/ / Language: Русский / Genre:sf_history / Series: Веду бой!

Смертный бой. Триколор против свастики

Федор Вихрев

Новый роман от авторов бестселлера «Веду бой!» Продолжение самого масштабного фантастического боевика о «попаданцах» — здесь в 1941 год «проваливается» уже не одиночка и даже не воинская часть, а вся Россия. РФ XXI века против Третьего Рейха! Триколор против свастики. Двуглавый орел против гитлеровского стервятника. Российская армия против «непобедимого Вермахта». «Бой идет святой и правый. Смертный бой не ради славы, Ради жизни на земле…» Сможем ли мы вновь дойти до Берлина — и какой ценой? Способны ли повторить подвиг СССР? Достойны ли бессмертной дедовской славы? Если да — русский мальчишка с автоматом Калашникова снова напишет на развалинах Рейхстага «Ни хрена! Дошли» — и чуть ниже добавит «Превед!»

Федор Вихрев

СМЕРТНЫЙ БОЙ

Триколор против свастики

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Война окончена, забудьте…»

Сколько раз нам приходилось слышать и читать эти простые слова, сказанные и написанные неглупыми людьми. Призывающими к следованию «общечеловеческому взгляду на историю», «гуманистическим ценностям», говорящими и пишущими об «обманутых диктаторскими режимами простых людях», подменяющими смысл великого подвига и трагедии всего советского народа рассуждениями о «бессмысленных жертвах» и «маршалах-мясниках».

Ревизия взглядов на Великую войну — лучший способ заставить народ забыть ее. Превратить героизм солдат в «оболваненность сталинской пропагандой», подвиг тружеников тыла — в «страх перед неотвратимыми репрессиями». Какому народу понравится осознать себя жертвой злой воли тирана, а не творцом Победы?

Разрушая память народа в угоду чужим интересам, подменяя жестокую логику борьбы с нацизмом обывательскими представлениями, ревизионисты тем самым готовят благодатную почву для возрождения человеконенавистнической идеологии и практики, побежденной в середине двадцатого века усилиями наших дедов и прадедов.

И вот уже на стенах русских домов появляются свастики, а по улицам русских городов маршируют люди с нацистскими приветствиями. А это означает, что война не окончена, если духовные наследники Третьего рейха поднимают голову в стране, вынесшей всю тяжесть борьбы с коричневой чумой. И победившей ее.

Своей книгой мы хотим ответить всем фальсификаторам истории Великой Отечественной войны: «Нет, война не окончена. Пока живы те, кто помнит ее. Пока не похоронены погибшие солдаты Великой Отечественной, лежащие в земле почти семь десятков лет. Пока есть опасность возрождения нацизма».

Пусть для того, чтобы показать без преувеличения всенародный характер борьбы, нам потребовалось фантастическое допущение. Пусть наша книга ориентирована в первую очередь на подрастающее поколение. Главное — в том, что мы постарались ответить на вопрос: «Не утрачен ли нами, потомками поколения победителей, тот внутренний стержень, что стал главным залогом победы советских людей над жестоким и сильным врагом?»

Авторский коллектив — постоянные участники литературного форума «В Вихре Времен» (http:// forum.amahrov.ru), выступающие под общим псевдонимом Федор Вихрев:

Ивакин Алексей

Логинов Анатолий

Акимов Сергей

Артюхин Сергей

Колганов Андрей

Конев Александр

Шеховцов Алекс

Сергеев Виталий

Судьбин Андрей

Тупицын Андрей

Туробов Андрей

Шкаев Александр

Рольщиков Виталий — выражает надежду, что поставленные, непростые по нынешним временам, задачи оказались нам по силам. И наша книга сможет изменить хоть что-то в лучшую сторону. По крайней мере, заставит задуматься, а куда же мы придем, если забудем о Войне и о Победе? Нашей общей Войне и нашей общей Победе…

С уважением, редакторы-составители Алексей Ивакин, Андрей Туробов

ПРОЛОГ

Музыка, музыка, музыка… Вечная музыка, музыка, музыка…

Сапогами по асфальту — шершавая музыка, музыка, музыка дорог.

Мальчики идут на смерть.

Отцы, мужья, сыновья идут по улице к вокзалу.

Где-то там, впереди, стоит под парами эшелон. Музыка играет духовым оркестром на обочине. Мальчики идут на войну.

Там, впереди, будут окопные вши, трехлинейки, минометные обстрелы. Но об этом еще никто не знает. Они просто идут под музыку, музыку, музыку…

Колонна мальчиков, ощетинившись сталью штыков, бряцает консервами в вещмешках. Метр за метром — они уходят от дома в неизвестность.

Вот они подходят к вагонам. Вот они уже в самих вагонах. Они оглядываются на своих девочек, зная, что оглядываться нельзя. Они знают, но смотрят. И взгляды ищут друг друга. Безмолвный крик над заплаканными перронами. Мальчики стоят в вагонах. Девочки молчат вдоль эшелона. Жизнь разорвана. Лишь тонкие ниточки взглядов между ними. Нельзя смотреть, нельзя не смотреть.

Нервы стянуты. Сердца разломлены горбушкой хлеба. И музыка, музыка, музыка…

Мальчики… Девочки…

Крик взлетает к небесам, когда поезд трогается.

И девочки нестройной толпой бредут по домам, стараясь ступать на невидимые следы своих мальчиков.

Музыка стихла вдали. Недоплакавшие окна рыдают по ночам.

Но от танков слезы не спасают.

Кому-то повезет. Кого-то привезут.

Мальчики лежат в школьных классах. Девочки выносят заскорузлые бинты.

На рваной линии разреза, между миром и войной — бинты, мальчики, пули и девочки. И музыка, музыка, музыка… Прощай, славянка, прощай. Прощай меня за то, что я не смог. Вечно меня прощай.

Когда посадишь березку рядом с моей могилой — прощай меня.

Когда повесишь мемориальную доску на бывший госпиталь — прощай меня.

Когда принесешь мне цветы — прощай меня. До смерти меня прощай и после нее тоже.

Прости, что вместо тебя дорога под меня ложилась. Прости, что я сам пророс в земле, а не в тебе.

Давай поверим, что это не нас убили. Я еще жив, и ты еще ждешь. И звездочки не на погонах, а на небе. И пыль не от взрывов, а от пашни. Давай?

Увы… Не обмануть судьбу. Музыку не обмануть.

Я помню тебя на том перроне.

Помнишь ли ты меня?

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

29.10.2010/25.06.1941

Дмитрий Медведев. Президент. Москва

— Вячеслав Юрьевич, и что мне делать с этими письмами? Проигнорировать? Или поручить вам поблагодарить за проявленную активную гражданскую позицию и тех и других? В процессе личной встречи?

Голос президента буквально сочился ядом. Еще бы! С утра пораньше заместитель главы администрации принес «в клювике» два письма от «представителей творческой интеллигенции и деятелей культуры». Одно в поддержку идеи отмены моратория на применение смертной казни как средства наказания, а второе — конечно же, против! Чума на оба их дома… Бубонная…

— Я могу устроить вам такой праздник. Сами принесли — сами и расхлебывайте с подписантами. И вообще — вы чем думали, когда эти коллективные доносы мне на стол клали? И о чем?

— В своих действиях я руководствовался, в первую очередь, высшими соображениями. Сейчас, как никогда, важно обозначить единство общества. — Голос главного, согласно неофициальной «табели о рангах», идеолога государственного курса был как обычно ровен. Человек, ославленный на весь мир «серым кардиналом Кремля», мог позволить себе многое, но только не страстность. «Если ты волнуешься, значит, ты уже проиграл» — следование этому принципу, усвоенному им еще в студенческие годы, никогда не подводило.

— Если нам до сих пор не удавалось нащупать точки соприкосновения для разных по идеологическим предпочтениям групп, то сейчас, как мне представляется, настал именно такой момент.

— Какой момент? Вы что, так и не поняли ничего? Идет война, и как всегда не та, к которой мы худо-бедно готовились. Нынешний наш противник многими поколениями воспринимался как абсолютное зло. Даже последние десятилетия не смогли стереть из народной памяти старый образ врага. — Глава государства резко отмахнулся от попытки собеседника что-то объяснить или возразить… Уже неважно.

— И не пытайтесь мне доказать, что уже произошло и закрепилось какое-то смещение акцентов или изменение в восприятии. Все равно у вас адекватных аргументов не найдется. Подумайте лучше о том, что в современном массовом сознании чертами того самого «абсолютного врага», каким для нашего народа были нацисты, наделяется любой, даже мало-мальски заметный противник. Для наших людей фашизм очень долго был, пожалуй, самым значимым мерилом добра и зла. И не надо мне приводить в пример несколько сотен, да пусть даже и две-три тысячи зигующих недоумков! Они находятся в пределах статистической погрешности.

— Простите, Дмитрий Анатольевич, но я вас не понимаю. Мы вроде бы говорили об отношении к смертной казни? — Недоумение заместителя главы президентской администрации было столь убедительным, что ему хотелось верить. Здесь и сейчас. Но президент прекрасно знал своих ближайших помощников, чтобы испытывать в отношении их хоть какие-то иллюзии.

— Хоть передо мной-то ваньку не валяйте, Вячеслав Юрьевич! И не надо обиженное удивление изображать, все вы прекрасно поняли. В общем, жду ваших соображений по формированию смешанных групп из числа подписавших обе эти, — президент брезгливо приподнял титульные листы двух писем за уголки, — бумажки. Согласуете с министерствами обороны, внутренних дел, чекистами технические вопросы пребывания представителей «общественности» в районах, освобожденных от гитлеровцев. Дня через три-четыре их будет достаточно. И запомните — Бог ли, Судьба ли предоставили нам уникальный шанс — сохранить образ «абсолютного врага» в массовом сознании практически нетронутым еще лет на пятьдесят, как минимум. Грех этим не воспользоваться. Тем более что большую часть работы за нас сделают сами немцы, да еще и «деятели российской культуры» поспособствуют. А то кандидатов на место нацистов в последние двадцать лет развелось — отбоя нет!

Из мемуаров гауптмана Хельмута Пабста, в июне 1941 года — командира дополнительной группы 77-й эскадры пикирующих бомбардировщиков (Ergänzungsgruppe Sturzkampfgeschwader 77)

«Вечером 24 июня погода, наконец-то, наладилась, и наша эскадра в полном составе перелетела на аэродром Бяла Подляска. Я зарулил свой самолет на стоянку и, пока его готовили к вылету и подвешивали бомбы, вместе со своим заместителем, гауптманом Александером Глэзером, сел в машину и направился в штаб, чтобы обсудить план бомбовых ударов по частям русских в районе Белостока и Бреста. Высоко в небе пели моторы „стодевятых“ 51-й истребительной эскадры Вернера Мельдерса, у края летного поля уставили в небо тонкие стволы 37-сантиметровые зенитки, и мы чувствовали себя в полной безопасности. Неожиданно я услышал странный, на грани восприятия, шелестящий звук. Он быстро нарастал, делаясь все ближе и ближе, я приказал остановить машину и вышел, чтобы увидеть его источник. Он не заставил себя ждать: шелест превратился в оглушительный грохот, заставивший все мое существо сжаться в комочек. Из-за деревьев, на высоте в несколько сот метров, выскочил летательный аппарат со скошенными, прижатыми к корпусу крыльями, с хищным острым носом, похожий на наконечник огромной стрелы. С невероятной скоростью он промелькнул над моей головой и прошел вдоль взлетной полосы в сторону позиций зенитчиков. Я увидел, как от него один за другим отделилось несколько продолговатых предметов, которые лопнули в воздухе, разбрасывая множество темных точек. Еще секунда — и не успевшие сделать ни одного выстрела зенитные орудия исчезли в облаках сотен разрывов, а в атаку уже заходила следующая адская стрела. Сброшенные ею бомбы с нечеловеческой точностью легли в склад боеприпасов, и земля подо мной начала содрогаться. Я стоял как парализованный, не в силах сдвинуться с места и не понимая, что буквально в ухо кричит мне мой заместитель. Потом выяснилось, что он пытался заставить меня лечь на землю… Шелестящий гром накатился еще дважды. На этот раз удар пришелся на стоянки самолетов, превратившиеся в море огня и дыма. Между тем стреловидные самолеты невиданно быстро набрали высоту, превратившись в еле видные точки, описали дугу и в пологом пикировании пошли на второй заход. Отважные „ягеры“ воздушного патруля попытались сблизиться с ними, но куда там… Разница в скорости была просто чудовищной. Один из пилотов Bf.109 отчаянно бросил свою машину в пикирование, надеясь перехватить атакующий самолет противника. На мгновение мне показалось, что ему это удастся…

Но пилот следующей „стрелы“ чуть довернул острый нос своего дьявольского аппарата, я услышал пульсирующий звук, и струя огня уткнулась в нашу машину. Bf.109 сложился в воздухе, как комок бумаги, затем вспыхнул и бесформенным клубком огня упал на окраину деревни. Такая же судьба постигла и его ведомого. Почему-то в этот момент перед моими глазами на секунду встала совершенно другая картина: шесть двухмоторных самолетов с красными звездами один за другим падают на землю. Я моргнул и вновь увидел то, что происходит на самом деле: адские стрелы по очереди прошлись над тем, что еще недавно было аэродромом, поливая его огненными трассами. Затем две „стрелы“ улетели, а две сделали еще один заход. Первая сбросила еще несколько бомб, которые лопнули в воздухе, но новых разрывов на земле не последовало. А затем произошло то, что окончательно повергло меня в ступор: я увидел, как прижатые к фюзеляжу крылья прямо в воздухе повернулись, и невероятная машина стала похожа на обычный самолет, только без винта. Он с громом пролетел над сотворенным им адом — видимо, вражеские пилоты фотографировали результаты своего удара, и прошел от меня совсем близко. Я отчетливо увидел скошенный назад киль, нанесенные на него красные звезды с бело-синей окантовкой, синие цифры „38“ на фюзеляже и крохотную голову пилота в белом шлеме за стеклом кабины. Только тут я понял, что этот аппарат, только что совершавший маневры, которые не сможет повторить не только „Штука“, но и ни один, даже самый совершенный, истребитель, на самом деле размерами не уступает четырехмоторному бомбардировщику FW.200 „Кондор“!

Настало время подсчитывать потери… Большая часть наших Ju.87, наших великолепных „Штука“, которые мне так нравились и которыми мы все так гордились, превратились в груду догорающих на земле бесформенных обломков. Под бомбами погибло множество отличных пилотов, заработавших славу и ордена в небе Британии и Балкан, таких, как оберст-лейтенант Хельмут Брук, гауптман Альфонс Ортхофер и гауптман Хельмут Боде. Но это был еще не конец трагедии… Как оказалось, русские (а теперь уже никто не сомневался, что чудовищные машины, всего за два захода уничтожившие нашу эскадру, были именно русскими) буквально засеяли всю территорию аэродрома мелкими, размером с мячик для лаун-тенниса, минами, от каждой из которых тянулось несколько тонких нитей, образующих смертельную паутину. Стоило коснуться хотя бы одной такой, совершенно незаметной в траве ниточки, как мина взрывалась, буквально нашпиговывая несчастную жертву сотней мелких осколков. На одной из таких мин и подорвался командир эскадры граф Клеменс фон Шенборн-Визентхайд, который попытался организовать тушение пожаров, вынос раненых и спасение того, что еще можно спасти. Какая печальная ирония: выжить в небе над Англией и Ла-Маншем, заслужить Рыцарский крест и погибнуть на земле от противопехотной мины… Хуже того: оказалось, что эти чертовы шарики совершенно невозможно обезвредить, и во время попыток разминирования погибло несколько саперов из дислоцированного неподалеку инженерного батальона. Солдаты из аэродромного обслуживания попытались просто обозначить вешками опасные предметы, но буквально через час мины сами начали взрываться, иногда поодиночке, иногда — целыми группами, причем в совершенно непредсказуемом порядке, так что окончательно приступить к спасательным работам мы смогли только через двое суток. Естественно, за это время большинство раненых, сумевших выжить непосредственно во время налета, умерли. В общем, 77-я эскадра прекратила свое существование как боевая единица. Я с ужасом смотрел на разрушения, которые нанесли аэродрому всего лишь четыре вражеских самолета за два захода, и все яснее понимал, что, начиная эту войну, мы совершили смертельную ошибку, которая будет иметь для Германии самые роковые последствия».

Вечером того же дня, на аэродроме в Белоруссии начальник оперативного отдела 455-го бомбардировочного с удовольствием просматривал аэрофотоснимки, запечатлевшие результаты дневной работы летчиков его полка. На снимках из Бяла Подляска он задержался особенно надолго… Затем вытащил из-под стопки рапортов потертую книжку, на обложке которой значилось «Хазанов Д. Б. 1941. Горькие уроки: Война в воздухе», открыл заложенную полоской бумаги страницу и негромко произнес: «Интересно, этот Пабст выжил? А то так уж он вкусно расписывал, как „мессеры“ пачками СБ валили… Если выжил — теперь другое писать будет!»

Максим Андреев. Выживальщик. Нижегородская область

Несмотря на ударную дозу алкоголя, Макс так и не смог сразу уснуть.

Еще бы. Вот она — «мародерочка» во всей красе. Все оказалось не так, как они рисовали на форуме.

Автолавка должна была пройти по той самой «кэмэлтрофитрассе», на которой застряла их «газелька».

Они успели соорудить засаду буквально в паре километров от деревни. Принесли сваленную старостью сухостоину, положили ее поперек дороги и улеглись в кустах. Ольга — с левой стороны, Макс — с правой. Рустэм, время от времени, переползал с одной стороны дороги на другую. Лишь около четырех часов дня они услышали натужный рев мотора. К тому времени Макс уже замучился бить комаров, радостно оживших под солнцем. Рустэм же вышел на саму дорогу. Камуфляж, болотники, «Сайга» за спиной, рюкзачок за спиной — типичный охотник, коих немало ползает осенью по просторам России.

Автолавкой оказался типичный лупоглазый «газик-фургон». Полсотни третий, который.

Рустэм махнул рукой. Машина остановилась, фыркая двигателем. Из кабины высунулся пожилой водитель. Потом они пошли к бревну. Макс старательно держал мужика на мушке своего «Наганыча». Когда мужик нагнулся к бревну…

Рустэм резко ударил прикладом по затылку. Мужик кулем свалился в подсыхающую грязь. Из кабины выскочила какая-то жирная баба и заорала на весь лес. Внезапно, сам для себя Макс выстрелил. Выстрел оглушил его, и он зажмурил глаза, продолжая жать и жать на спусковой крючок. Поэтому он не увидел, как Рустэм плюхнулся в ту же дорожную грязь, по которой маслянисто расплывались ручейки крови из проломленного черепа водителя. Не увидел и того, как Ольга спокойно вышла из своих кустов. Подошла к визжавшей бабе-продавщице и всадила в упор две пули из своего травматического пистолета.

Потом Рустэм долго орал на Макса. И когда подгоняли «Ниву», чтобы перегрузить продукты в нее. И когда отгоняли «газик» в лес. И когда закапывали трупы водителя и продавщицы.

Правда, к вечеру Рус помягчел. Выдал бутылку водки из новоприобретенного ящика, «полторашку» ядовито-желтого лимонада и отправил вон из бункера. Продышаться, пропиться и проблеваться.

Макс все это как-то не так представлял.

Нет, ну понятно — бой есть бой. Напали — отвечай. А этих за что? Когда они отыгрывали варианты выживания — такого не было. Однако случилось. Ольга вообще с презрением смотрела, когда он, отворачиваясь, тащил тело водителя к наспех вырытой яме.

Когда уже стало светать, к Максу, сидевшему на небольшом пригорке, подошел Рустэм.

— Переживаешь все? — дружелюбно спросил командир.

Макс промолчал в ответ, уставившись тупым взором в горизонт.

— Дай-ка… — отобрал он из рук Макса полупустую бутылку и сделал большой глоток. Потом шумно выдохнул.

— Слушай меня, хлюпик. Время — пришло. Если мы не выживем, то кто? Цены больше нет. Стоять за нее — не надо. И переживать бесполезно. Цена сегодня — не жизнь, а патроны и водка. Понял? У тебя, кстати, сколько патронов осталось?

Макс молча пожал плечами.

— Сегодня на настоящее дело пойдем. Так что много не пей. Мне нужны твердые руки.

— Рус… — выдавил Макс.

— Что?

— А бабу Дусю сможешь?

— Надо будет — смогу! Ради тебя, ради всех нас. Понимаешь? А так… да на хрен она нужна? Пусть свой век дошпиливает как может.

— А если менты приедут?

— Мы с тобой уже это обсуждали. Помнишь? — ухмыльнулся Рустэм.

Макс кивнул. И опять молча.

Да. Они это уже обсуждали. Примерно на третий-четвертый день после Большого Песца власть должна рухнуть. Менты, эфэсбэшники, армия должны озаботиться выживанием своих родных, а не своей Родины. И сбежать с постов. Вместе с оружием. Уиновцы — те вообще всегда отморозками были. Должны организовать банды вместе с зэками.

— Так что, милый мой, сейчас всем не до нас и не до автолавки убогой. Понял?

Макс понял. Умом-то он понимал, а вот на душе было погано. Но об этом он не решился сказать. Просто снова кивнул. И снова молча.

— Вот и молодец. На. Глотни еще!

Макс послушно глотнул.

— А теперь — спать. Скоро на дело.

«А все-таки Рустэм молодец. Настоящий командир… — вяло думал Макс, забираясь в свой спальник. — Настоящий, да…»

И уснул, так и не обратив внимания, что Ольги рядом не было…

Понял, только когда они выбирались, вчетвером, на шоссе. Девки остались, как обычно, на Базе. Кроме Ольги. Та сидела рядом с Рустэмом, отчаянно крутившим баранку на скользкой лесной дороге.

Рядом с Максом сидел Пашка. И, как обычно, играл в «Сталкера». Впрочем, нет. Иногда он пытался поискать мобильный Интернет. Но связи так и не было… Рустэм удивился в первый раз, когда они вышли на трассу. Та была просто забита транспортом. Фуры, грузопассажирки, фургоны, просто легковушки и даже бэтээры неслись сплошным потоком в сторону Нижнего.

— Рус, ты говорил… — начала было Ольга.

Паша индифферентно оглядел шоссе и снова уткнулся в ноут.

А Макс тихонько прислонился лбом к стеклу и молча смотрел в… Горизонт? Вместо горизонта была темно-зеленая стена елей.

— Сам знаю, что и когда я говорил! — зло огрызнулся Рустэм, вертя головой и пытаясь вклиниться в поток машин. — Видишь? Паника это! Паника! Снуют туда-сюда без дела…

Наконец какой-то большегруз тормознул, мигнув фарами и выпуская на асфальт грязную «Ниву», вынырнувшую из леса.

Рустэм махнул водиле рукой и лихо вывернул на асфальт. Впереди шел тентованный «Урал», в котором рядком сидели солдатики с автоматами в руках, пялившиеся от скуки на ребят.

— Странно все это… — сказал Макс. — Как-то все не по плану идет.

Рустэм промолчал, только сильнее сжал руль. Так, что даже костяшки побелели.

— Странно, — снова сказал Макс. — А встречка пуста…

— Заткнись, — ответил Рус и зло посмотрел в зеркало заднего вида. — Паша, что со связью?

— А? — встрепенулся тот, как обычно, погруженный в свои программистские мысли.

— Со связью, говорю, что?

— Да тут и до БП связи никогда не было. Ближе к городу подойдем — будем посмотреть.

И снова уткнулся в ноут.

Внезапно машины начали притормаживать, потом и вовсе остановились. Стояли минут пять. Потом Рустэм не выдержал и вышел из машины. Сначала он выглянул на встречку. Потом подошел к «Уралу». Что-то спросил у солдатиков. Те только ржали в ответ. Макс не выдержал и тоже вышел.

Только он подошел к Рустэму, как за спиной раздался громкий голос:

— Кто такие? Отошли от машины, быстро!

Макс оглянулся — перед ним стоял какой-то офицер. По три маленькие звездочки на погонах — капитан или старший лейтенант? — Макс все время путался в званиях.

— Командир, да мы спросить хотели, что происходит-то? — широко улыбнулся обаятельный Рустэм.

— Кто такие, я спрашиваю? — офицер смотрел на них… Нехорошо смотрел. Словно сквозь прицел.

— Да туристы мы, товарищ старший лейтенант, — сделал шаг назад Рустэм. — Вот, в Нижний возвращаемся, а тут такая фигня нездоровая!

— Что, и про войну не слышали? — удивился старлей.

— Да я ж говорю, мы десять дней по лесам бродили!

— Документы есть?

— А как же… — Макс и Рустэм вытащили свои паспорта и протянули офицеру. Тот быстро пролистал их, потом вернул обратно.

— А с кем война-то? — не выдержал Макс.

— В город вернетесь — узнаете. Все в военкомате расскажут. Всеобщая мобилизация и военное положение в стране. Так что сели обратно в тачку и сидите там как мыши.

— Опа! — удивился Рустэм. Или сделал вид, что удивился. — А что тогда стоим?

— Блокпост впереди. Все. Брысь отсюда.

Когда они сели, громко хлопнув дверьми, Рустэм нервно забарабанил пальцами по рулю.

— Рус, что делать-то будем? Нас же загребут на блокпосте!

— Макс, заткнись!

Ольга же, сухо и бесстрастно, сказала:

— Разворачивайся, и уходим обратно.

— Мля! Оль! Нас же эти вон… — Рустэм кивнул на «Урал». — В момент положат.

— Я лучше сдамся! — просипел Макс, в горле которого мгновенно пересохло, и попытался было открыть дверь.

— Сидеть! — рявкнул Рустэм. — Вышак захотел? Тебя по законам военного времени прямо тут шлепнут, а потом за ноги подвесят вон на той березе.

— Это осина, — флегматично поправил Паша.

— Тем более!

— И они не будут стрелять, — добавил программист. — У них приказа нет — это раз. Два — может быть, мы решили колонну обойти по проселкам. Наконец…

Договорить он не успел. Стоящий «Урал» медленно двинулся вперед. Рус моментально завел свой «вездеезд» и, резко вывернув руль, выскочил на встречку и втопил педаль в пол.

«Нива» взвизгнула покрышками, взметнула грязь с обочины и понеслась по пустой полосе. Мимо мелькали фургоны, фуры, «опели» и прочие «девятки». Люди стремились в город. А Макс, Паша и Ольга, обернувшись, смотрели в заднее окно. Вояки не отреагировали на побег «Нивы».

— Номера, млять. Номера! Они нас по номерам пробьют! — вдруг крикнул Макс.

— Не пробьют! — заорал Рустэм. — У нас вторая машина не засвечена!

Колонна застывших машин мелькала вереницей красок. Лес слился в сплошную коричневую стену. На восток, на восток!

Когда они проскочили поворот к Базе, Рустэм прибавил еще.

Рано или поздно — заканчивается все. Закончилась и пробка. Они проскочили через холм, спустились с него. Потом пронеслись через мостик какой-то речки, снова вынеслись на вершину холма и снова спустились с него…

И только там Рустэм затормозил, лихо перегородив машиной трассу.

— Паш! Что ты там говорил про «наконец»?

— Эм… За двойную сплошную еще никого не расстреливали!

Рустэм нервно кивнул и схватился за рычаг переключения скоростей. Немного не успел…

Интерлюдия

— Ник, я уже устала, ну сколько можно?

— Маш, помолчи, а?

— Коть, я не понимаю — мы что, не могли хотя бы поездом уехать?

— Мля… Маша! Я сейчас за твою тупизну выпиздну тебя на хер и буду прав!

— Ник! Я не понимаю!

— Я тебе третий раз объясняю! Это — война! Любые полеты — запрещены. Железка — забита напрочь войсками.

— Ну, у тебя же связи… Мог бы договориться с… Нам бы вагон дали до Москвы. Вообще, что нам там делать?

— Манюня! Ты — дура! Это шанс. Как ты не понимаешь? Это тебе не с плакатиками на Петровке стоять!

— Ну, Кит! Я, между прочим, отгул брала… Ты мне сам его подписал!

— Ты можешь помолчать?

— Объясни мне — что происходит?

— Шанс, Маша! Шанс происходит. Один — на всю жизнь. В Москве сейчас все решается. А не в этой убогой Вятке. Будем в Москве — все решим. Главное — быть первым.

— А зачем ты меня потащил? Я кофе хочу! Тут даже «Старбакса» нет!

— Зачем? Да у тебя рот закрываться не умеет! Поэтому и потащил.

— НИКИТААААААААААААААА!

Конец интерлюдии. И не только ее

Черный «Гелендваген» завизжал тормозами. Водитель «Геленда» в последний момент попытался уйти от столкновения, но, зацепив «Ниву-Шевроле» своим правым крылом, не смог удержать машину в руках. Подушки безопасности сработали быстро и эффективно. Водителя оглушило их ударом, и «Геленд» выкинуло в кювет, где он нелепо воткнулся широкой мордой в землю. «Нива» же подпрыгнула от удара, ее нелепо приподняло правым боком, крутануло тяжелым волчком… Потом она замерла на мгновение и рухнула на левую сторону.

Лес слегка шумел полуголыми ветвями. Что-то где-то шипело. Первым вышел из ступора Макс. Именно по его стороне пришелся удар. Хорошо, что не в дверь, а в заднее крыло, иначе мог бы и не очнуться. Лежал он на чем-то твердом и почему-то трясущемся.

— Пашка, ты как?

Пашка молчал.

— Что это было? — пробормотал Макс и попытался открыть дверь, внезапно ставшую верхней. Увы. Дверь заклинило.

— Стволы доставай! — одновременно заорали вдруг Рустэм и Ольга.

Стволы были упрятаны под заднее сиденье, поэтому Макс, хотя и задергался, но не смог достать оружие. Он попытался упереться рукой, но попал ею во что-то липкое за спиной и машинально отдернул.

Ольга и Рустэм тем временем выбрались через окно, со стороны водительской двери. Затем, обежав машину, крикнули в разбитое заднее окно:

— Здесь! Вылазь! Бегом!

Рус схватил Макса за воротник куртки и стал вытягивать на дорогу.

— Цел?

Макс с недоумением посмотрел на окровавленную ладонь и пожал плечами.

Ольга тем временем обошла машину.

— Рус, он еще живой!

Макс двинулся за Командиром.

После удара Пашку выкинуло через открытое окно. Но не полностью. Рухнувшая на бок «Нива» буквально передавила его пополам. Ноги в салоне. Все, что выше живота, — на асфальте. Он был еще жив — руки царапали асфальт, губы дрожали, а глаза были полны мутной болью.

— Макс! Помоги ему! — Рустэм протянул Максу нож. Хороший такой. С пилой и кровостоком. Рус его когда-то сам сделал.

— К-как… — не понял парень, с ужасом смотря на расплющенное тело Пашки.

— Мизерикорд,[1] дурак! — прошипел Рус. — Оля! За мной!

Они метнулись к багажнику перевернутой машины.

А Макс на ватных ногах подошел к Пашке. Рядом валялся разбитый ноутбук.

Пашка вдруг чуть повернул голову. И протянул скрюченную руку. Губы что-то шептали. Макс сглотнул склизкий ком, взявшийся откуда-то во рту, отчего резко затошнило, и сделал шаг назад. Споткнулся и упал.

— Да что же ты, размазня какая! Бегом! — Рустэм пнул ему между спиной и ногами, когда Макс встал на четвереньки. После этого раздался выстрел. Макс не видел, в кого стрелял Рус. Но понял. Стараясь не смотреть в сторону погибшего товарища, он, пошатываясь, пошел за Командиром.

Тот уже стоял около «Гелендвагена» вместе с Ольгой.

Здоровущий джип, непристойно задрав задницу, торчавшую из кювета, парил пробитым радиатором. Из полуоткрытого тонированного окна слышались женские стоны. На крыше продолжала сверкать синяя мигалка.

Ольга рывком распахнула переднюю дверь и заглянула внутрь.

— Тут мужик какой-то, — сказала она, целясь стволом «Сайги» в трясущееся окровавленное тело.

— Вали его на хер!

— Харя у него знакомая!

— Тем более — вали!

— Может, помочь как-то? — хрипло спросил Макс.

— Не, — ответила Ольга. — Он — толстый. Хрен вытащишь.

— Сильно толстый? — поинтересовался Рустэм и заглянул в разбитое окно машины. — О! Я его знаю! Вали его! Это же…

Последние слова заглушил звук выстрела «Сайги».

— Там еще девка на заднем сиденье, — спокойно сказала Ольга, когда эхо выстрела прокатилось по лесу. — Тоже без сознания.

— Вали и ее, — жестко сказал Рустэм, роясь в бардачке.

Ольга прицелилась, но тут Рус остановил ее.

— Погоди, Оль. Дай ствол Максу. Пусть, наконец, почует кровь.

Макс оторопело взял из рук девушки карабин.

— Чего мнешься? Стреляй!

Макс замотал головой и, бросив оружие на землю, сделал шаг назад:

— Я… Я не могу! Я не буду! Я не хочу!

Рустэм мягко шагнул в его сторону. Поднял «Сайгу». Нехорошо ощерился…

И мир внезапно исчез.

Алексей Шкодин. Финансист. Ташкент

Ташкент… В нем мы против плана застряли на пару дней. Дорога до столицы солнечного Узбекистана была спокойной. Казахстан, казалось, замер. Но впечатление это было обманчивым — проезжая мимо Байконура, мы видели активность, которой этот край не знал, наверное, с первых космических запусков. Степная ночь светилась от множества огней, и шум техники разносился на десятки километров. Видели мы это великолепие, правда, издалека, и слава Богу — встречи с украинскими гаишниками мне хватит надолго. А потом был Ташкент.

Ташкент. Даже офонарев после многодневного автопутешествия, я впечатлился красотой этого города. Старейший, пожалуй, город Средней Азии, он также был и одним из самых молодых, практически выстроенным заново после революции и жуткого землетрясения в прошлом веке и вновь обновленным после развала СССР. Ирина с трудом узнавала город своего детства, а я просто таращился на непривычное сочетание вполне западных новостроек и мечетей. Еще больше меня поразило обилие зелени — я ведь подсознательно ожидал, что Ташкент будет пыльным коричневатым кошмаром, наподобие разбомбленного Багдада.

Поначалу мы хотели проехать через город, останавливаясь только для пополнения запасов бензина и пищи (пока сие возможно), но встреча с родственником Иры заставила сменить планы. Вообще-то, встреча сия неудивительна, достаточно вспомнить свадьбу ее двоюродного брата, где одних родственников набралось человек сто пятьдесят. Бухарские семьи — «брутальны», и на любой заправке чуть ли не любого города планеты есть риск встретить дальнего или не совсем родича. Что с нами и произошло. Так вот, родственник ее, Слава, делал свой гешефт на Алайском рынке (и не только).

Что есть Алайский рынок? Это один из легендарных, не побоюсь этого слова, базаров Востока. Там торгуют всем, начиная от еды и заканчивая рабами (если, конечно, знать места). Рабы нам были не нужны, нас интересовал автотранспорт времен Великой Отечественной. Можно, конечно, ездить по Индии на «Тойоте РАВ 4» из двадцать первого века, но… Будет привлекать излишнее внимание. Подходящий транспорт нашелся — чуть ли не ленд-лизовский джип старой постройки, но с более современными внутренностями. Макс детально проинспектировал драндулет и аттестовал его годным под наши цели. Дело было за малым — сторговать приемлемый обмен на наш «тарантас», так как доплачивать мы могли бы только оружием, а оно нам самим нужно.

Не успел я открыть рот, как Ира вручила мне на руки Майю и отодвинула нас с Максом в сторону. Как она торговалась… Ее еврейско-восточные бухарские корни встали в полный рост и беспощадно били продавца-узбека. Бывает же так, живешь десять лет с женой, и вдруг открывается тебе совершенно новая ее сторона… Хм, вспомнился момент из шоу «Светлячок», когда один злодей выдает цитату «проживи с человеком двадцать лет, потом отправь его на пыточный стол, и ты наконец-то встретишь его». Песец… а ведь у нас дома она никогда ни с кем не торговалась… всегда этим занимался я или тащил в помощь свою подругу. Где-то после получаса яростной словесной баталии узбек капитулировал и мы стали владельцами означенного джипа, прицепа к нему, а также приличного количества денежных средств, которые были тут же, на рынке, конвертированы в продукты, «ширпотреб» и топливо. А вечером, когда мы уже думали выдвигаться, Слава подошел к нам с интересным предложением.

— Леша, тут такое дело, завтра караван наших на Афган идет. Если постараться, можно… устроить вас туда.

— И сколько нам это будет стоить? — скептически поинтересовался я.

— Совсем немного, но охрана…

— Мы и сами охраной поработать можем, — перебил я его.

— Тогда вообще за бесценок — повезете моего человека и немного товара. Место у вас есть в прицепе. Горючка будет бесплатная на дорогу — с колонной бензовоз пойдет.

— Такой расклад устраивает. А что за караван? Дурь у душманов закупать?

— Слушай, а тебе какая разница, ты идейный? — Глаза родственника неодобрительно сощурились, и в голосе прорезался легкий акцент.

— Мне лично пох. Просто, чем оттуда везти, лучше наоборот, завезти туда.

— А смысл где? У нас куда меньше опиума растет.

— Слава, какой опиум? Синтетику. ЛСД, ангельская пыль, метамфетамины. Товар малогабаритный, технологии повторить его еще лет десять-двадцать не будет. Можно хорошо подоить тех же англичан. Тем более что риск нарваться куда меньше, чем если везти дурь в СНГ — наоборот, по головке погладят за разложение геополитического врага.

— Ну и мысли у тебя, — удивился Слава и задумался.

— Так американец же. Деловой подход плюс другая инерция мышления.

— «Американец»… — так же задумчиво повторил он.

Затем родственник распрощался с нами до следующего утра, оставив нас ночевать в недорогом мотеле близ рынка. Наутро мы перегнали наш джип к месту сбора и погрузки каравана и продолжили вчерашний разговор.

— Слушай, твоя идея таки нашла понимание. Не хочешь стать у нас более… постоянным сотрудником? — Приехали. Славик, получается, с мафией завязан, а я теперь мало того, что убийца, так еще и заочный наркоторговец. А, хрен с ним — снявши голову, по волосам не плачут.

— На правах внешнего консультанта — с удовольствием. Особенно, когда обоснуюсь в Таиланде. А «на зарплату», пожалуй, не стоит — ни мне, ни вам это не нужно.

Слава понимающе хмыкнул в ответ, и разговор перешел к делам более насущным — организации каравана, маршруту и нашей роли в нем.

Сергеев Виталий Александрович, Глава Тамбаровской районной администрации, Оренбургская область

Кто рано встает — тому Бог дает! Я даже знаю чем и куда. Всего пять утра, а сна ни в одном глазу! Вчера приехал домой перед самым комендантским часом. Умылся, поел и отрубился. А сейчас спину тянет, хоть на карачках с кровати сползай. Целый день в сидячем положении и плотный ужин без последствий не проходят! Что ж, самое время заняться своим здоровьем. А то тушку раскормил, не разведчик, а передвижная мишень для слепошарых снайперов! Захотят же суки — и то не промажут.

Встаю рывком и босой выхожу во двор. «Нас утро встречает прохладой…», туманно алеет восток… Эх, лепота. Лето. Но почва еще не совсем прогрелась, и я обегаю двор, обжигая стопы холодом перекопанной мною второго дня земли. Так, теперь наклоны, приседания, повороты… Посланная известным адресатом и загруженная по самое «нехочу» спина отходит. Делаю очищающее дыхание, затем полное… Тепло расходится по телу волной, даже пятки уже не чувствуют холода земли. Сколько же я зарядку не делал? Не помню. Склероз? Нет, Лень Матушка! Русский же я — пока жареный петух в попу не клюнет… Обтираю ноги, иду в дом. Душ, бритье, в общем, привычные утренние процедуры. Разбудить жену? Нет — я вчера пил. Да и не буду я теперь отъезжать из дома надолго. Ставлю электрочайник, думаю уже резать бутерброды. Стоп. Газ же должны дать. Открываю, поджигаю — горит! Что ж, одной проблемой в районе меньше!

Без пяти семь приезжает Петрович. Вот склеротик — вчера забыл его имя спросить.

— Петрович, зовут-то тебя как?

— Иваном.

— Это правильно.

Подъезжаем к администрации. Начинается новый рабочий день.

Начинаю рабочий день с разбора почты. Обычная, конечно, к 7 не успевает, но электронка от комендантского часа не зависит. Так, пакет указов об организации власти при военном положении, указы о назначениях, ссылки на порталы органов власти, ссылка на портал Штаба ОДКБ… Смотрим. Спутниковая карта! А вот интерактивная. На 4 утра московского времени. Север: наши вошли в Норвегию, взят Киркенес. В Литве фашисты остановлены на линии Вильнюс — Каунас, в Калининградской области в районе Мамонова и Гусева. В Белоруссии держится Гродно, но Десятая армия РККА отрезана объединившимися в районе Волковыска частями Восьмого и Сорок седьмого армейских корпусов Вермахта. Далее до Украины слоеный пирог, группировки немцев под Березой и Ружанами окружены, то же с наступавшими вчера немецкими частями у Шепетовки, освобождено Ровно, наши войска продвинулись под Тарнополь, наши Черновцы, в Закарпатье Ужгород под венграми, а Мукачево и Карпаты держат русины. Не сдались, как галичане! Держитесь, братки, русские уже близко! В Молдавии почти без изменений, но между румынами и украинскими войсками явный разрыв. Антонеску отвел войска до границ Приднестровья и Украины? Так, Дальний Восток. Без изменений, отмечены только линии соприкосновения под Хабаровском, Благовещенском, Ханко и Забайкальском, красная полоса в районе Южных Курил. Похоже, продвижение фашистов остановлено. Впрочем, у них не было шансов.

Заходят назначенные мною замы, заслушиваю доклады, в 7.30 начинаю общую планерку. Еще дня три потребуется на инвентаризацию дел и осмысление — как раз к 1 июля и успеем. К июлю — уже свыкаюсь с датами переноса. Какой, кстати, сейчас, день недели? Среда или пятница? Надо уточнить в области. Ладно, администрация — надо будет, и в воскресенье поработает, а школы когда на каникулы отпускать?

С хлебом на самом пределе, но вроде райцентр закрыли. Хлебозавод пустим не раньше понедельника — санитарные нормы ускориться не позволяют. В восемь общеобластной видеоселектор. Есть что шефу доложить.

Видеосовещание прошло по вчерашнему сценарию. Только без федеральной части. За прошедшие сутки обладминистрация была крепко перетряхнута. Ушли видных едросов: бывшего второго зама Ефимова, министра сельского хозяйства Соловченко. Впрочем, сменившие их были тоже из «ЕДРА». Вторым замом — руководителем аппарата Валерий Анатольевич поставил своего зама по Бузулуку Фогеля. Место первого зама занял возглавлявший до выборов Оренбургский район Палычев, его место зама по военно-патриотической работе и казачеству досталось моему старому приятелю — Сергею Головину, председателю Областной организации Российского Союза Молодежи. Минсельхоз возглавил бывший глава Адамовского района — Тейхриб. Шеф явно устраняет своих противников от реальной власти, при этом баланс между представителями востока, запада и центра области сохраняется. Похоже, и запрета на профессии для немцев не будет. Информация о назначении Юрия Берта спецпредставителем Президента России по Эстонии (именно «ПО Эстонии»!) только подтверждает это. Что ж, и мне с первым замом колебаться нечего.

Отчитался хорошо, орчане обещали в течение недели поддержать хлебом. В четверг, то есть завтра, к часу глав районов пригласили на расширенное Правительство области в Оренбург. В пятницу в Оренбурге будут собирать руководителей сельхозотделов. Вот, собственно, и разрешился казус с днями недели, при этом даты в документах указано ставить двойные. На вопросы по каникулам областной минобраз высказал рекомендацию учиться до пятницы, двадцать седьмого июня, а там распустить детей на каникулы до особого распоряжения.

До обеда я изучал документы по своей компетенции. Законодательство за последние дни сильно изменилось. Хроноперенос — та еще коллизия! Как теперь быть с международными договорами? Что делать с советскими гражданами из сорок первого? Где-то я об этом писал на форуме. Поищу на досуге. В одиннадцать пришли силовики. Представитель ФСБ вручил мне удостоверение Главы районной госадминистрации и подлинник Указа губернатора о моем назначении и присвоении классного чина. Симптоматично. Впрочем, после вручения корочек разговор с господами офицерами пошел быстрее. Военные твердо усваивают субординацию, а выше меня, Советника государственной гражданской службы первого класса, был только полковник Максимов от комендатуры РВСН.

Перед обедом спустился вниз, в буфете купил буханку хлеба. Утром сам ограничил выдачу хлеба в одни руки. Мера вынужденная. Обедать поехал домой. Сын сегодня был в садике. И у меня было полчаса на общение с мамой. Страх перед войной у нее сменила радость за меня, но оба этих сильных чувства сжигали ее здоровье. Решили, что в понедельник она ляжет в больницу.

Вторую половину дня я объезжал район. Говорил с людьми, знакомился с руководителями предприятий, осматривал хозяйства, магазины, школы. Шок первых дней прошел, патриотический порыв стал спадать, и бытовые проблемы снова начинали волновать сельских обывателей. Вечером записал на местном ТВ телеобращение: кадровые перестановки в районе и ситуация с хлебом давно требовали разъяснений. В девять вернулся домой. И после ужина засел за поиски своих максим по хроноинверсионному праву. На форуме ничего не нашел — по-видимому, хроноклазм — «вихрь времен» уничтожил-таки часть архивов на «В Вихре времен». Откопал часть черновиков в компе, скинул их на флешку и лег спать. Утром в 6 мне уже выезжать в область.

Утром я уже по привычке встал с первыми лучами летнего солнца. Повторив вчерашние экзекуции, я позавтракал, надел поглаженный и почищенный с вечера мамой вицмундир, поцеловал маму и спавших еще жену с сыном, и вышел к калитке. Иван уже ждал меня у машины. Это была не «внутрирайонная» «Шнива», а представительская седьмая «бэха» — BMW 750! Да, умел Шульц машины подбирать. При дотационном-то бюджете! Впрочем, теперь таких долго будет не купить.

В салоне было комфортно, удобное кожаное кресло, климат-контроль, мягкая музыка невольно расслабляли, отвлекая от тревожных и суетных мыслей последних дней. Сотку до орского поста ДПС пролетели минут за сорок. Внутрирайонные посты нас не остановили, на орском притормозили, но, увидев спецпропуск на лобовом стекле и номера с тремя буквами «О», постовой козырнул и пропустил нас. Пошли через Орск, объездная в последние дни была забита военными и полувоенными грузами, а движение в городе еще и не проснулось. На выходе из города нас снова притормозили, потом, уже на «гайском» посту, остановили, но ограничились проверкой документов водителя — «трехяйцовые номера» по-прежнему оставались по области тарханной грамотой. Интересно, а в столицах все так же борзеют с мигалками?

Разбуженную внезапным летом степь за окном сменили зеленеющие уже горы с голыми перелесками. В паре мест в поле уже работали трактора, встречались и рыбаки, спешащие поудить после комендантского часа. Поток машин практически не отличался от довоенного, только постов на дорогах стало вдвое больше да камуфлированный транспорт попадался пусть не часто, но регулярно. До Оренбурга дошли за четыре часа, еще полчаса потеряли на КПП у въезда в город. Он встретил нас обычной суетой: снующими «газелями», открытыми магазинами, спешащими по своим делам горожанами… Только рекламные щиты кое-где зияли кляксами и подпалинами: «Das Auto» и «ELENBERG» явно поменяли свой вектор популярности…

К областной администрации мы прибыли за час до начала, проезд по периметру был для граждан закрыт, нас дважды проверили, прежде чем пустить на стоянку. У входа стоял вооруженный караул, за ним пост и еще один пост уже внутри здания. По-моему, власть слишком опасалась за собственную безопасность.

Ближайший час прошел в рукопожатиях и беседах. Пятую часть собравшихся я, так или иначе, «вел» на выборах. С кем-то учился, кого-то знал по партийной линии, но с большинством был знаком заочно. За этот час заочное знакомство успело стать очным.

Без пяти двенадцать Губернатор, его замы и командующий Оренбургской ракетной армией заняли свои места в президиуме. Мы заняли свои места в зале, согласно расставленным табличкам.

Эмигрант Петр Михайлов. Берлин

Берлин встретил меня неприветливо и хмуро. За два года войны он не изменился так, как за эти три дня. На улицах практически не было автомобилей, люди ехали на велосипедах или шли пешком, толкая впереди себя маленькие тележки. Те, у кого не было тележек, несли мешки за спиной или ведра.

Прохожие, а в основном это были женщины, медленно шли по тротуарам. При виде нашей машины они останавливались и пустым, безвольным взглядом провожали ее. У лавок с заколоченными досками витринами выстроились длинные очереди. Стекла на уцелевших окнах были заклеены крест-накрест полосками бумаги, но многие окна белели свежими фанерными щитами. Проезжая по городу, я не заметил ни одного трамвая, автобусов тоже не было видно.

Перед закрытым магазином одинокий дворник подметал тротуар. Это был жалкий осколок прежней жизни, которая рухнула три дня назад.

Я попросил остановить машину рядом с кафе «Рейман». Взял свой чемодан и зашел в знакомое мне уютное помещение. Признаки войны появились и здесь. Стекла были заклеены бумагой, а вместо электрических горели керосиновые лампы. Посетители быстро подымали глаза на вошедшего и снова утыкались в маленькие ротапринтные листки. Так вот как выглядит «Панцер Бэр», объединенная берлинская газета, которую Геббельс стал печатать после отключения электричества во всех городских типографиях. Я огляделся в поисках знакомых и увидел Курта Вагнера из «Берлинер тагерблатт», тщетно укрывавшегося от моего взгляда «бронемедведем». Усевшись рядом с ним за столик, я спросил:

— С каких пор я стал таким страшным?

— С утра понедельника, когда тебя весь день разыскивало гестапо, а вчера было официально сообщено, что претензий к тебе нет.

— Да не смотри ты на меня так, под шляпой у меня нет рогов, — обратился я к репортеру. — Всего два дня за городом, и я не узнаю Берлина, что произошло?

— Война с русскими, — хмуро ответил Курт.

— А что случилось, ведь войска наступают. Взят Вильно, Клейст приближается к Киеву.

— Да, фантастическое наступление! Наши доблестные солдаты отбросили превосходящего противника и под напором большевистских орд заняли оборону под Хайлигенбейлем. На второй день войны большевики захватили треть Восточной Пруссии. Ты думаешь, я дурак, и не понимаю, куда делись все автобусы? — горячился он. — Их забрали, чтобы переправить подкрепления.

Похоже, населению так и не сообщили, с кем воюет Рейх.

К нашему столику подошел кельнер: — Вы будете заказывать кофе?

— Да, со сливками, пожалуйста.

— Сливки кончились вчера.

— Тогда две чашки, — удивленно ответил я.

Мой товарищ с видимым интересом наблюдал за мной.

— С вас двадцать пять рейхсмарок, — произнес кельнер.

— Сколько?

— А что вы удивляетесь, электричества и воды нет со вчерашнего дня, газ исчез сегодня утром. Мы топим углем, а воду приносят из Шпрее.

— Тогда одну чашку. — Я вытащил из кармана купюру в двадцать рейхсмарок.

Похоже, подарок обергруппенфюрера был не таким уж и щедрым, как я думал.

Курт продолжил:

— Вот еще один признак войны — дороговизна и нехватка продуктов. Когда русские стали бомбить железную дорогу, в город резко сократилось поступление продуктов, по карточкам хлеб дают только за вчерашний день, да и то не везде. Проклятый Ганс Майер клялся, что ни одна бомба не упадет на Рейх, и где он сейчас? Эти проклятые русские самолеты, они постоянно летают над головой, днем и ночью, они грохочут так, что стекла вылетают из оконных рам. Я не могу спать от этого грохота и воя сирен воздушной тревоги. А бомбардировки? Они прилетают после полуночи и после обеда, но всегда в разное время, варвары. Когда русские разбомбили все правительственные учреждения, они взялись за подземку. Сейчас самое удобное средство передвижения по Берлину — велосипед.

Принесли на удивление вкусный кофе, и я почти смирился с нытьем Вагнера.

— Послушай, — снова обратился он ко мне, — у тебя нет знакомых в генштабе? Мой брат служил у Манштейна, и я ничего не могу узнать о нем. Слушал списки погибших и пленных, но там нет никого из четвертой танковой группы.

— Ты слушаешь запрещенное русское радио?

— Нет, но списки начали повторять по Радио Ватикана и из Стокгольма.

Вагнер был неплохим человеком, и я решил помочь ему.

— Курт, — обратился я к нему шепотом. — Только между нами, их больше нет.

В его глазах отразился ужас:

— Как нет?

— Они все исчезли, кроме нескольких тыловых частей. Скоро об этом объявят, и ты все узнаешь.

Курт мгновенно постарел на несколько лет. Он встал и, не прощаясь, пошел к выходу.

Я уже допивал кофе, раздумывая, как обрадуется фрау Марта моему возвращению, когда в кафе зашла Урсула фон Кардоф.

— Бог мой, Петр, с вами все в порядке? — взволнованно спросила она.

— Со мной все в порядке, чего нельзя сказать о ценах в этом кафе, — с улыбкой ответил я и пригласил даму к себе за столик.

— Когда сообщили, что гестапо ищет тебя, я хотела убить Мисси, но вчера все успокоилось, оказалось, что это была ошибка. Ты знаешь, та вечеринка просто прогремела по всему Берлину. Петр, почему ты раньше не говорил о том, что пишешь стихи?

— Это не мои стихи, я просто посредственно спел чужую песню, — ответил я.

— Что случилось с Вагнером? — спросила Урсула. — Я еще никогда не видела его таким подавленным.

— Я ему сказал, что его брата больше нет, — ответил я.

В глазах Урсулы загорелся хищный огонек профессионального репортера:

— Ты что-то знаешь о том, что произошло в Восточной Пруссии?

— Мне нельзя здесь говорить об этом, но у меня дома я смогу тебе кое-что рассказать, — с улыбкой произнес я.

— Вы наконец-то приглашаете меня к себе? — улыбнулась в ответ она. — Квартиры молодых холостяков очень опасны для порядочных девушек, но я готова рискнуть.

— О, вам нечего бояться, хозяйка моего пансиона фрау Марта как часовой стережет мою нравственность.

Мы шли по Берлину, и я слушал, как Урсула рассказывала последние новости.

— Ты просто не представляешь, как трудно жить в городе, когда нет воды и газа. Полицейские и гестаповцы сбились с ног, пытаясь следить за ценами в лавках и магазинах, но у них это получается очень плохо. Люди боятся повторения ужасов восемнадцатого года. Вчера выступал Геббельс, он обещал, что голода не будет, а за повышение цен торговцев будут расстреливать, но ему, как и Герингу, уже никто не верит.

Сообщения с фронта в сводках очень туманны, сплошные истории про фельдфебелей, гранатами уничтоживших пару русских танков, было еще про подвиг пулеметчика, сбившего русский самолет, а про люфтваффе ни слова.

Вчера сообщили про гибель «Принца Ойгена» в неравном бою с большевистской эскадрой, но ведь у комиссаров только два устаревших линкора?

Мы подошли к дому, где я снимал комнату.

— Одну минуту, — сказал я своей спутнице и зашел в дом.

Фрау Марта с ужасом и удивлением смотрела на меня.

— Я надеюсь, вы прибрались в моей комнате?

— Д-да, но я не ждала вас так скоро, — заикаясь, произнесла хозяйка.

— Госпожа Коль, мне пришлось отбыть на два дня по служебной необходимости, прошу вычесть их из оплаты за пансион. — Я сунул хозяйке под нос удостоверение СД.

Лицо фрау Марты посуровело, она поднялась со стула:

— Слушаю ваших указаний, господин штурмбаннфюрер.

Я не ожидал такой реакции, забыв, что покойный муж хозяйки работал чиновником полиции.

— Приготовьте мне хороший ужин, — сказал я, доставая из чемодана продукты, купленные в Боргсдорфе, — и, пожалуйста, не беспокойте меня.

Я вышел на улицу и предложил Урсуле пройти в мою комнату.

— Что ты сказал этой старушке? — поднимаясь по лестнице, спросила она.

— Рассказал о своем новом месте работы, — ухмыльнулся я.

Наверное, слова «А у тебя здесь очень мило» миллионы раз звучали из уст девушек, пришедших в гости к молодым мужчинам, и слышать это от Урсулы мне было очень приятно.

— Почему ты раньше был со мной таким холодным и надменным?

— Я очень стеснялся и боялся показать, что вы мне нравитесь, — смущаясь, ответил я.

Хозяйка не успела упаковать мои вещи, но прибралась на славу.

Шнапса, как и бутылки из-под него, не было, однако запас вкуснятины не ограничился выложенными фрау Марте продуктами. Я начал, как иллюзионист из шляпы, вытаскивать из чемодана деликатесы под восторженные аплодисменты Урсулы.

Когда представление закончилось, она спросила меня, удивленно глядя на гору продуктов:

— Петр, откуда у тебя все эти продукты?

— Урсула, все, что я тебе скажу сейчас, должно остаться в тайне, — сказал я, открывая бутылку неизвестного мне французского вина. — Ты не должна говорить о том, что услышишь, неделю, потом все эти тайны перестанут иметь какое-либо значение.

Я налил вино в фужер и передал Урсуле: — Выпей.

Она взяла вино и, внимательно глядя на меня, начала пить.

Я налил себе и продолжил разговор:

— За то, что я тебе сейчас расскажу, меня не будут расстреливать, меня упекут в сумасшедший дом, но это правда. Когда 22 июня без предупреждения напали на Советский Союз, произошло нечто невероятное. Я не знаю, делом чьих рук, Господа или Люцифера, было свершившееся событие, но современная наука не в состоянии объяснить происшедшее. Я даже могу с уверенностью сказать, что и через семьдесят лет ученым не будет ничего известно. В три часа ночи на место, которое занимали Советы, переместилась территория из будущего, вместе с людьми, городами и даже аэропланами. Часть этой территории появилась на месте Кёнигсберга, а все, кто там был до перемещения, исчезли. Гитлер крепко вляпался с этой войной.

— Как из будущего, из нашего будущего? — удивленно раскрыв глаза, спросила Урсула.

— Да, конкретно из 2010 года, — ответил я.

— И какое оно, это будущее?

— Нормальное будущее, много супероружия, аэропланы над Берлином ты уже видела, есть танки, одним выстрелом пробивающие четыре немецких насквозь, а еще они побывали на Луне. Все германские войска на Восточном фронте воюют с пограничными и полицейскими частями, Федеральная Россия только начала мобилизацию армии.

— Они побывали на Луне, — как зачарованная, повторила Урсула.

Она сразу поверила моим словам.

— А чем закончилась война? — Профессиональное любопытство не оставляло ее.

— Тем же, чем закончится и сейчас, русские победят.

— Петр, а откуда ты все это знаешь?

— Ты помнишь Оскара Штайна, рапириста из Берлинского студенческого общества?

— Да, но ведь он сейчас служит в гестапо.

— Нет, он служит в СД, у Гейдриха. — Я рассказал ей об утреннем визите Штайна и работе с радиоперехватом.

Урсула внимательно рассматривала мое удостоверение штурмбаннфюрера.

— Никогда бы не подумала, что буду пить вино в компании с майором СС.

— Ты должна уехать из Берлина на месяц, — после некоторого раздумья сказал я.

— Почему?

— Когда войска Федеральной России подойдут к Берлину, тут могут начаться ожесточенные бои, гражданским будет очень плохо. Я видел, чем закончился штурм города в сорок пятом, тогда от Берлина остались только обугленные развалины. Гитлер знает о переносе и своей судьбе. В первый раз он отравился, сейчас он решил взять с собой в могилу весь немецкий народ.

— Но я не могу бросить своего отца.

— Попроси в газете командировку, ведь тебе не откажут. Связи в Шведском посольстве у тебя есть, так что проблем с визой у тебя с отцом не будет. — Я вытащил из конверта десяток купюр: — Здесь тысяча долларов, на два месяца должно хватить.

— А как же ты?

— За меня не беспокойся, я выкручусь, а теперь тебе срочно надо идти в редакцию.

— Петр, мы никогда больше не увидимся? — в уголках ее глаз появились слезы.

— Урсула, мы обязательно с тобой встретимся, после войны. Я обещаю! — Я обнял ее и поцеловал, она ответила мне.

Через пять минут я стоял у окна и смотрел на удаляющуюся фигурку Урсулы.

Все во мне протестовало против ее ухода, мне хотелось быть с ней, наплевав на Гейдриха, Рейх и таинственную Федеральную Россию, но я не мог этого позволить.

Машина ждала меня точно в назначенном месте. Из автомобиля вышел лейтенант и открыл мне заднюю дверцу. Я сел рядом с худощавым седым оберстом, на мое приветствие он холодно кивнул. Мы ехали молча всю дорогу, но когда машина остановилась, оберст повернулся ко мне и заговорил:

— Я был против этой встречи, однако Людвиг попросил меня, и я не мог ему отказать.

Мы вышли во дворик небольшой усадьбы, и я в сопровождении оберста поднялся в дом. В гостиной меня ждал сухощавый генерал.

— Добрый день, господин Бек.

— Добрый день, — поздоровался со мной генерал-полковник. — Спасибо, Карл, не буду тебя больше задерживать.

Оберст отдал честь и вышел.

— Итак, господин Михайлов, о чем вы хотели со мной побеседовать?

— Господин Бек, Гитлер не предлагал вам возглавить генеральный штаб?

— Мне? Никогда. Хотя то, с какой скоростью гибнут его штабисты, наводит на невеселые мысли.

— Один аналитик СД предположил, что русские находят штабы, пеленгуя золотое шитье в генеральских погонах. После того как его доклад попал наверх, его самого лишили погон, — пошутил я.

— Возможно, в этом что-то есть, — серьезно ответил Бек. — Русские меня просто поразили.

— Тут нечему удивляться, все-таки техника двадцать первого века, — сказал я.

— Значит, все эти фантастические слухи правдивы?

— Да, Германия напала на Федеративную Россию из двадцать первого века. Генерал, проблема в том, что они знают все, что происходило в их истории, знают про ваши контакты с Остером, Ольбрехтом и профессором Йессеном. Сейчас в России республика, у коммунистов десять процентов в парламенте, а у власти очень популярный премьер левоконсервативных взглядов.

— Что вы хотите от меня? — сухо спросил собеседник.

— Я хочу знать, что предпримет армия в ситуации, заметьте, абсолютно гипотетической ситуации, когда исчезнет правительство Рейха.

Генерал задумался, подошел к горевшему камину, постоял и начал отвечать: — В данной гипотетической ситуации армия могла бы прислушаться к авторитетному лицу и поддержать вновь организованное правительство, созданное здоровыми силами Германии. Но я никогда не пойду против интересов Германии и ее армии, ведь русские требуют полной и безоговорочной капитуляции.

— Знаете, генерал, не все так плохо, как кажется. В другом прошлом Германия полностью капитулировала, но страна сохранилась, хотя Вермахт убил около тридцати миллионов русских, украинцев и белорусов.

— Сколько миллионов? — ошарашенно спросил Бек.

— Война длилась еще четыре года, погибло десять миллионов немцев, американцы разбомбили все города, и девятого мая подписан акт о безоговорочной капитуляции. Гитлер уже знает об этом, он решил подстраховаться. Вам известно о приказе расстреливать военнопленных?

Бек молча смотрел на языки пламени в камине.

— Господин генерал-полковник, как я могу связаться с вами?

Он взял с каминной полки ручку и на листе бумаги написал номер.

— Позвоните по этому номеру и спросите господина Штрайбаха.

Через минуту смятый листок полетел в камин.

Прощаясь со мной, генерал был гораздо более приветлив, чем при встрече.

Лейтенант ждал меня в машине. Я открыл дверцу и сел рядом с ним.

— Вы не могли бы подвезти меня к главному филиалу Дрезднербанка? — спросил я.

Лейтенант кивнул и завел машину.

Мне порядком надоела эта конспирация, затеянная Гейдрихом. Я прекрасно понял, что мне он отвел роль живца, на которого будут клевать все недовольные режимом. При малейшей опасности он меня сдаст, но сейчас я ему был очень нужен.

Операционный зал банка был практически пустым, после начала войны с Россией финансовая жизнь Берлина практически замерла. Я подошел к клерку, сидящему за столом в дальнем конце зала.

— Могу я узнать о состоянии счета две тысячи десять? — произнес я.

— Одну минуту, — он посмотрел в свои бумаги, — вам нужно в кабинет двести двадцать, я провожу вас.

Мы вышли через неприметную дверь из операционного зала и по узким лестницам стали подниматься наверх. Двести двадцатый кабинет оказался на пятом этаже. В кабинете за столом сидели трое солидных пожилых мужчин. Они смотрели на меня недоверчиво-презрительным взглядом профессиональных банкиров.

Самый старший из них начал беседу.

— Встретиться с вами нас попросил один очень уважаемый нами господин, и только из уважения к нему мы будем вас слушать.

Начало было очень многообещающим.

— Господа, мне известно, что вам известны проблемы, с которыми столкнулся Рейх, начав войну против Советской России, — произнес я.

Банкиры озабоченно переглянулись.

Я продолжал:

— Все перспективы получения доходов от войны для финансовых и промышленных групп рухнули, когда выяснилось, кто в действительности противостоит Рейху.

— Господин Михайлов, вы ошибаетесь, наша армия наступает в Белоруссии и на Украине, а что до Восточной Пруссии, — он пожал плечами, — это слаборазвитый аграрный район, потеря которого совершенно не влияет на экономику Рейха.

— Нет, это вы ошибаетесь, спрятав головы в бумаги, как страусы в песок. После начала войны железнодорожные перевозки упали на две трети, Рур залит водой и обесточен, в Верхней Силезии большинство шахт остановлено, а с тех, что работают, не могут вывезти уголь.

Собеседники слушали меня, не перебивая.

Я продолжил:

— Потеряны шведская и норвежская руда, румынская нефть, а к сегодняшнему дню в стране не осталось ни одного крупного завода по производству синтетического горючего. Есть большая вероятность, что швейцарские банки закроют германские счета, в Швеции уже закрыты все счета в рейхсмарках.

— Хорошо, ваша информация только дополняет известную нам картину, но что вы хотите от нас? — спросил старый банкир.

— Ничего, меня только попросили обрисовать текущую картину, — ответил я. — Единственное, что хочу добавить, в Федеральной России есть много банков и промышленных групп, имевших тесные и взаимовыгодные связи с немецкими концернами и банками.

Из финансового лабиринта меня выведет все тот же клерк. Приближался вечер, и я спешил домой, чтобы успеть поужинать до того, как за мной придет автомобиль.

Вспоминая выступление перед банкирами, я сам удивлялся своему красноречию. Данные по экономике мне передали из экономического отдела СД, как и сам текст. Разведка поработала на славу, информация о счетах в Швеции была новостью для банкиров.

Какой я молодец, что дал Урсуле не рейхсмарки, а доллары.

Так я шел домой, мысленно поглаживая себя по голове за хорошо выполненную работу.

Подойдя к дому, я понял, что не попробую ужин, приготовленный для меня фрау Мартой.

Рядом с автомобилем стоял Оскар и нервно поглядывал на часы.

— Быстрее, Петр, нам срочно нужно быть в Боргсдорфе.

— Что случилось? — уже в машине спросил я.

— У нас нет самолета, — прорычал Штайн. — Толстозадая душка Геринг не придумал ничего лучше, чем собрать все, что летает, и послать бомбить Кёнигсберг. Он хотел оправдаться перед Фюрером за «Вольфшанце» и Рейхсканцелярию. Русские сбили все, что послал на них этот урод, а вечером начали утюжить все аэродромы на северо-востоке Рейха. У нас больше нет люфтваффе.

Не отрываясь от управления автомобилем, он вытащил сигарету и закурил.

— Планы меняются, Шелленберг приказал возвращаться в Боргсдорф.

Мне стало очень неуютно на мягком сиденье, за спиной отчетливо ощущалась старуха в черном плаще, с косой.

Увидев мое состояние, Оскар улыбнулся:

— Не бойся, операцию не отменяют.

Я слишком глубоко вляпался, чтобы попытаться выйти из игры. Мне надо было попросить Оскара вывезти меня из Берлина, но, возможно, и это предложение было ловушкой, ведь он был не один. Ну и ладно, пускай все идет, как идет, я откинулся на сиденье и задремал.

В кабинете Шелленберга нас ждал Гейдрих.

— Господа, — начал он. — Ваш вылет назначен на час ночи, сейчас вы получите мои письменные инструкции. После прочтения их необходимо уничтожить. К полуночи вы должны быть полностью готовы.

Я и Штайн получили плотные бумажные конверты и прошли в отведенные для нас кабинеты.

В инструкции Гейдрих повторял все то, о чем он мне говорил день назад.

В кабинет вошел Шелленберг, он выхватил из моих рук бумагу, на обратной стороне написал пару строк заранее приготовленной ручкой. Он повернул листок так, чтобы я прочитал: «Согласен на все при гарантии сохранения жизни и свободы».

Затем Шелленберг скомкал бумагу, и, бросив ее в пепельницу, поджег. Когда огонь потух, он тщательно растер пепел и произнес, глядя на меня:

— Михайлов, вы должны понимать всю сложность нашего положения, поэтому вам необходимо в точности исполнить все полученные инструкции. Для гарантии вам и Оскару будут переданы контейнеры с микропленкой для последующей передачи соответствующим органам в Москве, при малейшей вероятности попадания контейнера в немецкие руки он должен быть уничтожен. В нем доказательства искренности намерений обергруппенфюрера.

К полуночи я выглядел как настоящий турист: замшевый пиджак, джемпер, широкие брюки с гольфами на выпуск и ботинки на широкой подошве, ансамбль венчала клетчатая кепка. Рядом стоял Штайн точно в таком же наряде.

— Господа, пилоту вы можете доверять, он доставит вас по месту назначения, — сказал Шелленберг и передал нам контейнеры, больше похожие на крупные портсигары. К моему контейнеру пластырем была прилеплена маленькая коробочка.

Самолет уже ждал нас, это был выкрашенный в черный цвет «Шторьх». Летчик поздоровался с нами, и мы влезли в тесную кабину. Мотор завелся сразу, и мы после небольшой тряски взлетели.

Санкт-Петербург. Сержант Александр Любцов

Питер встретил нас нормально — бардак уже начал упорядочиваться, а потому на взлетном поле мы сидели от силы часа полтора, пока высокое начальство решало, что с нами делать. Мы были не в обиде — слушали большую новостную программу имени тандема об обстановке на фронтах.

Японцы своего посла слушать не стали — ну кто бы сомневался, ага — а потому останавливать наступление и не подумали. И сейчас веселье в районе Хабаровска стоит такое, что мама не горюй. Если внимательно подумать над недоговорками, наверху уже на полном серьезе рассматривали необходимость профилактического применения ядерных аргументов. Хотя это вряд ли. Скорее всего, закончится чем-то вроде Халхин-Гола — разве что масштабы побольше. Учитывая, что китайские погранцы перед своим интернированием успели навешать Императорской Армии люлей — запала у самураев надолго не хватит. Да и «папы» у нас наверняка еще есть.

На западе Вермахт окончательно встал. Судя по всему, в их войсках начала с пожарной скоростью распространяться эпидемия гриппа. Плюс переброшенные на помощь белорусам войска вступили в бой.

Видимо, для поднятия настроения и морального духа населения по радио даже допрос какого-то пленного прокрутили, одного из выживших после применения «Смерчей» в районе Гродно. Молодой парень (что было отлично слышно по голосу) едва ли не заикался.

Неудивительно. Говорят, после «катюш» люди с ума сходили, а тут…

— Санек! Сча комроты подтянется, он транспорт выбил.

— Ништяки. Только это, Леш, я сейчас уже не Санек, а товарищ сержант, помнишь?

— Так точно, товарищ сержант!

Интересно, что это будет. «Шишига» или что-нибудь вроде… «Газели», мать ее за ногу. Офигеть. «Рота едет на „Газелях“, роте теперь по фигу». Мда. Надеюсь, что хоть к фронту мы не на этом попрем.

— Любцов!

— Товарищ капитан! — вытягиваюсь в струнку. Надо же, не забыл еще.

— Чего так на транспорт смотришь? — комроты у нас мужик нормальный, успел я это понять за недолгие часы полета и ожидания. Тем более что кроме него офицеров больше не было. Было семь сержантов и один бывший прапорщик. Ничего, прорвемся.

— Да вот, товарищ капитан, надеюсь, что не придется на этом к месту боевых действий ехать.

— Не боись, сержант, это только до складов. Там оружие выдадут, бэтээры и даже БМП. Просто не ждали нас так скоро, вот там и выписывают теперь кучу бумажек. А не пешкодралом же вам через весь город переть.

— Понял, товарищ капитан.

Пока десяток маршруток с бывшими-будущими солдатами внутри ехал к месту получения оружия, попытался посмотреть город. Ясное дело, ничего особого из окна не увидишь, но то, что здесь война уже чувствуется, было очевидно. И в лицах людей, и в блокпостах, и в многочисленных патрулях…

— Сделай погромче, давай-давай, — чей-то голос отвлек меня от грустных размышлений.

— …вступление союзных войск на территорию Гитлеровской Германии ожидается в течение двух-трех дней. К огромному сожалению, мы вынуждены констатировать, что фашистские войска ведут себя на захваченных территориях ничуть не лучше, чем в прошлый раз. Большие жертвы среди мирного населения вынуждают нас действовать быстро и решительно. К сожалению, выдвинутый Российским руководством ультиматум был отвергнут. Это не оставляет другого выбора, кроме как нанесения масштабных авиа- и ракетных ударов по объектам военной промышленности и инфраструктуры Германии. Для этих ударов будут задействованы силы стратегической авиации ВВС РФ.

Представитель Генерального Штаба России Анатолий Ноговицын заявил, что использование РВСН не исключается.

— Народ, вылезай, приехали.

Что ж, хотят немцы того или нет, но им придется остановиться.

Калининградская область. Алексей Кулагин, заместитель командира роты

Весь день 25 июня (теперь придется привыкать к этому календарю) над городом было спокойно. В переданной по телевидению сводке сообщалось о результатах ответного удара. Были показаны и документальные кадры — с высоты было видно, как на земле что-то горит и взрывается. Но особенно эффектно смотрелись кадры пуска корабельных ракет, и вслед за ними — большие клубы дыма над Данцигским портом. Противопоставить современным реактивным самолетам и самонаводящимся ракетам наших ВВС люфтваффе было нечего. А кригсмарине ничего не смогло поделать с ракетным ударом Балтийского флота по кораблям и портовым сооружениям. Так что, независимо от того, насколько прихвастнули в сводке, врезали фрицам, должно быть, изрядно.

Из той же сводки стало известно, что накануне ночью люфты пытались устроить символический налет на Балтийск всего несколькими тяжелыми истребителями Ме-110, но там им тоже не повезло. Несколько бомб они все же сумели сбросить где-то в районе поселка на оконечности Балтийской косы, прежде чем все были сбиты, но ни город, ни порт, ни корабли Балтфлота повреждений не имели.

Передавали по программе новостей и официальные сообщения пресс-службы Министерства обороны. Толком понять было мало что возможно. Но, во всяком случае, далее 70-100 километров от границы фрицы не прошли. Каунас не взят, соединения из группы Гота, успевшие с ходу проскочить в Вильнюс, находятся под угрозой полного окружения. Установлено боевое взаимодействие с частями РККА, сражающимися в Белостокском выступе (надо так понимать, организовали коридоры для отступающих…), а соединения Вооруженных сил Республики Беларусь в районе Полесья вклинились в оборону Вермахта на сорок километров. Украинцы тоже вроде не драпают, а крепко дерутся у границы, хотя и отошли немного.

Сообщалось и о зверствах фашистов на временно оккупированной территории. Расстрелы, грабежи, изнасилования… Гадский папа! Давить их надо! А я тут валяюсь!

Вспоминал я и про нашу «партизанскую» роту. Как они там поживают? И выяснить негде и не у кого. Однако… Я вспомнил, что обменялся номерами мобильников со своим комвзвода, и решил проверить — а вдруг дозвонюсь? Облом-с. «Вне зоны приема». Ну да, они же проскочили километров на пятнадцать — двадцать от ближайшей антенны сотовой связи, и еще не факт, что эта ближайшая антенна уцелела после боев у Мамоново.

А после ужина, отдохнув хорошенько, я первый раз встал. И в голову отдавало, и подташнивало, но, героически держась за стенку, я доплелся кое-как до туалета. Блин! За сутки уже достало уткой пользоваться! Наши там фрицев на капусту шинкуют, жизни кладут — и за меня, между прочим! — а я тут без толку больничное белье протираю. Обидно! Если бы сам хоть одного успел завалить, а так…

Я уже собирался заснуть, как мой мобильник вдруг ожил. Тюрин! Сам дозвонился, чертушка! Вот надо же, всего два дня, как знаком с человеком, а разволновался при звуках его голоса, как будто меня девушка на первое свидание пригласила. Комвзвода первым делом поинтересовался самочувствием раненых.

— Ну, со мной практически все в порядке. Ночь еще здесь переночую и буду проситься на выписку, — сообщил ему я. — А вот с Васей Турчаниновым сложнее. Хотя он чувствует себя явно лучше, чем я, но вряд ли его отсюда выпустят, пока рана на руке не затянется. Вы-то там как? — в свою очередь поинтересовался я.

— Отлично! — отозвался Тюрин. — Шороху мы на фрицев вчера навели! В городках, что мы проскакивали, — форменная паника. На наших глазах «миги» аэродром под Эльблонгом расковыряли. Дым стоял столбом! Над портом тоже зарево было впечатляющее, когда его с залива катера ракетами накрыли. Эх, нам бы еще силенок чуть-чуть, мы бы не только Эльблонг заняли, мы бы до самого Гданьска дошли!

— Эй, чего это вы там размахались? На мою долю что-нибудь оставьте! — шутливо осадил я его. — А если серьезно, то зарываться не стоит. Если переть на рожон, то фрицы и с одними маузеровскими карабинами могут немало крови попортить.

Засыпал я с твердым намерением завтра — кровь из носу! — воссоединиться со своими «партизанами».

Майор Анатолий Логунов, начальник технического отряда

Утро проходит без сюрпризов. Постепенно готовим технику, я еще успеваю зайти в штаб и по телефону связаться с женой. Слава Богу, у нее все спокойно, у сына — тоже. Жалуется на перебои с продуктами и высокие цены. Особенно плохо с сахаром, мукой и чаем. Ну да, все же мясо и овощи у нас в городке по преимуществу местные, с соседних деревень, только теперь в Москву больший процент уходит. Ну и всякие экзотические фрукты вообще исчезли вместе с окружающими странами из будущего. Жена успевает еще рассказать, что всякие перекупщики с кавказским акцентом и гастарбайтеры пропали, как по волшебству. Похоже, наши власти заодно и тылы почистили? Не ожидал от них такой прыти. Хотя Громов все же генерал боевой, да и областью уже давно командует, сообразил, чем в военное время игрушки с ценами на рынках и безработными иностранцами закончиться могут, и среагировал, как положено, а наверху разрешили. Удивительно, что разрешили. Я все думал, что ни за что не согласятся на такое «попрание общечеловеческих ценностей».

Впрочем, это все лирика. Пока наземный эшелон сворачивается, контролирую, чтобы мои взяли все необходимое на новом месте, и накачиваю лейтенанта. Ну, а потом, несколько успокоившись, иду к взлетной площадке. Сержант Воробьев докладывает о выполнении предполетной подготовки. Что же, остается только ждать разрешения на вылет. Долго ждать не приходится, точно в одиннадцать пятьдесят один за другим запускаются двигатели наших «вертушек», и ровно в полдень первый борт отрывается от земли. Вертолет, на котором я лечу борттехником, взлетает крайним и пристраивается в конце летящим колонной пар остальным машинам.

Перелет идет совершенно буднично, даже, я бы сказал, скучно. Хорошо, что я прихватил с собой «наладонник», перечитываю залитые в него книги. Пассажиры убивают время сном или болтовней, лишь один, невысокий, но крепкий сержант, похожий на уменьшенную копию Рэмбо, только без его тупости на лице, читает книгу. Проходя по салону и осматривая вертолет, успеваю подглядеть, какую. Ха, наш человек, читает о советских десантниках во время ТОЙ войны. Очень страшная книга…

Возвратившись на свое место, открываю тоже книгу о войне. Правда, не о той, которая одна в народе называется просто войной, а о другой, которая не состоялась и теперь уже точно не состоится. Читаю о гражданской войне на Украине. Нет, все-таки непричесанный электронный вариант мне нравится больше, чем отредактированный бумажный. Вся экспрессия книги после вроде бы незначительных поправок ушла. Конечно, в неотредактированном варианте мата вроде бы слишком много было. Так ведь на войне в армии матом не ругаются, на нем разговаривают. А книга действительно жизненная, не зря говорят, что автор в процессе ее написания заработал инфаркт. Дочитываю, плохая привычка — быстрочтение. Если другим на неделю и одной книги много, то мне в сутки до двух мало. Смотрю в иллюминатор, а то память КПК не резиновая — надолго книг не хватит. Интересно, что в воздухе практически пустынно. За время полета до Смоленска нам попадаются лишь несколько летящих в стратосфере самолетов, судя по скорости изменения следа, истребителей, и все.

Садимся в Смоленске. Вот тут, контрастом к пустынному до того небу, военный аэродром кишит жизнью. С ревом взлетают пары «мигов», на стоянке среди капониров мельтешат люди и автомобили. С удивлением замечаю примерно два десятка «двадцать седьмых» «мигов», которые стоят на ЦЗТ и явно планируются к перелету, потому что около них разъезжает несколько топливозаправщиков и АПА. Неужто и такие машины откуда-то с хранения сняли? Хотя, почему и нет, штурмовик из этого самолета, благодаря изменяемой стреловидности крыла, куда лучше, чем истребитель. А уж его шестиствольная тридцатимиллиметровка — это вообще нечто бесподобное. Помню, на полигоне видел, как во время очереди самолет в воздухе застывает, а внизу встает стена разрывов. Для немецких танков сорокового, а тем более для автомобилей и паровозов — полный кирдык. Интересно, откуда такие раритеты выкопали, вроде все попытки поставить их на хранение в России кончились неудачей? Впрочем, помнится, их еще в советские времена в Казахстане много складировали, да и в Белоруссии с Украиной их немало было. Хотя, если вспомнить, в каком виде мы Ту-160 от украинцев получали, я в белорусские поверю быстрее. Ага, успел заметить опознавательные знаки — в звезде желтый круг и внизу что-то вроде венка. Если не ошибаюсь, ВВС Казахстана. Он же тоже в ОДКБ входит, вот, наверное, и прислали пару эскадрилий.

Вертолет выруливает на стоянку, открываю дверцу и ставлю трап, поднимаю глаза и присвистываю от удивления. В соседних капонирах, выставив вперед характерно сплюснутые носы, стоят две «сушки», «тридцать четвертые». Да уж, это штука посильнее «Фауста» Гете, хе-хе.

На каждой машине висит, как я понимаю, полный возможный для дальних перелетов боекомплект — ракеты, несколько разных бомб калибров от двухсот пятидесяти до пятисот кило, причем две — КАБ, то есть управляемые. Не завидую я фрицам, такой самолетик их способен накрошить не меньше, чем артиллерийская дивизия времен прошлой войны. Еще бы, более восьми тонн бомб и дальность полета до шести с половиной тысяч километров…

Печально вздыхаю, вспомнив, что в свое время переучивался на «Сухие», вот только служить на них так и не довелось. Но огорчаться особо некогда, дозаправляемся и готовим машины к следующему перелету. Пробегаю, контролируя выполнение работ и расписываясь в журналах, весь строй наших вертолетов и у крайнего натыкаюсь на смутно знакомого незнакомца, пытающегося «украсть» выделенный нам АПА. Окликаю его и тут же узнаю. Он меня тоже. Радостно жмем друг другу руки и от души хлопаем друг друга по плечам. Еще бы, не виделись лет десять как минимум, переписка в «одноклассниках» не в счет. Дима Телепнев, сослуживец, техник самолета. Несколько минут обмениваемся последними новостями, пытаясь впрессовать в несколько предложений происшедшее за все это время. Естественно, не успеваем, к вертолетам уже идут экипажи. Быстро прощаемся, и он огорченно топает к КДП, надеясь выбить АПА для своих самолетов там.

В полете обдумываю услышанное. Интересно, какую же сверхважную цель собираются бомбить? Вольфшанце, Пенемюнде, Цоссен? Хотя, пожалуй, для укрытий в Цоссене эти бомбы маловаты, если только ОДАБы применить. Видел я эти бомбоубежища вживую, когда предписание в штабе Группы Советских Войск в Германии получал. Их даже изнутри взорвать не смогли, только повредили слегка. Так и стояли эти покрытые трещинами горы бетона около здания штаба.

Ладно, чего гадать впустую, рано или поздно обо всем сообщат.

Осматриваюсь и замечаю, что нас сопровождают. Смешно, вместо боевых истребителей с нами звено «Элок» послали. Как ни удивительно — боевых, «тридцать девять зет». На каждом две ракеты висят, старые К-13М, точно, по силуэту видно, и пушка встроенная торчит. Ну и ну, откуда такие нашли, нам их вроде чехи не поставляли, только учебные. Да только истребители из них, хотя и боевых… Впрочем, для защиты от немецких, устаревших по факту, истребителей вполне сгодятся, особенно если летчики в них подготовленные сидят. Правда, где их взять, подготовленных-то, после стольких лет развала? Летят и ладно, надеюсь, на немцев не наткнемся, да и отпугнут в случае чего.

Вот, наконец, и Береза. На аэродроме такая же, обычная, внешне не отличимая от беспорядка, авиационная суета, что и в Смоленске. Взлетают и садятся звенья истребителей и бомбардировщиков, натужно гудя моторами, приземляются тяжелые транспортники, по дорожкам в разные стороны движутся специальные и прочие автомобили, в том числе и обычные гражданские «повышенной проходимости» легковушки. Видимо, «батько» уже и транспорт мобилизовал.

Молодцы белорусы, несмотря на все пертурбации, бардак у них под контролем. Для нас выделили отдельную стоянку, покормили и даже отвели в специально приготовленные сборно-щитовые домики. Даже не палатки, представляете? Не, молодцы, однозначно. У нас беспорядка точно больше.

Да и из разговоров понятно, что у них и отказников поменьше, а уж нациков всяких вообще нет. Белорусы ту войну точно лучше помнят, а у нас вон до сих пор идиоты встречаются, готовые с нацистами подружиться, а уж патриотизма у многих хватает лишь на то, чтобы в Интернете против «рашки-федерашки» выступать.

Едва мы успели устроиться, как начали приземляться транспортники со вторым эшелоном, а после их встречи командование собрали на совещание. Задачу нашей части довели. Оказалось, что все не так хорошо, как нам по новостям втирали. Превосходство живой силы у немцев такое, что наши в ту же ситуацию, что и американцы в Корее, попали — фрицы за счет этого преимущества довольно далеко продвинулись. Так что задача одна — удержать их на этих позициях до полной мобилизации и сколачивания резервных частей. Авиация, конечно, свою долю вносит, но и спецназу придется поработать. Разведка, обнаружение и подсветка целей для авиации, диверсии, в общем — полный набор. Да, и действовать будем по ночам, с временных площадок у линии фронта. Мой вертолет — запасной, остальные борта уходят на задание уже ночью. Так что работы море.

Александр Маслов, старший лейтенант Российской армии. Где-то под Бродами

Утром я присутствовал на допросе пленных немцев. Начальник разведки их потрошил еще вчера, что называется, «тепленькими». Теперь же допрос проходил в присутствии нескольких офицеров из разных служб. Скорее всего, генерал хотел, чтобы офицеры получили лучшее представление о противнике.

Первым пред наши очи предстал старший из уцелевших немцев фельдфебель Шнитке (уж не родственник ли композитора?). Вчера пленные имели вид откровенно жалкий, однако этот фрукт оказался с крепкими нервами. За ночь он пришел в себя и сейчас постарался вести себя с нами со всей надменностью высшей расы. Удивил, если честно. Я думал, что после встречи с боевым вертолетом потрясение окажется посильнее.

Переводил один из офицеров штаба группы, незнакомый мне старший лейтенант, вполне сносно говорящий по-немецки. По крайней мере, я ни разу не заметил, чтобы у него возникали проблемы с переводом. Сам я на языке Дюрера и фюрера знаю только «гитлер капут» и «хенде хох», ну, может, еще несколько слов, по крайней мере, тех, которые в ходу при пародиях на немецкие фильмы. Поэтому чистоту языка нашего офицера оценить не мог.

Вопросы задавал помощник начальника штаба подполковник Симоняк. С ним я тоже не был знаком, со штабистами я пересекался мало.

— Ваша фамилия, воинское звание, часть?

— Фельдфебель Отто Шнитке, разведка одиннадцатой танковой дивизии! — четко ответил немец.

— Каким образом оказались в месте пленения?

И тут фельдфебель отмочил номер. Я не сразу понял, почему переводчик, услышав ответ на вопрос, перевести его смог не сразу.

— Господа офицеры, устав запрещает мне отвечать на иные вопросы, кроме звания и части. Однако если вы позволите мне связаться со своим командованием, я могу выступить посредником в переговорах.

Все присутствующие буквально выпали в осадок. Вот это мания величия! Немец что, решил Рейх с Россией помирить? Но, как оказалось, мы его поняли неправильно.

— Переговорах о чем?

— О почетной капитуляции вашей части! Вы же наверняка понимаете, что война вами проиграна. Немецкие войска успешно наступают. Вы смогли победить в одном бою, но танковые дивизии Клейста вам не остановить. Вам только надо выдать евреев и комиссаров.

Мы с трудом дослушали еле сдерживающегося переводчика до конца фразы, следующие пару минут немец был предоставлен сам себе, задавать вопросы ему было некому. Нет, мы не смеялись, мы просто ржали. Наверное, я в жизни не смеялся так сильно. По всей видимости, фельдфебелю не приходилось встречаться с современной техникой до боя с нами, иначе он не был бы столь самоуверен.

— Переведи ему, — отсмеявшись, сказал Симоняк, — что сдаваться нам нет резона. Это ему крупно повезло, что он попал в плен, значит, останется жив. А что касается танков, то пять танковых дивизий Клейста, я даже могу их перечислить: девятая, одиннадцатая, тринадцатая, четырнадцатая и шестнадцатая сейчас никак не могут справиться с тремя танковыми батальонами нашей армии. Когда к ним подойдут подкрепления, Клейсту придется удирать!

Фельдфебель вскинулся:

— Это большевистская пропаганда! Три батальона никак не могут остановить танковую группу! Вы еще пожалеете, что не согласились на мое предложение!

Последовал новый приступ хохота. Он был не так силен, как в прошлый, но и в этот раз посмеялись мы от души.

— Фельдфебель, вы можете мне не верить, но группа армий «Север» уничтожена полностью, Восточная Пруссия занята нашими войсками, а танковая группа Гота окружена, — то, что говорил сейчас Симоняк, было новым не только для немца, я вчера не следил за сводками. — В Белоруссии немецкое наступление остановлено повсеместно. Лишь Клейст еще продвигается, но и это ненадолго. Вы еще не поняли, фельдфебель, что русская техника намного лучше немецкой!

— Я не верю ни единому вашему слову! Только высшая раса под руководством великого фюрера… — когда переводчик начал переводить этот бред, Симоняк поморщился, махнул рукой и приказал:

— Уберите этого недоумка! Давайте кого-нибудь более адекватного! — И добавил, обращаясь уже к нам: — А ведь вчера соловьем пел. Шок, это по-нашему!

Фельдфебеля увели, а на смену ему вывели солдата попроще. Тот явно робел и готов был отвечать на любые вопросы.

— Ефрейтор Макс Шулле, одиннадцатая танковая дивизия, — ответил он на вопрос переводчика и тут же затараторил: — Господа офицеры, я не национал-социалист, на выборах я голосовал за коммунистов!

— Отвечайте по существу!

Резкий тон взбодрил немца. Все-таки порядок для этой нации — святое. Ефрейтор вытянулся и четко ответил:

— Так точно, господин офицер!

— Каким образом вы попали в место пленения? — Симоняк старательно избегал упоминания аэродрома, как будто немцы не слышали гула двигателей и не видели, откуда взлетел атаковавший их вертолет. Но, вообще, он прав. В данном случае лучше перебдеть, чем недобдеть.

— Двадцать второго июня нас послали на разведку. Так получилось, что мы без сопротивления проехали на несколько десятков километров в глубь русской территории, а следовавшие за нами части дивизии были остановлены русскими танками. Наш командир, гауптман Клонге, решил направить навстречу главным силам половину разведывательного отряда, а со второй половиной продолжать разведку. Генерал по радио одобрил его план.

— Откуда вам это известно?

— Радист нашего отряда мой хороший знакомый, — ответил немец и добавил: — Был.

— Продолжайте!

— Три броневика и половину мотоциклистов гауптман направил обратно под командованием обер-лейтенанта. Больше я их не видел.

— Этот отряд пытался атаковать украинских танкистов с тыла, но напоролся на танк и был рассеян, броневики наши сожгли. — Прокомментировал нам Симоняк. И на всякий случай предупредил переводчика: — Это переводить не нужно. Танкисты намеренно пропустили разведотряд и вмазали по панцерам. Они не поняли только, что вернулись не все разведчики, а лишь половина.

— Мы продолжили движение по русским тылам. Но на всех дорогах обнаруживали русские посты с легкими танками, колесными или гусеничными. Вступать с ними в бой гауптман не решился и приказал нам свернуть на грунтовую дорогу. Правда, наша карта оказалась не точной, наверное, слишком старой, — немец даже не понял, насколько был прав. — Некоторые грунтовки превратились в дороги с покрытием. Но, в конце концов, нам удалось уйти с шоссе в лес. Вот так по лесным дорогам мы и перемещались два дня, укрываясь от ваших танков. А потом натолкнулись на вас.

Немец замолчал.

— А почему ваш капитан решил атаковать наши позиции?

— Я не могу сказать наверняка. Но, скорее всего, он считал, что тыловые подразделения не окажут серьезного сопротивления. Танков он не видел, а о том, что в таком месте может располагаться аэродром, догадаться было сложно. Вы прекрасно замаскировались.

— Где сейчас ваш капитан?

— Не знаю. Он находился в первом броневике. Что с ним случилось потом, я не видел. Среди пленных его нет.

Когда допрос закончился, Симоняк зачитал нам сводки с фронтов. Дела шли неплохо. В Прибалтике наши войска заняли почти всю территорию местных республик, попутно отрезав в Вильнюсе танковую группу Гота. Я удивился, чего это его туда занесло, вроде в прошлый раз он прошел мимо. Из Калининградской области наши наступают на запад, пока не быстро, сил еще мало. В Белоруссии немцев практически остановили, и лишь южнее Бреста они еще пытаются продвигаться. И лишь «наш неугомонный» Клейст никак не оставлял попыток прорваться и с ходу взять Киев.

В прошлый раз все было наоборот: в Прибалтике и Белоруссии советские фронты в первые дни войны фактически прекратили свое существование, а на Украине прорыв Клейста удалось в итоге локализовать. Лишь через несколько недель под Уманью немцам впервые удалось окружить крупные силы «украинцев». У нас почему-то получилось не так.

Потом Симоняк огласил результаты вчерашней боевой деятельности групп. Сколько было сделано вылетов каждым пилотом, сколько проведено штурмовок. Я с удивлением узнал, что сбили даже два «мессера». Люфтваффе после шоковых потерь первого дня войны не проявляло большой активности. А тут вдруг два «мессера» решили подловить пролетавший мимо них «крокодил». Сделали они все правильно, подкрались на малой высоте, зашли со стороны солнца, набрали высоту, чтобы атаковать сверху, и… попали в лучи сразу трех наземных локаторов. Пэвэошники стрелять по ним не стали, от греха подальше район, где летали вертолеты, был для них закрыт, но предупреждение через наш штаб мгновенно отправилось вертолетчикам. Правда, майор Кудинов был «тертым калачом» и головой крутил постоянно. Заметив две приближающиеся точки за несколько секунд до получения предупреждения, он не растерялся, развернул вертолет навстречу и угостил нападавших ракетами с пары километров. Немцы явно не ожидали, что странная летающая мельница может стрелять на такие дальности. Во Второй мировой войне такие дистанции для воздушного боя считались запредельными.

Выйдя из палатки, я увидел, что аэродром закрыл плотный слой тумана. Видимость упала до нескольких десятков метров. Перед допросом туман только наползал отдельными языками с запада, а сейчас захватил полное господство в воздухе.

Тяжело нашим придется по такой погоде. Авиация эффективно действовать не сможет, артиллерия тоже, целей не видно. А ПНВ на танках будут эффективны только на небольших дистанциях. У немцев появляются все шансы незаметно просочиться. Линия фронта все еще неплотная, дыр много. Да и там, где эта линия есть, преимущество современной техники в дальности поражения чаще всего сойдет на нет.

Вертолеты наши в этот день летали меньше. В тумане искать цели куда сложнее. А канонада с запада приближалась и становилась все слышнее. Видать, украинцы постепенно отходят. Под вечер меня вызвал Кузьменко. У него в палатке я застал незнакомого майора.

— Знакомьтесь, майор Истомин, старший лейтенант Маслов, из мобилизованных инженеров.

Мы с майором пожали друг другу руки.

— Товарищи офицеры, слушайте боевой приказ. Завтра с утра вы должны выдвинуться вот в этот район, — подполковник показал на карте, куда именно, — и провести рекогносцировку местности на предмет поиска подходящей площадки для нового аэродрома. Ну, ты, майор, в таких делах ас, пусть Александр у тебя поучится. Война закончится не завтра, аэродромов нам понадобится еще много. Старший группы — Истомин, заместитель — Маслов. Возьмите бойцов, три машины, полное вооружение. Не забудьте РПГ! В тылу неспокойно. Мало того, что немцы постоянно прорываются, так еще и местные бандиты оживились. В общем, держите ухо востро, в бой не вступайте! И аэродром найдите! А то на этот немецкие танки скоро выехать могут!

Выйдя от Кузьменко, мы познакомились с майором поближе. Он представился Олегом и сразу предложил перейти на «ты». Возрастом мы были схожи, ему слегка за тридцатник, мне в январе стукнуло тридцать. Общий язык нашли легко. Олег в центре был чуть ли не штатным «квартирьером», поиски площадок для посадки винтокрылов для него рутинная работа. Общую подготовку к экспедиции он взял на себя и сразу же побежал осматривать выделяемые нам машины и отбирать бойцов. Мне же пришлось снова бежать к вертолетам, от работы с техникой меня пока никто не освобождал.

Ивангород. Военкор Алексей Иванцов

Переночевали на вокзале. Утром вышли в город и обомлели. Столько вояк я только по телевизору видел. Танкисты, самоходчики, мотострелки… Ни одного гражданского. Город стал зелено-пятнистого цвета. И вся эта масса никуда не двигалась.

— Все люди как люди, а мы — какашки в проруби, — ворчал Фил. И его можно было понять. Два провинциальных журналиста, которых отправили в командировку с местными частями, оказались совершенно никому не нужными в этой суете.

Каждый офицер норовил нас послать на короткое емкое слово, когда мы пытались хоть что-то узнать. Никакой официальной информации, никаких пресс-релизов от командования. Мы с Филом опустились до того, что пошли смотреть телевизор в зале ожидания. И толку? Старые патриотические фильмы, перемежаемые скупыми сводками: «Наши войска, верные союзническому долгу, вступили на территорию Украины и Белоруссии». Политику России поддержал Казахстан, однако в союз вступать не решился пока. Хитрые казахи объявили о формировании «добровольческого тумена». Агрессию осудили все, кроме Грузии. Батоно Мишико затаился, как нашкодивший кот. Киргизы тоже молчат. Ну, эти понятно. Они друг друга увлеченно режут. Им не до пустяков. А прибалты что? Калинин нам сказал, что гордые сыны Евросоюза вроде как присоединились к агрессорам. Однако на границе тихо. Ни стрельбы, ни ревущих бомберов над головой… Что же происходит за кордоном бывшего СССР — неизвестно вообще. Как будто другого мира вообще нет. Словно провалился куда-то.

Я был полностью уверен, что власти чего-то недоговаривают.

— Смотри! — толкнул меня Фил.

По первому пошел анонс вечернего праздничного концерта в поддержку российских, украинских и белорусских солдат. На экране замелькали отрывки военных песен, исполняемых попсовыми звездами, натянувшими военную форму. И если «Виагра» в камуфляжных лифчиках смотрелась еще прилично, то вот от Пенкина, Моисеева и Баскова, затянувших «Три танкиста», едва не стошнило. Причем Пенкин был почему-то в тельняшке. Пидарасы… Чтоб их параличом разбило!

Омерзительное зрелище. Вся эта пестобратия собралась ехать в благотворительный тур по стране с целью сбора средств в Фонд обороны. Причем начинать собираются с Урала. Стоп. Фонд обороны? Это что-то новенькое… Но лучше бы олигархов тряханули, честное слово.

— Пойдем-ка, солдатиков попинаем. Солдатское ухо — оно чуткое.

Мы долго бродили по Ивангороду, приставая то к одним группкам солдатиков, то к другим.

— Здорово, мужики! Вятские есть?

— Здравжла, тащ лейтенанты! Не, нету.

— Понятно, а вы тут чего ждете?

— Приказа!

— Какого?

— Да сами не знаем!

Наконец из одной БМП высунулся чумазый мехвод.

— Ну, я вятский, ачоа?

Пообещав ему, что фотографии и приветы обязательно передадим родным, мы угостили бойца остатками кофе из термоса.

Паренька звали Лешкой Глушковым. Вот-вот должен был уйти на дембель, а тут вот такая заваруха. Их часть неожиданно подняли по тревоге, потом перекинули сюда, и вот уже вторые сутки они тут торчат и ни черта не делают. Сначала говорили, что эстонцы, типа, войну объявили. Но этому никто не поверил. Они хоть и тормоза, но не до такой же степени?

— А вообще… — Глушков хитровато прищурился, оглянулся и понизил голос: — Слухи ходят, что не с НАТОй воевать будем. А с немцами.

— Тоже мне новость, — хмыкнул я. — Об этом еще в первый день Медвед сказал.

— С фашистскими немцами, — почти шепнул Глушков. — Они из прошлого, трындят, появились и прут сейчас на хохлов с бульбашами. А сидим мы тут, чтобы дождаться, когда фрицы прибалтов защемят. И мы их тогда опять освободим. А там уже дело техники, — любовно пошлепал свою машинку Глушков.

— Мда… — хмыкнул Фил, когда мы попрощались с мехводом. — Секретная информация от ФСБ, ага…

— Блин… — ругнулся я. — Вот же идиотская секретность. По телику вовсю о немцах трындят, а до личного состава инфу не доводят. Бардак!

— Бардак! — согласился со мной Фил.

Потом я быстро набросал очерк «Вятские на войне» и отправил его заказным срочным письмом. Только вот думаю, что война быстрее закончится, чем письмо дойдет. А Фил пытался распечатать несколько самых удачных фоток для газеты. Сбегал в пару салонов и вернулся изумленным:

— Представляешь, гебня твоя кровавая все ксероксы и принтеры арестовала.

— Военное положение, — развел я руками. Фотки быстро скинули на бук. Снова вышли с вокзала. Тут-то нас едва не арестовали ушлые комендачи. Молва уже донесла до них, что ходят два каких-то странных лейтенанта, всех фотографируют и выпытывают секретную информацию. Спасла, естественно, аккредитация. Отвели нас в штаб, и там нам, наконец, повезло. Встретились неожиданно с Калининым.

— Опять вы? — буркнул он, когда мы столкнулись с ним в коридоре бывшей школы.

— А как же война с прибалтами, товарищ полковник? — ехидно поинтересовался я.

— Не сцы, будет еще, — отрезал Калинин и снова широко зашагал.

— Товарищ полковник… Да Саня, твою мать! Подожди секунду! — увязались мы за ним.

Долго мы его убалтывали взять с собой. Целых две минуты. Не уболтали.

Калинин посоветовал нам идти к тем самым мотострелкам и ждать у них.

— Вот-вот все начнется…

— Саш, что начнется-то?

— Встретимся в Таллине, — загадочно ответил он и исчез.

Пришлось последовать его совету. Пехотный комбриг, тоже полковник по фамилии Астахов, долго морщился от слова «журналисты». Но остаться с ними разрешил. И вовремя.

Мы даже не успели поразлагать личный состав свежими похабными анекдотами, как войска вдруг пришли в движение.

Мы устроились в той самой БМП мехвода Глушкова. На нас напялили бронежилеты и каски. Блин, я уже и забыл, какие они тяжелые! Пистолеты комбриг велел запихать в… В дупла, в общем. Зато получили по «калашу».

Когда ехали по мосту через Нарву, я не удержался и плюнул вниз. Традиция у меня такая — пометить новую реку, через которую переезжаю. Фил же щелкал и щелкал прекрасные пейзажи — саму Нарву, могучие крепостные стены, кружащих в небе чаек…

Здание эстонского погранконтроля было разнесено в клочья. Нет, не снарядом. Неаккуратный водила головного танка не удержал машину на ровной дороге и нечаянно — совершенно нечаянно! — зацепил бортом строение.

Эстонские погранцы, несмотря на пресловутую тормознутость, оттуда выскочили очень быстро. И теперь растерянно смотрели на грохочущую металлом колонну российской бронетехники.

И с каждой машины наша бравая пехота что-то орала, улюлюкала и свистела погранцам. Те даже и не думали отвечать.

Внезапно что-то в душе вдруг произошло, словно теплая волна какой-то гордости. И я тоже не удержался и крикнул:

— А до Таллина далеко?

Сидевшие рядом бойцы дружно заржали.

Водилы же продолжали хулиганить.

Дорожные знаки не трогали. А вот указатели с надписями на эстонском непременно роняли.

Ну, ничего. Наши ваишники новые поставят. На русском теперь.

Самое смешное, когда мы шли по трассе А-20 и проходили населенные пункты различного калибра, эстонцы выходили к обочинам и молчали. С какой-то обреченностью на лицах стояли и разглядывали несущиеся мимо танки, БМП, БТР, грузовики…

Вот так вот едешь — а на обочинах манекены стоят. Не злятся. Не радуются. Просто стоят и смотрят. Как суслики, честное слово!

На первой машине мужики подняли трехцветный российский флаг. А вот наш мехвод номер отколол…

Где-то под Кохтла-Ярве бойцы вдруг закопошились. Вытащили палку, сноровисто натянули на нее…

Красный флаг с серпом и молотом яростно заколыхался на балтийском ветру!

Веселуха началась, когда мы в Таллин вошли. Ох, и мат висел, когда колонна попыталась в Старый Город выползти. Улицы узкие, кривые. Немцы, блин, понастроили в свое время. Или это датчане были? Хотя… Какая разница? Технику пришлось оставить, и пехом, пехом.

Выползли на Ратушную площадь. Вот тебе и Старый Томас, вот тебе и сама Ратуша.

Из окон, из подворотен — да отовсюду! — торчали любопытствующие морды эстонцев.

Фил окликнул меня:

— Смотри! Гостиница какая-то! «Scandic Palace» вроде…

— Ага. Скандинавский палас. И как они тут живут? Все не по-человечьи называют! Надо же, гостиницу в честь ковра назвали, — откликнулся кто-то из бойцов.

— Лех! Пойдем, позырим! Может, там Интернет есть?

Браво перекинув «калаши» через плечо, мы потопали по брусчатке к этому самому «скандинавскому паласу». Бойцы наши усаживались вдоль стен, пугая автоматами местных, высыпавших на улицы, ротозеев.

Но дойти мы не успели.

С одной из улочек на площадь внезапно вышла колонна. Шли какие-то старичеллы в мундирах под красно-бело-красными знаменами и орали:

Die Straße frei Den braunen Bataillonen,
Die Straße frei Dem Sturmabteilungsmann!
Es schauhn aufs Hakenkreuz Voll Hoffnung schon Millionen
Der Tag für Freiheit Und für Brot bricht an.

Фил тут же начал щелкать своим фотиком, а я машинально снял с предохранителя свой «калаш».

Бойцы наши отреагировали так же. В смысле, «передернули затворы».

Передние ряды демонстрантов внезапно остановились. Задние продолжали напирать, не сразу сообразив — что происходит. Эстонцы, че!

И песня медленно затихла. На площади воцарилось молчание. Гражданские куда-то внезапно рассосались.

«Сейчас прольется чья-то кровь…» — мелькнула у меня в голове какая-то цитата из какого-то фильма.

И тут Фил внезапно заорал:

— «Расцветали яблони и груши. Поплыли туманы над рекой. Выходила на берег Катюша, на высокий берег, на крутой…»

И, закинув на спину автомат, пошел навстречу старым эстонским придуркам, продолжая щелкать своей «фаллической дурой».

На какой-то миг мне показалось, что вся площадь, весь город, да что там, весь мир — просто вымерли все.

И что-то тут и меня подкинуло, и я пошел вслед за Филом:

Пусть фриц помнит русскую «катюшу»,
Пусть услышит, как она поет!
Из врагов вытряхивает души,
А своим отвагу придает!

Этот куплет мне дед пел. Его нет в официальной версии. А вот у меня есть.

Внезапно за спиной загрохотал КПВТ. Очередь прошла поверх голов нацистских ветеранов, выбивая кирпичную пыль из старинных домов Таллина.

А потом бойцы наши вдруг заорали «УРА-А-А-А!!!» и бросились на эсэсовских стариков. Впереди бежал наш мехвод Лешка Глушков с тем самым красным знаменем. И вот честное слово даю. Никто не хотел инвалидов фашистских бить прикладами. Русские солдаты — люди добродушные и отходчивые. Мы их просто попугать хотели. Мы же не рассчитывали, что половина бывших вояк из двадцатой гренадерской дивизии СС страдает на старости лет недержанием кишечника? Ну, парочка еще копыта откинула от инфаркта. Мы-то тут при чем?

И никого мы танками не давили. Танки и прочие БМП в город не вошли. Больно надо еще на них моторесурс тратить…

— Мехвод! — крикнул Глушкову довольно хохочущий Фил. — А ты почему свою лошадку бросил?

Тот тем временем сунул свой красный флаг наиболее гордому эсэсовцу и заставил его маршировать по площади, распевая гимн Советского Союза. «Союз нерушимый республик свободных…» От страха у эстонца даже акцент пропал.

— Товарищ лейтенант! Я первый раз за границей! Попросил ребят присмотреть! Когда я еще в Таллине побываю?

Хочешь посмотреть мир? Совершенно бесплатно? Программа «Все включено!». Генеральный спонсор — Министерство обороны Российской Федерации.

Вечером этого же дня полковник Российской армии Виктор Сенников, комендант города Таллина, столицы новоявленной Эстонской области, отдал первый свой приказ:

«Перенести Бронзового солдата на прежнее место. Все расходы возлагаются на принимающую сторону».

Долго мы задерживаться в столице Эстляндии не стали. Командование оставило небольшой гарнизон и отправило нашу колонну дальше. Единственное, что успели мы — распечатать-таки несколько фоток в той самой гостинице. Фил умница. Когда побежал на престарелых нацистов — щелкал на бегу. Исторические кадры должны получиться.

Особенно меня впечатлил один — перекошенное лицо какого-то старика. В глазах эсэсмана плескался дикий ужас, а из искривленного рта стекала струйка слюны. Ну и кающийся хрен с красным флагом в руках, покорно поглядывающий на чумазого мехвода, — тоже хорош.

Сволота, блин.

А потом колонна двинулась дальше на запад. Что-то там происходило, раз нас так гнали. Очень мне это все напомнило знаменитый бросок десантников на косовский аэродром. Помните, в Сербии тогда? Как мы тогда гордились за нашу армию… А теперь вот сами!

Шли без остановок. Физиология, однако, давала о себе знать. Вы не поверите, но орошение придорожной травы мы производили прямо с брони. Само по себе сидеть на несущейся БМП — довольно сложная штука. Ну а сам процесс слива солдатского радиатора превращался в акробатический этюд. Впрочем, чего-то я увлекся…

Эстонцы по-прежнему бесстрастно стояли вдоль дорог, когда мы проезжали населенные пункты. Стояли и взирали исподлобья.

В русских же хуторах и деревнях нас забрасывали цветами! Честное слово — такое чувство, как будто снимаюсь во фронтовой хронике сорок пятого года. Мурашки по коже! А в одном селе мне разбередил сердце какой-то старик.

Он стоял около своего дома, вытянувшись по стойке «смирно». На старом, еще советском, мундире, блестело несколько медалек — какие точно? — я толком не разглядел. Одну только узнал. «Отважную».

Старик стоял, и рука его дрожала, приложенная к такой же старой пилотке. Левая. Потому как пустой правый рукав был заткнут за поясной ремень. А за низким заборчиком стояла его бабка. Крестилась и кланялась в пояс. Кланялась и крестилась. Старика обдували могучие и вонючие клубы сиреневого дыма от наших машин. Но он не морщился, а даже с каким-то наслаждением вдыхал запах сгоревшего дизтоплива. По морщинистому лицу его стекали слезы.

Следующая за нами «бээмпэшка» вдруг тормознула. Оттуда выскочил какой-то летеха и положил к ногам старика туго набитый солдатский сидор. Потом крепко обнял его и лихо запрыгнул обратно.

Первый раз нас обстреляли на подходе к эстонско-латвийской границе. Из небольшого леска вдруг ударила пулеметная очередь. Слава Богу, пулеметчик оказался неопытным. Очередь прошла выше — слишком ствол задрал. Останавливаться мы не стали. Колонна ощетинилась такой стеной огня, что лесок просто исчез. КПВТ перерезает стволы деревьев не хуже «Хускварны». Гринписа на нас нет… А танки даже не соизволили башни повернуть.

Смелый был эстонец. Смелый, но глупый. Хотя… С другой стороны, разве не так поступали наши деды в сорок первом?

Впрочем, наши деды не сжигали деревни вместе с людьми.

Господи… Какая была вонь! Она перебивала все на свете, когда мы вошли в выгоревшую деревеньку.

Живых там не было.

Это была первая остановка нашей колонны. В вечернем свете мирно заходящего солнца дотлевали остатки домов, сожженных вместе с их жителями.

Пока солдаты проверяли развалины, мы с Филом мотались по этой бывшей деревеньке. Он снимал. Я запоминал. Какая же сволочная работа — быть журналистом. У меня мутилось в голове от увиденного. Фил был бледный как смерть. Солдатики наши по очереди блевали.

Всякого я навидался. Делал репортажи с пожаров, с аварий. Было дело, три машины столкнулись на Казанском тракте. Девять погибших. Из них два ребенка. Да. И там мне было плохо. Очень плохо. Но тут… Как же я не хочу об этом рассказывать. Но надо. Надо написать статью. Потому как журналисты — это тоже солдаты. Солдаты информационной войны.

Пока наши мотострелки стаскивали обугленные трупы в одну кучу, время от времени падая в обморок, пока наш командир связывался с командованием, объясняя ситуацию, я сидел и долбил заметку на своем нетбуке. Долбил, пытаясь не потерять сознание. «Терпи, сволочь! Терпи!» — приказывал я себе. Я ее тут приведу, эту статейку. Хорошо?

Нацизм возвращается

Колонна российских миротворческих войск под командованием полковника Астахова шла ускоренным маршем через Эстонию в район сосредоточения.

В одной из деревень наши солдаты столкнулись с ужасающим возвратом средневекового нацизма в эстонском исполнении.

Эта деревня была населена «гражданами второго сорта». То есть — русскими. Если до войны их преследовали морально и экономически, то сейчас эстонские фашисты прибегли к физическому уничтожению.

Семьи «унтерменшей» были заперты в своих домах. Старики, женщины, дети — обычные мирные жители. А потом их подожгли. Лучше любых слов об этом расскажут фотографии военного корреспондента Н. Филимонова. По этическим причинам мы не можем опубликовать все фотографии. Полный архив вы можете скачать на сайте нашей газеты. Будьте осторожны при просмотре. Женщинам и детям смотреть… НЕЛЬЗЯ!

Ситуацию прокомментировал полковник Астахов:

— Как вы считаете, кто был способен на такое?

— Войск противника здесь просто нет и быть не может. Выводы, конечно, сделает следствие. Однако можно утверждать, зная национальную политику бывших властей Эстонии, что это сделали так называемые «силы национальной самообороны» либо политические организации националистического, простите, нацистского толка.

— Какова будет реакция миротворческих сил России?

— На этот вопрос я ответить не могу, так как не хватает компетенции.

— И все же?

— При столкновении с бандитами мы будем вынуждены применить оружие в целях защиты мирных граждан.

Единственный вывод, который можно сделать, видя такие зверства, что подобное могут делать те, кто потерял человеческий облик. А значит, они не подлежат суду и должны расстреливаться на месте как дикие звери. Женевская, Гаагская и прочие конвенции не должны распространяться на нелюдей.

Алексей Иванцов. Военный корреспондент.

На самом деле разговор проходил совершенно не так.

С полковником я столкнулся, когда осматривал очередные дымящиеся развалины.

— Что …ть, журналист х…ев, пишешь? Ты …ть, ты нах…, ты напиши от меня лично! Я …ть, каждого е…ого эстонца лично е…ну, если му…чье это злое…чее мне с оружием попадется. X… я клал на всю эту пи…братию со всеми б…дскими правами человека и пе…растичной толерантностью. Я в горло столько х… в им натолкаю, что сс…ться будут кровью триста лет подряд! Понял, козел? И попробуй хоть слово изменить, раком поставлю!

Увы. Пришлось изменить. Иначе цензура не пропустит.

После этого полковник лично застрелил единственного человека, оставшегося в живых из этой деревни.

Я не могу сказать — мужчина это был или женщина. Тело обгорело так, что, казалось, дышит какое-то обугленное бревно. Но оно дышало. Меня до конца жизни, наверное, будут преследовать эти кошмары. Хриплое дыхание. Красные трещинки, разрывающие при каждом вздохе обугленную плоть. Твою мать… Стопроцентные ожоги четвертой степени. Полностью сгоревшие конечности. А тело еще дышит. И без сознания. Мы ничем ему не могли помочь, этому человеку. Ничем. Наши полевые медики только развели руками. Полковник лично выстрелил в обугленную голову, целясь между лопнувшими от дикого жара глазами.

Может быть, я зря все это помню?

Алекс Кшетуский. Бортстрелок

Ночь. Да… «Встреча на Эльбе» прошла удачно — раненых американцы отправили в госпиталь белорусской армии, а эскадрилью попросили работать по профилю в интересах армии РБ. До вечера сделали два вылета, потом небольшой отдых — натовцев накормили в столовой на авиабазе — впервые за три дня поели горячего и вспомнили, что такое чай. А затем все снова — вылеты за ранеными. Когда стемнело, прибавилось работы — большинство вертолетов Ми-8 не было готово к ночным полетам и тем более — посадкам на необорудованные площадки.

— Это «медэвак», прошу обозначить свое местонахождение и посадочную площадку!

Вертолет наворачивал круги, ища вызывавшее медиков подразделение. Внизу шла перестрелка — белорусские позиции были очень хорошо заметны — союзники буквально подавляли «колбасников» шквалом огня.

И тут под бортом вспыхнули две зеленые ракеты. Кшетуского аж ослепило.

— Черт, идиоты! Да вижу я вас! Черт! Заходим на второй! — Белорусы обозначили себя ракетами, ослепив и пилота, который их в ПНВ превосходно видел. Пришлось отложить посадку.

Сопровождавший нас офицер из ВВС Белоруссии тут же обматерил тех, кто был на земле, и попросил больше не слепить пилота — в американской армии места посадки было принято обозначать по-другому.

Пока Кшетуский пытался выгнать зеленых зайчиков из глаз, «вертушка» коршуном рухнула на посадочную площадку. К ним тут же потащили раненых.

— Сюда, — первый сержант и офицер-белорус помогали разместить их в отсеке. Раненые в большинстве были молодыми ребятами, зачастую казалось, что это были подростки, которых облачили в камуфляж на пару размеров больше, чем надо. Грязные, окровавленные, они были или в шоке, или без сознания.

И в таком же духе весь день. Жара… Кровь, кажется, впиталась в пол отсека. Ее запах не выветривался ничем.

Одесса. Военный пенсионер Сергей Акимов

Поехал на старую работу.

Самвел был на совещании у начальника управления. Зашел в свой бывший отдел, девчата обрадовались, нарассказывали, что меняется у них с началом войны. Оказывается, по десятку офицеров от каждого учреждения срочно переводят во вновь создающиеся лагеря для военнопленных. Первые сотни пленных уже появились, а ожидаются десятки тысяч. Вот для них и планируют создавать лагеря — пусть отстраивают разрушенное. А на вакантные должности решено привлечь пенсионеров. Девушки выдвинули мою кандидатуру — пять лет работали дружно и еще могли потрудиться, да по возрасту меня попросили уйти.

Слегка офонарел: война еще только началась, а начальство уже так далеко в будущее заглядывает! С другой стороны, хорошо — значит, сомнений в нашей победе нет.

Дождался Самвела, переговорили. Он подтвердил уже известную мне информацию и официально предложил вернуться на службу в качестве вольнонаемного. Выпросил день на размышления — и не против вроде, но и что-то смущает…

Поехал домой. Город выглядит непривычно — окна заклеены полосками бумаги и скотча крест-накрест, реклама выключена. В трамвае говорят, что ночью уличное освещение отключают. Постановлением городской власти объявлен режим светомаскировки — могут, мол, быть бомбежки. Откуда? Румыны боевые действия прекратили, а немцам не до Одессы — им и на фронте забот хватает. Как всегда, власть принимает меры с запозданием. Проще при обнаружении неизвестных самолетов отключать свет централизованно. На предприятиях, связанных с выпуском оборонной продукции, набирают рабочих, да и остальные заводы оживились — по радио и телевидению то и дело объявления: требуются токаря, слесари, сварщики, прессовщики и т. д. Где их сейчас взять? Почти двадцать лет рабочие кадры в стране практически не готовили, а теперь они вдруг понадобились. Еще одна проблема — торговцев больше, чем рабочих. И однозначного решения не видно.

Да, война — это безоговорочно плохо. Но она ставит такие вопросы, которые замалчивались годами, задвигались в тень, забалтывались, а теперь их придется решать, и решать срочно.

Дома — опять к телевизору. Показывают кадры бомбежки Берлина дальней авиацией. Ту-22М3, Ту-95 и Ту-160, идя на высотах десять-двенадцать километров, сбрасывают ОДАБ большой мощности. Внизу — море пожаров, весь город затянут дымом. Подобные удары нанесены и по ряду других крупных промышленных центров — Мюнхену, Руру, Гамбургу, Данцигу. Даже становится жалко немцев — от бомб объемного взрыва укрытия не спасают…

Константин Зыканов, сотрудник прокуратуры, Ганцевичи

Время для нас с Андреем тянулось очень медленно. Все-таки было как-то не по себе оттого, что опера, Саня и даже его малолетние охламоны поехали туда, откуда кто-то из них может не вернуться, а мы — два взрослых мужика — остались на базе, в тепле, уюте и полной безопасности. Пытались себя заставить пойти пообщаться с Отто, но душа почему-то не лежала. Пытались заняться делом — нас хватило на то, чтобы вернуть на место звездочки, выдранные еще перед Крысаничами, и пришпандорить шевроны при помощи клея «Момент», обнаруженного в ящике стола вместе с другими канцелярскими принадлежностями — офицерской линейкой, курвиметром (извиняюсь, не я такое название придумал), набором цветных карандашей и блокнотами. То ли кто-то забыл, то ли спецом для «крючков» держат. Покурили. Выпили кофе. Еще покурили. В конце концов, утомившись выкуривать одну сигарету за другой и поглощать растворимый кофе чашку за чашкой, мы разбрелись по комнатам. Я лег на диван, включил телевизор и… уснул. Да, банально уснул. Особенность организма такая — кофе, а тем более — растворимый кофе, на меня почему-то действует похлеще любого снотворного. Проснулся внезапно — снился какой-то дикий кошмар, и в течение пары минут не мог понять, кто я, где я и зачем этот гад поливает на меня из чайника.

— Ну, ты и спать! — Андрей кинул мне полотенце, висевшее на спинке кровати. — Вставайте, граф, вас ждут великие дела. Дежурный звонил, наши вернулись.

— Фррр, — только и смог сказать я в ответ, вытирая с лица остатки воды. Мало того, что майка — хоть выжимай, так еще и покрывало, на которое я улегся, не раздеваясь, только сняв куртку, было мокрым насквозь. — Ты соображаешь вообще, что делаешь?

— А по-другому не получалось. Я тебе и кричал, и уши тер, и за ногу дергал — ты что-то буркнешь в ответ, на другой бок повернешься и дальше массу давишь.

— Садист. Что у наших?

— Пока не знаю, дежурный тоже не в курсе был, так что поднимайся, одевайся и потопали — они у КПП разгружаются.

Дойти до КПП мы не успели. Навстречу нам уже двигала сладкая парочка — Вова и Игорь. Как-то они за последние дни спелись, к чему бы это?

— Ну что?

— Все в норме, как доктор прописал. Немцев захомутали, девочка — цела, папа ее — не совсем цел, конечно, но жить будет, его уже перевязывают.

— Наши все целы?

— Наши-то? Почти. Не считая того, что Грине, похоже, нос сломали. А «не наши» — не все. Перетренировал Саня своих, перетренировал. Они немецкую группу прикрытия к себе метров на 15 подпустили — и с десяти стволов в упор. Мясо.

— А кто Гришу-то так сумел?

— О! Ключевой вопрос! Это их бугор его приласкал — он чуть дальше в лесу сел, и когда наш «фейерверк» сработал, ему не сильно досталось, короче, когда стали немцев собирать и укладывать, он очухался. Гриша как раз над ним наклонился, ну и получил — тот ему головой прямо по сопатке. Гриша, конечно, его повязал, но как приехали — сразу в санчасть, лед прикладывать.

— А с радистом как прошло?

— Середина на половину. Алекс с ним по-немецки минут десять разговаривал, а потом — бац — выстрел. Мы ломанулись, а он уже готов. Застрелился, короче. Из «ТТ» прямо в висок. Алекс переживает сильно — не смог убедить. Но этот-то, который командир их — ну фрукт, чистый фрукт. Сейчас такой концерт на КПП закатил — любо-дорого посмотреть, — ответил уже Игорь.

— Какой концерт?

— Он, пока мы обратно ехали, ругался на чем свет — «быдло большевистское, твари, хамы» и так далее. Остальные — приличные люди, лежат в отключке в кунге на полу, а этот — ну не замолкает. Саню это достало, он ему пинка отвесил — заткнись, говорит, надоел. А тот — еще больше разоряется, матом — да так, знаешь, виртуозно, что студенты ржать стали. Тут у Старого терпение лопнуло, он ему слегка двинул — тот вырубился. Приехали, из машины стали вытаскивать — здесь уже, на КПП, он очухался, флаг трехцветный увидел, в осадок выпал, глаза таращит, что-то сказать силится, а тут к КПП, как на грех, дежурный по части подвалил — в погонах. Этот демон от нас вырвался, к дежурному бросился — пытается с ним в десны жахаться, орет «я знал, я знал». Дежурный от него шарахнулся — видать, решил, что педерасты атакуют, а тот — за ним, так и пытается ему засос поставить. Неудобно, конечно, в наручниках-то, но — пытается. Потом остановился и этак властно, дежурному: «Господин штабс-капитан, извольте приказать вашим нижним чинам меня немедленно освободить». А дежурный капитан услышал, что его в «штабные» записали, стоит — слова сказать не может. Видимо, думает, что мы каких-то психов из лесу притаранили. Словом, взяли мы этого клоуна — и в любимый каземат. Сейчас его там прикуют, как следует, чтобы не быковал — и он в вашем распоряжении. А мы — спать, сил больше нету.

Пообщавшись с остальными ребятами, в красках повторившими нам уже услышанный от Вовы рассказ, мы пожелали им приятных сновидений и первым делом направились в санчасть — проведать Гришу. Но опоздали: дверь в санчасть оказалась закрытой изнутри, а из-за двери доносилось какое-то подозрительное сопение. Клювик, говорите, Грише ремонтируют? Ну-ну. Клювик-то у него, похоже, вполне гмм… работоспособен.

Потоптавшись немного перед закрытой дверью, подергав ее за ручку, постучав, позвонив в звонок, мы плюнули на это дело и отправились к «клиенту», который с нетерпением ожидал нас в допросной. С ним в комнате находились два студента и Саня — он, несмотря на усталость, все-таки решил продолжить общение с таким любопытным экземпляром.

Увидев нас — в форме, хоть это и был камуфляж, с трехцветными шевронами на рукавах (погоны ему, сидя на стуле, разглядеть было сложно, точнее — просто невозможно), он завопил:

— Господа! Это какое-то недоразумение — я же свой. Позвольте представиться: генерального штаба подполковник Суховеев! Прикажите же, наконец, меня освободить!

ПРОТОКОЛ допроса подозреваемого

25 июня 1941 года, гор. Ганцевичи Брестская обл. респ. Беларусь

Допрос начат: 06 ч. 00 мин.

Допрос окончен: 08 час. 15 мин.

Старший следователь по особо важным делам ОРОВД СУ СК при Прокуратуре РФ по г. Санкт-Петербургу старший советник юстиции ……

В помещении в/ч 03522

в соответствии с частью второй ст. 46, ст. 189, 190, частью первой ст. 223-1 УПК РФ допросил по уголовному делу № 02–41 в качестве подозреваемого:

1. Фамилия, имя, отчество: Суховеев Роман Аркадьевич

2. Дата рождения: 18.04.1884 г.

3. Место рождения: г. Клин Московской губернии

4. Место жительства, регистрации: г. Берлин, Потсдамская улица, д. 22, кв. 4

5. Гражданство: подданный Российской Империи, Германской Империи.

6. Образование: высшее военное, в 1913 г. окончил Императорскую Николаевскую Военную Академию.

7. Семейное положение, состав семьи: женат…

8. Место работы или учебы: 800-й учебный полк особого назначения «Бранденбург» (Lehrregiment Brandenburg z. b. V. 800)

9. Отношение к воинской обязанности: военнообязанный.

10. Наличие судимости: не судим.

11. Паспорт или иной документ, удостоверяющий личность подозреваемого: отсутствует.

12. Иные данные о личности подозреваемого: подполковник Русской императорской армии, воинское звание в Вермахте — гауптман.

Подозреваемый: Суховеев.

с участием заместителя прокурора …… района г. Санкт-Петербурга старшего советника юстиции ……

Участвующим лицам объявлено о применении технических средств: диктофон (модель), видеокамера (модель).

Мне разъяснено, что совместными Указами Президента РФ № 123-41, Указом Президента РБ № 213-41 от 24.06.1941 г. действие ч. 4 ст. 46 УПК РФ, ч. 3 ст. 49 УПК РФ, Главы 16 УПК РФ и соответствующих статей УПК РБ на территории Брестской области респ. Беларусь приостановлено.

Мне разъяснено, что в соответствии со ст. 51 Конституции Российской Федерации я не обязан:

свидетельствовать против самого себя, своего супруга (своей супруги) и других близких родственников, круг которых определен п. 4 ст. 5 УПК РФ.

Подозреваемый: Суховеев.

Подозреваемому объявлено, что он подозревается в совершении преступления:

Не позднее 23 часов 30 минут 22.06.1941 г. Суховеев Р. А., не отказавшийся в установленном порядке от подданства Российской Империи (гражданства Российской Федерации, Республики Беларусь), имея умысел на совершение государственной измены, был заброшен в составе разведывательно-диверсионного подразделения 800-го учебного полка особого назначения «Бранденбург» на территорию Брестской области респ. Беларусь с целью шпионажа, выдачи государственной тайны либо иного оказания помощи иностранному государству, иностранной организации или их представителям в проведении враждебной деятельности в ущерб внешней безопасности Российской Федерации. Не позднее 02 часов 30 минут 24.06. 1941 г. Суховеев Р. А., действуя в составе организованной группы — разведывательно-диверсионного подразделения 800-го учебного полка особого назначения «Бранденбург» Вооруженных сил Германии, по адресу: Ганцевичский район Брестской области респ. Беларусь, 15-й километр автодороги Ганцевичи — Хотынычи (трасса Р-105) — совершил захват заложника — несовершеннолетней гражданки РБ Силаевой О. С., с целью понуждения ее матери — Силаевой С. Б. — совершить действия, направленные на передачу противнику сведений о перемещении воинских контингентов ВС РФ, ВС РБ, в целях последующего совершения им (Суховеевым Р. А.) диверсии — то есть взрыва, поджога или иных действий, направленных на разрушение или повреждение предприятий, сооружений, объектов транспортной инфраструктуры и транспортных средств, средств связи, объектов жизнеобеспечения населения в целях подрыва экономической безопасности и обороноспособности Российской Федерации, то есть в совершении преступлений, предусмотренных ст. 275, 281 ч. 2, 206 ч. 3 УК РФ (аналогичными статьями УК РБ).

Подозреваемый: Суховеев.

По существу подозрения могу показать следующее:

В полку «Бранденбург» служу с момента создания подразделения. 10 января 1940 года был сформирован 800-й строительно-учебный батальон особого назначения (нем. Baulehrbataillon z. b. V. 800), состоящий из четырех рот. Роты дислоцировались в четырех пунктах, впоследствии место дислокации одной из рот — город Бранденбург-на-Хафеле — дало название всему подразделению («Бранденбург»), Наименование «строительно-учебный» было присвоено для конспирации. 1 июня 1940 года батальон был развернут в 800-й учебный полк особого назначения «Бранденбург» (нем. Lehrregiment Brandenburg z. b. V. 800), наименование «учебный» — по-прежнему для конспирации. Полк состоял из трех батальонов, дислоцировавшихся раздельно — в Бранденбурге, Вене, Дюрене. Первым командиром полка «Бранденбург» был майор Кевиш, затем (с октября 1940) — майор фон Аулок, с 30 ноября 1940 — подполковник Пауль Хелинг фон Ланценауер. Полк «Бранденбург» непосредственно подчинен управлению внешней разведки (нем. Amt Ausland/Abwehr II) Верховного командования Вермахта. В отряды набираются помимо лиц немецкой национальности, соответствующих всем (весьма жестким) физическим требованиям, фольксдойче других стран, владеющие соответственно двумя языками, а также лица всех прочих национальностей, одобрявших политику Рейха. Их задачи — использование в тылу противника в диверсионных целях, переодетыми в форму врага и знающими язык — для его дезориентирования. В подразделении «Бранденбург» солдаты помимо постоянной лингвистической практики, осваивают: рукопашный бой, работу с картой, взрывное дело, маскировку на местности, тактику боя в одиночку и малыми группами, навыки изготовления фальшивых документов, тактику засад, борьбу с танками, доскональное изучение своего и трофейного стрелкового оружия. Принципом работы «Бранденбурга» является отказ от ограничений в законах ведения войны. Можно все, что ведет к результату, даже если это противоречит морали. Допускается: применение любых видов оружия, пытки при допросе пленных, захват заложников, убийство женщин и детей, террор против некомбатантов и ряд других мер. Принципом ведения боя является тактика работы в «боевой двойке» или «работа в паре». Двойки тренируются во взаимодействии в составе подразделения из 12 человек (условно-боевое отделение). Эти отделения формируются в тактическое боевое подразделение из 300 человек — батальон. Главные задачи «Бранденбурга» в условиях военных действий: диверсии в тылу противника, глубокая разведка, уничтожение коммуникаций, захват мостов, аэродромов, бункеров, стратегических объектов любого уровня охраны, уничтожение узлов связи, ликвидация офицерского состава высокого ранга, террор против гражданского населения — для создания панических настроений и усиления хаоса, подрывы железнодорожных путей, уничтожение складов с амуницией, продовольствием, боеприпасами, добыча «языков».

Допрос подозреваемого прерван в связи с необходимостью приема пищи.

Подозреваемый: Суховеев Р. А.

Перед началом, в ходе либо по окончании допроса подозреваемого от участвующих лиц заявлений не поступало. Протокол прочитан лично. Замечаний к протоколу не имею.

Подозреваемый: Суховеев Р. А. Участвующие лица: подпись Следователь: подпись

— Господа! Это какое-то недоразумение — я же свой. Позвольте представиться: генерального штаба подполковник Суховеев! Прикажите же, наконец, меня освободить!

— Ребятки, дайте нам с дядей поговорить, — Андрей кивком головы предложил охранявшим Суховеева бойцам выйти, — за дверью подождите, пожалуйста. Один — на месте, а второй — на полчаса свободен, потом поменяетесь.

Студенты, козырнув (ишь ты, уже настропалились), вышли из помещения, наградив подполковника «добрыми» взглядами — судя по всему, за время совместного пребывания с Суховеевым в «каземате» они узнали о себе много нового, и вряд ли это новое было добрым и светлым.

— Господа, а как же я?

— Во-первых, гражданин Суховеев, при обращении к любому из нас вы должны употреблять обращение «гражданин следователь». Во-вторых, а почему вы решили, что мы испытываем хоть какое-то желание вас освободить?

— Но как же… Я же сам видел трехцветный флаг… Да и на шевронах у вас — тоже он. Пусть не треугольный, как у нас, в Добровольческой, был, но ведь трехцветный, не большевистский! Я так понимаю, что вторжение Рейха привело к тому, к чему и должно было привести — Советы рухнули, только так я могу объяснить и флаг, и шевроны.

— О «советах» мы с вами поговорим позднее. Я хочу сразу объяснить вам сложившуюся ситуацию: вне зависимости от существующего в России (искорка надежды в глазах диверсанта), да, именно в России, режима, гитлеровская Германия воспринимается гражданами страны, вне зависимости от их политических пристрастий, в качестве врага, а вы… вы встали на сторону этого врага для того, чтобы участвовать в нападении на страну, которая является вашей Родиной. — Избранную мною линию поведения продолжил Андрей. В «злого» и «доброго» играть не будем — смысла нет, к таким трюкам его готовили, возможно, не только в Абвере, но и эээ… пораньше, все-таки генштабистом представляется.

— Но позвольте! Как вы можете видеть врага во мне — человеке, который уже двадцать лет прилагал и прилагает все усилия к тому, чтобы ликвидировать большевизм? Если у вас это получилось сделать внутри страны, не нужно забывать о тех, кто потратил свою жизнь на то, чтобы создать вам внешние условия для достижения цели. Мы, пусть разными путями, делали одно и то же дело. Может быть, вы мне не доверяете? У вас тут есть хотя бы один комиссар? Освободите меня, дайте мне пистолет, и я вам докажу, что заслуживаю полного доверия новых российских властей. Раз большевизм свергнут, между Германией и Россией не может быть каких-либо разногласий, настолько значимых, чтобы был смысл продолжать войну, а мое звание в германской армии только поможет установить контакт с властями Рейха. Пусть я всего лишь гауптман, но меня лично знает адмирал, и не только адмирал — я знаком со многими деятелями партии. Поймите же, наконец, что, удерживая меня, вы тратите драгоценное время.

— Комиссар, говорите? Есть, как не быть. Называется, правда, по-другому — заместитель командира части по работе с личным составом, но — есть.

— Что?! Вы хотите сказать, что в вашем полку среди офицеров есть правоверный большевик и он еще жив?

— Андрей, ты не в курсе политических предпочтений местного замполита?

— Абсолютно нет, меня они как-то не интересуют. Кстати, я на последних выборах голосовал за коммунистов — «ЕдРо» или эсэры меня как-то не вдохновили, а Жирика я после известной тебе истории терпеть не могу.

— Объясните, что здесь происходит? Кто вы такие? О чем, черт возьми, вы вообще тут говорите? Как может быть, чтобы большевики терпели трехцветный флаг?

— Да они не только трехцветный флаг терпят, у нас и орлы (хихикнув про себя — все равно вилки для снимания с ушей лапши у него нет и не предвидится) вместо звезд — в Кремле на башнях стоят. А коммунисты — коммунисты заседают в парламенте на Охотном ряду вместе с теми, кого вы бы назвали кадетами или, скажем, обновленцами. Часть коммунистов, кстати, исповедует взгляды, близкие к взглядам Союза Михаила Архангела.

— Слава тебе, господи, — были бы у Суховеева свободны руки — наверное, он бы истово перекрестился, — почему же тогда вы обращаетесь со мной, как с врагом?

— Видите ли, в чем дело, гражданин Суховеев. Мы обращаемся с вами в полном соответствии с вашим статусом — вы и есть для нас враг.

— Но почему?

— Смотри, Андрей, — он еще спрашивает. Неужели не доходит?

— Гражданин Суховеев, мы морально осуждаем тех же большевиков за то, что в борьбе с существовавшим режимом они не брезговали пользоваться помощью внешнего врага. Следовательно, с таким же основанием мы осуждаем и вас — тех, кто считал, что использует внешнего врага для свержения большевизма, хотя на самом деле это внешний враг использует вас.

— Простите, госп… гражданин следователь, не соблаговолите ли разъяснить мне, что означают эти звезды, — Суховеев кивнул в сторону полковничьих погон. — Признаться, я подумал было, что принятые у вас чины соответствуют тому, что было в мое время, однако сейчас вижу, что я несколько ошибся в своих предположениях.

— Эти звезды говорят о моем классном чине в прокуратуре, гражданин Суховеев. Этот чин — «старший советник юстиции» — эквивалентен званию полковника в армии.

— Вы из прокуратуры? Удивительно. Я полагал, что буду иметь удовольствие общаться с офицерами контрразведки.

— Офицеры контрразведки, хотя по аналогии они скорее являются офицерами известного вам корпуса жандармов, возглавляли группу, которая задержала вас и частично ликвидировала ваших подчиненных.

— Группу? А, вы о нижних чинах…

— Между прочим, каждый из этих, как вы выразились, «нижних чинов» — студент не менее чем третьего курса университета, добровольно вступивший в армию после нападения Германии.

— Студенты? Добровольно? Да вы смеетесь надо мной, господа, положительно — просто смеетесь. Такое было возможно в Германии периода Великой войны, но уж никак не в России. Наши студиозы от века были озабочены тем, чтобы гадить существующей власти любыми доступными им способами.

— Не «господа», а «граждане следователи», не забывайтесь. Боец! — Андрей позвал стоявшего снаружи «старослужащего» — кто-то из нас придумал студентам это погоняло, обыграв личность их командира. Старый, когда услышал, чуть от смеха не загнулся — хорошо, говорит, что кульками или пакетами не назвали.

— Боец, какой курс и факультет?

— Третий курс, филологический факультет, товарищ полковник. — При слове «товарищ» лицо Суховеева исказила брезгливая гримаса.

— Филологический? Какими же языками владеешь?

Боец посмотрел на нас — отвечать? Андрей кивнул головой, после чего студент выдал несколько фраз на французском и испанском языках, причем французский подполковник явно понял.

— Да как ты смеешь? Господа, извольте приказать ему… — и замолчал, видимо, поняв неуместность вспышки своего гнева.

— А сменщик твой, он откуда? — продолжал выяснять Андрей. Ну, правильно, надо же и с личным составом поближе познакомиться, совместить, так сказать, приятное с полезным.

— С мехмата, товарищ полковник, на курс старше. У нас вообще гуманитариев мало — я и Серега, остальные — все технари.

— Хорошо. Спасибо, свободен.

— Есть! — Боец, отдав честь, четко повернулся и строевым шагом вышел. А к пареньку-то коллегам надо присмотреться — ишь, как с ходу вник в ситуацию и сыграл все красиво. Есть задатки-то, есть… Нечего такому красавчику в филологах делать, тем более что сейчас много людей для загранки понадобится — как «те, кто был» себя поведут — неизвестно, а те, кто просто «был» — все канули неизвестно куда. Так, что-то мы отвлеклись.

— Ну что, Суховеев, убедились?

— Убедился. Хочу только заметить, что хам, даже знающий французский, не перестает от этого быть хамом.

— Вы получили с его стороны ровно тот ответ, которого заслуживали. — Андрей худо-бедно понимал французский язык — сказывались многочисленные поездки на выездные матчи «Зенита» в УЕФА и общение с приобретенными во Франции и Бельгии друзьями, школьный курс иностранного языка, опять же.

— Так почему же со мной беседует прокуратура, а не контрразведка? Особой разницы, правда, нет — я все равно ничего не скажу из того, что знаю, ни вам, ни вашему НКВД, или как оно у вас там называется.

Мы с Андреем, не сговариваясь, захохотали. Что он нам может рассказать? Группы, выброшенные до двадцать второго июня, пропали. Задачи групп, которые выбрасывались двадцать второго числа, где-то до вечера, известны назубок — «Гугл», то есть теперь — «Яндекс», в помощь. Задач групп, которые немцы выбрасывали после него, он знать не мог — с учетом того, что обстановка стала складываться совсем по-другому, задачи в любом случае изменились. А две группы, руководителем одной из которых был он, уже обезврежены. Так что…

— Что вызвало у вас столь бурную реакцию, господа? Я сказал что-то смешное? Или вы сомневаетесь в моей способности выдержать пытки? — На «беспонтовое» обращение «фраера», а он им сейчас и был, «фраером ушастым» — уши-то вон какие, почти как у генерала Власова (интересная аналогия, кстати, надо бы запросить статистику в ИЦ), — мы уже не отреагировали.

— Андрюха… ха-ха… микроволновка… ха-ха…

Ничто так не действует на допрашиваемого, как искренний смех следователя. Это гораздо хуже, чем разговор на повышенных тонах, топанье ногами и прочие безобразия, типа пресловутой лампы, светящей в глаза — конечно, при условии, что целью допроса является не получение информации, а закрепление доказательств. А уж если смеются, не сговариваясь, двое…

Отсмеявшись, Андрей ответил:

— Видите ли, в чем дело, Суховеев. Ни нас, ни контрразведку абсолютно не интересуют сведения, которыми вы обладаете, — мы знаем о вас все. Понимаете — все, до последней запятой. Давайте сделаем так: я сейчас расскажу вам историю вашего полка — «Бранденбург», а вы, если сочтете нужным, меня поправите.

Опа! В Андрюхином ноутбуке, который он во время нашего разговора подготовил к работе, открылся «вордовский» файл. Я-то стоял у него за спиной — он сел за стол напротив Суховеева — и видел, как этот черт собирается пересказать диверсанту содержание скопированной в «ворд» статьи с сайта «Братишки». Когда это он успел подготовиться?

— Андрюха, ну-ка объясни?

— А что объяснять-то? Пока ты дрых, позвонил дежурный и сказал, что беспроводной инет включили, ну, я и прошелся по десятку сайтов на всякий случай.

— Блин, мог бы предупредить, я бы тоже слазил, почту проверил хотя бы.

— Без толку. Похоже, почтовые серваки еще висят, я смотрел свое «мыло» — пусто, даже спама нету.

Суховеев смотрел на нас, как на идиотов. Куда можно лазить, чтобы проверять почту? Как «мыло» может быть пустым? Что за бред несут эти… эти…

Выражение морды его лица опять сподвигло нас на истерический смех.

— Итак, господин Суховеев, слушайте меня внимательно: 10 января 1940 года был сформирован 800-й строительно-учебный батальон особого назначения (нем. Baulehrbataillon z. b. V. 800), состоявший из четырех рот. Роты дислоцировались в четырех пунктах, впоследствии место дислокации одной из рот — город Бранденбург-на-Хафеле — дало название всему подразделению («Бранденбург»), Наименование «строительно-учебный» было присвоено для конспирации. 1 июня 1940 года батальон был развернут в 800-й учебный полк особого назначения «Бранденбург» (нем. Lehrregiment Brandenburg z. b. V. 800), наименование…

Когда Андрей закончил чтение, красный, тяжело дышащий Суховеев был, по-моему, близок к обмороку.

— Господа… Этого же просто не может быть… Вам известно все — абсолютно все…

Естественно. В статье была масса подробностей — таких, о которых, по мнению диверсанта, могли знать только участники описывавшихся событий. Нас, правда, эти подробности не интересовали — безобразия, учиненные «Бранденбургом» в той же Франции, предметом нашего ведения не являлись. Пока не являлись.

— Господа… Прикажите все-таки расстегнуть наручники — слишком давят, затекли руки — и дайте, бога ради, платок и стакан воды, если можно.

— Отчего же только воды? Если вы намерены сотрудничать со следствием, то мы можем предложить вам даже стакан виски или коньяка. — А вот это правильно. В такой ситуации «клиента» пора «размягчать». Не очень этично, правда, зато надежно и практично. В связи с отсутствием оперов наливать виски придется самим. Или…

— Боец!

В комнату вошел на этот раз уже «математик».

— Слушаю, товарищ полковник!

— Боец, перестегни задержанного, ну вот хотя бы сюда…

У стола были достаточно толстые металлические ножки, к одной из которых боец пристегнул правую руку Суховеева.

— Так. А теперь, будь любезен, дождись сменщика и сгоняй к нам в домик — знаешь, где мы остановились? Там в холодильнике стоит «Блэк», принеси сюда бутылочку, если не сложно.

— Хорошо, товарищ полковник, сделаю, — студент вышел.

— А дисциплинка-то у вас хромает, — не преминул подметить Суховеев.

— Что вы хотите? Ребята в армии четвертый день.

— Четвертый день? На четвертый день они ухитрились ночью расстрелять подготовленных диверсантов?

— Они с третьего курса проходят военную подготовку во время обучения (об использовании ПНВ говорить, пожалуй, не стоило).

— Даже так? Наверное, в этом есть смысл, раз эта подготовка приносит такие плоды. Дайте же платок, господа.

Платка у нас не нашлось, поэтому Суховееву была предложена гигиеническая салфетка, вызвавшая новую порцию удивления.

— А…

— Перейдем все-таки к сути разговора. Несмотря на то, что мы сочли возможным удовлетворить некоторые ваши просьбы, советую вам не забывать о том, что наше отношение к вам, как к человеку, ставшему на сторону врага в борьбе против своей Родины, абсолютно не изменилось. Так что советую помнить, что все, что вы будете говорить, обязательно будет использовано против вас в скором, но справедливом суде.

— Не вижу смысла запираться. Раз вы знаете то, что знаете, — молчать мне никакого резона нет. Я готов.

— Фамилия, имя, отчество, дата и место рождения?

Андрей уже успел заполнить шапку протокола допроса подозреваемого — поставил дату, время, место проведения допроса, указал свою должность и классный чин. Постановление, наверное, позже накатает — интересно, правда, где номер дела возьмет — канцелярии-то здесь нет, в учетную группу местного УВД разве что обратиться… Нет, номер дела тоже вписан — 02–41.

— Откуда? — спросил я, показав пальцем на номер.

— А на сайте нашем «разблюдовку» повесили, оказывается, кроме нашей, еще пять групп сформировали, каждой — по десять номеров пока что выделили. Ну а так как мы первые, то номера с 1-го по 10-й — наши.

Странно. А куда он первый номер дел? Ладно, об этом потом.

— Вы готовы записывать? Я Суховеев Роман Аркадьевич, родился 18 апреля 1884 года в городе Клин Московской губернии…

После перерыва на завтрак мы продолжили допрос Суховеева. В его группе часть диверсантов русским языком владела плохо, поэтому по нашей просьбе из Минска приехал (своим ходом, надо отметить) переводчик — очередной студент-филолог, на этот раз — типичный «белобилетник», судя по стеклам его очков. Подполковник ничего особо нового для нас не сказал — находясь в подавленном состоянии, он абсолютно чистосердечно поведал как о мотивах, подвигнувших его на захват ребенка в заложники, так и о своем нынешнем отношении к своему поступку. Все объяснялось предельно просто — в своей «священной борьбе» с большевизмом он считал подходящими любые средства — тот же ребенок был для него не более чем большевистским отродьем. О своем поступке он абсолютно не жалел — если бы представилась возможность, он поступил бы точно так же. Выяснилось, что в Абвер он пришел еще в 1936 году, политику Гитлера, связанную с ненавистью к «низшим расам», не одобрял, но был полностью уверен, что этой болезнью Германия переболеет. На самом деле до Германии он успел пожить и в Польше, и во Франции — но предпочел им Германию — французов считал безвольными лягушатниками, а поляков — надменными идиотами, которые не относятся так, как следует относиться, к СССР и коммунистическому режиму. Особенно нас потрясла его фраза о том, что если нужно, чтобы для очищения от коммунистической заразы должна погибнуть половина русских — под «русскими» он понимал всех, кто живет в СССР, от евреев до чукчей, — то это вполне приемлемая цена. Когда мы более подробно объяснили ему существующий в России политический расклад, не вдаваясь, впрочем, в подробности о «переносе», тот факт, что коммунистов после смены строя не стали пачками развешивать на фонарях и уж как минимум — ущемлять в правах, вызвал с его стороны поток желчных замечаний, сводившихся к тому, что его соотечественники — жалкие, несостоятельные в духовном плане люди, которые трусливо спят у параши. Я смотрел на него и думал: «Боже, до чего же он мне напоминает кое-кого из современников. Тех, чей звериный антикоммунизм, преподносимый под соусом „демократии“, может сравниться только с таким же первобытным коммунизмом в исполнении персонажей типа Пол Пота или Анпилова. Ведь это — две стороны одной медали. Это люди, готовые предавать свою страну, уничтожать свой народ ради абстрактной идеи — неважно, какой, коммунистической или наоборот — либеральной. Их принцип — „чем хуже, тем лучше“, и любое его проявление они воспримут как руководство к действию.» Потом мне в голову пришло другое — а что, интересно, скажут о показаниях Суховеева и других таких, как он, — с учетом того, что наша группа — не единственная, я не сомневался, что другие найдутся. Наверняка будут рассуждать о том, что признательные показания выбиты, что он хотел воевать не против своей страны, а против преступного сталинского режима, что он — настоящий патриот, в отличие от всяких графов Игнатьевых и примкнувших к ним Толстых. А почему бы и нет? Если у нас умудрялись делать героев из Семенова или Краснова со Шкуро за компанию, то почему бы не попытаться проделать такую же штуку еще раз — навесив ореол мученика на того же Суховеева. А ребенок… Что для таких делателей, героев возможная смерть какого-то ребенка, слезы какой-то никому не известной белорусской женщины? В крайнем случае, всегда можно заявить, что они жертвы вовсе не «суховеевых», а кровавого режима — причем то, что режим того же Лукашенко, Медведева или Путина — отнюдь не сталинский, их абсолютно не смутит. Когда я, вполуха слушая вопросы Андрея и ответы подполковника, думал над этими вещами, то еще не предполагал, насколько точно мои мысли подтвердятся в самом ближайшем будущем — и при каких трагических обстоятельствах.

После того как закончили допрос командира, принялись за его подручных. Там все было просто — никто лично ничего плохого не сделал — нет, нет, не потому, что не успел, а потому, что и в мыслях не было. Приказ об убийстве девочки и ее отца «в случае чего» подполковник-гауптман отдал радисту, а он — Фриц или Ганс, настолько бел и пушист, что заслуживает как минимум дополнительных прогулок и усиленного питания в ходе пребывания в лагере для военнопленных где-нибудь в Крыму или на Кавказе. Собственно, все, что нам от них требовалось, — это подтверждение того, что Суховеев действительно был готов уничтожить девочку. Между прочим, о своем командире немцы за глаза отзывались с нескрываемым пренебрежением, и слова «русская свинья» были одними из самых безобидных. Следом за диверсантами допросили Свету и Сергея, последнего — в помещении санчасти, ему все-таки сильно досталось, сведения из него выбивали «по полной». К счастью, ничего, кроме общих принципов современной радиолокации и того, что непосредственно относилось к его работе — сетям сотовой связи, — он не знал, и то, что ему пришлось рассказать немцам, они, по-видимому, посчитали недостаточным. Одна из офицерских жен, к счастью, оказалась педагогом — «Герцена», кстати, окончила — и это нам здорово помогло в допросе девочки, как в психологическом, так и в процессуальном плане — норм УПК, касающихся допросов несовершеннолетних, никто не отменял. Работали параллельно — большинство немцев допрашивали опера «по поручению», они же осмотрели вещдоки — ППД, ПД, радиостанции, советскую военную форму — одним словом все, что могло служить вещественными доказательствами.

Следовало бы, конечно, предпринять меры по установлению личностей как Суховеева, так и его подчиненных, но по здравом размышлении мы пришли к выводу, что «Форму № 1», или как там она у них называется, на «клиентов» ни Канарис, ни Мюллер нам не предоставят. Андрей уже задумался, как обойти этот вопрос при составлении обвинительного заключения, но вопрос отпал сам собой. Старый, который постоянно был на связи со своими «приятелями» из республиканского ГБ, ближе к обеду обрадовал нас известием о том, что задержанных диверсантов вместе с наработанными материалами нам надлежит передать местным коллегам, которые уже выехали и скоро будут. Я удивился — они же вроде все на фронте? Оказалось — нет. В связи со стабилизацией обстановки, сотрудников белорусской милиции и КГБ, выживших в первых, самых тяжелых и кровопролитных боях (по телевизору уже передали новость об отделе милиции в каком-то маленьком белорусском городке, сотрудники которого в течение нескольких часов отбивали атаки прорвавшегося немецкого разведбатальона и сумели продержаться до подхода помощи, правда, из всего отдела уцелело лишь семь человек), с фронта вчера отозвали и сразу же кинули на работу «по специальности» — по стране все-таки прокатилась волна уголовной преступности. Так что Андрей быстренько накидал сопроводиловку, постановления о заключении под стражу и со спокойной совестью передал Суховеева со товарищи, а также Отто в руки конвоя — конвой, между прочим, был из СИЗО Белорусского КГБ — нормальный такой конвой, я вам скажу.

— Андрюха, а как же Алекс?

— Алекса мы оставляем. Он нам еще пригодится, — вместо Андрея ответил Володя.

— А как отчитываться будем? Тебе-то — хорошо, с опера взятки гладки, а Андрюху-то по головке не погладят.

— Спокойно! Все продумано, — Андрей, видимо, заранее обо всем позаботился, — ты помнишь, что у этого дела номер — второй?

Понятно. Длительная работа по «бандитским» делам даром не проходит.

— «Семерка»,[2] что ли?

— «Семерка». Я взял номер, накропал постановление по «незаконному формированию», Игорь принял явку, короче, все оформили — комар носа не подточит. Ты, как надзорник, закорючку поставишь? На всякий случай?

— Естественно, поставлю. — Я с готовностью поставил подпись на постановлении о прекращении уголовного преследования Алекса с применением статьи 28 УПК, хотя в принципе Андрюха, конечно, не дознаватель, но моя подпись лучше, чем ничего — руководителя-то следственного органа здесь нет. — А скажут, наверное, что мы с него денег взяли.

— Ага. Половину. Старыми советскими рублями. Остальное попросили в Берлине рейхсмарками отдать, — пошутил Игорь.

— Вот посмотри, Вова, я всегда говорил, что менты колются, как дети. Тебе листочек для «чистухи» дать? — С такими традиционными для нашего круга шуточками мы подходили к столовой. Но на пути к месту набивания желудков нас вновь перехватил Саня — на этот раз вместе с командиром части.

— Товарищи офицеры! Получен приказ о передислокации вашего подразделения. В связи с ликвидацией непосредственной угрозы станции принято решение о переброске вас в район Бреста.

— Бреста? Там же немцы! — сказать, что мы были ошарашены, значит не сказать ничего.

— Пока еще немцы — завтра утром части нашей и белорусской армии переходят в контрнаступление, а к нам перебрасывают роту ВэВэ из России — они АЭС где-то в Нечерноземье охраняли, но так как там обилия диверсантов ожидать не приходится — кинули на подмогу нам. А вам надлежит ехать не немедленно, а только завтра, после приема пищи — у вас есть полдня и целая ночь для того, чтобы отдохнуть. Тем более что, как мне тут сказали, у вас и повод отдохнуть найдется.

Повод? Что это он имеет в виду?

— Под Брестом вам дадут в помощь сотрудников местной милиции — будете разбираться в том, что немцы натворили, — объяснил все как всегда раньше всех узнавший Старый. Неплохо однако, иметь личные контакты наверху — впрочем, это для него «наверху», для нас скорее — сбоку. Но тем не менее…

— Нам? А ты куда?

— Да я тоже с вами, но мы-то не разбираться поедем, а вас от недобитков охранять.

— А, ну тогда ладно.

— Не буду вас больше задерживать, товарищи. — Командир, по-моему, что-то перепутал — это скорее мы его задерживали своими разговорами.

— Да, да, конечно, спасибо, товарищ полковник. Приятно было с вами поработать, благодарны за содействие…

— А вот прощаться — не надо, или вы что — решили «повод» зажать?

Опять двадцать пять. О чем это он?

— Ты что, забыл? — Старый тоже смотрел на меня с удивлением.

Что я мог забыть? Ничего не понимаю. Народ вокруг тем временем начал потихоньку посмеиваться.

— Вот что перенос плюс работа с человеком делают, — назидательно поднял палец вверх Володя. — Скажи-ка мне, какое сегодня число?

— Число? Сегодня четвертый день — так что двадцать пятое.

Смех стал приобретать характер хохота. Андрюха изобразил, что плюнул на пальцы, приложил их к моим вискам и сказал «пшшшш…». Они что, издеваются, что ли?

— Так. Перегрелся на июньском солнышке. Поставим вопрос по-другому: какое сегодня число в допереносном календаре?

— Эээ… двадцать шестое — это первый день, значит, сегодня — двадцать девятое? Двадцать девятое! Боже, ну какой же я тупой. Ведь у меня сегодня день рождения — сороковник стукнул!

— Гражданин, предъявите ваши уши, — окружившие меня со всех сторон опера опасно надвигались, изображая руками борьбу профессора Мориарти.

— Ни за что! Только после пьянки и подарков!

— Вот именно, мне за подарком от части идти надо, а я тут с вами рассусоливаю. — Командир, слегка нам кивнув — а что с этими шпаками церемониться, — проследовал в направлении основного здания.

А мы пошли в столовую. Там, в «специально обученном помещении», нас ждал стол. Нет, неправильно. Там нас ждал СТОЛ.

Александр Суров. Работник компании сотовой связи. Улан-Удэ

На третий день начала войны и до меня добрались. Вечером раздался телефонный звонок. Мама взяла трубку телефона первой.

— Да… Это квартира Суровых, — она выслушала и с каменным лицом убрала трубку от уха. Я все понял без слов.

— Мам, я рыльняк сам себе соберу. Ты куда мой рейдовый убрала? Мам, и не надо ничего печь — ну, не успеешь ты. Да, я пряники возьму, сколько осталось. Мам, а что это ты с валосердином… Тебе плохо?

— Саша! Но ведь это война… Ой… Что делать… — от нее уже чувствительно пахло лекарствами. Она выглядела растерянной и испуганной… Тревожась за меня. Мне стало стыдно, что я повысил на маму голос. Но я ничего не мог сделать…

— Ты же ведь в мирной армии служил. Почему ты…

Тут звонок в дверь, прибежала такая же потерянная Лидия Геннадьевна, наша соседка, тоже вся в слезах — позвонил ее сын — и его забирали. На флот.

Блин… я потерял почти сорок минут, прежде чем смог закончить сборы.

Будто камень упал на сердце. Война…

Что ж делать? А что делать? Уже вручили предписание. Вот оно: листок белоснежной бумаги с двуглавым орлом и штампом военного комиссара. И с приказом: как можно скорее прибыть в военкомат.

Я все же простился с матерью. Мы обнялись, сев на дорожку. Мои руки разжали объятия первыми, а мама все не отпускала.

— Посиди еще.

Запиликал сотовый, пришла смс: «Санчес! Мы только тебя ждем».

— Мама, — я встал. — Я вернусь.

Теперь не оборачивайся… Только не оборачивайся…

— Саня! Давай быстрее, — я на ходу запрыгиваю в битком набитый салон микроавтобуса. Он тут же срывается с места в карьер. Сидим друг на дружке, пьем пиво и водку прямо из горла, динамики орут песни о службе в армии, мы обнимаем своих подружек. У кого есть, а у кого нет — те тоже не грустят — дым в салоне — топор можно повесить, и пахнет не только табаком. Доезжаем до центра поселка — там уже стоят остальные машины наших пацанов. И народ еще подходит — кто поодиночке, кто парочками, кто пешком, кто на машинах — «Жигули», «Нивы», «Тойоты», «Мазды» и другие «японки», микроавтобусы, японские грузовички — вскоре собирается уже приличная толпа. Выбираемся к остальным, чтобы обняться и выпить на прощание. Кто-то уже влез в дембельскую форму с оборванными украшениями и с наспех прикрепленными лычками и значками классности. Если у кого-то есть берет, то он уже лихо заломлен на затылке — погранцы, морпехи, десантура, а нас ротный отучал выделяться. И правильно.

— Саня… — тут я пропущу, ибо нынешняя мова у молодежи нецензурна, если кратко — то «мы им, агрессорам, натянем половые признаки на глаза и заставим моргать».

— Держи, — ребята протягивают мне белый пластиковый стаканчик, до краев наполненный водкой. — Жди… Щас вот… Скажем!

— Пацаны! На нас напали колбасники! Ну (цензура) и что… Наши деды их били?

— Да… Да! — невпопад гудит толпа, тут Белый, вэдэвэшник и мой друг, вдруг резко срывается на крик. — А! Били?! Не слышу (цензура)!

— ДАААААААА! — Огненная вода обжигает глотку, прохожие разбегаются от греха подальше…

Моей спины касается чья-то рука. Чье-то знакомое дыхание и запах хороших духов. Повернув голову, я вижу, что не ошибся — передо мной стоит Женя… Ого, это же наша «мисс надменность», только вот сейчас никакой напускной надменности в ее глазах нет. Читаю по глазам, что она сейчас «ой как жалеет!», что тогда, на днюхе у общей знакомой, отшила меня.

— Саш, а тебя что… тоже? — голосок-то выдает.

— Да, — моя рука ложится на ее плечо. Она вздрагивает как от удара током, краснеет и все-таки тоже обнимает меня.

— Дай, — я отбираю бутылку у уже нетрезвого к этому моменту Белого и доливаю в свой стакан. — Держи, — протягиваю Жене нехитрую закуску: кусок черного хлеба с колбасой, купленной в ближайшем магазине.

От спиртного ее щеки краснеют еще сильней. А когда мы обнимаемся и целуемся, я чувствую, что наши сердца бьются в унисон. И бились они еще издавна, просто одна ждала, а другой не решался.

Спустя некоторое время появляется патруль милиции в полной боевой выкладке — с автоматами, в брониках и касках, и нас просят свалить в военкомат. Мы рассаживаемся по машинам и срываемся с места, с визгом и воем клаксонов, ревом динамиков и гулом сабвуферов.

Как мы добрались до райцентра, я пропущу, ибо это описание не для слабонервных — колонна, длинная, шла с включенными фарами, заезжая на встречку, лихача и обгоняя всех, кого можно… Кто-то высунулся с флагами ВДВ и России. Со стороны можно было подумать, что стая бабуинов справляет свадьбу.

В райцентре машины пришлось оставить вдалеке от военкомата — все было забито припаркованным или просто оставленным на дороге автотранспортом, а хаос по мере приближения нас к нему возрастал — шли провожать своих родных, близких и дорогих людей на войну. Шли и те, в ком нуждалась наша страна — защитники, молодые и старые, пьяные и трезвые, отцы семейств и прыщавые мальчишки. Стоп… вот прыщавых было мало — в основном народ, призванный из запаса. Да и что эти дрищи могут… Автомат-то в руках не держали, а от танка, когда он на тебя, сидящего в окопе, наползает, оглушая грохотом, а ты должен сначала выстрелить по нему холостыми — типа отсекаешь пехоту или портишь триплексы или прицел. А затем, отлежав и отбоявшись свои секунды на дне осыпающегося от тяжести проходящей сверху машины ровика, поднимаешься и швыряешь в пердящую выхлопом корму гранату. Кто-то орал от страха, а кто-то и терял сознание. Это только в фильмах и на словах все смелые.

Не доходя до военкомата, наша компания столкнулась с такими же бухими в пятую точку парнями и вместо драки стала еще пьянее — встретились старые сослуживцы, и так, обрастая народом, «земами» и знакомыми, мы протолкались к воротам военного комиссариата.

Женя прижалась ко мне, а ее красивые и тоненькие пальчики крепко сжали мою руку — как-никак кандидат в мастера спорта по дзюдо. Наставал этот гребаный момент расставания. Все ближе и ближе с каждым шагом.

Стоять и смотреть друг другу в глаза, что-то говорить… И просить Бога подарить еще пять минут… Две… Одну…

— Саня! Идем! — голоса ребят рвут по живому. Женя успевает что-то сунуть мне в руку. И я вижу слезы на ее лице.

Зачем мы играем в эти брачные игры? Чтобы потом вот так вот стоять, даже не успев стать одним целым?!

За воротами комиссариата нас разбили на мелкие группы и отсеяли от провожающих злые как собаки милиционеры и ОМОН, пропустили во внутренний двор — тот был битком набит народом. На меня начал действовать алкоголь, я это понял, когда отирал от воротника губную помаду… Ой… Ик… Блин.

В тепле приемного кабинета меня почти разморило, но я пытался сохранять трезвость мыслей и координацию движений. Протянул свой «военник», подтвердил номер ВУС и после пары формальностей был отправлен на улицу — ждать отправки. Затем была погрузка на автобусы, и в сопровождении машины ГАИ нас повезли в город, на центральный сборный пункт.

Организм быстро восстанавливался, то есть спал всю дорогу — на меня спиртное действует только так, и к тому моменту, когда мы прибыли на место, я прекрасно выспался.

Нас просто вывалили из автобусов на одной из площадок. Я и еще двое ребят распихали самых бесчувственных в теньке, подстелив куртки и подложив под головы «несчастным» сумки — земля-то была еще холодной, несмотря на летнюю жару. Тут очень помог один лейтенант, что отдал приказ своему подчиненному — и тот прибежал с ведрами холодной воды. Над плацем стоял мат-перемат. Ледяной душ быстро отрезвил всех, и нас погнали на склад — получать нехитрое солдатское имущество.

Затем всех, кто прибыл, согнали в один строй и стали разбивать по командам согласно ВУСам и родам войск.

— Команда Кяхта — правый фланг! Команда Иркутск — левый фланг! — расталкиваю своих соседей и выхожу из строя. Кяхта так Кяхта. Нас всех собирают в колонну и гонят на погрузку в подъехавшие армейские грузовики. Успеваю лишь помахать на прощание оставшимся в строю друзьям и знакомым.

Дальше — полевой аэродром и уже стоящие в ожидании нас транспортные вертолеты.

— К вертолетам, повзводно, на погрузку! Бегом… Марш! — Мы заученно, словно только что из части, грузимся в «вертушки». Будто бы еще вчера все отрабатывали.

В голове бьется одна удивительная мысль: «Ну, вот мы и дома!»

И даже шум двигателей ничуть не мешает мне снова уснуть.

Во сне я снова держу Женю за руки.

Подъем провели спокойно, но как положено — быстро. Не слишком торопясь подняться, одеться, обуться, оправиться и только потом надевать «РД», набитые металлоломом. Кто научился — успевает всегда и везде. Из одежды только берцы, штаны и майки. Если есть желание — можно надеть кепи или платок.

Это зарядка и первый день раскачки, поэтому щадящие три километра. Ползком.

Брр, какая земля-то холодная. До такой степени, что кажется, если остановишься, то примерзнешь к ней моментально. Но надо ползти… Пока сержанту не надоест.

А ему не только не надоедает, но и нравится. Поэтому ползет наша рота как червяк — извилисто и по грязи.

— Шевелись, парни! — Голос сержанта бодр и весел. — До завтрака уже двадцать минут, а нам еще обратно ползти! Ну, шустрее, тараканы!

Теперь сам прыгаешь активнее, лишь бы хоть как-то согреться — джамп, вприсядку, кувырки, элементы рукопашной — лишь бы потеть, сгоняя с себя появившийся на гражданке жирок.

Рота сборная — некоторые из тех, кто хрипит и сопит позади меня, уволились в запас аж восемь лет назад. Поэтому кто-то уже пыхтит как паровоз… но все равно ползет к цели.

Легкие свистят, как кузнечные мехи, тело как чужое, руки уже не соображают, что делают. Пру вперед только на втором, нет, шестом дыхании. Уже просыпается внутри уснувшая, казалось — навсегда, но разбуженная, оттого и взбешенная, злость армейского разведчика. Вперед, только вперед…

Кто летает выше крыши?
То спецназ летучей мыши!

Кто-то орет, подбадривая себя и окружающих, речевку, и хотя бы чуть, но прибавляется сил.

До КПП мы полубежим, полуползем, полупрыгаем. «ЭрДэ» буквально притягивают к земле, каждый прыжок все ниже и ниже, встать каждый раз все труднее и труднее, руки, локти, колени, все, что выпирает — все в синяках и ссадинах. Но строй не сломался, не растянулся от начала и до конца — все ушли, все и пришли.

— Ну, давай! Давай, Дима! — сержант Цыденов склонился над замыкающим наш строй парнем и словами, причем цензурными, помогает ему добраться до финиша. Ползущий по-пластунски парень едва-едва перебирает руками и ногами, но в конце концов тоже добирается до ворот КПП.

Закрытых ворот. Дежурный ухмыляется через стекло будки.

— Че встали! Через десять минут построение на завтрак! Голодными, что ли, хотите остаться!

— Ну?! — сержант улыбается.

Ворота на КПП опутаны колючкой сверху, а снизу пролезет разве что Патрон — старая дворняга, что уже пожилым псом провожал меня на дембель. Наверно, он единственный, кто искренне рад, что мы вернулись в часть. Он задорно, для своих лет, тявкает и подает нам пример — пролезает под воротами. Вот старый засранец!

— Лесенка! — Голова колонны, в том числе и я, кидаемся к воротам и падаем на колени. На наши спины встают другие, и уже по их спинам рота перепрыгивает через ворота. С другой стороны тоже «живая лесенка» — чтобы помочь взобраться нам.

Сержант проходит через вертушку, и остаток пути мы пробегаем в спринтерском темпе.

В таком же темпе пройдет весь наш день. Этот и другие дни.

Рота, ввалившись стадом грязных антилоп в расположение, уже через десять минут стоит, построившись, — чистая и свежая. Разве что мокрая, но все равно — чистая.

— Уложились, — сержант разочарованно смотрит на часы, и мы спускаемся вниз, чтобы отправиться в столовую на завтрак. — Хе, всем разрешаю перекурить.

«Чую подъ…ку». Так подумали все. Так что «сержик» на улице снова разочарованно крякнул.

— Ладно, — протянул он. — С песней, шагом марш!

Это не крик! Это не вой!
Это разведка идет строевой!
Наш крик услышат!
Услышав — поймут!
Что всем террористам наступит капут!

Затем еще пару речевок, и, как запевала, я хотел было затянуть нецензурный вариант «У солдата выходной», но тут стали попадаться офицеры и пришлось отвлекаться на всякие там «Рота! Равнение налево, направо, на х…й!» И так далее.

Завтрак.

Космический.

И снова на улицу. Солнышко уже высоко. Хм… Точно, что-то тут не то. Чует моя… «Смирно! Равнение налево!» Развелось офицеров… По виду — их тоже мобилизовали с гражданки. Это ж когда они успели повоевать-то… в Афгане? Или в Первую Чеченскую?

В казарму мы не заходили — проторчали минут пять у курилки, по-нормальному перекурили и привели обувь в порядок.

Построение. Плац забит народом — несмотря на то что все одеты одинаково, опытный глаз мигом вычисляет «ху из ху». Выгоревший камуфляж и загоревшие рожи — нынешние срочники и контрактники. Молодые как всегда — с юбочками, прямыми козырьками.

Рядом уже, и их намного больше, солдаты и сержанты, призванные из запаса — форма уже подшита и местами потерта, несмотря на то что еще сохранила запах армейского склада.

Офицеры, что есть, стоят вместе с кадровыми. Наши — пока отдельной группой. Некоторые еще с сумками — только что прибыли.

Подъем флага, торжественный марш под звуки гимна и обращение командира части к личному составу. Полковник строг и суров, но оригинален.

От него мы и узнаем подробности происходящего в стране.

Так. Мы в 41-м. На нас напали немцы. Нас отправляют стабилизировать обстановку на Западном фронте.

Хм… Хоть стой, хоть падай, но, похоже, это все не сон и я вчера не въехал в фонарный столб. Значит, времени у нас мало. Надеюсь, личное оружие и радиостанцию мне дадут пристрелять, настроить и привести в порядок.

Ну а так, конечно, нормально…

Вспомнить работу на радиостанции дело недолгое. А вот заново привыкнуть к ней как к части своего тела — это труднее.

Хорошо, хоть снарягу выдали новую, но легче от этого не стало — рация, автомат, батареи, еще одна рация — связь внутри группы и прочие вещи. Кроме своих, я отвечал за рации остальных ребят в группе — чтобы они все были исправны, настроены и заряжены. С запасными батареями пришлось побегать и повозиться, зарядку — вообще делать на коленке. И слушать вопли старшины с нижнего этажа: «Какая сука спионерила блок пожарной сигнализации?!!» А что, выход на питание датчиков — как раз двенадцать вольт! Не я же виноват, что зарядка у нас всего одна, а зарядить нужно много и сразу.

Своего групника — командира группы — мы еще не знали. По идее, им должен был быть наш групник по срочке. Но «ВС» могло и поменяться, поэтому голову я особо этим и не забивал, разобрал свой АК-74С и счищал ветошью старую смазку, перед тем как наносить новую. Несмотря на все прилагаемые мною усилия, пальцы, словно с неохотой, вспоминали, чему их учили в течение двух лет.

Этот оружейный стол и соседний оккупировал наш разведвзвод. Кому-то все же не хватило места, и он разбирал, чистил и собирал свое оружие на табурете, сидя на корточках или на кровати.

Моим соседом оказался служивший со мной, но на полгода позже пришедший Женя У., или Ухо, или Кот в сапогах. За два года после дембеля он успел подняться — создал дело, фирму, хотел жениться. Повзрослел, короче. Трудно видеть сейчас в этом парне того ошалелого бойца, что испуганно «летал» по «располаге», а затем на первом же учебном занятии чуть было не утонул. Гм… собственно, он не утонул, просто вышел на берег — как один из тридцати трех витязей дядьки Черномора — плохо надул спасжилет, и снаряга утащила его на дно. Хорошо, что у самого берега, встав ровно на грунт, он вышел пешком. Тогда мы все перепугались не на шутку — выяснилось, что он соврал в военкомате, что умел плавать — корочки разрядника оказались липовыми.

Когда взбешенный обманом командир отряда загнал его в свою канцелярию и, сломав его тушкой шкаф, стенку и два стула — к счастью, деревянных, потребовал объяснить причину обмана, он честно ответил, что с детства хотел служить в спецназе.

Видимо, ответ был искренним.

По прибытии в роту Ухо тут же стал объектом насмешек со стороны сослуживцев — тогда в клубе части как раз показывали «Шрека», где Кот в сапогах сделал такую милую мордашку перед лицом грозных врагов, что те оттаяли и забыли, зачем они хотели его отлупить.

Так что наш старший сержант, когда хотел поприкалываться, требовал от него именно такую — невинную мордочку, а не «взгляд убийцы», как с остальных.

Женя весело скалился, вспоминая те деньки, и рассказывал всем, как я с еще одним парнем, будучи уже «дедушками», спалился с одеколоном.

Если вкратце, то сцена была точь-в-точь из «Джентльменов удачи» — «О! Одеколончик!»

В ответ я собрал автомат и ушел проверять в каптерку к старшине, зарядились ли батареи. После оружия мы взялись за снарягу — надо было все «обжить» и подогнать. Видимо, начальник тыла решил, что пора доставать заначки со складов, и вытащил новую экипировку. Получение имущества, подгонка под себя, поиск недостающего — подразумеваются активные действия в ближнем тылу противника и оборона своего, затянулись до самого вечера, с перерывом на обед.

Вечером к нам прибыл недостающий штат — как рядовые разведчики, так и командиры.

Надо сказать, что к этому моменту нас вытурили из казармы связисты, и мы переехали в палаточный городок. Но так было даже лучше — меньше суеты. Все же одно дело — палатка на взвод, другое — шумная «располага». Все свое на виду и под охраной.

Конечно, двухъярусные кровати на земле — это не есть хорошо, но лежать на них было некогда, разве что в мечтах. Нас уже раскачивали так, что мама не горюй. До ужина успели сбегать до ближайшей речки, переплыть в обе стороны и прибежать обратно.

Когда мы, мокрые и злые, вернулись обратно, то перед тем как забрести в палатку, я заметил, что пробежавший мимо нас на рысях ротный, видимо, торопившийся к штабу, говорил со своим замом, что надо успеть перехватить каких-то кавказцев.

— Слышь, — я обратился к остальным, — по ходу групники будут из ветеранов.

Ребята отнеслись к новости по-разному — кто эмоционально, что нам хана, кто наоборот, я, например, что это хорошо — с опытом будут, а значит, наши шансы на грамотного командира выше. Но тема не получила развития — все просто вымотались и мечтали лишь об одном — переодеться в сухое.

Пристроив автомат в пирамиду, я еще раз, почти любовно, проверил радиостанцию и пошел за кепи, чтобы идти собираться на ужин, но тут прозвучала команда взводу строиться внутри палатки.

Появился наш ротный, а в тени его шкафоподобной спины — кто-то высокий, с большим рейдовым рюкзаком. И за ним — еще кто-то, такой большой, что мысли в страхе замерли в голове.

— Смирно! — временно исполняющий должность командира взвода сделал доклад, ротный кивнул и сделал шаг в сторону…

«Епаный покос! Только не ЭТОТ!!!» Замершие было мысли заметались, ощутимо стучась в стенки черепа, когда я увидел второго.

Это был мой дядя Сережа. Или Серьга.

Три контракта в Чечне — первый он подписал после срочной и поехал в 2001 году в Чечню, второй — после первого — там же. Третий — после второго. Дома за эти девять лет он был только три месяца. Я, даже придя из армии — не спрашивал, где он служил, — от него пахло войной. А в глаза я ему и сейчас боюсь смотреть.

Взгляд убийцы.

На гражданке он пил. Когда он пил — вся улица в деревне ходила на цыпочках.

Но обошлось. Пропившись — он устроился на железную дорогу помощником машиниста, затем сам стал машинистом и зажил нормальной жизнью. Разве что начал прятать глаза.

А теперь он заместитель моего групника.

Просто опупеть — сколько всего навалилось. А ведь только сутки прошли с момента призыва…

Из воспоминаний замначальника штаба VI армейского корпуса:

«…Наша 26-я пд спешно оборудовала оборонительные позиции вокруг Голдапа и восточнее. Расположение дивизии, как и все тылы ГрА „Центр“, подвергались систематическим налетам авиации русских и обстрелу из крупнокалиберных многоствольных минометов. Потери в живой силе были не настолько велики, чтобы нарушить нашу оборону, но налеты авиации серьезно подрывали доставку в войска всего необходимого. Железная дорога в тылу 26 пд была почти парализована. Многие склады оказались уничтожены ударами с воздуха, несмотря на принятие всех мер по маскировке и отчаянные, но бесполезные усилия зенитчиков. Велико было выбытие автотранспорта. Горючее и боеприпасы приходилось строжайше экономить.

Большой проблемой стала паника, постепенно охватывающая все более широкие круги гражданского населения Восточной Пруссии. Начали распространяться нелепые слухи о захвате Эльбинга большевиками, о том, что Данциг полностью выгорел после применения русскими какого-то невероятно мощного оружия, о бомбардировках, разрушивших центр Берлина. Гестапо решительно пресекало эти разговоры, пока они не перекинулись на неустойчивую часть воинских контингентов. Пришлось даже публично расстрелять троих человек — двух немцев и одного мазура — за распространение враждебных слухов.

Тем не менее приходится считаться с тем фактом, что передовые отряды русских действительно выдвинулись на подступы к Эльбингу, а силы кригсмарине не смогли сорвать обстрел Данцига русскими боевыми кораблями.

С серьезными осложнениями столкнулась и наша 6-я пд. Довольно быстро дойдя почти до самого Каунаса, дивизия оказалась втянута в ожесточенные бои, не приносящие ей успеха. Следовало бы подумать о ее отводе в район примерно южнее линии Казлу-Руда — Вилкавишкис, с тем чтобы ликвидировать образовавшийся разрыв между 26-й пд и 6-й пд и уплотнить фронт. Однако в штабе ОКХ и слышать не хотели о том, чтобы отвести войска. „Темпы продвижения вперед и так недостаточны, — заявляли там, — мы серьезно отстаем от намеченного по плану „Барбаросса“. Да фюрер нам голову оторвет, если мы заикнемся об отходе!“. Штаб ОКХ, на короткое время вышедший на связь и сообщивший нам эти сведения, вскоре вновь пропал из эфира. (Тщательно зачеркнуто в рукописи: „Мне почему-то кажется, что первые правильные выводы из происходящего фюрер уже сделал, когда покинул свою ставку „Вольфшанце““.)

Впрочем, у соседей справа положение было не лучше. У Гота намечались большие неприятности в районе Вильнюса, но и ему не удавалось настоять на отходе к Алитусу, несмотря на яростные споры с ОКХ. Значительные силы связаны задачами по ликвидации соединений большевиков, окруженных в Белостокском выступе, поскольку постоянно предпринимаются довольно организованные попытки прорыва из окружения. Наступление в направлении Барановичи не получило развития, потери в танках и артиллерии оказались чересчур велики, чтобы надеяться на быстрое продолжение этого наступления. К счастью, положение облегчалось тем, что в данном районе правый фланг наших наступающих войск был прикрыт болотами Полесья.

Господство в воздухе авиации противника делало усилия люфтваффе бесполезными, ведущими лишь к утрате материальной части и подготовленных экипажей. Многие аэродромы и полевые площадки были серьезно повреждены или вовсе разрушены. И повсюду ощущалась нарастающая дезорганизация снабжения.

Из-за того, что русские с высокой точностью пеленговали расположение наших радиостанций и наносили по ним бомбовые удары, приходилось вести себя как разведгруппы в тылу врага — располагать немногие уцелевшие радиостанции в стороне от командных пунктов, выходить на связь не больше чем на 15–20 минут и тут же переносить радиостанции в другое место. Это оказалось действенным средством, но сильно осложняло управление войсками.

Самому себе я могу честно признаться — неожиданный феномен, с которым мы столкнулись, требует оперативного принятия неотложных политических решений. Иначе будет невозможно поручиться за судьбу этой кампании. Найдется ли у нашего руководства достаточная воля для таких решений?»

Вечер. Дмитрий Медведев

На столе президента лежал очередной требующий срочного внимания документ — совместная аналитическая записка двух администраций, собственной и премьерской, «Об оптимизации структур исполнительной власти в период военного положения на примере Правительства Российской Федерации». Составленный с учетом советского и зарубежного опыта, накопленного за последние семь десятков лет, он, как всегда, блистал плавностью отточенных формулировок, осторожностью выводов и еще массой других достоинств, присущих подобным документам мирного времени.

«Похоже, до сих пор до кого-то не дошло, что кончилась относительно спокойная жизнь. Совсем. На ближайшие… десять? Или двадцать? А может быть, на все тридцать лет. И не в одной войне дело. — Глава государства задумчиво барабанил пальцами по столу. — Хорошо, что Светлана не видит, — подумал он, — а то получил бы легкий нагоняй за мальчишескую привычку выражать свое нетерпение или иное сильное чувство невольной моторикой».

Мысли о супруге вызвали улыбку, а взгляд президента, устремленный поверх окружающих его вещей, вдруг стал расфокусированным и слегка затуманенным. Все это продолжалось лишь несколько секунд. Если бы сейчас в кабинет вошел кто-то посторонний, то он увидел бы главу государства не просто сосредоточенно работающим, а явно чем-то сильно недовольным. Еще бы! К концу дня негативную реакцию могло вызвать все, что угодно. Даже самая банальная мелочь, такая, как датировка аналитической записки — 29.10.2010/25.06.1941.

Написание двух дат через косую черту безумно раздражало. А что делать, если с одной стороны сегодня — двадцать девятое октября две тысячи десятого года, а с другой — двадцать пятое июня сорок первого, будь оно неладно! С позавчерашнего дня явочным порядком во всех документах стала ставиться двойная дата. Вышедшее задним числом постановление Правительства закрепило этот бардак «на время переходного периода», который продлится еще черт знает сколько!

«Никогда всерьез не интересовался вопросами времени, а сейчас хочешь не хочешь, но приходится. Кто бы мне сказал еще месяц назад, что в России есть отдельные службы, занимающиеся вопросами параметров вращения Земли или, например, физическими константами и свойствами веществ и материалов. Вспомнил бы, что действительно такие существуют, и посмеялся. И ведь здания у них и штатные расписания утверждены вместе с отдельной строкой в госбюджете! — Удивление президента, несколько наигранное, по сути, стало проявлением старого, еще „довоенного“ недовольства излишне раздутой чиновничьей структурой. — И что случится, если все эти конторки под крылышком Ростехрегулирования, подчиненного, в свою очередь, Минпромторгу, лишатся статуса автономных организаций? Час станет короче или ускорение свободного падения изменит свое значение? Ага, а кубический метр превратится в квадратный литр!

Именно их и им подобных придется оптимизировать в первую очередь. Ну, и штат подсократить заодно, а то сидят чуть ли не в центре столицы умненькие мальчики и девочки и контролируют издание справочной литературы или правильность применения какой-нибудь единицы СИ, о которой на всю страну помнят две-три сотни человек, и то — по большим праздникам! Праздникам…»

Склонившись над столом и оперев подбородок на сложенные лодочкой ладони, глава государства думал о том, что в этом, одна тысяча девятьсот сорок первом году, скоро придется снова отмечать день рождения сына, а там уже и до своего недалеко. И никуда от этого проклятого времени не сбежать…

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

30.10.2010/26.06.1941

Дмитрий Медведев. Президент. Москва.

«Вот и все. Первый Указ „О награждении государственными наградами Российской Федерации военнослужащих Вооруженных Сил Российской Федерации“ подписан. Почти полсотни фамилий, из них восемь — посмертно. К вечеру обещали подготовить проекты по Министерству внутренних дел и ФСБ. А ведь кто-то пытался возразить, мол, рано еще! Вот закончим войну, тогда и будем награждать… Хорошо, что я этого не слышал. Как и то, что Анатолий Эдуардович ему ответил. Говорят, за Сердюковым даже записывали некоторые выражения, особо впечатляющие. — Глава государства грустно усмехнулся. Постоянные попытки подкопаться под наводящего порядок в коррумпированном и спаянном круговой порукой военном ведомстве „варяга-мебельщика“ уже не удивляли и не раздражали. Скорее они служили самым ярким показателем эффективности работы управленца, разгребавшего эти авгиевы конюшни. — Ну, значит, скоро жаловаться прибегут, как месяц назад. После Сельцовского разгона. Пусть жалуются. Другого министра для них у меня еще долго не будет».

Занимая себя мыслями о рутинных, в общем-то, мероприятиях, президент старался оттянуть решение вопроса, который постепенно становился все более и более насущным: «Что делать с теми, кто останется в живых в Белостокском выступе?»

«Сколько их? Полмиллиона? Больше? Советских людей сорок первого года, за спиной которых внезапно не оказалось Родины? Положим, страна-то осталась. Пусть и раздробленная, она никуда не делась. Территория, люди, города. Природа, наконец! А Родины — нет. Вместо первого в мире государства рабочих и крестьян — несколько непонятных республик разной степени буржуазности. Вместо пролетарского интернационализма… А что, кстати, вместо него? — Попытка поставить себя на место тех, кто бьет сейчас фашистов, как может, и умирает, как умеет, на подступах к Гродно, не удавалась. Хоть ты тресни! — Изменилось все. Даже наградить тех, кто сейчас там… и то практически нечем. Старая советская система государственных наград ушла в прошлое, оставив после себя только медаль „За отвагу“. И вот ведь гримаса судьбы, полутора месяцев не прошло, как указ об этом сам подписал. Ну, не знак же отличия — Георгиевский крест им давать? Угу, четвертой степени, в серебре… И так каждый день докладывают, что периодически чуть до стрельбы „по своим“ дело не доходит. Каким „своим“? Мы для многих из них — чужие, непонятные, едва ли не предатели. Зря, что ли, сообщают, что кое-кого из тамошних командиров, а особенно — политработников, даже пришлось под стражу взять, во избежание, так сказать…»

Помочь президенту в его размышлениях не могли ни данные разведки, ни аналитические записки с соображениями лучших психологов, профессоров и докторов, специалистов по посттравматическим и иным связанным с чрезвычайными ситуациями расстройствам. Они не были способны дать ответ на самый простой вопрос: «Куда возвращаться этим людям?»

«А я тем более не знаю! И нет никакой генетической памяти, и пресловутые „рассказы дедов“ тут ни при чем. И, пытаясь адаптировать этих людей к новой, непонятной, а может быть — и попросту враждебной им по духу жизни, мы взваливаем на себя неподъемную ношу. Пусть так. Потому что мы им задолжали. Погибшим в бою и умершим в концлагерях, выжившим в нечеловеческих условиях оккупации и немногим лучших — в тылу. Всем. Все равно должны. А долги надо отдавать. Всегда. — Немного подумав, президент нажал на селекторе кнопку вызова секретаря. — Пригласите ко мне Вячеслава Юрьевича, пожалуйста. Скажите, что будем работать над текстом нового выступления. Нет, из пресс-службы никого не надо».

Сергеев Виталий Александрович. Глава Тамбаровской районной администрации. Оренбургская область

Само совещание прошло в целом буднично, только четкость вопросов и ответов да краткий доклад генерала вначале говорили о том, что мы теперь не просто глухая провинция, а глубокий тыл воюющей державы. Обстановка на фронтах в целом радовала. Гитлеровцев удалось остановить. Ядерные станции в зоне оккупации Вермахту тоже оказались не по зубам. Люфтваффе практически уничтожено. Бункеры Гитлера, центр Берлина, остров Пенемюнде, крупнейшие военно-морские базы и транспортные узлы немцев превращены в щебень нашей дальней авиацией. Но то, что немцы, захватив образцы нашей боевой техники, уже начали ее применять, беспокоило не только военных. На западенщине и в Литве явно нашлось немало желающих повоевать на стороне фашистов. Еще более печально, что остановить гитлеровцев удалось только большой кровью, мужеством наших солдат и гражданских русинов, молдаван, белорусов. Как всегда.

Согласно реляциям генерала, генштаб ОДКБ планирует до конца лета разгромить силы Вермахта, а к декабрю освободить всю Европу, взяв Берлин не позднее 9 августа. Опять под даты норовят победы подогнать! Нет, чтоб о людях думать! Торопиться-то нам сейчас некуда!

До конца года предполагалось сохранить и «особый порядок управления». Руководителям местных администраций передавалось право назначать в случае выбытия глав сельских и поселковых муниципалитетов, прерогатива назначения городских чиновников оставалась за областью. Теперь я смогу законно решить вопрос с райцентром.

Но, похоже, наша власть уже стала глядеться в зеркало истории. Выборы отменены не были. Просто было решено, что они пройдут в определенные законом сроки: в единый день голосования 8 марта 1942 года…

Основными вопросами совещания были все же гражданские: запуск импортозамещающей промышленности, обеспечение населения, недопущение в ближайшую зиму продовольственного кризиса. По последнему вопросу специалисты будут еще говорить завтра, но пока дано указание мобилизовать все ресурсы на обработку земли, сохранение и прирост поголовья скота… Сделаем, но природу не обманешь, год, похоже, будет трудный.

После совещания я зашел в отдел кадров обладминистрации, а затем в областной Минфин. В 17 часов, после краткого разговора с шефом, отправился в обратный путь. Хотел еще заскочить к другу моему Лехе, но, созвонившись с ним, узнал, что он мобилизован. Причем не его навыки мотострелка, полученные в ЗГВ, ни инструкторство по полетам на дельта- и парапланах не были востребованы. Его призвали валторнистом в наш гарнизонный оркестр. Военные уже вовсю готовились к парадам!

Так, без больших задержек, обгоняя грозовой фронт, мы, с порывами ветра и дождем, влетели в свой райцентр, уложившись в аккурат за десять минут до комендантского часа. Вымотанный хмурой дорогой, придя домой, я заснул, даже не ужиная.

Эмигрант Петр Михайлов. Где-то в окрестностях Кёнигсберга

Я никогда раньше не летал на аэропланах и с интересом разглядывал окружающую меня обстановку. В кабине очень сильно сквозило. За стеклом кабины чернела непроглядная тьма.

— Скажите, а как мы долетим до цели, ведь ничего не видно, — обратился я к пилоту, пытаясь перекричать шум мотора.

— Не беспокойтесь, я иду по приборам, к утру мы будем на месте, — прокричал мне летчик.

Оскара не волновали такие тонкости полета, он уже спал, привалившись к стенке кабины.

Солнце встретило нас в воздухе, его лучи осветили проплывающую под нами землю.

Пилот озабоченно стал вертеть головой из одной стороны в другую, затем начал поднимать аэроплан вверх.

— Я не могу определить, где мы летим, здесь должна быть железная дорога, но я ее не вижу. Попробую подняться выше, хотя это опасно, — прокричал нам пилот.

Увидев справа береговую линию, он кивнул нам и, повернув аппарат на восток, крикнул:

— Вижу Хайлигенбайль! Но близко подходить не будем, иначе русская авиация и зенитки не оставят нам шансов!

С этими словами он бросил самолетик вниз и стал выписывать круги в поисках подходящей площадки.

Сели мы через двадцать минут на поле у небольшой рощицы, едва перелетев узенькую речушку. Когда аэроплан уже катился по земле, двигатель чихнул пару раз и заглох.

— Долетели, — пилот улыбнулся. — Это был рейс в один конец.

Мы забросали аппарат ветками и пошли к видневшейся вдали дороге, оказавшейся обычным проселком. Идти вдоль дороги пришлось довольно долго. Наконец, мы увидели выстроившиеся в ряд старые деревья и, как и надеялись, вышли к неширокому асфальтированному шоссе. Когда дорога за очередным поворотом открыла нам вид на железнодорожные пути, за которыми высились городские строения, у переезда показалось странное сооружение, напоминающее редут, собранный из бетонных блоков. Над укреплением был поднят трехцветный российский флаг. Мы вышли на дорогу и, подняв руки над головой, пошли вперед.

— Не стреляйте, у нас нет оружия, — закричал я.

Бетонное укрепление не подавало признаков жизни.

Подойдя на пятьдесят метров, мы услышали:

— Стоять!

Мы остановились.

— Лицом на землю, руки в стороны.

Я с неохотой лег на пыльный асфальт. К нам приближались четверо военных в зеленоватой пятнистой форме. В руках они держали автоматические карабины с длинными, закругленными магазинами, уже виденные мной в Боргсдорфе. Один из подошедших грубым ударом ноги заставил меня шире раскинуть ноги. Все это время они держали нас под прицелом своего оружия.

— Не стреляйте, мы представители руководства Германии и просим встречи с вашим командованием, — сказал я, поднимая голову над асфальтом.

— Смотри, русский, — произнес один из солдат. — Ты что, власовец?

— Нет, я не власовец, я не знаю, что такое власовец, — ответил я его ботинкам.

Пока длилась эта беседа, нас очень профессионально обыскали.

— Димон, они чистые.

Нас подняли на ноги, и я смог вблизи рассмотреть своих пленителей.

Здоровенные парни в свободных зеленовато-расплывчатых блузах, они были все увешаны какими-то сумочками и коробочками, прикрепленными к странного вида жилетам.

Я повторил свое сообщение:

— Мы требуем встречи с вашим командованием, это важно!

— Опа, а это что? — солдат ловко выхватил из кармана моего пиджака контейнер.

— Не открывайте его, там камуфлет, он может взорваться, — закричал я.

— Бомба! — закричал солдат и отпрыгнул от меня.

На нас уставились четыре карабина. Я понимал, что любое движение может вызвать стрельбу. Необходимо было срочно найти слова, понятные российским солдатам.

Вдруг я осознал, что мне надо сказать, чтобы меня поняли.

— Мы, как Макс фон Штирлиц, из разведки, — я не стал уточнять, из какой. — У нас секретное сообщение для премьер-министра Путина.

Солдаты продолжали внимательно смотреть на нас, но карабины опустили.

— Вы что, из Берлина? — спросил один из них.

— Да, вчера мы были в Берлине.

— И как там?

— Плохо, — вздохнул я.

— Это — хорошо, — ухмыльнулся один из русских.

Оскар понимал наш разговор и сохранял спокойствие. Крепости нервной системы летчика мне оставалось только завидовать.

Мы подошли к редуту.

— Лейтенант, это разведчики из Берлина, их надо срочно доставить в штаб.

Приглядевшись к форме гостей из будущего, я заметил у всех маленькие тряпичные погончики. У лейтенанта погоны отличались наличием двух неприметных звездочек.

По-видимому, в будущем маскировке придают очень большое значение.

Подошедший офицер поднес руку к кепи:

— Здравия желаю, лейтенант Звягинцев.

— Доброе утро, меня зовут Петр Михайлов, рядом со мной, — я, запнувшись, продолжил: — Оберштурмбаннфюрер Оскар Штайн, а это пилот самолета, на котором мы прилетели, Пауль Ленски.

— Хорошо, господа, присаживайтесь здесь, сейчас я свяжусь со штабом.

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться, — к нам подошел мешковато одетый молоденький солдат.

— Разрешаю, рядовой Олейник, — улыбаясь, сказал офицер.

Солдаты вокруг нас замерли, внимательно глядя на Олейника.

— Товарищ лейтенант, а вдруг это ниндзя? Мы их впустили, а они на стенки заскочат и нам всем горло перережут?

Окружившие нас солдаты захохотали, это был настолько заразительный смех, что засмеялись и мы с Оскаром, а затем к всеобщему хохоту присоединился ничего не понимающий Ленски.

Первым смеяться прекратил офицер.

— Сейчас мы их накормим, а сытые по стенам скакать не смогут.

Я смотрел на окружающих меня веселых молодых мужчин и пытался понять их.

Для людей, употребляющих слова «господин» и «товарищ» одновременно, гражданская война всего лишь несколько строчек в учебнике истории.

Распотрошив большим охотничьим ножом зеленую целлулоидную упаковку, обыскивавший меня солдат, как оказалось, мой тезка, выложил перед нами кучу консервных банок и упаковок. Как и все в армии, продукты оказались сытными, но невкусными.

Сев рядом с нами, местный Петр спросил:

— Оскар, а ты Гиммлера видел?

Штайн, выловив из каши кусок тушенки, невозмутимо ответил:

— Я не только Гиммлера, я и Гитлера видел, правда, все больше сзади. Меня все время в оцепление ставили.

Я мог гордиться своим учеником, его русский был практически идеален.

— Сейчас за вами приедут, — сообщил лейтенант.

— У вас больше нет таких контейнеров? — обратился он ко мне.

— Нет, — соврал я.

Второй контейнер мы закопали недалеко от места приземления.

Присланный за нами конвой впечатлял. Танк с заостренной носовой частью и маленькой приплюснутой башней, две восьмиколесные бронированные машины с такими же башнями, как у танка. Нас посадили в небольшой фургон синего цвета. Больше всего в нем меня удивила сдвигающаяся вбок дверь. Приехавшие за нами были одеты тоже в пятнистую форму, но других оттенков. У них были еще более короткоствольные версии карабинов, смотревшиеся несколько несерьезно. В этих ребятах за версту чувствовался дух спецслужбы. Внимательно осмотрев и еще раз тщательно обыскав, нас вежливо засунули в фургон. Фургон был закрыт, и определить, с какой скоростью мы едем, было невозможно. Через час машина начала тормозить, затем, судя по участившимся поворотам, мы въехали в город. Остановились мы в крытом гараже, из которого нас по одному начали выводить наверх.

Происходящее со мной очень напоминало то, что я видел два дня назад. Стол, стоящий в центре большого кабинета и стоящий перед ним стул с арестантом. К чести потомков, сковывать руки они мне не стали.

— Итак, вы утверждаете, что Гейдрих послал вас для ведения сепаратных переговоров?

— Да, обергруппенфюрер хочет начать переговоры с Москвой о капитуляции, — в четвертый раз повторил я на вновь и вновь задаваемый вопрос.

— В июне 1941 года у Гейдриха было звание группенфюрер, зачем вы нас обманываете?

— Звание обергруппенфюрера Гейдрих получил во вторник, на совещании у Гитлера, когда ему удалось добиться отставки Гиммлера.

— Мы не имеем сведений об отставке Гиммлера.

— Официально об этом не объявлено, он вышел в отставку по состоянию здоровья. После провала налета на Кёнигсберг Геринг тоже в отставке, сейчас он под домашним арестом в «Каринхалле».

— Где сейчас Гиммлер?

— Я не знаю.

— Кто сейчас командует войсками СС?

— Руководство СС взял на себя Гитлер.

— Вы сказали, что адмирал Канарис арестован. За что его арестовали?

— Канариса арестовали за покушение на Гитлера в 1944 году.

— Кто сейчас руководит Абвером?

На секунду мне пришла в голову мысль, что я поменялся местами с господином Караваевым.

— Руководство военной разведкой передано Шестому управлению РСХА Вальтера Шелленберга.

— Вы снова пытаетесь нас обмануть, в июне Шелленберг еще не руководил шестым управлением.

— Его назначил Гейдрих, когда началась реорганизация, после уничтожения штаба СД.

— Какую должность вы занимали в СД?

— С двадцать третьего по двадцать четвертое июня я работал переводчиком в непосредственном подчинении руководителя шестого управления РСХА Вальтера Шелленберга.

— Вы сказали, что у вас была встреча с генерал-полковником Людвигом Беком. Зачем отставному генералу встречаться с простым эмигрантом?

— Встречу организовал Гейдрих. Я лишь передал подготовленную для Бека информацию. — Я взорвался: — Вы же сами растрезвонили по радио все подробности покушения!

— Ну, сейчас информационная политика каналов несколько корректируется, но мы с вами говорим не об этом. Какую еще информацию просил передать Гейдрих?

— Беку я сказал, что требование безоговорочной капитуляции не является катастрофой, а прецедент ННА ГДР гарантирует будущее германской армии.

— Почему Гейдрих использовал вас, мелкую сошку, для таких важных переговоров?

— Он использовал меня именно потому, что я мелкая сошка. При малейшей опасности он мог меня уничтожить. К тому же никаких переговоров не было, я лишь повторял заранее подготовленную информацию.

— Все, что вы нам рассказали, очень неправдоподобно. Заговор не мог созреть в течение одного дня. Особенное недоверие у нас вызывает фигура Гейдриха, все факты говорят, что он поддерживает власть Гитлера.

— Больше всего Гейдрих хочет поддержать собственную жизнь. Он узнал о том, кто будет покушаться на него и кому он обязан своей смертью. Ради жизни и маленького кусочка власти он готов сотрудничать с кем угодно и делать все, что угодно. Не скажу, лжет он или нет, я не специалист по психологии вождей Рейха.

Я рассказал все, что знаю, правдивость моих слов вы могли проверить микропленками с оперативной картой фронта в Восточной Пруссии и графиком движения резервов.

— Петр Алексеевич, успокойтесь. Мы проверили ваши данные, и если бы они не подтвердились, с вами разговаривали бы другие люди в другом месте.

Следователь откинулся на мягкую спинку кресла:

— Наша беседа, а это именно беседа, важна для нас, так же как и для вас. Информация, переданная вами, имеет огромное значение, и от того, насколько она правдива, будет зависеть жизнь сотен тысяч людей.

— Петр Алексеевич, а как вы лично рассматриваете произошедшее с вами? — снова обратился ко мне следователь.

— Я просто жертва непредвиденного стечения обстоятельств. Конечно, визит Штайна не был случайностью, но вряд ли он вспомнил бы про меня, не наткнись на мою фамилию в сводке гестапо. А в беседе с Шелленбергом мне стало страшно, сообразив, что меня не оставят в живых, я от отчаянья предложил ему вариант действий.

— Какой вариант? — с интересом спросил следователь?

— Я предложил ему работать на вас, на Федеральную Россию.

— Интересно, — задумчиво произнес он. — А как отнесся к этой идее Шелленберг?

— Как видите, я здесь, — пожав плечами, ответил я.

— Хорошо, а Гейдрих, как он воспринял это предложение?

— Я не знаю, о чем говорили Гейдрих с Шелленбергом, но днем он дал понять, что воспользовался нашими данными для организации отставки Канариса. О своей готовности к сепаратным переговорам он мне сказал только вечером. Возможно, во вторник он хотел использовать меня как провокатора в кругах оппозиции, но в среду вечером что-то изменилось, и операция была форсирована. Данные о войсках передал мне Шелленберг перед вылетом, скорее всего без санкции Гейдриха.

— А вот это интересно. Как вы думаете, чем вызваны его действия?

— Из допросов Караваева, о них я уже рассказывал, Шелленберг понял, что благодаря игровым фильмам у вас в Федеральной России он не считается нацистским преступником. Сейчас англичане имеют к нему гораздо больше претензий, чем вы.

— Спасибо, сейчас вы пообедаете, а затем я попрошу вас изложить на бумаге все происходившее с вами за эти четыре дня, — сказал он и нажал неприметную кнопку на столе. Я встал и в сопровождении охранника вышел из кабинета.

Обед был очень неплохим, борщ напомнил мне эмигрантский ресторан в Берлине, а огромное хорошо прожаренное куриное бедро было просто великолепно. Но все это не могло сравниться с чаем, настоящим черным чаем, таким же вкусным, как тот, что заваривала моя мама.

Со вторым номером программы все обстояло намного хуже. После часа мучений над бумагой я понял, что во мне нет таланта прозаика. Корявые, косноязычные строки чередовались со стишками: «Попался Петька на крючок, пусть будет всем другим урок». Радовало только то, что ручка из будущего стойко вынесла все выпавшие на ее долю испытания. Это удивительное изделие напоминало карандаш, но было настолько гибким, что я завязал его в узел. Удивительно, но после этого ручка продолжила писать.

От мучительных занятий литературой меня оторвал звук открывающейся двери.

В комнату вошел беседовавший со мной следователь.

— Петр Алексеевич, вы летите в Москву.

Когда я спустился в уже знакомый мне гараж, нас ждал не синий, а белый фургон с большими прозрачными окнами. Через минуту ко мне присоединились Штайн с Ленски, и мы вместе с охранниками сели в фургон. На этот раз салон не был отделен от кабины, и я увидел приборную доску автомобиля. По своей сложности она превосходила виденную мной в аэроплане. Особенно меня поразил небольшой прямоугольный прибор, установленный в середине кабины. Он весь был усыпан кнопками различной формы, а на экране появлялись надписи и цифры, сменявшиеся странными цветовыми комбинациями. Пока я разгадывал назначение таинственного прибора, наш фургон уже выехал в город. Если это был Кёнигсберг, то я не узнавал его, с обеих сторон улиц стояли однообразные пятиэтажные дома. Впрочем, через некоторое время я стал замечать отдельные дома явно нашей постройки, а потом мы миновали старые городские ворота, украшенные какими-то яркими вывесками. Затем мы снова въехали на широкий проспект со стандартными домами. Все улицы, по которым мы ехали, были буквально забиты автомобилями самых фантастических цветов и форм. Мои спутники, как и я, с удивлением смотрели на это буйство технической мысли.

Только сейчас я окончательно поверил в реальность переноса из будущего.

Аэропорт встретил нас непривычным гулом и суетой. Фургон миновал проволочное заграждение и остановился рядом с большим самолетом. Я не любил это искусственное слово, но стоящий нависший над нами аппарат нельзя было назвать иначе. Рядом с остеклением кабины пилотов было написано: «Як 40». То, что этот самолет большой, я думал ровно до того момента, когда мимо нас проехал огромный аппарат. Когда он остановился, в хвостовой части раскрылись дверцы и начал опускаться пандус.

— А где у них двигатели? — спросил у меня Ленски.

Я перевел вопрос сопровождающему.

— У этих самолетов нет винтов, они реактивные, — снисходительно ответил он.

Я хотел перевести ответ Ленски, но он не слушал меня, он смотрел, как из чрева самолета выходили взвод за взводом обвешанные оружием солдаты.

— Господа, прошу проходить, — произнес сопровождающий, указав на лестницу-пандус в хвосте нашего самолета, подобную трапу виденного нами гиганта. Поднявшись, я увидел небольшой салон с восемью креслами, нас посадили с одной стороны прохода, с другой сели охранники. Сопровождающий ожесточенно спорил с кем-то у трапа. Наконец он зашел в салон. Закрылся трап, загудели двигатели, и наша машина стала медленно двигаться по бетонной полосе. Вдруг скорость начала возрастать, и незаметно для меня самолет поднялся в воздух. В течение всего полета я не мог оторваться от иллюминатора.

Москва встретила нас хмурым небом и мелким моросящим дождем.

Нас встретили прямо у трапа самолета и проводили к странному аппарату с огромным воздушным винтом над фюзеляжем. Я слышал о геликоптерах, но вживую такое чудо видел впервые. В полете геликоптер был гораздо шумнее самолета, но пытка новой техникой продолжалась недолго.

Наше путешествие закончилось в расположенном среди леса уютном двухэтажном особняке. Не успел я осмотреть отведенную мне комнату, как в дверь постучали.

— Добрый вечер! Меня зовут Нелюбин Анатолий Иванович, — представительный седой мужчина протянул мне руку.

— Очень приятно. Михайлов Петр Алексеевич, — отвечая на рукопожатие, произнес я.

— Петр Алексеевич, собирайтесь, нам надо срочно ехать.

— А как же Оскар?

— Не беспокойтесь, господин Штайн сейчас будет беседовать с нашими техническими специалистами.

Я надел пиджак и вышел в коридор вслед за Нелюбиным.

Пожалуй, сегодня у меня был самый безумный день в моей жизни. В час ночи я вылетел из окрестностей Берлина сорок первого года, а в девять вечера шел на встречу с премьер-министром Российской Федерации две тысячи десятого года.

Премьер встал из-за стола и пошел мне навстречу. Мы поздоровались, и он предложил мне присесть.

— Господин Михайлов, я хочу извиниться перед вами за то, что не смог принять вас сразу, но у нас возникла небольшая дискуссия о морально-этических принципах.

Он немного помолчал, а затем продолжил:

— Почему Гейдрих настаивает, чтобы посредником на переговорах были именно вы?

— Мне кажется, он считает, что по моему поведению сможет определить, не обманываете ли вы его, — ответил я. — Он хочет иметь твердые гарантии жизни и безопасности. И считает, что только вы можете их обеспечить.

Премьер продолжил:

— Наше условие — это полная и безоговорочная капитуляция Германии с последующей денацификацией, и это обсуждению не подлежит.

— Господин премьер-министр, он согласен на полную капитуляцию.

— Петр Алексеевич, я верю вам, но могу ли я верить Гейдриху?

Всю оставшуюся ночь я отвечал на вопросы экспертов. И только к утру, ошалевший от огромного количества выпитого кофе, я вернулся в свою комнату.

Сержант Александр Любцов. Вильнюс

Сегодня я впервые в жизни поучаствовал в настоящем бою. И хотя внешне это весьма напоминало учения — тот же дым повсюду, тот же грохот, тот же мат комроты, привычная тяжесть АК в руках — кое-что серьезно отличалось.

Это было по-настоящему.

Черт, несмотря на то, что я в стоящей столбом пылище и этом жутком дыму и не видел-то толком никого, стреляя «куда-то туда», было страшно. Вот так вот — и в армии отслужил, и в хардбол играл уже лет пять, а все равно первый бой — он первый. То бишь руки трясутся, голову из укрытия не высунуть… но я справился.

В этот городок размером с Центральный район моего родного Волгограда мы влетели рано утром после многочасового марша. Влетели — и едва ли не нос к носу столкнулись с немчурой. Даже не знаю, кто был сильнее удивлен — мы или они. Ибо нам сказали, что наци здесь нет и нам как раз до их подхода надо успеть закрепиться. А те, по ходу, нас тоже как-то не ждали.

Результатом этого неожиданного знакомства стала пальба. И как все-таки хорошо, что впереди у нас была рота, в которую набрали парней с реальным опытом. Они быстро среагировали и угостили фашистов отличным блюдом из свинца и стали.

Для меня бой начался через несколько минут после этой первой стычки. Спешившись с «моего» «бэтээра» (вытащенный со склада БТР-70, оказавшийся, на удивление, в неплохом состоянии), я со своим отделением занял позицию в небольшом кирпичном домике, одной стеной выходящем на площадь, образованную пересечением трех улиц.

Я как раз поднимался на третий этаж, когда моих ушей достигли тарахтящие звуки немецких танков. Т-3, мать его за ногу. Думается мне, это урчание будет мне еще сниться.

— Леха, вали жестянки! — танк-то этот не фонтан, особенно в сравнении с нашими Т-90 или даже Т-62, но если вдарит своими пятьюдесятью «мэмэ» — мало не покажется.

Вслед за коробочками «панцеров» на площади показались и грузовики, из которых сноровисто выпрыгивали фигурки пехотинцев в серой форме.

— Ну, предки, постараемся вас не посрамить, — честно говоря, этот шепот вырвался сам собой, словно ушедшие уже в лучший мир деды и бабушки, все как один воевавшие против гитлеровцев много лет назад, грозно спросили: «Сдюжишь?»

Запихав гранату в подствольник, я с коротким напутствием (в виде не слишком-то и цензурного пожелания) отправил ее в сторону разбегающихся фашистов. Грузовик — к сожалению, уже почти пустой — рванул.

Самого взрыва я не видел — к моменту, когда ваш покорный слуга соизволил открыть огонь, один из немецких танков уже горел, а второй замер искореженной грудой железа. Кроме того, кто-то из соседнего отделения явно использовал «Шмель» — стекла вылетели капитально, чудом не зацепив меня осколками. Поэтому моя граната исчезла в дыму и пыли, известив о попадании лишь грохотом взлетевшего на воздух грузовика.

После этого все слилось в какой-то калейдоскоп картинок. Вот я, прижимая к плечу АКМ, короткими очередями стреляю по противоположной стороне площади, ориентируясь по мелькающим в окнах силуэтам.

Вот я судорожно набиваю магазин после очередной атаки этих сволочей и молюсь, чтобы подмога уже, наконец, подошла.

Вот я и какой-то незнакомый солдат тащим раненого Витьку Соломахина — моего земляка, весельчака и остряка, протащившего на борт самолета фляжку с коньяком и раненного куда-то в грудь одним из расторопных ублюдков в «фельдграу». Черт, стоит опустить веки, как я начинаю видеть его залитое кровью лицо и слышать жуткий посвистывающий хрип. И глаза… выражение его глаз, молящих о помощи.

Потом мы оборонялись в каком-то парке, где я с остервенением садил в дым из подобранного РПК, поддерживаемый грохочущим где-то сбоку АГС, не дающим нацистам прорвать эту маленькую «линию фронта».

Помню сгоревший БТР — мой БТР, прикрывший наш отход и из КПВТ срезавший три немецких танка, прежде чем его накрыли чем-то артиллерийским.

Помню вой самолетов, бомбящих кого-то на окраинах, и помню вызванную этим надежду, что мы продержимся, что навешаем еще люлей ненавистным выродкам.

Помню жуткий вой падающих мин — привет от фашистских минометов. Помню, как в обороняемый дом — то ли третий, то ли четвертый уже (ибо фашистов оказалось не просто много — а охренительно много, и нас просто не хватало, а они все лезли, и лезли, и лезли), влетела граната и наш взводный — которого, кстати, Иваном кличут — в невероятном прыжке подхватил ее и швырнул обратно.

И последняя картинка. У меня кончились патроны, и я наклоняюсь за магазином убитого осколком снаряда бойца. В этот момент в дверь влетает оскаленный немец, с перекошенной каской и ненавистным «Маузером». И я, на каких-то рефлексах, бью его в голову прикладом. А потом еще раз. И еще. И еще. Остановил меня какой-то офицер, блин, не помню, как его зовут. Мужик из прибывшей нам на подмогу бригады, вынесшей немцев из городка к чертовой матери. И к тому моменту вместо головы у нациста была уже кровавая каша, месиво из крови, костей и мозгов. И эту картину я не смогу забыть никогда.

Долбаная война.

Алексей Кулагин, заместитель командира роты. Калининградская область

Желая как можно скорее завершить бездарное убиение времени в госпитале, я с самого утра, вместе еще с несколькими такими же нетерпеливыми «ранбольными», осаждал заведующего отделением с требованием немедленной выписки. Тот свирепо отбивался, но еще до полудня некоторым из нас все же удалось добиться своего, и я оказался в числе этих счастливчиков. Кроме меня, еще двое выписанных оказались из нашего батальона. Среди них был башенный стрелок БТР, получивший ожоги в самой первой стычке под Мамоново, к счастью, не слишком серьезные, которые, конечно, еще не зажили, но ему удалось добиться разрешения делать перевязки в своем батальонном медпункте. Вторым был лейтенант, командир взвода из 1-й (можно сказать, насквозь «кадровой») роты, которого при штурме Мамоново слегка привалило обломками стены, и пока он пытался из-под них выбраться, надышался газа из перебитой газовой магистрали. По счастливой случайности, бойцы успели вытащить своего командира из-под завала буквально за минуту до того, как газ полыхнул. Помимо отравления газом, у него были многочисленные ушибы, но в целом он еще легко отделался.

Само собой, мы тут же скооперировались и все вместе рванули в ППД нашего 7-го омсп, на улицу Емельянова. На Герцена, где стоял госпиталь, движение было довольно редкое, поэтому мы пробежали до улицы Тельмана, где и сумели поймать машину. Несмотря на войну, рубли были вполне себе в ходу, и даже цены подскочили еще не слишком заметно.

В расположении полка нас ждало разочарование — колонна машин ушла на юг, к месту дислокации 1-го мсб, еще с утра, а ради троих доходяг, как заявил дежурный офицер, никто транспорт специально гонять не будет. «И встали мы под стягом, и думаем — как быть…»

Первая мысль была — снова поймать машину, заплатить, сколько скажет, и прорываться в родной батальон. Автобусы-то наверняка в Мамоново не ходят, а электрички, может быть, до какой-нибудь промежуточной станции и пускают, но даже до Мамоново — это вряд ли. А нам-то надо было еще дальше!

— Э-э, мужики, погодите, — мне в голову пришел вполне логичный вопрос. — Там же наверняка патрули. Как через них проходить будем? Наверняка какие-то пропуска нужны.

Лейтенант тут же подхватил эту мысль:

— Верно! Вот пусть дежурный нам пропуска и выпишет. Пошли!

И мы пошли. После недолгих препирательств и хождений по кабинетам мы обзавелись бумагами с печатью войсковой части и подписью замначштаба. Но на улице, где мы пытались поймать машину, нас ждал облом — никто из водил не соглашался не то что ехать на польскую территорию или хотя бы до Мамоново, но они не горели желанием даже выезжать за окраины Калининграда. Что же делать? Никто из нас не был калининградцем — башнер был родом из Гусева, лейтенант — вообще из Смоленска, а я покинул родной город, перебравшись в Москву почти сорок лет назад. Соответственно, ни родни, ни хороших друзей, которые могли бы подсобить с транспортом, ни у кого из нас не было. Не было? И тут я вспомнил, что с одним из бывших моих одноклассников я все-таки время от времени перезванивался. Раз-другой в год, не чаще. Работал он коммерческим директором крупной фирмы, объединявшей несколько фабрик — мебельных, по производству строительной столярки и еще что-то в этом роде, плюс сеть из собственных магазинов и дистрибьюторских фирм, этим добром торговавших. Кроме того, у него была доля в нескольких бензозаправках и автосервисах, да и другая какая-то мелочь. В общем, человек не бедный. Как-то раз он даже выручал меня с машиной. Может, и на этот раз?

— Так, мужики, — я решил немного успокоить товарищей. — Не впадаем в отчаяние. Я тут одну мысль собираюсь проверить… — и с этими словами я достал свой мобильник.

Записной книжки у меня с собой не было, на память я этот телефон не помнил, но я же звонил ему после приезда сюда. Значит, в памяти моего мобильника он должен быть. Открыв позицию «Список звонков» и откинув хорошо знакомые мне номера — так, это Москва, это тоже, это… это фирма по прокату велосипедов, а вот это, кажется, то, что надо.

Набрав номер и слушая длинные гудки, я заметно нервничал. Ну вот, дожил, можно сказать, до седых волос, а все равно — как нестандартная ситуация, так меня в жар кидает, и спина мокрая. Лишь бы он ответил… Но мои опасения оказались напрасны, и в трубке раздался знакомый голос.

— Привет, Жорик! — радостно произнес я. Вообще-то он уже давным-давно как Георгий Львович, но для меня как был, так и остался Жориком. — Это Леха Кулагин тебя беспокоит.

— Ты куда пропал? — заволновался он.

— А куда я мог пропасть? — ответом на ответ удивился я. — Служу. В седьмой омсп записался.

— Ты че? — изумился Жорик. — Я думал, в твои годы ты уже поумнее стал. Это ж надо придумать — самому на фронт лезть!

— Я свой выбор сделал! — немного жесткости в голосе не помешает. — Ты скажи лучше, ты мне поможешь или нет?

— А чем помочь-то? — немного прогнулся под моим напором Жорик.

— Да мы тут с мужиками застряли в городе, а нам надо срочно хотя бы до Мамоново добраться, в свои подразделения, — повесил я на него наши проблемы.

Жорик замолчал. Надолго. Секунд 30 молчал. Потом проговорил неуверенно:

— Машину вам дать — не проблема. Только вот туда без пропуска не пустят…

— Пропуска у нас есть! — обрадованно воскликнул я.

— Ладно, — Жорик опять задумался на несколько секунд, затем спросил: — Вы сейчас где?

— На Емельянова, у ворот части торчим.

— Тогда так, — принял решение Жора. — Ждите. Самое позднее через полчаса к вам подъедет моя служебная машина — черная «Шкода Октавия». Водителя зовут Мишей. Если патрули не тормознут, то до Мамоново он вас довезет, но никак не дальше.

— Спасибо, Жорик, — почти заорал я в трубку. — С меня причитается!

— Ладно, ладно! Ты хотя бы живой вернись!

На том мы и распрощались.

Примерно через двадцать пять минут к тротуару рядом с нами подрулила черная машина. Через опущенное стекло передней двери был виден молодой парень, сидящий за рулем.

— Миша? — полувопросительно-полуутвердительно произнес я.

— Ага! — с готовностью откликнулся парень.

— Мужики, загружаемся! — и я широким жестом пригласил своих товарищей занимать места.

Когда Миша, толкнув ручку АКПП, тронул машину с места, я поинтересовался:

— Слушай, Миша, а тебе не в напряг в Мамоново пилить?

— Нее… — он мотнул головой. — Самому интересно, что там делается. А то сидишь тут, начальство из офиса в офис, из офиса на дачу, с дачи в офис возишь… Скука!

Машина быстро вырулила на окружное шоссе, проехала над железнодорожными путями, набрала скорость, затем, через несколько минут, свернула на развязке под путепровод и покатила по трассе, по которой раньше шел основной поток машин, направлявшихся в Польшу и в Германию. Сейчас автомагистраль тоже не выглядела пустынной, но прежней интенсивности движения явно не наблюдалось. Туристические, да и рейсовые автобусы совершенно не показывались, а большущих трейлеров стало в разы меньше. Впрочем, и легковушек, и легких грузовичков тоже стало не так много, как бывало прежде.

Проезжая Прибрежное, Миша вынужден был резко сбавить скорость — шоссе было изрыто ямами, засыпанными наскоро утрамбованным щебнем. С трудом лавируя между воронками, наш водитель удивился:

— Когда это успели так дорогу раздолбать?

— А два дня назад всего, — охотно пояснил я. — Фрицы тут десант рядом высадили, хотели дорогу перерезать. Хорошо, они в поселок не полезли, окопались у самого шоссе. Тут по ним с БДК «Минск» и долбанули из РСЗО несколько раз, а по оставшимся целям отстрелялись с эсминца и сторожевиков. Потом только разрозненные группы зачищать пришлось — с этим даже «вованы» сумели справиться. Вот только шоссе попортили.

Не успел я разъяснить Мише происхождение воронок на шоссе, как нас первый раз тормознул патруль — как раз те самые «вованы». После недолгого выяснения отношений и проверки наших бумажек нас все же пропустили, но напутствовали со словами:

— Вас ведь даже в Мамоново не пустят. А скорее всего, уже в Ладушкине тормознут. Дальше штатские машины не пропускают.

— И что, даже продукты по магазинам военные теперь развозят? — удивился я.

— На машины с продуктами, ремонтные летучки и на «Скорую помощь» спецпропуска выдают, — внес ясность тормознувший нас сержант.

Ладушкин (в девичестве — Ludwigsort) нам таки удалось проскочить, хотя пререкались мы с патрулем не меньше получаса. Этот патруль был не вованский, тут пост держала военная автоинспекция.

Сначала взводный, ехавший с нами, пытался договориться с ВАИ так, как обычно договариваются с любой автоинспекцией. Но эти на взаимовыгодное соглашение не пошли:

— Мы вас пропустим, а нам за это начальство звиздюлей отвесит, — отнекивались патрульные.

Отвязаться от них удалось только тогда, когда я, не выдержав, — обычно у меня просто не получается давить на людей, — наехал на них на повышенных тонах:

— Мы что, в тыл бежим? Нам в свою часть попасть надо! — начал распаляться я, злясь на упертых патрульных. — Вы нас, что ли, транспортом обеспечивать будете? Нет? Так не мешайте хотя бы людям выполнять свой воинский долг!

— Ладно, вали! — озлясь, буркнул возглавлявший патруль летеха. — Посмотрим, что будет, когда вас у Мамонова тормознут. Как бы вам не загреметь тогда по-крупному…

— А это уже не твоя беда будет. Скажем — ничего не знаем, ничего не видели, проселками ехали! — отрезал я, когда машина уже брала с места.

Естественно, перед Мамоново нас тоже тормознули. Не патруль, а целый заградотряд: две тройки у шоссе, каждая контролировавшая свое направление, немного поодаль, с обеих сторон от дороги, — по БТРу с пулеметами, нацеленными в разные стороны, рядом с ними и за ними — еще несколько солдат, метрах в двухстах просматривалась башня БМП с пушкой, выглядывавшей из-за кустов.

— Куда прете! — с ходу заорала на нас фигура в камуфляже с РПК наперевес, метнувшаяся к притормозившей машине.

— Не «прем», а едем, и не «куда», а возвращаемся в свой батальон из госпиталя, — подал голос с заднего сиденья взводный, постаравшись перевести ситуацию в более спокойное русло.

Фигура в камуфляже немного сбавила тон:

— Машину, по любому, заворачивайте обратно!

— А нам как быть? — с просительными интонациями в голосе поинтересовался взводный, протягивая патрульному свой пропуск. Вслед за ним вынули свои бумажки и остальные.

Фигура в камуфляже, внимательно рассмотрев наши документы, пожала плечами:

— Как хотите.

— Слушай, браток, — вмешался я. — Войсковые колонны в сторону Эльблонга ведь ходят?

— Ну, ходят, — отозвался он. — Только, если думаете подсесть, то не выйдет ничего — запрещено.

Мы вылезли из машины, поблагодарили водителя Мишу. Я отзвонился Жорику, обрадовал его, что и с нами, и с машиной все в порядке. Мы же пристроились на обочине возле поста и принялись ждать. И действительно, как и предупредил нас патрульный, когда через этот пост через два часа прошла колонна, пристроиться к ней не удалось. На нашу беду, в этой колонне были сплошь морячки — какие-то связисты со своей мудреной техникой, несколько бензозаправщиков и грузовиков, судя по форме водителей, взятых опять-таки из каких-то флотских частей, и сопровождавшая колонну рота охраны с флотской же базы снабжения.

Между тем взводный куда-то отлучился и вернулся к нам только минут через сорок.

— Так, мужики, поднимаемся и топаем отсюда! — безапелляционно заявил он. — Во-первых, жрать охота, надо пойти поискать, где тут чего-нибудь перехватить можно. А во-вторых, я разузнал, что если из нашего батальона здесь до вечера кто и появится, то в любом случае не на этом посту. Шанс перехватить наших будет только на южном выезде из города.

Да, и к тому, и к другому соображению стоило прислушаться. Мы потопали через Мамоново на южную окраину, попутно осматриваясь — нет ли поблизости какого-нибудь работающего кафе, закусочной или хотя бы магазинчика с продуктами. Несмотря на то, что в Мамоново примерно сутки хозяйничали немцы, и, несмотря на бои, которые сначала велись за удержание города, а потом за его освобождение, в целом он пострадал несильно. Конечно, дома на главной улице были с практически полностью выбитыми стеклами на фасаде и с выщербинами от пуль. Временами попадались здания с явственными следами пожаров или с разбитыми артиллерией стенами. Все магазины и киоски стояли с разбитыми витринами и были полностью выпотрошены. Однако город не вымер — на улицах встречались горожане, и среди разбитых или кое-как заколоченных досками или фанерой витрин мелькнул все же в переулке магазинчик, двери которого не были заперты — туда входили и оттуда выходили люди, причем не с пустыми руками.

Не сговариваясь, мы все втроем рванули в этот переулок, нырнули в заветную дверь и через несколько секунд уже созерцали витрину с сыром, колбасой, маслом, пакетами молока и полки с консервами, печеньем, конфетами, крупами и макаронами. Ну, макароны нам были без надобности, а вот молоко, сыр, колбасу и даже хлеб для сэндвичей в красивых пакетах, который мог храниться довольно долго, мы тут же приобрели, даже несмотря на подскочившие больше чем вдвое против обычного цены.

Задерживаться мы не стали, и лишь выйдя через полчаса к посту на южной окраине города, остановились и расположились перекусить.

Мы с взводным после трапезы прилегли прямо на пожухлую траву передохнуть, а наш стрелок, как молодой, отправился осмотреться вокруг. Но не успел он удалиться от нас и на два десятка шагов, как мы услыхали его голос:

— Э! Смотрите-ка! Что это здесь?

Мы нехотя поднялись и принялись крутить головами, не сразу поняв, что так взволновало молодого. Его закрывала от нас группа кустов, росших у обочины, поэтому волей-неволей нам пришлось встать и тоже сделать несколько шагов. Обогнув кусты, мы практически сразу поняли, в чем дело — в полусотне метров, не так далеко от дороги, возвышалось несколько свеженасыпанных земляных холмиков с водруженным над ними грубо сколоченным большим крестом.

Прояснить ситуацию можно было только у маячивших на шоссе патрульных, и мы дружно потопали к ним. На наш вопрос — «Это что тут, братская могила, что ли?» — один из патрульных, сняв с головы каску и взлохматив мокрые от пота коротко стриженные волосы, ответил:

— Можно и так сказать. Только это не военное захоронение, тут местных схоронили. Наши в другом месте лежат, — и пояснил: — Тут эсэсманы в основном порезвились. Кого за еврея приняли, кого за косой взгляд… Да и Вермахт тоже отметился — нескольких девчонок местных изнасиловали, а потом застрелили. Правда, говорят, это не пехота постаралась, а люфты. Пехота в основном грабежом магазинов ограничивалась.

Мы, не сговариваясь, сдернули с головы кепи и, повернувшись к могиле, с минуту постояли молча.

Вот же засада! Когда же мы доберемся, наконец, до своих, чтобы вломить этим гадам и вбить им в черепушки правила хорошего поведения раз и навсегда?

После долгого бесполезного ожидания нам все-таки повезло. На дороге со стороны Польши показались два тентованных «Урала» в сопровождении БТР-70. Я тут же сорвался с места и бросился к посту. Когда там тормознули колонну для проверки документов, я заорал издали (ближе не подпустил один из шибко бдительных патрульных): «Братки, в первый мотострелковый батальон не подбросите? Мы из госпиталя возвращаемся!»

Из головного «Урала» выпрыгнул сопровождающий в рабочем комбинезоне и направился ко мне. На подходе он лихо козырнул и представился:

— Лейтенант Магницкий, двести двадцать четвертая артиллерийская бригада.

— Старший лейтенант Кулагин, первый батальон седьмого омсп, — представился в ответ я. — Вот наши документы. Весь день не можем поймать попутный транспорт до своего батальона.

Внимательно рассмотрев мою бумажку с полковой печатью, лейтенант сразу взял быка за рога:

— Так, сейчас шестнадцать пятнадцать… Запчасти получить… Туда-сюда… Не позднее семнадцати тридцати мы пойдем обратно через этот пост. Можем подобрать вас с собой — мы как раз вместе с вашим батальоном стоим.

— Вот спасибо! — искренне обрадовался я.

— Ладно, — бросил лейтенант. — Некогда нам сейчас.

И с этими словами он поспешил к своему грузовику.

Конечно, в назначенное время никто не появился. И лишь через несколько минут после шести вечера, когда мы стали уже чуть ли не подпрыгивать от беспокойства, показались долгожданные «Уралы». Пройдя КПП, грузовики тормознули, и лейтенант Магницкий призывно замахал нам рукой. Когда мы по очереди лезли через задний борт в кузов его грузовика, я поинтересовался на всякий случай:

— А не влетит тебе, что ты нас подсаживаешь? Запрещено ведь.

— Да плевать! — беспечно махнул он рукой. — Там дальше только наши посты. Не съедят. Только вы в кузове заныкайтесь и не высовывайтесь. А лучше вообще на пол лечь. И на постах не разглядят, да и вам спокойней будет — тут, бывает, по нашим машинам постреливают.

Но нам счастливо удалось разминуться с чересчур храбрыми фрицами, и никто нас не обстрелял. Через час мы уже представлялись нашему комбату. Вскоре я обнимался с Баскаковым, а потом и со своим комвзвода Тюриным (бывшим своим, конечно, поскольку теперь я числился в управлении роты — но как-то так сложилось, что предпочитал отираться именно у него во взводе). Получил автомат, каску и прочие причиндалы и снова стал бойцом.

Наш батальон, не дойдя до Эльблонга километров 7–8 (чтобы особо не подставляться под огонь фрицевской артиллерии), пока зарывался в землю и оборудовал позиции, рассылая вокруг разведывательно-диверсионные группы. Местное немецкое население вовсе не было радо нашему приходу, так что надо было держать ухо востро. Радовало то, что батальон был серьезно усилен — помимо всяких сборных флотских частей нас поддерживала вся 224-я артиллерийская бригада. Гвардейская бригада морпехов, прошедшая по Вислинской косе, подтянула средства усиления, развернулась, форсировала два боковых рукава Вислы и теперь нависала над Эльблонгом с северо-запада. Сам батальон был серьезно пополнен: на замену выбывшим сегодня утром прибыли две роты, состоявшие из призванных «запасников», и пришли аж два танка и четыре самоходные гаубицы с базы хранения военной техники в Мамоново (сильно раскатать губу не получилось — база, хотя и не была занята фрицами, сильно пострадала от артиллерийского обстрела). Новобранцев пока оставляли в ППД.

На резонный вопрос — «Зачем усиливается наша группировка — ведь все равно с этими силами дальше идти стремно?» — Тюрин не ответил, а только отнекивался. Я, мол, и сам ничего не понимаю. Тогда я пошел доставать своими вопросами Баскакова.

— Сил, конечно, мало, — признал тот. — Но, судя по намекам командования батальона, вперед все-таки пойти придется. Возможно, даже завтра. Я так подозреваю, высокие чины хотят воспользоваться тем, что у фрицев здесь, в тылу, войск — кот наплакал, и здорово их попугать хотя бы и нашими невеликими силами. А потому крепко я опасаюсь, как бы нам для исполнения этого стратегического замысла не пришлось Эльблонг штурмовать! Так что ко всему надо быть готовым.

Ну что же, штурмовать, так штурмовать. По-любому, фрицам спуску давать нельзя, а с матерью Кузьмы их познакомить очень даже нужно. Ладно, не съедим, так хоть понадкусаем.

И в довершение всех радостей удалось, наконец, вкусить на ужин нормальной горячей пищи из походной кухни. А вот заснуть спокойно мне не удалось. Где-то около девяти вечера Баскакова вызвали в батальон, а когда он через полтора часа вернулся, стал собирать взводных. Ну, и я решил присоединиться к совещанию, исповедуя суворовский принцип — «каждый солдат должен знать свой маневр». А лучше — и не только свой.

Как и предполагал накануне Баскаков, был получен приказ штурмовать Эльблонг. Наша «партизанская» рота должна была оседлать шоссейную и железную дороги, отходящие на юго-восток от города, и демонстрировать противнику жиденькое прикрытие этого направления. Замысел командования состоял в том, чтобы не увлекаться уличными боями, а соблазнить немцев возможностью прорвать кольцо и уйти на юго-восток, чтобы выманить их на открытое пространство и там без помех накрыть огнем артиллерии. Во всяком случае, я так понял, когда на нашу роту отвели участок аж в 3 километра, из средств усиления не дали практически ничего, а позиции указали примерно в двух километрах от городских окраин.

В батальон из полка пригнали всего одну БТМ, к тому же оказавшуюся неисправной. Впрочем, наш батальонный разыскал и конфисковал два небольших гражданских экскаватора, но нам на них рассчитывать не приходилось — нельзя было демонстрировать фрицам подготовку солидных оборонительных рубежей. В 4 часа утра нам предстояло сняться с занимаемых сейчас позиций и занять указанные в боевом приказе, к 8.00 оборудовать их и быть готовыми встретить противника. Да, выспаться нам явно не удастся.

Майор Анатолий Логунов, начальник технического отряда

Если вам скажут, что война — это подвиги, не верьте. Война — это, прежде всего, грязь, пот и кровь и очень много непрерывной работы. Правда, крови кто-то проливает больше, а кто-то вообще ее почти не видит, а вот работы хватает на всех — от простого рытья окопов до ремонтов электронных блоков. И еще война — это один сплошной невыразимый нервный стресс. Не зря ветераны так много пьют и не зря они не любят вспоминать прошлое.

Да, технический состав авиации крови проливает, наверное, не больше всех остальных служб, зато нервов — непредставимо больше. Не зря в песне технарей, придуманной в семьдесят третьем гвардейском истребительном полку, поется:

А мы их ждем в начале полосы,
Как нас в роддоме ждали наши мамы.
Лишь бы вернулись эти сорванцы,
Да и бетонку слишком не помяли.

Вот и мы сейчас ждем. Сидим среди каких-то рощ или в лесу каком-то, насколько я рассмотрел, и ждем вылетевшие на задания пары.

Вначале вообще «сапоги» хотели все вертолеты поодиночке на задание посылать, но тут уж и я, и командир звена встали на дыбы — ну, а случись что? Техника есть техника, да и немцы не такие уж недоумки. И что? Кто будет эвакуировать экипаж неисправного (тьфу, тьфу, тьфу, через левое плечо) или подбитого вертолета? Да и, не дай бог, машина немцам достанется. Оно нам надо? Короче, уговорили. Теперь борта будут уходить на дело парами, в каждом всего треть от возможного десанта, чтобы в случае чего можно было со второго всех в один вертолет пересадить. И обязательно на каждом полная подвеска из четырех блоков «эс-восьмых». Вместе с двумя ПКТ, смонтированными по бортам по афганскому образцу, и ПК у борттехника — нехилая такая огневая мощь получается. Хотя, конечно, главная задача наших летунов абсолютно другая — тихо и незаметно, прикрываясь темнотой, долететь в тыл и высадить группу спецназовцев в заданном квадрате, а потом так же незаметно вернуться, не оставив у немцев никаких подозрений, что здесь кто-то был. Тихо, как говорится «на кошачьих лапках», благо вертолеты у нас для этого оборудованы, всякие там эжекторы, «глушилки», глушители и тому подобное, даже РЛС «Арбалет», который вроде бы на новые Ка-60 должны ставить, есть.

Это меня от волнения на всякие технические подробности тянет, точно. Все-таки первый боевой выход, не каждый день такое случается. А немцы, они, млять, противник серьезный, палец в рот не клади, руку откусят. Не хотелось бы терять сослуживцев, с которыми за эти несколько дней уже сжился. И вообще, задача нормального военного не погибнуть самому, а заставить погибать врага. Так вот посидишь и точно начнешь подумывать, что уж лучше бы «эйч-бамб» по немцам долбанули. Потому что иначе кровь проливать этим вот восемнадцатилетним пацанам, что сейчас на посту стоят вокруг площадки…

Стоят и курят, б… гадство такое. Огонек сигареты явно вижу. Развиздяи, сейчас я вам покажу!

Пока иду, сигарета гаснет. Итак, кто это у меня тут такой умный? Как я и думал, рядовой Бабенко.

Обмениваемся ритуальными фразами и паролем, сегодня, кстати, мое любимое число, чертова дюжина, а потом, подменив его разводящим, я отвожу его в сторону и спрашиваю в лоб:

— Ростислав, а тебе жить хочется?

— Не понял, тарщ майор, это вы о чем? Кому же не хочется жить, интересно?

— Знаешь, товарищ боец, откуда поверье появилось, что третьим прикуривать нельзя, а то помрешь?

— Как-то не интересовался, товарищ майор, а что?

— Так вот, дорогой ты мой развиздяй, курящий на посту. Огонек спички ночью на три километра виден, знаешь ли. А в начале прошлого, тьфу, опять уже нынешнего века англичане в Южной Африке независимые республики буров решили завоевать. Больно уж им местные алмазы и золото понравились. А буры в основном охотниками были и стреляли, я тебе скажу, не хуже наших снайперов. И вот сидит ночью бур в засаде, огонек на позициях заметит, приготовится. Тут второй курильщик прикуривать начнет — бур дистанцию до цели прикинет. И только третий раскуривать начнет, ему пуля из темноты прямо в лоб и прилетает. Понял?

— Так, тарщ майор, мы же у себя в тылу. Да и один я.

— В тылу? — от злости даже не сразу нахожу, что сказать, и лишь показываю рукой в сторону недалеких вспышек и гула, в который сливаются звуки недалекого фронта, доносящиеся до нашей поляны. — Охренел, товарищ солдат? Думать разучился? Голова у тебя для того, чтобы в нее есть? Сколько тут до фронта, прикинуть, бляха, можешь? Ты думаешь, немцы хуже нашего спецназа в тылу воевать умеют? Про «Бранденбург-восемьсот» не читал?

— Нет, тарщ майор.

— Ну, а про Скорцени?

— А-а-а, слышал что-то. Это такой знаменитый у фрицев спецназовец был, со шрамом на роже. Главный диверсант Гитлера, точно. Он еще кого-то в Италии прямо из тюрьмы украл и американцам в тылу такой тарарам устроил, что они чуть назад из Франции не побежали.

— Хоть что-то знаешь, «студент прохладной жизни». Хотя и переврано, но и так ладно. И как ты думаешь, где сейчас Скорцени со своими диверсами бродит, если война только на нашем фронте?

— Неужели у нас в тылу, тарщ майор?

— Может, у нас, а может, у соседей. Но вполне может и у нас оказаться, а мне, как ни странно, тоже жить охота. Так что оружие разрядить, в землянку. С сегодняшнего дня — постоянный дневальный по кухне в МПД. Буду ходатайствовать о переводе тебя в пехоту. Там тебя мигом научат Родину и автомат Калашникова любить. Понял, боец?

— Так точно, тарщ майор! Разрешите вопрос?

— Разрешаю. Крайний.

— Разрешите остаться в части? Осознал я, товарищ майор, больше такого не повторится.

— Прямо сейчас и осознал? Что-то быстро. Ладно, подумаю. А сейчас марш к рации, вместе с радистом дежурить будешь, а то он что-то засыпает на ходу. Днем, похоже, не выспался. А вместо тебя придется Артюхину на посту стоять. Понял?

Бабенко заметно приуныл, Артюхин, немолодой, призванный из запаса бывший мотострелок, по сравнению с ним выглядит настоящим геркулесом и, по моим сведениям, не стесняется «воспитывать» молодежь даже с помощью мер, хм, не предусмотренных уставом. До дедовщины не доходит, тут я сразу предупредил, что приму все меры. Но пара затрещин, пока я не вижу, вполне может Ростиславу прилететь. И пусть найдутся штатские «правоотщипники», которые меня за это осудят. Да, армия иногда требует крайних мер воспитания. Некогда тут всех и каждого уговаривать, воевать надо. А есть, увы, люди, до которых все доходит только после трепки. А для «тех, кто в танке», напомню, что ветераны и дедовщина еще в армии Рима процветали вовсю. Что не мешало этой самой армии быть первой в мире. Просто нельзя доводить до крайностей и вовремя давить все криминальные проявления, типа «молодые работают, а деды отдыхают», избиения и издевательства, и все. Сложно, но можно. Главное, чтобы и сержанты и офицеры заодно действовали.

Опять я от волнения не о том задумался. Блин, а ведь точно, пора бы нашим и появиться. Впрочем, что-то такое слышно на фоне фронтового гула. Точно, вот он, характерный посвист вращающихся винтов и чуть слышный рокот турбин. Летят, бляха, оба летят!

Борта заходят на посадку и осторожно один за другим приземляются почти в центре поляны. Черт, показалось или действительно в борту «тридцать третьего» какие-то дыры? Ну-ка, бегом.

Точно, как минимум три или четыре пробоины вижу. Похоже на мелкие осколки. А вон и бортач вылезает, рука перевязана, блин. Наткнулись на истребители или зенитки поработали?

— Серега, ты что?

— Да, иху мать, никакого взаимодействия, блин, нету. Понимаешь, на обратном пути как раз за пару минут перед нами по немцам ночной БШУ белорусы нанесли. Вот эти гады и стреляли по любому силуэту в небе, мля! Мой борт, видишь, мля, осколками посекло. Хорошо, зенитка слабая, вроде нашей ЗУ-23, только и этого хватило. «Арбалет» в жопу, ПВД посекло, ДИСС, млять, не работает. Хорошо за ведущим дотянулись. Так что вашим парням работы, млять, привалило. Да и оружейников зови срочно, один НАР не вышел, млять, когда мы эту зенитку и все вокруг обрабатывали.

— Понял, Серега. Ты вон к медикам давай, а мы сейчас все сделаем. Так, всем от машины! Тягач убрать! Питание выключить! Смирнов, Васильев со своими, сюда! С правого пилона — невыход ракеты. Работайте!

Быстро оттаскиваем и маскируем первый вертолет. На нем почти никаких повреждений, осколки немного в районе хвоста обшивку посекли, и все. Хм. Интересно, насколько я помню, у немецких зениток малокалиберные снаряды только контактные, а тут осколочки. Интересно, самоликвидаторы сработали? Впрочем, я не оружейник, всего-то любитель, могу и ошибаться.

Ладно, будем делать ремонт. Черт, а ведь на следующее задание мне лететь, «тридцать третий» точно на сутки, а то и больше выбыл. Н-да, чего-то я не учел. Замучаюсь ведь не спавши. Днем ремонт и обслуживание, ночью — полеты. Надолго меня хватит?

Эх, уже светает скоро, на МПД лететь, а оружейники все возятся. Ага, наконец-то.

— Тарщ майор, все. Блок придется заново проверять, а НАР мы местным саперам отдали, они ее разоружат.

— Понял, Андрей. Молодцы. Так, все грузимся, сейчас на МПД эвакуируемся, а сюда белорусы прилетят. Так что не задерживаем, срочно, в темпе!

Улетаем, в иллюминатор успеваю заметить подлетающие белорусские «крокодилы», увешанные блоками и ракетами «по самое не могу», заходящие на посадку. Днем они отсюда работать будут, а мы сейчас домой, на место постоянной дислокации, ремонтироваться и отдыхать. Две группы заброшены, судя по довольному виду «бати» — успешно. Не завидую немцам, ха! Впрочем, и мне мало кто позавидует — впереди после практически бессонной ночи такой же день. Надо готовиться к завтрашнему «делу».

Да, забыл совсем сказать, что война — это когда очень хочется спать…

Александр Маслов, старший лейтенант Российской армии. Где-то под Бродами

Выехали мы рано утром. Народ Истомин отобрал тщательно. Старшим в головной машине должен был идти прапорщик Прокопенко, мой соокопник по вчерашнему бою. В средней машине будет командовать сам Истомин, мне досталась замыкающая. Каждый солдат получил полный боекомплект, помимо штатных РПГ в каждую машину загрузили по несколько «мух», в каждый грузовик выдали по два ручных пулемета. Всего нас набралось человек сорок. Прокопенко даже пристегнул мне на автомат подствольник. Где он его взял — я не представляю, но на его «калаше» висел такой же. Я попробовал было отказаться, мотивируя тем, что видел такой девайс только издалека и не умею с ним обращаться, но прапорщик резонно возразил:

— А кому дать? Пацанам? Они тоже из него не стреляли. Бери, лейтенант, надеюсь, что не пригодится, — и провел со мной небольшой ликбез по пользованию подствольником.

Сами машины техники «оттюнинговали». Кузова и кабины прикрыли дополнительными листами металла. Пулю крупняка они, конечно, не удержат, но от «Калашникова» спасут. Бронетехники у нас не было, поэтому и пришлось придумать такой эрзац. Вчера эти недоброневики сопровождали бензовозы, гонявшие за топливом, и грузовики с новой порцией боеприпасов. Вертолеты тратили и то и другое с ужасающей скоростью. Зато теперь нашим летчикам будет попроще. Нам подвезли запас ПТУРов. Правда, не новые «Атака-В», которыми обычно загружались современные вертолеты, а более традиционные для нашей армии «Штурмы». По всей видимости, с украинских складов. Слава богу, что на новых машинах сохранилась обратная унификация со старыми боеприпасами. Теперь управляемые ракеты можно расходовать куда активнее.

Поначалу шли на приличной скорости, километров под сорок. Высылать вперед дозор смысла не было, маловато нас для этого. Поэтому просто шли с увеличенными интервалами на расстоянии прямой видимости.

На этот раз я устроился в кузове. Одно дело ехать в большой колонне в сопровождении бронетехники, а другое — когда от тебя и твоих солдат зависит, кто в колонне останется жив, а кто нет. Тут уж лучше не в кабине с комфортом сидеть, а там, где обзор получше.

Ехали на юго-восток. Новый аэродром, по замыслу командования, должен был быть не только удаленней от линии фронта, но и находиться в стороне от направления удара Клейста. Благодаря туману вчера упрямый немец сумел продвинуться достаточно сильно. Теперь наш старый аэродром оказался слишком близко к переднему краю. Сегодня синоптики, поколдовав в своих миллибарах-изобарах, обещали погоду миллион на миллион, так что темпы продвижения Клейста должны снизиться. Да и долгожданные резервы, как нам сказали в штабе, уже подтягиваются. Даже свежая танковая дивизия идет. Большая война вынудила наших генералов частично вернуться к дивизионным структурам.

Дороги вокруг словно вымерли. Нам не встретилось ни одной машины. Два дня назад, когда мы колонной шли на нынешний аэродром, движение было куда активней. Безлюдными выглядели и те деревни, через которые мы проезжали. Жители то ли эвакуировались, то ли попрятались. Ни одного человека в населенных пунктах мы так и не увидели.

Встречались нам только посты украинской армии. Обычно один или два БТР и кучка настороженных солдат. Службу они сейчас несли не чисто формально, а четко по уставу. Каждый подходящий к посту немедленно оказывался под прицелом нескольких автоматов, и до окончания проверки документов стволы не опускались. Правда, постов было немного, военных с трудом хватало, чтобы удержать фронт, поэтому в тылу организовать нормальную комендантскую службу еще не успели.

«Дорога хорошая, едем быстро, врага не видно. Так бы всегда воевать!» — только мелькнула эта мысль, а головная машина начала плавно притормаживать.

Наш водитель тоже начал сбрасывать скорость. Он не должен был допускать слишком сильного сокращения дистанции. Это резко увеличит уязвимость нашего маленького отряда. Передние машины остановились. Средняя, на которой ехал Истомин, припарковалась у стоящего на обочине автобуса. Что интересного мог увидеть майор в обычном автобусе, я не представлял. Над средней машиной замотали по кругу флажками. Обычный сигнал: «командиры ко мне».

— Бейбулатов, за старшего! — скомандовал я сержанту-контрактнику и помчался к командирской машине. Да, бегать в бронежилете и полном снаряжении — дело непростое.

Майор стоял у двери автобуса. Абсолютно обычный междугородный «Икарус» поначалу меня не заинтересовал. Потом я увидел в его бортах пулевые отверстия, а потом… Можно я не буду описывать всего, что я увидел?

Скажу лишь, что в этом автобусе ехало человек двадцать молодых девушек. Откуда и куда, мы не знали. Кто их убивал и за что над ними измывался, рассказать было некому. Но этой картины мне не забыть никогда. Это было самое страшное из всего, что я видел на войне. Если бы мне в тот момент попался хоть кто-нибудь из участвовавших в этом, я убил бы его без раздумий.

Но стоявший вокруг лес надежно хранил свои тайны. Кто совершил это страшное преступление, мы так и не узнали. Немцев, по идее, в этом районе быть еще не должно, поэтому нападение скорее дело рук местных бандитов: либо националистов, либо обычных уголовников.

Автобус мы оставили в том виде, в котором нашли. Лишь убедились, что живых не осталось.

— Товарищ майор, а может, похороним? — спросил сержант у Истомина.

— Во-первых, товарищ сержант, нам поставлена боевая задача, а во-вторых, улики на месте преступления надо сохранить до прибытия следователей, а не уничтожать.

— Каких следователей?

— Ты что, Будаков, с Луны свалился?

— Так ведь война, товарищ майор, какие следователи?

— Сержант, запомни! Если во время войны убивают мирных жителей, это преступление и виновного выявляют! На первом же посту сообщим, пусть вызывают милиционеров. Нам же надо нагонять график, аэродром вместо нас никто не выберет!

Он повернулся к автобусу:

— Простите нас, девчонки! — и, обращаясь уже к нам, добавил: — По машинам!

На первом же посту мы действительно сообщили о страшной находке. Постовые пообещали выслать туда местную милицию.

Позже, вспоминая этот эпизод, я удивлялся. Во всех фильмах, виденных мной ранее, в подобной ситуации героя должно было как минимум стошнить. У меня даже мысли такой не мелькнуло. Только злость, даже ярость, на тех, кто это сделал.

С такими мыслями я и въехал на поле, которое должно было стать нашим новым аэродромом. Истомину предстояло оценить, подойдет ли это поле для наших вертолетов. Мы с Прокопенко должны были обеспечить наблюдение и прикрытие с флангов. Взяв по паре бойцов с пулеметом, мы двинулись в разные стороны вдоль опушек. Поле, на первый взгляд, было не хуже нашего нынешнего аэродрома. По крайней мере, размерами не уступало. Другое дело, нет ли здесь ям или не обозначенного на карте болота? Это можно выяснить, только обойдя выбранный участок. Этим и должен был заняться Истомин.

Я с двумя бойцами отбежал метров на триста и занял позицию в кустах, плавно переходящих в настоящий лес.

Не успели мы отдышаться, а события понеслись с бешеной скоростью. Над полем вдруг пронеслась длинная пулеметная очередь. Я стал осматриваться и увидел, что с запада из леса выползает колонна танков. Даже отсюда были видны их прямоугольные приземистые формы, совершенно непохожие на округлые черты поздних советских танков.

— Немцы!

Стрелял Прокопенко, стрелял неприцельно, до немцев было слишком далеко, просто хотел предупредить остальных. Бойцы, увидев опасность, быстро запрыгивали в машины, Истомина я увидел в кузове одного из «ЗиЛов». Он командовал и подгонял солдат. Машинам нужно было срочно уходить, это из автомата немцев не достать, а танковые пушки могут и накрыть машины.

Ушли машины благополучно. Немцы их обстрелять не успели.

Теперь пришел и наш черед. Нам бежать к машинам не было никакого смысла. Мужикам нужно было срочно рвать когти, ждать нас означало угробить весь отряд. Нам же непосредственная опасность не угрожала. Немцы нас не видели, да и других забот у них хватит, одиночек вылавливать начнут, только когда займут территорию. Так что надо по-тихому уходить, не привлекая к себе внимание.

— Уходим тихо через кусты. Пригибайтесь ниже, не высовываться!

За нашими спинами стеной стоял дремучий лес. Тут можно спрятать не то что трех человек, а целую дивизию. Еще повоюем!

Военный корреспондент Алексей Иванцов. Латвия

Полковник нас заставил утром вести политинформацию.

Хотя к чему тут политинформация? То, что видели бойцы вчера, лучше любых слов. Однако приказ есть приказ.

Я практически к ней не готовился. Но я же по первой специальности историк. Вот и рассказал, что знаю. Рассказал об эстонских эсэсманах, о латвийских. О литовских шуцманшафтбатальонах. О том, что они творили в Белоруссии и в России. В памяти вдруг всплывали страницы из книги Саши Дюкова «За что сражались русские люди?». Конечно, кое-что я просто не вспомнил. Надо было еще рассказать о том, что немцы сами порой ужасались действиям прибалтов на оккупированной территории. Потом плавно перешел к их недавней современной политике.

Однако бойцы были впечатлены. Многие из них просто не знали об этом раньше. В школах у нас об этом не рассказывают почему-то. В конце моей пламенной лекции встал какой-то сержант:

— Товарищ лейтенант, можно вопрос?

— Конечно, сержант, спрашивайте!

— Так что, получается, что у прибалтов это в крови — нас, русских, резать и унижать?

— Как фамилия, сержант?

Тот почему-то смутился:

— Сержант Штайнер!

— Немец, что ли? — улыбнулся я.

Тот набычился:

— Русский я по маме!

— Да я тоже ни разу не славянин, — улыбнулся я ему. — Хотя фамилия русская. Говорим мы с тобой по-русски, думаем по-русски, сны смотрим по-русски — значит, мы с тобой русские. Раньше нас советскими называли. А на вопрос я твой отвечу так. Национальная традиция у прибалтов — резать тех, кто слабее. Заметь, кроме той бестолковой очереди по колонне, они нам никакого сопротивления не оказали. Боятся они силы. Они, конечно, будут потом оправдываться. Месть за советскую оккупацию и все такое. Вот только скажи мне, сержант Штайнер, за какую такую оккупацию они армию генерала Юденича в концлагерях уничтожили? Да ты садись, садись…

Сержант сел на траву, но вопрос все же задал:

— А кто это, генерал Юденич? Немец тоже?

— Тоже немец. Русский только. Герой Первой мировой войны. Турок по всему Кавказу гонял. А когда Гражданская война была, то попытался начать наступление на Петроград. Нет, товарищи! Не с Кавказа. Он в Прибалтику попал. Так вот… Когда получил по сусалам от Красной Армии — отступил в Эстонию. Они тогда уже независимость объявили. И интернировали остатки армии генерала Юденича. И уничтожили их в концлагерях, заморив голодом. Вот так вот. Лично я бы тогда выступил на стороне красной власти вместе с народом. Вместе с генералом Брусиловым, полковником Шапошниковым и многими другими царскими офицерами. Но я уважаю и тех белых, кто остался верен своим идеалам. История — сложная штука. Особенно история России. А эстонцы… Они обещали Юденичу помощь. И обманули. И тех, кто заморил голодом русских офицеров, Сталин сослал в Сибирь в сороковом году. Вот такая вот штука — история. Справедливая она.

Хорошая у нас беседа получилась. Правильная.

А потом мы снова тронулись в путь. В Ригу не заходили, спешным маршем двигаясь уже к латвийско-литовской границе.

Хорошо, что больше мы не сталкивались с подобными эксцессами. Оно и немудрено. Латыши быстрее эстонцев сообразили, что все попытки сопротивления будут подавлены с максимальной жестокостью.

Речь премьера Латвии транслировали без остановки. Каждые пятнадцать минут местное радио верещало на двух языках:

«Российские войска вступили на территорию нашего государства для защиты! Прошу вас, граждане Латвии! Оказывать всяческую помощь миротворческим войскам!» И где обещанная война? Ни хрена не понимаю!

Внезапно наша колонна резко приняла вправо и сбросила ход.

Вот же!

Мне показалось, что я попал на съемки фильма.

Мимо нас, вяло шаркая ногами, шли пленные.

В форме мышиного цвета. С орлами над левым карманом. А в начале колонны гордо вышагивали офицеры в фуражках с вертикально задранными тульями и крестами на шеях.

Немцы! Самые настоящие! Самые что ни на есть фашистские немцы!

И что же получается? Правы были Лунтик, Сашка Калинин, телевизор и солдатская молва? А я круглый дурак, что всему этому не верил?

Млять…

А где-то после полудня произошла нечаянная радость.

Наша колонна подползла к Бауске. Это такой «мегаполис» на границе Латвии с Литвой. Может быть, вы спросите, почему мы так медленно шли? Между прочим, от Риги до границы всего час на машине. Легковой. Если пробок нет.

Но, с другой стороны, машинки-то наши — ни разу не легковые — кормить надо. И бензин с автозаправок им не очень-то подходит.

Наливщики шли за нами. Время от времени мы останавливались и заправлялись нормальным таким дизелем.

И под этим самым Бауске нас встретил плотный и мощный огонь…

Гордые, и от того гребаные, латыши захватили под шумок местный пивзавод. То ли с перепою, то ли от бестолковости, увидав нашу колонну — открыли огонь. Этого, честно говоря, мы не ожидали. Привыкли, блин, к тишине и покою. За что и поплатились.

Когда пули цвиркнули по нашей броне, я обнаружил в себе невероятные акробатические способности — кувырок башкой вперед с несущейся БМП-2 в кювет чреват провалом этой самой башки в трусы. Однако вот обошлось же!

Потом откуда-то чего-то шваркнуло и где-то грохнуло. Честное слово, я испугался. Рядом свалилось в канаву несколько человек. И, в отличие от меня, немедленно открыли огонь по зданию пивзавода.

А наша техника, взревев моторами, немедленно развернулась, веером охватывая здание, обнесенное бетонным забором. Это я разглядел, когда набрался храбрости и высунулся из кювета. За что немедленно получил по каске от солдатика, лежавшего рядом:

— Лежи, лейтенант, не твое это дело!

— Пшел нах, — огрызнулся я. Этот шлепок мне почему-то придал смелости. Хотя все еще казалось, что все пули — в меня. Интересно, штаны мне надо будет менять? Или никто не заметит?

А потом загрохотало. Особо усердствовал головной Т-80. Его снаряды просто рвали в клочья и сам забор, и здания за ним. Замыкающий танк рывком дернулся вперед и, не спеша, расстрелял верхний этаж, с которого бил какой-то безумный пулеметчик.

Огонь стал затихать. Бронетехника медленно стала приближаться к опорному пункту противника, беспощадно подавляя любые попытки сопротивления.

Одна бээмпэха немного выдернулась вперед, и тут же в ее бочину вмазало из гранатомета. Млять!

Кто-то где-то чего-то заорал. Внезапно бойцы дернулись вперед и побежали. А я? А я — чо, рыжий, что ли? Куда все, туда и я…

Почему-то БМП и танки тормознули, а пехота вырвалась вперед. Это я уже только после боя узнаю, что такой порядок называется «елочка». Это когда впереди идет пехота, а два танка за ними на разных сторонах улицы. Пехота прикрывает танки от гранатометчиков, танки давят снайперов и пулеметчиков. Но это я потом узнаю. А пока бегу, ору и матерюсь. И стреляю куда-то. Ладно, блин, автомат не первый раз в руках держу. Короткими очередями луплю. Этому меня еще в школе военрук научил. Что-то мелькнуло в развалинах. Очередь туда. Внезапно падает тот самый боец, который мне по каске шлепал. Между каской и бронежилетом пуля вошла. Так он и упал — развороченным лицом в небо. А я нырком плюхнулся на пузо в какую-то лужу. Точно штаны менять придется. Магазин сменить! Да, быстрее! Ух, как руки-то трясутся! Приподнялся на локте. Куда-то херачу. Прямо над головой чего-то бахнуло куда-то. Опять все побежали.

Потом все слилось в сумасшедший калейдоскоп. Ничего толком вспомнить не могу. Отрывки только.

Куда-то прыгаю. Выстрел. Кто-то упал. Кто-то корчится и орет, зажимая сизо-красные кишки, змеями вылезающие из разорванного живота.

Какие-то фигурки в прицеле. Еще рожок! Толчок горячим воздухом. Лечу куда-то. Грохот сменяется однотонным гулом…

Обнаружил я себя сидящим на каком-то бетонном обломке. Одной рукой держусь за торчащие арматурины. Другой рукой стираю чью-то кровь с лица. Чью? Мою, кажется. Из носа кровища хлещет Ниагарой. И гул в башке. Чье-то лицо перед глазами. Чего-то говорит, раззявя рот. Не слышу ни хрена. О! Это же Фил! Я ему робко улыбаюсь. И вдруг начинает трясти. В губы тыкается что-то холодное. Потом это холодное обжигает губы, язык, глотку.

Я хватаю за ремень автомат, валяющийся под ногами. Встаю. Иду куда-то, волоча оружие за собой.

Потом падаю и теряю сознание…

Пришел в себя я быстро. Фил вколол какую-то хрень в бедро, потом облил пивом из ведра. Холодным. Извращенец. А чем еще можно обливать контуженного на территории пивзавода? Рядом с Филом сидел на корточках… Шеф! С фингалом под глазом.

— Марлен Ильич? — прошептал я.

— Не ори! — заорал мне Фил сквозь ватную тишину в ушах.

Я попытался подняться, но меня вдруг резко затошнило. Я встал на четвереньки. Постоял, мотая башкой из стороны в сторону. Из носа свисали кровавые сопли. Чета мне даже смешно стало. Только вместо смеха меня вырвало зачем-то.

Потом меня куда-то понесли, небо закачалось, потом вдруг оно закрылось чем-то темным, и меня понесло сквозь время и пространство…

Алекс Кшетуский. Первый сержант. Бортстрелок. «Медэвак»

Последующие сутки вертолеты носились по воздуху как угорелые. «Такого не было даже в Ираке… Господи, сколько же раненых…» — думал Кшетуский, когда у него было время на мысли. Когда через пару вылетов он шлангом смывал кровь из десантного отсека, — то авиатехников, которые обхаживали «птички», выворачивало наизнанку.

Можно сколь угодно смеяться над американцами, но одно достойно уважения — они умеют работать быстро, хорошо и много.

Линия фронта менялась стремительно. Русский Медведь проснулся и впал в бешенство. Теперь его не сдерживали НАТО, США и Китай. Натовцам не хотелось думать о том, что теперь Россия — это единственная сверхдержава в мире.

Хотя если подумать…

— Кшетуский! — из дремы Алекса выдернул пилот, только что вернувшийся с брифинга. — Взводи курок — нас придали русским!

Шел пятый день.

«Медэваки» носились по фронту как угорелые — дырок прибавилось, но самое обидное, что это были дырки от своих — и русские, и белорусы, видя «птички», пару раз обстреляли с земли. На одном из бортов из-за этого был тяжело ранен пилот и стрелок, после этого командование американцев подало официальный протест и хотело отозвать борта, но удалось договориться. Теперь днем впереди натовцев шел Ми-8 или Ми-24, а на бортах янкесы нарисовали красные звезды — рядом с белыми, разумеется.

Внизу, словно ожившая кинохроника Великой Отечественной, перепаханные воронками поля, горящие и уже выгоревшие деревеньки, городки и поселки. На шоссе по обочинам видны остовы сгоревшей техники, и не всегда военной… Куда ни глянь — на горизонте столбы черного дыма от пожаров… Кажется, что даже здесь, на высоте, этот запах гари, крови и пороха… Даже здесь чувствуешь себя по колено в грязи. А в голове творится ад.

Буквально три часа назад на руках Кшетуского умер мальчик… Его, тяжелораненого, нашли русские солдаты — он четыре дня был зажат в расплющенной танком машине. Его родители были на переднем сиденье, и…

Вокруг шел бой, и солдаты укрылись за машиной. Их здорово теснили немцы, которые прорывались из котла, но когда они увидели, что мальчик еще жив — смогли контратаковать и обезопасить место.

А затем вызвали «вертушки» — борт Алекса был ближе всех и сел прямо на шоссе. Бой шел в двухстах метрах от вертолета. Медик сделал все, что мог…

— Алекс! — второй пилот вышел на сержанта. — Сейчас смотри по своей стороне площадку — русские передали, что она где-то в центре городка, там зеленая зона, но сам знаешь — что эти под этим подразумевают.

Это был какой-то уютный городок где-то в Литве.

Был… Пока по нему не прошлись «Фенсеры» с ковровой бомбежкой. Но даже после этого по окрестностям работали минометы…

«Вертушка» промчалась над русскими позициями и залетела на край немецких — по ней немедленно заработали МГ, пилотам пришлось набирать высоту, а Кшетускому стрелять куда-то вниз и одновременно материться по рации с русским — вот мат они хорошо понимают.

Выяснилось, что их оттеснили из центра, они окапываются на окраинах и ждут танки.

— Можете садиться на резервной!

— Где (цензура) эта ваша резервная! По нам лупят.

— Ух ты, русский, что ли?

— Да! Где посадочная площадка! Она прикрыта?

— Да, сейчас обозначим зеленым дымом!

Ну, слава богу — над придорожной поляной вздымается дымок, «медэвак» с виража падает на нее как коршун.

Бегут солдаты с ранеными на руках и носилках. Алекс выскочил из «вертушки» и начал показывать жестами, чтобы те пригнули головы и помогли разместить раненых. Их много — «вертушка» набита до отказа.

— У меня еще трое, — русский офицер в помятой стальной каске и с разбитой скулой запихивает всех своих.

— Сэр! У нас перегруз, — пилот через Кшетуского пытается объяснить что-то ему, но тот срывается на мат:

— Б… вы ни хрена не можете, что ли? Пиндосы вы гребаные!

— Иди нах, факенщит тебе за пазуху! — внезапно сорвало первого сержанта. — Мы в этой заднице с самого начала, в отличие от вас!

Внезапно Алекса осенило, и он повернулся к пилоту:

— Сэр, я остаюсь. Вернетесь за мной. Берите вместо меня раненых.

— Кшетуский, ты с ума сошел!

— Нет, сэр. Я знаю, что говорю — тут раненых еще на пару рейсов, и опытный наводчик с земли вам потребуется.

— Черт… Долбаный ты поляк. Ладно. Твоя рация в порядке?

— Да, сэр. Я русский поляк, сэр!

На место стрелка тут же посадили легкораненого. Кшетуский немедленно замахал ему кулаком, чтобы тот не лез руками куда не надо. Потом первый сержант задвинул дверь отсека:

— ОК! Сэр, можете взлетать!

«Вертушка» отрывается от земли, а Кшетуский побежал за русским офицером.

Почему он с русскими оказался в гуще боя? У колбасников надо спрашивать — они контратаковали: русские завели в город танки, и получилось как в одну новогоднюю ночь — один танк подорвался на фугасе, а загнанные в дома «колотушки» успели перед накрытием подбить две БМП. Затем последовала контратака пехоты с танками — танков было немного, штук пять, зато пехоты было до двух рот с минометами и прочей поддержкой — в городе русские не могли реализовать свое преимущество в вооружении. Выручала тактика.

Но соседей с правого и левого фланга они успешно оттеснили.

Кстати, джерри быстро освоили современное вооружение — часто встречались гранатометы, автоматы и увы — ПТРК и снайперы. Причем последние, как Кшетуский понял со слов русских солдат, не всегда носили фельдграу.

— Астра — Три! Астра — Три! — офицер, командир роты, безуспешно пытался выйти на своего соседа. — Это Гиацинт — Три! Ваши позиции!!! Обозначьте ваши позиции!!!

В этот момент из-за угла выкатился танк — его окурок уже был повернут в сторону «гиацинта». Алекс рывком сбил офицера и связиста с ног. Вовремя, но вот только «пригнись!» проорал-то на английском.

Звон в ушах, из соседней комнаты первого этажа, где офицеры организовали свой НП, тянуло дымом и пороховой гарью. Надо уходить…

— Сваливаем!

Жуткое дело городские бои — могут выстрелить сзади, сверху, сбоку. Приходится постоянно крутиться волчком на все стороны.

Красная точка прицела следует за взглядом. Перебежка к БМП — та тоже выскочила из-за угла и сейчас длинной очередью из автоматической пушки разбирает танк колбасников на запчасти. Офицер трассирующими пулями указывает гранатометчикам и оператору орудия, куда стрелять.

Немцы вызывают минометы, и приходится сваливать под укрытия стен и крыш зданий.

Снова немецкая контратака — две самоходки и орудие в конце улицы. На этот раз эти суки еще везучей — приходится оттаскивать раненых и убитых! Гранатометчика на глазах Алекса срубил снайпер — вот парень на миг выглянул из-за угла и тут же упал, как от удара, на спину — пуля попала прямо в глаз.

Постепенно русских вытеснили, но тут в контратаку пошли соседи.

Грамотно! Заманили немцев в мешок! Танки и самоходки горят, расчеты орудий разнес вместе с половиной здания «Хинд»… Кажется, ракеты двухсотсорокамиллиметровые! Всех в фарш покрошило! Город перепахан — пожары, обвалы, трупы… На земле это выглядит еще грязней, чем с неба.

У немцев появляется меткий гранатометчик, и уже чадит БМП — граната попала прямо в башню. Кшетуский потащил в укрытие раненого мехвода.

— Сейчас, брат… Сейчас! — Парнишка теряет сознание от боли. «Так… срезать бушлат, жгут, промедол…»

Многие боятся крови… Особенно своей. Впадают в ступор или просто не могут смотреть. Кшетуский спокойно переносил вид развороченных ребер. Поэтому и справился. Это потом будет сниться по ночам. Потом… А сейчас — некогда.

Передав парня на руки товарищам, он побежал обратно. Русский офицер куда-то исчез — команды слышно, а его самого нет.

Другой гранатометчик колбасников не успел освоить гранатомет — двое контуженых, но целых. Это отдельная тема — современное трофейное вооружение… Его немцы быстро и довольно умело пустили в дело. Трофейщики они талантливые… Да и местные ублюдки им помогают! Немыслимо…

— Эй, условный противник! Жив? — кто-то хлопнул Кшетуского по шлему. Первый сержант обернулся. Русский офицер радостно щерился белыми зубами, ярко выделяющимися на закопченном лице.

— Жив, сэр!

Очередь вышибает кирпичную крошку из стен. Офицер и первый сержант немедленно пригнулись.

— Сэр? — заорал Кшетуский.

— Чего тебе, янкес? Тебя как звать, кстати?

— Алекс, сэр!

— Леха, значит? Тезки будем! Леха, на хрена вы этих уродов в НАТО приняли?

— Это не мы, сэр, это уроды из Сената! Они только и умеют Сонгми устраивать и драпать!

— Потом, Леха! А ну… За мной!

Перебежав улицу, Кшетуский жестами притормозил офицера — видно было, что у русского это первый бой. Но молодец… Держится хорошо. Первый сержант присел на коленки и выглянул за угол… Вроде чисто. Знаками показал, что можно двигаться.

Вперед пробежало одно отделение, следующее. Теперь Алекс, офицер и два радиста.

Перебегая от укрытия, американец запнулся о чью-то ногу. Упал на руку, а чтобы подняться и свалить с «килл зоны», оперся рукой на чей-то труп — в этот миг по ним заработал пулемет, Кшетуского обдало каменной крошкой, а шедшего рядом с ним радиста отбросило к стенке.

Как назло, кроме как прыгать в разбитое окно не было выхода. Но тут офицеру перебило ноги… Пришлось спасать свое начальство, пусть и временное.

Кто американца хранил в ту минуту, что он тащил за шкирку раненого? Матка боска, Казанская Божья Матерь или статуя Свободы? Но за угол он все же завернул под интенсивным обстрелом.

Вколоть обезболивающее, наложить последние два оставшихся жгута и перевязать раны. Затем снять рюкзак, отцепить от него разборные носилки, собрать и, найдя себе помощника, — тащить раненого офицера в тыл.

А там куча раненых, сложенных прямо на тротуаре под стеной. Суетящиеся вокруг них медики. И по времени — должна уже вернуться «вертушка».

— Медик! Комин! — русские смотрят, как негры на белого, зашедшего на их улицу — с недоумением. — Да (цензура) мать вашу! Помогите мне!

Подбегает какой-то майор. Приходится объяснять, что первый сержант Алекс Кшетуский обеспечивает посадку «медэваков». В смысле «вертушек»! Здесь есть площадка таких-то размеров?

Тот кивает и показывает рукой — спортплощадка. Нужна взрывчатка — снести мешающие предметы.

Тот кивает и говорит, чтобы первый сержант подождал.

Постепенно прибывает техника с тыла, прибывают раненые с линии огня. Кшетуский вдруг понял, что очень хочет пить. Но в «горбе» пусто…

— Эй, парень! Есть вода? — Солдат качает головой. Потом снимает флягу с пояса и показывает, что у него тоже пусто.

— Пошли, поищем в зданиях. Себе и раненым, — все равно саперов нет еще.

Однако тут над головами пронеслись две «птички», и ожила рация — сквозь треск помех пробился Первый. Пришлось бежать к площадке — организовывать посадку.

Первый оказался мастером — снова, как коршун, ювелирно спикировал на пятачок. Оставалось только помогать затаскивать в его отсек раненых. Тезку-офицера американец осторожно занес сам. Тот что-то говорил, но не было слышно.

Второй борт наворачивал круги, контролируя зону высадки. Когда он сел, привезли еще раненых на БМП — продырявленная башня, разбитый и волочащийся фальшборт, а пол десантного отсека буквально залит кровью.

— Подхватывай! — Алекс вытащил носилки. За ручки берутся сразу двое.

— Ты, идиот! Следующие!

«Боже, сколько с ними сутолоки, сколько у них лишних движений и метаний. Почему их не учат этому в мирное время, ведь это же так просто!»

Второй борт поднимается в небо.

Алекс махнул рукой на прощание и развернулся.

Снял очки. Вытер лоб.

«И тут снова как тогда… Как в Ираке…» — последнее, что успел подумать Алекс Кшетуский, первый сержант, русский поляк из Америки.

Удар.

Все.

Гаснущее сознание уловило затухающий крик:

— Снайпер!

Александр Суров. Разведчик. Кяхта

— Подъем! — так громко и пронизывающе может орать только дядька. — Встаем, обуваемся и наряжаемся по полной! Три минутыыы, время пошло!

Вот и все, теперь утренний кросс без скидок — девять километров в полной выкладке. С переправой через речку и обратно.

Старшина, таково звание дяди Сережи, бежит как лось — у него это фамильное — громкий голос и железная дыхалка. В остальном — тот же второй день, просто еще больше препятствий, которые надо преодолеть.

А потом все закрутилось и завертелось… Видимо, командиры решили, что нас довели-таки до нужных физических кондиций, и загнали в учебные классы. Там уже началось вбивание в наши головы информации по местному — восточному — и западному ТВД. Запоминали, сколько и где, какие дивизии, полки и батальоны, сколько танков, орудий, самолетов. Запоминали организацию и структуру всего — от отделения до армии, сколько пистолет-пулеметов в роте Вермахта и мечей в «кокутае» императорской армии Японии… Зазубривали штаты и численность, разбирали задачи и карты.

После обеда — на стрельбище. Свое оружие приказали оставить и повезли на грузовиках.

Там уже организовали учебные места: откуда-то притащили форму Вермахта и японской императорской армии, настоящее оружие и боеприпасы к нему: МГ-34, МГ-42, МП-38/40, маузеры — от самой винтовки до карабина, самозарядки, гранаты — «толкушки» и «яйца», форму — от рядового до офицера. Сначала показали, как разобрать, собрать, затем как зарядить и разрядить. После чего если видели, что усвоил, — допускали и пострелять.

Мне, как связисту, дали пострелять из парабеллума и «МП». Из винтовки расстрелял одну обойму, но как-то средне — хоть и точно бьет, но уж больно она громоздка и перезаряжать надо. «МП» неплох. Только за магазин не надо держаться, как в кино показывают. Патроны, оказывается, от этого перекашивает. Держать его надо за ствол и в перчатке. А еще «МГ» удалось подержать… Тяжелый. Ощутимо. Но скорострельный. Надо сказать, что пулеметчики его осваивали довольно плотно — патронов не жалели.

Затем нас учили, как правильно искать у немцев документы, все эти жетоны, корочки и прочее. Для офицеров рядом какой-то пожилой дядечка рассказывал, как правильно надеть форму унтер-офицера, офицера и каковы особенности ее ношения. Нам же просто показали, как одеты военнослужащие противника, и дали примерить форму.

Разумеется, все это мы снимали на камеры сотовых. Вот я — в форме ефрейтора, с закатанными по локоть рукавами и «парабеллумом». Дядька же в форме оберста вышел прямо как «белокурая бестия». Мда… Причем так, что с оригиналом можно было перепутать. Инструктор даже попросил разрешения сфотографировать его. Особист, поправив портупею с кобурой от «Вальтера» и одернув черный китель с рунами «электрика» в петлице, разрешил.

После примерки формы мы вернулись обратно к учебным местам. Там уже были разложены мины, используемые Вермахтом — противопехотные, противотанковые, сигнальные, и разнообразные детонаторы к ним.

Вновь пошла зубрежка и наработка навыков. Немецкие наставления по минно-взрывному делу, уставы и инструкции и прочее — как в Вермахте организовывали охранение стоянки, колонны, сигналы и так далее и тому подобное.

С оружием и всем тем, с чем к нам приперлись немцы, мы провозились до вечера. А после ужина на наши гудящие головы вывалили уже японцев.

Японский городовой!

— Какая сволочь узкоглазая придумала этот механизм подачи патронов! Мне чуть палец не отрубило!

— Цыц! Доорешься сейчас у меня! — инструктор показывает рукой на станковый пулемет Тип 92. — Будешь его таскать в одно рыло.

Когда совсем стемнело, нас завели в классы. Там уже у каждого спрашивали про все то, что показывали и вбивали в голову утром, днем и вечером.

Если была ошибка — я вот, например, запамятовал звания унтер-офицерского состава, то мне вручили томик, с закладкой на нужных страничках, и показали на часы — тридцать минут. Все звания Вермахта и как их различить.

Неудивительно, что ночью во сне я шел во главе роты японских камикадзе в «банзай-атаку» по снежному полю. Причем матерился по-немецки и каждый раз, когда оглядывался назад, то за нашими спинами видел заградотряд с пулеметами, где одним из пулеметчиков был Женька, а командовал ими бравый гауптман, похожий на моего дядю.

Причем снилось мне все это уже в самолете. Почему в самолете? Да потому как перед отбоем нас опять построили.

— Товарищи офицеры, старшины, сержанты и рядовые, — полковник кратко обрисовал ситуацию на Западе. — В двух словах — все держится на соплях и нитках. Кто поедет добровольно — выйти из строя!

М-да. Словить пулю где-то в Польше или Белоруссии… Жаль, хоть в жизни я еще много чего не сделал, но, может быть, я и живу ради этого?

Касаюсь рукой плеча сержанта, чтобы тот посторонился, но тот уже сам выходит из строя… И сзади кто-то начинает двигаться.

Шаг вперед сделало все отделение, весь взвод, вся рота, весь отряд.

В сводный отряд наша группа попала. Кто не попал, тот особо не расстраивался — уже началась переброска на границу с Китаем и Монголией. Нас ждали «вертушки», нас ждал фронт.

В голове все еще вертелось напутствие полковника, чтобы мы достойно показали себя в боях с врагом, как наши предки-сибиряки. А вот перед глазами была та самая фотография, сделанная дедушкой в Харькове — где он навещал воинское захоронение. Там были и две наши фамилии.

Так что я вышел из строя еще и по личным мотивам.

Сергей Акимов. Военный пенсионер. Одесса

Утром поехал на работу. Полчаса ждал маршрутку, потом еле влез в нее и ехал в неестественной позе еще час. Пассажиры пытались высказать свое недовольство водителю, но в ответ услыхали, что часть шоферов призвана в армию, да и с горючим проблемы, так что пусть радуются, что хоть так едут. Правда, высказано это было не в такой вежливой форме, как я пересказываю…

Добрался. У начальника оперативка начинается в девять — успел заглянуть к нему и дал согласие. На оперативке был представлен начальникам отделов — сколько новых лиц! За семь лет, которые я был на пенсии, поменялись практически все — кто тоже уже на пенсии, кто на повышение пошел в другие учреждения. Всего три-четыре знакомых осталось.

Обсуждалась, как всегда, текучка — усиленный вариант несения службы в условиях некомплекта кадров, возможности производства продукции военного ассортимента из перечня, предложенного городской властью.

Обрадовало, что, по информации из управления, руководители России и Украины договорились о поставках РФ газа и нефти в увеличенных объемах с расчетом после окончания боевых действий. Значит, и транспорт горючим обеспечат, и свет в домах будет. Это легко объяснимо — нефть и газ теперь кроме как в страны бывшего СССР качать некуда и еще долго после войны тоже — пока разберутся с послевоенным переустройством Европы и мира, построят трубопроводы и т. д. и т. п.

По окончании оперативки заскочил в отдел, объявил девчатам, что я опять у них начальник, и пошел в кадры. Подняли мое личное дело из архива и готовили приказ о принятии на службу.

В отделе, как и во всех других, постоянно включен телевизор. Количество развлекательных программ резко сократилось, замененное выпусками новостей. Занимаясь текущей работой, все жадно ловят свежую информацию.

Российские войска заняли территорию Прибалтики. Правительства Эстонии, Латвии и Литвы относятся с пониманием к военной необходимости, призывают своих граждан не оказывать сопротивления и выражают надежду, что после разгрома фашистской коалиции будет восстановлен статус-кво. Что-то сомневаюсь в этом, то есть в том, что сохранятся такие государства. Хватит терпеть у себя под боком полуфашистские режимы, называющие себя «демократическими»!

Да и вообще, и в разговорах людей в транспорте, сослуживцев, да и по телевидению очень часто стало высказываться мнение, что хватит, пожили раздельно, погрызлись между собой, убедились, что национальная элита жаднее, подлее, нахальнее и ничуть не умнее бывшей союзной — пора вновь воссоединяться в единую страну.

Константин Зыканов, сотрудник прокуратуры. Кобрин

Суровая мужская пьянка, разбавленная присутствием Гришиной медички, надолго не затянулась — около полуночи все уже разбрелись по своим комнатам, сказался длительный недосып, сдобренный изрядным количеством алкоголя. Закуски, правда, хватало, и все с удовольствием поели всяческих домашних вкусностей, от которых изрядно отвыкли за последние дни — расстарались командир части и, что удивительно, местный особист — все-таки изрядную головную боль, которую представляли для них немецкие диверсанты, мы сняли. Разговор во время застолья, в перерывах между тостами «за именинника», «за родителей», «за детей» — одним словом, всеми стандартными во время празднования дня варенья спичами — крутился в основном вокруг того, что должно было произойти завтра, то есть вокруг предстоящего наступления. По общему мнению, с учетом подтянувшихся из России войск, развернутых частей, составленных из белорусских резервистов, а также подавляющего качественного превосходства современной армии над Вермахтом, разгром основных немецких сил не должен был затянуться. В атаку на немецкие пулеметы цепями бойцам идти не придется — не то сейчас время. А вот то, что произойдет после того, как начнется прочесывание местности и ликвидация мелких групп, которые обязательно останутся в нашем тылу, может стоить нам немало крови — тут техническое превосходство особого значения иметь не будет, если только ночью. Командир сообщил, что, по его информации, наше наступление должно начаться около 4 часов утра, а Саня — что известно следующее место дислокации нашей группы. Этим местом станет город Кобрин — районный центр в шестидесяти километрах от Бреста. Там создалась любопытная ситуация: немцы 23-го числа заняли юго-западную часть города, но их попытки продвинуться дальше были остановлены частями белорусской армии, оказавшимися в городе, и местным ополчением — бойцам удалось взорвать мосты через речку, делящую город практически пополам, и закрепиться на восточном берегу какого-то канала. В результате немцы, обойдя город с севера и юга, продвинулись еще на несколько километров вперед, а на следующий день продвинуться уже не смогли, встали намертво, натолкнувшись на спешно подготовленную линию обороны, пересекавшую Минское шоссе. В самом Кобрине фрицы, лишенные поддержки бронетехники, не предпринимали особых попыток захватить северную часть города. Им хватило забот с оставшимся у них в тылу зданием районного ОВД. Именно об этом случае рассказывали в новостях — сотрудников милиции, оставшихся в живых после того, как немцы провели несколько атак на здание, сопровождавшихся обстрелом из «колотушек», в ночь на 25 июня вывела из окружения группа белорусского спецназа. Вот туда-то нам и предстояло отправиться. А еще мне преподнесли подарок — один от всех. Он вызвал у меня некоторые сомнения — здесь-то с ним проблем не будет, а вот дома… До дома, правда, надо было еще дожить — поэтому новенький «Вальтер», с выгравированной надписью на присобаченной к рукояти пластине, отправился в мою сумку, упакованный в кожаную кобуру желтого (!) цвета, неизвестно каким боком оказавшуюся в закромах базы. Пистолет, оказывается, в нарушение всех инструкций, таскал с собой Суховеев, а пластинку с надписью изготовили местные умельцы.

Встали рано — около 6 часов утра. На самом деле, где-то начиная с половины четвертого, нам не давали спать самолеты — звук реактивных двигателей «пепелацев», идущих на малой высоте, не способствовал крепкому и здоровому сну. Из кроватей никто не выползал — все равно ночью ничего особо не увидишь. Позавтракав, мы загрузились в наши средства передвижения — БТР и МАЗ. Гриша нежно попрощался с всплакнувшей прапорщицей. Мы — не столь нежно, но уже вполне по-дружески — с командиром и особистом, вышедшими нас проводить. Одна за другой оставались позади белорусские деревеньки — Машуки, Гончары, Миловиды. Через пару часов не очень быстрой езды, у поворота на Добромысль, выехали на трассу М1 Брест — Москва. Вскоре шедший впереди БТР резко затормозил и стал прижиматься к обочине, наш МАЗ последовал за ним. Встали. Отлить, что ли, кто-то захотел? Ага. И это — тоже. Но основная причина была другой — метрах в пятидесяти от дороги из земли торчал хвост самолета со знакомой пока только по фильмам и историческим фотографиям фашистской свастикой. Все, не сговариваясь, бросились к нему. М-да… Интересно, кто его приласкал? Немец, видимо, до последнего момента тянул к своим — судя по тому, что он не взорвался на собственных бомбах, а нос его, ныне ушедший в болотце, был направлен на запад. Значит, успел отбомбиться. Рядом валялось характерно изогнутое крыло — «Штука». Задняя часть фонаря, в том месте, где должен был находиться стрелок, отсутствовала — на этом месте в фюзеляже была здоровенная дырень. Короче, к общему мнению о том, кто приземлил фашиста, мы так и не пришли. Сфотографировав раритет на все имевшиеся с собой мобильные телефоны, мы отправились дальше. Яглевичи, Зеленый Бор, Береза. Первый раз нас остановили в районе Углян. Остановил обыкновенный милицейский пост — «уазик», четверо ментов в бронежилетах. Необычным, пожалуй, было только то, что у одного из них вместо обычного АКСУ был РПК — все-таки несколько нехарактерное для патрульно-постовой службы оружие. Старый предъявил наши документы — еще 22-го числа ему выдали отличную бумагу кагэбэшники. Менты придирчиво изучили наши разнообразные ксивы и, пожелав счастливого пути, посоветовали быть на стреме — до тех мест, где, по их словам, еще утром были бои, осталось совсем недалеко. Через несколько километров — вторая остановка. Тут все уже серьезнее — службу тащат, судя по характерным эмблемам с мифическим зверем, российские ВВ. Нормальный такой блокпост, мешочки с песком, окопчик, бэтээрчик, притаившийся в сторонке, пара зэсэушек в лесочке. Этим мы решили рассказать о сбитом немецком пикировщике — вдруг мужики не в курсе. Мужиков «Штука» не заинтересовала — оказывается, этого добра тут хватает, если по окрестностям побродить. Подвалившие к нам вэвэшные зенитчики даже переживали по этому поводу — сюда их перебросили только накануне, и потренироваться в стрельбе по летающим гансам не пришлось, по причине полного отсутствия последних. Понятно. В бой ребят еще не пускали, поэтому происходящее кажется им игрой. Проверка документов выявила присутствие у нас на борту зайца — по крайней мере, именно толстым зайцем лейтенант, командовавший блокпостом, посчитал Алекса, у которого из документов на руках была только копия постановления о прекращении в отношении него уголовного дела, выданная ему Андреем. После того как мы объяснили, что это за гусь, на живого немецкого диверсанта, вставшего на путь исправления, сбежались смотреть все — матюги летехи о потере бдительности эффекта не возымели. Когда связались с штабом вэвэшной бригады, те, в свою очередь, с белорусскими комитетчиками, которые связались с Минском, и тем же самым, но в обратном порядке, нам разрешили проследовать дальше — но не одним. Нашу колонну замкнул грузовик со спаренной ЗУ в кузове — так, на всякий случай. Шоссе было нормальным до поворота на Пружаны — именно в этом месте окончательно остановили немцев. Было заметно, что за двое суток, которые имелись в распоряжении белорусов с момента переноса, подготовить линию обороны успели хорошо — шоссе пересекал здоровенный ров, наполовину заполненный водой, через который сейчас было перекинуто временное подобие моста — похоже, кто-то уже озаботился тем, чтобы на дороге не возникло пробки, но она все равно возникла. «Мост» смогли сделать только на две полосы, и нам пришлось изрядно постоять. На въезде стоял пост из двух ваишников и двух дэпээсников, которые отдали предпочтение сначала танковой колонне (судя по виду Т-72-х и торчащим из люков башен лицам, и танки и танкисты были из «запаса»), а потом — снявшейся с позиции батарее РСЗО в сопровождении двух «Шилок» и БТРа. Ракетчики, видимо, меняли место дислокации — вскоре после того, как мы, переехав через мост, их нагнали (где-то в районе Кобринской окружной), они повернули в сторону Драгачина, остановились, и личный состав, бодро посыпавшись из МАЗов, стал спешно разворачивать свои установки — похоже, готовились к стрельбе. Дорога от моста до Кобрина оставила гнетущее впечатление — вдоль дороги была масса разбитых грузовиков, танков, бронемашин — естественно, немецких. Водителям пришлось выделывать изрядные кренделя, объезжая образовавшиеся в асфальте воронки. Несколько раз видели и нашу технику — БМП с сорванной башней, сгоревший танк, БРДМ с огромной пробоиной в борту. Немного в стороне от дороги лежал вертолет — Ми-24 с российскими опознавательными знаками на борту, вокруг которого сновали люди. Воздух пропитался дымом и гарью — чадящие останки техники явно не способствовали улучшению экологической обстановки, да и в лесах кое-где поднимались столбы дыма — тушить лесные пожары сейчас было некому. И — трупный запах. Тел убитых вокруг дороги было много. Видимо, в последние дни немцам было уже не до похорон своих покойников, а нашим — еще не до того. Гнетущее впечатление оставила деревня Бухавичи — точнее, то, что когда-то было этой деревней, расположенной справа от съезда с Минского шоссе на трассу Кобрин — Березы. Над деревней стояли столбы дыма — похоже, что там не осталось ни одного целого дома. На въезде в Кобрин нас проверили еще раз — теперь белорусские мотострелки. Судя по деловитости, измазанным лицам и грязному камуфляжу, эти ребята в бою уже побывали. Мы не ошиблись — именно их бригада гнала немцев до Кобрина, а теперь гонят и дальше — в том числе дивизию СС «Рейх». Не одни, конечно, с помощью российских и белорусских танкистов, летчиков, десантников — короче говоря, всех, кто когда-то назывался Советской Армией. В самом Кобрине — в той его части, через которую мы проехали, добираясь до штаба (место его дислокации нам любезно подсказали мотострелки), каких-либо следов недавних боев заметно не было. Собственно, бои до этой части города и не дошли, а немцам было не до такой роскоши, чтобы обстреливать артиллерией или бомбить городские кварталы. Штаб располагался в доме на углу улицы Ленина и Авиационного переулка — и только там, где-то в районе Привокзальной улицы, мы увидели, что Кобрин война не пощадила. Похоже, что немцы бомбили железнодорожную станцию — а досталось городу. На Привокзальной, вдоль железки, часть зданий представляла собой коробки — без крыш, без окон, без дверей — без всего, что делает дом домом. Перекресток Привокзальной и Ленина являл собой здоровую воронку — то ли прямо туда упал самолет, то ли какая-то мощная авиабомба. Жителей видно не было — успели вовремя эвакуировать, вообще, улицы были практически пусты. Метров за сто до штаба нас вновь остановили — хоть никто и не бомбит, но порядок есть порядок, и демаскировать штаб подъехавшей техникой не стоило. Дав команду всем ждать в машинах, я, Володя и Старый отправились знакомиться с теми, в чье распоряжение нас направили.

На входе в штаб бригады у нас вновь проверили документы, подойдя к этому вопросу с максимальной тщательностью. Казалось бы — какой в этом смысл? Однако не все было так просто. Но об этом чуть позже. Спустившийся по вызову часового капитан просмотрел наши ксивы бегло — видимо, оснований не доверять своим бойцам у него не было, да и наши с Володей «звезды» вызывали определенный пиетет.

— Товарищ полковник! Помощник начальника штаба одиннадцатой гвардейской мехбригады, капитан Федосеев! Комбриг будет готов вас принять через десять минут. Прошу подняться наверх!

Поднявшись наверх и пройдя десяток метров по тускло освещенному коридору, мы оказались в приемной какого-то учреждения. За секретарским столом сидел, уставившись в экран ноутбука, лейтенант, при нашем появлении вскочивший, вытянувшийся в струнку и собравшийся докладывать. Порыв лейтенанта был остановлен Федосеевым:

— Не отвлекайся, Сережа, продолжай, комбриг в курсе, докладывать не надо.

Сережа продолжил свое занятие, заключавшееся в распечатывании карт городских кварталов с какого-то сайта — об этом свидетельствовала стопка уже готовых листов, громоздившаяся рядом с принтером. Из-за дверей кабинета с табличкой «Директор» доносились звуки разговора на повышенных тонах, правда, отчетливо разобрать можно было только отдельные окончания отдельных слов — «…опу», «…ать», «…уй» и так далее.

— Комбриг зампотеха дрючит, — смущенно улыбнувшись, прокомментировал Федосеев, не углубляясь в то, за какую провинность оный получает по шапке.

Через пару минут дверь распахнулась, из нее вылетел взмыленный майор, пулей пролетевший мимо нас и галопом, с цоканьем копы… подкованных ботинок пронесшийся по коридору. Федосеев аккуратно просочился в кабинет, через несколько секунд высунулся и сделал рукой приглашающий жест.

В кабинете нас встретил подтянутый полковник. Эффект подтянутости слегка смазывался видом его обмундирования — в отличие от чистенького камуфляжа зампотеха, форма полковника была не только помята, по и изрядно испачкана, причем испачкана кровью. И неудивительно — левая рука выше локтя у него была явно толще правой, похоже, перевязана.

— Командир 11-й гвардейской механизированной бригады полковник Романенко!

Мы представились в ответ — сначала я, потом Володя, последним — Старый.

— Товарищ полковник, давайте так договоримся: мы тут люди, как бы это сказать, полувоенные, со своей спецификой, поэтому предлагаю официоз свести к необходимому минимуму. Меня зовут Константин, это — Володя, а это — Саша.

— Дмитрий, — еще раз представился комбриг и по второму кругу пожал всем руки, — только, чур, когда наедине, Женю, — показал он на Федосеева, — в расчет не берем, он парень свой.

— Дима, скажи, пожалуйста, на кой бес мы вам понадобились? У вас тут, по-моему, до сих пор весело, не до наших тем еще?

— Дело в следующем. В юго-западной части Кобрина, — комбриг показал в склеенную из распечатанных листов карту города, — еще находятся немцы, по нашим расчетам — силами до пары батальонов. Засели, заразы, по домам, придется их выковыривать. Но это не главное. По нашей информации, они там такого успели наворотить… У них, как они только на реке встали, — новое движение пальца на карте, — видать, СС, или каких там еще, в тылу появились, ну и с населением стали… Одним словом, вот здесь, — палец показывает на овал на карте, — устроили натуральный концлагерь, как в войну. Тьфу ты, черт, никак привыкнуть не могу. Короче, концлагерь, как прошлый раз. Но прошлый раз здесь евреев хватало, а сейчас-то с ними негусто, поэтому хватать стали всех — от детей до стариков, всех, кто эвакуироваться не успел или не смог. Ну и… Сами понимаете. Точной информации пока нет, но приказ есть — все нужно, как это мне сказали, «процессуально оформить». А у меня этим заниматься некому, особисты сказали, что они с такими вещами сроду дела не имели, практики нет, да и других дел у них сейчас хватает. Вот, полюбуйтесь, — он продемонстрировал «толстую» руку. — Вышел капитан милицейский, в форме, через реку, вплавь, мол, сведения важные, ведите к главному. Его — ко мне, даже не разоружили. Начал с ним разговаривать, чувствую — темнит что-то. Он, видать, тоже почувствовал, «Макарова» вытащил и саданул. Хорошо, Женя рядом был — по руке ему дать успел, а то бы…

— А где сейчас этот деятель? — заинтересовался Володя.

— Где, где. Где и положено. Женя не рассчитал чуток — когда валить его стал, головой об асфальт приложил, насмерть.

— Жаль. — Старый тоже уже вошел в суть нашей работы.

— Товарищ командир, товарищи, ну я ж не специально…

— Ладно, проехали, — перебил начавшего оправдываться капитана Володя. — Дима, расклад вот какой: мы с коллегой, он в машине остался, из комитета — мы, собственно, в таких делах тоже без опыта, зато остальные — милиция, прокуратура — собаку съели. Так что, может, мы твоим особистам лучше поможем — у нас как-никак опыта побольше, все-таки Кавказ даром не прошел, фильтр организуем, как положено, с пленными работу наладим.

— Добро. Женя, дай команду — особиста ко мне.

— Да не стоит, я сейчас коллегу захвачу, а Женя нас к ним проводит — наверняка ведь уже подвальчик какой присмотрели?

— Само собой. Магазин соседний заняли, там устроились.

— Володя, вы бэхов с собой возьмите — они скорее вам, чем нам, пригодятся.

— Лады, если местные против не будут.

— Не будут. Я их ощипал слегка, так что у них сейчас каждый человек на счету.

— Что, потери большие? — спросил я после того, как Женя и Володя вышли.

— Да как сказать. По меркам той войны — минимальные, конечно. А так… У нас же двадцать лет никаких войн, конфликтов. Не привыкли мы людей терять — вообще. А тут, сразу… Такие вот дела, — достаточно уклончиво ответил комбриг.

— При зачистке будет хуже.

— Зачистку не мы проводить будем. Вечером подходит батальон из 17-й бригады — российской — их из Чечни к нам перебросили.

— А… понятно. Ну, у тех ребят опыт в таких делах имеется. А еще кто будет?

— А то. Вы ж еще не в курсе, наверное?

— «Не в курсе» чего?

— Казахстан в боевые действия включился. Сегодня их десантники в Минск прилетели, сейчас наверху их определяют. Армения с Азербайджаном подключились — тоже какие-то войска присылают, причем совместной боевой группой. Грузия — и та уже две свои бригады направила, на Украину, правда. Короче, «вставай, страна огромная»… Вы что, телевизор вообще не смотрели?

— Смотрели немного, вчера.

— А Интернет?

— Да как-то не до того было.

— Ну, мне проще, у меня компьютерный гений озадачен. Лавринович!

В кабинет быстро вошел лейтенант Сережа.

— Товарищ лейтенант, доложите, что у нас в мире происходит.

— Товарищ полковник. Согласно последним разведданным, полученным на «Интерфаксе» и «РИА Новости», самолеты ВВС Казахстана приступили к выполнению задач по непосредственной поддержке войск Союза на Украинском и Белорусском фронтах. Горной бригадой освобожден Трускавец на Украине, в Калининградской области наши войска перешли в наступление, куда именно — не уточняется, пишут, что наступление развивается успешно. Берлин опять бомбить полетели — ну, про это каждые три часа пишут. Ну, по мелочам много…

— Интересно, кто-то из гансов уже в нете разобрался, как считаешь?

— Думаю, что разобрался кто-нибудь, только толку-то. Пока им сведения наверх поступят, пока они будут думать, пропаганда это или нет. Они же к освещению боевых действий в режиме реального времени не привыкли. А, вот еще. На «Рутьюбе» уже несколько десятков роликов выложено — летуны снимали, со штурмовиков, и истребители. Забавные такие ролики. Ну и бойцы с мобил — тоже. Стоит посмотреть.

— Потом посмотрим, после победы. Вот что, Сергей. Сейчас от моего имени распорядись, чтобы людей на довольствие поставили, разместили — короче, как положено. Условий, товарищи, сами понимаете — минимум. Жилой дом выделим, связь, питание обеспечим — и все. А завтра уж сами — после зачистки ваша работа начнется.

— Товарищ полковник, мои бойцы тоже хотели бы поучаствовать… — начал Саня.

— Товарищ капитан, вы в армии. Так что отставить свои хотелки до демобилизации, а пока — слушай приказ. Вы обеспечиваете безопасность следователей до начала их работы, во время работы и после работы. Приказ ясен?

— Так точно, товарищ полковник.

— Тогда — выполняйте. И бойцам разъясните, чтоб никакой партизанщины.

Выйдя от Романенко, мы направились к нашим машинам. Лейтенант Лавринович на «уазике» возглавил колонну, и мы двинулись обратно, к окраине города, занимать отведенный нам «особняк».

Устроились мы нормально — нам на откуп отдали здание общежития какого-то ПТУ или техникума — так что было, где поспать и сварганить чайку, присутствовала даже комната развлечений с шашками, шахматами и телевизором. Приблизительно через час, после того как мы начали обустройство, подъехала «буханка» с прапором из продслужбы белорусской бригады. Прапор, почему-то слегка нервничая, передал под расписку коробки сухая на 45 человек, пробурчав, что это нам на три дня. Что-то в его поведении насторожило очень вовремя вернувшегося от особистов Михалыча.

— Что хмурый-то такой? Хочешь, анекдот расскажу? Слушай, значит, приходит мужик в кабак, подходит к бармену: налейте, говорит, мне два по сто в один стакан. А бармен ему отвечает — да вы что, стакан только сто пятьдесят вмещает. Да? Ну, тогда налейте два по сто в два стакана. Бармен наливает, мужик в один стакан переливает — ровно по краю. Бармен ему: вы что, кудесник? Мужик: нет, обэхаэсэсник. Контрольная закупка. Намек понял?

— Понял, — ответил прапорщик, у которого анекдот Михалыча почему-то не вызвал никакого прилива бодрости. — Товарищ капитан, — обратился он к Старому, который, как представитель «принимающей стороны», занимался канцелярщиной, связанной с проставлением автографов в графе «получил», — тут у нас писарь что-то напутал, в накладную не внес. Я сейчас запишу и отдам.

Угу. Ну, вот и стала понятна причина недовольства, усугубленного услышанным анекдотом. Откуда-то из-за ветоши появляется ящик с водкой, за ним — еще семь бутылок, в полиэтиленовом пакете. Ну да… По сто грамм на рыло, на три дня, на сорок пять человек… Тринадцать с половиной литров, или двадцать семь полулитровых бутылок. Что там за продукт? Так… Нехило. Эксклюзивное исполнение, стакан внизу, стакан вверху… «Наркомовская норма-люкс» называется. И название в тему.

— Ты что, скрысятничать решил? — завелся с полоборота Старый.

— Сейчас мы тебя за усушку и утруску-то оформим! — поддакнул ему Михалыч, еле сдерживавший улыбку.

— Да что вы, товарищи офицеры, да честное слово…

— Ладно, — подвел я итог. — Все разгрузил?

— Все, как на духу.

— Тогда — свободен.

Прапорщик, с опаской посматривая на Михалыча, немедленно вскочил в «буханку», которая рванула с места, как болид «Формулы-1».

— Михалыч, а ты-то откуда узнал?

— Особисты наводку дали. Не в смысле «на водку», а в смысле «сигнал». Предупредили, короче, что «наркомовские» введены, а прапор этот — тот еще жук. Точно он, зараза, говорят, допросится по законам военного времени. Так что я аллюр три креста — и к вам, чтоб вас тут хулиган местный не обидел.

— Орел! Награждаешься орденом Сутулого, первой степени! Ну, раз уж ты тут — тебе и флаг в руки. Найди место, где жратву разместить, что там, кстати, у нас?

— Нормальный сухпай, — ответил Андрюха, уже успевший вскрыть коробку, — перечисляю: хлебцы армейские, консервы мясные, консервы мясные фаршевые, консервы мясорастительные, повидло фруктовое, концентрат для напитка, чай растворимый, сахар, витаминки, салфетки, ну и разогреватель с вскрывателем. Все, что доктор прописал. Есть что выпить и чем закусить.

— Насчет выпить — отказать, за отсутствием события. Тут еще немцы шляться могут, да и работы завтра до одури будет. Так что прибережем на потом.

— Одобрено. — Сане тоже не улыбалась пьянка среди личного состава. — Так что сухпаи — раздадим, а водку — к нам в номера, до лучших времен.

За обустройством на новом месте — нашли чистое белье, перестелили кровати в десятке четырехместных комнат, прочесали холодильники (электричество не отключалось, и все, что оставили покинувшие свое жилье учащиеся, осталось на месте, не пропадать же добру) — день медленно, но верно приближался к своему логическому концу. Выставив по периметру часовых из состава Саниной команды, около 22 часов решили отбиться. Ага! Щаз! Как только мы заняли люли и прекратили дозволенные речи, началось. Для начала мимо нашей общаги протащилась колонна чего-то гусеничного. Потом — колонна чего-то колесного, но очень тяжелого. Потом — наши часовые стали с кем-то возмущенно ругаться. Старый, как порядочный «отец солдатам», вышел разобраться, его голос, с этаким веселым матерком, включился в разговор подчиненных с кем-то, нам пока неизвестным. Канитель продолжалась еще пару минут, после чего в комнату, где я, Старый, Андрюха и Михалыч успели разместиться, ввалился Саня в подштанниках и наброшенной куртке, а с ним — некто среднеазиатской наружности и с капитанскими звездочками.

— Прошу любить и жаловать. Капитан Байжанов, командир роты, 2-я мотострелковая бригада Вооруженных сил Республики Кыргызстан.

— Жунус меня зовут, — представился капитан нашим полусонным тушкам.

— Саня, нам сегодня спать дадут? — озверевший от невозможности уснуть Андрюха был явно уже готов прикончить Саню, Жунуса, его подчиненных и все проезжающие мимо транспортные средства.

— Не бухтите. Рота капитана Байжанова придана нам для обеспечения охраны и конвоирования будущих военных преступников. Будем вместе работать.

— Ну что, тогда надо знакомиться. Константин! — я встал и, как есть, в трусах и часах, пожал руку смутившемуся капитану. Пока я одевался, процедуру знакомства повторили все присутствующие, включая Андрюху.

— Андрюха! Кончай бухтеть! Тащи закусь! Жунус, ты как, бойцов разместишь сначала, или у тебя есть кому этим заняться?

— Размещу, товарищ полковник. — Я уже успел накинуть куртку, Андрюха — тоже. По-моему, Жунус прикидывал свои шансы метнуться за пивом, ну или за чем пошлют.

— Тогда размещай, и — к нам. Знакомиться будем. Водку пьешь?

— Анисовую! — ответил киргизский капитан. Хмм… Наш человек.

Через полчаса мы сели, через полтора — встали и легли. А ровно в четыре тридцать — проснулись от звуков стрельбы и взрывов. Зачистка юго-западной части Кобрина началась. Стрельба, то разгораясь, то затухая, продолжалась около трех часов, пока совсем не прекратилась. В девять часов, когда и мы, и киргизские мотострелки успели побриться, помыться, оправиться и позавтракать, во двор общаги влетел вчерашний «уазик» с лейтенантом Сережей, который доложил, что зачистка закончена и фронт работ для нас готов. Мы быстро собрались, загрузились в свои машины и двинули в направлении стадиона.

Киргизы приехали — на чем бы вы думали? На трех мазовских автобусах, мягких — аж завидки взяли. Их, оказывается, по воздуху перебросили, без техники — только со стрелковым вооружением. Символический вроде жест — но, черт возьми, какой жест! С их-то проблемами!

Максим Андреев. Выживальщик. Нижегородская область

Голова раскалывалась. Нос опух так, что дышать было очень трудно и очень больно. Макс попытался приподняться на лежанке, но упал без сил. Так и не открыв глаза, застонал. Чьи-то руки осторожно коснулись его лица и протерли его влажной тканью.

— Где я? — простонал Макс.

— В Караганде! — ответил знакомый злой голос.

— Рустэм? — Макс приоткрыл все же заплывшие глаза. Он сумел разглядеть только заплаканное лицо Маши. Та сидела рядом и с затаенной болью во взгляде смотрела на него.

— Рус… Где я?

— На Базе! — резко ответил Командир и добавил пару непечатных выражений.

Макс снова попытался привстать. Не получилось. Ребра пробила острая боль.

— Лежи, лежи, — ласково сказала Маша. — У тебя ребро сломано.

— А Пашка? Пашка где? — собственный голос показался каким-то чужим.

Девчонка ничего не ответила, только крепко зажмурилась. С ресниц ее закапали теплые слезы.

— Пашка погиб. А ты за него даже не смог отомстить. Сурвайвер хренов… С тобой партизанить, как с монашкой флиртовать, — в устах невидимого Максу Рустэма ранее гордое слово «сурвайвер» почему-то превратилось в ругательство.

Макс осторожно закрыл глаза. Совсем не так он представлял все это, когда торчал на интернет-форумах. Все должно было сложиться по-другому. Раз — гонка из опасного города. Два — обустройство на базе. Три — выжидание момента. Четыре — мародерка бесхозного имущества. Пять — установление контроля на своей территории. Шесть — выход на контакты с другими выжившими. Семь — зачинание новой цивилизации, в которой прав тот, у кого оружие. В которой мужчина — это мужчина, а не придаток к кошельку. А женщина — верная, сильная, красивая и умная подруга и мать Нового Человечества. И почему все пошло не так? Разве Большой Песец не настал?

Разве война — не конец всему? Разве должен вот он, молодой и сильный парень, лежать и умирать на нарах в темном погребе?

Максу так стало жалко себя, что непрошеная слеза нечаянно скатилась по разбитой прикладом щеке. Ссадины немедленно защипало, и он зашипел от боли.

— Больно, Максимка? — ласково сказала Маша, утирая свои слезы. А потом опять протерла лицо раненого.

Максимка… Так называла его мама. Когда-то называла. А сейчас — назовет ли? Жива ли она? Кому он, Макс, нужен, кроме нее?

— Оля где? — шепнул он. Маша спрятала глаза под челкой.

— Давай я тебе промедола уколю, давай? Ты поспишь, и все пройдет.

— Оля где? — сказал он чуть громче.

— Сейчас, Максимка! Сейчас я тебя кольну, и все хорошо будет! — засуетилась почему-то Маша.

— Оля! — хрипло крикнул Макс.

— Она со мной, не ори! Слабак… — рявкнул Рустэм.

Макс попытался опять приподняться, но в этот момент игла кольнула его в предплечье, и мир поплыл, поплыл, поплыл и растворился.

Москва. Дмитрий Медведев. Президент

— Присаживайтесь, Сергей Викторович, располагайтесь как дома. Хе-хе, понимаю, что в гостях хорошо, но, сколько дней вы уже у себя не были? — Широкий приглашающий жест президента недвусмысленно указывал в сторону небольшого дивана, расположенного вдоль дальней стены кабинета.

«Ага, значит, пока будем говорить без протокола. Иначе предложил бы сесть за стол». — Министр иностранных дел внешне расслабился, согнав с лица «служебное» выражение, и проследовал в указанном направлении. Внутренне он оставался таким же собранным, поскольку рамки «неформального разговора», более гибкие для непосвященных, подразумевали гораздо больше ответственности за свои слова, нежели ритуально-протокольное общение.

— Четыре, как вся свистопляска эта началась. Хорошо, на рабочем месте всегда минимальный «набор командировочного» существует. Да кое-что помощники перевезли, в первый же день.

— Привыкайте. Теперь, где мы — там дом. Выспаться-то удается? Или как я — по шесть часов в сутки — максимум? — Отрабатывая «обязательную программу», присущую началу подобных, нечастых, кстати сказать, бесед, глава государства был убедителен в своей заботе и почти искренен. Навязанный темп работы напомнил ему о студенческих годах с их неизбежным авралом в «последний день», впрочем, речь сейчас не об этом.

— Иногда дают и по восемь, но нам не привыкать. Было дело, только в самолетах отсыпались, да и то — на пути домой.

— Это хорошо, что вы о перелетах вспомнили. Есть мнение, и вы, Сергей Викторович, вероятно, уже знакомы с ним, что в ближайшие недели или даже дни вам будет необходимо совершить большое турне… — Пауза, нарочно сделанная президентом, давала министру возможность вставить «свои пять копеек», не заходя при этом за границы вежливости в общении начальника и подчиненного.

— И выступление Рузвельта тому причиной…

— Если не сказать «тому виной»! — Прозвучавшие на мгновение в голосе главы государства сварливые нотки уступили место сухому, подчеркнуто-деловому тону. — Полной информационной блокады достичь не удалось, да и невыполнимо это в существующих условиях. Вчера мы представили посольству США возможность связаться с Вашингтоном на частотах дипломатической связи сорок первого года и передать всю свою информацию шифром того же периода. — На невысказанный вопрос министра его собеседник устало, но довольно усмехнулся. — А вот так. У нас ничего просто так не пропадает. Впрочем, вы частично в курсе. Ведь это ваши сотрудники готовили российскую часть пятичасовой передачи? — Дождавшись утвердительного кивка своего визави, президент продолжил: — А вот такого ответа от старины Франклина не ожидал никто. Поражающая скорость реакции — буквально через несколько часов публично выступить с предложением скорейшего созыва трехсторонней конференции в Москве, с перспективой заключения военного союза! Вот что значит государственный ум докомпьютерной эпохи. Не голова, а Дом Советов!

— Несомненно, американский президент — сильный противник. — Парадоксальная, с точки зрения тональности беседы, оценка естественного союзника, прозвучавшая из уст министра иностранных дел, заставила главу государства недоуменно вскинуть брови.

— Не партнер? Вы так считаете?

— Как будто вы считаете иначе… Если я правильно понимаю перспективы, в ближайшие дни мне придется всеми правдами и неправдами ломать об колено Рузвельта и Черчилля.

— Да. Вместе и поодиночке. Доводя до их сведения простую мысль — в радикально изменившихся геополитических условиях мы не испытываем необходимости в равноправных партнерах в борьбе с нацизмом. Мы лишь хотим избежать возможных конфликтов и неизбежно сопутствующих им жертв в послевоенном мире.

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

31.10.2010/27.06.1941

Москва. Дмитрий Медведев. Президент

«В связи со сложившимся критическим положением фракция КПРФ вносит на рассмотрение Государственной Думы и Правительства Российской Федерации вопрос об увеличении срока военной службы, отмене большинства отсрочек от призыва и ужесточении уголовной и административной ответственности за уклонение от призыва на действительную военную и альтернативную службу.

Срок военной службы по призыву рекомендуется увеличить до…»

В раздражении, причина которого уже некоторое время лежала перед его глазами, президент хлопнул ладонью по столу. Перьевая ручка, подпрыгнув, слетела со столешницы и укатилась под кресло. Поднимать ее он не стал.

«Как все для них просто. Как все четко и правильно сформулировано. Не подкопаешься. — „В интересах защиты государства… Перед лицом смертельной опасности, нависшей над нашей Родиной…“ Почему эти слова, верные по сути, кажутся на бумаге предельно пафосными, потасканными, засаленными до неразличимости? Может, все дело в авторстве документа? „Системные оппозиционеры“, радетели за народное благо — „красные“ банкиры, предприниматели и управленцы. Поднявшие коммунистическую идею на новый уровень… Угу, как цыган, приведший старую больную клячу на рынок. Живот надули, зубы подточили — в общем, как новая.

А может быть, я слишком пристрастен к ним? И они правы?

Если так, то стране снова придется заплатить за победу в войне судьбами мальчишек, едва окончивших школу. Не успевших еще ничего — ни пожить толком, ни полюбить по-настоящему. Не сформировавшихся как личности. Да, сейчас жертв будет меньше. Физически. А количество вчерашних детей, искалеченных психически, кто-нибудь сможет посчитать? Вот то-то и оно».

Президент помнил цифры по уклонистам и уголовным делам по весеннему призыву. Шесть процентов от общего числа призывников, привлеченных к административной ответственности, — много это или мало? И большая часть из них — в столице и крупных городах. Это с одной стороны.

С другой, вяло начавшийся осенний призыв дал всплеск обращений в военкоматы после двадцать шестого октября. Количество добровольцев оказалось таково, что большинство из них пришлось отправлять по домам с просьбой дождаться своей очереди. Сокращенная до минимума система военных комиссариатов не справлялась с наплывом призывников. Практически везде, кроме Москвы и родного Санкт-Петербурга.

«Так что же решать по думским предложениям? Согласиться? Пожалуй, да. Но с оговоркой — только на период действия военного положения. И еще вот что… — Глава государства снял трубку одного из телефонов правительственной связи. — Анатолий Эдуардович, доброе утро! Еще не ложились? Да ладно, пока не свалились, дайте своим орлам задание. Пусть подумают над путями решения следующей проблемы — как бы нам из действующей армии большую часть срочников отправить в тыловые подразделения. Да-да, я весенних, этого года имею в виду. Сколько? Сможем быстро заместить их всех резервистами? Да, желательно в течение пары недель. Считайте, что это моя личная просьба. И еще, подготовьте и представьте мне проект указа о переносе призыва по мобилизации следующего возраста… да, тех, кого должны были призвать весной одиннадцатого года, в соответствии с новым календарем. Да, на весну сорок второго…»

Военкор Алексей Иванцов. Окрестности Вильнюса

В себя я пришел опять ночью. Один. В теплой нутре нашей «бээмпэшки». Голова немного кружилась. Но уже не так, как днем. Постепенно я выбрался из-под груды бушлатов, накинутых на меня. Потом вылез из машины. Именно что вылез, а не вышел.

У костра сидели люди. Пошатываясь, я подбрел к ним.

— Марлен, привет! — прохрипел я, с наслаждением рухнув на землю. — Ты откуда тут взялся?

Все оказалось просто. Отправив нас, главред настоял и на своей отправке на фронт. Да, на фронт. Именно так уже официально назывались районы боевых действий. Благодаря своим связям в правительстве области он вылетел в Москву на военном самолете. Сейчас в воздухе только вояки. Губеры, говорят, и те только на машинках своих перемещаются. Оттуда Марлен уже добрался до Риги вместе с десантурой из Псковской дивизии. А там встретился с полковником Калининым. Спецназовцы неслись впереди армейцев, обеспечивая порядок и спокойствие в правительственных кругах прибалтов. Оно и понятно. Нацизм почему-то внезапно исчезает, когда за спиной стоят ребята, не понимающие шуток на такие темы. После Марлен попытался выяснить нашу судьбу. В штабе Прибалтийского фронта ему сообщили, что военкоры находятся в передовых частях армии и должны по расчетам выйти к границе Литвы и Латвии в районе Бауски буквально через час.

Шеф пустил в ход все свои документы, все свое обаяние и весь свой коньяк, договариваясь с вертолетчиками. Договорился. Прилетели. Высадили. Улетели. Марлен и отправился в местную мэрию, искать коменданта.

Каково же было его удивление, когда вместо бойцов Российской армии его встретили какие-то отморозки со странными эмблемами на рукавах. Черный щит. А на нем латинские буквы. Большая «L» и маленькая «I».

Отделался фингалом, парой сломанных ребер и конфискованным «Стечкиным». Нарыл где-то хорошую пушку, проныра…

Латышские «Айзсарги» объявили крестовый поход против большевизма в районе пивзавода городишка Бауске. Впрочем, это по мировым меркам — городишка. По латышским — мегаполис! Блин… И большевизма-то давно нет. А они все равно с ним воюют. Охотники, мля, за привидениями. Все же хорошо мы их в прошлом веке напугали!

Заперли его в какой-то каморке, надеясь получить выкуп за русского журналиста. Сами полезли купаться в чанах с созревающим пивом. И совершенно обалдели, когда увидели колонну бронетехники под двумя флагами — российским и советским. Все-таки в сознании нашего народа эти оба символа — едины. В сознании латышей, оказалось, тоже. Поэтому, несмотря на убогий мат их командира, какой-то сильно облившийся свежим темным пивом «лесной брат» все же открыл огонь. Не учли, что это не какой-то военный конфликт, а настоящая полноценная война.

А меня контузили свои же.

Надо же было залезть под ствол Т-80, когда тот ухнул из своего орудия!

Придурок, блин… А Марлена нашел как раз Фил.

— Причем, зараза такая, сначала меня сфотографировал, а потом уже развязывать начал! — засмеялся, кривясь от боли в ребрах, Марлен Ильич. — Я ему потом премию выпишу. После войны. За профессионализм!

Постепенно глухота моя проходила. Я уже перестал напрягаться, пытаясь услышать своих боевых друзей. А потом вдруг услышал канонаду за спиной. Машинально оглянулся. В ночной темноте ярко горел западный небосклон.

— А это что? — спросил я.

— Танковую группу Гота в Вильнюсе дрючат!

— Кого? — недослышал я.

— Генерал такой. Немецко-фашистский.

— Да знаю я, кто такой Гот! А что он тут делает-то? Он же должен в Белоруссии быть!

Марлен развел руками:

— А я знаю? Мне в штабе говорили что-то про оперативную пустоту и прочие военные прибамбасы. Но я честно ничего не понял!

— Кстати, а куда сталинский СССР подевался? — осторожно почесал я больной затылок.

— И тут тоже никто не знает. Предполагаю, что мы махнулись местами. Они сейчас в десятом году, думаю.

— Да-а… Не повезло предкам. Это они, значит, сейчас с «бэтэшками» против НАТО? — покачал головой Фил.

— А что на Дальнем Востоке?

— Не знаю, — пожал плечами Марлен. — Интернет только пару дней как работает. А по телевизору толком ничего не говорят.

— Интернет заработал? — в один голос крикнули мы.

— Ну да, я вон с женой по аське переписываюсь. А вы и не знали? Ну и лошары же вы! Какие же вы журналисты?

Только тут я заметил, что в руках у Марлена телефон, в который он постоянно тыкает пальцами. Мля…

Хлопнув себя по лбу, я помчался, если можно так сказать, искать свою бронированную машинку. Телефон в рюкзаке. Рюкзак в БМП. БМП в лесу… Сказка про Кощея. Только у меня не смерть на игле. А жизнь моя в телефоне. Не обращая внимания на отборный мат разбуженных мной бойцов, я вытащил тщательно упакованную «Нокию» на свет божий. Вернее, во тьму божью, подсвеченную налобным фонариком.

Ага. Есть связь! Звонить не буду. Счета в роуминге хватит на полсекунды. Выбираюсь из БМП и, лихорадочно тыкая в кнопки, усаживаюсь под березку. Два часа ночи. На что я рассчитываю? Спят, наверное, уже. Фиг с ним. Отпишусь, что все нормально. Потом войдет, прочие… Есть! Лиса в сети!

Волк (02:12:05 26/10/2010)

Лис, ты там как?

Лиско (02:12:07 26/10/2010)

Волкоооо.

Лиско (02:12:09 26/10/2010)

Волко в сети.

Волк (02:12:12 26/10/2010)

Да, Лиско, я тут.

Лиско (02:12:14 26/10/2010)

Наконец-то.

Волк (02:12:21 26/10/2010)

Да я всегда рядом. Ты же знаешь.

Волк (02:12:28 26/10/2010)

Рядом. Чертов T9.

Лиско (02:12:29 26/10/2010)

Я знаю, мой хороший. Ты там как?

Волк (02:12:37 26/10/2010)

Нормально, Лис. Берегу себя, как просила. Никуда не лезу. Да меня и не пускают.

Лиско (02:12:41 26/10/2010)

Врешь ведь. Чую.

Волк (02:12:45 26/10/2010)

Это я тебя чую.

Лиско (02:12:49 26/10/2010)

Нет я.

Волк (02:12:50 26/10/2010)

Оба.

Лиско (02:12:57 26/10/2010)

Ты уж совсем-то не лезь куда не надо.

Волк (02:13:05 26/10/2010)

Да не лезу я. Я трусливый у тебя.

Лиско (02:13:07 26/10/2010)

То-то с каждой вахты с новыми шрамами возвращаешься (злой смайлик).

Волк (02:13:10 26/10/2010)

Я нечаянно! (смущенный смайлик)

Лиско (02:13:13 26/10/2010)

Не уехала к маме твоей. Нормально все тут. Работаю тихонечко.

Волк (02:13:18 26/10/2010)

Лис… Любимая моя… Скучаю. Очень. Я скоро. Честное слово я скоро.

Лиско (02:13:38 26/10/2010)

вздохнула

Волк (02:13:42 26/10/2010)

И не надо вздыхать-переживать.

Лиско (02:13:48 26/10/2010)

Дурачок ты мой…

Ну и прочие розовые сопли.

Час пролетел — не заметил. А потом бабло закончилось у меня на телефоне. Я зачем-то сделал несколько безуспешных попыток законнектиться. Мля… И где тут денег бросить?

Обматерил ни в чем не повинную березу и поплелся к костерку возле которого трындели за жизнь Марлен и Фил. Треп ни о чем под фляжку с водкой.

— Ну что, Ромео? Наобщался? — хихикнул Марлен.

— На себя посмотри, — буркнул я в ответ. — И вообще. Мне можно. У меня медовый месяц.

— Который год он уже у тебя? — улыбнулся шеф.

— Четвертый.

— А детенышей чего не заводите? — влез Фил.

— Вернусь — сделаю. И не одного, — ответил я.

Вполне честно и искренне ответил.

И тут до меня доперло.

— Марлен, а почему аська работает? У них же серваки в Израиле! Были…

— Леш… Война закончится — я тебя уволю на фиг. За непрофессионализм. Наши уже давно аську выкупили, и серваки сейчас в Москве. Запустили вот на днях.

Я только вздохнул в ответ:

— Шеф, если мое увольнение поможет войну закончить — увольняй прямо сейчас!

— У меня печати нет! — ответил Марлен и показал мне язык.

Так мы и трындели аж до четырех утра. А потом наше подразделение военных журналистов уселось на броню и понеслось дальше на запад. Только не далеко. Высадили нас около Вильнюсского аэродрома. Полковник Астахов на наше нытье ответил, что не имеет приказа нас тащить на передовую и отвечать за наши драгоценные жизни не собирается. И нытье наше не помогло. Поэтому мы пошлепали в штаб, засевший в здании аэропорта.

Проходя мимо взлетки, Фил не удержался и щелкнул несколько кадров — бульдозеры растаскивали в стороны остатки какого-то сгоревшего самолета. Мы же с Марленом пристали к пробегавшему мимо солдатику.

— Стоять, боец! Это что за самолет?

В ходе непродолжительной беседы выяснилось следующее.

Псковских десантников кинули самолетами в Литву. Но, пока договаривались с литовцами насчет всяко-разных дипломатических условностей, танки Гота, не встречая никакого сопротивления, вышли к самому Вильнюсу. Хрен его знает, где в это время была вся литовская армия. На пикнике, наверное. В итоге, когда первый Ил-76 уже катился по взлетно-посадочной, его в упор расстреляли немецкие танки. Второй, благодаря охрененному мастерству летчика, сесть не успел. Ушел на высоту. Пришлось высаживаться в Риге. И уже оттуда форсированным маршем переться к Вильнюсу, который в этот момент уже атаковали части Калининградского фронта. В конце концов немцы засели в городе, словно под Сталинградом. Вильнюсский котел, ага. Интересненькое дело. А почему на штурм наши не идут? А оно это зачем? Наших бойцов класть — оно нам надо? Хватит с нас Грозного образца девяносто пятого года. Можно, конечно, этот самый Вильнюс раскатать в ровную площадку. Но, во-первых, сей град под защитой ЮНЕСКО. Типа исторический памятник и все такое. Ну, как обидятся юнесковцы да и к немцам присоединятся? Шучу я так нелепо. Извините. Самая главная причина — в Вильнюсе полно людей. Литовцев. И не только литовцев. Немцы ими как щитами прикрываются. Ну и кому хочется стать палачом детей и женщин? Собственно говоря, получили второй Беслан. С единственным отличием. Никаких от немцев требований. Сволочи, млять, эсэсовские… Ну, или вермахтовские. Какая разница между этими двумя сучностями? По факту — никакой. И не надо мне тут исторические лекции рассказывать. Что вижу — то и пою.

Когда подошли к зданию аэропорта, у меня зачем-то разболелась башка.

Пока мужики искали штаб, пошел искать аптечный киоск. К сожалению, аптекаря не было. Поэтому за родимый цитрамон расплатился звоном разбитого стекла витрины. На это мое преступление против чьей-то собственности никто не обратил внимания.

И вы будете смеяться, но в штабе, расположившемся на втором этаже здания, нас приняли буквально с распростертыми объятиями.

— Этого говнища мне еще тут не хватало! — загрохотал жутко знакомый бас.

Это нас так генерал-полковник Шаманов встретил. Да, сам командующий ВДВ. Сердце мое свалилось в пятки, и, наверное, только поэтому я сделал шаг вперед, опережая Марлена.

— Товарищ генерал-полковник! Не узнаете?

Твою мать… Ну и взгляд у него. Таким взглядом можно крепостные стены ронять.

— Кто такой?

— Это… Вы мне часы именные вручали второго августа. Помните, товарищ генерал?

— Часы? Какие еще, в задний бампер, часы???

— Вот… — дрожащей рукой я снял свои «Командирские» и протянул ему. Шаманов недоуменно повертел их. Перевернул. И прочитал надпись. Ту самую. «Лауреату литературного конкурса „ЗА ВДВ!“». Второй раз меня эти часы выручили. Первый раз, когда менты в Москве стопанули, когда я… Впрочем, неважно.

— Иванцов я… Который «Десантуру-42» написал…

— Итить твою кочерыжку, — задумчиво повертел часы Шаманов. — И что?

— Вот… Приехали… То есть прибыли для освещения боевых действий наших десантников…

Генерал поморщился. Подумал. Потом повернулся к офицерам, сгрудившимся вокруг большущего стола.

— Эй! Майор! Подь сюда! Тут тебе подмога пришла…

Майор… Ага… Генерал-майор! Маленький толстенький простывший заместитель по воспитательной работе. Он нам и поставил боевую задачу. Мля… Ну и зачем было переименовывать замполитов в замвоспиты? Кого мы сейчас будем воспитывать? Немцев, что ли?

А задача оказалась проще некуда.

Подготовить пропагандистское обращение к окруженным немцам. Как водится, мы сначала разорались:

— Леха! Ты у нас немец или кто? Вот и пиши своим брателлам!

— Марлен! А ты не это… Не уху ли ел? На себя посмотри, крымский ты татарин!

— Фил! А ты вообще заткнись! — заорали мы с шефом на Фила, который выцеливал своей «дурой» занятные персонажи для фоторепортажа.

Нормальная такая журналистская планерка.

В итоге нас выгнали на фиг. И хорошо, что выгнали. Мы спустились на первый этаж и обнаружили там почти не разграбленный «дьюти-фри». Не, оттуда, конечно, выносили время от времени какие-то ящики бойцы. Святое дело. Но и нам немного досталось от щедрот божьих. Лично я урвал бутылку рома. Марлен честно стыбздил вискарь, а Фил ограничился каким-то ликером.

— Люблю сладкое! — пояснил он, когда мы уселись на пол, среди каких-то раскиданных бумаг. За огромными окнами ревели моторами самолеты.

Я открыл бутылку. Нюхнул. Блин. Люблю я ром… Это я еще в студенчестве мечтал о нем, прочитав Ремарка: «Ром — молоко солдат». Я, конечно, вояка недоделанный, но кто откажется от халявного рома…

— Леха! Хорош пить! — рявкнул шеф. — Поехали.

Ну и поехали, чо думать. И никто из нас не бросал автоматы на бетонный пол. Орали, лаялись, отхлебывали, а пальцы оглаживали предохранители. Автоматы на автомате, да…

Аж два часа рожали идею. Непозволительно долго. Особенно для журналистов. Особенно для «выпимших» журналистов. Особенно для контуженых «выпимших» журналистов. Особенно…

Vor der Kaserne
Vor dem großen Tor
Stand eine Laterne
Und steht sie noch davor
So wollhn wir uns da wieder sehen
Bei der Laterne wollen wir stehen
Wie einst Lili Marleen…

— Дойчен камраден…

— Какие они тебе, ядрену …опу камрады?

— А мне как их называть-то?

— Геноссами, гы-гы-гы!

— Да иди ты!

Unsere beide Schatten
Sahün wie einer aus
Das wir so lieb uns hatten
Das sah man gleich daraus
Und alle Leute sollen es sehen
Wenn wir bei der Laterne stehen
Wie einst Lili Marleen.

— He… А если так? Всю правду им рассказать?

— Ты бы поверил?

— Так они уже чего только не увидели!

— Леша! Человеческая психика имеет одну особенность. Объяснять происходящее в знакомых интерпретациях.

— Чо?

— Фил! Заткнись!

Schon rief der Posten,
Sie bliesen Zapfenstreich
Das kann drei Tage kosten
Kamerad, ich komm sogleich
Da sagten wir auf Wiedersehen
Wie gerne wollt ich mit dir gehen
Mit dir Lili Marleen.

— Слушай, а может, надавить на их сентиментальность?

— Это как?

— Ну, типа того, что пока вы тут сидите — наши войска подходят к Берлину и вовсю пользуют ваших фройлян?

— Ты бы после этого сдался?

— Хм… Нет, конечно.

— Надо к фройлянам добавить фрау и киндеров…

— Фил, млять!

Deine Schritte kennt sie,
Deinen schönen Gang
Alle Abend brennt sie,
Doch mich vergaß sie lang
Und sollte mir ein Leid geschehen
Wer wird bei der Laterne stehen
Mit dir Lili Marleen?

— Вообще мыслей нет.

— Никаких?

— Только эренбурговские. Типа — убей немца.

— Не катит.

— Да…

Aus dem stillen Raume,
Aus der Erde Grund
Hebt mich wie im Traume
Dein verliebter Mund
Wenn sich die späten Nebel drehn
Werd’ ich bei der Laterne stehen
Wie einst Lili Marleen.

— Мужики! А если вот так?

— Хм… Спорно, Фил, спорно… Но… Пишем, мужики! Хотя бы попробуем…

«Немецкие офицеры и солдаты! С вами разговаривает генерал-полковник Владимир Шаманов. В десять утра завтрашнего дня мои парламентеры выйдут на ваши позиции. Я жду парламентеров с вашей стороны. Я не требую сдачи в плен. Я хочу, чтобы честь немецкого мундира не была замарана кровью мирных жителей. А кровь будет, если вы не выпустите их из города. Генерал-полковник Генрих Гот! Имею честь сразиться с вами. Как солдат с солдатом. Вынужден предупредить, что мы вооружены гораздо лучше, чем вы предполагали. Ваши солдаты прекрасно это знают. У вас есть три варианта. Опозориться, прикрываясь телами детей и женщин. Погибнуть честной солдатской смертью. Сдаться в плен, не потеряв лицо, но сохранив тысячи молодых немцев для процветания будущей Германии».

И вот этот бред Шаманов внезапно утвердил. А еще за ним слава ходила самого жестокого усмирителя Чечни. Просто второй Ермолов. А вот надо же! Более того, по предложению самого командующего ВДВ в текст еще добавили:

«Генерал-полковник Генрих Гот! После одиннадцати утра мы будем вынуждены сбрасывать на город продовольствие и медикаменты для мирных жителей. Я бы на вашем месте забрал бы все для своих солдат. Но я не на вашем месте. И я надеюсь, что вы благороднее меня!»

Да, кстати… В немецком, как и в русском. Вы и вы. Sie und sie. Такие одинаковые по звучанию, но разные по смыслу.

И вот эту хрень мы слушали, валяясь на травке около здания аэропорта и допивая трофейное бухло. А между сообщениями пела несравненная и ледяная Марлен Дитрих. А Фил ей подпевал, размахивая бутылкой:

Если я в болоте от поноса не умру.
Если русский снайпер мне не сделает дыру.
Если я сам не сдамся в плен!
То я приду, Лили Марлен!
Моя Лили Марлен!

Ну и сморило нас слегка под жарким июньско-октябрьским солнцем. Совсем чуть-чуть. Буквально на пару часиков. Аж до самого вечера. Проснулся я от ласкового пинка.

— Слушаю, товарищ капитан, — невнятно пробормотал я Марлену и надвинул кепи на лоб, закрывая глаза от бьющего в глаза солнца.

— Подъем, бойцы печатного фронта! — и ласково пнул меня еще раз.

— Марлен, ну ты охренел совсем? — возмутился я.

— Тут какое-то офицерье новое приехало. И суета началась. Идем смотреть — что за дела творятся?

Проклиная все на свете, мы, пошатываясь, поперлись в здание. М-да… Там действительно творилось непонятное. В зал ожидания загнали солдат всех родов войск. Тут были и летчики, и десантура, и махра, и откуда-то взявшиеся вэвэшники, инженеры военные, еще не пойми кто… Ну и три журналиста. А как же без нас-то! Бойцы занимали каждый квадратный сантиметр пространства — они сидели на полу, на уцелевших креслах, на лестницах, высовывались из разбитых окон касс. На одной из стен был натянут огромный экран, непонятно откуда взявшийся. Я глянул наверх. В импровизированной ВИП-ложе, на балконе второго этажа, рассаживались штабисты во главе с самим Шамановым.

— Это еще что за партийное собрание? — удивился я. Но ответить мне никто не успел. Под белый экран вышел какой-то невысокий улыбчивый майор со смутно знакомым лицом. Прическа у него была ни разу не военная. Да и форма на нем сидела… Но держался он уверенно.

— Товарищи солдаты и офицеры… Минуточку внимания… Товарищи! Я прошу вас! Товарищи!

Но перекричать многоголосую толпу ему никак не удавалось. В этот момент сверху раздался рык Шаманова:

— Если какая б… еще раз пернет своей пустоголовой жопой, лично в унитаз спущу!

Вот это я называю — искусство управления массами. Заткнулись сразу все, сразу и даже мы.

— Товарищи! Меня зовут Игорь Угольников. Простите. Майор главного политуправления Угольников. Мы вам привезли фильм, который должен был выйти в прокат только в ноябре месяце этого года. Но вот так получилось, что…

Блин! Точно! Угольников! Его физиономия довольного мартовского кота так контрастировала с камуфляжем, что узнать его было очень трудно. Мозг просто отказывался воспринимать бывшего шоумена в военной форме. Вот и не узнавал. Да еще из Глав-Пура. Стоп! У нас что, уже политическое управление в армии ввели? Нормальный ход! Этак до ресталинизации доживем! И это не может не радовать. Хотя Медведу до Виссарионыча, как мне до Медведа, но как только ангелы не шутят…

Пока я думал, майор Угольников закончил речь.

И на экране пошли титры.

У каждого человека в жизни бывают дни, которые запоминаются навсегда. Иногда это счастливые дни, иногда трагические. Иногда вот такие, простые.

Да, изображение было не таким четким, как в кинотеатрах — солнце все еще отсвечивало своими зайчиками по экрану. И звук порой хрипел. И не было холодного пива и попкорна. Но это странное ощущение…

Грохот боев на экране дополняла канонада с передовой. Запах оружейного масла от рук, стиравших скромные слезы… Тихий мат бойцов, сжимавших свои автоматы… Окно. Окно в сорок первый год. В год, в котором мы все сейчас и, кажется, навсегда.

Когда-нибудь я пересмотрю этот фильм. В уютной домашней обстановке. Но такого дня в моей жизни больше никогда не будет.

На последних кадрах картины бойцы вдруг начали подниматься. Один за другим. Подниматься и снимать кепи, каски, фуражки…

А когда после фильма вышел на сцену сам Угольников вместе с нашим командующим, солдаты взорвали аэропорт аплодисментами и криками «Ура!» Орали минут пять. Хорошо, что не догадались пальбу устроить. А очень хотелось.

Потом Шаманов рявкнул:

— Смир-рна!

Блин, ну почему даже я его боюсь?

— Вот эти люди, — показал пальцем на экран генерал. — Вот эти люди были вооружены куда хуже нас. Но они смогли. У нас есть все. Так сможем же и мы! Я сказал. Товарищ майор!

Шаманов повернулся к Угольникову и набыченно посмотрел на него. Тот автоматически сделал шаг назад и по привычке улыбнулся.

— Часы. От меня. Все, что могу, — Шаманов, вольно или невольно, процитировал генерала из «Горячего снега».

А Фил меня в бок пихнул локтем:

— Леха! — зашипел он. — Теперь ты с Угольниковым брат молочный!

Пока бойцы расходились, ошеломленные фильмом, Марлен убежал в штаб. Мы же было направили стопы в дьюти-фри. Однако на входе в магазин нас встретила охрана. И корочки журналистов не помогли.

Ну и ладно. У меня еще нычка вятской водки осталась. И полбутылки рома. Я его во фляжку перелил.

За этим занятием меня и застал Марлен.

— Идем, бойцы информационного фронта. Шаманов к себе зовет.

Интересно, что опять от нас надо?

Надо… В армии всем начальникам чего-то надо. Оказалось, нам удружил Угольников, посоветовав сменить на ночь «Лили Марлен» на что-нибудь более жесткое. Собственно, он прав. От сладкоголосой Дитрих уже подташнивать начало. А что у нас еще есть на немецком? А у нас на немецком, кроме «Раммштайна», и нет ничего. Так… Открываем нетбук… О! Отлично! Бегу с флешкой к радистам и немедленно натыкаюсь на Шаманова.

— Что это?

— Эмн… Флешка… Вот… Я… Мы… Тут… Пропаганда, товарищ генерал!

Через минуту первые серебряные звуки плывут над ночным Вильнюсом. Шаманов тихо багровеет. Я — тихо бледнею.

— Это что? — бурчит наш командующий.

— Это металл. То есть рок такой. Группа немецкая. Поют про два патрона…

Все, что я слышал до этого — лепет средней группы детского сада. Из тирады Шаманова я узнал, что металла у него столько, что рок обрекает всех немцев, включая фольксдойче, «этями двумями» патронами поочередно застрелиться на… На фиг.

Roter Sand und zwei Patronen
Eine stirbt in Pulverkuß
Die zweite soli ihr Ziel nicht schönen
Steckt jetzt tief in meiner Brust.

— И чо оно поет? — рявкнул Шаманов.

— Про два патрона. Мол, типа, у тебя только два патрона. Застрелить себя и застрелить товарища. Или наоборот. Но выхода больше нет. Только в плен к русским.

Генерал почесал свой суровый подбородок и кивнул:

— Хорошая песня. Правильная. Ладно. Шагай…

А на дворе уже темнело. И очень хотелось жрать. Хорошо, что сухпаи мы не пропили. В смысле не закусили. Вот ими и разговелись под коктейль — водка плюс виски плюс ром плюс ликер. Потом поставили палатку… А что вы думали? У меня в рюкзачине и палаточка всегда имеется! Вот. Поставили палатку и удрыхли. И снилась нам всем почему-то Брестская крепость, в которой толпами сдавались немцы.

Александр Маслов, старший лейтенант Российской армии, окруженец. Хрен его знает где

Шестой день войны я встречал в окружении.

Тогда я не знал, как получилось так, что немецкие танки оказались далеко в тылу наших войск. А произошло вот что.

Аномально плотный туман скорее всего стал результатом переноса. Воздушные массы перемешались, и получился целый букет погодных аномалий. Какого-то серьезного катаклизма не вышло, но про исторические сводки погоды пришлось забыть. Лафа послезнания на синоптиков не распространялась.

Вот и туман на четвертый день войны стал для нас большой неожиданностью, которой гадский Клейст сумел воспользоваться. Он несколько раз попытался атаковать так надоевших ему украинских танкистов, но и в тумане ему не удалось добиться успеха. Тепловизоры помогли танкистам отбить атаку, при этом туман мешал скорее немцам. Они не видели, куда стрелять, и не имели поддержки артиллерии. Украинцы отступили еще на несколько километров, но принципиально это ничего не решало.

И все же Клейст нашел выход. Его разведка сумела найти дыры в неплотных боевых порядках украинской армии. Между сдерживающими его танкистами и мотострелковой бригадой, прикрывающей с севера Львов, войск почти не было. И одна из немецких боевых групп прошла на юг, не встречая сопротивления. Туман затруднял действия авиации, поэтому прорыв не был вовремя обнаружен. Клейст не растерялся и развернул туда сразу несколько дивизий. Теперь они несколькими колоннами шли на юго-восток, отрезая Львов, где уже закончилось подавление кровавого мятежа националистов. Против упорных танкистов он оставил лишь заслон. Мотострелки, державшие оборону в львовском выступе, вынуждены были отступать на юг. Немцы неминуемо выходили им в тыл.

Прошлый раз Клейст не сумел добиться больших успехов в приграничном сражении. Зато сейчас он смог сделать то, чего не удалось ни Гудериану, ни Готу, ни Гёпнеру. Он обрушил фронт союзников и вышел на оперативный простор.

Правда, на самом деле победу впору было праздновать не ему, а украинским танкистам. Задержав Клейста на четыре дня, они дали возможность командованию союзных армий ввести в бой резервы организованно, без суеты. Теперь для Клейста уже был организован «загончик» из резервных войск, откуда по возможности эвакуировали местное население. Клейст об этом еще не знал, его танки весело катили вперед. Их экипажи думали, что к славе, а союзное командование точно знало, что в котел.

Ничего этого я, оказавшийся в лесу с двумя бойцами, конечно, не знал.

Первый час окружения главной моей заботой было уйти подальше от поля, где произошла встреча с танками. И не переставал поминать добрым словом Истомина, доставшего мне карту местности. Благодаря ей я хоть мог ориентироваться. Нет, конечно, в коммуникаторе у меня была навигационная программа, без спутников она не показывала точного местоположения, но карта никуда не делась. Но, во-первых, детализация сельской местности, за исключением дорог, там оставляла желать лучшего, а во-вторых, не слишком удобно на бегу просматривать каргу на небольшом экране.

За час мы ушли на пару километров. Скажете немного? А вы попробуйте побегать по хорошему лесу с полным армейским снаряжением! Для меня вообще бег с полной выкладкой был в новинку. Все-таки служил я в ПВО, где к этому виду спорта относились не слишком внимательно. Наверное, вы не слишком удивитесь, если я скажу, что выдохся после такой пробежки капитально. На солдат тоже было больно смотреть. Правда, они не жаловались, жить им тоже хотелось.

— Только сразу много не пить! — предупредил я их. Теперь можно рассмотреть их повнимательнее. Два молодых парня, наверняка первогодки, которых мне для организации поста выделил сержант, командир отделения. Один из них русский, светловолосый, по всей видимости, деревенский. Второй, кавказец, но говорил без акцента.

Оба действительно оказались первогодками. Правда, они совершенно не соответствовали сложившимся стереотипам русского солдата и солдата-кавказца. Кабардинец Руслан Амальчиев призывался из подмосковного Королева. В институт он не поступил, не хватило одного балла, отец-инженер обозвал его разгильдяем и послал служить. Василий Антонов, наоборот, призывался с Кавказа, из Краснодарского края, из маленькой глухой деревеньки, в которой даже мобильник был в диковинку.

Теперь два восемнадцатилетних пацана смотрели на меня, тридцатилетнего дядьку-офицера, круглыми глазами и ждали, как я буду их спасать. Ну не объяснять же им, что я «пиджак», который еще неделю назад на гражданке мотался!

Собственно, это никакой роли не играет. Сейчас я все равно старший и по званию, и по возрасту, да и по жизненному опыту. И решать, что делать, чтобы парни остались живы, тоже предстоит мне. Вот он — груз ответственности!

Первым делом нужно выбрать вариант действий. Пока мне приходили в голову только два. Первый — двинуться на восток вслед за немцами. В то, что Клейст дойдет до Киева, я не верил ни на минуту. Ну, добился он тактического успеха, пройдет, ну будем к нему милосердны, километров сто-двести, а дальше упрется в очередную зарывшуюся в землю русскую или украинскую бригаду. Да и авиации наши к месту прорыва подбросят. Порыпается он ну максимум недельку, и все. Покатится обратно, покатится, как миленький. Значит, можно надеяться за несколько дней выйти к своим. Этот вариант мне откровенно не нравился. Причин было несколько. Во-первых, возле линии фронта слишком велик риск натолкнуться на немцев. Это против нашей техники они пасуют. А в перестрелке даже с отделением немцев у нашей троицы шансов мало. Опыт легко перевесит автоматическое оружие. Мы ведь по сравнению с ними полные салаги.

Второй вариант забраться в лесную гущу и затаиться. У него тоже были свои недостатки. Да, немцы далеко вглубь леса не полезут, остерегутся. И максимум через неделю их отсюда выбьют. Но, во-первых, все же визит немцев в лес полностью не исключен, а во-вторых, эту неделю надо чего-то есть. Перед выездом мы получили сухой паек на весь отряд из расчета трехдневных автономных действий. Никто, конечно, не предполагал, что нас не будет три дня, но Истомин, как опытный человек, решил подстраховаться. Такой сухпай можно было бы растянуть и на неделю, если бы не одно но. Наши порции уехали вместе с машинами. Тащить продукты на пост мы как-то не догадались.

Теперь весь наш продуктовый запас составляли две плитки шоколада и сдобная булка у меня (в армии почему-то всегда хочется сладкого) и пара сухарей у Амальчиева. На неделю не хватит.

В результате я решил выбрать нечто среднее. Остаемся на месте и перемещаемся по лесам, стараясь держаться подальше от крупных дорог. Глядишь, и продуктов найдем, а может, еще кого из окруженцев встретим.

Переночевали мы в глубоком лесном овраге. Дежурили по очереди, через каждые два часа менялись. Первый раз за всю войну мне удалось нормально выспаться. Разбудил меня негромкий гул авиационного двигателя.

— Уже минут пятнадцать гудит, — доложил дежуривший Амальчиев.

Заметив какое-то движение над деревьями, я поднял голову и увидел пролетающий самолет. Челюсть моя непроизвольно отвалилась. Над нами пролетал настоящий «Предатор». Американский беспилотный самолет тонны в три взлетного веса, разведчик, таскающий при необходимости пару ракет, по аэродинамике больше планер, чем обычный самолет, благодаря чему может держаться в воздухе до сорока часов. Весьма неплохая и даже красивая машина. Но откуда ей взяться в сорок первом году?

Первой моей мыслью было: а уж не дело ли рук янкесов весь этот фокус с переносом в сорок первый? Но подумав, я решил, что эта версия все-таки слишком фантастическая.

На самом деле все было гораздо проще. На перенесенной территории, помимо американских войск в Прибалтике, находилась еще и военная база США в Манасе. Если кто не в курсе, это Киргизия. Задачей базы было обслуживание американских и прочих натовских войск в Афганистане. В основном она являлась перевалочным пунктом военно-транспортной авиации. Однако, помимо транспортников, имелась там еще и система радиоэлектронной разведки «Эшелон» и группа беспилотников «Предатор». Как только начались «события», какая-то умная голова в Министерстве обороны, оказывается, есть там еще головы, думающие о деле, решила, что всего этого добра американцам будет многовато.

Базу аккуратно заблокировали, благо буквально под боком находится и российская база Кант, и предложили поделиться беспилотниками и «Эшелоном». «Эшелон» нужен был чисто для того, чтобы не прослушивались российские каналы связи, для слежения за чужими в сорок первом за глаза хватало и российской техники аналогичного назначения. А вот с беспилотниками ситуация сложилась куда более серьезная. К моменту переноса в российской армии их было очень немного: древние «Рейсы» и чуть более новые, но не слишком удачные и к тому же еще и немногочисленные «Пчелы». Более современные имелись в лучшем случае в виде опытных образцов.

Транспортная авиация наших интересовала мало, своих самолетов хватает, да и все равно лететь американцам было некуда. До Америки не дотянуть, а аэродромов, способных принять современные самолеты за пределами бывшего СССР, просто не было. Ну и авиационный керосин за его пределами тоже не водился.

Американцы подумали и вынужденно согласились. И вот теперь «Предаторы» вели разведку в интересах армий союзников.

Окончательно проснувшись, мы двинулись от оврага к ближайшей проселочной дороге. Нужно было каким-то образом запастись продуктами, а на дороге могла оказаться разбитая техника или убитые. На войне человеку свойственно заначивать съестное. Я не думаю, что немцы в этом плане исключение.

Но не успели мы пройти и половины расстояния, как вновь послышался шум беспилотника.

Вообще, если бы мне предложили дать этому дню название, я назвал бы его «авиашоу». Не успел улететь «Предатор», как над нами промелькнули несколько истребителей МиГ-29. Потом откуда-то издалека, с того направления, куда они пролетели, донесся гром разрывов. Кого-то бомбили.

Потом мы видели Су-25, пачками выпускающие ракеты. Потом отбомбились Су-24. Мы осторожно перемещались по лесу, а над ним постоянно пролетали наши самолеты. Судя по всему, за Клейста взялись всерьез. Раз в Белоруссии немца остановили, самое время заняться и этим поганцем.

Потом самолеты пошли вообще косяками. Штурмовики, истребители, вертолеты. Однажды я увидел пару машин, опознать которые сразу не смог. Длинные почти прямые крылья позволяли им идти довольно медленно, при этом они куда-то пикировали. Вот у обоих впереди выросли длинные языки пламени, заработали пушки. Самолеты почти зависли в воздухе. Видать, неслабая отдача! И только тут я понял, что же это за машины. Это МиГ-27! Истребитель-бомбардировщик на базе истребителя МиГ-23. Из не самого удачного истребителя сделали очень неплохой истребитель-бомбардировщик. За счет крыльев изменяемой стреловидности он мог бомбить и на малых скоростях и на больших вести воздушный бой. Только вроде нет их давно в армии. Может, с баз хранения каких взяли, если там еще возможно целые найти. На самом деле это были самолеты из Казахстана, но это я тоже узнал гораздо позднее.

Столько летящих боевых самолетов я не видел ни на одном МАКСе, а уж бомбящих — даже на учениях на Дальнем Востоке, в которых я участвовал в годы своей срочной службы.

Проселочная дорога оказалась совершенно пустынной. Наверное, немцы ею не пользовались. Правда, очень скоро страшная находка опровергла это предположение. Прямо возле проселка мы натолкнулись на тела расстрелянных. Они лежали прямо около дороги. Человек двадцать: дети, женщины, старики. Кому они мешали — непонятно. На евреев или цыган не походили совершенно. Наверное, немцы просто срывали злость за свои неудачи на первых попавшихся.

После неудачи с проселком мы двинулись по подлеску вдоль него к ближайшей шоссейке. Там нам повезло чуть больше. На перекрестке проселка и шоссе раньше располагался украинский блокпост. Оборудовать его как следует не успели, бетонных блоков не наблюдалось, но окопы и для пехоты, и для двух БТР были отрыты. И вчера на стоявшую здесь горсточку бойцов с двумя бронемашинами выкатился вал наступления Клейста. Я не знаю, сколько продержались эти мужики, но две сгоревшие «двойки» и одна «тройка» перед их окопами были. Немецких трупов не было видно. Наверное, убрали.

В окопах и разбитых бронетранспортерах мы насчитали двадцать наших во главе с лейтенантом. Почти в каждом окопе куча стреляных гильз, валялось и несколько стреляных тубусов от «мух». Оружия не осталось, наверное, забрали немцы. Вокруг было пустынно. Скорее всего, бомбежки отучили немцев ездить днем. Это дало нам возможность поподробнее осмотреть место боя. Даже повезло найти в одном из БТРов запас сухих пайков. Наверное, немцы его не нашли, хоть и перевернули там все вверх дном.

А в сторонке я заметил совершенно неожиданный объект. Он стоял у самых деревьев, поэтому я его заметил не сразу. Несомненно, это был танк. Несомненно, его моторное отделение пострадало от выстрела гранатомета. Но ни на один из немецких танков он не походил. Одна скошенная к корме крыша моторного отсека уже отличала его от всех немецких братьев, а маленькая одноместная башня с короткой пушкой вообще была нетипична для немцев. Внутри я обнаружил французские надписи на приборах.

— Сюда бы наших «демократических» историков загнать! Сколько галдели, что немцы, мол, не использовали французские танки. Брезговали, понимаешь!

Уходя, я вынул из «Макарова» обойму, передернул затвор и «выстрелил» в воздух, салютуя тем, кто отдал жизни за Родину.

— Спите спокойно, мужики! Ваша смерть не напрасна!

А потом уже в лесу мы впервые натолкнулись на немцев. Наверное, нас спас камуфляж. Антонов как раз присел переобуться, а мы с Амальчиевым, чтобы не отсвечивать, тоже присели в невысоком кустарнике. И тут на полянку вышли два немца. Я не знаю, откуда у меня появились такие инстинкты, или сыграло роль длительное ожидание опасности, но автомат как будто сам взлетел к плечу. Очередь. В нескольких метрах от нас лежали два свежих трупа.

Не знаю, можно ли в таком признаваться, но я в этот момент ничего не почувствовал. Ни раскаянья, ни тем более удовольствия, не маньяк же я в самом деле, наслаждаться убийством. Просто эти два человека были моими врагами, и они убили бы меня и двух пацанов, окажись я чуть менее расторопным. Не думал я в этот момент ни про автобус с девушками, ни про расстрелянных у дороги. Просто это был обычный, пусть и короткий бой, который я выиграл. И ничего, кроме резко накатившей усталости, реакции на мгновенный выброс в кровь адреналина.

Потом я занялся трупами. Ребят я решил этим неприятным делом не загружать и велел бдить, чтобы еще кто не заявился. Вот они, два эсэсовца, в черной форме, «белокурые бестии». Откуда они тут? Вроде у Клейста не было дивизий СС. Это у Манштейна на севере они должны быть. Впрочем, специально историей дивизий СС я не интересовался. Может, и у Клейста чего было. И форма тоже странная, черная. Кажется, СС носили на фронте камуфляж. Тоже не помню точно, когда их переодели.

У немцев я забрал документы, продукты: у них были хлеб, галеты, какие-то консервы и оружие. Амальчиев спросил меня, зачем мы забираем карабины. Никакого военного смысла в этом не было, «Калашниковы» наши вполне исправны, патронов хватает. Но я не хотел, чтобы в лесах Украины валялось бесхозное оружие. Мало ли какие бандеровцы на него наткнутся. Карабины мы утопили в разобранном виде в первом же попавшемся лесном озере. Причем постарались разбросать части подальше.

Максим Андреев. Выживальщик. Нижегородская область

Маша и Макс сидели на небольшом холмике и смотрели на полуденное солнце. Сидели молча, впитывая тишину, ветер и небо. Жаркая осень выдалась в этом году… Очень жаркая. В любом смысле.

— Макс, расскажи мне, как он погиб?

— Я не помню, — соврал он. — Удар помню и все. Потом уже очнулся дома. В смысле, на Базе.

— Рустэм — молодец, — вздохнула Маша. — Он тебя тащил по лесу на плечах.

Макс кивнул. Они долго молчали, глядя в небо.

Вообще-то, Командир их поставил в дозор. Сидеть и смотреть на дорогу. Все прекрасно понимали, что все шло уже совершенно не так, как они планировали. И может быть, их уже ищут — не как партизан, не как «выживальщиков». Как бандитов и мародеров. Думать об этом никто не хотел.

Рустэм практически постоянно прикладывался к бутылке, Ольга не отставала от него, Иринка как была дурой, так и осталась — то дрыхла, то пьяно хихикала. Эта троица только и делала, что бухала, жрала и трахалась. В открытую и не стесняясь никого.

Поэтому Макс даже с удовольствием выполз из бункера в караул. Маша пошла с ним добровольно.

— Максим, смотри, та бабулька идет! — осторожно тронула за плечо девчонка.

Парень молча кивнул, глядя, как старуха поднимается к ним на холм.

— Доброго вам деньку, деточки, — сказала бабка, запыхавшись старушечьими легкими. И ахнула. — Ой, Максимушка! А кто тебе так рожу-то искурочил?

— В аварию попали, — буркнул Макс, отворачиваясь.

— Ой, да ты ж ранетый, тада поперхаю я обратно, гликось чо, толы-то старые не разбарабалася сразу, ой простите мя, внуки!

— Бабуш, что случилось-то? — остановила ее Маша.

— Дык Антип-от помер, я, чай, думала споможе-те закопать? — то ли просто сказала, то ли спросила старуха.

— Какой Антип? — не поняла Маша.

— Да дед наш помер. Паралезотый-то. Гли, одни старухи в дяревне. Могилку бы выкопать. Домовина-то есть, яму сын-от сделал у прошлом годе, калды в отпуск-от приезжал. Ноччу помер Антип. Мы уж и помыли яво, и приодели. Чай с боженькой в грязном-от не дело стоять. Мы б сами, дак силов-то нетути. Чо мы старухи, сами гикнемся вскорочи. Пособили бы, детушки! Я вам денюшку дам, Антип сберег копеечку…

Макс встал, охнув от боли в груди:

— Поможем, поможем, баб…

— Дуся, — подсказала Маша.

— Баба Дуся… Не надо денег. Лопаты есть?

— Акакак? Есть, есть… Подымте, туточки недалече, вона погост! Вона! — махнула она рукой в сторону ближайшего леска.

Макс осторожно похромал за бабушкой Евдокией.

Маша пошла за ним. Макс искоса посмотрел на нее:

— Ты бы осталась. Мало ли чего…

Она ничего не ответила. Просто сердито глянула на него.

Макс взял штыковую лопату во дворе бабушки Евдокии, после чего они пошли в сторону деревенского кладбища. Церкви рядом не было. Так — старая, серая покосившаяся часовенка. Дверь ее была снята с петель и валялась рядом. Макс; заглянул внутрь. Там, на коленях, стояла какая-то старуха со свечкой — пела чего-то и беспрестанно кланялась.

— Ироды каки-то в прошлом годе приезжали, покрасть хотели, да неча там. Лампадку тока и уперли, поганые, — пояснила бабушка Дуся. — Глашка отпеват Антипа-то. Вона здеся копай!

— А гроб-то где? — спросил Макс.

— Ак-ить в избе! Сейчас она дочитат, дак прыташшым! Девонька нам, поди, спомогнет, ли чо?

Макс в первый раз в жизни копал могилу. Он понятия не имел — как это делается? А спросить было стыдно. Поэтому, когда Маша и баба Дуся ушли, он подошел к соседним холмикам, из которых торчали замшелые, трухлявые кресты.

Разобрать, что было на алюминиевых табличках, было невозможно. Краска стерлась — дожди, морозы, время… И дети, которые забыли своих родителей.

Макс отмерил три шага в длину, два в ширину. И начал копать. Сначала дело пошло с трудом. Потом он догадался снять дерн для начала. Каждый удар лопатой отдавался болью в сломанном ребре. Черный слой перегноя сменился постепенно сухим, почти песчаным слоем земли. Время от времени он перекуривал и разглядывал могилы без оградок. Их было много. Только свежих не было — все были оплывшие. Но трава на всех была выщипана, небось бабки от нечего делать ухаживали. Или козы паслись.

Работа отвлекала от дурных мыслей. Макс даже стал получать удовольствие от махания лопатой. Когда закопался по пояс — решил, что хватит. Подтянулся на руках, морщась от боли. Потом сел на кучу земли, воткнул лопату в нее, закурил. Нос все еще дышал очень плохо. Дым пришлось пускать открытым ртом. Сквозь дырки на месте выбитых зубов.

Он уже почти до фильтра докурил, когда услышал какое-то пение.

Оглянулся. Увидел, как три старухи и Маша тащили на веревках гроб. Тот лежал на какой-то тележке.

«Гроб на колесиках», — мелькнула идиотская мысль в голове. Неделю назад Макс бы похихикал. Теперь же выплюнул сигарету и пошел навстречу.

Потом пристроился позади тележки и стал ее толкать.

Три старухи, впрягшиеся в веревки, пели какие-то молитвы. Колеса телеги нещадно скрипели, гроб колотился о доски… Маша почему-то плакала. Словно хоронила кого-то знакомого. Внезапно Макс вдруг понял, что это не какой-то неведомый ему дед Антип в гробу лежит. Там лежит Пашка.

И это он Пашку хоронит.

И не только Пашку. Еще и себя. И свою прошлую жизнь. Бестолковую и совершенно никому не нужную. И Ольгу хоронит. И Машу. И Рустэма. И даже Иришку. Всех.

Почему-то ему вдруг захотелось увидеть маму.

«Пока не поздно… Пока не поздно!» — мысль билась в мозгу, больно ударяя изнутри по черепной коробке.

Макс вдруг увидел сотни людей, похороненных когда-то на этом кладбище. Они рождались. Любили. Работали. Плакали. Веселились. Пели. Провожали. Умирали. Оставляли след после себя.

А что сделал он? Какой след он оставил в жизни?

Сбежал.

Когда он кидал лопатой землю, и земля со стуком падала на крышку гроба, и гроб покрывался ею как саваном, и саваном его накрыло решение.

— Я ухожу, Маш, — сказал он, когда они пошли за рыдающими старухами к домам деревни.

Она помолчала. Потом твердо ответила:

— Я с тобой.

Алексей Кулагин, заместитель командира роты. Калининградская область

Ночью, еще до четырех, мы выдвинулись на новые позиции, расставили посты по периметру и начали отрывать траншеи, окопчики для гранатометчиков и пулеметчиков (а нам батальон в усиление еще и АГСы выделил) и укрытия для бронетехники. Времени было мало, а объем работ — закачаешься. Вкалывали все.

Еще и шести утра не было, а спина у меня уже ныла так, что пришлось почти полчаса отлеживаться. Хорошо еще, почва здесь рыхлая, песчаная, да и сухо было последнее время. А то ведь вообще амбец был бы. Вот гадство! На мне воспитательная работа во взводе висит, а я тут молодым пример подаю — сачкую! Но делать было нечего: старость — не радость. Отлежался — и снова за лопату! Хотя мне и не довелось в бою побывать, но я крепко затвердил, что жизнь в бою от лопаты зависит подчас больше, чем от автомата. Так примерно я окружающим меня ребяткам и втолковывал:

— Чем глубже в землю зароемся и чем глубже коробочки закопаем, тем больше шансов, что в эту землю не мы ляжем, а фрицы. Так что копайте, братцы, копайте! Видите, дедушка ваш тоже копает, хотя и старенький, и лопатку едва держит, — и с этими словами я наглядно демонстрировал практическое применение формулы «копай глубже, кидай дальше».

— Наша задача — не просто фрицев пугануть, чтобы они из Эльблонга драпанули, а дать им такого дрозда, чтобы они тут легли. Нефиг было к нам лезть! — продолжал я, пользуясь произносимыми фразами как поводом для коротеньких передышек. — Я тут уже с их художествами познакомился. Едва сутки в Мамоново стояли, а успели и пограбить, и понасильничать, и пострелять кучу гражданского народа. За такое отвечать надо по полной! Вот мы с них и спросим, больше некому. Поэтому нам надо здесь так упереться, чтобы ни один гад из города не ушел. Целым, во всяком случае. По частям — можно.

Солнце уже давно висело над нашей головой, а мы едва успели отрыть какое-то убоищное подобие траншей в одну нитку. Капониры для бронетехники выглядели явно лучше, потому что у БМП были средства самоокапывания. Часть коробочек наш взвод поставил за железнодорожной и шоссейной насыпью, дооборудовав позиции и подсыпав земли, чтобы был удобный выезд на шоссе и на железку. Но больше мы уже ничего сделать не успевали. Еще сложнее пришлось правофланговому взводу, который должен был оседлать высоту 47,0 южнее поселка Верхний Грюнау (Grünau Höhe) — высотка была плоской, голой, и над окопами и маскировкой пришлось повозиться изрядно. Хорошо хоть, нам прислали отделение из инженерно-саперного взвода, которое малость подкрепило нашу жиденькую оборону минами.

Но вот подан кодовый сигнал по радио, продублированный двумя ракетами, взлетевшими над северо-восточной окраиной Эльблонга. В дело вступили артиллерия и минометы. Сначала фрицы пытались отвечать, но очень быстро стало ясно, что контрбатарейную стрельбу они проигрывают вчистую, позволяя нашим артиллеристам уточнить координаты целей и тем вернее накрыть их огнем. Однако снаряд есть снаряд, и даже если он пущен не снайперски точно, он все равно заряжен смертью. Фрицевские минометы прошлись и по нашим позициям. Хотя их быстро заставили замолчать, в дежурном расчете пулемета недалеко от окопчика управления роты близким разрывом мины был убит один боец и серьезно ранен другой. Мне же на этот раз досталось лишь несколько комочков сухой земли на каску. Но и эти немногочисленные разрывы заставили противно холодеть внутренности.

Потом артиллерийская стрельба закончилась, и в город пошла пехота при поддержке бронетехники. На нашем участке было относительно спокойно — ибо нам команды на штурм не было (как я и подозревал…). В бинокль можно было разглядеть какое-то шевеление между окраинными домами Грюнау, и чуть дальше и левее — у шоссейного путепровода над железнодорожными путями, но к нам пока никто не лез.

Потом ситуация стала меняться. Нет, нас все так же не тревожили, но в районе путепровода, за насыпями шоссейных дорог и у поселка Грюнау стали явно накапливаться немецкие зольдаты, притащившие с собой и кое-какую артиллерию, выглядевшую явно солиднее «дверных колотушек». После недолгих переговоров по радио Баскаков дал приказ на открытие огня. В первую очередь из пушек БМП были обстреляны артиллерийские упряжки, но и на пехоту тоже обрушился огонь пулеметов и АГС.

Фрицы были, разумеется, не в восторге и тут же начали отвечать. Из-за домов и из-за насыпи ударили замаскированные до поры пушки. По нам, кроме минометов, отработали две батареи — одна 10,5-сантиметровых гаубиц и одна батарея зениток, знаменитых «ахт-ахт». И вот тут нам сразу стало кисло. А под прикрытием огня с нами перебежками стала ловко сближаться фрицевская пехота.

«Штурмовые группы, млять!» — с этими парнями сталкиваться мне никак не улыбалось. Хотя наши пулеметчики всячески пытались подловить этих шустрых «белокурых бестий» в фельдграу, но «партизаны» есть «партизаны» — успехи у нас были более чем скромные.

При очередном взрыве по каске что-то ощутимо звякнуло, да так, что голова мотнулась в сторону. Этот взрыв щедро осыпал меня землей, и мне пришлось с трудом отплевываться от песка на зубах — вплоть до полного истощения слюны во рту — и аккуратно протирать запорошенные глаза. Когда я проморгался, фрицы оказались совсем близко, и я пристроил автомат на бруствер, стараясь успокоить разволновавшееся сердце и дыхалку, чтобы не все пули пускать в «молоко».

Несмотря на то, что траншея нашего взвода дружно огрызалась очередями автоматов, и пулеметов, несмотря на то, что с пригорка за нашим правым флангом частил АГС, накрывая поле перед нами кустиками разрывов, несмотря на несколько сработавших МОНок, фрицы упорно лезли вперед. Перед высотой 47,0 они напоролись на целое минное поле и вынуждены были откатиться, замысловато декорировав склоны высоты своими трупами. Но фрицев было много, очень много, они, несмотря на потери, все лезли и лезли, и от Эльблонга выдвигались все новые и новые группы. Хорошо, что наша артиллерия не сплоховала, и фрицевские пушки и минометы снова вынуждены были замолчать, спешно меняя позиции, чтобы их не разнесли вдребезги. Но слишком жидким было прикрытие всего из одной роты, чтобы запросто остановить напор фрицев на столь обширном участке.

Вдруг за моей спиной взревел движок БМП, и машина, выпустив клубы сизого дыма, выползла из ложбинки, где пряталась до поры, прямо по крутой насыпи на шоссе. Резво набирая скорость, «бээмпэшка» помчалась вперед, поливая позиции Вермахта на окраине городка из пушки и пулемета. Судя по номеру, это была машина управления взвода.

— «Дурак!» — других слов я для комвзвода не нашел. — Куда он смотрел! Они же сейчас нарвутся!

Но отчаянный экипаж пока не нарывался. То притормаживая, то резко бросаясь вперед, БМП продолжала долбить по немецким позициям, а разрывы снарядов вставали все время в стороне от хищного остроносого корпуса боевой машины.

На какое-то время я отвлекся от созерцания этого зрелища, потому что пули немецких «Маузеров» уже долбили в бруствер. Я успел сменить магазин и продолжал лупить скупыми очередями по настырно лезущим фрицам. Краем глаза я заметил, как задрался в небо ствол ПК неподалеку от меня, — первого номера отшвырнуло назад, а второй медленно сползал по стенке окопа, уткнувшись в сыпучую землю лицом. К пулемету бросился Тюрин, и ПК снова завел свой солидный перестук.

Снова бросив взгляд на поле, я увидел, что БМП круто развернулся, скребя гусеницами по асфальту, и соскочил с шоссе, резко клюнув носом, съезжая с крутой насыпи. Машина помчалась по полю, не сбавляя скорость и продолжая вести огонь. Но теперь в игру, помимо пушки и пулемета, включились еще и гусеницы. БМП шла прихотливым зигзагом метрах в ста перед линией нашей траншеи, то и дело наезжая на залегших фрицев и продолжая строчить из пулемета по тем, кто, не выдержав, пытался метнуться в сторону.

Однако здесь переменчивое военное счастье все же изменило дерзкому экипажу. Сразу несколько разрывов встало буквально впритирку с БМП, было видно, как от нее полетели в стороны какие-то обломки, и машину повело в сторону, закрутило, и она, наконец, встала посреди поля.

— Ну, все! Сейчас накроют… — пронеслось у меня в голове. Мне было видно, как из верхнего люка вывалился и перекатился по броне на землю человек в темном комбинезоне, а затем распахнулись двери десантного отделения и из них вывалился еще один. Я полоснул длинной, почти неприцельной очередью по тем немцам, которые были в моем секторе обстрела, чтобы помешать им отстреляться по ребятам. У покинутой машины встало еще несколько разрывов, заставив ребят ничком броситься на землю, и БМП густо задымила. Мехвод и стрелок перебежками стали сдвигаться к нашим позициям, но, не добежав шагов двадцати, мехвод (наверное, в комбинезон одет был именно он) споткнулся и завалился на бок. Стрелок кувырком переместился к нему и попытался тащить его волоком, что у него не слишком-то получалось.

— Прикрой! — заполошно заорал я, поворачивая голову к Тюрину, затем встал в рост, выпустил еще одну длинную очередь в сторону залегших немцев, присел, воткнул в автомат последний снаряженный магазин из подсумка и одним махом перевалил через бруствер, не успев даже удивиться собственной прыти.

По-пластунски, но с бешеной энергией перебирая руками и ногами, я двинулся к экипажу БМП. Подполз, короткая очередь по фрицам, и мы вдвоем со стрелком, стиснув зубы, поволокли мехвода к траншее. Остановка, передышка, еще одна короткая очередь по фрицам — на этот раз стрелок поддержал меня из «Стечкина» («не попадет, так хоть чуток пугнет», — подумал я) — и снова тащим тяжелое обмякшее тело мехвода к спасительным окопам.

И тут я почувствовал, что по спине как ломом звезданули!

— Мать его…! — завернул я, шипя сквозь зубы. Но… руки-ноги двигаются, боль жгучая, но не смертельная. Надо ползти, а там видно будет, насколько сильно меня угостили. Кривясь и кусая губы, я вскинул автомат и отсек еще пару патронов по некстати для себя приподнявшемуся немецкому зольдату. Попал — не попал, хрен его знает, ибо все плыло перед глазами (а у меня и так зрение не ахти), но несколько секунд на последний рывок я выиграл.

Когда три наших тушки — две заполошно дышащих, а одна глухо, едва слышно среди звуков боя стонущая — перевалились обратно в траншею, пулемет Тюрина продолжал выстукивать свою смертельную дробь. Спасибо ему, поскольку он качественно прижимал гансов к земле и редко кто из них мог спокойно выцеливать нас на поле.

«О-о-о!» — жгучая боль, после того, как схлынул азарт игры в прятки со смертью, и я осознал, насколько близко я был на этот раз от свидания с косой, вышибла из меня остатки воли и самообладания. Но ничего еще не кончилось. Я немного отстраненно фиксировал, как стрелок-башнер, даже не посмотрев, в каком состоянии его товарищ мехвод, подхватил со дна траншеи автомат одного из убитых пулеметчиков и пристроился неподалеку от Тюрина, сразу начав огрызаться короткими, но частыми очередями.

«Гранатой — огонь!» — заорал Тюрин. Значит, фрицы совсем рядом. Наши в окопе стали швырять гранаты, впереди загрохотало. Я сам, немного тормозя, потянулся к гранатному подсумку, но вдруг перед моими глазами мелькнула до боли знакомая по кинофильмам фрицевская граната с длинной деревянной ручкой, и мое тело среагировало само — каким-то невероятным вывертом крутанув автомат, я, как ракеткой, врезал прикладом по этой летящей ко мне гадине, готовой нашпиговать меня осколками. Боль в спине ожгла так, что я смог издать только сипение враз пересохшим горлом и рухнул на дно окопа. Бах! Бах! — рвануло что-то неподалеку от меня, и на спину мне малость сыпануло песочком. Видно, часть брошенных гранат все же влетела в траншею…

Сознание, впрочем, оставалось еще со мной, хотя я воспринимал все вокруг, как будто меня обложили ватой, сунули в густой туман, да еще и залили чем-то глаза… Грохот близких разрывов. То ли ручные гранаты, то ли фрицы напоролись на противопехотные мины… Затем где-то вдалеке, в стороне города, резко усилилась стрельба. Грохотали башенные пулеметы КПВТ, рычали автоматические пушки, долбили какие-то гораздо более солидные системы, и все это на фоне сплошного дробного перестука автоматов. Почти над самой головой гулко задолбил КПВТ. Я лежал, как-то отстраненно вслушиваясь в какофонию боя, которая то уплывала куда-то за пределы восприятия, то вновь накатывала на меня.

Некое подобие самоощущения вернулось ко мне, когда чьи-то руки стали меня переворачивать, и боль в спине прорезалась жгучей вспышкой. Я засипел сквозь прикушенные губы, но сознание упорно оставалось со мной, не давая мне провалиться в спасительное забытье.

— На живот его кладите! — рыкнул солидный бас у меня над головой. — Не видите, олухи царя небесного, у него вся спина в крови!

Крепкие руки неделикатно вцепились в меня и водрузили на носилки. Рывком я воспарил над траншеей, а затем, с толчками и раскачиванием, поплыл над землей. Повернутая набок голова позволяла мне созерцать редкие воронки, вытоптанную местами сочную зеленую траву, края траншей с кое-где валившимися автоматными гильзами, пару трупов в фельдграу, чьи-то ноги в берцах и камуфляжных штанах, выше колен разлохмаченных и пропитавшихся кровью, маузеровскую винтовку, которую еще сжимала оторванная кисть, немецкую каску с пулевыми пробоинами, немецкую же противогазную коробку, «банку» — круглый магазин от РПК, колеса стоящего неподалеку БТР, а скосив до предела глаза, я мог наблюдать размеренно топающие ноги одного из санитаров, доставлявших меня по назначению…

В медицинском взводе, когда принялись за мою обработку, выяснилось, что пуля из немецкого карабина, ударив вскользь по моему бронежилету, сковырнула и изуродовала пластину, что наградило меня поверхностной, но весьма обширной рваной раной на спине. Ну, что за невезуха! Швы мне наложили, и теперь несколько дней придется вылеживать — хорошо хоть, что не в госпитале в Калининграде, а рядом с ребятами, тут же, в занятом нами Эльблонге.

Этот бой дорого обошелся и нашему взводу, и всей нашей роте. Если бы не превосходство в вооружении, позволившее нам сильно проредить вал кинувшихся на прорыв фрицев, они втоптали бы нас в пыль. Однако, несмотря на убийственный огонь из автоматов, пулеметов, минометов и пушек, несмотря на минные поля перед позициями роты, группа фрицев последним броском все же ворвалась в траншею нашего взвода, и я выжил, наверное, только потому, что меня, залитого кровью, лежащего ничком, приняли за убитого. Выжил и раненый мехвод, которого мы вытаскивали, но ему досталось крепко — пуля в бедренной кости, касательное ранение грудной клетки — пуля застряла в ребре, и еще одна пуля вошла под правую ключицу. Мой комвзвода Тюрин получил две пули в легкое навылет, и было еще неизвестно, выкарабкается ли он после этого ранения. А вот башенный стрелок, вместе с которым мы волокли раненого мехвода, погиб. Ему досталась пуля из КПВТ, когда на него навалилась целая толпа фрицев. Так его и нашли — под этой кучей трупов в фельдграу, порванных очередью из крупняка.

Из воспоминаний наводчика Flak35 (88 mm), гефрайтора люфтваффе:

«…Гарнизон Эльбинга получил немалые подкрепления. Отовсюду в город стекались учебные подразделения пехоты, артиллеристов, танкистов, отряды морской охраны, подразделения СС и фельджандармерии, и даже подкинули что-то из резервных соединений. Наши батареи, ввиду выявившейся бесперспективности стрельбы по ужасным новым самолетам русских, были поставлены на прямую наводку для борьбы с бронированными целями.

Напор русских с утра 27 июня был страшен. Они накрывали позиции нашей артиллерии с нескольких залпов, как будто в каждом чердачном окне торчал их корректировщик с рацией. Но сбившиеся с ног фельджандармы не смогли обнаружить ни одного. Вскоре северо-западные и северо-восточные окраины города превратились в арену уличных боев. Русские бронемашины с крупнокалиберными пулеметами давили огневые точки, пробивали щиты артиллерийских орудий, а их немногочисленная, но до зубов вооруженная автоматическим оружием пехота методично продвигалась вперед. Их ручные пусковые установки для ракет стали своего рода „карманной артиллерией“, которая могла бить из-за каждого угла, из-за каждого дерева, не оставляя защитникам города никаких шансов. Тем не менее наши парни держались крепко, стараясь метким огнем выбивать наступающих русских. К сожалению, те редко предоставляли такие шансы.

Наше орудие долго избегало артиллерийского огня русских — его оставили замаскированным в засаде на южной окраине города. Когда клещи русского наступления стали сжиматься, командование решило прорываться на юго-восток. Мы же должны были дать отпор русским, если те попытаются преградить путь нашим войскам.

Решение прорываться в этом направлении оказалось верным — у русских там было не так много сил, и им приходилось драться с нами не среди городских строений, а в поле. Наши солдаты вплотную приблизились к позициям противника, когда вдруг им навстречу выскочил легкий танк русских и с сумасшедшей скоростью устремился к городской окраине, непрерывно стреляя из пушки и пулемета. Был отдан приказ — пустить в дело нашу зенитку. Маскировочная сеть и ветки, укрывавшие ее, были отброшены, мы стали разворачивать орудие в сторону русского танка, как вдруг очередь автоматической пушки ударила по станине, сотрясая орудие, оглашая воздух визгом рикошетов и выбивая искры. К счастью, никого из расчета не задело, и Карл-Фридрих, наш заряжающий, уже закинул снаряд в казенник, а я закрутил колесики наводки, как один из солдат пехотного прикрытия заорал: „Камрады! У вас ствол пробит!“

Цум Тойфель! Что за невезение! Хотя при осмотре орудия выяснилось, что ствол цел, а пробит только накатник, мы все равно оказались не у дел. Однако и русский танк, доставивший нам эти неприятности, тоже поплатился — мы видели, как два уцелевших орудия из батареи 10,5-сантиметровых гаубиц, успевших сменить позицию, чтобы уйти из-под обстрела русских, все-таки накрыли этот танк одним из залпов.

Я видел, как наши парни пошли вперед, подобрались на дистанцию гранатного броска, а затем коротким рывком ворвались в русские окопы. Путь вперед был открыт!

Но тут поле перед нами и нитка шоссе, по которой уже стала выдвигаться артиллерия и несколько грузовиков, вспухли от снарядных разрывов, а справа и слева показались русские легкие танки и два ужасных даже на вид русских тяжелых танка. Проклятые русские дождались, пока мы выйдем за стены города, и бросили в бой свои резервы, охватив нас с трех сторон. Это была страшная бойня. Русская пехота не пошла в атаку, пока поле сражения и наши позиции вдоль городской окраины не были перепаханы артиллерией и минометами и не прочесаны крупнокалиберными пулеметами. Моя верная Erma огрызалась очередями, пока у меня не закончился магазин. Сменить его я не успел — в мой автомат ударило несколько пуль, вырывая его у меня из рук, а когда я снова мог шевелить онемевшими от удара пальцами, на меня уже смотрели два автоматных ствола, которые держали русские пехотинцы в камуфляжных куртках. На конце одного из стволов мелькнул огонек короткой очереди, меня с силой двинуло в правое плечо, развернуло и швырнуло на землю. Почему они меня не добили? — спрашивал я сам себя, когда все кончилось. Я не знаю точного ответа…»

Сергеев Виталий Александрович, Глава Тамбаровской районной администрации, Оренбургская область

Вот и настала пятница. Последний рабочий день на этой длинной неделе. Утро выдалось сырым и не по-летнему прохладным, остатки холодных воздушных масс 2010-го с боем сдавали последние позиции. Бегать по двору я не стал, ограничился зарядкой на свежем воздухе. Подбросив жену в школу и подъехав к администрации, я сам отвел сына в расположенный прямо за ней детский сад. К восьми я уже был в своем кабинете и примерял новое удобное кресло, подобранное и купленное завхозом за мое суточное отсутствие. Старое было не хуже, просто оно еще хранило последнее тепло своего прежнего хозяина, не давая мне почувствовать себя хозяином положения.

В половине девятого провел общую планерку, выдав всем новые вводные. В девять часов прямо у меня в кабинете представил Тамбаровскому поселковому совету его нового Главу. Просмотрев корреспонденцию и подписав кучу бумаг к 10, выбрался в район. Заехал в РОВД, на восстанавливаемый нами хлебозавод, забрал на обед жену из школы. Когда ехали домой, она меня ошеломила новостью:

— Виталь, ты к Торогиным на похороны пойдешь?

— Кто умер-то?

— И Эльза Петровна, и Виктор Иванович.

— Когда?

— В четверг еще, вечером.

— Почему раньше не сказала?

— Так я сама утром в школе узнала.

Я повернулся к водителю:

— Иван, ты знал?

— Тоже с утра.

— А почему мне не сказал? Сам или Ирина!

— Так опасаются все. Вы же, Виталий Александрович, на похороны во вторник не пошли и других не пустили, вот и не стали вас беспокоить немцами.

— Идиоты. Вези. В ДОСы вези, вынос же скоро.

Похоже, что мои метания по похоронам предшественника истолковали как нежелание немца хоронить, так ведь я же отпустил на похороны почитай всех его друзей, подруг и родственников! Да, вот и ударила меня моя же палка вторым концом.

Подъехав к пятому ДОСу, я отпустил водителя на краткий обед, а сам с женой поднялся на второй этаж. В уютной «двушке» на втором этаже пахло ладаном, дверь была не закрыта. В коридорчике меня встретил Владимир Петрович Шафер — брат покойной и мой, через дорогу, сосед. Его взрослые сыновья Алексей и Костя тоже были здесь. Я обнял их одного за другим, спросил, не нужна ли помощь. Они почти все сорганизовали сами, бортовой «ЗИЛ» и автобус жилкомхоза (где Алексей был главным инженером, а отец его механиком) уже ждали внизу, Совет ветеранов помог в остальном. Его председателя, старшего прапорщика в отставке Андрея Сергеевича Чемаева, я встретил в зале, ставшем сегодня покойницкой. Постояв у гробов, мы вышли на площадку. Андрей Сергеевич закурил, я не курил, но сегодня попросил сигарету, надо было хоть немного успокоиться.

Виктор Иванович Торогин был подполковником ВВС в отставке. Потому Совет ветеранов и помогал с похоронами. По новому календарю ему было всего 6 дней отроду. Его отец успел увидеть сына и в первый же день Войны ушел на фронт. Немцев он ненавидел потом всю жизнь. А сын привел в дом volksdeutsche… Эльза Петровна была из высланных к нам в том сорок первом поволжских немцев. Она любила мужа, но всю жизнь плакала Девятого мая, горько плакала… Единственный сын их Владимир жил в Калининграде, шесть дней назад он, кадровый старший лейтенант запаса, был мобилизован и погиб на второй день под Мамоново. Невестка же с сыном попали в четверг под налет люфтваффе. Сбитый «мессер», падая, протаранил их квартиру… Эльза Петровна приняла новости стоически: не проронив ни слезинки, она пошла на кухню, написала записку о гибели невестки и внука и приняла десять таблеток снотворного. Виктор Иванович, вернувшись из военкомата, нашел жену уже мертвой. Торогин вызвал «Скорую», позвонил шурину, но сердце не выдержало, и «Скорая» отвезла в морг уже двоих.

Стали подходить соседи, отставные военные, немногочисленные родственники. Мы один за другим вынесли на руках на улицу два гроба. Поставив их на стулья у подъезда, дали проститься соседям. В два часа подняли их на руки и понесли до дороги. Там подняли домовины в кузов «ЗИЛа» и медленно пошли за ним на кладбище.

Иван подъехал уже к погосту. Отправив с ним жену, я остался до конца похорон. Мелкий дождь возобновился, и надгробные речи и ружейный салют шли уже под плач природы. После родственников и сослуживцев короткое слово сказал и я, бояться за должность перед лицом смерти мне было противно.

— Покойных я знаю давно: пятнадцать лет как они вернулись из Калининграда — последнего места службы Виктора Ивановича. Меня всегда восхищала эта семья. Горести и радости они переносили вместе, как единое целое. Их взаимное уважение и поддержка служили образцом семейных отношений. Они, дети военного лихолетья, всей своей жизнью показали нам ценность нашего единства, общность нас как единого целого. И сегодня, когда нам выпала участь и честь снова встать за наш народ, не допустить тех горестей и бедствий, через которые пришлось пройти нашим родителям и дедам, мы должны учиться на жизненном примере супругов Торогиных. Мы единый народ, прошедший через общие испытания, вместе построившие великую страну, вместе пережившие ее ошибки. Сегодня мы — люди двадцать первого века, надежда и пример для человечества, мы не должны повторять вчерашних ошибок, мы должны жить, уважая и поддерживая друг друга, так, как прожили всю свою жизнь Виктор Иванович и Эльза Петровна Торогины. Пусть земля им будет пухом!

Опустив гробы на рушниках и бросив по горсти земли в могилу, мы, меняясь, под ружейные залпы засыпали ее лопатами. Поставив над лютеранкой и коммунистом два православных креста, мы поехали на поминки. Пройдя первым столом, к четырем часам я вернулся на работу.

Остаток рабочего дня прошел в целом буднично. Разбор документов, подписание распоряжений, прием подчиненных… В пять пришли из районного отдела образования — утвердить план на первую неделю каникул. В целом план неплохой, но просмотр младшими школьниками и детсадовцами роммовского фильма «Обыкновенный фашизм» едва не взорвал меня. Заставь дураков Богу молиться… Что будет говорить лучший наш учитель начальных классов Лидия Кляйн своим первоклашкам? Что будет после этого с Машей Шафер в детском саду?.. Из предложенных мероприятий я фильм исключил, но назначил на воскресенье, на двенадцать дня, его просмотр в ДК. Чиновников администраций обязал прийти с семьями. Нам нужно было самим взглянуть в глаза тому ужасу, который был остановлен нашими дедами и который волей рока снова идет на нас. А заглянув, объяснить себе и своим детям, как остановить нацизм, не пустить это зло в этот мир и в свою душу.

Боже! Как трудно сидеть здесь в тылу и выпалывать зубы дракона, в то время когда желторотые пацаны там снова взрывают себя под танками! Может, в понедельник еще раз напрячь военкомат? Даже если не доверят стрелять, то ведь против этих гадов пригодятся и военюристы! Чу, дезертир! Твой окоп здесь! Как там сказал Президент: «Героизм и самопожертвование сегодня состоят в неуклонном исполнении каждым из нас своих прямых обязанностей. На благо страны. На благо мира во всем мире».

В этот день я не стал задерживаться на работе. Иван подвез мою супругу до администрации. Забрав сына из сада, мы, втроем, держась за руки, по расцветающему карагачиными крылатками парку дошли до дома. После ужина я долго говорил с мамой, о войне, о моем деде, об отце, о любви… Много, много о чем говорил с самым родным моим человеком. Сын, наигравшись, тоже пришел к нам. Пристроившись у меня на коленях, он слушал наш разговор и тихо заснул. Я перенес его в кроватку и, глядя на него, долго думал, какой же мир я передам ему. Мир, в котором мы снова разбазарим плоды трудов поколений и Великой Победы, или мир, где мы не позволим никому навязывать нам свои правила?

Перенос за прошедшие шесть дней кровью провел границу между Мы и Они. Весь мир за советскими границами отличен от Нас. Мы люди XXI века, и у нас своя история, свое право! Право нашего времени! Где-то здесь лежит решение нашей коллизии! Где-то здесь… Похоже, с этой мыслью придется ложиться спать.

Алексей Шкодин. Финансист

Ветер, чертов ветер… Дистанцию я измерил лазерным дальномером, настройки прицела вывел через баллистический калькулятор в смартфоне (ввел угол возвышения, дистанцию, а программа выдала ответ), но ветер… Здесь я его измерил, а что там дальше, в половине километра, на стене ущелья?

Первые два выстрела ушли «в молоко», но третий выбил заметный фонтанчик в четырех метрах слева от душмана.

Хрякс! Вражина засек меня, и его пуля разбила камень совсем рядом с моим укрытием. А вот хрен тебе. Тебе нужно болт передернуть, а у меня полуавтомат. И магазин на двадцать патронов. И поправку на ветер я уже знаю.

Бах! Бах! Бах! После второго выстрела я вижу в оптику, как брызгают мозги душмана, но по инерции стреляю еще раз. Повезло! С пятисот метров с пятого выстрела поразить цель… Да здравствует техника двадцать первого века. Причем в голову, но это уже чистая «везуха».

— Макс!

— Все за…сь. — Брат притаился за капотом грузовика, но его «калаш» сейчас малополезен. Даже с оптикой из семьдесят четвертого стрелять на полкилометра — лотерея, да и пулемет из «калаша» тоже не получится.

Смотрю вокруг, но целей больше нет, а через пару минут по колонне приходит команда «отбой».

Вот и сомневайся в том, что Бог есть. Без каравана хрен бы мы куда доехали, так как дороги сорок первого года располагались не там, где их показывали атлас и гугло-карты. Не говоря уже о том, что душманы бы нас сожрали не поперхнувшись. А так банду засекли, и вместо нападения на конвой получилось нападение на банду. Нельзя сказать, что душманов разделали «всухую». У нас оказалось несколько раненых и даже убитый — эрзац-снайпер, которого я подстрелил, оказался неприятным сюрпризом, он открыл огонь, когда вражескую засаду уже раздолбали гранатометами и расслабились. Первым выстрелом эта сволочь сняла нашего «штатного» снайпера с СВД и заставила гранатометчиков залечь. А кроме меня ни у кого точного оружия не оказалось почему-то.

Что было после боя, запомнилось смутно. Самые яркие моменты — жена, вылезшая из-под джипа с автоматом в одной руке и плачущей Майей в другой, и Макс, хлопающий по спине и поздравляющий с «боевым крещением». Действительно, ощущения совсем другие, чем от расстрела даишников. Вроде бы и там и тут убивал ради безопасности семьи, но сейчас как-то более честно… Может, потому, что в меня тоже стреляли? Или же убив однажды, убить во второй раз намного легче? Наверное, я никогда не узнаю ответа — излишнее самокопание чревато психическими заболеваниями, а мне есть ради чего жить.

Майор Анатолий Логунов, начальник технического отряда