий заказ. Что ему больше не придется рисовать потолочные фрески — отвратительная, неблагодарная работа для того, кого судьба наказала горбом.

— Дело в том, — нерешительно начал Альто, — что у меня есть кое-какие дела в Ульме. Если вы не возражаете, ваше преосвященство, то я приеду через две недели.

— Через две недели? Мастер, ты с ума сошел?! — епископ повысил голос. — Я предлагаю тебе просто королевский заказ, а ты мне говоришь, что заедешь через две недели? Послушай меня, несчастный маляр: или ты едешь с нами немедленно, или заказа не будет. Я найду кого-нибудь другого, кто нарисует мне галерею святых. Завтра утром, в семь часов, мы выезжаем. В последней повозке есть место для тебя. Подумай еще раз как следует.

Альто Брабантскому думать было не о чем.

Глава 2

До самого неба и выше

— Рыбная Афра, рыбная Афра, — кричали уличные мальчишки ей вслед, когда Афра, улыбаясь, шла на ближайший рынок с корзинами, полными речной рыбы, в каждой руке. Все боялись уличных мальчишек Ульма за их острый язык, ведь они еще и не такое могли сказать.

С тех пор как Афра сбежала от Мельхиора фон Рабенштайна, прошло шесть лет. Обстоятельства, из-за которых она пошла на это, и страшные события того времени девушка изгнала из памяти, но иногда, когда ее начинала мучить совесть, она уговаривала себя, что это все ей только приснилось: как ее изнасиловал ландфогт, как она родила ребенка и оставила его в лесу, как пробиралась через лес. Афра не хотела вспоминать даже о своей короткой жизни в монастыре, хотя это вызывало только мысли о лицемерных, завистливых, желчных монашках.

Так вышло, что рыбак Бернвард, женатый на сестре Альто Брабантского, искал девушку, которая продавала бы для него рыбу и помогала бы его жене по хозяйству. А то, что Афра умеет работать, Бернвард заметил уже через несколько дней. Поначалу она еще ждала Альто, но через шесть недель от него по-прежнему не было ни слуху ни духу, и девушка начала постепенно его забывать. Агнес, жена Бернварда, хорошо знавшая своего горбатого брата, сказала, что надежность никогда не была его добродетелью, он ведь художник.

Рыбак Бернвард и его жена жили в небольшом трехэтажном фахверковом домике, там, где Блау впадает в Дунай. К воде спускались три деревянные террасы, а кладовая дома служила складом для сушеной и копченой рыбы. Живя в этом доме, деваться от запаха рыбы было просто некуда. Со стороны улицы над входом в дом, где обычно было множество развешенных для просушки рыбачьих сетей, красовался цеховой знак с двумя скрещенными в виде буквы X щуками.

Тот, кто подобно Бернварду жил в рыбацком квартале, наверняка не принадлежал к числу богатых людей города: богатство Ульма досталось золотых и серебряных дел мастерам, пряхам и торговцам, — но бедняком он тоже не был. Даже такой рыбак, как Бернвард, высокий сорокалетний мужчина с волосами до плеч и кустистыми темными бровями, по праздникам носил воскресное платье из тонкого сукна. А Агнес, его жена, такого же возраста, как и он, хотя трудовая жизнь и состарила ее раньше времени, иногда прихорашивалась не хуже богатой купеческой вдовы, которых в Ульме было немало.

Вообще в то время женщин было больше, чем мужчин, но нигде это не было так заметно, как в Ульме. Мало того, что мужская часть населения и так сократилась из-за войн, крестовых походов и несчастных случаев, так еще купцы и ремесленники оставляли женщин на месяцы и даже на годы.

Бернвард вел скорее скромный образ жизни. Из-за своей профессии он не удалялся от дома больше чем на милю, в основном вниз по течению реки, где кожевники сбрасывали отходы в реку и где водились самые крупные сомы и лососи. У рыбака не было сыновей, а его единственную дочь прибрал Господь, поэтому он и его жена относились к Афре как к родной дочери.

Ей жилось так хорошо, как никогда прежде, хоть она и работала с утра до вечера. В любую погоду, и в ветер, и в дождь, и в снег, Афра уже в шесть часов утра была на рынке перед ратушей и продавала рыбу, которую Бернвард поймал за ночь. Труднее всего было солить рыбу в огромных бочках. Нужно было натирать солью слой за слоем. В такие минуты Афре хотелось, чтобы сестра Альто вышла замуж за золотых дел мастера или по крайней мере за суконщика.

Уже долгие годы страна страдала от ледяного холода. С севера постоянно дули ледяные ветры. Солнца почти не было видно. Низкие темные тучи неделями застилали небо, и бродячие проповедники уже не в первый раз предвещали близкий конец света. На Рейне и Майне больше не вызревал виноград, а рыба вся уходила на дно водоемов. Иногда Бернвард приносил домой только одну тощую щуку и пару костистых уклеек.

Однажды в поисках заработка Бернвард переходил Соборную площадь, где уже на протяжении тридцати лет строился новый собор. Совет города и богатые горожане приняли решение возвести к вящей славе Господа собор, который бы еще и ясно свидетельствовал о благосостоянии и богатстве города, собор, превосходящий по размерам все крупнейшие соборы.

Поначалу над ними все смеялись, так как в Ульме не было даже собственного епископа, но сооружение с каждым днем росло. На строительстве была задействована тысяча рабочих. Некоторые приезжали издалека, из Франции и Италии, где уже приложили руку к строительству соборов в новом стиле.

Время было обеденное, и каменщики и плотники, каменотесы и рабочие, возводившие леса, зябко поеживаясь, бродили по площади, поедая свой кусок хлеба и запивая его водой из больших кувшинов, которые передавались от человека к человеку. Настроение мужчин, возводивших самый красивый и роскошный собор в мире, было скорее подавленным, чем радостным.

Поэтому Бернвард обратился к главному архитектору Ульриху фон Энзингену с предложением кормить рабочих за скромную плату. Главному архитектору это предложение понравилось. Он сказал, что голодные каменщики возводят неровные стены, а снедаемые жаждой плотники делают кривые перекрытия. Таким образом, Бернвард нашел себе работу, обещавшую ему заработок на всю оставшуюся жизнь, — ведь собор за человеческий век не возвести.

К северу от уходившего в небо здания плотники соорудили из досок и балок столовую, каменщики сделали плиту с шестью очагами, а цех столяров позаботился о том, чтобы обставить столовую простыми столами и скамьями. Агнес, жена Бернварда, взяла на себя кухню. В основном она готовила густые супы. Особенно всем полюбился ее рыбный суп — отвар из остатков рыбы, костей и пряных овощей. Иногда, когда ветер дул с юга, его манящий аромат разносился по переулкам.

Но наибольшей популярностью в столовой при соборе пользовалась Афра, трактирщица. Ей всегда удавалось найти правильный подход к грубым рабочим, и она не сердилась, если плотники — самые грубые из цеховых, принимавших участие в строительстве собора, — шаловливо щипали ее за зад. Такие вольности поощрялись тем, что нашалившим подливали негустое темное пиво, появившееся благодаря особому разрешению совета горожан — исключительно во славу Божью.

Конечно, Бернвард знал о привлекательности своей трактирщицы. Не без корысти он покупал ей платья из сукна, которое торговцы привозили из Италии, он даже платил Афре деньги, которые она могла откладывать.

Хотя Афра и вращалась в среде ремесленников, она мало знала о том, что происходит вокруг. А тем временем стали происходить странные вещи, о которых никто не говорил. Казалось, что отдельные цеха за стенами столовой начинали ненавидеть друг друга, каменотесы — каменщиков, плотники — кровельщиков. Они рисовали на камнях и балках тайные знаки, треугольники и квадраты, ленты и спирали, которые мог расшифровать только посвященный. Для работы они использовали странные инструменты: угольники, циркули и круги, поделенные на триста шестьдесят секторов, со стрелкой, поворачивавшейся вокруг своей оси.

Заметнее всего были применяемые машины — деревянные чудовища с колесами, внутри которых находились женщины и дети, чтобы поддерживать их в движении и вращении. Рычаги, такие длинные, что их концы касались земли, поднимали в воздух камни и скрипели под их тяжестью. У нефа, давно ставшего выше самого высокого в городе здания, все еще не было купола, так как Ульрих фон Энзинген, архитектор, отдавал приказ достроить еще этаж, едва достигнув запланированной высоты. Изнутри собора можно было увидеть небо, но чаще всего восхищение вызывали тросы, опутавшие хоры подобно огромной паутине и служившие для обозначения углов и прямых в нефе.

И за всем этим стоял мастер Ульрих, человек, окруживший себя аурой неприступности, словно отшельник. Очень мало кто видел его, но все считали архитектора необыкновенным. Только в утренние часы его тень появлялась над складами, а на высоких лесах раздавались его шаги, но его самого видно не было. Свои указания Ульрих фон Энзинген раздавал только десятникам цехов. Для того чтобы принять его указания, им каждый раз нужно было взбираться на самые высокие леса над порталом, где мастер Ульрих сидел над планами и чертежами, одержимый идеей построить самый высокий собор, который когда-либо возводил человек.

В свободное время Афра со страхом наблюдала за ростом собора. Она просто не могла себе представить, что люди голыми руками способны построить такое высокое каменное здание. У нее в голове не укладывалось, что стены и колонны, без всякой видимой опоры уходившие в небо, могли противостоять осенним бурям, вырывавшим с корнем вековые дубы, и оставаться нерушимыми. Должно быть, думала девушка, мастер Ульрих — чародей.

Афра еще ни разу не встречалась с архитектором, потому что он избегал даже обедать вместе с рабочими в столовой. Были такие плотники, которые утверждали, что его вообще не существует, другие считали его призраком, потому что только слышали о нем, но никогда не видели. И даже отблески света, которые можно было заметить в домике высоко над западным порталом долгими вечерами, ни в чем не могли их убедить.

В один из немногих теплых вечеров, когда так и хотелось совершить что-нибудь необычное, Афра решилась. Она взяла бутылку пива, завернула ее в передник и пошла к западному порталу. Девушка часто восхищалась ловкостью каменщиков и плотников, которые быстро взбирались с этажа на этаж, пока не оказывались наверху. На пятой платформе Афра остановилась передохнуть, а потом, кряхтя, преодолела последние три этажа. Ей казалось, что легкие вот-вот разорвутся от частого дыхания.

Высоко над крышами города было на удивление тихо. Далеко внизу бархатно-черная темнота поглотила дома и улицы. То тут, то там вспыхивали факелы и фонари. Река за стенами города купалась в белом, как молоко, лунном сиянии. Посмотрев направо, Афра увидела рыбацкий квартал и даже различила небольшой дом Бернварда.

В хижине горел свет. Она вовсе не была такой маленькой и открытой всем ветрам, как это казалось снизу. Афра пригладила волосы, растрепавшиеся во время подъема, потом развязала передник и вынула оттуда бутылку пива. Сердце ее бешено колотилось, и не только из-за трудного подъема, но и потому, что она не знала, что сказать загадочному Ульриху фон Энзингену. Наконец девушка собралась с духом и открыла дверь.

Скрипучий звук, немного похожий на мяуканье кошки, казалось, нимало не помешал мастеру Ульриху. Он стоял лицом к Афре, склонившись над чертежом, и проводил прямые линии при помощи линейки и мела. При этом архитектор монотонно бормотал: шестьдесят, сто двадцать, сто восемьдесят.

Мастер Ульрих был мужчиной высокого роста с темными густыми волосами, доходившими ему почти до плеч. На нем был кожаный камзол с широким поясом. Когда Афра поставила на стол бутылку, архитектор даже не поднял глаз. А поскольку девушка не отваживалась оторвать мастера от работы, то так они и стояли друг напротив друга.

— Шестьдесят, сто двадцать, сто восемьдесят, — повторил Ульрих фон Энзинген и тут же тем же тоном продолжил: — Что тебе нужно?

— Я принесла вам попить, пиво из столовой. Я Афра, трактирщица.

— Разве я просил? — Мастер по-прежнему не удостаивал Афру взглядом.

— Нет, — ответила она. — Я просто подумала, что глоток пива облегчит вам работу.

Снова повисла бесконечно длинная пауза, и Афра уже начала сожалеть о своем необдуманном поступке. Ульрих фон Энзинген, может быть, и был одаренным архитектором, но приятным собеседником он уж точно не являлся. И тут он поднял взгляд.

Афра испугалась. В его темных глазах было что-то настолько пронзительное, что трудно было оторваться. Не сводя с нее колючего взгляда, Ульрих фон Энзинген кивнул на подоконник, где стояли два деревянных жбана, каждый высотой с локоть.

— Вижу, о вас не забывают, — извиняющимся тоном заметила Афра. И, когда Ульрих снова склонился над чертежами, она огляделась. Все стены были увешаны увеличенными чертежами ребристых сводов, краеугольных и цокольных камней, капителей, набросками окон и розеток. На ящике напротив окна грудой лежали сложенные чертежи. На шкафу слева от двери висело еще одно полотно. Значит, именно здесь и рождается гигантское сооружение.

Восхищение Афры возрастало. Она искала взгляд Ульриха фон Энзингена, но он смотрел только на свои чертежи. Он, должно быть, сумасшедший, думала девушка, но, возможно, только сумасшедший может справиться с такой огромной работой.

Афра смущенно теребила передник.

— Простите мое любопытство, но я хотела увидеть человека, который все это придумывает, — наконец сказала она.

Мастер Ульрих скривился. Теперь он ясно дал понять, что разговор ему неприятен.

— В таком случае ты получила, что хотела.

— Да, — ответила Афра, — о вас столько всего необычного говорят. Некоторые рабочие даже думают, что вас не существует. Представляете, мастер Ульрих? Они думают, что чертежи, которые здесь лежат, нарисовал дьявол.

По лицу Ульриха пробежала ухмылка. Но он тут же взял себя в руки. Со свойственным ему угрюмым выражением лица он проворчал:

— И ты отрываешь меня от работы только затем, чтобы сообщить мне это? Как там, говоришь, тебя зовут?

— Афра, мастер Ульрих.

— Ну хорошо, Афра. — Архитектор поднял взгляд. — Теперь, когда ты взглянула в глаза нечистому, можешь уходить. — И с этими словами он снова склонился над столом, и в его осанке было что-то угрожающее.

Афра молча кивнула, но все ее существо было возмущено таким негалантным обхождением. Спускаться при слабом свете луны оказалось намного труднее, чем подниматься. Почувствовав под ногами твердую почву, девушка с облегчением вздохнула.

Встреча с Ульрихом фон Энзингеном произвела на Афру глубокое впечатление. Было что-то величественное в его гордой осанке и своеобразных жестах, что-то необычное, что привело Афру в восхищение. Она поймала себя на том, что днем постоянно смотрит вверх, на хижину, блуждает взглядом по лесам. Но ни на следующий день, ни через день мастера Ульриха Афра не увидела.

Само же строение, которому она раньше мало уделяла внимания, теперь начало ее живо интересовать. По крайней мере раз в день девушка обходила неоконченный неф и отмечала все изменения, происшедшие за день. И впервые Афре пришла в голову мысль о том, что в жизни есть более важные вещи, чем те, которые случались с ней до сих пор.

Через две недели после встречи на лесах Афра поздно вечером выходила из столовой. Как раз когда она поворачивала на улицу, ведущую от Соборной площади к Рыбацкому кварталу, мимо нее прошли две темные фигуры. Таких в Ульме было немало, потому что столь большой проект, как постройка собора, привлекал немало всякого сброда. Но одежда обоих заставила Афру насторожиться. Хотя было совсем не холодно, на них были широкие черные плащи с надвинутыми на лица капюшонами. Спрятавшись в тени крыльца, Афра увидела, как оба прокрались к строительной площадке. То, что они в своих длинных плащах вскарабкались по лесам и, добравшись до верха, исчезли в хижине мастера Ульриха, не предвещало ничего хорошего. Сидя в своем укрытии, Афра думала о том, каковы могут быть причины для такого позднего визита к мастеру, но не могла найти подходящего объяснения.

Пока она размышляла, оба мужчины снова появились на лесах. Они торопились. Скорее скатившись, чем спустившись, по лестницам, они пересекли большую площадь и, озираясь по сторонам, как воры, исчезли в Оленьем переулке. Афре показалось, что ее ударили. Напрасно она искала глазами дозорного. Что делать дальше, она не знала.

Может быть, после всего, что с ней случилось, у нее слишком плохое мнение о людях. Ведь не обязательно под каждым черным капюшоном скрывается негодяй. С другой стороны, думала она, разумного объяснения тому, что две подозрительные фигуры вскарабкались ночью по строительным лесам, скрылись в хижине мастера Ульриха, а потом поспешно бросились прочь, не было. Афра еще помнила, как она взбиралась наверх и как потом было трудно спускаться. Но в такой ситуации она снова решила подняться на леса.

В хижине высоко вверху по-прежнему горел свет. Было уже за полночь, и лестницы были влажными и скользкими от росы. На каждом этаже Афра останавливалась и вытирала руки о юбку. Наконец она была у цели.

— Мастер Ульрих, — негромко позвала девушка, прежде чем открыть дверь. Дверь была слегка приоткрыта. Когда Афра осторожно вошла, ее глазам предстала картина разрушения. Все чертежи, эскизы и планы лежали, разорванные, на полу. На столе с чертежами мерцала свеча. Еще одна свеча горела под столом — довольно необычное место для источника света.

Присмотревшись к свече внимательнее, Афра сделала удивительное открытие: свеча была обвязана восковым шнуром, который тянулся в двух сантиметрах над полом к шкафу возле двери. Афре потребовалась секунда, чтобы понять, зачем нужно это хитрое приспособление. Она распахнула двери шкафа.

На полу, скрючившись, связанный по рукам и ногам грубой веревкой, лежал Ульрих фон Энзинген. Голова его была повернута набок, он не шевелился.

— Мастер Ульрих! — вскричала Афра. Она в отчаянии схватила архитектора за ноги и попыталась вытащить его из шкафа. При этом она поскользнулась и рухнула спиной на пол. В то же мгновение свеча под столом упала, шнур загорелся, и пламя начало медленно приближаться к шкафу.

И прежде чем Афра успела затоптать пламя, некоторые чертежи, лежавшие на полу, загорелись. Афра не знала, что делать, тушить ли сначала огонь или же вытаскивать мастера Ульриха из комнаты. Она не знала, хватит ли ей сил вытащить из шкафа тяжелого мужчину. Поэтому она бросилась тушить пожар. Схватив сложенный пергамент, попавшийся ей под руку, девушка стала сбивать им огоньки пламени, пока от них не остался только пепел. Сгоревший пергамент распространял отвратительный запах и дымился.

Афра сильно закашлялась и стала вытаскивать мастера Ульриха из тесного узилища. Она почувствовала, что его мощное тело начало шевелиться. Голова безвольно запрокинулась набок. Тут девушка заметила, что у архитектора во рту кляп из ткани и кожи. Ей стоило немалых усилий вынуть его. Потом она обхватила голову мастера двумя руками и стала трясти.

Наконец Ульрих фон Энзинген открыл глаза. Он удивленно озирался по сторонам, как будто ему приснился плохой сон. Афре даже показалось, что он ничего не понимает. Но больше всего его удивило присутствие Афры. Он сдвинул брови и тихо прошептал:

— Разве ты не…

— Афра, трактирщица из столовой, совершенно верно.

Архитектор покачал головой, как будто хотел сказать: ничего не понимаю. Но вместо этого он с упреком произнес:

— Ты не могла бы наконец развязать мои путы? — И протянул к Афре руки.

С помощью ногтей и зубов Афра сумела освободить Ульриха от веревки. И пока он растирал красные полосы на руках и ногах, Афра спросила:

— А что, собственно, произошло, мастер Ульрих? Вас хотели убить. Посмотрите на этот шнур. Догорев, свеча должна была его поджечь. Тогда загорелся бы весь дом. Вам оставалось жить не больше часа.

— В таком случае ты спасла мне жизнь, госпожа Афра?

Девушка пожала плечами.

— Так велит христианская любовь к ближнему, — насмешливо ответила она.

— Ты не останешься внакладе. Твое платье сильно пострадало. Я велю прислать тебе новое.

— Упаси Боже!

— Нет-нет. Если бы не твоя помощь, я бы самым жалким образом сгорел и мой собор никогда не был бы окончен, по крайней мере так, как я себе это представляю.

Афра посмотрела архитектору в глаза, но не сумела выдержать его пронзительного взгляда ни секунды. Она смущенно отвела взгляд и сказала:

— Вы странный человек, мастер Ульрих. Вы едва избежали смерти, а уже думаете о том, что будет с этим проклятым собором. Неужели же вам совершенно неинтересно, кто таким подлым образом пытался вас умертвить? Кто бы за этим ни стоял, эти двое основательно подготовились.

— Двое? — Ульрих удивленно посмотрел на нее. — Откуда ты знаешь, что их было двое? Я видел только одного. Он ударил меня. А потом я потерял сознание.

— Я их видела — двух мужчин в широких черных плащах с капюшонами. Я шла домой, когда наши пути пересеклись. Они показались мне подозрительными. Поэтому я проследила за ними. Когда я увидела, что они среди ночи лезут на леса, я заподозрила неладное.

Ульрих фон Энзинген благодарно кивнул. Наконец он поднялся. И тут произошло то, чего Афра никак не ожидала, что казалось ей настолько же невозможным, как вознесение святой Богородицы: Ульрих подошел к ней близко-близко и вдруг резко обнял.

Такое внезапное проявление признательности показалось Афре очень неожиданным. Не зная, как реагировать, она опустила руки, а голову повернула в сторону. Девушка чувствовала крепкое мужское тело и сильные мужские руки, обнимавшие ее. И хотя она тысячу раз клялась себе в том, что никогда в жизни не будет с мужчиной, Афра не могла отрицать, что ей было очень приятно. Она сдалась и прижалась к нему — в то мгновение длиною в вечность, когда Ульрих фон Энзинген обнял ее и не отпускал.

Позже Афра спрашивала себя: сколько же длилось это объятие, которое должно было сыграть в ее жизни ключевую роль. И она не смогла бы ответить, были ли это секунды, минуты или часы. Время было бессильно. Этой ночью она вернулась домой, окрыленная не изведанным ранее чувством, смущенная и сконфуженная.

Весть о нападении на архитектора распространилась на следующий день со скоростью пожара. Мастер Ульрих назначил за поимку преступников сто гульденов. Но хотя стража прочесала все уголки города, где собирались подозрительные личности, поиск не дал результатов. Всех также очень сильно взволновало известие, что именно Афра, трактирщица, спасла архитектору жизнь. Что, спрашивается, делала девушка в полночь на лесах?

Некоторые жители Ульма подозревали, что инициатором покушения на архитектора был епископ Ансельм Аугсбургский. Говорили, что он не может смириться с тем, что из-за Ульмского собора его собственный оказывается как бы в тени. Другие говорили, что встречали двух бенедиктинцев, проповедовавших о падении христианской веры и называвших устремленный в небо собор, строившийся по ту сторону Рейна, не иначе как проявлением высокомерия. Говорили, что они ведут учет неканоническим строениям, которые хотят разрушить с помощью своих молитв или применения механической силы.

Горожане Ульма разделились из-за строительства собора на две партии. Одни по-прежнему считали, что мастер Ульрих должен продолжать строительство собора, равного которому нет во всей стране. Вторая партия придерживалась мнения, что такой огромный дом Бога свидетельствует скорее о чванливости и гордыне, чем о благочестии горожан. Мол, на те деньги, что богатые патриции потратили на строительство собора, можно было бы совершить массу добрых дел и помочь многим людям.

С тех пор как распространился слух о том, что Ульрих хочет построить еще один этаж, горожане с опаской поглядывали на верхнюю галерею нефа. Уже третий раз по сравнению с первоначальными чертежами надстраивался собор. Неужели же Бог и все святые отвернулись от этого мастера Ульриха?

Каждый вечер перед наступлением темноты люди собирались на большой площади перед собором, и начинались ожесточенные дискуссии. И постепенно росло число тех, кто требовал, чтобы Ульрих фон Энзинген не перегибал палку и наконец начал стелить крышу над нефом. Такое настроение вызвало немалое беспокойство среди старших рабочих, особенно оно возросло после того, как одного из них оплевали, облили смолой и закидали тухлыми яйцами.

В один из таких напряженных вечеров, когда противники и сторонники строительства яростно спорили друг с другом, на площади образовалась толпа и люди начали скандировать:

— Мастер Ульрих, спускайся вниз! Мастер Ульрих, спускайся вниз!

В принципе, никто не рассчитывал на то, что нелюдимый архитектор пойдет на поводу требований толпы. Но тут толстуха, известная своим громким голосом, протянула руку и закричала:

— Там! Вы только поглядите!

Все взгляды устремились на верхнюю платформу строительных лесов. Крики смолкли. С открытыми ртами все следили за статным мужчиной, который, словно паук по паутине, спускался вниз по лестницам. Один старик негромко воскликнул:

— Это он! Я его знаю! Это Ульрих фон Энзинген!

Спустившись вниз, мастер быстро пошел по направлению к необработанному тесаному камню, лежавшему у северной стены нефа. Одним движением Ульрих вскочил на камень и уверенно посмотрел в толпу. Было тихо, слышалось только карканье ворон над высокими лесами.

— Слушайте меня, граждане Ульма, граждане этого великого гордого города! — Мастер Ульрих скрестил на груди руки, и это движение еще больше усилило ощущение непредсказуемости, исходившее от него.

А сбоку, неподалеку, так, чтобы ее присутствие не осталось для него незамеченным, среди слушателей стояла Афра. Голова ее горела, словно девушка засунула ее в печку. Со времени той странной встречи в хижине она больше не видела мастера Ульриха. То происшествие смутило ее, и она все еще страдала от этого. Нет, не то чтобы она испытывала боль или сожаление, напротив. Все внутри нее горело от неуверенности, ее чувства словно бы раздвоились.

Афра не знала, смотрел ли он на нее или просто в никуда, когда начинал свою речь.

— Когда вы, граждане Ульма, тридцать лет назад приняли решение о том, что на этом месте должен стоять собор, достойный вашего города и его жителей, мастер Парлер пообещал вам, что окончит его строительство на протяжении человеческой жизни. Все замечательно. Человеческая жизнь — для каждого из вас это долгий срок, а для собора, достойного так называться, это мгновение. Древние римляне, которые до сих пор являются примером для нас, любили одну поговорку. Послушайте: Tempora mutantur nos et mutamur in illis. Это означает: времена меняются, и мы вместе с ними. Таким образом, со временем меняюсь я, меняетесь вы. То, что тридцать лет назад нам очень нравилось, сегодня вызывает только сочувствие. А иногда все происходит совершенно наоборот. Разве не правда, что этот собор, который стремится к небу у вас на глазах, прекраснее, великолепнее и чудеснее, чем тот, который тридцать лет назад начинал строить мастер Парлер?

— Тут он прав, — крикнул богато одетый купец в шапке набекрень.

А старик с белой бородой и мрачным взглядом ядовито проговорил:

— Было бы еще лучше, если бы то количество денег, которое поглощает наш собор, не было бы столь очевидно. Я уже начинаю сомневаться, что высота нашего собора — во славу Божью.

Старика поддержали многие, и он купался в лучах недолгой славы, которой был обязан своей речи. Он запрокинул голову назад, и его борода стала торчком. Наконец он добавил:

— Мастер Ульрих, мне кажется, что слава Божья вам скорее безразлична. Гораздо больше вас интересует собственная слава. Иначе как объяснить то, что у собора уже девять этажей вместо запланированных пяти?

Тут мастер Ульрих показал пальцем на старика и крикнул:

— Как твое имя, горлопан? Назови его громко, чтобы все слышали.

Старик заметно испугался и несколько неуверенно ответил:

— Я — красильщик Себастиан Гангольф, и я не позволю вам называть меня горлопаном.

Стоявшие вокруг одобрительно закивали.

— Неужели? — едко заметил Ульрих. — Тогда лучше бы ты был поосторожнее в выражениях и не говорил о вещах, в которых ничего не понимаешь.

— Да что тут понимать, — вмешался франтовато одетый юноша. Его звали Гульденмунт, он был одет в броскую, длинную, до икр, накидку и был похож на члена городского совета. Но больше всего бросались в глаза его высокомерные манеры. Таких, как он, в Ульме было немало — молодых людей, унаследовавших отцовское дело, которым было нечего делать, кроме как тратить наследство отца.

— То, что именно ты ничего не понимаешь в строительстве, меня не удивляет, — возмутился мастер Ульрих, — я думаю, что твое главное занятие состоит в том, чтобы решить, какому наряду сегодня отдать предпочтение. Нет, тут уж никакого времени не хватит, чтобы вникнуть во все тайны строительства.

После этих слов мастера Ульриха раздался взрыв хохота. Но юный франт не сдавался:

— Тайны? В таком случае раскрой же нам тайну, почему наш собор должен быть девятиэтажным, а не пятиэтажным, как задумал мастер Парлер.

Секунду Ульрих фон Энзинген колебался, стоит ли посвящать жителей Ульма в тайны строительства соборов, но потом понял, Что это единственная возможность привлечь общественное мнение на свою сторону.

— Все значительные строения на нашей земле, — начал он издалека, — окутаны загадками. Многие из этих загадок были разгаданы спустя столетия, над другими мы все еще бьемся. Только подумайте о великих египетских пирамидах. Ни один человек никогда не сможет понять их назначение и как удалось поднять на такую высоту и с такой точностью тесаный камень высотой в человеческий рост. Вспомните о римском зодчем Витрувиусе, который с помощью обелиска построил самый большой на земле хронометр — часы, циферблат которых был величиной с эту площадь, и они показывали часы, дни и месяцы, и даже времена года. Или вспомните собор в Аахене. Восьмиугольник в центре его не только дает указания посвященным на главы Святого Писания — с помощью солнечных лучей, которые падают через окна в определенные дни, он еще позволяет нам вычислить важные астрономические даты. Или вспомните о четырех всадниках в Бамбергском соборе, обращенных в камень. Никто не знает их назначения или их прототипов. Они просто появились там с наступлением дня. А что касается вашего собора, граждане Ульма, то в нем будет более чем одна тайна. Но если я вам сегодня их открою, они перестанут быть тайнами. Ведь люди должны тысячелетиями ломать себе голову над тем, какое послание хотел передать им мастер Ульрих. Каждое настоящее произведение искусства хранит свою тайну. Мастер Парлер, подготовивший первые чертежи для этого собора, жил в другое время, и, уж простите меня, он не был гением. Мистика чисел не играла никакой роли в его расчетах. Иначе бы он не придавал такого значения числу пять: пять окон с каждой стороны, высота нефа — пять этажей. Меня даже пугает, что он придавал такое значение числу пять, потому что у этого числа дурная слава.

Слушатели заволновались. Афра поднесла руку ко рту и бросила на собор испуганный взгляд.

— Не верите, граждане Ульма? — продолжал мастер Ульрих. — Посчитайте на пальцах: один — священное число Творца. Как в семени растения скрыт весь его последующий рост, так и Создатель уже содержал в себе весь наш мир. Два — число гармонии и равновесия души и тела, — при этом взгляд архитектора скользнул по Афре. — Три — самое священное из всех чисел, символ Божественного Триединства и спасения. Интересное число четыре, число, означающее все измерения человеческого существования: длину, ширину, высоту и время, а еще — четыре стихии, четыре стороны света и четыре Евангелия.

Число шесть символизирует все творения Бога, которые он создал в дни Созидания, гармонию стихий и, тем самым, человеческую душу. Священно число семь. Оно напоминает нам о семи дарах Духа и семи небесах. А восемь? Восемь — это бесконечность, вечность. Нарисуйте это число в воздухе. Можете рисовать его бесконечно, не отрывая руки. Девять — высшее из всех чисел, делимое только на три, самое священное число, то есть неуязвимое ни для чего, кроме как для Божественного Триединства. Все архитекторы крупных соборов экспериментируют в своих расчетах с девяткой, потому что это самое сильное и самое прочное из всех чисел. Умножьте девять на любое число, и вы всегда получите число, снова дающее девять.

— Например?! — восхищенно воскликнул священнослужитель в черной рясе.

— Ну, девятью шесть.

Священник призвал на помощь пальцы.

— Пятьдесят четыре, — крикнул он.

— А теперь сложите оба числа!

— Будет девять.

— Совершенно верно. А теперь умножьте девять на семь.

— Шестьдесят три.

— Сложите шесть и три!

— Девять! Мастер Ульрих, вы кудесник! — ошеломленно воскликнул священник в черной рясе.

— Нет, ради всего святого. Просто я знаю значение чисел, из которых состоит такой собор, как этот.

— А число пять? Вы пропустили его, мастер Ульрих! — снова раздался голос старика, напавшего на него первым.

Ульрих фон Энзинген выдержал долгую паузу. Все глаза были устремлены на него.

— Все вы знаете пентаграмму, также именуемую пятиугольником, эту пятиконечную звезду, которую рисуют на дверях одержимых.

— Это знак Князя Тьмы и его пяти сфер! — возбужденно воскликнул священник.

— Действительно, пять — это знак дьявола. И с этим числом мастер Парлер хотел построить вам собор — с пятью высокими окнами с каждой стороны, в пять этажей. Я не верю, что это случайно.

Голос священнослужителя захлебнулся:

— Мастер Ульрих, вы считаете, что он хотел посвятить собор дьяволу, а никто об этом и не подозревал?

Ульрих фон Энзинген поднял руки ладонями кверху, словно хотел сказать: доказать я не могу, но многое говорит в пользу такого предположения. Но он промолчал.

Какое-то время на площади было тихо, ужасно тихо, а потом стало слышно глухое многоголосое бормотание, перешедшее в бурю, которая разразилась гневными выкриками и громким возмущением, Граждане Ульма разошлись во мнениях.

— Пусть строит свои девять этажей! — кричали одни, собравшиеся вокруг богатого купца. — Мастер Парлер был в сговоре с чертом, вот он его и забрал!

Другая партия, во главе с бородатым стариком, возражала:

— Если пять — такое опасное число, как говорит мастер Ульрих, то почему же он не построил семь этажей или восемь? Мне кажется, что Ульрих фон Энзинген подтасовывает числа, как ему удобно. Говорить он может все что угодно.

Так, слово за слово, разгорелся спор. Одни называли оппонентов дураками, которых Господь обделил самым малым даром — рассудком. Другие обвиняли противников в том, что они состоят в сговоре с дьяволом, что он им ближе, чем святая мать Церковь. В ход пошли даже кулаки.

Афра попыталась уйти от обезумевшей толпы в безопасное место и спряталась за грудой необработанного камня. Когда она наконец выглянула из укрытия в поисках Ульриха фон Энзингена, того и след простыл.

Когда Афра в конце концов пошла домой, на город уже спустился вечер. Наверху, в хижине мастера Ульриха было темно. Против обыкновения, Афра пошла обходным путем через рыночную площадь. Она и сама не знала, зачем это сделала. Может быть, она надеялась встретить Ульриха фон Энзингена. Она даже поймала себя на том, что ищет его в переулках. При этом девушка даже не знала, где он живет. Никто этого не знал. Его дом был такой же загадкой, как и его творение.

По дороге Афра думала о том, как Ульрих на площади объяснял значение чисел. Об этом она даже никогда не подозревала. А когда девушка вспоминала о том, как встретились их взгляды, когда он говорил о значении числа два и гармонии души и тела, по спине у нее пробегали мурашки. Что же так восхищало ее в этом мужчине?

Была ли это загадочность, спокойствие, исходившее от него, или мудрость, звучавшая в каждом его слове? Или все это вместе составляло привлекательность мастера Ульриха? В приступе почти болезненного расположения и восхищения Афра распознала силу, которая должна была перевернуть ее жизнь с ног на голову. Тихонько разговаривая сама с собой, девушка наконец добралась до Рыбацкого квартала.

Афру встретила жена Бернварда, Агнес, и взволнованно сказала, что ее ожидает Варро да Фонтана, портной. Только вот Варро — не простой портной, шьющий обычные платья, нет, портной, родившийся на севере Италии, шьет платья только для красивых и богатых людей, мантии для членов городского совета и наряды для тучных вдов. Сам епископ Ансельм Аугсбургский шьет свою одежду у него.

— Меня послал мастер Ульрих фон Энзинген, — пояснил Варро и почтительно склонился перед Афрой. — Я должен сшить платье, какое вы хотите, и надеюсь, что смогу соответствовать вашим требованиям.

Бернвард и Агнес, присутствовавшие при разговоре, очень удивились. Потом рыбак спросил:

— Афра, что это значит?

Афра пожала плечами и выпятила нижнюю губу.

— Мастер Ульрих, — ответил вместо нее Варро, — мастер Ульрих сказал, что эта девушка спасла ему жизнь и при этом испортила себе платье.

— Но об этом ведь не стоит даже говорить! — воскликнула Афра. На самом же деле это известие привело ее в восхищение. Носить платье от Ульриха! На ее лице отразилось беспокойство, что портной воспримет ее слова чересчур серьезно, и добавила:

— Идите домой и скажите мастеру Ульриху, что не годится дарить платье девушке из простой семьи. Да еще дорогое творение ваших рук.

Тут Варро да Фонтана рассердился не на шутку:

— Госпожа Афра, вы хотите оставить меня без работы? Сейчас не лучшие времена, чтобы я мог отказаться от такого заказа. Если ваше платье действительно пострадало, когда вы спасали мастера Ульриха, то я не вижу причин не принять такой подарок. Только посмотрите на эти тонкие ткани с моей родины! Они будут сидеть на вас, как вторая кожа.

И привычным движением Варро да Фонтана развернул несколько принесенных с собой рулонов.

Афра бросила на Бернварда растерянный взгляд. Но тот счел объяснение приемлемым и заявил, что в этой ситуации речь идет не о подарке, а о возмещении убытка. Мастер Ульрих просто обязан сделать это.

И портной начал снимать мерки с помощью тоненькой ленты. Афра покраснела. Еще никогда портной, да еще такой важный, не интересовался размерами ее тела. А на вопрос, каким она представляет себе новое платье и какой материал предпочитает, Афра ответила:

— Ах, мастер Варро, сшейте платье, подходящее для трактирщицы из столовой при соборе.

— Трактирщицы? — Варро да Фонтана закатил глаза. — Госпожа Афра, если вы позволите, вам больше подойдет платье придворной дамы…

— Но она трактирщица! — прервала Агнес лесть Варро. — Прекратите морочить Афре голову. А то она еще вообразит себе неизвестно что и откажется работать в столовой.

Когда портной ушел, Агнес отвела Афру в сторону и сказала:

— Не принимай всерьез всю эту лесть, которую говорят тебе мужчины, они лгут и не краснеют. Даже Петр, первый Папа, солгал Господу нашему.

Афра засмеялась, не поверив словам рыбачки.

На следующий день, как обычно, еще до восхода солнца, Афра направилась к большой площади, чтобы успеть растопить печь в столовой. По мостовой Оленьего проулка одиноко прогрохотал фургон. У дверей домов хрюкали свиньи, валяющиеся в грязи. Прислуга выливала ночные горшки из окон на улицу, и Афре приходилось следить за тем, чтобы на нее ничего не выплеснули. Вонь фекалий смешивалась с едким дымом из печей ремесленников, клееваров, красильщиков, колбасников, пекарей, шляпников и пивоваров. Идти по просыпающемуся городу не доставляло никакого удовольствия.

Когда Афра повернула на Соборную площадь, она, как обычно, взглянула вверх, на хижину, расположенную высоко на строительных лесах. Первый мягкий свет упал на сплетение балок, досок и лестниц. Ульриха нигде не было видно. Девушка повернулась и пошла по направлению к столовой, но внезапно остановилась. Перед ней из темноты возник мешок с одеждой. Чуть подальше на мостовой лежал ботинок.

Афра была от него в трех-четырех шагах, когда закричала так, что эхо от этого крика отразилось от домов на противоположной стороне широкой площади. Перед ней лежало тело разбившегося мужчины. Он лежал навзничь, лицом вниз. Вокруг него образовалась лужа почерневшей крови. Руки и ноги были неестественно вывернуты и согнуты. Афра упала на колени. Она всхлипнула и подняла взгляд к хижине архитектора. Ремесленники, пришедшие на работу, прибежали на ее крик.

— Позовите врача! — разнеслось над площадью, погруженной в сумрак.

— Пусть придет священник со всем необходимым! — прокричал другой.

Афра заломила руки. По ее щекам бежали слезы.

— Кто же это сделал? — бормотала она себе под нос. — Кто?

Сильный каменотес в грубом кожаном переднике на животе попытался поднять Афру на ноги.

— Вставай, — тихо сказал он. — Тут уже ничего не поделаешь.

Афра оттолкнула его:

— Оставь меня в покое!

Тем временем вокруг мертвеца собралась толпа зевак. Вообще-то почти каждую неделю с лесов падал каменщик или плотник, каменотесов забивало осколками камня, но все равно смерть человека вызывала интерес. В принципе, можно было радоваться, что не умер ты сам.

Полная матрона, творя одно крестное знамение за другим, смотрела на разбитое тело с таким ужасом на лице, как будто ее вот-вот стошнит.

— Кто это? — спросила она. — Кто-нибудь знает его?

Афра, всхлипывая, убрала руки от лица. Напрасно она пыталась побороть судороги, мучившие ее. Тем временем собралось уже добрых три дюжины зевак, и каждый пытался хоть одним глазком взглянуть на убитого. Сзади протиснулся крепкий мужчина.

— Что произошло? — громко закричал он и оттолкнул зевак. — Пропустите меня!

Афра услышала голос. Она знала его очень хорошо, но ее разум отказывался что-либо воспринимать. Слишком уж она была занята воспоминаниями об объятиях Ульриха.

— Боже мой, — услышала она голос. Афра подняла глаза. На какой-то бесконечный миг все вокруг нее будто застыло. Дыхание перехватило. Руки-ноги отказывались двигаться, а глаза и уши — что-либо воспринимать. И только когда мужчина протянул руку и коснулся ее, Афра снова пришла в себя.

— Мастер Ульрих? Вы? — не веря своим глазам, пробормотала она. Потом бросила взгляд на разбитое тело.

И тут Ульрих фон Энзинген понял, что происходило с Афрой.

— Ты думала, я…

Афра молча кивнула и, плача, бросилась к нему. Их объятие отпугнуло зевак. Полная матрона покачала головой и прошипела:

— Тсс, вы только посмотрите на себя! Перед лицом-то смерти!

Тем временем подоспел врач, одетый в черное, как предписывали цеховые правила, на голове — трубчатая шляпа, высотой добрые два фута.

— Он, должно быть, упал с лесов, — обратился к врачу мастер Ульрих. Они были знакомы, но симпатии друг к другу не испытывали.

Медик осмотрел труп, потом, прищурившись, взглянул наверх и задумчиво сказал:

— Что он там, наверху, интересно, делал? Он одет не как строитель, скорее как путешественник. Кто-нибудь знает его?

В толпе раздалось многоголосое бормотание. Некоторые покачали головами.

Медик наклонился и перевернул мертвеца на спину. Когда зеваки увидели раздробленный череп, по толпе прошел ропот. Некоторые женщины отвернулись и молча удалились.

— Его одежда указывает на то, что это чужестранец с запада. Но это делает его смерть еще более загадочной, — заметил Ульрих фон Энзинген.

Элегантным движением медик приподнял шляпу и передал мальчику на сохранение. Потом он расстегнул воротник на шее мертвеца и приложил ухо к груди. Кивнув головой, врач сказал:

— Пусть земля ему будет пухом.

В поисках какого-нибудь указания на происхождение чужестранца медик обнаружил во внутреннем кармане запечатанное воском письмо. На нем была печать епископа Страсбургского, а сверху каллиграфическим почерком было написано: мастеру Ульриху фон Энзингену, в Ульм.

— Письмо адресовано вам, мастер Ульрих, — удивленно сказал медик.

Ульрих, обычно такой самоуверенный и непоколебимый, казался удивленным.

— Мне? Дайте взглянуть.

Архитектор нерешительно посмотрел на лица зевак. Но только на секунду, потом он снова овладел собой и закричал на собравшихся:

— Что вы тут столпились? Убирайтесь к дьяволу и займитесь наконец работой! Вы же видите, человек уже мертв!

И, повернувшись к Афре, произнес:

— Тебя это тоже касается.

Бормоча что-то себе под нос, люди начали расходиться. Афра тоже повиновалась. Тем временем рассвело.

Когда Ульрих фон Энзинген поднимался к себе в домик, он обнаружил причину падения посла из Страсбурга. Три ступеньки последней лестницы, которая вела наверх, были сломаны. Присмотревшись поближе, он увидел, что каждая из трех ступенек подпилена с двух сторон. Не нужно было долго размышлять, чтобы понять, что целью покушения был не гонец, а он сам. Но кто покушался на его жизнь таким странным образом?

Естественно, у Ульриха фон Энзингена было много врагов, это нужно было признать. Он был не самым приятным человеком. И некоторые каменщики желали ему смерти, когда он ругал их работу. Но между пожеланиями смерти и покушением на жизнь все-таки большая разница. Ульрих прекрасно знал, что чернь ненавидит его, потому что он тратит деньги богатых, вместо того чтобы поделиться с ними. Но эта мысль была абсурдной. Ни один из этих денежных мешков, которые строили вместе с собором памятник самим себе, и не подумал бы поделиться с ними даже пфеннигом.

В любом случае, разобраться с этим покушением должен был городской судья. Но прежде чем отправиться в путь, чтобы сообщить судье о своей находке, Ульрих вскрыл письмо. На нем был герб епископа имперского города Страсбурга, подчиненного архиепископу Майнцскому, и звучало оно следующим образом:

«Мастеру Ульриху фон Энзингену. Мы, Вильгельм фон Дист, милостью Божьей епископ Страсбургский и ландграф Нижнего Эльзаса, приветствуем Вас и надеемся, что Вы находитесь в добром здравии и в вере в Господа нашего Иисуса Христа. Как Вам наверняка известно, возведение нашего Мюнстерского собора длится уже более двух сотен лет и большей частью perfectus[3] но в нем по-прежнему не хватает двух башен, которые, как запланировал мастер Эрвин Штайнбахский, должны способствовать тому, чтобы наш собор было видно издалека, — во славу Господа нашего Иисуса Христа. От нас также не укрылось, что граждане Ульма лелеют мечту aedificare[4] самый высокий собор в мире и поручили Вам, мастер Ульрих, завершить постройку, слава о которой уже дошла до наших ушей, во славу Божью. До нас это известие донесли viatores[5] из Нюрнберга и Праги, которые часто бывают в Ваших краях, а еще они сообщили мне, что граждане Ульма разделились на партии, одна из которых хочет остановить строительство собора, по крайней мере в том, что касается его размеров. Это, а также вера в распятие Господа нашего, который на Страшном суде вознаградит добро и проклянет зло на веки вечные, дает мне повод обратиться к Вам, с тем чтобы Вы отказались от дрязг в Ульме и приехали к нам, дабы закончить башни для нашего собора, превосходящего все остальные по пышности и величию по обе partibus[6] Рейна. Будьте уверены, что плата за это будет в два раза больше, чем та, которую платят Вам богачи Ульма, хотя мы и не знаем, сколько именно они Вам дают. Посыльному, который доставит Вам это письмо, можете всецело доверять. Ему поручено ждать Вашего ответа. Хотя латынь, lingua[7] Господа нашего Иисуса Христа, более привычна, я пишу это письмо по-немецки, чтобы Вы сами могли его прочесть, не пользуясь услугами переводчика.

Написано в Страсбурге, в день всех святых 1409 года от Рождества Господа нашего Иисуса Христа».

Ульрих фон Энзинген нахмурился, потом свернул письмо и спрятал его в карман камзола.

Не смерть посыльного сама по себе, а те обстоятельства, которые способствовали ей, вызвали среди жителей Ульма небывалое оживление. Судья, к которому обратился Ульрих с делом о подпиленной лестнице, заподозрил главного архитектора в покушении на самого себя.

Только указание на то, что ему нет никакого резона перекрывать самому себе доступ к собственному рабочему месту, и напоминание о том, что несколько дней назад он едва не стал жертвой пожара, заставили городского судью изменить свое мнение, и он направил свои подозрения в другое русло.

Последующие дни Ульрих фон Энзинген провел в своей хижине на лесах. Слишком много мыслей роилось в его голове. Тут было и предложение епископа Страсбургского, и, прежде всего, два покушения, несомненно, направленные на него.

Было ли случайностью, что во время обоих покушений рядом оказалась Афра, трактирщица? Строительство собора внезапно отходило на второй план, когда, склонившись над своими чертежами, архитектор о чем-либо задумывался. Конечно, Афра была красива, собственно говоря, слишком красива для того, чтобы работать в столовой. Но женщины — как соборы, чем прекраснее они, тем больше тайн хранят в себе.

Гризельдис, его жена, была тому лучшим примером. Она не утратила ни капли своей красоты, с тех пор как он женился на ней двадцать лет назад, и по-прежнему была для него загадкой. Гризельдис была ему хорошей женой, а Маттеусу, их взрослому сыну, хорошей матерью. Но ее страсть, присущая каждой женщине в ее лучшие годы, была направлена не на сексуальность, а на десять церковных заповедей, которым она ревностно следовала. Большей святостью не могла обладать сама Дева Мария.

В кажущейся гармонии они жили как брат и сестра, как четыреста лет назад жили саксонский кайзер Генрих и Кунигунда, за свой аскетизм объявленная Папой святой. Следовала ли Гризельдис примеру Кунигунды и стремилась ли к тому, чтобы ее объявили блаженной, что обычно предшествует канонизации, Ульрих сказать не мог. Каждый раз, когда он спрашивал об этом жену, у нее краснели лицо и шея, и она на девять дней с головой уходила в богослужение, в чтение молитв. Во время этого обряда нужно было читать в течение девяти дней определенные молитвы, по примеру апостолов, между Вознесением и Троицей.

Свои еще не малые потребности Ульрих фон Энзинген удовлетворял в одной из бань, где веселые девушки предлагали свои услуги. Это ни к чему не обязывало, кроме как к оплате штрафа в размере пяти ульмских пфеннигов.

Поэтому Ульрих был вынужден с головой уйти в работу, и его честолюбие и природный талант принесли ему признание и славу далеко за пределами страны. Именно этим можно было объяснить его странное поведение, которым он был известен, его пресловутую отчужденность и пренебрежительное отношение к женщинам. Ульрих фон Энзинген считался чудаком. Строительство собора приносило ему много денег. Поэтому в городе у него были не только друзья. Его называли «мастер Высокомерие». Он знал об этом и вел себя соответственно.

Поэтому архитектору сразу стало ясно, где искать тех, кто стоял за покушением. Ульрих назвал городскому судье Бенедикту имена, и тот поручил своим подчиненным следить за определенными личностями.

Скорее случайно городской судья встретил в переулке Красилыциков одного из карьеристов, которых в этом городе было немало. Переулок Красильщиков находился в не очень приятной части города. Как и следовало из названия, жили здесь красильщики. По цвету рук можно было определить, на какой стороне улицы работает тот или иной подмастерье, так как руки носили клеймо ежедневной работы. Если стоять к городу лицом, то на левой стороне работали синильщики, а на правой — красильщики.

Мужчина с красными руками шел в «Бык», трактир, очень популярный среди извозчиков. Тут было очень дешево, шумно и удобно разговаривать на темы, не предназначенные для посторонних ушей. По крайней мере так подумал городской судья и незаметно проскользнул в «Бык». Инстинкт его не обманул. Прямо среди орущих извозчиков, глашатаев и торговцев, среди женщин легкого поведения и безденежных поденщиков, обгладывавших кости, оставшиеся от мяса и рыбы, сидел Геро Гульденмунт, молодой франт и наследник, окруженный толпой дармоедов и шалопаев. Казалось, они всецело поглощены игрой в кости. Каждый бросал один раз. Самое большое или самое маленькое количество очков — точно Бенедикт сказать не мог — выбросил тщедушный человек в оборванной одежде. Раздался злобный хохот, Геро одобрительно похлопал его по плечу, передав ему что-то, завернутое в лохмотья.

Первым ушел Геро: он внезапно засобирался. Остальные бездельники тоже быстро разбежались. Но судья был старым лисом, и никто не мог его ни в чем заподозрить. Он терпеливо ждал, пока этот человек со свертком под мышкой покинет «Бык», и последовал за ним.

Вскоре тот остановился и огляделся в поисках возможных преследователей, а потом повернул на площадь, где строился собор. Судья шел за ним на безопасном расстоянии до кучи сваленных камней. Укрывшись за камнями, судья увидел, как человек со свертком начал карабкаться вверх по лесам. При этом он даже не соблюдал никаких мер предосторожности, так как был одурманен пивом. Размахнувшись, он забросил сверток, который принес с собой, на самую верхнюю платформу, потом вскарабкался вверх по лестнице. На последнюю перекладину, туда, где стоял домик архитектора, сверток не попал. Он соскользнул и свалился в темноту, при этом ткань развернулась, как парус, и оттуда выпал металлический предмет, со звоном упавший на землю. Вскарабкавшийся на самый верх незнакомец негромко выругался и начал спускаться.

Спустившись вниз, по-прежнему ругаясь, он хотел было поднять с земли то, что уронил, когда кто-то наступил ему на руку. Пьяный испугался до смерти, подумал, что его поймал черт, и замахал в воздухе свободной левой рукой.

— Господь со мной! — громко воскликнул он, и эхо разнеслось по площади. — Во имя Отца, Сына и Девы Марии!

— Ты забыл Святого Духа! — сказал городской судья, прижимая руку юнца ногой к земле. — При этом просветление духа тебе бы не помешало. — Он тихонько присвистнул, и из тени собора выступили двое дозорных.

— Вы только посмотрите, — засмеялся Бенедикт. — Какой редкий тип негодяя! Бросает вещественные доказательства прямо под ноги судье.

И, когда Бенедикт убрал ногу с руки скулившего паренька, один из полицейских поднял пилу, которая выпала из свертка.

— Будьте милосердны, высокий господин, — взмолился парень, заломив руки. — Я должен был это сделать, потому что проиграл в кости, как и в первый раз.

— Ах, — едко сказал Бенедикт. — Так это ты подпилил перекладины лестницы, из-за чего посланец из Страсбурга упал с лесов и разбился насмерть?

Парень часто закивал и упал на колени перед судьей.

— Смилуйтесь, господин. Не чужой посланник должен был упасть, а архитектор. Произошел несчастный случай, и пострадал не тот человек.

— Можно сказать и так! Как тебя, собственно говоря, зовут и откуда ты? Во всяком случае, ты нездешний.

— Зовут меня Леонгард Дюмпель, если угодно, дома у меня нет, я кочую с места на место, побираюсь или выполняю самую грязную работу. Беглый крепостной. Признаюсь.

— А что ты забыл в компании Геро Гульденмунта, пустого франта?

— Он окружает себя компанией бродяг, таких как я, и играет с ними в свои игры. За краюху хлеба или глоток пива он заставляет по нескольку раз в день вылизывать себе ботинки и при этом не снимает их. Когда он ест черешни, то выплевывает косточки подальше и очень развлекается, когда мы их снова собираем. Вместо лошадей он велит нескольким бродягам тащить его повозку по улицам. За это он кормит нас горячими обедами. Но больше всего он любит игру в кости. Но Геро играет не на деньги, в отличие от людей своего сословия, он выдумывает для проигравших разные задания, которые они должны выполнять.

— Гульденмунт — известный шулер. А то, что он терпеть не может архитектора, ни для кого не секрет, — сказал городской судья. — Кажется, его ненависть к мастеру Ульриху безгранична, иначе бы он не предпринимал второй попытки лишить архитектора жизни.

— Я не убивал посланника, высокий господин! — закричал Леонгард Дюмпель. — Вы должны мне поверить.

— Но ты послужил причиной его смерти, — прервал его Бенедикт. — И ты знаешь, что это означает.

И городской судья сделал вид, что набрасывает ему веревку на шею.

Тут парень вскочил на ноги и не на шутку разбушевался. Он плевался, царапался и громко кричал, и полицейским пришлось приложить немало усилий, чтобы угомонить буйного преступника.

— Посадите его в камеру, — велел городской судья и вытер рукавом пот с лица. — Завтра рано утром мы поймаем Геро. Он не должен остаться безнаказанным.

Шесть полицейских, вооруженных короткими мечами и пиками, с цепями на плечах ворвались утром в богатый дом Гульденмунта на рыночной площади и вытащили Геро из постели. Удивленный арестом, Геро даже не сопротивлялся. На вопрос, что его ожидает, капитан дозорного отряда, широкоплечий великан с черной бородой и мрачным взглядом, ответил, что он очень скоро об этом узнает. Потом капитан надел на него оковы, и, окружив Геро, дозорные направились в ратушу, находившуюся неподалеку.

Первые, еще не совсем проснувшиеся лучи солнца осветили фронтоны домов. Поэтому маршировавшие охранники привлекли к себе внимание жителей. День обещал быть интересным. Перед ратушей был построен помост из сырого дерева, посреди которого стоял позорный столб. По пути на рынок женщины с любопытством оборачивались. Дети перестали играть с обручем и волчком и вприпрыжку побежали за охранниками. В мгновение ока вокруг позорного столба образовалась толпа.

Когда жители Ульма узнали Геро Гульденмунта, послышались крики удивления, а также ехидные смешки. Дело в том, что Геро Гульденмунта нельзя было назвать любимцем горожан. Возгласы зевак становились все громче. Все гадали, чем же провинился этот богатый щеголь.

Наконец на помост взошел городской судья Бенедикт и прочел обвинительный приговор, согласно которому Геро фон Гульденмунт подговорил беглого крепостного и заставил его подпилить лестницу на строительных лесах возле собора. При этом пострадал невиновный, да упокоится его душа. Геро Гульденмунт, свободный гражданин Ульма, наказывается за это двенадцатью часами позорного столба.

Пока городской судья прикреплял приговор к столбу, полицейские схватили Геро Гульденмунта и повели к помосту. Капитан открыл перекладину, в которой были проделаны три отверстия толщиной в руку, просунул горло и предплечья приговоренного в соответствующие отверстия и привязал корпус и ноги.

Вид у Геро, стоявшего со скрюченной спиной, руками и ногами, торчавшими из перекладины, был жалкий. Ненадолго воцарилась неловкая тишина. Что заставило народ замолчать — сочувствие или страх перед богатым самодуром?

И тут раздался тоненький и ясный голосок. Белокурая девочка не старше двенадцати лет, в длинном синем платье, ничего не боясь, пела известный пасквиль:

Мою мать сожгли на костре как ведьму,
Отца повесили как вора,
И поэтому меня, дурачка,
Совсем никто не любит.

Вдруг послышался задорный хохот. Откуда-то полетели гнилые яблоки. Ни одно не попало в цель. Зато яйцо в крапинку угодило Геро прямо в лицо. Вслед за ним полетели заплесневелые капустные головки, и один листок приклеился ко лбу Гульденмунта.

Неподалеку был колодец, и торговки стали носить большие кружки с водой и выливать их на голову беззащитному франту. Они задорно танцевали вокруг него, задирали юбки и недвусмысленным жестом насмехались над богатым франтом. То, что именно Геро Гульденмунт стоит у позорного столба, вызвало море радости.

Привлеченная шумом, Афра тоже подошла посмотреть, что происходит. Она не знала, кто там стоит у позорного столба, и лицо человека, стоявшего на помосте, было ей незнакомо. Но яростные крики толпы ей сразу все объяснили:

— Повесить этого негодяя! — кричали одни.

— Бедняга испачкает свой красивый камзол! — вопили другие.

Или:

— Так ему, мерзкому франту!

Только когда одна торговка, к вящей радости зрителей, выплеснула на приговоренного ведро с помоями, лицо Геро снова прояснилось. Афра подошла поближе к опозоренному. В ожидании дальнейших издевательств Геро Гульденмунт зажмурил глаза. Мокрые волосы свисали на лоб. В правом уголке рта прилипли остатки каких-то растений. Яйца и тухлые овощи, валявшиеся вокруг наказанного, распространяли страшное зловоние.

И вдруг Геро открыл глаза. Взгляд, лишенный какого бы то ни было выражения, скользнул по толпе и остановился на Афре. Его лицо потемнело. Глаза засверкали ненавистью и презрением. И, оглядев Афру с головы до пят, Гульденмунт надул щеки и изо всех сил плюнул.

Полицейским, следившим за тем, чтобы никто не начал рукоприкладствовать, едва удалось сдержать разбушевавшийся народ. Разъяренные мужчины и женщины, в первую очередь женщины, швыряли все, что попадется под руку, в привязанного к позорному столбу. Не прошло и часа, как чванливый франт оказался забросанным кучей вонючих отходов высотой в метр.

Около полудня с помоста объявили о том, что сообщник Геро, беглый крепостной, виновный в смерти страсбургского посланника, будет повешен завтра утром. Глашатаи побежали по улицам, выкрикивая новость, вызвавшую всеобщий интерес. Последняя казнь состоялась шесть недель назад, очень давно для таких жадных до сенсаций людей, как жители Ульма. При всем этом они абсолютно не были кровожадными, но в те времена казнь человека вносила в размеренную жизнь приятное разнообразие.

Казни никогда не проводились в стенах города, они считались чем-то таким, к чему добропорядочный гражданин не должен иметь никакого отношения, то же самое касалось и палачей. Они тоже жили за стенами города, и им всегда было очень трудно выдать своих дочерей — если таковые имелись — замуж. Как и в повседневной жизни, в казни тоже были свои собственные классовые различия. При этом обезглавливание считалось очень почетным, а сожжение на костре или повешение причислялось к низшему уровню.

С этой точки зрения событие, которое состоялось следующим утром, нельзя было назвать развлечением для высшего общества. Собралась орущая толпа и начала танцевать вокруг приговоренного. Тому предстояло проделать свой последний путь на спине осла, что считалось особенно позорным и вызывало презрение. Но публику это развеселило. Впереди шел священник с распятием в руке и, казалось, бормотал молитвы, но при этом его больше интересовали красивые дочери горожан, сонно выглядывавшие из окон.

Палач ожидал процессию на эшафоте, построенном недалеко от городских ворот. Он был одет в платье из мешковины и подпоясан широким кожаным ремнем. Кожаная полоска на его выбритом налысо черепе выглядела очень смешно, потому что шевелилась при каждом движении головы.

Виселица состояла из двух вбитых в землю столбов и одной поперечной балки, на которой и вешали приговоренных. Для устрашения палач оставил последнего повешенного на виселице. И теперь его наполовину разложившийся, источавший зловоние труп раскачивался на утреннем ветру. Вокруг трупа кружились в поисках поживы тучи мух.

Стражники дали Леонгарду Дюмпелю напиток из мандрагоры, который привел приговоренного в одурманенное состояние. Когда процессия добралась до эшафота, кандалы с Дюмпеля сняли. Он безвольно подчинился приказу, даже приветственно помахал рукой толпе, как будто все это происходило не с ним. Прислонившись к одному из столбов, он исповедовался священнику. Приговоренный был на удивление спокоен и то и дело повторял:

— Вот и ладно. Вот и ладно.

— Давай уже! — нетерпеливо закричал старик, обращаясь к палачу. — Мы хотим увидеть, как повесят этого прохвоста.

— Мы хотим увидеть, как его повесят! — хором повторила толпа.

Наконец палач прислонил к поперечной перекладине виселицы лестницу, поднялся по ней и на расстоянии вытянутой руки от полуразложившегося трупа закрепил новую веревку с петлей на конце. Потом подкатил колоду, поставил ее вертикально и велел приговоренному взобраться на нее. Затем подошел к Леонгарду и набросил ему петлю на шею.

Внезапно в толпе стало тихо. С открытыми ртами и горящими глазами люди наблюдали, как палач спустился с колоды и убрал лестницу. Все замерли. Только канат, на котором болтался полуразложившийся труп, раскачивался на ветру и издавал скрипучие звуки. Дюмпель смотрел на зрителей и испытывал чувство гордости оттого, что все это внимание предназначается именно ему.

— Мы хотим услышать, как хрустнет! — закричал старик, ранее уже обративший на себя внимание толпы. Все понимали, что имел в виду старик: хруст, который раздается, когда приговоренного к смерти вешают и ломаются шейные позвонки.

— Мы хотим услышать, как хрустнет! — снова заорал старик, вне себя от ярости.

Едва он замолчал, как сильным ударом ноги палач выбил колоду из-под ног приговоренного. Колода упала. И с ужасным треском Дюмпель провалился в петлю. Последняя судорога, последняя попытка расправить руки, как будто он хотел взлететь, и приговор был приведен в исполнение.

Толпа захлопала в ладоши. Женщины, побросавшие свои кухни и явившиеся прямо в передниках, завопили, как плакальщицы. Некоторые подростки начали бегать с расправленными руками, подражая последним движениям повешенного.

А в это время настоящего инициатора преступления купали банщицы, натирая его пахучими мазями.

Платье, которое через два дня прислал портной Варро да Фонтана, вызвало у Афры угрызения совести. У нее еще никогда не было такой красивой одежды, платья из блестящей зеленой материи, с длинной юбкой, начинавшейся под грудью и спадавшей до самого пола. А прямоугольный вырез с бархатными тесемками, переходивший в высокий ворот, был похож на окно, обещавшее тысячу удовольствий. Широкие же рукава носили только благородные дамы. Платье да Фонтана сидело на Афре в буквальном смысле как влитое.

В доме рыбака Бернварда не было зеркала, чтобы получить общее представление, но когда девушка оглядывала себя, сердце ее начинало биться быстрее. Какой же повод может быть простой трактирщицы, чтобы надеть такое платье?

Отношение к ней Ульриха фон Энзингена по-прежнему не давало Афре покоя. Она не знала, как с ним разговаривать. С одной стороны, он относился к ней так отчужденно, что она стеснялась сама разыскивать его. С другой стороны, он заказал для нее платье, которому позавидовала бы любая богатая горожанка. Иногда Афра начинала сомневаться: не играет ли с ней архитектор, не развлекается ли, велев сшить для нее платье, которое ей совершенно не подходит. Ночью девушка не могла уснуть, ее терзала только эта, одна-единственная мысль. Потом она встала, зажгла свечу и стала рассматривать зеленое платье, висевшее сбоку на ее шкафу.

Когда Афре снились сны, она видела другую девушку в зеленом платье и не знала, она ли это или же кто-то другой, потому что не могла разглядеть лица. Девушка бежала по Соборной площади, а за ней мчалась толпа орущих мужчин и впереди всех — Ульрих фон Энзинген.

Но хотя обычно во сне человек не может сдвинуться с места, потому что все конечности словно наливаются свинцом, девушка из снов Афры легко, словно перышко, подпрыгивала, избавившись от преследователей, и, как птица, приземлялась на крыши большого старого города. Потом Афра, как правило, просыпалась и тщетно искала разгадку странному сну.

И так могло бы продолжаться очень долго, возможно, до самого Страшного суда, если бы не случилось нечто неожиданное, на что Афра никогда не надеялась, как на отпущение всех грехов.

Глава 3

Чистый пергамент

Пришла весна, наступил май. Весна в этом году, в отличие от всех последних лет, была довольно теплой. С юга дули теплые ветра, которые помогали забыть о холоде и влажности. Весенний праздник на площади привлек внимание всех, от мала до велика. Люди приходили издалека. Торговцы и ремесленники города продавали свои товары и изделия. Еще было множество зевак, а также музыкантов и вообще странствующих артистов, развлекавших честной народ. На постоялых дворах и в тавернах были танцы.

Рыбак Бернвард и его жена познакомились на весеннем празднике в первое майское воскресенье. Это было много лет назад, так давно, что они и сами уже точно не помнили, но супружеская чета постоянно раз в году возвращалась туда, на место своей первой встречи.

Это было во время майского танца в «Олене», на процветающем постоялом дворе в Оленьем переулке, где в основном собирались ремесленники. Этой весной они тоже решили отдать дань традиции.

Афра провела этот день, когда работы в соборе были приостановлены, на ярмарке. Она любила эту суматоху, любила наблюдать за незнакомыми людьми и аттракционами, которых было множество. Развлечений в ее жизни было не так уж много. Подмастерье каменотеса, пригласивший Афру на танцы в «Олене», получил решительный отказ. Нет, с мужчинами она не хотела иметь никакого дела и от этого совершенно не страдала.

Напрасно она высматривала мастера Ульриха, единственного мужчину, к которому по-прежнему испытывала влечение. Конечно же, Афра знала, что Ульрих фон Энзинген намного старше ее и вообще женат, кроме того, она и сама толком не понимала, что ей от него нужно, но это не мешало ей думать. Возможно, именно его отчужденность так притягивала Афру.

Довольная, она вернулась домой еще до наступления темноты. Рыбак Бернвард и его жена еще не пришли с майских танцев, и Афра решила лечь спать пораньше. Она как раз сняла платье и еще не успела распустить волосы, когда кто-то громко постучал в дверь. Комната Афры находилась под самой крышей, и в ней было всего одно окно, выходившее на реку, поэтому девушке не было видно, кто это пришел в такое позднее время.

Сначала Афра решила не выходить, но когда стук стал сильнее, она спустилась вниз и, не открывая двери, спросила:

— Кто это пришел в такой поздний час? Рыбак Бернвард и его жена еще не вернулись.

— Мне не нужны рыбак Бернвард и его жена!

Афра тут же узнала этот голос. Это был Ульрих фон Энзинген.

— Вы ли это, мастер Ульрих?! — удивленно воскликнула она.

— Ты меня впустишь?

И тут Афра осознала, что на ней надета только льняная длинная нижняя рубашка. Девушка инстинктивно натянула ее до самой шеи. Ситуация была достаточно необычной: то, что мастер Ульрих пришел к ней так поздно, сильно смутило Афру, и она вся задрожала. Наконец она открыла двери, и Ульрих вошел в дом.

— Мастер Варро сообщил мне, что платье тебе необыкновенно идет, — сказал архитектор, как будто такой поздний визит был самым обычным делом.

Афра почувствовала, как сильно забилось ее сердце. Она беспомощно кивнула, боясь сказать что-нибудь глупое, и слабо улыбнулась. Она немного испугалась, когда услышала свои собственные слова:

— Портной прав, мастер Ульрих. Хотите взглянуть?

— Именно за этим я и здесь, госпожа Афра, — ответил Ульрих, как будто это само собой разумелось. Его голос успокаивал, и в тот же миг Афра отбросила все сомнения.

— Тогда идемте, — сказала она, как будто это было в порядке вещей, и жестом пригласила Ульриха подняться по лестнице. Когда они направлялись в комнату Афры, она решилась нарушить неловкое молчание:

— Рыбак и его жена, которые заменили мне родителей, танцуют сегодня в «Олене». А вы почему не танцуете?

— Я-а-а?! — засмеялся мастер Ульрих и потянулся. — Прошло уже довольно много времени с тех пор, как я последний раз отплясывал. А что тебе мешает заняться этим, девица Афра? Как я слышал, ты очень популярна среди каменотесов и столяров.

— А они у меня нет, — едко ответила Афра. — Эти ребята бегают за каждой юбкой, если ее обладательница не старше их матери. Нет уж, лучше я останусь одна.

— Так ты однажды в монастыре окажешься. Было бы очень жаль такого красивого ребенка, как ты.

Афре была приятна лесть, хотя она и не воспринимала ее всерьез. Но на этот раз все было иначе. Девушка с наслаждением впитывала слова Ульриха, словно свежий утренний воздух летнего дня. Слишком уж долго она ждала приветливого слова или невинного флирта.

В своей комнате Афра поспешно убрала со стула свое повседневное платье — больше посадить гостя было некуда. Потом она вынула из шкафа платье, сшитое Варро, и протянула его Ульриху.

— Красиво, очень красиво, — заметил он.

От Афры не укрылось, что Ульрих едва взглянул на работу портного.

— Вы хотели… — неуверенно начала она.

— …чтобы ты надела платье. Платье без содержимого так же скучно, как литургия. Ты не находишь?

— Как вам будет угодно, мастер Ульрих.

Хотя на ней была длинная нижняя рубашка, Афре казалось, что она стоит перед Ульрихом голышом. Обычно она не стыдилась. Тот, кто многие годы жил в деревне, среди простых добродушных людей, забывал, что такое стыд. Но в этой неожиданной ситуации Афра почувствовала, что ей стыдно переодеваться перед Ульрихом.

Такой человек, как Ульрих фон Энзинген, имевший большой опыт общения с людьми и, казалось, знавший, как себя вести в любой ситуации, заметил ее нерешительность, оседлал единственный в комнате стул и повернулся к Афре спиной. И, подмигнув, сказал:

— Ну, давай. Я уже не смотрю.

Афра покраснела. Она чувствовала себя иначе, чем когда раздевалась перед художником Альто Брабантским: ее охватил страх. Внезапно девушка жутко испугалась, испугалась того, как она отреагирует, если Ульрих фон Энзинген подойдет к ней. На самом деле она ничего другого не хотела, но опыт общения с мужчинами лишил ее каких бы то ни было иллюзий. Как часто в часы одиночества Афра думала о том, удастся ли ей когда-нибудь полностью отдаться мужчине. Тогда она чувствовала себя опустошенной и неспособной испытывать страсть.

Теперь, сняв с себя нижнюю рубашку, девушка стояла голая за спиной Ульриха. Он не видел ее, и она почувствовала легкое разочарование оттого, что он не обернулся. С тех пор как мастер Альто изобразил ее на иконе святой Сесилии, она гордилась своим прекрасным телом. Афра проворно надела зеленое платье, поправила грудь и пригладила воротник. И, приглаживая косу, уложенную венком, она задорно, словно ребенок, играющий в прятки, воскликнула:

— Мастер Ульрих, теперь можно смотреть!

Ульрих фон Энзинген поднялся и удивленно взглянул на Афру. Он уже давно знал о том, что она прекрасна, прекраснее, чем все остальные дочери граждан Ульма, которых родители по воскресеньям водили в церковь. Афра была не похожа на других. Ее темные волосы блестели, как шелк. На щеках играл легкий румянец, губы были безупречны, а глаза обещали тысячи наслаждений.

Мастер Альто научил Афру принимать позы, выгодно подчеркивавшие линии ее тела. Она перенесла тяжесть тела на правую ногу, слегка повернув левую, руки были сложены за головой, как будто она все еще поправляла волосы. Эта поза особенно подчеркивала ее грудь, выглядывавшую из выреза, и Ульрих не сразу смог отвести от нее взгляд и оглядеть стройное тело.

Он был смущен. Лицо ее чем-то напоминало Уту, фигуру, стоявшую в Наумбургском соборе, — самое прекрасное воплощение в камне к северу от Альп. А тело Афры не шло ни в какое сравнение с телами Умных Дев, украшавших главный портал Магдебургского собора.

Афра с улыбкой смотрела на Ульриха. Она с удивлением обнаружила, что Ульрих фон Энзинген, известный архитектор, может смутиться. Когда она глядела на него, то видела отчетливые признаки неуверенности. Он избегал ее взгляда, и впервые в жизни Афра почувствовала, что она в силах полностью подчинить себе мужчину.

— Что же вы молчите? — попыталась она разговорить Ульриха. — Могу себе представить почему. Вы находите, что такое роскошное платье не подходит простой трактирщице из столовой. Не так ли?

— Наоборот, — возразил Ульрих. — При виде тебя у меня перехватило дыхание. Я бы скорее сказал, что такая красивая девушка, как ты, не подходит для работы в столовой.

— Вы смеетесь надо мной, мастер Ульрих!

— Ни в коем случае! — Он подошел к Афре на шаг. — С момента нашей первой встречи, там, в хижине наверху, я потрясен твоей красотой.

— Вам очень хорошо удавалось это скрывать, — ответила Афра. Комплименты Ульриха придали ей уверенности. — Я приняла Вас за чудака, женившегося на архитектуре. В любом случае, вы показали себя не с лучшей стороны, хотя я спасла вам жизнь.

— Я знаю. А насчет чудака ты не совсем не права. Все настоящие деятели искусства поглощены только своим искусством и собой. И в этом нет никакой разницы между поэтами, художниками и архитекторами. Но есть у них еще кое-что общее: муза, женщина неземной красоты, которой они поклоняются и которую превозносят в своих произведениях. Вспомни, кого воспевал Вальтер из Фогельвейде[8] в своих «Сказочных песнях». Или, к примеру, Губерт ван Эйк,[9] известнейший художник нашего времени. Его мадонны — отнюдь не святые, они — женщины, достойные преклонения, с обнаженной грудью и чувственными губами. А фигуры, которые выставляют мои собратья по цеху на порталах соборов, как будто бы к вящей славе Господа, на самом деле являются воплощением их муз или мечтами мужчин, воплощенными в камне.

Ульрих подошел еще на шаг. Афра непроизвольно отступила назад. Вот и наступило то, чего она боялась, на что так надеялась. Как ей хотелось близости с ним, как мечталось, чтобы это случилось, а вот теперь она отходит от него. Чего же она хочет? Она с огромным удовольствием провалилась бы сквозь землю.

Ульрих заметил ее нерешительность и остановился.

— Не бойся меня, — тихо сказал он.

— Я не боюсь вас, мастер Ульрих, — ответила Афра.

— Ты наверняка еще никогда не спала с мужчиной.

Афра почувствовала, что кровь бросилась ей в лицо. Все ее чувства взбунтовались. Как вести себя? Должна ли она солгать и ответить: «Нет, мастер Ульрих, вы будете первым»? Или рассказать ему о том, что произошло с ней много лет назад?

Под влиянием минутного порыва она сказала пусть неполную, но правду:

— Мой господин, у которого я с двенадцати лет работала за хлеб и кров, изнасиловал меня, когда мне было четырнадцать. Когда через два года он попытался это повторить, я убежала. Теперь вы знаете, как обстоят со мной дела.

Афра заплакала. Если бы Ульрих спросил, почему она плачет, она не знала бы, что ему ответить. В голове не было ни единой мысли. Она даже не заметила, что Ульрих сочувственно обнял ее и стал нежно гладить по спине.

— Ты забудешь об этом, — спокойно заметил он. Внезапно Афре показалось, что она проснулась. Но сон, который она видела, был действительностью. Когда она осознала, что оказалась в его объятиях, по всему ее телу пробежала приятная волна. Девушка почувствовала жгучее желание прижаться к нему. И она уступила этому желанию. Только что она проливала слезы и вот уже начала безудержно хохотать. Да, Афра смеялась над своими слезами и вытирала их кулаком.

— Извините, на меня что-то нашло.

Много дней спустя, когда девушка вспоминала события этого вечера — а это происходило не раз, — она качала головой и спрашивала себя, как могло случиться то, что случилось потом: Ульрих все еще обнимал ее, когда она отошла на шаг и опустилась на постель. Она лежала перед ним, совершенно беспомощная. На секунду оба замерли. Потом Афра взялась за подол платья, задрала его выше срамного места и таким образом предложила себя мастеру Ульриху.

— Я хочу тебя, — услышала она шепот Ульриха фон Энзингена.

— Я тоже хочу тебя, — серьезно ответила она.

Когда Ульрих лег сверху и вошел в нее коротким сильным движением, Афра хотела закричать, не от боли, а от наслаждения. Она испытала то, что никогда раньше не испытывала: парение в облаках, головокружение, отсутствие всяких мыслей. Были забыты ужас и отвращение, которые долгое время поднимались в ней, когда она думала о том, что ее может коснуться мужчина. Ульрих любил ее так нежно и самозабвенно, что ей хотелось, чтобы это никогда не кончалось.

— Хочешь ли ты быть моей музой? — спросил архитектор, и голос его звучал почти по-детски.

— Да, хочу! — воскликнула Афра.

И, обхватив Афру за талию так, что она выгнулась дугой, как арка портала, и продолжая в ней свои похожие на волны движения, он сказал:

— Тогда я поставлю тебе памятник в своем соборе. Пусть тебя помнят века, прекрасная моя муза.

Движения его стали сильнее. А прерывистое дыхание привело Афру в восторг. Она выгнулась, чувствуя силу, исходившую от его мужественности. И внезапно Афру охватило внутреннее пламя. Ей показалось, что вокруг зазвучали прекрасные звуки хоралов. Раз, другой, а потом Афра опустилась на постель.

Она лежала с закрытыми глазами и не решалась взглянуть на Ульриха. И хотя из-за тяжести его тела она с трудом дышала, ей хотелось, чтобы он продолжал лежать на ней вечно.

— Надеюсь, я не испортил твое прекрасное платье, — словно издалека услышала она голос Ульриха.

Это замечание показалось ей не совсем уместным. За то, что она сейчас пережила, Афра готова была отдать и свое платье, и все, что у нее было. Но, возможно, Ульрих фон Энзинген был так же охвачен чувствами…

Прошло некоторое время, прежде чем Афра снова смогла ясно рассуждать. Первая мысль, которая пришла ей в голову, была: рыбак и его жена! Даже подумать страшно, что будет, если они застанут ее с мастером Ульрихом.

— Ульрих, — нерешительно начала Афра, — будет лучше, если…

— Я знаю, — прервал ее Ульрих и поднялся с нее. Он поцеловал девушку в губы и сел на край кровати. — Хотя ты уже не ребенок. Рыбаку не в чем тебя упрекнуть.

Афра встала и пригладила свое зеленое платье. И, поправляя косу, сказала:

— У тебя есть жена, и ты знаешь, что это значит для такой, как я.

Ульрих фон Энзинген закричал:

— Никто, ты слышишь, никто не посмеет тебя обвинить! Я сумею этому помешать.

— Что ты хочешь этим сказать? — Афра вопросительно посмотрела на Ульриха.

— Городского судью самого можно обвинить в любовной связи. Но для этого нужны свидетели. А вообще он поостережется делать это. Потому что иначе ему пришлось бы обвинить и себя, и свою любимую. Ни для кого не секрет, что два раза в неделю Бенедикт спит с женой городского писаря Арнольда. Последнее обвинение в прелюбодеянии в этом городе было подано семь лет назад. — Он схватил Афру за руки. — Я защищу тебя.

Слова Ульриха подействовали на нее успокаивающе. Еще никто никогда ей такого не говорил. Но, когда они стояли так друг напротив друга, Афру охватили сомнения: а стоило ли отдаваться на волю чувств к Ульриху?

Казалось, он прочел ее мысли.

— Ты сожалеешь? — спросил архитектор.

— Сожалею? — Афра попыталась загладить неловкость. — Я не хотела бы пропустить ни одной минуты последнего часа, поверь мне. Но сейчас будет лучше, если ты уйдешь раньше, чем вернутся Бернвард и Агнес.

Ульрих кивнул. Потом он поцеловал Афру в лоб и исчез.

Рыбацкий квартал был погружен во мрак. То тут, то там мелькали отсветы факелов ночных гуляк, возвращавшихся с танцев. Пьяный наткнулся на мастера Ульриха, пробормотал извинения и скрылся. В двух шагах от дома Бернварда слонялся человек с фонарем. Подойдя ближе, архитектор узнал Геро Гульденмунта. Но внезапно фонарь погас, стало темно, и фигура скрылась в ближайшем переулке.

Этой ночью и несколько последующих дней Афра витала в облаках. Она убежала от своего прошлого. Ее жизнь, которая до недавнего времени обуславливалась только повседневностью, внезапно приняла другое течение. Афре хотелось жить и переживать. Врожденная застенчивость и отчужденность, которая подходила ей как трактирщице из столовой при соборе, сменилась самоуверенностью. Иногда Афра вела себя даже несколько вызывающе. Она наслаждалась свободным обращением с каменотесами и плотниками, слушала их комплименты, шуточки и колкости и смело отвечала на них, да так, что грубые насмешки сразу смолкали.

Конечно же, от строителей не укрылось, что мастер Ульрих фон Энзинген, которого раньше никогда не было видно в столовой, теперь обедал исключительно здесь. А если внимательно последить за тем, как Афра подавала архитектору посуду, то можно было увидеть, как их пальцы нежно соприкасались. Это давало повод для сплетен. Кроме того, Ульрих и Афра не делали тайны из своей привязанности друг к другу, когда встречались после работы.

Ульрих раскрыл Афре глаза на архитектуру, объяснил ей разницу между старым и новым стилем, между крестовым сводом и крестовым ребристым сводом, рассказал о золотом сечении, невообразимым образом услаждающем глаз человека, как серенада услаждает слух той, кому она посвящается. Все же содержание sectio aurea по-прежнему было скрыто от Афры. Она не понимала, как разделить отрезок так, чтобы прямой угол, образуемый всем отрезком и стороной квадрата, был равен квадрату другого отрезка; даже сами закономерности, выведенные греком Евклидом, которыми играли великие архитекторы, потрясли Афру до глубины души. Она стала смотреть на собор другими глазами, и, когда у нее было время, она, бывало, посвящала деталям архитектурного сооружения целый час.

Изредка, ночью, Афра и Ульрих любили друг друга высоко на лесах или, если погода была хорошей, на берегу реки. А поскольку при этом пострадало новое зеленое платье, Ульрих заказал мастеру Варро два новых, одно красное, второе желтое.

Афра давно перестала стыдиться и одевалась как богатая горожанка, хотя модные платья вызывали злые пересуды. В столовой она нередко слышала: «Она хорошо его обслуживает».

То, что именно желтое платье принесет в ее жизнь жуткие перемены, казалось Афре таким же нереальным, как и ясное солнце в день поминовения усопших. Но все было так, и никак иначе.

Варро да Фонтана привез на платья дорогие ткани из Италии, там желтый цвет считался особенно благородным. Ни портной родом с юга, ни Афра не знали, что к северу от Альп желтый цвет имеет совершенно другое значение. Желтые платья носили для привлечения к себе внимания банщицы и проститутки.

Первыми новое платье заметили торговки. Когда Афра шла по рынку, на котором раньше сама продавала рыбу, она услышала злые окрики:

— Наверное, прибыльное это дело — расставлять ноги! Тьфу, пошла прочь!

Многие плевали ей под ноги или при встрече поворачивались к ней спиной. Афра не понимала, почему произошла такая перемена в отношении к ней, и продолжала носить злосчастное желтое платье.

В субботу, когда в столовой обильно ели и выпивали, случилось нечто невообразимое. Плотник, которого за его высокий рост называли Великаном, бросил Афре на стол пять пфеннигов и, подогреваемый пивными парами, крикнул:

— Иди сюда, маленькая шлюшка, обслужи меня прямо здесь, на столе!

Крики строителей внезапно стихли. Все глаза были устремлены на Афру, а Великан тем временем доставал из штанов свое хозяйство.

Афра замерла.

— Ты что, думаешь, я из тех, кого можно купить за пять пфеннигов?! — ответила Афра. И, бросив презрительный взгляд на его бесформенное мужское достоинство, добавила:

— Ничего более отвратительного я в своей жизни не видела.

Собравшиеся вокруг них загорланили и застучали кулаками по столу.

— Вот деньги, так что давай, отрабатывай их! — крикнул Великан и, раскинув руки, направился к Афре. Он схватил ее железной хваткой и прижал к столу. Столпившиеся вокруг них мужчины вытянули шеи.

Афра отчаянно отбивалась.

— Да помогите же мне! — кричала она, но мужчины только стояли и смотрели. Сопротивляться силе Великана было просто невозможно. Из последних сил Афра ударила его коленом между ног. Великан, громко вскрикнув, присел, отпустил Афру и скрючился на полу. Афра поднялась и бросилась к выходу, боясь, что остальные ее задержат. И тут в дверях показался Ульрих фон Энзинген. Крики строителей смолкли.

Архитектор обнял Афру. Она всхлипывала. Ульрих нежно провел рукой по ее волосам, не спуская рассерженного взгляда со своих подчиненных.

— Все в порядке? — тихо спросил он.

Афра кивнула. Ульрих разжал объятия и подошел к Великану, по-прежнему лежавшему на полу, скрючившись от боли.

— Вставай, свинья, — едва слышно проговорил Ульрих и больно пнул плотника в бок. — Вставай, чтобы все могли посмотреть, как выглядит свинья.

Великан пробормотал извинения и поднялся. Едва он выпрямился, как мастер Ульрих схватил двумя руками стул, размахнулся и опустил его плотнику на голову. Стул рассыпался в щепки, а Великан молча осел на пол.

— Выбросьте его на улицу, от него воняет, — прошипел мастер Ульрих, обращаясь к столпившимся вокруг мужчинам. — А когда он придет в себя, скажите ему, чтобы ноги его больше не было на стройке. Вы меня поняли?

Таким разъяренным мастера Ульриха еще не видели. Строители испуганно потянули Великана за одежду. Рана у него на голове сильно кровоточила, и он в самом деле был похож на зарезанную свинью. И, когда строители тащили Великана на улицу, за ним оставался темный след.

С того самого дня жители Ульма стали показывать на Афру пальцем. В столовую никто не ходил. На улице девушку все избегали.

Со времени того происшествия прошло уже две недели, когда как-то утром рыбак Бернвард обнаружил под своей дверью отрубленную куриную ногу.

— Знаешь, что это означает? — взволнованно спросил он.

Афра испуганно посмотрела на него.

Лицо Бернварда потемнело.

— Тебя хотят обвинить в колдовстве.

Афра почувствовала, как в сердце кольнуло.

— Но почему? Я же ничего не сделала!

— Мастер Ульрих — женатый мужчина, у него очень набожная жена. И твое желтое платье не способствует тому, чтобы тебя считали порядочной женщиной. Вы перегнули палку, и теперь тебе придется за это платить.

— Что же мне делать?

Бернвард пожал плечами. Потом к ним подошла Агнес, его жена. Она всегда относилась к Афре хорошо. Агнес взяла Афру за руку и мягко сказала:

— Никогда не знаешь, чем это может закончиться. Но если хочешь совет, тогда уходи, Афра. Ты умеешь работать и всюду найдешь себе место. С этими людьми не стоит шутить. Сами они — большие негодяи, но хотят казаться святыми. Послушайся моего совета. Так будет лучше для тебя.

Услышав эти слова, Афра расплакалась. В Ульме она обрела родину. Впервые в жизни она чувствовала себя в своем окружении свободно и спокойно. Но прежде всего — здесь был Ульрих. Девушка даже думать не хотела о том, что ее краткое счастье, которое выпало ей на долю, уже закончилось.

— Нет, нет и еще раз нет! — яростно закричала Афра. — Я остаюсь, потому что на мне нет вины. Пусть попробуют обвинить меня!

У Ульриха фон Энзингена тоже внезапно оказалось больше врагов, чем друзей. Среди ремесленников образовались группы, поставившие себе целью саботировать его работу. Каменотесы больше не выбирали лучшие камни, а брали самые ломкие. А в тех балках, которые поставляли плотники, все чаще обнаруживались сучки. Даже старшие мастера, с которыми мастер Ульрих был в прекрасных отношениях, вдруг стали его избегать и теперь получали указания у сына Ульриха, Маттеуса, который уже закончил обучение и сам стал мастером.

В этой трудной ситуации Афра и Ульрих стали еще больше времени проводить вместе. Теперь, когда об их отношениях знали все, они перестали скрываться. Рука об руку гуляли они по рынку, а на берегу реки сидели, обнявшись, и смотрели на уплывавшие вдаль речные пароходы. Но призрачным было их счастье.

Великан, с которым Ульрих фон Энзинген грубо обошелся, очернил Афру перед лицом городского судьи. Его подбил на это адвокат и крючкотвор, которому заплатил Геро Гульденмунт, знавший, что к самому архитектору ему не подступиться. Зато для того, чтобы обвинить Афру в колдовстве, нужно было всего два свидетеля, которые заметили в ее поведении нечто необычное. А необычным считались в то время рыжие волосы или бархатное платье.

Когда Ульрих фон Энзинген прослышал об этом, он поспешил к Афре, которая почти не выходила из дому. Было уже поздно. Рыбак Бернвард заклинал мастера Ульриха, чтобы тот не навлекал несчастья на него и на его жену. Ведь если станет известно о его визите, то его, рыбака, обвинят в том, что он потакал греховной связи. Но Ульрих не уступал.

Афра чувствовала, что ничего хорошего от ночного визита Ульриха ждать не приходится, и с плачем бросилась ему на шею. Лицо у Ульриха было серьезным, и он без околичностей начал:

— Афра, любимая, то, что я должен тебе сказать, разбивает мне сердце; но, поверь мне, это очень важно и это будет самый лучший выход из сложившейся ситуации.

— Знаю, что ты хочешь сказать, — зло закричала Афра и сильно затрясла головой. — Ты хочешь, чтобы я тайно исчезла из города, как преступница, боящаяся виселицы. Но скажи мне, в чем мое преступление? Может быть, в том, что я стала защищаться, когда тот человек хотел совершить надо мной насилие? Или, может быть, в том, что я люблю тебя? Или в том, что моя внешность лучше, чем у других горожанок? Скажи!

— Ты не виновата. — Ульрих сделал попытку успокоить ее. — Нет. Просто возникли обстоятельства, которые поставили тебя, и не только тебя, в такое положение. Я сам даже думать не хочу о том, что могу потерять тебя, но это не навсегда. Но если ты не исчезнешь сейчас из города, они…

Ульрих сглотнул. Он не мог выразить свои мысли.

— Ты знаешь, что делают с женщинами, которых обвинили в колдовстве, — наконец сказал архитектор. — И, могу тебя заверить, моя жена будет первой, кто обвинит тебя. Беги — ради меня! Твоя жизнь в опасности!

Афра молча слушала его, качая головой, и в ней из глубин души поднимались ярость и страх Что же это за мир такой? Прижав к груди сжатые в кулаки руки, как во время молитвы, Афра смотрела на пол прямо перед собой. Она долго молчала, а потом сказала:

— Я уйду, только если ты пойдешь со мной.

Ульрих кивнул, как будто хотел сказать, что ждал такого ответа. А потом произнес:

— Афра, об этом я тоже думал. Я даже забавлялся мыслью о том, чтобы бросить строительство собора и уехать в Страсбург, Кельн или еще куда-нибудь. Но не забывай, у меня есть жена. Я не могу ее просто так бросить, хотя наш брак — далеко не любовные отношения. К тому же она уже давно хворает. Она говорит, что однажды у нее от боли расколется голова. Ей не помогают даже ее громкие молитвы, за которыми она проводит все ночи напролет. Я не могу пойти с тобой. Пойми это!

Афра всхлипнула. Потом безмолвно пожала плечами и посмотрела в сторону. Спустя некоторое время, когда никто не решался поднять взгляд, она решительно подошла к комоду, достала из-под белья потрепанную, обернутую дерюгой кожаную шкатулку и протянула Ульриху.

— Что это? — с интересом спросил он.

— Мой отец, — нерешительно сказала Афра, — умер, когда мне еще не было двенадцати лет. Мне, как самой старшей из пяти дочерей, он оставил эту шкатулку и письмо. Я никогда не могла толком понять, что написано в письме, а еще меньше — что находится в шкатулке. В юности у меня была очень бурная жизнь, и письмо отца потерялось. Когда я вспоминаю об этом, мне хочется ударить себя. Но шкатулку с ее содержимым я храню как зеницу ока.

— Ты меня заинтриговала. — Ульрих попытался открыть плоскую шкатулку, но Афра накрыла его руку ладонью и сказала:

— В письме отец писал, что содержимое шкатулки стоит целое состояние и я должна использовать его только в том случае, если не буду знать, что делать дальше. Хотя не исключено, что содержимое шкатулки может накликать на человечество огромную беду.

— Звучит довольно загадочно. Ты никогда не смотрела, что находится в шкатулке?

Афра покачала головой.

— Нет, что-то меня все время останавливало. — Она подняла на Ульриха взгляд. — Но мне кажется, что настал тот миг, когда нам обоим нужна помощь.

Афра осторожно развязала тесемки, которыми был перевязан футляр, и шкатулка открылась.

— Ну, говори же, что там в этой таинственной шкатулке? — нетерпеливо спросил Ульрих.

— Пергамент, — в голосе Афры сквозило разочарование. — К сожалению, прочесть его нельзя.

— Покажи, — велел Ульрих.

Пергамент был светло-серого цвета, сложенный в два раза, величиной с ладонь. От него исходил своеобразный, но нельзя сказать что неприятный, запах. Развернув его и осмотрев с обеих сторон, Ульрих удивленно замер.

Афра кивнула:

— Ничего. Чистый пергамент.

Ульрих поднес пергамент к мерцающей свече.

— Действительно ничего! — Он разочарованно опустил пергамент.

— Может быть, — тихо начала Афра, — он очень старый и чернила уже выцвели?

— Вполне возможно. Но в таком случае твой отец тоже не мог его прочесть.

— Об этом я не думала. Тогда дело должно быть в другом.

Ульрих фон Энзинген осторожно сложил пергамент и вернул его Афре.

— Говорят, — задумчиво начал он, — алхимики владеют тайным письмом, которое, едва перенесенное на бумагу, исчезает, как снег на весенней поляне, и потом, чтобы его прочесть, нужна какая-то тайная смесь.

— Ты думаешь, что на этом пергаменте скрыто такое письмо?

— Откуда мне знать? Во всяком случае, этим можно было бы объяснить указание, данное в письме, что о содержании пергамента не стоит знать всем.

— Звучит интригующе. Но где же найти алхимика, который сможет нам помочь?

Мастер Ульрих закусил губу, а потом сказал:

— Давно это было. Один алхимик по имени Рубальдус предлагал свои услуги. Он бывший доминиканец, в любом случае, монах, как и большинство алхимиков. Он говорил образами и загадками о сродстве металлов и планет, но больше всего о луне, которая имеет очень большое влияние на строительство собора. Замковый камень свода будет держаться тысячу лет, если его класть в новолуние. По крайней мере так говорил Рубальдус.

— Ты не руководствовался этим?

— Конечно же нет. Я кладу замковые камни тогда, когда подходит их черед. И в любом случае я не смотрю на ночное небо, заканчивая свод. Боюсь, Рубальдус обиделся на меня за то, что я прогнал его тогда. Он надеялся поживиться за счет строительства собора. Насколько мне известно, сейчас он живет на берегу реки и состоит на тайной службе у епископа Аугсбургского. В противном случае он давно бы уже умер от голода. Алхимия — не очень прибыльная наука.

— И не очень благочестивая. Разве Церковь не осуждает алхимию?

— Официально да. Но тайно, на безопасном расстоянии, у каждого епископа есть алхимик — в надежде на чудо, что однажды ему удастся превратить железо в золото или создать эликсир правды. Были такие епископы, даже папы, которые читали больше книг по алхимии, чем по теологии.

— Мы должны найти этого мастера Рубальдуса. Мой отец был умным человеком. И если он сказал, чтобы я открыла шкатулку только в крайнем случае, то он на что-то при этом рассчитывал. Может быть, это поможет нам обоим. Не отказывай мне в этой просьбе.

Ульрих с сомнением посмотрел на нее. На что может сгодиться кусок чистого пергамента? И не слишком ли опасно отправляться к алхимику, если ее и так уже обвиняют в колдовстве? Но, увидев взгляд Афры, исполненный мольбы, Ульрих согласился.

На следующее утро, очень рано, они переплыли реку неподалеку от того места, где Блау впадает в Дунай. Паромщик сонно щурился на утреннее солнце и молчал. Это было только на руку Афре и Ульриху, потому что они были глубоко погружены в свои мысли.

Дом алхимика стоял на небольшом возвышении и был скорее узким, чем широким, — на каждом этаже было всего одно окно. Здание казалось не очень гостеприимным, и каждого, кто подходил к нему, было видно издалека.

Поэтому никто не удивился, когда Ульрих фон Энзинген постучал в двери и назвался. Тем не менее им пришлось долго ждать, прежде чем их впустили. Наконец двери приоткрылись не более, чем на ширину ладони, и показалось лицо, белое, как простыня, со стеклянными глазами. Раздался низкий грубый голос:

— Ах, мастер Ульрих! Архитектор нашего собора! Вы передумали и теперь вам все-таки нужна моя помощь? Хочу вам кое-что сказать, мастер Ульрих: убирайтесь к черту, с которым вы, кажется, заключили союз. — Раздался сдавленный смешок, а потом голос продолжил: — А как же иначе объяснить то, что ваш устремленный к небу собор до сих пор не рухнул, хотя вы и потешались над влиянием луны на строительство собора? Я не забыл ваших слов: «Луна может помочь гуляке, возвращающемуся ночью домой, а для строительства собора не важно, растет она или убывает, светит или нет». Исчезните с глаз моих, вы и ваша прекрасная спутница!

Но прежде чем Рубальдус успел захлопнуть дверь, Ульрих протянул ему золотой, и тут же лицо алхимика просияло. Он убрал засов и открыл двери.

— Я всегда знал, что с вами можно иметь дело, мастер Рубальдус, — иронично проговорил Ульрих и вложил золотой ему в руку.

Тот кивнул головой в сторону Афры и спросил:

— А это кто такая?

— Афра, моя любимая, — прямо ответил Ульрих. Он знал, чем пронять алхимика. — О ней и речь.

Рубальдус взглянул на девушку с интересом. Выглядел алхимик довольно странно. Ростом он был Афре по плечо. Из-под его черного камзола, подпоясанного на талии и едва доходившего ему до колен, выглядывали ноги в чулках. На голове у Рубальдуса был ночной колпак, окутывавший лицо и шею и спускавшийся воротником на плечи.

— Она заколдовала вас, и теперь вы хотите от нее избавиться, — сказал Рубальдус таким тоном, как будто это была самая обычная вещь на свете, голосом, совершенно не подходившим такому маленькому человечку.

— Чепуха. Я не верю в такие фокусы-покусы. — Лицо Ульриха стало строже, и алхимик втянул голову в плечи, как будто хотел спрятаться в раковину подобно улитке.

— Говорят, алхимики владеют тайным письмом, которое исчезает, после того как оказывается на бумаге, и нужно приложить немало усилий, чтобы снова можно было его прочесть.

По лицу мастера Рубальдуса пробежала довольная ухмылка.

— Да, говорят, — его физиономия снова поднялась над воротником, и с гордостью в голосе он объявил:

— Да, да, совершенно верно, мастер Ульрих. Еще Пилон Византийский, живший за три сотни лет до рождения Господа нашего и написавший девять книг о знаниях своего времени, знал о тайных чернилах из железного галлия. Хотя книга, в которой он описывал, как невидимые чернила снова сделать видимыми, потерялась.

— Не хотите ли вы сказать, что — как вы это назвали — чернила из железного галлия невозможно больше сделать видимыми?

Афра в ожидании смотрела на алхимика.

— Ни в коем случае, — ответил тот, с наслаждением выдержав длинную паузу. — Но существует очень мало людей, которые владеют рецептом смеси, способной сделать тайный шрифт снова видимым.

— Я понимаю, — сказал Ульрих. — Но, насколько мне известно, вы, мастер Рубальдус, принадлежите к числу тех, кому известен секрет рецепта.

Будто бы смутившись, алхимик потер руки, довольно хихикая при этом.

— Конечно, проникновение в тайну требует больших расходов. Я имею в виду, что средство от головной боли или плохого пищеварения стоит дешевле.

Ульрих взглянул на Афру и кивнул. Потом, повернувшись к Рубальдусу, кратко спросил:

— Сколько?

— Один гульден.

— Вы с ума сошли. Каменщик не заработает столько и за месяц!

— Но каменщик не сможет также сделать невидимый шрифт снова видимым. О чем вообще идет речь?

Афра вынула из шкатулки сложенный пергамент и протянула алхимику. Тот взял лист кончиками пальцев и стал его разглядывать. Потом поднес его к окну, посмотрел на свет с одной и с другой стороны.

— Действительно, — наконец сказал он. — На пергаменте действительно есть скрытое письмо, очень старый шрифт.

Ульрих пристально взглянул на Рубальдуса.

— Ну хорошо, мастер алхимии, ты получишь гульден, если тебе удастся заставить текст на пергаменте проявиться.

Пока он говорил, на узкой лестнице справа появилась высокая женская фигура в длинном платье, на добрых две головы выше самого алхимика.

— Это Клара, — заметил Рубальдус, возведя глаза к небу (это могло значить все что угодно), и на этом его пояснения закончились. Клара приветливо кивнула и молча скрылась за боковой дверью.

— Следуйте за мной, — сказал Рубальдус и жестом пригласил их идти за ним. Лестница была сделана из тяжелых сырых досок, и после каждого шага раздавался скрип или треск, как будто ступенькам было тяжело нести на себе тяжесть посетителей.

Афра еще никогда не была в лаборатории алхимика. Темная комната выглядела угрожающе. Здесь были сотни вещей, предназначение которых вызывало сотни вопросов. Афра в удивлении замерла. Полки на стенах были заставлены сосудами странной формы из стекла и глины. Пучки высушенных трав, ягод и кореньев распространяли резкий аромат. На сосудах — небрежно подписанные этикетки: красавка, белена, мак, дурман, болиголов или молочай. В стеклянных сосудах, наполненных желтой и зеленой жидкостью, плавали мертвые животные: скорпионы, ящерицы, змеи, жуки и всякие уродцы, которых Афра и не видела никогда.

Подойдя поближе, в одном из сосудов она заметила гомункулуса, человекообразное существо размером не более чем с ладонь, с бесформенной головой и крохотными ручками-ножками. Афра перепугалась до полусмерти и отшатнулась, увидев открытый рот ящерицы, которая была длиннее, чем локоть взрослого мужчины.

Рубальдус, заметивший ее ужас, тихонько захихикал себе под нос.

— Не бойтесь, милая моя, этот зверь мертв и выпотрошен более века назад. Он родом из Египта и называется крокодил. В Египте крокодил считается святым.

Вообще-то Афра представляла себе святых несколько иначе: благородными, прекрасными, достойными поклонения, в общем — святыми. Слова алхимика поразили ее, и она испуганно схватила Ульриха за руку.

В комнате с тяжелыми балками на потолке стало тихо. Было слышно, как потрескивает свеча, горевшая под круглым стеклянным колпаком. Скрученная трубка, выходившая сверху из шара, иногда издавала странные звуки.

— Дайте мне пергамент, — сказал алхимик, обращаясь к Афре.

— А вы уверены, что не испортите шрифт навечно?

Рубальдус покачал головой.

— В этой жизни можно быть уверенным только в одном — в смерти. Но я постараюсь быть очень осторожным. Так что давайте!

На столе в центре комнаты мастер Рубальдус расстелил что-то вроде войлока. На него он положил светло-серый пергамент и зафиксировал его углы с помощью тонких иголочек. Потом алхимик подошел к стене, у которой было сложено бесчисленное множество книг, свитков и просто листов бумаги. Как же, думала Афра, человек может ориентироваться в этом хаосе? Некоторые корешки были подписаны коричневыми чернилами и обозначали содержание или имя и титул его автора, названия трудов, которые для обычных христиан были совершенной загадкой. Некоторые были подписаны шрифтом, напоминавшим Афре попытки маленького ребенка что то написать. Выделялись имена на латыни: Конрад фон Валломброза, Николаус Еймерикус, Александр Некхам, Иоганнес фон Рупесцикка, Роберт фон Честер. Кроме того, здесь были также таинственные заглавия на латыни, такие как «De lapidibus» «De occultis operibus naturae», «Tabula Salomonis», «Thesaurus nigromantiae». На одном из корешков было написано на немецком языке: «Подлинные эксперименты, измышленные царем Соломоном, когда он добивался любви благородной королевы».

— А почему почти нет книг на немецком языке, которые бы описывали ваше искусство?

Взгляд Рубальдуса блуждал по корешкам книг, и он, не отвлекаясь от поисков чего-то определенного, ответил:

— Наш язык настолько беден и находится в таком упадке, что для многих понятий в нем даже нет слов. Для таких слов, как «лапидариум», «некромантия», да даже для самого слова «алхимия» нужно приводить длинные пояснения, чтобы объяснить их значение.

Удивительным образом Рубальдус вскоре нашел то, что искал. Закашлявшись, словно вдохнул дыма, он вытянул из стопки тонкий свиток. То, что при этом остальные книги попадали на пол, казалось, нисколько не смутило его, равно как и поднявшееся облако пыли.

Рубальдус расправил сшитый тонкой ниткой экземпляр, разложил его перед собой и начал читать. По непонятной причине его лицо при этом скривилось, а губы безмолвно зашевелились, как у набожного человека во время молитвы.

— Да будет так! — сказал алхимик наконец, подготовил миску, достал с полки полдюжины бутылочек и колб. С помощью мензурки, которую Рубальдус все время держал на свету, он отмерил разное количество различных жидкостей. Смесь в миске при этом несколько раз изменила свой цвет, от красного до коричневого, и под конец приобрела и вовсе непонятный оттенок.

Афра была взволнована и от волнения — когда бы еще она смогла понаблюдать за алхимиком — осенила себя крестным знамением. Вспомнить, когда она делала это в последний раз, девушка не могла.

От Рубальдуса не укрылся приступ внезапной набожности. Не отрываясь от работы, он захихикал:

— Творите крестное знамение, сколько хотите, если думаете, что оно вам поможет. Мне, по крайней мере, не помогает. То, что происходит здесь, не имеет ничего общего с верой, только со знанием. А, как известно, знание — враг веры.

— Если вы позволите, — заговорил Ульрих фон Энзинген, — я ожидал от вас больше фокусов-покусов.

Тут алхимик остановился, склонил голову набок так, что кончик его ночного колпака стал доставать до пола, и прохрипел:

— Я не позволю оскорблять себя за какой-то паршивый гульден. То, что здесь происходит, — никакое не колдовство, а наука. Убирайтесь к дьяволу с вашим дурацким пергаментом. Какое мне дело?

— Он совсем не это имел в виду, — попыталась успокоить алхимика Афра.

— Нет-нет, правда, — подтвердил мастер Ульрих. — Ходит столько слухов об алхимии…

— О вас и вашей архитектуре — не меньше, — продолжал горячиться Рубальдус. — Говорят, что вы замуровываете в тайном месте деньги и золото, а некоторые даже утверждают, что живую девственницу.

— Чушь! — возмутился мастер Ульрих.

Рубальдус перебил его:

— Видите, вот и с алхимией точно так же. Обо мне и подобных мне людях рассказывают такие вещи, от которых волосы дыбом встают, а при этом я — самый обычный человек. И если мне не удастся найти эликсир вечной жизни, я умру, как и всякий другой человек.

Афра слушала алхимика вполуха.

— Продолжайте же, я прошу вас! — взмолилась она.

Казалось, Рубальдус наконец закончил готовить свою смесь.

— Положите гульден передо мной на стол! — сказал он, обращаясь к Ульриху фон Энзингену, и, чтобы придать своим словам вес, постучал указательным пальцем по столу.

— Вы что же, думаете, мы хотим вас обмануть? — обиженно спросил архитектор.

Алхимик пожал плечами, при этом голова его до самого кончика носа исчезла в ночном колпаке.

Наконец мастер Ульрих вынул из кармана гульден, крутанул его большим и указательным пальцами, и тот со звоном упал на стол.

Алхимик удовлетворенно крякнул и принялся за работу. С помощью пучка шерсти, который он опускал в получившуюся смесь, Рубальдус принялся осторожно промакивать пергамент. По блеску в его глазах Афра догадалась, что он очень взволнован. Она стояла справа от мастера Рубальдуса, Ульрих — с противоположной стороны. Слева на пергамент падал скупой утренний свет. Тишину нарушал только звон стеклянных приборов. Все трое, не отрываясь, смотрели на намокший пергамент. Через некоторое время он потемнел, но никаких следов шрифта на нем не появилось.

Афра обеспокоенно взглянула на Ульриха. Какую цель преследовал ее отец этой игрой в прятки?

Проходили минуты, Рубальдус безостановочно смачивал пергамент. Казалось, он ни капли не взволнован. Да и из-за чего, для него речь шла всего лишь о гульдене. Алхимик заметил беспокойство Афры. И, чтобы подбодрить ее, он промолвил:

— Вы знаете, чем древнее шрифт, тем больше времени ему требуется на то, чтобы стать видимым.

— Вы имеете в виду…

— Именно. Терпение — первая заповедь алхимии. Алхимия — не такая наука, чтобы можно было ожидать результат уже через минуту. В нашем деле даже дни — это не время. Обычно мы считаем годами, а некоторые — даже вечностью.

— Так долго ждать мы, к сожалению, не можем, — нетерпеливо ответил Ульрих фон Энзинген. — Но попытаться стоило.

Он уже собирался было отправить свой гульден обратно в карман, когда алхимик ударил его по пальцам. Архитектор возмущенно взглянул на Рубальдуса, а тот кивнул головой, указывая на пергамент.

Теперь и Афра увидела: то тут, то там начали появляться словно нарисованные призрачной рукой знаки, сначала бледные, как будто скрытые пеленой, потом, словно по мановению волшебной палочки, они становились все четче, как будто здесь не обошлось без вмешательства дьявола.

Когда они, склонившись над пергаментом, наблюдали чудо проявления шрифта, их головы едва не соприкоснулись. Не было сомнения в том, что перед ними какой-то шрифт, хотя ни одна буква не была похожа на те, которым учат учителя.

— Ты что-нибудь понимаешь? — с удивлением спросила Афра.

Ульрих, который благодаря своей работе с чертежами был хорошо знаком со старинными шрифтами, нахмурился. Он промолчал, склонив голову сначала к одному плечу, потом к другому.

Алхимик усмехнулся со знанием дела и, вызвав у своих посетителей приступ гнева, вынул иголки, которыми пергамент крепился к войлоку, и перевернул его.

— Эта жидкость делает любой пергамент прозрачным, — удовлетворенно заметил он. — Трудно читать то, что написано с другой стороны.

Мастер Ульрих рассердился оттого, что сам не додумался до такого простого вывода. Теперь и Афра увидела, как у нее на глазах стали возникать слова, целые предложения, которые хотя и были непонятны, но все же имели какой-то смысл. Шрифт был очень красивым и напоминал произведение искусства.

— Боже мой! — потрясенно произнесла Афра.

А Ульрих, обращаясь к Рубальдусу, заметил:

— Вы наверняка знаете латынь лучше, чем я. Прочтите, что хочет сказать нам таинственный писатель.

Алхимик, тоже немало пораженный результатом собственного эксперимента, откашлялся и начал читать своим низким грубым голосом:

— Nos Joannes Andreas Xenophilos, minor scriba inter Benedictinos monasterii Cassinensi, scribamus banc epistulam propria manu, anno a natavitate Domini octogentesimo septuagesimo, Pontifacus Sanctissimi in Christo Patris Hadriani Secundi, tertio ejus anno, magna in cura et paetinentia. Moleste ferro…

— А что это значит? — перебила Афра поток речи алхимика. — Вы наверняка можете перевести.

Рубальдус провел пальцами по все еще влажному пергаменту.

— Нужно спешить, — заявил он, и впервые показалось, что он тоже заинтересовался.

— Почему спешить? — поинтересовался Ульрих фон Энзинген.

Алхимик разглядывал кончики пальцев, словно проверял, не остались ли на них следы таинственной жидкости. Потом он ответил:

— Пергамент начинает высыхать. Как только он полностью высохнет, шрифт снова исчезнет. И я не знаю, как можно повторить этот процесс, не повредив скрытого шрифта.

— Тогда переводите же наконец то, что вы только что прочли! — воскликнула Афра и переступила с ноги на ногу.

Рубальдус провел пальцем по строчке и, поначалу запинаясь, потом все более бегло и уверенно, начал переводить, в то время как Ульрих, стоявший у него за спиной, схватил перо и мелкими буковками стал записывать на ладони:

— Мы, Иоганнес Андреас Ксенофилос… младший писарь среди монахов монастыря Монтекассино… собственноручно пишем это письмо в году 870 от Рождества Господа нашего… под понтификатом святого отца во Христе Адриана II, в третий год его правления, мучимый беспокойством и раскаянием… Мне тяжело нести бремя, возложенное на меня… всю жизнь мое перо отказывалось писать то, что горело в моей душе адским пламенем… но теперь, когда яд с каждым днем все сильнее затрудняет мое дыхание, подобно тому, как мороз замораживает мушиный помет… я переношу на пергамент то, что не красит ни меня, ни Папу… Из боязни, что смерть застигнет меня, я пишу кровью Святого Духа, невидимой для глаза… Пусть решит Господь Бог, узнает ли хоть одна живая душа о моем проступке… Дело в том, что я, Иоганнес Андреас Ксенофилос, которому скрипторий Монтекассино стал второй родиной, получил однажды поручение записать на пергаменте с нечеткого оригинала — исписанный мелом, он был неприятен для глаз. Содержание его для такого несведущего в делах мирских и в задачах римской церкви, как я, осталось тайной… наибольшей загадкой было то, почему я, против обычая при составлении других сходных документов, должен подписаться именем Константин, цезарь… и я выполнил это требование только после того, как проконсультировался с вышестоящими лицами и получил приказание не думать о вещах, которые не касаются самого младшего из писцов… Конечно, мое образование ограничено тем, что необходимо переписчику в стенах монастыря, но моя глупость не настолько велика, чтобы не понять, насколько подлое задание мне предстоит выполнить. Поэтому я со всей определенностью заявляю: это Я собственноручно написал документ по незаконному велению римской церкви… как будто бы это было написано рукой вышеназванного, который к этому времени был уже около пятисот лет как мертв…

Алхимик замолчал и уставился в пустоту. Казалось, его неожиданно поразила какая-то мысль.

— Что с вами? — спросила Афра.

А Ульрих фон Энзинген добавил:

— Вы еще не закончили, мастер Рубальдус. Продолжайте! Шрифт уже начинает исчезать.

Рубальдус задумчиво кивнул. Потом стал переводить дальше:

— Мой аббат, называть имя которого я поостерегусь, считает, что я не замечу яд, который уже несколько недель добавляют в мою скудную пищу, чтобы заставить меня замолчать навеки, а на вкус он горек, как черный орех, и…

Алхимик запнулся, но Ульрих, сам владеющий латынью, подошел к Рубальдусу и сильным голосом продолжил:

— …даже мед, которым пытаются подсластить мое молоко, которое дают утром, не может заглушить его вкус. Защити Господь мою душу. Аминь. P. S. Я положу этот пергамент в книгу, в верхнем ряду скриптория, о котором мне известно, что никто в нашем монастыре не берет оттуда книги для чтения. Она называется «О пропасти души человеческой».

Ульрих фон Энзинген поднял взгляд. Потом обернулся к Афре. Казалось, она застыла. Наконец девушка вопросительно посмотрела на Рубальдуса. Тот смущенно потирал нос, как будто пытался найти объяснение прочитанному. В конце концов он схватил гульден и опустил его в нагрудный карман камзола.

Неловкое молчание прервала Афра:

— Если я правильно поняла, мы стали свидетелями убийства.

— Да еще и в самом известном монастыре мира, в Монтекассино, — добавил Ульрих.

А Рубальдус подытожил:

— Вообще-то это произошло более пятисот лет назад. Мир зол, просто зол.

Мастер Ульрих не знал, как реагировать на действия алхимика. Еще несколько мгновений назад Рубальдус казался удрученным, если не потрясенным, а теперь от его серьезности не осталось и следа. Можно было подумать, что он смеется над содержанием пергамента.

— Понимаете ли вы, о чем идет речь в документе? — спросил архитектор, обращаясь к алхимику.

— Не имею ни малейшего понятия, — поспешно бросил Рубальдус. — Возможно, вам стоит спросить теологов. В Ульме, по эту сторону реки, есть много таких.

— Разве у вас нет монастырского прошлого, мастер Рубальдус? — Взгляд Ульриха был серьезен.

— Откуда вам это известно?

— Об этом говорят в Ульме. В любом случае, значение слов CONSTITUTUM CONSTANTINI должно быть вам знакомо.

— Никогда не слышал! — ответ Рубальдуса прозвучал насмешливо. И, словно желая избежать дальнейших расспросов, он подошел к окну, скрестил руки за спиной и со скучающим видом стал смотреть на улицу. — Единственное объяснение, которое я могу вам дать, относится к крови Святого Духа. Среди алхимиков так называют те самые тайные чернила, которые исчезают вскоре после того, как окажутся на бумаге, и которые можно снова сделать видимыми с помощью определенного раствора. Если вы спросите мое мнение, то безвестный бенедиктинец просто искал славы. Известно, что бенедиктинцы любят хвастаться. Они считают себя умнее других монахов и записывают на бумагу каждый свой чих. Нет, поверьте мне, содержание этого пергамента стоит не более, чем тот материал, на котором оно было записано. — Он снова вернулся к столу, на котором лежал документ. — Мы должны уничтожить его, пока не случилась беда.

Афра подошла к нему вплотную и закричала:

— Только посмейте! Пергамент принадлежит мне, и я оставлю его себе.

Все трое глядели на поблекший пергамент. Написанное на нем снова исчезло. Афра взяла загадочный документ в руки, осторожно сложила и спрятала обратно в шкатулку.

Переправа на другой берег реки, как и в прошлый раз, прошла в полном молчании. Паромщик, казалось, был безучастен. Афра отчаянно пыталась припомнить обстоятельства, которые предшествовали тому, что она стала обладательницей пергамента. Перед смертью отец оставил каждой из пяти дочерей какую-нибудь безделушку. Он не был обеспеченным человеком и мог только радоваться тому, что в то тяжелое время его семья не умирала с голоду. Афра, как самая старшая, получила шкатулку, и, как самой старшей, ей досталась особая ответственность. Поскольку отец умер внезапно, никаких намеков он сделать не мог. Указание насчет пергамента наверняка бы ей запомнилось.

— О чем ты думаешь? — поинтересовался Ульрих, глядя на волны, расходившиеся по реке от носа плоского суденышка.

Афра покачала головой.

— Я не знаю, что и думать. Что все это значит?

После долгой паузы, когда они почти достигли берега, Ульрих наконец произнес:

— Я могу ошибаться, но у меня такое чувство, что в этом деле что-то не так. Когда Рубальдус переводил текст пергамента, он внезапно остановился, как будто не знал, что делать дальше. Мне показалось, что мыслями он был где-то далеко. И я видел, как дрожали его руки.

Афра посмотрела на Ульриха.

— Я и не заметила этого. Меня насторожило только то, что в конце алхимик хотел уничтожить пергамент. Как он сказал? «Пока не случилось беды» или что-то вроде этого. Или содержание пергамента имеет особое значение, и тогда мы должны беречь его как зеницу ока, или это просто выдумка какого-то тщеславного человека, но и тогда нам не стоит уничтожать пергамент. Все это кажется мне очень таинственным, — она вздохнула. — Но что же значат эти загадочные слова? Я уже почти все забыла. А ты?

Ульрих фон Энзинген лукаво улыбнулся, той улыбкой, которую так любила Афра. Потом он протянул Афре левую руку и повернул ладонью вверх. При виде букв Афра широко раскрыла глаза от удивления. А Ульрих пожал плечами.

— Мы, архитекторы, часто так делаем. То, что записано у тебя на ладони, нельзя куда-то не туда положить или потерять. А стереть все можно при помощи горсти песка.

— Тебе нужно было стать алхимиком!

Ульрих кивнул.

— Вероятно, это избавило бы меня от многих хлопот. И, как мы видели, алхимики неплохо зарабатывают. Золотой гульден за какую-то таинственную водичку!

— Приехали! — прервал их разговор паромщик, и Афра с Ульрихом спрыгнули на землю. На склоне холма архитектор обнял Афру и сказал:

— Подумай еще раз. Ради меня!

Афра тут же поняла, что он имел в виду. Ее лицо исказилось, словно от боли.

— Я останусь с тобой. Или мы уйдем вместе, или…

— Ты же знаешь, так не получится. Я не могу бросить ни Гризельдис, ни свою работу.

— Я знаю, — обреченно ответила Афра и отвернулась.

— Хоть я и способен построить самую высокую башню в христианском мире, оградить тебя от обвинения в колдовстве я не в силах.

— Пусть только попробуют! — сердито ответила Афра. — Это какими же ведовскими искусствами я владею?

— Афра, ты же знаешь, что дело не в этом. Достаточно двух свидетелей, которые скажут, что видели тебя в сопровождении козлоногого мужчины или что ты в церкви плюнула на изображение Девы Марии, и тебя объявят ведьмой. Я думаю, мне не нужно объяснять, что это значит.

Афра вырвалась из объятий Ульриха и бросилась прочь. Придя домой, она заперлась в своей комнате, заплакала, бросила шкатулку с пергаментом в угол и упала на постель. Когда девушка подумала о таинственном содержании документа, кровь ее закипела. Преисполненная гнева, она вспоминала слова отца. Вот она, ситуация, из которой, как говорил ее отец, нет выхода. Но что проку от пергамента, с которым никто не знает, что делать? Афра чувствовала себя брошенной на произвол судьбы.

Уже давно наступил вечер, и сквозь слезы отчаяния, струившиеся у нее из глаз, вкралась мысль снова навестить Рубальдуса. Алхимик показался ей жадным человеком. Возможно, за деньги он продаст свои знания. А в том, что он знает что-то, имеющее отношение к тексту, Афра не сомневалась.

Она была небогата, но свою зарплату и чаевые из столовой откладывала. Уже, наверное, скопилось гульденов тридцать, которые она хранила в кожаном мешочке в платяном шкафу, — небольшое состояние. Вот что предложит она алхимику за то, чтобы он открыл, какое значение имеет пергамент.

Этой ночью Афра практически не спала. На следующее утро она встала пораньше, надела свое зеленое платье и отправилась на другую сторону реки. Мешочек с деньгами девушка спрятала между грудей.

Над домом алхимика в небо поднимался столб дыма, и Афра пошла быстрее. Поднявшись на холм, она стала стучать в двери, пока они слегка не приоткрылись — точно так же, как и вчера. Но вместо алхимика в проеме двери показалось лицо Клары.

— Мне нужно поговорить с Рубальдусом, — задыхаясь, сказала Афра.

— Нету его, — ответила женщина и хотела уже захлопнуть дверь.

Но Афра просунула руку.

— Послушайте. Это не будет ему в убыток. Скажите ему, что я предлагаю десять гульденов за помощь.

Клара отодвинула засов и открыла двери.

— Как я уже сказала, мастера нет.

Афра не поверила.

— Вы меня, наверное, не поняли. Я сказала «десять гульденов»! — При этом девушка растопырила пальцы и показала женщине деньги.

— Даже если вы предложите мне сотню, я не смогу наколдовать вам Рубальдуса.

— Я подожду, — упрямо заявила Афра.

— Это невозможно.

— Почему?

— Мастер еще вчера уехал в Аугсбург. Он надеялся найти корабль, который сможет отвезти его на день-два вниз по реке. Рубальдус был очень взволнован и спешил к епископу.

Афра едва не заплакала.

Клара сочувственно посмотрела на нее.

— Мне действительно очень жаль. Если бы я могла вам чем-то помочь…

— Мастер Рубальдус говорил вам что-нибудь еще? — спросила Афра. — Пожалуйста, вспомните!

Клара пожала плечами.

— Ну… Он что-то говорил о тексте необычайной важности. А больше ничего не сказал. Вы должны знать, Рубальдус считает большинство женщин глупыми, так как мозг Евы, как он утверждает, был на треть меньше, чем у Адама. И он говорит, что с тех пор ничего не изменилось.

У Афры на языке вертелись злые слова, но, поскольку алхимик был ей еще нужен, она проглотила их. Вместо этого она спросила:

— Вы жена мастера Рубальдуса? Уж простите мне мое любопытство.

Сегодня, в отличие от вчерашнего дня, когда на Кларе был тонкий, почти прозрачный наряд, она надела платье из грубой ткани, такое, какие носят во время работы в поле. Клара была высокой, и в ее резких, но правильных чертах лица была определенная красота. Длинные темные волосы она завязала на затылке.

— Вы бы удивились, если бы я сказала «да»? — ответила Клара вопросом на вопрос. И, не дожидаясь, пока Афра что-нибудь произнесет, продолжила: — Это потому, что внешне мы же подходим друг другу?

— Я совершенно не это хотела сказать!

— Нет-нет. Вы совершенно правы. Но ни для кого не секрет, что низенькие мужчины любят высоких женщин. И чтобы все-таки дать вам ответ: нет, я ему не жена. Называйте меня его подстилкой, домохозяйкой или как угодно.

— Вам совершенно не нужно передо мной оправдываться! Простите меня за глупый вопрос. — Афра чувствовала, что задела Клару за живое. Ей стало жаль. Она и заговорила-то только затем, чтобы ее не прогнали. У Афры возникло чувство, что Клара знает больше, чем хочет показать.

— Вам должно быть известно, — снова начала Афра, надеясь все же узнать о пергаменте побольше. — Я нахожусь в щекотливом положении. Жизнь сыграла со мной злую шутку. Родителей я лишилась, еще будучи ребенком. Меня взял на работу ландфогт и, когда у меня появились женские формы, воспользовался мной для своего удовольствия. — Афра заметила, что у нее на глаза навернулись слезы. — Однажды я взяла и убежала, а когда я встретила мастера Ульриха, то впервые в жизни познала относительное счастье. Но у мастера Ульриха уже есть жена. А у счастья всегда найдутся завистники. Теперь меня хотят обвинить в колдовстве.

Клара растерянно глядела на молодую женщину в бархатном платье.

— Я не знала этого, — тихо сказала она. — Я думала, вы из богатых, одна из этих заносчивых дочерей бюргеров, которые интересуются только тем, как бы найти мужа побогаче.

Афра горько рассмеялась.

— На вас ведь не простое крестьянское платье, — задумчиво сказала Клара.

— Как видите, внешность обманчива.

— В таком случае мне тоже не стоит скрывать свое прошлое. Я работала банщицей, пока Рубальдус не забрал меня оттуда, — и Клара показала свои руки. Они были темно-красного цвета, а там, где выступали кости, едва ли не прозрачными. — Рубальдус сказал, это кожеед, и приготовил мне специальную микстуру. Но алхимик — не аптекарь, пока что это средство ничем не помогло. Но какое отношение имеет этот таинственный пергамент к тому, что тебя обвиняют в колдовстве?

— В общем-то, никакого, — ответила Афра. — Просто отец говорил, что пергамент очень ценен и мог бы помочь мне, если я окажусь в большой нужде.

— И вот этот день настал?

Афра кивнула.

— Мастер Рубальдус был моей последней надеждой. Вчера мне показалось, что он знает о пергаменте больше и просто хотел это скрыть.

— Вполне возможно, — задумчиво ответила Клара. — Трудно понять, что на уме у такого человека, как Рубальдус. Он только дал понять, что должен передать епископу Аугсбургскому срочное известие. Вот так внезапно. Может быть, я и глупа, но я уверена, что это известие связано с пергаментом. Минутку! — Клара повернулась и исчезла на лестнице, ведущей на верхний этаж.

Вскоре она вернулась с листком бумаги.

— Я нашла это на столе в его лаборатории. Может быть, для тебя это имеет значение. Ты читать умеешь? Но поклянись, что не выдашь меня!

— Обещаю, — взволнованно ответила Афра и уставилась на бумагу. Написанное алхимиком состояло сплошь из лент, петель и гирлянд, по крайней мере было похоже на то, что буквы скорее рисовали, чем писали, — настолько они были прекрасны. Прошло немало времени, прежде чем Афра сумела разобраться в двух строчках.

В первой строчке было написано: Монтекассино — Иоганнес Андреас Ксенофилос. А на второй — CONSTITUTUM CONSTANTINI. И ничего больше.

Клара вопросительно взглянула на Афру:

— Помогло чем-то?

Девушка разочарованно покачала головой.

Мрачные мысли одолевали Афру на обратном пути к Рыбацкому кварталу. Она сдалась и просто брела, опустив голову. Когда она дошла до места, где через Блау были перекинуты деревянные мостки с узорчатыми перилами, дорогу ей преградил молодой человек. Афра тут же узнала его, хотя они никогда прежде не встречались лицом к лицу. Это был Маттеус, сын Ульриха. На нем была бархатная шляпа с павлиньим пером, одет он был несколько франтовато, как и большинство молодых людей, у которых были богатые родители.

Его темные глаза сверкали яростью, когда он бросил ей в лицо:

— Итак, ты наконец добилась того, чего хотела, жалкая шлюха, ведьма!

Афра вздрогнула. Но тут же взяла себя в руки и ответила:

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь. А теперь пропусти меня!

— Я тебе скажу. Это ты подговорила моего отца отравить мать. Она мертва, ты слышишь, мертва! — голос его захлебнулся. Маттеус схватил Афру и стал трясти.

Девушка испугалась.

— Мертва? — непонимающе сказала Афра. — Что произошло?

— Еще вчера, — снова начал Маттеус, — не было ни малейших признаков болезни, а сегодня утром ее нашли в постели, мертвую, с посиневшими губами и потемневшими ногтями. Медик, которого я позвал на помощь, сказал, что ее, да упокоит Господь ее душу, отравили.

— Но не твой же отец!

— А кто же еще? Мама целыми днями не выходила из дому. Нет, это ты околдовала моего отца, чтобы он отравил маму!

— Но это же чушь. Ульрих никогда не сделал бы этого!

— Не отрицай. Вас видел паромщик, тебя и моего отца, видел, как вы навещали алхимика, чтобы купить у него яд!

— Действительно, мы были у алхимика, но мы не покупали никакого яда! Клянусь всем святым!

Маттеус презрительно сказал:

— Такой, как ты, не стоит клясться. Но если хочешь совет, покинь город еще сегодня и беги, покуда ноги будут нести, если жизнь дорога тебе. Моего отца ты больше не увидишь, клянусь тебе. — Маттеус плюнул ей под ноги, повернулся и пошел по направлению к Соборной площади.

Вечером рыбак Бернвард заговорил с Афрой.

— Правда ли, что говорят люди: будто бы архитектор отравил свою жену?

Вопрос расстроил Афру еще и потому, что она знала эту семью как людей порядочных и они всегда были на ее стороне.

— Скажите уже, что еще люди говорят! — взорвалась Афра. — Скажите, что это я околдовала мастера Ульриха, подговорила его убить жену. Почему же вы молчите, мастер Бернвард?!

— Да, — осторожно заметил он, а жена его Агнес кивнула. — Действительно, люди говорят об этом. Но ты не должна думать, что мы принимаем их сплетни за чистую монету. Просто мы хотели услышать все от тебя.

Когда Афра заговорила, ее слова прозвучали довольно резко:

— Боже мой, да не околдовывала я Ульриха. Я даже не знаю, как это. И я уверена, что Ульрих не убивал свою жену. Долгие годы она болела. Он сам мне об этом говорил.

— А яд алхимика?

— Нет никакого яда алхимика. Мы ездили к мастеру Рубальдусу по другому поводу. К сожалению, он не может это подтвердить, так как сейчас находится на пути в Аугсбург.

— Мы верим тебе, — сказала Агнес и попыталась обнять Афру.

Девушка увернулась от объятий и поднялась в свою комнатку. Она оставила все надежды на то, что в ее положении что-то изменится к лучшему. И впервые серьезно задумалась о том, чтобы бежать из Ульма. Но прежде она хотела сделать еще кое-что.

День клонился к вечеру, когда под покровом сумерек Афра прокралась на Соборную площадь. Вокруг строящегося собора было достаточно темных уголков, где можно было спрятаться. Там она и решила ждать, пока Ульрих не спустится с лесов.

Они не виделись уже три дня. Она не знала, как Ульрих справится с внезапной смертью жены. С какой радостью Афра обняла бы его и утешила! Но теперь она и сама готова была признать, что ее упрямство пошло ей на пользу. И теперь Афре нужно было от Ульриха последнее подтверждение того, что и для него, и для нее будет лучше, если она уйдет из города.

Погруженная в свои мысли, набросив на голову капюшон, скрывавший ее лицо, она шла к стене, в тени которой хотела укрыться. При этом Афра повстречалась с торговкой, которая направлялась домой с корзиной яблок на спине. Торговка споткнулась, упала, и спелые яблоки покатились по мостовой.

Афра пробормотала извинения и хотела убежать прочь, но продавщица фруктов пронзительно закричала, так что по всей площади разнеслось эхо:

— Смотрите! Это она, Афра, которая околдовала нашего архитектора!

— …которая околдовала нашего архитектора!

Отовсюду стали сбегаться любопытные.

— Шлюха архитектора!

— Бедная Гризельдис! Еще остыть не успела, а эта уже тут как тут!

— И из-за этой он убил?

— Да что он в ней нашел?

— Вообще-то это ее надо было бросить в тюрьму, а не его.

— Сегодня его арестовали. Я видела.

— А эта ведьма бегает на свободе?

Откуда-то полетело яблоко и попало Афре в лоб. Боль, вызванная ударом, была намного слабее боли, вызванной всеми этими разговорами. Ульриха арестовали? Афра прижала руки к ушам, чтобы не слышать криков. Тут в нее снова попали: остроугольный камень угодил ей в тыльную сторону руки. Афра почувствовала, как потекла кровь. И побежала. Когда она бежала в направлении Оленьего переулка, ей в спину летели камни. К счастью, ни один не достиг цели. Когда девушка отбежала на безопасное расстояние и остановилась перевести дух, издалека все еще были слышны крики:

— Повесить их надо, обоих!

Ночь казалась ей бесконечной. Она сдалась, и ей было все равно, что с ней будет теперь, когда Ульрих сидит в тюрьме. Потом Афра снова вспомнила об отце и внезапно почувствовала ненависть по отношению к человеку, который обнадежил ее своими загадочными словами, а теперь она попала в беду. Уже давно перевалило за полночь, когда Афра услышала тихий стук в дверь и приглушенные голоса. Это стражники, подумала она, засыпая, они пришли за тобой.

Скрип половиц. Шаги. Вдруг Афра вскочила. В неясном свете луны, падавшем в окно, она увидела, как открылась дверь. За дверью горел факел.

— Афра, просыпайся! — раздался голос рыбака, вошедшего в комнату в сопровождении двух дюжих молодцов.

— Да? — ответила Афра и села в постели.

Она совершенно не казалась испуганной. Она не испугалась даже тогда, когда один из одетых в черное людей подошел к ней.

— Одевайся, девушка, — негромко сказал он. — Побыстрее, свяжи все, что у тебя есть, в узелок. И не забудь пергамент.

Афра вздрогнула. Она посмотрела в лицо мужчине, обратившемуся к ней. Откуда, ради всего святого, он узнал о пергаменте? Этого парня она видела впервые в жизни. Второго тоже. Афра слишком растерялась, чтобы найти ответ на этот вопрос. Ей было абсолютно все равно, что мужчины смотрели, как она одевается и складывает все свои платья и пожитки в два узелка.

— Пойдем же наконец, — сказал один из них, когда она закончила.

Афра еще раз обернулась, бросила взгляд на слабо освещенную комнату, которая три года была ей домом, и взяла по узелку в каждую руку.

В дверях дома стояли рыбак и его жена, одетые в ночные рубашки. Когда Афра тихо попрощалась с ними, они расплакались.

— Ты была нам как дочь, — сказал Бернвард, а Агнес стыдливо отвернулась.

Афра молча кивнула и пожала им руки. Потом подошли оба одетых в черное человека и увели Афру.

Приглушив свет фонарей, они перешли реку по мосткам, прошли немного вдоль городских стен и очутились у ворот, ведущих к Дунаю. Охранники были предупреждены. Короткий свист — и в воротах появилась щель.

Когда Афра в сопровождении мужчин вышла за ворота, набежали черные облака и закрыли луну. Речных пароходов на берегу реки почти не было видно. Сопровождающие схватили ее под руки, чтобы она не споткнулась, и помогли перебраться через холм к ожидавшему у берега кораблю.

«Что они собираются со мной сделать?» — думала Афра, когда мужчины, забрав у нее узелки, мягко подтолкнули ее на качавшиеся мостки, которые вели с берега на речную баржу. От воды поднимался ледяной воздух, смешивавшийся с вонью городских отходов.

Как на всех речных пароходах, на корме судна была деревянная надстройка, служившая команде для защиты от ветра и непогоды. Когда Афра взошла на борт, дверь каюты открылась.

— Ульрих, — пробормотала Афра. Больше она ничего сказать не могла.

Архитектор притянул Афру к себе. Какое-то время они молча обнимались, а потом Ульрих сказал:

— Пойдем, нам нельзя терять времени! — и мягко подтолкнул ее в каюту.

Окна были затемнены с обеих сторон. На столе горела свеча. Стоявшая в углу жаровня давала живительное тепло. Мужчины, которые привели девушку, положили здесь узелки.

— Я не понимаю ничего, — растерянно сказала Афра. — В городе говорят, что ты в тюрьме.

— Я и был там, — спокойно ответил Ульрих, как будто это все его не касалось. Он взял руки Афры в свои и добавил: — Мир зол, и победить его можно только злом.

— Что ты имеешь в виду, Ульрих?

— Ну, чем выше соборы, тем ниже мораль.

— Ты наконец объяснишь все или нет?

Ульрих фон Энзинген полез в сумку, вынул оттуда сжатую в кулак руку и протянул Афре. Она поняла все только тогда, когда он разжал кулак. На его ладони лежали три монеты.

— Все дело в цене, — усмехнулся он. — Нищий стоит пфенниг, тюремщик — гульден. А городской судья?

— Золотой? — спросила Афра.

Мастер Ульрих пожал плечами.

— Может, и два, и три… — Он ударил ладонью по двери и закричал:

— Отплываем, чего вы ждете?

— Все в порядке! — послышалось снаружи. Моряки подняли якорь и с помощью длинных шестов отбуксировали баржу к течению.

Было не совсем безопасно плыть на таком большом корабле, как речной пароход, ночью. Но корабельщик был опытным человеком. Между Ульмом и Пассау он знал каждый поворот, каждую банку и каждое течение. Он загрузил шерсть и лен с Бодензее. А за те деньги, которые предложил ему мастер Ульрих, он готов был сняться с якоря в любую минуту.

— Ты не хочешь знать, куда мы плывем? — спросил Ульрих.

Погруженная в свои мысли, Афра ответила:

— Мне не важна цель. Самое главное, что мы плывем вместе. Но, конечно, ты скажешь мне, куда же мы направляемся.

— В Страсбург.

Лицо Афры выражало удивление.

— Я не могу оставаться здесь после всего, что произошло. Даже если выяснится, что я не виновен в смерти Гризельдис, ненависть черни велика, и я не могу себе представить, как буду спокойно здесь работать. А что касается тебя, любимая, то, чтобы осудить тебя, они нашли бы причину.

Афра удрученно откинулась назад. У нее голова шла кругом от всего, что произошло. Страсбург! Она слышала об этом городе, одном из крупнейших в Германии, его называли наряду с Нюрнбергом, Гамбургом и Бреслау. Говорили, что его жители очень богаты и необычайно горды.

— Пергамент с тобой, не так ли? — голос Ульриха оторвал ее от размышлений. Афра кивнула и провела рукой по карману плаща.

— Хотя я уже не уверена, что он принесет нам пользу, — сказала она.

Ульрих фон Энзинген внимательно посмотрел на нее.

Речной пароход шел быстро. Время от времени в борт ударяли волны, звучавшие как неравномерные удары молота. Других звуков на реке не было. Когда занялся день и ветер разогнал низкие тяжелые тучи, Ульрих убрал занавеси с окон.

Афра разглядывала луга, сменявшиеся горными пейзажами. Спустя некоторое время она нерешительно сказала:

— Я же рассказывала тебе о монастыре, в котором нашла временное убежище. В библиотеке висела карта. На ней были нарисованы реки Рейн и Дунай, текущие с севера на юг и с запада на восток. Были видны большие города…

— К чему ты ведешь?

— Если я правильно помню карту, то Страсбург находится как раз в противоположном направлении тому, в котором мы сейчас плывем.

Ульрих рассмеялся.

— Тебя не обманешь. Но не беспокойся. Мы поплывем на корабле только до Гюнцебурга. Обманный маневр, на случай если наш побег обнаружат. В Гюнцебурге достаточно извозчиков, которые за деньги отвезут нас куда угодно.

— А ты еще умнее, чем я думала, — сказала Афра, с восторгом глядя на Ульриха.

В своем упоении друг другом они не заметили, что под окном их подслушивали и ловили каждое слово.

Глава 4

Чернолесье

— Куда? — спросил извозчик и удивленно поднял брови. Он казался довольно благородным, поскольку его платье сильно отличалось от одежды остальных извозчиков. Кроме того, он был не один, а в сопровождении вооруженного до зубов охранника.

— Не важно куда, — ответил Ульрих фон Энзинген. — Главное, на запад.

— В таком случае мы сможем договориться, — заявил благородный извозчик и оценивающе оглядел Ульриха и Афру. Путешественники произвели на него вполне благоприятное впечатление.

На берегу реки, где Гюнц и Hay впадали в Дунай неподалеку друг от друга, ожидали около дюжины различных повозок, двухосных телег, запряженных коровами, крепкие арбы, запряженные волами; но только одна повозка, фургон новейшей конструкции, дававший путешественникам защиту от ветра и непогоды, была запряжена лошадьми. Берег Гюнцебурга, где Ульрих и Афра сошли с речного парохода, считался любимым перевалочным пунктом путешественников. Здесь выгружали товары с кораблей на повозки и наоборот.

Только благородные господа имели свои собственные экипажи. Поэтому извозчики, которые везли строительные материалы, живых зверей, кожу и ткани, за звонкую монету готовы были подвезти путешественников.

Извозчик, с которым заговорил Ульрих фон Энзинген, загрузился оловянной и серебряной посудой из Аугсбурга и потребовал шесть пфеннигов с человека в день. Вообще-то это была двойная плата, но на возражения Ульриха извозчик ответил, что лошади и едут в два раза быстрее, чем обычная арба, запряженная волами, а кроме того, у фургона есть крыша.

— Когда ты отправляешься в путь? — поинтересовался Ульрих.

— Если хотите, можно немедленно. Плата вперед за три дня. Кстати, меня зовут Альперт, а охранника — Йорг.

Архитектор вопросительно посмотрел на Афру. Та кивнула, и Ульрих вложил в ладонь извозчика требуемую сумму.

— При условии, что ты объедешь Ульм стороной.

— Боже милостивый, да что мне делать в Ульме, где заправляют торгаши и душегубы?

— Не повезло тебе там, да?

— Именно, господин. Жители Ульма налагают пошлину в зависимости не от количества повозок, а от стоимости груза. За повозку с камнями для строительства собора нужно платить меньше, чем за такую, как у меня, с серебряной посудой. При этом повозки с камнями оставляют на дороге колеи глубже, чем моя запряженная лошадьми повозка с легкой посудой. Душегубы они, проклятые душегубы! Ну да вы знаете, деньги к деньгам липнут.

И, погружая большой багаж архитектора и узелки Афры в фургон, извозчик пояснял:

— Мы переедем через реку в двух милях отсюда, отправимся дальше через Дунайский лес на запад, и Ульм останется к югу от нас. Сейчас хорошо подниматься в Альпы. По ночам уже первые морозы, дороги не раскиснут. Так что в путь!

Ульрих помог Афре сесть в фургон, где они удобно устроились на скамье позади извозчика и его охранника. Альперт хлестнул лошадей, и две кобылки, тяжеловозы с косматыми гривами, тронулись с места.

Афре еще никогда не доводилось путешествовать с таким комфортом и так быстро. Деревья в Дунайском лесу, простиравшемся по обоим берегам реки, пролетали мимо нее с молниеносной быстротой. Позже, когда Ульм остался далеко позади, возле Блауштайна путь перегородила Блау, которая становилась тем более бурной и быстрой, чем дальше они продвигались на запад, и, казалось, не знала, в какую сторону ей течь. Кучер и его охранник оказались очень разговорчивыми попутчиками, им было что порассказать о каждой улице, о каждом городке, через которые они проезжали.

Над землей расстилался влажный туман. В эти короткие осенние дни солнце едва находило в себе силы бороться с холодом. Афра мерзла под одеялом, которое Ульрих набросил ей на плечи.

— Вы много хотите сегодня проехать? — крикнула она кучеру. — В это время года рано темнеет.

А Ульрих добавил:

— Кроме того, нас мучит голод! Мы весь день ничего не ели.

Кучер указал рукоятью плети куда-то вперед.

— Видите дуб на холме? Там на дороге развилка. Дорога направо ведет на Визенштайг и дальше на север. А налево — всего две мили до Герольдсбронна. Там нас ждет постоялый двор и отдых для лошадей. Вы будете довольны.

Весь день Афра и Ульрих почти не разговаривали. Дело было не в том, что между ними пробежала черная кошка, просто они очень устали. Кроме того, поездка была слишком шумной, а дороги — ухабистыми. Все это усыпляло, как сок мака. Поэтому каждый предавался своим мыслям. Афре было сложно привыкнуть к новой ситуации. Еще прошлой ночью она думала, что одной ногой стоит в могиле, а теперь, всего день спустя, она вместе с Ульрихом фон Энзингеном была на пути к новой жизни. Как-то им будет в Страсбурге?

Ульрих тоже вспоминал события прошедшего дня. Внезапная смерть Гризельдис опечалила его сильнее, чем ему казалось. Но больше всего его удручало то, что настроение в городе так быстро повернулось против него. Он никогда не думал, что в Ульме, в городе, который столь многим ему обязан, его бросят в тюрьму. В душе мастера боролись горечь и ярость. Мысленно Ульрих собирался теперь построить в Страсбурге самую высокую башню — назло жителям Ульма.

— Герольдсбронн! — Извозчик несколько раз щелкнул плетью, заставляя лошадей бежать из последних сил.

Небольшой рынок испуганно прилепился к холму, увенчанному красноватыми скалами и напоминавшему петушиный гребень. Городских стен не было. Дома, вплотную прилегавшие друг к другу и размыкавшие цепочку возле рыночной площади, предоставляли достаточно защиты от возможного нападения. Было такое впечатление, что это не дома, а готовые обороняться жители, выступившие навстречу врагу со скрещенными на груди руками.

Подъезд к городу преграждал ров с переброшенным через него деревянным мостом. Альперт был знаком со стражниками, охранявшими ворота. Он спрыгнул с козел, заплатил необходимую пошлину и направил фургон через узкие ворота к рыночной площади.

За городом они почти не видели людей, зато на площади царило оживление. Герольдсбронн выглядел не очень ухоженным. Узкую площадь, которая на самом деле была всего лишь расширенной улицей, делили между собой свиньи, овцы, куры и волы, запряженные в повозки. Торговцы занимались тем, что складывали свой товар. Матери ловили детей, бегавших среди ларьков. Болтливые девушки собрались в группки и обменивались новостями. Тут же бродили нищие, протягивая руки. То, что осталось после торговли, никому не нужное, валялось на мостовой, вперемешку с коровьим навозом и пометом овец и коз. Афра зажала нос.

Почти в самом конце площади, граничившей в этом месте со старой церковью, по левую руку стоял узкий дом со ступенчатым фронтоном. Сделанное из меди и прикрепленное к железной палке солнце сообщало о том, что это был постоялый двор «У Солнца». Над стрельчатыми воротами, в которые с трудом мог въехать фургон, была прибита голова вепря, убитого хозяином в окрестных лесах, — такой обычай встречался в этом краю нередко.

Альперт целеустремленно провел фургон через ворота, и путешественники оказались во дворе. Они приехали поздно. Во дворе и в сарае между стойлами для свиней и куриными насестами уже стояли другие повозки. Двое слуг кормили животных.

Хозяин всплеснул руками над головой, как бездарный актер, когда Альперт объявил о прибытии еще четверых гостей. У него, конечно, достаточно еды для всех, но все спальные места заняты. Но если вы согласны спать на мешках с соломой под лестницей…

Тут Ульрих подошел к хозяину, незаметно втиснул ему монету в руку и сказал:

— Я уверен, у тебя найдется еще одна комнатка для меня и моей жены.

Рассмотрев монетку, хозяин низко поклонился:

— Конечно, мой господин, конечно!

Афра удовлетворенно отметила, что Ульрих фон Энзинген назвал ее своей женой. Она никогда не думала, что так может быть. А теперь он говорил об этом как о чем-то само собой разумеющемся: комнатку для меня и моей жены! Афра готова была броситься ему на шею.

Как и ожидалось, хозяин предоставил им вполне приличную комнату с такой высокой кроватью, что, чтобы взобраться на нее, нужна была табуретка. Ложе было накрыто деревянным балдахином, скорее для украшения, чем для защиты от неприятных насекомых, которые по ночам падали с потолка. Подстилкой здесь служила не колючая солома, а мягкое сено.

— Я не ошибусь, если предположу, что это спальня хозяев.

— Я об этом тоже подумала, — ответила Афра. — В любом случае, у меня никогда еще не было таких роскошных покоев.

Внизу, в общем зале, свободных мест почти не было. Там стоял всего один длинный узкий стол, от одной стены до другой. Когда Афра и Ульрих вошли, все внезапно затихли. Афра была единственной женщиной в зале. Она в буквальном смысле почувствовала, что все взгляды остановились на ней. В принципе, к таким ситуациям она привыкла еще в столовой в Ульме. Ей было все равно.

— Идите сюда! — крикнул благообразный торговец церковной парчой и подвинулся на скамье. — Остальные всего лишь хотят вам что-нибудь продать.

Экзорцист, сидевший в правом углу стола, — доминиканец, ехавший к левитирующей монахине, одержимой дьяволом, изобразил на лице обиду. А бродячий медик из Кстантена, сидевший на другом конце стола, ядовито проговорил:

— Я абсолютно не представляю себе, какие дела можно иметь с женщинами.

— Совершенно верно, — подтвердил клирик, не пожелавший назвать ни своего происхождения, ни цели путешествия.

— Ах, если бы мне удалось продать вам Библию или другую нужную книгу, — заявил торговец книгами из Бамберга, — я бы не расстроился. У меня две бочки с книгами и пергаментами в повозке. Дела идут плохо. Монахи пишут все книги сами.

— Ну я же говорил! — воскликнул торговец церковной парчой. — Все думают только о сделках.

— И с каких пор это запрещено? — Торговец мощами, сидевший на узкой стороне стола, расхваливал мощи святой Урсулы Кельнской, считавшейся покровительницей брака. Он подмигнул Афре левым глазом.

— Мощи? — Афра не верила своим ушам.

— Левое ухо святой, и к нему прилагается заключение кельнского архиепископа, подтверждающее его подлинность.

Афра испугалась. Но не предложению торговца мощами, а потому, что его сосед по столу, мужчина с худым лицом и редкими волосами, вдруг превратился в человека с белой как мел физиономией, глубоко посаженными темными глазами и длинным крючковатым носом. Но спустя мгновение Афра поняла, что он приложил к лицу маску.

— Я резчик масок из Венеции, — сказал мужчина, сняв маску. — У меня есть для вас, конечно же, прелестный экземпляр маски кокотки. Может быть, вы позволите показать…

Афра подняла руки, словно защищаясь.

— Ну я же говорил! — повторил торговец церковной парчой.

— Вы великолепно говорите по-немецки, — с уважением заметила Афра, в то время как хозяин поставил перед ней на стол чашу с пивом, мясо на кости в глиняной миске, вареные дымящиеся овощи и корзину с хлебом.

— Это просто необходимо, если я хочу продать маску. Мне не так просто, как ему. — Мужчина взглянул на своего соседа и едва ли не с презрением добавил: — Он родом из Кремоны, рисует фрески. Ищет работу. С его ремеслом ему не нужно знать по-немецки ни слова.

Остальные засмеялись, а художник непонимающе огляделся.

— Остаются еще двое, там, во главе стола, по обе стороны от экзорциста. — Торговец парчой показал на них пальцем. — Не очень-то они разговорчивые. Да оно и понятно. Один из них калека, у которого после падения со строительных лесов отказали ноги. Теперь он надеется, что святой апостол Якобус в Сантьяго де Компостела излечит его. Бедная свинья. А этот ни слова не сообщил о себе, — сказал он и показал большим пальцем вниз.

— Я посланник с тайной миссией! — ответил тот, к кому обращались, сморщив при этом нос, как будто все это его смешило. Его темные одежды и пышные на плечах рукава придавали ему аристократический вид.

— А вы? Откуда вы? Куда направляетесь? — обратился внезапно к Афре экзорцист, изо рта которого капало, когда он поредевшими зубами пытался откусить кусок мяса.

— Мы из Ульма, — коротко ответила Афра.

Ульрих толкнул ее ногой под столом.

— Живем мы в Пассау. Через Ульм мы едем в Трир.

— На паломников вы не очень-то похожи.

— Мы хотим попробовать открыть торговлю платками, — беспечно добавил Ульрих.

Афра кивнула. Уголком глаза она заметила, что торговец церковной парчой, не отрываясь, смотрит на нее. Ей стало не по себе.

— Может ли быть, — неуверенно начал он, — что мы уже когда-то встречались?

Афра испугалась.

— Ваше лицо кажется мне знакомым.

— Не представляю себе почему, — Афра бросила на Ульриха умоляющий взгляд.

Оживленный разговор за столом внезапно стих. Не из-за бестактного вопроса торговца церковной парчой, нет, интерес общества вызвал торговец мощами. Он незаметно вытащил из-под стола саквояж с образцами и, нимало не стесняясь, начал раскладывать на столе мощи. При этом он не забывал сопровождать свой товар пояснениями:

— Левое ухо Урсулы Кельнской, копчик Гаубальда Регенсбургского, клочки савана Сибиллы Гаджской, большой палец левой руки Идесбальда Дюнского и ноготь с пальца ноги Паулины Паулинцеллы — все с подтверждением!

Афре стало противно, и она отодвинула тарелку в сторону, и в тот же самый миг в зал вошли Альперт, извозчик, и охранник Йорг.

— Втискивайтесь куда-нибудь, — сказал хозяин и одного за другим усадил их на лавки. Альперт оказался рядом с торговцем мощами. Увидев возле тарелок предметы анатомии, он скривился:

— Вы такое едите?!

Остальные захохотали и стали хлопать себя по бедрам. Только торговец мощами был по-прежнему серьезен и бросал на всех озлобленные взгляды. Он покраснел так, что, казалось, вот-вот лопнет, и приглушенным голосом сказал:

— Между прочим, речь идет о мощах известных святых, и их подлинность подтверждена епископами и кардиналами.

— Сколько вы хотите за ухо святой Урсулы? — поинтересовался торговец церковной парчой.

— Пятьдесят гульденов, если угодно.

Хозяин, смотревший через плечо торговца мощами, в ужасе вскричал:

— Пятьдесят гульденов за высохшее ухо! У меня вареное свиное ухо стоит два пфеннига, свежее, да еще и с овощами! А подтверждение я вам и так предоставлю.

Конечно, теперь все смеялись вместе с хозяином, а торговец мощами спрятал свои неаппетитные сокровища обратно в саквояж.

Венецианский резчик масок шепнул своему соседу, торговцу книгами из Бамберга, на ухо:

— У нас в Ломбардии целые семьи живут тем, что закапывают своих умерших дедушек и бабушек в известковую почву, а через год их снова откапывают, потом высушивают косточки в печи и продают как мощи. А жадный до денег епископ, который подтвердит подлинность святых мощей, найдется всегда.

Торговец книгами покачал головой.

— И когда наконец кончится это безобразие?

— Не раньше, чем наступит Страшный суд, — заметил мастер Ульрих, обращаясь к книготорговцу. — Вы говорите, сейчас плохие времена для книг. Не могу в это поверить. Чума и холера нанесли большие потери монастырям, многие скриптории остались без писарей, в то время как ваши основные покупатели, дворяне, должны были намного меньше пострадать от бича всего человечества.

— Возможно, вы и правы, — ответил книготорговец, — но дворянство по-прежнему никак не оправится от последствий крестовых походов. Их количество уменьшилось почти вдвое, и деньгами они распоряжаются уже не так свободно, как раньше. Будущее не за деревенским дворянством, а за городскими купцами. В Нюрнберге, Аугсбурге, Франкфурте, Майнце и Ульме живут купцы, и они так богаты, что могут купить даже кайзера. К сожалению, только немногие из них умеют читать и писать. Удручающе для такого торговца, как я.

— И вы не надеетесь, что такое положение вещей изменится?

Книготорговец пожал плечами.

— Я готов признать, что книги просто слишком дорого стоят. Библию в тысячу страниц усердный монах перепишет в лучшем случае за три года. Даже для того, чтобы оплатить ему ежедневное питание и новую рясу каждый год, не говоря уже о стоимости чернил и пергамента, — выйдет изрядная сумма. Такую Библию я просто не имею права продавать за два гульдена. Но я не жалуюсь.

Ульрих фон Энзинген задумчиво кивнул.

— Вам стоит научиться заклинанию, которое будет само множить однажды написанную книгу, десять раз, даже сто, — а при этом человек и пальцем не пошевелит.

— Господин, вы мечтатель и живете несбыточными фантазиями.

— Не спорю, но ведь мечтания — это основа любого великого изобретения. А куда вы путь держите?

— Архиепископ Майнцский — один из моих лучших клиентов. Но прежде я хотел нанести визит графу фон Вюрттембергу. Его библиотека известна, а его пристрастие к чтению помогает выжить таким, как я.

— Граф Эберхард фон Вюрттемберг? — Афра удивленно взглянула на книготорговца.

— Вы его знаете?

— Да, то есть нет, дело в том… — Афра совершенно запуталась. — Мой отец был библиотекарем у графа фон Вюрттемберга.

— Ах, — теперь удивляться пришел черед книготорговцу. — Магистр Дибольд?

— Так его звали.

— Как — звали?

— Он упал с лошади, когда ехал в Ульм, и сломал себе шею. Я Афра, его старшая дочь.

— Как тесен мир! Много лет назад я встречался с Дибольдом в монастыре Монтекассино. Монументальное строение, расположенное высоко над долиной, целый город — там живут три сотни монахов, теологов, историков и ученых, и там же находится крупнейшая библиотека христианского мира. Как и магистр Дибольд, я прослышал о том, что монахи хотят продать немалую часть своих книг, прежде всего античных авторов. Среди бенедиктинцев аббатства они считались крамольными, а для нас были очень ценны.

— Боюсь, тогда вы сцепились с моим отцом.

— Так оно и было. Граф Эберхард фон Вюрттемберг выдал вашему отцу огромную сумму денег. Тут я был ему не конкурент. Я уже выбрал себе две дюжины старинных свитков. Но потом пришел магистр Дибольд и купил все книги, которые тогда продавались. Такому мелкому книготорговцу, как я, пришлось тогда спасовать.

— Мне очень жаль, но так уж вышло.

Книготорговец задумался.

— Позднее я пытался выкупить у него некоторые книги, естественно, так, чтобы ему было выгодно, но он отказался. Мне не удалось выманить у него ни одну из пятисот книг. Я до сих пор не знаю, зачем он цеплялся за каждую книгу из того аббатства.

Афра украдкой взглянула на Ульриха. Ульрих тоже сделал выводы. Рассказ книготорговца загадал им обоим загадку.

— Что вы имеете в виду? — спросила Афра.

Книготорговец долго молчал. Наконец он ответил:

— У древних римлян была поговорка: habent sua fata libelli. Что означает: у книг своя судьба, или же — у книг есть свои тайны. Возможно, магистру Дибольду была известна некая тайна, которую никто больше не знал. Я тоже. Это, конечно, не объясняет причину, по которой он непременно хотел обладать всеми книгами из Монтекассино, но, может быть, является указанием на то, что для его скупости были свои причины.

Ульрих фон Энзинген взял Афру за руку, не спуская глаз с книготорговца. Афра верно поняла нежное прикосновение: с этого момента ни единого лишнего слова. Лучше молчать.

— Давно все это было, — как бы между прочим заметила она.

— Пятнадцать лет назад уже, наверное, — подтвердил книготорговец. И после небольшой паузы продолжил:

— Говорите, магистр Дибольд упал с лошади?

Афра молча кивнула.

— А вы уверены?

— Не понимаю вашего вопроса.

— Ну, видели ли вы своими глазами, как ваш отец упал с лошади?

— Конечно нет. Меня при этом не было. Но кому могло понадобиться вредить моему отцу?

Ульрих с ужасом заметил, что их разговор привлек всеобщий интерес. В его голосе звучала печаль, когда он произнес:

— Говорите, если только вы что-то знаете об этом случае и вам есть что сказать. А если нет, то лучше молчите!

Афра разволновалась. Она охотно продолжила бы разговор. Но книготорговец поднял, как бы защищаясь, руки:

— Извините, я не хотел бередить старые раны. Просто мысль в голову пришла.

Позже, когда они поднимались к себе в спальню, Афра прошептала Ульриху:

— Думаешь, моего отца убили из-за этого пергамента?

Архитектор повернулся, поднял фонарь, освещавший им путь наверх по крутой лестнице, и осветил лицо Афры. На стене плясали бесформенные тени.

— Кто знает, — тихо ответил он. — Людей убивают по самым странным причинам.

— Боже мой, — пробормотала Афра. — Никто никогда не задумывался над этим. Я была слишком мала и неопытна, когда это случилось, чтобы думать о чем-то подобном.

— Ты когда-либо видела тело отца?

— Да, конечно. На нем не было никаких повреждений. Отец, казалось, просто спал. Граф Эберхард устроил ему достойные похороны. Я очень хорошо помню это. Три дня я плакала, не переставая.

— А твоя мать?

— Тоже плакала.

— Я не об этом. Ты говорила, что она добровольно ушла из жизни…

Афра прижала руку ко рту. Она тяжело дышала.

— Ты имеешь в виду, что на самом деле она вовсе не совершала самоубийства?

Архитектор промолчал. Потом обнял ее и сказал:

— Идем!

Той ночью у Ульриха и Афры впервые появилась возможность спать в одной постели. Не считая первого раза, раньше это удавалось им только на полу хижины на лесах или на мокрой траве на берегу Дуная. Страх, что их обнаружат, постоянно оставлял неприятный привкус. С другой стороны, людные места и сознание того, что они делают нечто недозволенное, придавали их встречам особую прелесть.

Задумавшись, Афра выскользнула из платья и забралась под грубое одеяло. Она замерзла. И не только из-за холода, царившего в нетопленой комнате. На душе у нее тоже было зябко.

Намеки и догадки книготорговца заставили ее задуматься. Она примолкла. Конечно, книготорговец — большой болтун и у него не было никаких доказательств высказанных предположений. Но были ли у нее доказательства того, что смерть ее родителей наступила именно так, как это все было представлено? Когда Ульрих стал ласкать Афру, она непроизвольно повернулась к нему спиной. Она не хотела отказывать любимому, это получилось совершенно неосознанно.

Ульрих инстинктивно почувствовал, что происходит с Афрой. Ее поведение не было для него неожиданным. В его жизни тоже многое изменилось, слишком многое, чтобы просто не обращать на это внимания, как будто ничего не случилось. Ульрих прижался к девушке, положив левую руку ей на бедро. Нежно поцеловал ее в шею и молча попытался уснуть. Афра дышала ровно, и Ульриху казалось, что она давно уснула, но через час раздался ее голос:

— Ты тоже не спишь, да?

Ульрих растерялся.

— Нет, — тихонько прошептал он ей в шею.

— Ты думаешь о Гризельдис, я права?

— Да. А у тебя из головы не идут слова книготорговца.

— Гм. Я просто не знаю, что и думать. Мне начинает казаться, что на пергаменте лежит какое-то проклятие, проклятие, которое не пощадит и нас.

— Глупости, — проворчал Ульрих фон Энзинген и погладил Афру по животу. — Пока что у меня не было оснований верить во влияние злых сил.

— Вот именно, пока что! Но с тех пор как мы встретились…

— …ничего не изменилось.

— А смерть Гризельдис?

Ульрих глубоко и так шумно вдохнул, что Афре стало щекотно. Но он ничего не сказал.

— Знаешь ли ты, что твой сын искал меня в день смерти Гризельдис?

— Нет, но меня это не удивляет. В последнее время у нас были не самые лучшие отношения. Он обвинял меня в том, что я свел ее в могилу.

— А меня он обвинял в том, что я тебя заколдовала. И велел оставить тебя наконец в покое.

— Заколдовала — не совсем подходящее слово. Скорее околдовала. Или, еще лучше, очаровала, — Ульрих негромко засмеялся. — В любом случае, тебе удалось придать моей жизни новый смысл.

— Льстец!

— Называй как хочешь. Но ты должна знать, что для меня существовали только планы моего собора. Иногда я ловил себя на том, что начинал разговаривать с каменными фигурами в соборе. Это многое говорит о состоянии души мужчины в самом расцвете сил.

— Твой брак нельзя было назвать удачным?

Ульрих долго молчал. Ему не хотелось отягощать этим Афру. Но темнота в комнате и близость возлюбленной облегчили ему исповедь.

— Гризельдис — дочь церковного писаря, — неуверенно начал Ульрих. — Имя отца она так никогда и не узнала, равно как и имя матери. Сразу же после рождения она попала в женский монастырь в виттельсбахской части Баварии, где стала послушницей. До двадцати лет она ни разу не видела мужских лиц, кроме священника. Довольно благородное лицо, надо сказать, с темными глазами и тонким носом. После ссоры с аббатисой Гризельдис ушла из монастыря еще до принятия обетов. Она научилась там читать и писать, выучила Новый Завет на латыни, но общаться с людьми, а тем более с мужчинами, она так и не научилась. Гризельдис выполняла тяжелую работу и не могла найти себя ни в чем. Ее внешность и отчужденность, которую она проявляла по отношению ко всем, странным образом поразили меня. Я был молод, сейчас я бы сказал, слишком молод, и счел ее замкнутость и пугливость проявлением утонченной женской природы. Когда я впервые поцеловал ее, она спросила, кто у нас будет, мальчик или девочка. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы она поверила, что исходит из неверных посылок. Когда Гризельдис столкнулась с реальностью, в ней произошла роковая перемена. В надежде, что мне удастся переубедить ее, я на ней женился. Но после рождения нашего сына она стала считать, что все, что связано с сексуальностью, отвратительно и ужасно. Однажды ночью я едва успел помешать ей пустить в ход нож, спрятанный под кроватью. Она хотела отрезать мое мужское достоинство и, по ее собственным словам, скормить свиньям. Тогда я еще надеялся на то, что Гризельдис оправится от послеродового шока и вернется к нормальной жизни, но произошло обратное. Гризельдис стала проводить дни у кларисситок. Сначала я думал, что она молится. Позднее я узнал, что за стенами монастыря поощряют плотские развлечения с женщинами.

Афра перевернулась на другой бок и повернулась к Ульриху лицом, хотя ничего не было видно.

— Ты, должно быть, много страдал, — раздался в темноте ее голос.

— Самым ужасным для меня была необходимость соблюдать внешние приличия. Архитектор, жена которого развлекается в монастыре с монашками и пытается отрезать собственному мужу половой орган, вряд ли вызовет уважение. При этом совершенно не важно, какой высоты и красоты собор он построит.

— А Маттеус, твой сын? Он знал, что происходит с его матерью?

— Нет, думаю, не знал. Иначе бы он обвинил в наших плохих отношениях меня. Ты — первая, кому я об этом рассказал.

Афра осторожно коснулась лица Ульриха. Потом взяла его голову обеими руками и приблизила к своему лицу. Поцеловать его в темноте удалось только со второго раза.

Издалека раздался окрик ночного сторожа, объявившего о том, что наступила полночь. Он монотонно предупреждал:

— Гасите огонь и свет, чтобы не случилось никакой беды.

Туманное утро не располагало к тому, чтобы продолжать путешествие. На крышах домов и на тонких ветвях деревьев лежал первый иней. Взглянув в окно, они поняли, что проспали. Извозчик уже запрягал лошадей.

— Поспешите, — крикнул он, увидев лицо Афры в окне. — Нам предстоит сегодня долгий путь!

В общем зале Афра и Ульрих выпили по кружке теплого молока и съели по куску хлеба с жирным салом.

— А где книготорговец? — спросила Афра у хозяина постоялого двора.

Тот засмеялся:

— Он встал самым первым. Вам нужно было просыпаться раньше, молодая госпожа.

Афра была разочарована. Ночью она задавала себе так много вопросов…

— А вы не знаете, куда он поехал, откуда он? Имя его знаете? — не отставала она.

— Ни малейшего понятия. Я не знаю его имени, равно как и вашего. Почему вы сами его не спросили?

Афра пожала плечами.

— А куда вы путь держите?

— На запад, по Рейну, — первым ответил Ульрих.

— Через Чернолесье?

— Думаю, да.

— Непростой путь для этого времени года. Дело к зиме, вот-вот может выпасть снег.

— Не думаю, что все так уж плохо, — засмеялся Ульрих. Потом он расплатился с хозяином и пошел проверить поклажу.

— Красивый городок этот Герольдсбронн, — заметила Афра, когда извозчик направил свой фургон к воротам. Уличные мальчишки, висевшие на дверях фургона и просившие милостыню, соскочили. После того как фургон проехал мост, извозчик взмахнул плетью, и кобылы побежали рысью.

Закутавшись в одеяло, Афра спряталась за спину извозчика, пытаясь укрыться от ледяного ветра. Действительно, они выбрали не лучшее время для путешествия. Ульрих пожал руку Афры.

— Вы много собираетесь сегодня проехать? — крикнул он извозчику.

Тот обернулся.

— Бог его знает. Я смогу сказать больше только тогда, когда мы проедем ущелье Айсбах.

Внезапно туман рассеялся, и перед ними появились первые признаки леса — маленькие густые ельники, расступившиеся через полмили и уступившие место просторным полянам. На вершине холма извозчик остановился и плетью указал на горизонт.

— Чернолесье! — крикнул он против ветра.

Насколько хватало глаз, повсюду был сплошной лес, темный, бесконечный лес на больших холмах. Казалось невообразимым, что это препятствие можно преодолеть на фургоне, запряженном лошадьми.

Ульрих хлопнул извозчика по спине.

— Я надеюсь, ты знаешь дорогу через этот лес, приятель!

Тот обернулся.

— Не бойтесь. Я ездил по этой дороге добрый пяток раз. Правда, не в это время года. Не волнуйтесь!

Уже давно не встречались им людские поселения, не встречались и другие повозки. Когда дорога нырнула в Чернолесье, стало понятно, почему этот лес так называют. Стоявшие почти вплотную друг к другу ели практически не пропускали свет. Кучер придержал лошадей.

В лесу было подозрительно тихо, как в соборе. В этой торжественной тишине грохот, производимый фургоном, казался неуместным. То тут, то там пролетала птица, потревоженная шумом. Афра и Ульрих не решались заговорить. А лес все не заканчивался и не заканчивался.

Чтобы поднять упавшее настроение, извозчик — они проехали уже миль двадцать — достал бутылку водки. Афра сделала большой глоток. Внутри все обожгло как огнем. Но зато стало теплее.

С громким «тпру!» извозчик остановил лошадей. Перед ними на дороге лежала ель. На первый взгляд казалось, что ее свалило ветром, но, когда кучер увидел, что случилось с деревом, он заволновался.

— Здесь что-то не так, — тихо сказал он. — Дерево срубили совсем недавно, — и, прищурившись, стал вглядываться в заросли придорожных кустарников. Открыв рот, он прислушивался к подозрительным шорохам, но, кроме сопения лошадей и звяканья посуды, не было слышно ни звука. Афра и Ульрих сидели, не шевелясь.

Охранник медленно опустил руку под лавку. Осторожно, стараясь не шуметь, он слез с козел.

— Что это все значит? — испуганно прошептала Афра.

— Похоже на то, что мы попали в западню, — пробормотал Ульрих, оглядывая лес.

Извозчик отчаянно замахал руками, подзывая Ульриха к себе.

— Оставайся тут и не двигайся с места, — приказал Ульрих Афре, вылезая из фургона.

Трое мужчин шепотом договорились о том, как им себя вести. Лесная тропа была узкой, через заросли и деревья проехать трудно, поэтому об объезде нечего было и думать. Поэтому им нужно было действовать, если они не хотели малодушно сдаться на милость судьбы. Дерево казалось не слишком тяжелым для того, чтобы трое сильных мужчин смогли поднять его и убрать в сторону.

Но они должны были помнить о том, что в любую минуту из кустов могли появиться преследователи. Нужно было спешить. Прижавшись друг к другу вплотную, мужчины взялись за ствол дерева снизу и по команде стали понемногу отодвигать его в сторону.

Они уже справились, когда архитектор бросил взгляд на Афру. От того, что он увидел, у него кровь застыла в жилах. У фургона стоял какой-то подозрительный тип и зажимал Афре рот рукой. Второй пытался сорвать с нее платье, в то время как третий забрался внутрь фургона. Охранник схватился за арбалет, извозчик — за плеть, а Ульрих прыгнул к фургону.

— Назад, назад! — закричал охранник, заряжая арбалет. Но Ульрих не остановился. Не помня себя от ярости, он с кулаками бросился на грабителя. Тот, опрокинутый на землю внезапным мощным ударом, отпустил Афру и повернулся к Ульриху. Очутившись в самом центре драки, Афра закричала так, словно ее резали. Ульрих никогда не думал, что в случае необходимости сможет так драться. Но когда второй грабитель, который раньше держал Афру, схватил его за шею, а первый ударил коленом в живот, Ульрих сдался. Он почувствовал, что теряет сознание, а потом в глазах у него потемнело.

Поэтому он не видел, как охранник, наблюдавший за дракой с заряженным оружием, нажал на спуск. Молниеносно, как вспыхнувшее в печи пламя, стрела вылетела из арбалета и ударила второму нападавшему в спину. Тот рефлекторно поднял руки вверх, встал на дыбы, как взбесившийся зверь, упал на спину с фургона на землю, где и остался лежать неподвижно между передними и задними колесами. Когда остальные увидели, что стало с их товарищем, то бросились наутек со своей небольшой добычей.

Обеспокоенная Афра склонилась над бесчувственным Ульрихом, лежавшим на козлах. Ее платье было разорвано на груди, но серьезных повреждений не было.

— Очнись! — чуть не плача, закричала она.

Тут Ульрих открыл глаза. Он потряс головой, словно хотел сбросить с себя воспоминание о пережитом.

— Где этот негодяй? — прошипел Ульрих, скривившись от боли. — Я убью его.

— Не нужно, — ответила Афра. — Охранник тебя опередил.

— А остальные?

Афра махнула рукой в направлении дороги.

— Чего же мы ждем? За ними! — Ульрих с трудом поднялся.

— Спокойно, спокойно! — вмешался извозчик. — А что мы с этим делать будем?

Только теперь Ульрих заметил под фургоном грабителя.

— Он мертв? — с опаской спросил он.

Охранник протянул архитектору арбалет.

— Прицельный выстрел из этого оружия способен уложить быка. А быком этот подонок не был. Скорее слабаком.

— Но он хотел убить меня! Я уже думал, он вот-вот меня задушит, — сказал Ульрих, вылезая из фургона.

Грабитель лежал лицом вниз на подмерзшей земле. Его конечности были причудливым образом вывернуты. На теле не было видно никаких повреждений — ни крови, ни ран, ничего.

— Он действительно мертв? — спросил Ульрих, не ожидая ответа. Он с отвращением взял убитого за левую, вывернутую назад руку и вытащил из-под фургона. — Мы не можем просто бросить его здесь, — нерешительно сказал архитектор.

— Думаете, эти мерзавцы устроили бы нам почетные похороны, если бы убили нас? — Лицо извозчика исказилось от ярости.

Перевернув мертвеца на спину, Ульрих внезапно застыл. Словно громом пораженный, он посмотрел на Афру, потом вопросительно взглянул на стоявшего рядом извозчика.

— Это же… — тихо пробормотал он. Закончить фразу он не смог.

— …калека с постоялого двора, — договорил за него извозчик. — Оказывается, он был вовсе не парализован и не достоин сожаления, как казалось на первый взгляд.

— Он использовал свое пребывание на постоялом дворе для того, чтобы выяснить, где можно получше поживиться.

— Кажется, именно так оно и было, — заметил извозчик и добавил: — Я много повидал, но с такой дерзостью еще не встречался. Притворяться несчастным калекой и при этом планировать нападение! Надеюсь, у вас ничего не пропало. Отсутствие двух чайников из олова я как-нибудь переживу.

Ульрих фон Энзинген вопросительно взглянул на Афру. Та обеими руками пыталась стянуть на груди разорванное платье.

— Пергамент! — тихо сказала она.

— Украли?

Афра кивнула.

Архитектор задумчиво огляделся.

— А ваши деньги? — поинтересовался извозчик, знавший, что его пассажир везет с собой большую сумму денег.

Ульрих подошел к лошадям и поднял сбрую. Под ней находились два так называемых кошеля — кожаные мешочки, служившие для перевозки крупных сумм. Ульрих хлопнул по ним ладонью и услышал звон монет.

— Все в порядке, — удовлетворенно сказал он. — Но давайте все-таки как-нибудь похороним этого мерзавца. Он ведь, как-никак, человек, пусть и плохой.

Втроем они оттащили труп в лес, положили между корней двух деревьев и прикрыли еловыми ветками. Потом все сели в фургон и продолжили путь.

Тем временем наступил полдень — самое время пересекать ущелье Айсбах. Из опыта предыдущих поездок извозчик знал, что нужно быть готовым ко всему: к оползню после сильного дождя или каменному обвалу — если мороз или засуха. Достаточно было встречной повозки на узкой дороге, на которой не разминуться, чтобы попасть в затруднительное положение.

Все еще помнили о дерзком нападении. С тех пор прошло больше часа, но никто не проронил ни слова. Афра находилась в полузабытьи. Она не знала, радоваться потере пергамента или печалиться.

Конечно, странное наследство отца по-прежнему интересовало ее — теперь, когда она услышала от книготорговца странные намеки по поводу смерти ее родителей. Но с другой стороны, Афра чувствовала некоторое облегчение. В последнее время пергамент висел у нее на шее тяжелым камнем и терзал ее. Теперь все кончено. В Страсбурге они с Ульрихом оставят прошлое позади и начнут новую жизнь, спокойную и размеренную.

Но судьба решила иначе.

Без особых проблем они преодолели ущелье Айсбах. Внезапно извозчик остановился на просеке. Он подозрительно огляделся по сторонам, потом соскочил с козел и сделал пару шагов по направлению к чему-то светлому, брошенному на краю опушки, на замерзшей земле.

Афра быстрее других сообразила, что это такое. Мерзавцы, укравшие у нее шкатулку, избавились от казавшегося бесполезным пергамента.

Кучер осмотрел пергамент со всех сторон и уже собирался снова выбросить его, когда Афра закричала:

— Стойте, он принадлежит мне!

— Вам? — взглянул на нее извозчик недоверчиво.

— Да, он был у меня в маленькой шкатулке, которую я носила на груди. В память об отце.

Объяснение Афры еще больше усилило недоверчивость извозчика.

— В память? — переспросил он. — Но на пергаменте не написано ни строчки!

— Так отдайте же его наконец! — пришел девушке на помощь Ульрих.

Извозчик неохотно подчинился требованию. Проворчав себе под нос что-то неразборчивое, он отдал Афре пергамент, вскарабкался на козлы и хлестнул коней плеткой.

Когда фургон тронулся, он повернулся и, обращаясь к Афре, сказал:

— Вы не издеваетесь надо мной? Что это за память такая? Чистый лист бумаги!

— Кто знает? — многозначительно ответила Афра, и на ее лице появилась вымученная улыбка.

Глава 5

Тайны собора

Жители Страсбурга толпами валили к мосту Мучеников. Каменное сооружение было переброшено через Иль, эту лениво текущую реку, которая разделялась на юге на две части, сливавшиеся на севере снова воедино, при этом оба рукава напоминали по форме зельц. Мост находился неподалеку от собора, который раз в месяц становился сценой для зловещего представления, привлекавшего людей всех возрастов.

Утром заседал суд Шайсмайера. Он приговорил продавца поддельного вина, фальшивомонетчика, нечестного мясника, выдававшего кошачье мясо за зайчатину, и горожанина, который, не сопротивляясь, позволил жене себя избить, к окунанию в реку. Кроме того, ходили слухи, что сегодня будут топить красотку, которую исповедник обрюхатил за алтарем собора Святого Стефана.

По дороге к большому кафедральному собору Афру поглотила толпа. Девушка не знала, что будет, но скопление большого количества народа разбудило ее любопытство. Жители Страсбурга стояли вплотную друг к другу по оба берега реки и, вытянув шеи, пытались рассмотреть, что происходит. Робкие лучи солнца дарили весеннее тепло. От лениво текущей реки, о которой никогда нельзя было сказать, в какую сторону она течет, поднималось невообразимое зловоние сточных вод. А если присмотреться повнимательнее, можно было увидеть дохлых животных: кошек, крыс, а также отходы и экскременты. Но никто не присматривался. Все с нетерпением уставились на мост, в центре которого стояли деревянные леса с длинным рычагом, немного похожим на кран, который использовали при строительстве кафедрального собора. На меньшем конце рычага была закреплена корзина. Она напоминала клетку, в которой на рынке продают обычно птицу и домашних животных.

Когда городской палач в черной мантии и в колпаке, закрывавшем голову, взобрался на большую колоду, служившую помостом, зеваки резко замолчали. Шестеро стражников обходились с мужчинами, недавно приговоренными на площади перед ратушей, довольно грубо. Толкая и пиная их, они выстроили их в ряд перед палачом. Потом палач прочел имена осужденных и приговор за их злодеяния, встреченный криками и аплодисментами, а также неодобрительными возгласами.

Самое легкое наказание досталось продавцу поддельного вина — одноразовое окунание. С него должны были начать. Двое стражников схватили его и заперли в клетку. Четверо остальных повисли на длинном плече рычага так, что клетка взлетела в воздух, развернули рычаг к реке и опустили клетку в воду.

Все вскипело, забулькало, вспенилось, и в мгновение ока продавец поддельного вина вместе с клеткой исчез в неаппетитном бульоне из фекалий, называвшемся рекой. Городской судья отсчитал про себя до десяти, разжимая один за другим пальцы высоко поднятой руки. Затем незадачливого винодела вынули из вонючего Иля.

Женщины, стоявшие в первом ряду, завизжали и стали стучать в крышки кастрюль. Раздались крики:

— Продолжать! Продолжать! Искупайте обманщика в дерьме!

Процедура повторилась с остальными двумя осужденными, причем мяснику пришлось вытерпеть самое серьезное наказание — четырехкратное окунание. Когда злодея вынули из Иля после четвертого раза, на него было жалко смотреть. Весь покрытый грязью и отходами, мясник даже не мог открыть глаза. Стоя на коленях, он цеплялся за прутья клетки и жадно ловил ртом воздух. Когда стражники вытащили его из клетки, его стошнило прямо на мост.

— Больше не станет продавать дохлых кошек вместо зайчатины! — крикнула разъяренная матрона.

А высокий мужчина с красным лицом сжал кулаки и прокричал через головы стоявших впереди него:

— Слишком мягкое наказание! Этого негодника нужно было повесить!

Его окрик нашел немалую поддержку. И тут же все закричали:

— Хотим увидеть, как его повесят!

Прошло довольно много времени, прежде чем яростные крики прекратились. Вдруг стало тихо, настолько тихо, что слышно было скрип запряженной ослом тележки, ехавшей от площади к мосту. Зеваки молча расступились, образовав коридор. Только время от времени слышались ахи-охи. Многие зрители при виде телеги поспешно крестились.

На ней лежал связанный мешок. Было нетрудно заметить, что в нем находится кто-то живой. Слышались тихие стоны. Из мешка виднелись ярко-рыжие волосы, завязанные в конский хвост. Слуга в красных одеждах втащил осла, на последних десяти метрах упрямо отказывавшегося повиноваться, на середину моста.

То, что произошло вслед за этим, повергло Афру в ужас. Едва телега остановилась, к ней подошли двое стражников, сняли трепыхавшийся мешок, раскачали и через перила моста бросили в реку. Некоторое время мешок плавал в вонючей воде, потом поднялся, как тонущий корабль, и не успели все и оглянуться, как он скрылся под водой.

Зеваки молча глазели на роскошные волосы, какое-то время еще плывшие по течению. Уличные мальчишки тут же устроили себе развлечение — они стали кидать в них камни, пока и это последнее напоминание о красавице не исчезло под водой.

Исполнение последнего приговора прошло почти не замеченным. Скучным голосом городской судья быстро прошепелявил: священник воспользовался пожертвованиями верующих в личных целях и за это приговорен епископским судом к лишению правой руки. Охранник бесстрастно укутал ампутированную руку в лохмотья и, размахнувшись, запустил в реку.

Сознание того, что она стала свидетельницей казни, заставило Афру расплакаться. Она рассерженно прокладывала себе путь через толпу в направлении Соборной площади. Почему, думала она, должна была умереть девушка, а с головы похотливого исповедника ни волоска не упало?

По дороге к собору Афра проходила по переулку, где все дома были в саже. Последствия огромного пожара, уничтожившего четыре сотни домов, до сих пор не были устранены. Неприятно пахло строительным мусором и обуглившимися балками.

Она знала, где искать Ульриха: в Соборном переулке, ведущем прямо к западному фасаду собора. Сидя на камне, он проводил целые дни и даже вечера, любуясь тем, как красный песчаник с Вогез, из которого строился собор, окрашивался на закате в роскошный пурпурный цвет.

Уже три месяца Ульрих фон Энзинген почти ежедневно ходил в резиденцию епископа Вильгельма фон Диета. Но каждый раз ему сообщали, что его преосвященство еще не возвратился из своего зимнего путешествия.

Все знали тайну о том, что епископ Страсбургский, игрок и пьяница без сана, был назначен на этот пост не вследствие своей учености, не говоря уже о набожности, а исключительно благодаря своим голубым кровям и протекции Папы римского. Поэтому никого не изумляло, что зимы его преосвященство проводил в теплых итальянских землях вместе со своей конкубиной. Неудивительно, что он враждовал с собственным соборным капитулом, и в первую очередь с деканом Хюгельманном фон Финстингеном, который сам стремился стать епископом.

Хюгельманн, образованный человек, обладатель безупречной внешности и таких же безупречных манер, решительно отказал Ульриху, когда тот, ссылаясь на письмо епископа Вильгельма, предложил себя в качестве архитектора собора. Управление строительством соборов уже более ста лет находилось вне компетенции епископов, право решения этих вопросов принадлежало городскому совету. А совет только что назначил нового зодчего и велел ему построить над западным фронтоном башню такой высоты, чтобы затмила все существующие.

Погруженный в созерцание фасада собора, фронтон которого напоминал корабль, кормой стоящий на земле, а носом устремляющийся прямо в небо, навстречу солнцу, Ульрих не заметил, как к нему подошла Афра. И только когда она положила руку ему на плечо, архитектор сказал:

— Он действительно был гением, этот мастер Эрвин. К сожалению, он не дожил до того дня, когда воплотились его мечты.

— Тебе не стоит зарывать свой талант в землю, — ответила Афра. — Вспомни Ульм. Это твое сооружение, и твое имя всегда будет упоминаться в связи с этим собором.

Ульрих пожал руку Афры и улыбнулся, но улыбка его была горькой. Наконец он поднял взгляд, и, когда заговорил, в его голосе слышалось отчаяние:

— Чего бы я ни отдал за то, чтобы иметь право построить над этим нефом башню, не менее гениальную, чем само творение мастера Эрвина.

— Ты получишь это назначение, — Афра пыталась утешить любимого. — Никто не обладает твоими способностями для выполнения такого задания.

Архитектор отмахнулся:

— Не нужно меня утешать, Афра. Не ведая того, я поставил не на ту лошадь.

Больно было видеть подавленность Ульриха. Да, они не нуждались. На строительстве кафедрального собора в Ульме Ульрих фон Энзинген заработал больше, чем они могли потратить, — конечно, если жить скромно. В Брудергофгассе они сняли уютный домик. Но Ульрих был не такой человек, чтобы удовлетвориться достигнутым. Его распирало от идей, и один только вид неоконченного собора приводил его в волнение.

Несколько дней спустя Афра набралась мужества и разыскала аммейстера, старшего члена городского совета, который вместе с четырьмя сеттмейстерами управлял городом. На девушке было аккуратное платье из светлой ткани, и впечатление, которое она произвела на приеме на старого человека строгих правил, было вполне благоприятным. Старик, в свою очередь, производил впечатление человека дерзкого — из-за темных волос, спадавших на плечи, как у пирата.

Он жил на втором этаже ратуши в изысканно обставленной комнате огромных размеров. Уже один только стол, за которым он принимал посетителей, был длиной с телегу. Складывалось впечатление, что разыскать аммейстера и поделиться с ним своими проблемами сложно, практически невозможно. На самом же деле все было с точностью до наоборот: ежедневно аммейстер принимал два-три десятка посетителей, жалобщиков и просителей, выстраивавшихся в очередь, иногда выходившую на площадь перед зданием.

После того как Афра изложила свое дело, аммейстер поднялся со стула, спинка которого была выше его головы локтя на два, и подошел к окну. Стоя у огромного окна, он, и без того невысокий, производил впечатление еще более низкорослого человека. Скрестив руки за спиной, аммейстер смотрел на площадь перед зданием и, не глядя на Афру, начал:

— Что же за времена настали, если жены хлопочут за мужей? Разве мастер Ульрих голос потерял или онемел, что он послал вас?

Понурив голову, Афра ответила:

— Высокий господин, Ульрих фон Энзинген не нем, он очень горд, слишком горд, чтобы предлагать вам свои услуги, как крестьянин предлагает овощи. Он художник, а художники хотят, чтобы их просили. Кстати, он не знает, что я разговариваю с вами.

— Художник! — воскликнул аммейстер, и теперь голос его звучал выше, тона на три выше, чем раньше. — Только послушайте! Мастер Эрвин, построивший собор на песке, как волшебник, никогда не называл себя художником.

— Ну хорошо, в таком случае Ульрих фон Энзинген мастер, так же как Эрвин. Дело в том, что он построил кафедральный собор в Ульме, вызывающий у людей такое же восхищение, как и кафедральный собор Страсбурга.

— Но, как я слышал, собор в Ульме не окончен. Вы не поведаете мне, почему мастер Ульрих бросил свою работу?

Афра представляла себе все намного проще. Теперь, подумала она, ошибиться нельзя, иначе конец. С другой стороны, всегда можно сказать, что епископ Вильгельм, хотя он и не имел никакого отношения к строительству собора, переманил мастера Ульриха в Страсбург.

— Как мне кажется, — начала Афра, и внутри у нее все клокотало от ярости, — до вас еще не дошли сведения, что граждане Ульма — ханжи. Большинство из них ведут порочный образ жизни. Когда мастер Ульрих решил построить над кафедральным собором высочайшую башню в христианском мире, они обвинили его в богохульстве, потому что думали, что верхушка башни достанет до неба. И тут как раз ваш епископ Вильгельм прислал мастеру письмо, приглашая Ульриха фон Энзингена приехать в Страсбург и возвести здесь высочайшую башню Запада.

Одно упоминание имени епископа Вильгельма фон Диета заставило аммейстера покраснеть от ярости. Когда он повернулся и обратился к посетительнице, его лицо было мрачнее тучи.

— Этот проклятый сукин сын, — запинаясь, пробормотал аммейстер. Афра не поверила своим ушам. — К строительству собора его преосвященство, — продолжал аммейстер, — не имеет ни малейшего отношения. У похотливого Вильгельма нет даже права служить мессу. Зачем ему собор?

«А зачем собор вам?» — хотела спросить Афра. Но она прикусила язык и смолчала.

— Почему мастер Ульрих не пришел вместо этого ко мне? — примирительным тоном спросил аммейстер. — Недавно мы назначили новым архитектором собора Верингера Ботта. Мне очень жаль, но второй нам не нужен.

Афра удрученно пожала плечами.

— Откуда нам было знать, что ваш епископ не имеет никакого отношения к строительству собора? С момента нашего прибытия накануне Нового года мастер Ульрих ежедневно наведывается в резиденцию епископа, чтобы узнать, не вернулся ли Вильгельм фон Дист. Тем не менее я благодарна вам за то, что вы меня выслушали. А если вам все же понадобятся услуги мастера Ульриха, то вы найдете нас в Братском переулке.

О своей встрече с аммейстером Афра умолчала. Она была убеждена в том, что ее признание еще больше расстроит Ульриха, потому что архитектор все еще надеялся на то, что все будет хорошо. В любом случае, его нельзя было отговорить продолжать рисовать чертежи и эскизы обеих башен кафедрального собора.

В день святого Иосифа по Страсбургу прошел слух, что похотливый Вильгельм — как все называли епископа — вернулся из своего зимнего путешествия. Его преосвященство заменил конкубину из Парижа, с которой он уже почти год делил стол и постель, на сицилийку, темноглазую женщину с черными волосами и кожей гладкой и смуглой, как олива.

Но прошла еще неделя, прежде чем жители Страсбурга смогли лицезреть своего епископа, поскольку Вильгельм фон Дист, как и его предшественники, жил в одном из своих замков, в Дахштайне или в Цаберне. В городской резиденции напротив собора застать его можно было редко.

Горожане и епископ не очень-то любили друг друга. Корни взаимной неприязни были довольно глубоки и лет пятьдесят назад привели к войне, закончившейся поражением епископа. С тех пор Вильгельм фон Дист, до этого правивший городом по своему усмотрению, официально не имел никакой власти. Но по-прежнему было достаточно людей, которые во всеуслышание поносили Вильгельма, а на самом деле с готовностью выполняли его пожелания.

Епископ принял мастера Ульриха в мрачной комнате для аудиенций, почти что полностью потерявшей свое былое величие. Вильгельм, человек размером со шкаф, мужчина, у которого жажда плотских удовольствий была написана на лице, вышел к архитектору в чем-то вроде халата, с золотой митрой на голове в знак его высокого сана. Он величественно протянул Ульриху правую руку для поцелуя и громко воскликнул:

— Ульрих фон Энзинген, приветствую вас во имя Господа нашего Иисуса Христа! Я слышал, вы долго дожидались меня, — гнусавый голос епископа напоминал о его голландском происхождении.

Архитектор тоже рассыпался в любезностях и выразил епископу сочувствие по поводу гибели его посланника:

— Как я вам и сообщал, произошла трагедия, причиной ее был мерзавец наемник, которого давно наказали по справедливости. Его звали Леонгард Дюмпель. Да упокоит Господь его душу.

— Ну ладно, de mortuis nil nisi bene[10] или как там… Я и не знал, что мой посланник погиб. Давно не видел его.

— Но я же послал вам письмо!

— Ах, вот как?

— Да, я переслал вам свидетельство о смерти вашего посланника и мои соболезнования.

Тут выражавшее прежде сомнение лицо епископа осветилось, как будто он как минимум получил семь даров Святого Духа, и Вильгельм хлопнул себя по митре.

— Да, теперь я припоминаю. Я получил от вас отказ, imprudentia causa[11] вы отказывались построить в Страсбурге самую высокую башню на соборе. Мне хотелось бы, чтобы вы изменили свое решение.

Ульрих фон Энзинген кивнул:

— Произошли события, которые помешали мне продолжить работу над собором в Ульме. Смерть вашего посланника тоже связана с этим. Но разрешите мне один вопрос: правда ли, что говорят люди? Что строительство собора совершенно не под вашим контролем?

Было очевидно, что епископ смутился, — он неопределенно мотнул головой, так что золотая митра съехала на затылок и обнажила розовый лысый череп. Епископ поспешно поправил съехавший набок знак высокого сана. Потом обиженно ответил:

— Кому вы больше верите, мастер Ульрих, уличной черни или Вильгельму фон Диету, епископу Страсбургскому?

— Простите, ваше преосвященство, я не хотел вас обидеть. Но аммейстер уже поручил Верингеру Ботту построить башни кафедрального собора.

— Я знаю, — спокойно ответил епископ. — Запомните: деньги — ключ ко всем дверям. Один мудрый полководец однажды сказал: можно завоевать всех жителей города, всего лишь нагрузив золотом одного осла. Поэтому не беспокойтесь. Поверьте мне, вы будете строить башни нашего собора, это так же верно, как и то, что меня зовут Вильгельм фон Дист.

— Вашими устами да мед пить. Но поведайте мне, почему вы почтили своим доверием именно меня?

Епископ лукаво ухмыльнулся и ответил:

— Тому есть свои причины, мастер Ульрих.

Архитектор не мог понять поведения епископа. Его недоумение не укрылось от Вильгельма, и тот сказал:

— Можете мне доверять. Дайте мне набросок того, как должны выглядеть башни собора в вашем представлении. Составьте смету расходов, скажите, сколько вам нужно людей и материалов. Сколько времени у вас займет составление сметы?

— Неделю, не больше, — ответил архитектор, не задумываясь. — Должен вам признаться, ваше преосвященство, что еще в ваше отсутствие я занимался составлением сметы.

— Я вижу, мы понимаем друг друга! — Епископ Вильгельм протянул мастеру руку для поцелуя. Хотя Ульриху и было неприятно, он повиновался.

Ульрих фон Энзинген был не уверен, что может верить обещаниям странного епископа Страсбургского. Тем не менее искра надежды была верным средством от уныния, теперь он мог с утра до вечера заниматься чертежами башен. Архитектору было ясно, что они не должны отличаться по стилю от нефа. И не только из-за статики, оптически тоже была необходима определенная легкость, даже скорее воздушность, чтобы не нарушать общую картину.

Прошло три дня с аудиенции у епископа Вильгельма, когда в Братском переулке появился аммейстер. Теперь Михель Мансфельд был очень любезен, не как тогда, когда Афра была у него на приеме.

— Как хорошо, что вы обратили мое внимание на мастера Ульриха, — начал он. — Возникли непредвиденные обстоятельства. Вчера мастер Верингер Ботт упал с лесов. Очень прискорбный случай.

Ульрих почувствовал, что его словно ударило молнией. У него перед глазами стояла лукавая ухмылка епископа.

— Он умер? — запнувшись, спросил архитектор.

— Почти, — сухо ответил аммейстер. — По крайней мере начиная от шеи. Он не может пошевелить ни рукой, ни ногой. У вас опасная профессия, мастер Ульрих.

— Я знаю, — оторопело пробормотал Ульрих и вопросительно взглянул на Афру.

— Вы наверняка догадываетесь, почему я вас разыскивал, мастер Ульрих.

Архитектор неуверенно взглянул на Мансфельда.

— Не имею ни малейшего понятия, куда вы клоните, — солгал Ульрих. Он солгал потому, что трудно было разгадать намерения аммейстера.

— Тогда я не стану вас более томить. Послушайте: по согласованию с городским советом я хочу поручить вам построить башни на нашем кафедральном соборе.

Еще немного, и Ульрих фон Энзинген расхохотался бы. Дважды одно и то же поручение. Он попытался остаться серьезным, но не знал, как вести себя.

Наконец аммейстер пришел ему на выручку.

— Вы можете подумать до завтра. К вечеру мне необходимо знать ваше решение. Тогда мы поговорим с вами обо всем остальном. С Богом!

Он ушел так же неожиданно, как и появился.

— Мне кажется, я должна тебе кое-что объяснить, — нерешительно начала Афра.

— Мне тоже так кажется. Откуда ты его знаешь?

Афра сглотнула.

— Я ходила к нему просить, чтобы строительство башен собора поручили тебе. Ведь тебя пригласил епископ.

— Ты так и сказала?

— Да.

— Мне кажется, это была не очень хорошая идея. Ты ведь знаешь, что аммейстер с епископом как кошка с собакой, терпеть друг друга не могут.

Афра пожала плечами.

— Ну, я же хотела как лучше.

— Охотно верю. А еще я очень хорошо представляю себе, как он отреагировал.

— Да, предсказать это было несложно. Я думала, он лопнет, услышав имя епископа, и аммейстер тут же отказал Мне. Но, тем не менее, мне удалось обратить на тебя его внимание.

— Он спрашивал, почему я сам не пришел?

Афра насторожилась.

— Ты правильно думаешь. Он действительно задавал этот вопрос.

— И что ты ответила?

— Я сказала, что ты художник, а художники любят, когда их просят.

— Ты хитрая девочка!

Афра иронично улыбнулась:

— Может быть — иногда…

Хотя архитектор должен был быть доволен развитием событий, он внезапно стал серьезным.

— Я даже не знаю, что и думать. Еще три дня назад у меня не было никакой надежды. А теперь все происходит именно так, как говорил этот странный епископ.

— Ты имеешь в виду, что это был не несчастный случай?

Ульрих фон Энзинген скривился так, как будто проглотил рыбу прямо с костями.

— Есть три варианта, и каждый не более вероятен, чем два других. Либо Вильгельм фон Дист провидец. Бывает же такое.

— Либо?

— Либо он — подлый негодяй и убийца. В это я тоже готов поверить.

— А третий вариант?

— Может быть, я слишком много размышляю и все это действительно просто случайность.

— Мне кажется, что тебе не стоит слишком задумываться над этим. Ты ни в чем не виноват. Я скорее думаю, что это третий вариант.

В тот же день архитектор стал добиваться аудиенции у епископа. Он должен был узнать, что за игру затеял Вильгельм фон Дист и кто в действительности поручает ему строительство. В доказательство того, что он не сидел сложа руки, Ульрих принес с собой чертежи — на той стадии, на которой они находились.

Как он и думал, епископ был уже проинформирован о несчастье, приключившемся с мастером Верингером. И, как ожидалось, проявил мало сочувствия к трагической судьбе архитектора. Напротив. Он был о Верингере невысокого мнения, хладнокровно заметил Вильгельм. Гораздо больше епископа интересовали чертежи и смета, которые Ульрих принес с собой и разложил на столе. И когда архитектор намекнул, что он будет первым, кого обвинят во всем, епископ Вильгельм фон Дист пришел в восторг, он стал приплясывать то на одной ноге, одетой в красный чулок, то на другой, вознося Господу хвалы за то, что слепил из чистой глины таких художников.

Это было довольно смешно, и мастер Ульрих с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться. Епископ наконец ответил на вопрос, мучивший его сейчас больше всего: кто был истинным нанимателем, епископ или аммейстер.

Теперь, в отличие от того, что он говорил несколько дней назад, епископ свалил всю ответственность на аммейстера и четверых сеттмейстеров. В конце концов, уверял он, они будут оплачивать счета. А то, что черни не хватает вкуса и способности рассуждать, совершенно другой разговор.

Мастер Ульрих и сам не мог понять, чем он заслужил расположение епископа. Когда архитектор думал об этом, все это казалось ему жутковатым. Прошлое научило его тому, что в жизни ничего, совершенно ничего не дается даром. Действительно ли Вильгельм был заинтересован исключительно в строительстве башен?

С теми же чертежами, которые он раскладывал на столе перед епископом Страсбургским, Ульрих фон Энзинген пошел на следующий день к аммейстеру в ратушу и сказал, что согласен взяться за строительство.

Когда невысокий Михель Мансфельд встал из-за стола, он стал казаться еще меньше.

— В таком случае ваше желание все-таки исполнилось, — язвительно ухмыльнулся он, протягивая Ульриху руку.

Архитектор кивнул, ему было неприятно. Наконец он сказал:

— Я принес с собой первые сметы, которые смог составить за это короткое время. Посмотрите сначала набросок, в некотором роде идеальный вариант, без учета статических данных.

Широко раскрыв глаза, очевидно обрадованный, аммейстер стал рассматривать сметы и чертежи, которые Ульрих фон Энзинген разложил на столе.

— Вы, должно быть, чародей, — восхищенно заметил Мансфельд. — Как вам удалось за такое короткое время все это составить? Святая Дева Мария, вы, случаем, не в сговоре с дьяволом? — беседуя с Мансфельдом, никогда нельзя было угадать, шутит ли он или говорит серьезно.

— Если честно, — ответил Ульрих, — я уже давно занимаюсь башнями для кафедрального собора.

— Хотя вы и знали, что это задание поручено мастеру Верингеру? Вы же должны были понимать, что ваши расчеты никогда не понадобятся!

— И все же.

— Мастер Ульрих, я вас не пойму. Но давайте поговорим об этом потом. Как вы думаете, сколько времени потребуется для выполнения этих планов?

— Сложно сказать. — Мастер Ульрих почесал нос, как всегда, когда не знал, что ответить. — Это зависит от многих факторов. В первую очередь от средств, которые вы готовы потратить. Тысяча рабочих на строительстве работают быстрее, чем пятьсот. Еще важнее строительный материал. Если корабль будет везти его издалека, это будет дольше и потребуется больше расходов.

Аммейстер взял Ульриха за рукав и подвел к окну. На рыночной площади под ними было очень много людей. Торговцы предлагали товар: дорогие ткани из Италии, мебель и предметы обстановки, галантерею и украшения со всего мира.

Мансфельд посмотрел на Ульриха фон Энзингена снизу вверх:

— Взгляните туда, на этих хорошо одетых людей, на купцов с мешками золота, на менял и торговцев. Страсбург — один из самых богатых городов мира. И поэтому ему полагается один из великолепнейших соборов на Земле. Если вы говорите, что вам нужна тысяча рабочих для строительства башен, то они у вас будут. О деньгах тоже не беспокойтесь. По крайней мере пока я являюсь аммейстером Страсбурга. А что касается строительного материала, мастер Ульрих, то еще со времен мастера Эрвина строительный барак владеет собственными каменоломнями в Вассельхайме, Нидерхаслах и Гресвайлере. А крестьяне из окрестных деревень посчитают за честь обеспечивать строительство транспортом за спасибо и кружку вина в день святого Адольфа. Итак, принимая во внимание все эти условия, за сколько лет вы рассчитываете окончить строительство?

Ульрих фон Энзинген снова углубился в свои планы, аккуратно сложил их и неуверенно разгладил пергаменты кулаком.

— Дайте мне тридцать лет, — сказал он наконец, — и у вашего собора будут самые высокие в христианском мире башни, настолько высокие, что их верхушки будут уходить в облака.

— Тридцать лет? — в голосе аммейстера слышалось разочарование. — С вашего позволения, мастер Ульрих, мир был создан за семь дней. Я не уверен, что мы с вами увидим завершение строительства башен!

— Тут я с вами согласен, но такова уж судьба архитекторов, которые строят соборы, что они редко видят, как их планы претворяются в жизнь! Вспомните хотя бы мастера Эрвина! Хотя никогда еще неф собора не возводился настолько быстро, архитектор так и не увидел это великолепное сооружение. А что касается башен вашего собора, то вам должно быть известно, что каждый последующий фут уходящей в небо башни требует несравнимо больших усилий. Возьмем обычную стену: первый ряд камней кладут очень быстро, второй и третий тоже, а как только стена начинает превышать человеческий рост, строительство замедляется и становится все более затруднительным. Чтобы поднять камни наверх, требуются строительные леса и подъемный механизм. А для возведения башен нужно приложить намного больше усилий.

Аммейстер задумчиво кивнул. Потом он взглянул архитектору в лицо и спросил:

— А сколько вы хотите за работу?

К этому вопросу Ульрих фон Энзинген, был, конечно же, готов. Поэтому он уверенно ответил:

— Дайте мне по золотому гульдену за каждый фут каждой башни. Я знаю, это большие деньги, если обе башни будут высотой по пятьсот футов. Но такая оплата не представляет для вас никакой опасности. Вы будете платить только за то, что есть, а не за то, что невидимым образом происходит у меня в голове.

Михель фон Мансфельд задумался. С таким способом оплаты ему еще не приходилось сталкиваться. Чтобы выиграть время, он позвал городского писаря. Когда тот пришел (мужчина в черной короткой рясе, из-под которой выглядывали ноги), аммейстер решился:

— Итак, это ваше окончательное решение, что касается оплаты вашего труда?

— Окончательное и бесповоротное, — подтвердил мастер Ульрих.

Аммейстер махнул писарю рукой:

— Итак, запишите: «Граждане свободного имперского города Страсбурга в лице Михеля Мансфельда, аммейстера города, в третий день от пятого воскресенья поста, заключили с Ульрихом фон Энзингеном, архитектором собора, договор о нижеследующем. Точка. Архитектор Ульрих, приехавший из Ульма вместе со своей женой Афрой, проживающий теперь в Брудергофгассе, получил заказ построить башни кафедрального собора к вящей славе Господней, при этом не превышая высоты в пятьсот футов; с этой целью ему предоставляются тысяча рабочих и причитается плата из расчета один гульден за фут. Точка».

— «…один гульден за фут», — повторил городской писарь.

— Напишите это еще раз, — попросил Мансфельд, — чтобы у каждого был экземпляр.

Писарь сделал так, как ему велели. Потом он посыпал оба пергамента мелким песком, а затем стряхнул его так, что взметнулась туча пыли.

— Подпишите здесь! — Аммейстер придвинул к Ульриху сначала один пергамент, потом второй. После того как архитектор поставил под документом свое имя, аммейстер подписал его сам.

— Теперь все будет хорошо, — сказала Афра, когда Ульрих вернулся домой с радостным известием. Она очень нравилась себе в роли жены архитектора. Пусть даже это была всего лишь роль, которую она играла, Афра лелеяла надежду, что ее жизнь станет несколько более упорядоченной.

Послепасхальные дни, и иногда даже ночи, Ульрих проводил в строительном бараке, располагавшемся в одной из боковых капелл собора. Там мастер Ульрих фон Энзинген дорабатывал свои планы и старые чертежи мастера Эрвина. Они довольно сильно пожелтели, но, тем не менее, дали Ульриху очень ценную информацию: кафедральный собор был построен частично на фундаменте старого строения, вторая половина покоилась на толстых ясеневых сваях, вогнанных в землю на тридцать футов.

К сожалению, мастер Эрвин не учитывал башни собора. Или же он так запутался в своих расчетах, что пренебрег вопросом, где и как строить башни.

В один из последующих дней Ульрих в сопровождении Афры поднялся по ступенькам балюстрады над западным порталом. С собой у него были деревянная доска и отвес. По сравнению с кафедральным собором Ульма, где шаткие лестницы сильно затрудняли передвижение, здесь подъем по лесам доставлял почти что удовольствие. Сверху открывался вид, как с высокой горы. Отличие было в том, что эта гора находилась в центре города. Далеко под ними улицы напоминали нити паутины. Острые крыши домов походили на взмывавшие вверх палатки. Большинство крыш были покрыты соломой или деревом и постоянно подвергались опасности пожара. Отсюда, сверху, можно было заглянуть в некоторые трубы. С юга возвращались первые аисты; они были заняты тем, что строили свои гнезда на самых высоких крышах. С нефа открывался вид на зеленые пойменные луга Рейна — огромная река искрилась в полуденном свете.

Ульрих тронул Афру за плечо. Он закрепил шнур с отвесом на деревянной палке, как на крючке. С внешней, обращенной к югу платформы архитектор перебросил крючок с отвесом через парапет. Потом Ульрих аккуратно опустил отвес между пальцев, пока он не коснулся земли.

— Вот так должно быть, — довольно сказал мастер и закрепил отвес на балюстраде. И, обращаясь к Афре, добавил:

— Следи за тем, чтобы отвес не ушел в сторону. Даже если он сдвинется на толщину пальца, это исказит все результаты измерений.

Потом Ульрих спустился вниз, на площадь перед порталом.

Внизу мгновенно образовалась толпа, с интересом наблюдавшая за экспериментом. Весть о том, что мастер Ульрих будет строить башни кафедрального собора вместо Верингера Ботта, распространилась со скоростью пожара. Жители Страсбурга не очень любили Верингера Ботта за его тщеславие. Кроме того, он был пьяница, и про него говорили, что он не пропустит ни одной юбки, — этот факт тоже не добавлял ему друзей. Уже только поэтому новый архитектор вызывал у народа симпатию.

Что касалось строительства собора, жители Страсбурга делились на четыре различных партии, которые друг друга терпеть не могли, как кошка с собакой, а может, даже хуже. «За» был народ. Крупная буржуазия назначала четверых сеттмейстеров и своим поведением воплощала принцип «в деньгах вся власть». Соборный капитул, дюжина аристократов, у которых по материнской и по отцовской линии были в роду по меньшей мере четырнадцать предков с титулом князя или графа и которые к вере не имели ни малейшего отношения, располагали большим количеством денег и влияния. Народ называл их благородными бездельниками. А еще был епископ, которого не любил никто; чаще всего ему не хватало денег, но сторонника Папы нельзя было недооценивать, особенно что касалось его влияния и хитрости.

Симпатия, которую народ испытывал к новому архитектору, наживала ему по меньшей мере двух врагов из заинтересованных групп в лице соборного капитула и крупной буржуазии.

С измерительной пластинкой в руках, в центре которой крепилась поперечная балка, из-за чего конструкция напоминала крест, мастер Ульрих перешел площадь. На расстоянии, примерно соответствовавшем половине высоты западного фасада, он поставил эту измерительную пластинку вертикально, так, чтобы она была на одной линии с отвесом. Ему не понадобилось смотреть на водяные весы на измерительной планке, чтобы увидеть, что все перпендикулярные линии в контрольных точках были не на месте. Несмотря на то что отвес раскачивался на ветру, Ульрих фон Энзинген обнаружил, что южная часть фасада выступала примерно на два фута.

— Что это значит? — поинтересовалась Афра, когда Ульрих снова взобрался на платформу.

Лицо архитектора было серьезно.

— Это значит, что часть фундамента на сваях просела, в то время как старый каменный фундамент с другой стороны держится прочно.

— Это же совершенно не твоя вина, Ульрих!

— Конечно, нет. Если и винить кого, так только мастера Эрвина, который наивно полагал, что ясеневые сваи имеют ту же прочность, что и каменный фундамент.

Архитектор обернулся и посмотрел вдаль. Афра догадывалась, какие последствия будет иметь открытие Ульриха.

— Значит ли это, — осторожно начала она, — что фундамент собора слишком слаб, чтобы выдержать груз башен? Собор может наклониться в одну сторону еще больше и рано или поздно обвалится?

Ульрих обернулся.

— Именно так.

Афра нерешительно положила руку Ульриху на плечо. Над поймой Рейна, еще освещенной солнцем, сгустилась дымка и застелила горизонт. Казалось, что планы Ульриха под угрозой.

Когда он поднимал шнур с отвесом, Афра перегнулась через балюстраду и посмотрела вниз. Она задумалась. Вдруг она сказала, не поднимая глаз:

— На кафедральном соборе Ульма всего одна башня. Почему бы жителям Страсбурга не удовольствоваться одной-единственной башней?

Мастер Ульрих покачал головой.

— В старых планах собора исходят из двух башен над западным фасадом. Тут дело в гармонии. С одной башней кафедральный собор Страсбурга будет выглядеть, как одноглазый циклоп Полифем, — отвратительно и жалко.

— Ульрих, ты преувеличиваешь!

— Ни в коем случае. Иногда мне кажется, что над Страсбургом висит проклятие. По крайней мере что касается меня.

— Ты не должен так говорить.

— Это правда.

Три дня Ульрих никому не рассказывал о своем открытии. Он практически все время молчал, почти ничего не ел, и Афра всерьез забеспокоилась о его здоровье. С раннего утра до поздней ночи архитектор сидел в строительном бараке, искал решение — как спасти красоту собора.

Когда на четвертый день он молча вышел из дому, в его поведении не было заметно никаких изменений. Афра разыскала его в строительном бараке.

— Ты должен сообщить аммейстеру, что проект невыполним. Это же не зазорно. Если хочешь, я пойду с тобой.

Ульрих вскочил, запустил мелом в стену и закричал:

— Ты уже один раз меня опозорила, когда без моего ведома пошла к аммейстеру! Ты что, думаешь, я не в состоянии сам объясниться с ним?

Афра испугалась. Таким Ульриха она еще не видела. Конечно, ситуация для него была непростая. Но почему он выместил свою злость на ней? Вместе они и не такое переживали. Афра обиделась.

Раздраженный, Ульрих схватил свои планы и оставил Афру в строительном бараке одну. У девушки на глазах выступили слезы. Она никогда не думала, что Ульрих так с ней обойдется. И внезапно она почувствовала страх, страх перед будущим.

Когда она отправилась домой, здания с узкими фасадами плясали у нее перед глазами. Афра побежала. Никто не должен видеть ее слез. Она бежала куда глаза глядят, совершенно не разбирая дороги. В Предигтергассе, недалеко от доминиканского монастыря, девушка замедлила шаг, чтобы оглядеться вокруг. Где она, Афра не знала. Однорукий нищий, повстречавшийся ей на дороге, заметил ее растерянность и, проходя мимо, спросил:

— Вы, должно быть, заблудились, прекрасная госпожа? По крайней мере вам точно не сюда.

Она рукавом вытерла слезы.

— Ты имеешь в виду…

Нищий кивнул.

— Когда погода меняется, она все еще болит.

— Что ты украл? — спросила Афра из чистого любопытства, когда они пошли к Брудергофгассе.

— Вы наверняка станете меня презирать и не поверите, если я скажу вам правду.

— Почему же?

Какое-то время Афра и нищий молча шли рядом. Странная пара вызывала у всех недоверие, но Афре было все равно.

— Я запустил руку в кружку с церковными пожертвованиями, — внезапно начал нищий и, когда Афра не выказала никакой реакции, продолжил: — Я был каноником в монастыре Святого Томаса — такое занятие не очень обогащает. Однажды юная девушка, примерно вашего возраста, попросила меня о помощи. Она тайно родила ребенка от клирика из моей общины. Из-за тайных родов молодая мать потеряла работу. Она и ребенок в буквальном смысле умирали с голоду. Мои собственные средства были более чем скромны, поэтому я залез в церковные пожертвования и дал молодой матери деньги.

Афра сглотнула. Эта история задела ее за живое.

— А что же было потом? — осторожно спросила она.

— За мной следили и выдали. Именно тот человек, который и сделал той девушке ребенка. Чтобы пощадить мать, я умолчал о действительных причинах моего поведения. Мне бы все равно никто не поверил.

— А клирик?

Было видно, насколько тяжело дался нищему этот ответ.

— Теперь он каноник монастыря. Меня отстранили от должности, потому что священник без правой руки не имеет права благословлять. Мою правую руку выбросили в Иль с моста.

Когда они дошли до дома на Брудергофгассе, Афра чувствовала себя отвратительно.

— Подожди здесь немного, — сказала она. Потом скрылась в доме и через некоторое время появилась снова.

— Дай мне пфенниг назад, — нерешительно произнесла она.

Нищий нашел монету в кармане сюртука и, не колеблясь, протянул Афре.

— Я знал, что вы не поверите мне, — удрученно проговорил он.

Афра взяла протянутую монетку, а другой рукой протянула новую.

Нищий не понял, что произошло. Недоумевая, он разглядывал деньги.

— Но это же полгульдена! Во имя Святой Девы, вы понимаете, что вы делаете?

— Я понимаю, — тихо ответила Афра. — Понимаю.

Рассказ нищего пробудил в Афре воспоминания о своей собственной судьбе. В последние годы ей удалось изгнать из воспоминаний картинку с беспомощным свертком, висящим на ветке дерева, и девушка стала думать, что все это ей приснилось. Ульриху о рождении ребенка она тоже не рассказывала.

И вот теперь все вернулось опять: как она рожала, вцепившись в дерево, как что-то выпало из нее на мох, кровь, которую она вытерла нижней юбкой, и квакающие звуки, издаваемые ребенком, разносившиеся по всему лесу. Что, интересно, случилось с мальчиком? Или же его растерзали дикие звери? Неизвестность вызывала угрызения совести.

Тем временем настал вечер, и Афра поднялась в свою комнату на верхнем этаже дома. С улицы было слышно, как шумят гуляки, которые как раз в это время начинали искать развлечений. Афра ничего не могла поделать с собой и бессильно заплакала. Слезы смягчали боль, мучившую ее.

Десять лет, думала она, исполнилось мальчику, если он еще жив. Кто он? Стройный юноша в элегантном платье? Или замученный слуга ландфогта? Или нищий оборванец, без устали бредущий из города в город и выпрашивающий у людей кусок хлеба? Афра подумала, что не сможет узнать собственного ребенка, если их пути пересекутся на Соборной площади. В голове стучала одна мысль: как ты могла такое допустить?

Оставленная один на один со своим горем и печалью, Афра услышала какой-то шорох. Думая, что это вернулся Ульрих, она утерла слезы и стала спускаться вниз.

— Ульрих, это ты? — тихонько позвала девушка в темноту.

Ответа не последовало. Внезапно ее охватил необъяснимый страх. Сломя голову Афра бросилась в кухню в задней части дома и вытащила лучину из огня. Ею зажгла фонарь.

И вот — тот же шорох, словно дверь в петлях проворачивается. Выставив перед собой фонарь, как оружие, Афра стала пробираться вперед, чтобы посмотреть, что случилось. Входная дверь была закрыта. Круглые стекла на первом этаже защищали от любопытных взглядов с улицы, но они же и мешали выглянуть наружу. Поэтому Афра поднялась наверх. Она чуть-чуть приоткрыла окно, выходившее на Братский переулок, и посмотрела вниз. Ей показалось, что в стенной нише дома напротив она увидела темную фигуру, но девушка была слишком взволнована, чтобы быть уверенной в том, что не ошибается.

Афра по-прежнему думала, что все это ей кажется, когда две руки обхватили ее сзади за шею и начали сжиматься. Афра ловила ртом воздух. Тут у нее перед лицом промелькнул ароматный полог. Последней ее мыслью было: это не сон! Потом на нее опустилась ночь, мягкая черная ночь.

Словно из другого мира, до Афры донесся голос Ульриха, сначала тихий и робкий, потом все более громкий и настойчивый. Она чувствовала, что ее трясут, потом ощутила несколько пощечин. Открывать глаза ей было очень трудно и стоило огромных усилий.

— Что случилось? — ошеломленно спросила Афра, осознав, что лежит на полу, и увидев склоненное над ней лицо Ульриха.

— Не беспокойся, все в порядке, — ответил Ульрих. От нее не укрылось, что он своим телом специально заслонял ей обзор.

— Что случилось? — повторила она свой вопрос.

— Я думал, ты мне объяснишь!

— Я? Я помню только две руки, душащие меня, и полог.

— Полог?

— Да, от него исходил какой-то странный запах. Потом у меня в глазах потемнело.

— Этот полог? — Ульрих протянул Афре ядовито-зеленый клочок ткани с золотистым узором.

— Может быть, да. Я не знаю. — Она села. — Боже мой! — пробормотала девушка. — Я уже думала, что умерла.

В комнате был погром. Стулья были перевернуты, сундук открыт, шкаф тоже. Прошло какое-то время, прежде чем Афра осознала, что случилось.

— Пергамент? — спросил Ульрих и пристально посмотрел на нее.

«Пергамент!» — пронеслось в голове у Афры. Кто-то приходил за пергаментом. Прошлое настигло их.

Она с трудом поднялась, побрела к шкафу. Платья были разбросаны по полу. Но зеленое платье по-прежнему висело на своем месте. Афра тщательно ощупала платье. Внезапно она остановилась. Обернулась. Только что ее лицо было серьезным, и вот оно изменилось, девушка улыбнулась и вдруг разразилась громким смехом. Голос ее срывался, и она, как ненормальная, заплясала по разоренной комнате.

Ульрих удивленно наблюдал за ней. Постепенно ему стало понятно, что Афра зашила пергамент в платье и таким образом уберегла его от воров. Когда она наконец успокоилась, Ульрих сказал:

— Мне кажется, наша жизнь в опасности из-за этого пергамента. Нужно подумать, не можем ли мы спрятать его понадежнее.

Афра расставила разбросанные стулья и принялась наводить порядок. При этом она постоянно качала головой.

— Насколько я вижу, пока что ничего не пропало, совершенно ничего. Даже серебряные кубки не заинтересовали грабителей. Действительно, остается только пергамент, его и искали. И при этом совершенно естественно возникает вопрос: кто знал о его существовании?

— Ты опередила меня с вопросом. Ответ таков: алхимик.

— Но алхимик не мог знать, что мы переехали в Страсбург… — Она внезапно умолкла и задумалась.

— Что? — поинтересовался Ульрих.

— Я должна тебе кое в чем признаться. Тогда, после того как мы побывали у Рубальдуса, я еще раз ходила к алхимику. Я хотела предложить ему десять гульденов, если он поделится со мной информацией о пергаменте.

— А почему ты не говорила мне об этом до сих пор?

Афра смущенно отвернулась.

— И что из этого вышло? — продолжал расспрашивать Ульрих.

— Ничего. Рубальдус утром поспешно выехал из дома. Клара, которая назвала себя его подстилкой и у которой мне удалось снискать доверие, сказала, что Рубальдус поехал к епископу Аугсбургскому. И она думала, что этот внезапный отъезд связан с пергаментом. При этом нам он говорил, что ничего не знает.

— Алхимики по сути своей великолепные актеры.

— Ты имеешь в виду, что Рубальдус очень хорошо понимал, о чем идет речь в пергаменте, и только притворялся, что ничего не понимает?

— Я не знаю. Можно обмануться даже относительно нищего. Не говоря уже об алхимике. Если он вскоре после нашего визита поехал к епископу Аугсбургскому, это только подтверждает значимость пергамента. Кто знает, может быть, о нем сообщили даже Папе в Риме или Авиньоне или еще куда-нибудь. И тогда помилуй нас Боже!

— Ты преувеличиваешь, Ульрих!

Архитектор пожал плечами.

— У римской церкви есть целая сеть агентов и доносчиков, поэтому разыскать архитектора вместе с его любимой очень просто. Тут уже ясно, что пергамент должен исчезнуть.

— Но как, Ульрих?

— В соборе достаточно уголков, просто созданных для того, чтобы замуровать в них такой пергамент. Я вспоминаю о том, что было увековечено в стенах кафедрального собора Ульма, — он пренебрежительно махнул рукой. — Многие, и не только высокое духовенство, считают, что за драгоценности, деньги, золото, украшения и имя можно купить кусочек неба или кусочек бессмертия. Они надеются, что, когда в день Страшного суда собор рухнет, их добро и их имена станут видны и они будут первыми, кто отправится на небо.

— Какая чушь! А ты в это веришь?

— На самом деле нет. Но у людей можно отнять все, кроме веры. Вера — это бегство от реальности. И чем хуже времена, тем крепче вера. Сейчас времена тяжелые. И это — причина того, почему люди строят такие высокие соборы, каких не было никогда раньше за всю историю человечества.

— В таком случае наши соборы — это самые настоящие сокровищницы!

— Это верно во всех отношениях. Собственно говоря, я поклялся всем святым, что никому не скажу об этом. Но тебе я доверяю. И, кроме того, я не назвал тебе мест, где эти сокровища обычно прячут.

Афра молчала. Через некоторое время она сказала:

— Это значит, что даже в соборе, в котором ты никогда не был, ты знаешь, где спрятаны сокровища?

— В принципе да. Есть определенная схема, которую можно приложить к любому собору. Но вообще-то я и так слишком много тебе сказал.

— Нет, Ульрих! — Было видно, что Афра взволнована. — Я вовсе не думаю о сокровищах, которые спрятаны в соборах. Я думаю, что собор — неудачное место для того, чтобы хранить такой драгоценный пергамент. Я очень хорошо представляю себе, что те, кто заинтересован в пергаменте, знают об этих тайных уголках.

Ульрих задумался.

— По крайней мере исключать такую возможность нельзя. Ты права. Пока мы не поймем содержание пергамента, нам нужно подыскать для него более укромное место. Но где?

— Пока что, — сказала Афра, — подол моего платья — самое надежное место. Я не могу даже представить себе, что эти негодяи навестят нас еще раз.

Несколько дней спустя Ульрих фон Энзинген очень удивился. Он ожидал, что его расчеты и открытие, что над фасадом собора может стоять только одна-единственная башня, вызовут бурные протесты. Но и епископ, и аммейстер, и городской совет были на удивление довольны тем, что придется строить только одну, северную, башню, при условии, что она будет выше всех существующих в христианском мире. В ответ на напоминание архитектора о том, что гигантское здание должно быть с двумя башнями, ему сказали, что на христианском Западе больше соборов с одной башней, даже соборов без башен, чем двухбашенных.

Поэтому мастер Ульрих принялся за работу. В городе и пригородах Страсбурга он навербовал пятьсот рабочих — каменотесов, камнерезов, каменщиков, сильных работников, переносивших грузы, но в первую очередь скульпторов, которые умели обращаться с чувствительным песчаником. Мастер Ульрих намеревался поставить над фасадом филигранную, ажурную башню, которая, несмотря на свою высоту, не будет сильно сопротивляться частым бурям, которые носятся вниз по Рейну осенью и зимой. Платформа над главным порталом давала возможность построить два деревянных крана с длинными стрелами, чтобы поднимать строительный материал на необходимую высоту.

Летом, которое, как и все предыдущие, было холодным и противным, работа Ульриха фон Энзингена продвигалась хорошо. Как и в Ульме, он в полном смысле этого слова погрузился в строительство с головой. Он торопил рабочих, как будто башню нужно было закончить еще до конца года. Его работодатели были весьма довольны; камнерезы и скульпторы роптали. При мастере Верингере им не приходилось столько трудиться.

Иногда Ульрих чувствовал, что за ним наблюдает какой-то человек. Архитектор догадывался, что этим наблюдателем может быть только Верингер Ботт. Поскольку после падения Верингер больше не мог двигаться, один из его подмастерьев сконструировал ему передвижной стул с двумя высокими колесами по бокам и маленьким для подстраховки впереди. Палка сзади служила подмастерью для того, чтобы возить своего господина по городу, подобно тому, как торговец развозит свои товары. Несколько раз в день Верингер менял место, чтобы потом снова часами наблюдать за каждым шагом Ульриха фон Энзингена.

Однажды архитектор не выдержал, подошел к Верингеру и сказал:

— Послушайте, мне жаль, что вы можете только смотреть. Но кто-то же должен сделать эту работу.

Верингер взглянул на Ульриха своими глубоко посаженными глазами и сглотнул, как будто не хотел говорить колкостей. Но то, что он сказал потом, было все же достаточно неприятным. Верингер ответил:

— Но почему это должны были быть именно вы, мастер Ульрих?

Архитектор приписал ярость в словах Верингера страданиям, которые тот испытывал. Кто знает, подумал Ульрих, как бы ты вел себя в такой ситуации. Поэтому он пропустил колкое замечание мимо ушей и, чтобы нарушить неловкое молчание, сказал:

— Как видите, работа продвигается быстрее, чем было запланировано.

Верингер сплюнул на землю и хрипло прокричал:

— Невелика премудрость, если вы удовлетворитесь всего одной башней! Мастер Эрвин в гробу перевернется. Собор с одной башней — это позор, дешевая показуха, как и ваш собор в Ульме!

Тут мастер Ульрих не выдержал.

— Вам бы стоило попридержать язык, мастер Верингер. Если я не ошибаюсь, до недавнего времени вы были не более чем каменотесом, а до этого, если мне не изменяет память, монахом. Вам еще никогда не приходилось проектировать даже деревенской церкви, я уже не говорю о соборе. Вы думаете, камни терпеливы. Ошибаетесь. Камень повинуется тем же законам тяготения, что и все на этой Божьей земле. Его огромные размеры даже создают для него свои собственные законы.

— Чушь собачья! Я еще никогда не слышал, чтоб соборы рушились.

— Напротив, мастер Верингер, напротив. Вам не хватает опыта. Вы, наверное, еще никогда не уезжали из Страсбурга дальше, чем на день пути. Иначе бы вы знали об ужасных катастрофах, случившихся в Англии и во Франции, когда под обрушившейся стеной оказались погребены сотни рабочих.

— А вы будто все знаете!

— Кое-что. Я изучал чертежи этих соборов, искал причины катастроф. И при этом я выяснил, что камень далеко не так терпелив и вынослив, как многие думают. Камень ведет себя даже очень нетерпеливо, когда начинают играть не по его правилам.

Верингер Ботт открывал и закрывал рот, как будто ему было нечем дышать, голова, единственная подвижная часть его жалкого организма, от волнения задрожала.

— Умник! — злобно крикнул он. — Чертов зазнайка! Что вам вообще нужно в Страсбурге? Почему вы не остались в Ульме? Завязли по уши в дерьме?

На какое-то мгновение мастер Ульрих остановился, озадаченный грубым замечанием.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил он наконец.

И тут же раздосадованное выражение лица Верингера сменилось коварной ухмылкой.

— Ну, плотники и каменотесы, которые приходят из Ульма, рассказывают интересные истории о вашем прошлом. Каждый утверждает, что знает истинную причину того, почему вы оставили Ульм.

— Что они говорят? Давай выкладывай! — Ульрих подошел к калеке, схватил его за воротник, встряхнул и взволнованно закричал:

— Ну же, говори! Что болтают люди?

— Вот теперь-то вы показали свое настоящее лицо, — прохрипел прикованный к коляске Верингер. — Набрасываетесь на беззащитного калеку. Ну же, ударьте меня!

Тут вмешался подмастерье, с испугом наблюдавший за ссорой мастеров. Он оттолкнул мастера Ульриха, повернул коляску в противоположную сторону и увез парализованного в Мюнстергассе. Отъехав на безопасное расстояние, он еще раз развернул кресло, и Верингер прокричал так, что слышно было на всю площадь:

— Это была не последняя наша встреча, мастер Ульрих, мы еще с вами поговорим!

Ульрих фон Энзинген понял, что нажил себе смертельного врага.

Глава 6

Ложа отступников

С момента встречи с одноруким нищим прошло уже много недель, когда Афра снова неожиданно столкнулась с ним по дороге в строительный барак. Она его даже не сразу узнала, так как на этот раз на нем было обычное повседневное чистое платье. Ни следа бедности, которая вызвала тогда сочувствие Афры.

— Что случилось? — полюбопытствовала девушка. — Я много раз высматривала тебя. На рынке, еще когда францисканцы и августинцы кормили бедных, я спрашивала об одноруком — я ведь не знаю твоего имени, — но никто ничего не мог мне сказать.

— Якоб Люсциниус, — сказал однорукий. — Я забыл вам представиться. Но кому интересно имя нищего? Вообще-то меня зовут Якоб Соловей, а Люсциниус — это латинский перевод. Мне показалось, что так будет лучше, когда начинаешь новую жизнь.

— Звучит неплохо. В первую очередь учено.

Однорукий засмеялся:

— Вам нужно было спрашивать у доминиканцев на Варфоломеевом дворе, там бы вам кое-что сказали.

Афра вопросительно взглянула на Люсциниуса.

— А почему именно там?

— У ворот доминиканского монастыря, там, где нищие каждый день получают горячий суп, я однажды услышал, что брата библиотекаря, странного старика, увели в сумасшедший дом за воротами города и его место вакантно. Это, должно быть, был знак свыше, в любом случае я тут же изъявил желание занять это место, по крайней мере временно. Я немного рисковал — вам же известна моя история. Но то ли аббат действительно ничего не знал, то ли не захотел интересоваться моим прошлым — трудно сказать. Конечно, пришлось кое-что присочинить. Как бы там ни было, меня приняли как члена ордена, не являющегося духовным лицом, исключительно благодаря моим познаниям в латыни, очень сильно удивившим приора. С тех пор я — господин покоя с десятками тысяч свитков и книг. Хотя я, честно говоря, мало понимаю в книгах.

— Это чудесное занятие, — восхищенно сказала Афра. — Я знаю, о чем говорю. Мой отец тоже был библиотекарем. Он был одним из самых счастливых людей на земле.

— Ну, — протянул Люсциниус, — наверное, есть занятия и похуже, чем разыскивать травник среди десятков тысяч других свитков, но, конечно же, есть и более интересные. Но я не хочу жаловаться. У меня есть крыша над головой, и хотя бы раз в день я могу поесть. Это больше, чем то, на что я мог надеяться еще месяц назад.

Афра кивнула.

— Я с детства люблю книги, с тех пор как отец научил меня читать и писать. Но больше всего я люблю библиотеки, этот запах, который в них царит: смесь аромата дубленой кожи и запыленного пергамента.

— Позвольте мне сделать замечание. Это необычно для женщины вашего положения. Я думал, вас скорее порадует запах роз или фиалок. Но если вам позволит время, навестите меня. Поверьте мне, библиотекарь — это в первую очередь одинокий человек.

Афра, не задумываясь, согласилась прийти уже на следующий день.

Монастырь доминиканцев на Варфоломеевом дворе принадлежал к новейшим в Страсбурге постройкам такого рода. Изначально белые монахи, известные своим строгим образом жизни и искусством проповеди, селились за стенами города, в Финкенвайлере. И только сто пятьдесят лет назад они нашли для себя новое убежище в стенах города, поблизости от монастыря францисканцев, и вскоре уже организовали конвент, институт, где преподавали такие великие умы, как Альберт Великий.[12]

Привратник у низеньких ворот удивился, когда женщина пожелала пройти в монастырь, чтобы поискать в библиотеке какую-то книгу. На Афре было скромное платье, и, так как ни одно из предписаний ордена доминиканцев не запрещало женщинам входить на территорию монастыря, привратник открыл узкую дверь и попросил Афру следовать за ним, во имя Господне.

У Афры был собственный опыт пребывания в монастыре, поэтому и эта обитель произвела на нее тягостное впечатление. После того как они пересекли внутренний двор, окруженный со всех сторон арками крестового хода, привратник провел ее к проходу на противоположной стороне двора. Их шаги гулко отдавались в мрачном коридоре с голыми стенами, который они оставили позади. В конце коридора была лестница, по которой они спустились на этаж ниже. Там посетителей встретила комната с таким низким потолком, что его можно было коснуться вытянутыми руками.

На громкий окрик привратника из бокового хода, кашляя, вышел Люсциниус.

— Я никогда бы не подумал, что вы решитесь прийти в царство теней истории и мысли, — сказал он и отпустил брата привратника кивком головы.

— Я же говорила, что книги оказывают на меня магическое влияние, — ответила Афра. — Кроме того…

Афра замолчала и испуганно огляделась. Света от свечей практически не было. Окна отсутствовали.

— Вы представляли себе библиотеку несколько иначе, — засмеялся Якоб Люсциниус и подошел ближе.

— Честно говоря, да! — Афре еще никогда не приходилось наблюдать такого хаоса из нагроможденных друг на друга книг. Полки, на которых книги стояли в непонятной системе, давным-давно превысили свои способности выдерживать тяжесть. Под весом исписанных книг мощные полки ломались, как гнилые доски. Фолианты, сложенные друг на друга, образовывали целые колонны. Когда мимо них проходили, они начинали раскачиваться. И над всем витал едкий непонятный запах, смешивавшийся с серебристым туманом пыли.

— Возможно, теперь вы понимаете, почему мой почтенный предшественник сошел с ума, — иронично заметил Люсциниус. — Я уже прокладываю себе дорогу к нему.

Афра ухмыльнулась, хотя в словах Якоба была доля правды.

— В любом случае, мне кажется, он был удивительным человеком, — продолжал Люсциниус. — Брат Доминик — так его зовут — никогда не учился и не имеет никакого понятия о теологии. Он был одержим идеей прочесть все книги, которые хранятся в этой комнате. Как мне рассказывали, полжизни все было в порядке. Ученые монахи из монастыря подумали даже, что произошло чудо, когда брат Доминик вдруг заговорил на иностранных языках, как когда-то апостолы Господни. Доминик говорил на греческом и иудейском, английском и французском. Часто собратья понимали только отдельные куски его речей. Но чем дольше брат библиотекарь учился, тем больше он отдалялся от других. Он избегал совместных молитв, попеременного пения и литаний. Доминик только изредка появлялся в трапезной во время общих приемов пищи. Его собратья были вынуждены ставить миску с едой у двери библиотеки, которую он обычно запирал. Наверное, Доминик боялся, что нарушат порядок в царившем там хаосе. Потому что, как бы непонятен ни был его беспорядок, за ним крылась хорошо продуманная система. В течение нескольких секунд брат Доминик мог найти любую книгу, какую бы ни попросили. К сожалению, он не захотел поделиться секретом своей системы. Теперь от меня зависит, будет ли порядок в этом хаосе. Нелегкая задача.

Афра осторожно вздохнула. Она не решалась глубже вдохнуть едкий запах, сильно отличавший эту библиотеку от других.

— Не воздух ли свел с ума брата Доминика? — неуверенно спросила Афра Люсциниуса. — Тебе нужно быть поосторожнее.

Люсциниус пожал плечами.

— Мне еще не приходилось слышать, чтобы кто-то сходил с ума из-за плохого воздуха. Иначе все жители Страсбурга, окна домов которых выходят на Иль, тоже сошли бы с ума. Потому что нигде в мире не воняет так сильно, как там.

В одном из боковых коридоров Афра разглядывала ценные однотомники старых книг. Люсциниус уже подписал корешки книг неловким почерком левши и, начиная с «А» (с Альберта Великого), — разложил по алфавиту.

— Дальше буквы «В» я еще не продвинулся, — сокрушался Люсциниус. — Сложность заключается, кроме всего прочего, в том, что во многих трудах не указан автор. Поэтому мне приходится вставлять в алфавит названия некоторых книг вместо их авторов. И еще сложнее, если нет даже названия книги. Многие теологи просто начинали писать, не раздумывая над тем, как должен называться их труд. Как следствие — толстые умные книги, названия которых никто не знает, не говоря уже об авторе. Осматривайтесь, если вам интересно.

Люсциниус исчез. Афра воспользовалась представившейся ей возможностью. С самой верхней полки, где, как девушка предполагала, книги стояли уже в новом порядке, она сняла толстую, переплетенную толстой телячьей кожей книгу на букву «В». На латыни она называлась «Compendium theologicae veritatis». Потом Афра задрала юбки. Уверенно, как будто делала это уже много раз, она разорвала подол платья с внутренней стороны и вынула пергамент. Афра проворно спрятала сложенный документ между мелко исписанными страницами фолианта. Потом поставила книгу обратно в ряд.

— «Compendium theologicae veritatis», — пробормотала она несколько раз подряд, чтобы запомнить название книги. — «Compendium theologicae veritatis».

— Вы что-то сказали? — прокричал Люсциниус из бокового хода напротив, где он как раз перекладывал книги из вертикальной стопки в горизонтальную, что, без сомнения, было лучше |шля их хранения.

— Нет, то есть да, — ответила Афра. — Я тут рассматриваю эту полку и радуюсь порядку на ней. Наверняка это твоя заслуга, брат Якоб. И так, наверное, будет много сотен лет, — при этом она пристально смотрела на книгу, послужившую тайником.

Откуда-то из темноты показался Люсциниус. Афра не удержалась и расхохоталась. При этом ее руки от волнения дрожали. На голове у библиотекаря было какое-то странное сооружение. Череп его обтягивала кожаная лента. Слева и справа были вставлены горящие свечи, по две с каждой стороны, светившие при ходьбе неровным светом.

— Прости, — сказала Афра, с трудом сдерживая смех, — я вовсе не хотела над тобой смеяться, но твое освещение выглядит просто потешно!

— Изобретение брата Доминика, — ответил библиотекарь, закатив глаза, но голову при этом он держал ровно. — Может быть, выглядит и забавно, но для такого однорукого, как я, это единственная возможность работать при нормальном свете. Куда бы я ни повернулся, свет поворачивается так же быстро, как и я, — и в доказательство своих слов он покрутил головой сначала влево, потом вправо.

— Я имела в виду эту полку, — снова начала Афра.

Люсциниус сдержанно кивнул:

— Да, это мой первенец, так сказать. Но вот в том, сохранится ли здесь все в таком же порядке на века, я позволю себе усомниться.

Он усмехнулся и снова ушел, чтобы заняться работой.

Афра с облегчением выдохнула из легких едкий воздух. Пригладила зеленое платье, которое почти не снимала последние недели из боязни, что пергамент выкрадут. Решение спрятать документ здесь, в библиотеке доминиканцев, пришло спонтанно. При виде огромного количества книг девушка осознала, что для загадочного письма монаха из монастыря Монтекассино не найти более укромного места, чем фолианты монастырской библиотеки. В конце концов, этот документ был скрыт таким образом более пятисот лёт.

На прощание библиотекарь взял с Афры обещание прийти снова. Афра пообещала, но по своим соображениям.

— И если вам все равно, — сказал он едва ли не робко, — то я выпущу вас через ворота Бедного Грешника.

— Ворота Бедного Грешника? — растерялась Афра.

— Вы должны знать, что в каждом монастыре есть такие ворота. Они не указаны ни на одной схеме, официально их вообще как бы и нет, и милый Боженька, вероятно, тоже о них не знает или же не хочет знать. Через ворота Бедного Грешника монахи выпускают девиц и юношей, — при этом Люсциниус осенил себя крестным знамением левой рукой, — которым, в общем-то, совершенно нечего делать в монастыре. Вы понимаете.

Афра покачала головой. Она очень хорошо понимала. Если она все правильно рассчитала, то тайный выход был ей очень даже на руку.

Раз в месяц епископ Вильгельм фон Дист приглашал к себе во дворец напротив собора на большой пир, связанный с полным отпущением грехов на сто лет вперед. Большой пир считался общественным событием, и было просто немыслимо отказаться от приглашения его преосвященства.

Все это было не лишено определенной пикантности, поскольку епископ Вильгельм имел привычку сажать друзей и врагов за одним столом. Поэтому иногда получалось так, что злейшие враги, которые при встрече старались обойти друг друга десятой дорогой, оказывались за столом друг напротив друга, — к вящему злорадству его преосвященства.

Афра и Ульрих были уже наслышаны о глупости эксцентричного епископа. Слышали они и о том, что за столом подавали только одно блюдо, но в изобилии — каплуна, порезанного кастрированного петуха, о котором еще древние римляне говорили, что его поедание способствует необыкновенной красоте. Его преосвященство обычно съедал два-три каплуна, хотя этого нельзя было сказать, судя по его внешности, но из-за этой привычки к нему прилипло прозвище: его преосвященство Каплун.

Ворота в резиденцию охраняли четверо слуг с факелами, и каждый посетитель должен был назвать свое имя, только йотом его пропускали.

— Мастер Ульрих фон Энзинген и его жена Афра, — сказал архитектор.

Главный лакей отыскал имя в списке, потом благосклонным жестом впустил вновь прибывших. В холле перед лестницей было многолюдно: важные господа в роскошных одеждах, бархате и парче, дамы в шелковых платьях с воротниками величиной с колесо телеги, высокопоставленные духовные лица, обвешанные всякой мишурой и блестками, и девушки легкого поведения, не скрывавшие своих прелестей.

Афра вздохнула, прикрыла рот рукой и тихо сказала:

— Ульрих, как ты считаешь, мы туда попали? Я в своем платье похожа на нищенку.

Не глядя на Афру, архитектор кивнул и, скользнув взглядом по толпе гостей, произнес:

— Действительно, прекрасная госпожа нищенка, действительно Охотнее всего я бы прямо сейчас повернул обратно.

— Мы не можем себе этого позволить, — ответила Афра и с трудом улыбнулась. — И в первую очередь именно ты! Стиснем зубы — и вперед!

Лицо мастера Ульриха скривилось.

Едва отзвенел вечерний звон в соборе напротив, как наверху широкой лестницы появился одетый в белое платье, едва закрывавшее колени, церемониймейстер и начал зачитывать имена приглашенных гостей. Большинство уходили под возгласы неодобрения или бурные аплодисменты. Названные выстроились друг за другом и образовали процессию, которая наконец под звуки капеллы из духовых и ударных инструментов начала подниматься по лестнице.

— Как ты себя чувствуешь? — шепнула Афра мастеру Ульриху.

— Как король Сигизмунд, идущий на коронацию.

— Глупый ты, Ульрих.

— Одному Богу известно, кто здесь глупее, — прошептал Ульрих и закатил глаза.

— Ну, соберись же. Не каждый день обедаешь у епископа.

В приемном зале всех ожидал празднично накрытый стол, уставленный бесчисленным множеством свечей. Он был в форме подковы и занимал почти весь зал. По обеим его сторонам могла свободно разместиться сотня гостей. Афра взяла Ульриха под руку и потащила его к правому концу стола, где, как она надеялась, они будут не так на виду.

Но она не подумала о церемониймейстере. Он разгадал ее намерение, подошел к Афре и отвел их с Ульрихом во главу стола, где посадил обоих на расстоянии двух стульев друг от друга.

Афра покраснела и стала бросать на Ульриха полные мольбы взгляды. Через два стула она тихонько сказала:

— Ты так далеко! Я совершенно не знаю, как себя вести.

Коротким сильным кивком головы мастер Ульрих дал ей понять, что нужно заняться соседом справа. Тот, бородатый старик, давно миновавший зенит своей жизни, вежливо кивнул. Он прятал свой взгляд за толстыми круглыми очками, которые поддерживали деревянные паучьи лапки, вцепившиеся в переносицу.

— Доминико ла Коста, звездочет его преосвященства, — низким голосом с ярко выраженным итальянским акцентом представился старик.

— Я жена архитектора собора, — ответила Афра, показав рукой на Ульриха.

— Я знаю.

— Откуда? — Афра нахмурилась. — Мы знакомы?

Звездочет погладил бороду.

— В какой-то мере, дитя мое. Я хочу сказать, что мы не встречались, но звезды сообщили мне, что сегодня…

Звездочет не договорил, потому что тут раздался хорал высоких голосов, похожих на голоса евнухов:

— Ессе sacerdos magnus…[13]

Под небесные звуки два оруженосца открыли двери, и, словно небожитель, в зал вошел епископ Вильгельм фон Дист в сопровождении своей итальянской конкубины.

На епископе была шитая золотом пелерина, застегивавшаяся у шеи на драгоценную пряжку. Каждый шаг открывал одетые в красные чулки ноги, выглядывавшие из-под белого стихаря. Если бы у епископа на голове не было митры, его можно было бы принять за римского гладиатора.

Его преосвященство был известен своими гротескными представлениями. Среди присутствующих аббатов и членов ордена, а особенно у высоких чинов соборного капитула, его картонный нос вызвал священный ужас: при нецеломудренном образе мыслей он очень сильно напоминал мужской детородный орган. Что же касалось спутницы Вильгельма, то черноглазая сицилийка в плетеных одеждах, практически ничего не скрывавших, а, наоборот, выгодным образом подчеркивавших, выглядела довольно безобидно.

В зале повисла тишина, все боялись дохнуть, пока епископ не занял свое место между Афрой и архитектором. Афра не знала, как себя вести. Она смущенно наблюдала за тем, как оруженосцы подали каплуна и епископ освятил ароматную птицу turiferium. Сильным голосом он прокричал:

— Это день, сотворенный Господом! Давайте же ликовать и веселиться!

И тут началось великое обжорство. Гости хватали хрустящее мясо прямо руками. По рядам слышалось чавканье, хрюканье и отрыжки. Этого требовала вежливость.

Каплун Афре не понравился. Нет, не то чтобы он был невкусный, нет, она просто была слишком взволнована, чтобы находить удовольствие в еде. Епископ тем временем успел проглотить первую птицу и еще ни словом не обменялся с девушкой. Что бы это значило? Афра не знала, как себя вести.

В то время как Вильгельм фон Дист принялся за второго каплуна, девушка краем глаза через голову епископа наблюдала за тем, как сицилийка лапала Ульриха под столом. «Вот сучка», — подумала Афра и уже готова была вскочить и залепить распутной девке оплеуху, как епископ наклонился к ней и тихонько прошептал на ухо:

— А вас я хочу на десерт. Хотите спать со мной, прекрасная Афра? Внакладе вы не останетесь.

У Афры кровь прилила к голове. Она была готова ко многому, но не к тому, что епископ-сластолюбец, у которого капало изо рта и пальцы лоснились от жира, сделает ей настолько непристойное предложение.

Казалось, епископ не ожидал ответа. Иначе как можно было объяснить то, что он тут же, нисколько не смущаясь, принялся за третьего каплуна? Наверное, подумала Афра, речь шла не более чем о шутке со стороны его преосвященства. И поэтому девушка с чистой совестью и большим удовольствием тоже принялась за каплуна, не забывая время от времени приветливо кивать епископу и звездочету, сидевшим по обе стороны от нее.

Тем временем гости епископа предались оживленной беседе. Вино, поданное в оловянных кружках, сделало свое дело и развязало языки аббатам и представителям соборного капитула, сидевшим на дальнем конце стола. Они очень громко и оживленно обсуждали Сенеку и его труд «De brevitate vitae»,[14] языческую книгу, которая, к всеобщему удивлению, была в библиотеке каждого монастыря и отличалась от слов Евангелия настолько, насколько далеко от Земли обетованной был когда-то Моисей.

Декан соборного капитула, Хюгельманн фон Финстинген, схоласт Эберхард и некоторые другие представители капитула предались оживленной дискуссии о том, мог ли Сенека, если бы жил на пятьсот лет позже, стать церковным учителем, вместо того чтобы быть философом-язычником.

Тут епископ поднялся со стула, снял свой картонный нос, поклонился, как актер на сцене, и, к всеобщему удивлению, сказал:

— Soli omnium otiose sunt qui sapientiae vacant, soli vivunt. Nec enim suam tantum aetatem bene tuentur, omne aevum suo adiciunt est.

Гости почтительно зааплодировали. Даже соборный капитул не поскупился на аплодисменты. Только некоторые торговцы, которым арабские цифры были привычнее, чем латинские буквы, удивленно оглядывались по сторонам, так что епископ счел нужным перевести слова Сенеки на немецкий:

— В досуге живут только те, у кого есть время для философии, только они и живут по-настоящему. Потому что они не только берегут время своей жизни, но и умеют добавлять все время к своему собственному. Сколько бы лет ни прошло, они сделали их своим достоянием.

По знаку его преосвященства в зал вошли трубачи и барабанщики и заиграли танец мавров. Шесть девок скакали, как молодые кобылицы. На них были широкие шуршащие юбки и корсажи, из которых груди вываливались подобно спелым фруктам. Из завязанных узлом на затылке волос торчали павлиньи перья, раскачивавшиеся, как ветви ивы на осеннем ветру. Необузданные движения танцовщиц ни в чем не уступали трюкам, которые показывали зевакам на ярмарках. Только девки были предназначены для того, чтобы показать всем свои розовые задницы и передние треугольники. Поэтому они так сильно размахивали своими юбками, что свечи, освещавшие зал мягким светом, дрожали, как будто на них дул дьявол.

Гораздо больше, чем прелести девок, Афре понравились масляные глазки аббатов и членов соборного капитула, которые сидели на стульях, сложив руки на коленях, и, покраснев до корней волос, созерцали то, что Господь Бог создал на шестой день творения, прежде чем предаться отдыху.

— Немножко греха можно, — сказал епископ, наклонившись к Афре, — иначе бы Церковь никогда не изобрела Абсолют.[15] Грешно ли вообще радоваться тому, что создал Господь Бог?

Афра неуверенно взглянула на Вильгельма фон Диста и пожала плечами. От волнения она не сразу заметила, что Ульрих вместе с сицилийской девкой исчезли.

— Ничего страшного она с ним не сделает, — прошептал епископ, заметив ее взгляд.

Афре потребовалось некоторое время, чтобы понять, что он имеет в виду. Потом она улыбнулась, но улыбка у нее вышла жалкой. Ее переполняло чувство бессильной ярости.

Звуки труб стали сильнее, барабаны забили громче. О разговорах можно было забыть. Тут епископ поднялся, подал Афре руку и, стараясь перекричать оглушающую музыку, крикнул:

— Пойдемте, я вам кое-что покажу.

Епископ в стихаре, красных чулках и туфлях, с митрой, соскальзывавшей при каждом шаге, на голове, не вызывал уважения и ощущения серьезности. Тем не менее Афра старалась казаться спокойной, идя с ним под руку.

Вильгельм фон Дист повел Афру по каменной лестнице, освещенной факелами и охраняемой двумя лакеями, на этаж выше. На стенах длинного коридора висели картины, изображавшие сцены из Ветхого Завета, в основном двусмысленные — такие как «Сюзанна в ванной» или «Адам и Ева в раю».

Епископ открыл дверь, находившуюся в конце коридора. Молча махнув Афре рукой, он велел ей войти. Она не решалась последовать приглашению, догадываясь, что за этим последует, когда ее взгляд упал в комнату через приоткрытую дверь. Какое-то мгновение Афра думала, что ее чувства сыграли с ней злую шутку. Неудивительно — после событий этого вечера. Но чем больше она смотрела в едва освещенную комнату, тем сильнее утверждалась в мысли, что увиденное было правдой. Дыхание у нее перехватило не от вида кровати, занимавшей половину комнаты, а от картины высотой в человеческий рост, висевшей над ней: портрет святой Сесилии, для которого она позировала в монастыре.

— Вам нравится? — спросил епископ и втолкнул Афру в комнату.

— Да, конечно, — удивленно ответила Афра, — она прекрасна, святая Сесилия.

— Действительно, святая Сесилия.

«Как, во имя всего святого, эта картина попала к вам?» — хотела спросить Афра. Вопрос вертелся у нее на языке, но она не решалась его задать. Было ли это простым совпадением или епископ знал ее историю?

Девушка обрадовалась, когда епископ, предвосхищая ее вопрос, ответил:

— Я купил ее у торговца картинами в Вормсе. Он утверждал, что она родом из швабского монастыря и служила там алтарной иконой. Кстати, — тут Вильгельм сделал паузу и застенчиво усмехнулся, — обнаженная святая показалась монахиням чересчур соблазнительной. Картина вызывала у них чувства, неподходящие для стен монастыря. Говорят, дело дошло до извращений, и аббатиса была вынуждена удалить картину из обители.

Пока он говорил, Афра наблюдала за ним со стороны. Она не могла понять, притворяется ли Вильгельм фон Дист или же действительно ничего не знает.

— Вы настолько же прекрасны и соблазнительны, как святая Сесилия, — произнес епископ и погладил Афру по голове.

Афра незаметно вздрогнула. Охотнее всего она не стала бы слушать комплименты и убежала бы. Но ее словно парализовало, и она не могла ни на что решиться.

— Можно даже заметить некоторое сходство между вами и святой Сесилией, — добавил епископ и продолжил: — Не стану вас больше томить, милое дитя. Мне давно известно, кто позировал для святой Сесилии.

— Откуда вы знаете, ваше преосвященство? — Афре не хватало воздуха.

Епископ загадочно ухмыльнулся.

— Должен признаться, из-за вас я ночей не спал. Еще ни одна картина в моей коллекции не возбуждала меня так, как эта. И ни одна не заставляла так долго ломать голову.

— Как это понимать?

— Ну, когда торговец картинами впервые показал мне ее, мне стало ясно, что художник нарисовал святую не из своей фантазии, а с живого прототипа. Скажу вам по секрету: когда аббаты и члены капитула утверждают, что епископ не имеет ни малейшего понятия о теологии, то они даже правы. Но, поверьте мне, в искусстве я разбираюсь намного лучше. И то, что так смущало монахинь из монастыря Святой Сесилии, я почувствовал тут же: мне еще никогда не приходилось видеть настолько живого женского портрета. Художник — настоящий знаток своего дела.

— Его зовут Альто Брабантский, и у него горб.

— Мне это известно. Прошло много времени, прежде чем мы его нашли. В поисках работы он уехал вниз по течению Дуная.

— Что вы хотели от него, ваше преосвященство?

Епископ покачал головой.

— Художник интересовал меня только во вторую очередь. Больше всего меня занимала загадочная модель. Поэтому я послал двух моих лучших сыщиков. Они должны были узнать имя и место пребывания прекрасной Сесилии, чего бы это ни стоило. В монастыре Святой Сесилии было известно только имя модели — Афра — и то, что она уехала с брабантским художником в Регенсбург или Аугсбург. Наконец они разыскали художника Альто в Регенсбурге. Но он отказывался сообщать о вашем местопребывании. При виде более крупной суммы он сдался и рассказал, что послал вас к своему деверю в Ульм. Поэтому я отправил своих шпионов в Ульм…

— Вы хотите сказать, что ваши люди следили за мной в Ульме?

Вильгельм фон Дист кивнул.

— Я ведь ничего не знал о вас. Зато теперь я знаю все.

— Все? — насмешливо улыбнулась Афра.

— Можете меня проверить. Но прежде вы должны узнать, откуда я добыл сведения. Мои шпионы подрядились на строительство собора. Поэтому они постоянно были рядом с вами. Достаточно близко, чтобы знать о ваших развратных отношениях с мастером Ульрихом. Более того…

— Стойте! Я не хочу этого знать, — на душе у девушки скребли кошки. Снова всплыло ее прошлое. Не было никакого сомнения в том, что она находилась во власти епископа. И как же теперь себя вести?

— Умно придумали, — сказала Афра.

Епископ решил принять ее колкое замечание за комплимент и продолжал:

— Мне было ясно, что, чтобы добраться до вас, я должен заманить мастера Ульриха в Страсбург.

— В таком случае, вы написали письмо мастеру Ульриху исключительно из-за меня?

— Не могу отрицать этого. Для спасения собственной чести должен сказать, что в то время место архитектора собора действительно было вакантным.

Слова епископа вызвали у Афры противоречивые чувства. Несомненно, Вильгельм фон Дист был подлым человеком и думал только о собственной выгоде. Для достижения своих целей он использовал предосудительные средства. Но то, что именно она была целью его невероятных усилий, подняло ее в собственных глазах. Это даже дало ей некоторое чувство власти.

— И что теперь будет? — решительно спросила Афра.

— Вы должны отдать мне свое божественное тело, — ответил епископ. — Прошу вас.

Стоявший перед ней Вильгельм фон Дист, в красных чулках и белом стихаре, был смешон. И если бы ситуация не была настолько серьезной, Афра громко расхохоталась бы. Но вместо этого девушка серьезно спросила:

— А если я откажусь?

— Вы слишком умны, чтобы сделать это.

— Вы уверены?

— Совершенно. Вы же не хотите разрушить жизнь архитектора и свою собственную.

Афра посмотрела на епископа расширившимися от ужаса глазами. Так мог говорить дьявол. Ей пришлось приложить огромные усилия, чтобы сохранить самообладание.

И пока она раздумывала над тем, что еще может знать епископ, тот как бы между прочим заметил:

— В отсутствие Ульриха фон Энзингена его обвинили в том, что он отравил свою жену Гризельдис.

— Это ложь, гнусная ложь! Жена мастера Ульриха уже давно страдала от неизлечимой болезни. Просто подло обвинять его в ее смерти!

— Может быть, — отмахнулся епископ. — Дело в том, что свидетели клянутся, будто видели, как архитектор покупал яд у некого алхимика. А через день жена Ульриха фон Энзингена преставилась.

— Ложь! — вскричала Афра, вне себя от ярости. — Алхимик Рубальдус может подтвердить, что мы приходили к нему совсем по другому вопросу.

— Это невозможно.

— Почему?

— Его труп был найден у ворот Якоба через день после того, как он посетил епископа.

— Рубальдус мертв? Но это невозможно!

— От этого факта никуда не денешься.

— Как же, во имя неба, мог умереть Рубальдус? Убийцу нашли?

Епископ скривился.

— Вы требуете от меня слишком многого. Насколько я слышал, у него в горле был нож — не нож мясника, каким обычно пользуются убийцы, а оружие благородного знатного человека, с серебряной рукоятью.

Убийство есть убийство, пронеслось в голове у Афры, и не важно, убили ли тебя ржавым клинком или серебряным оружием. Намного больше интересовал ее вопрос, была ли связь между смертью Рубальдуса и пергаментом. Кроме нее и Ульриха, никто не знал о содержании таинственного письма. И похоже на то, что, несмотря на свои уверения, Рубальдус очень хорошо его понял. Это и послужило причиной его внезапного отъезда в Аугсбург.

— О чем вы думаете? — голос Вильгельма фон Диета вернул Афру к действительности. — Вы, наверное, знали алхимика?

— Что значит «знала»? Я встречалась с этим странным человеком всего раз, тогда, когда пошла к нему вместе с Ульрихом.

— То есть все-таки да!

— Да, но не по тому делу, в котором вы обвиняете мастера Ульриха.

— Я мастера Ульриха ни в чем не обвиняю. Я только цитирую то, что мне сообщили из Ульма! Итак, зачем же вы ходили к алхимику вместе с мастером Ульрихом?

Афра заколебалась. Она уже готова была назвать епископу реальную причину. В конце концов, приходилось считаться также с тем, что епископ Вильгельм фон Дист был уже на пути к раскрытию тайны. Но потом девушка решила поставить на карту все и ответила:

— Мастер Ульрих вел с алхимиком переговоры по поводу какого-то чудесного средства для строительства собора. Рубальдус утверждал, что таких чудесных средств у него много. Ульрих заинтересовался особым веществом, которое при взаимодействии с водой заставляло строительный раствор быстрее застывать, и вообще должно было сделать его прочнее. Но Рубальдус потребовал слишком многого, и сделка не состоялась.

Афра сама удивилась тому, как складно сумела солгать. История прозвучала довольно правдоподобно. К тому же не похоже было на то, что епископ Вильгельм усомнился в ее словах. Это придало ей уверенности, и она сказала:

— А возвращаясь к вашему требованию, ваше преосвященство… Дайте мне пару дней. Я не отказываюсь делить с вами ложе, но я не девка, которая спит сегодня с одним, завтра с другим. Вам не доставило бы удовольствия оплодотворить женщину, которая просто терпеливо будет все сносить. Мне нужно прийти к согласию с собой, если вы понимаете, что я имею в виду.

Вильгельм фон Дист зажмурился, что не придало ему импозантности. Афра уже начала бояться, что он просто бросится на нее прямо сейчас. Но вопреки ее опасениям епископ ответил:

— Я вас понимаю. Я так долго ждал этого мгновения, считал месяцы и годы, тут несколько часов ничего не решат.

Говоря все это, он смотрел на картину прояснившимся взглядом. И, не отводя от нее глаз, сказал:

— Я надеюсь, что могу верить вашим словам, и вы не пытаетесь играть со мной в игры. Это вышло бы вам боком.

— Как можно, ваше преосвященство! — Афра притворилась возмущенной, хотя мысленно давно искала возможность выпутаться из сложившейся ситуации. Но ее надежда тут же разбилась вдребезги, когда, все еще глядя на святую Сесилию, Вильгельм продолжил:

— Мне доподлинно известно, что вы вовсе не невинная девственница, которую изображаете на картине.

— Как вы правы! — иронично ответила Афра епископу. — Да, признаю: я уже спала с мужчиной. Так что вы будете не первым.

Епископ с укором посмотрел на Афру:

— Я не это имел в виду. Кстати, это очень противно — девственница в постели. — Он указал пальцем на картину. — Картина может кое-что рассказать.

— Например?

— Что вы — детоубийца!

Слова епископа словно взорвались у Афры в голове. Ей показалось, что голова ее вот-вот лопнет. Казалось, сердце ее остановилось. Она забыла, что нужно дышать.

— Откуда вам это известно? — бесцветным голосом спросила девушка. Собственно говоря, ей было все равно, откуда Вильгельм фон Дист об этом узнал. Главным было то, что ему известна ее тайна, которую она скрывала даже от Ульриха. Как он отреагирует, если узнает об этом? Нет, Афра действительно не хотела об этом знать и охотнее всего забрала бы свой вопрос назад.

Но епископ ответил:

— Только некоторые алхимики, теологи и магистры искусств владеют секретами учения иконографии. Оно принадлежит к числу тайных наук, таких как ятроматематика — ветвь искусства врачевания, которая рассчитывает действенность медикаментов по часу их приготовления и применения, или некромантия, задачей которой является