/ Language: Русский / Genre:sf / Series: Тайна дочери пророка

Камни Фатимы

Франциска Вульф

Никогда не знаешь, что случится завтра. Молодая врач-хирург из Гамбурга не могла даже представить, что обычное ночное дежурство обернется для нее… путешествием во времени. Случайно оказавшийся у нее магический камень Фатимы, дочери пророка Мохаммеда, предмет вожделения истинно верующих, перенес ее на десять веков назад, в арабское Средневековье. Пройдя через все испытания в гареме эмира, ощутив на себе хитросплетения интриг, разочаровавшись в женской дружбе и познав восторг любви, главная героиня в конце концов вернется обратно, в век нынешний. Но кто сказал, что на этом завершатся перипетии ее судьбы? Наступит новый день, и кто знает, что он принесет на этот раз?

Франциска Вульф

Камни Фатимы

Джейнц-Михаэлю и Марии-Маделяйн посвящаю

I

Доктор Беатриче Хельмер сидела в ординаторской приемного покоя хирургического отделения больницы за письменным столом и просматривала результаты обследования пациентов, недавно полученные из лаборатории. Через открытую дверь доносился шум отделения – шаги врачей и сестер, стон какого-то пострадавшего, голос скандалящего больного, грубо разговаривавшего с сестрой.

Беатриче откинулась на спинку стула и на мгновение закрыла глаза. Был вечер пятницы. К концу недели в отделении обычно всегда много работы, но эта пятница выдалась особенно напряженной. С семи часов утра пациенты и санитары скорой помощи без конца хлопали входной дверью. Беатриче с коллегами целый день метались между смотровыми и процедурными, умудряясь при этом не натыкаться на пациентов, заполнивших проходы в ожидании рентгенографического обследования или врачебной помощи. Между тем дело шло к полуночи. Беатриче работала без отдыха вот уже семнадцать часов. Она устала, силы ее иссякли, и единственное, чего ей хотелось, – это принять горячую ванну и лечь спать. Мечтам, к сожалению, пока не суждено было сбыться: впереди еще восемь часов работы. Но чувствовала она себя так, что, казалось, не вынесет в больнице и четверти часа. Такие кризисные состояния случались с Беатриче каждое ночное дежурство. Оставалось только взять себя в руки и не сдаваться усталости…

Беатриче выпрямилась, одну руку положила на живот и сконцентрировалась на дыхании – так, как недавно ее научили в фитнес-клубе: «Выдохните из себя напряжение». Это было название целого курса обучения. Техника, которая срабатывала везде – даже на рабочем месте или в метро. При каждом вдохе она считала до десяти, стараясь не обращать внимания на пьяного, который громко протестовал против того, чтобы у него брали кровь на анализ. Похоже, он считал врачей и сестер сотрудниками КГБ. Она открыла глаза и прислушалась к своим ощущениям. Стала ли она вновь бодрой и отдохнувшей? Может быть, чуть-чуть. Вероятно, разработчики техники снятия напряжения не учли того, в каких условиях приходится работать людям в приемном покое больницы.

Беатриче вновь вернулась к результатам обследования. Они были неутешительны и принадлежали девятнадцатилетней девушке, в героиновом угаре оступившейся на лестнице Центрального железнодорожного вокзала и сломавшей при падении руку. Беатриче сама накладывала ей гипс. Но могла ли она по-настоящему помочь этой девушке? Она ужаснулась, вспомнив ее глаза на узком мертвенно-бледном лице со склеротическими жилками цвета спелых апельсинов. Несомненно, молодая женщина срочно нуждалась в лечении в условиях клиники, но ее невозможно было уговорить остаться. Еще не успел высохнуть как следует гипс, а она уже выписалась. И конечно же, под расписку. В конце концов больница не может отвечать за последствия. Беатриче разочарованно покачала головой. Согласно законам Германии, она сделала для этой молодой наркоманки все что смогла. И тем не менее неприятное ощущение того, что она спасовала перед трудностями, осталось. Любой житель Гамбурга знал, что в районе Центрального вокзала клиентов поджидает как минимум две дюжины наркоторговцев.

Судя по всему, печень молодой женщины может вынести еще две или три дозы героина. И кто знает, доживет ли она до того момента, когда ей нужно будет снимать гипсовую повязку.

– Мне кажется, тебе это не повредит, Беа.

Как с небес, перед ней появилась вдруг чашка с дымящимся кофе. С удивлением и благодарностью она взглянула на Сюзанну. Молодая сестра всегда была готова помочь в трудную минуту, и сейчас это оказалось как нельзя кстати. Глоток горячего кофе ей бы не повредил. А так как добрые отношения между врачами и сестрами давно уже стали редкостью, Беатриче особенно оценила этот поступок.

Она закрыла глаза, вдохнула аромат и осторожно пригубила кофе. Он был горячим и крепким, и хотя какого-то дешевого сорта и сварен на старой больничной кофеварке, подействовал намного эффективнее, чем упражнения для снятия напряжения.

Сюзанна уселась на вращающийся стул, что стоял рядом с Беатриче, и взглянула на результаты обследования.

– Это анализы малышки?

– Да. Ее печень никуда не годится. И сказать тебе еще кое-что? Она беременна. – Беатриче убрала результаты анализов в коробку для хранения бумаг. – Мы абсолютно уверены в том, что эта девушка скоро умрет – у нее откажет печень, но что мы можем сделать против ее воли? Могу поспорить, что в состоянии комы она вновь попадет к нам или сразу окажется в клинике судебной медицины.

– Да, это горько, – сказала Сюзанна. – Но знаешь, порой…

В этот момент открылись раздвижные двери и несколько человек ворвались в приемный покой. Воздух наполнился резкими голосами одетых в чадру женщин. Беатриче и Сюзанна одновременно вскочили со своих мест, героиновая наркоманка была тут же забыта.

«Поножовщина? Пулевые ранения? Тяжелораненые?» – промелькнуло в голове Беатриче. Пока она лихорадочно вспоминала, есть ли места в палатах интенсивной терапии, вошел мужчина с пожилой женщиной на руках. В тот же миг ей стало стыдно за свои предубеждения. Лучше бы она получила оплеуху!

Беатриче подхватила единственную пока еще свободную каталку и направилась к плачущим и кричащим людям.

– Положите ее сюда, – сказала она и, взяв руку пожилой женщины, стала нащупывать пульс. Он был частым и слабым. – Что произошло?

Вокруг нее гудели голоса. Беатриче казалось, что она находится на базаре Багдада, Каира или Туниса, однако вразумительного ответа так и не дождалась.

Если бы пожилая женщина причитала, кричала, плакала, Беатриче не так бы волновалась. Но она, бледная и испуганная, тихо лежала на каталке и, несмотря на суету вокруг нее, не подавала признаков жизни. Она не реагировала даже тогда, когда Беатриче ощупывала ее худое маленькое тело под широкими восточными одеждами, а Сюзанна измеряла кровяное давление.

– Восемьдесят на сорок пять, – сказала сестра и протянула Беатриче иглу. – Будем делать вливание?

Беатриче кивнула, и Сюзанна стала пробираться сквозь толпу сопровождающих, плачущих и стенающих так, будто пожилая женщина уже умерла. Впрочем, Беатриче и сама не была уверена в том, что это в ближайшее время не произойдет.

– Говорит кто-нибудь из вас по-немецки? – спросила Беатриче, нащупывая вену на худой руке. По испуганному взгляду сорокалетней женщины она поняла, насколько недружелюбно прозвучал ее голос. Но что она могла сделать? Время уходило, а она все еще не знала, что случилось с женщиной. Рядом не было даже санитаров скорой помощи, ведь больную доставили в отделение родственники. С ней могло быть все что угодно – от инфаркта до заворота кишок или черепно-мозговой травмы, а она не понимала ни единого слова.

– Пожалуйста, – сказала Беатриче, пытаясь придать своему голосу спокойный и дружеский тон, – если мы с вами хотим помочь больной, нам необходимо знать, что произошло. Итак, спрашиваю еще раз: говорит кто-нибудь из вас по-немецки?

– Да, я, – отозвался мужчина, который принес пожилую женщину на руках.

«Вот и хорошо», – с облегчением подумала Беатриче и повернулась к пациентке. Она нашла вену и ввела в нее иглу.

– Так что же случилось?

Пока она брала у больной кровь на анализ, мужчина, запинаясь, рассказал, что после праздничного вечера он хотел отвезти мать домой, но возле машины та неожиданно поскользнулась и упала. А так как подняться не смогла, они посадили ее в машину и привезли в больницу.

– Надо сделать все необходимые анализы, – обратилась Беатриче к Сюзанне, подошедшей с капельницей, и вручила ей пробирку с кровью. Потом подсоединила капельницу с физиологическим раствором и вздохнула с облегчением. Наконец-то ей стало ясно, какого характера повреждения могут быть у женщины.

– Перелом шейки бедра? – тихо спросила Сюзанна.

Беатриче кивнула.

– По всей вероятности. – Она обратилась к мужчине. – Есть подозрения, что ваша мать сломала ногу. Кроме того, она испытала болевой шок. Поэтому мы поставили ей капельницу. Необходимо сделать еще кое-какие клинические анализы, например крови, снять показания ЭКГ, провести рентгеновское обследование. Страдает ли ваша мать какими-либо заболеваниями? Астмой? Диабетом? Повышенным давлением?

– Нет. Она здорова.

В этот момент пожилая женщина сделала несколько едва заметных движений и застонала от боли. Сюзанна вновь измерила ей давление.

– Сто десять на шестьдесят.

Было видно, что состояние больной значительно улучшилось, и у Беатриче отлегло сердца. Кризис миновал.

– Имя вашей матери? – спросила Беатриче.

– Ализаде, Махтаб Ализаде. Но она ни слова не знает по-немецки.

– Тогда переведите ей, пожалуйста, мои слова. Фрау Ализаде!

Пожилая женщина открыла глаза и посмотрела на врача помутневшим от боли взглядом. Беатриче взяла руку пожилой женщины.

– Фрау Ализаде! Я доктор Хельмер. Скажите, что с вами произошло?

Пока ее сын переводил, она смотрела то на него, то на Беатриче. Голос женщины был тихим, и хотя Беатриче ничего не поняла, у нее сложилось впечатление, что ответ был ясным и понятным.

– Она говорит, что поскользнулась и больше не смогла встать. У нее болит нога.

– Спросите, болит ли у нее еще что-нибудь?

– Нет, только нога.

– Пока будут делать рентгеновские снимки, я дам вашей матери болеутоляющие таблетки. Надеюсь, ждать придется недолго.

Беатриче пожала руку пожилой женщины и кивнула Сюзанне.

– Ты можешь записать анкетные данные? Я отнесу их в рентгенкабинет.

Беатриче подвезла каталку к кабинету, находящемуся через три двери, заполнила направление и закрепила его в изголовье лежащей больной. Потом вернулась в ординаторскую, где ее дожидался Генрих. Он был студентом медицинского вуза и проходил практику в хирургическом отделении. За год он набрался опыта и даже в некоторых сложных случаях мог уже оперировать самостоятельно. Во время таких напряженных дежурств, как нынешнее, он ей здорово помогал. Беатриче искренне надеялась на то, что Генрих по окончании института станет ее полноправным коллегой. Во всяком случае, он это заслужил.

– Ну, что еще?

Беатриче опустилась на стул и сделала глоток чуть теплого кофе.

– Пациент тридцати пяти лет. Падение. Обширная рана головы и ушиб. С неврологией, кажется, все нормально. Помутненное сознание, должно быть, вызвано падением или чрезмерным употреблением алкоголя.

– Думаешь, он пьян? – с усмешкой спросила Беатриче. Генрих всегда говорил так, будто зачитывал медицинский отчет. – Ты уже направил его на рентген?

– Да. – Он поместил два снимка на световой экран. – Череп в двух плоскостях. Но я не знаю…

Взглянув на рентгеновские снимки, Беатриче догадалась о причине неуверенности Генриха. Череп был пронизан многочисленными прямыми линиями, неизвестно откуда появившимися. Вероятно, в данном случае имеют место старые переломы. Беатриче взглянула на фамилию на снимках – А. Бауэр. И тут же поняла, почему они показались ей знакомыми.

Андреас Бауэр, бездомный, вот уже несколько лет считался завсегдатаем больницы. Он поступал сюда с ранами головы, переломами костей, травмами суставов, разрывами связок и т. д. Когда Беатриче заявила, что его хитрость в клинике ни для кого не секрет, и спросила, не жалко ли ему причинять себе боль, он ответил: «Ах, фрау доктор, окажись я сейчас на улице, непременно бы умер от обморожения. Что по сравнению с этим какая-то боль? Тем более я знаю, что работу свою вы выполняете хорошо и в ваших руках я в полной безопасности».

Вспомнив об этом, она объяснила Генриху, как можно отличить старый перелом от свежего. За окном еще не очень холодно, но метеослужба прогнозировала в последующие дни дождливую погоду и даже бурю. Не самое лучшее время для сна на свежем воздухе.

Беатриче и Генрих направились к Андреасу, чтобы осмотреть его. Беатриче сама хотела убедиться в том, что у больного нет никаких неврологических отклонений, которые бы свидетельствовали о внутричерепном кровоизлиянии. Как только они зашли за ширму смотрового кабинета, в нос им ударил запах алкоголя и грязной, неделями ношенной, нестираной одежды. Андреас Бауэр лежал на боку и храпел. Всякий раз, когда Беатриче смотрела на него, ей трудно было поверить в то, что он всего лишь на три года старше ее.

– Привет, Андреас! Слышишь меня? – прокричала Беатриче, натягивая резиновые перчатки и поворачивая бездомного на спину. – Андреас!

Он что-то грубо пробурчал себе под нос, когда Беатриче, приподнимая его веки, посветила ему в глаза лампой. Потом она осмотрела рану.

– Реакция зрачков на свет нормальная, края раны ровные. Как только освободится процедурная, можешь промыть и зашить рану. Но на всякий случай давай оставим его на ночь и понаблюдаем. Может быть, дело в алкогольном опьянении. Странно, что он так здорово набрался. Возможно, даже не понадобится местный наркоз.

Беатриче и Генрих вышли из-за ширмы.

Беатриче стянула перчатки, бросила их в мусорное ведро и вернулась в ординаторскую. Доктор Бурман, один из дежуривших анестезиологов, стоял перед световым экраном. Его короткие темные волосы торчали в разные стороны, на носу отпечаталась вмятина от операционной маски. Дымя сигаретой, он рассматривал, чуть наклонив голову набок, рентгеновские снимки тазобедренного сустава.

– Это твоя пациентка, Беа? – спросил он, быстро взглянув через плечо. – Классический перелом шейки бедра.

Беатриче встала рядом и начала рассматривать рентгеновские снимки. Перелом и в самом деле был огромен.

– И что? – спросила она и откинула со лба белые волосы. – Эндопротезы? Ей шестьдесят девять лет, она и так на грани.

Стефан почесал голову и еще больше взъерошил волосы.

– Она активна в быту?

– Достаточна бодра. Ведет хозяйство сына, готовит на всю семью, ходит в магазины за покупками, присматривает за внуками, нянчит правнуков – это рассказал мне ее сын. Поэтому протезирование бедра, как мне кажется, не совсем подойдет. Она не беспомощная старушка. Но… Я не могу это объяснить, посмотри сам.

Стефан пожал плечами.

– Никаких кардиологических и пульмонологических проблем? Диабет?

Беатриче покачала головой.

– Ничего такого. Надеюсь, она из тех людей, которые четко следуют предписаниям врача.

Я думаю, что мы сможем отказаться от эндопротеза. Но операцию необходимо сделать срочно, не откладывая даже на утро. Есть свободная операционная?

Стефан пустил дым в потолок.

– Первая еще будет некоторое время занята, а во второй только начали работать. Аппендэктомия. Насколько мне известно, больше ничего не запланировано. Можешь начинать.

– Хочешь ассистировать?

Стефан кивнул, улыбаясь.

– Разумеется. Я давно хотел поработать с тобой на операции.

Беатриче допила кофе.

– Пойду проинформирую родных.

Тщательно, быстрыми, заученными движениями Беатриче зашивала рану. Операционная сестра проверяла инструменты, сменная сестра убирала белье, Стефан готовился выводить пациентку из наркоза. Операция была закончена, она прошла гладко, без осложнений. Состояние пожилой женщины не вызывало опасений, шурупы аккуратно вошли в кость и точно зафиксировали ее фрагменты, так, как это было описано в учебнике.

Беатриче сняла перчатки и попросила приготовить марлевый компресс и пластырь для перевязки. Было немного грустно, что все закончилось. Она любила оперировать, ей нравилась атмосфера в операционной. Яркий белый свет ламп, которые никогда не ослепляли, шум дыхательного аппарата и прибора ЭКГ, резкий запах средств дезинфекции – все это было частью другого, особого мира, который не имел ничего общего с буднями приемного покоя. Операционный блок был сердцем больницы, святая святых. Таким его видели, во всяком случае, те, кто работал в хирургическом отделении. Здесь действовали строгие правила, которых неукоснительно придерживались все, от вспомогательного персонала до главного врача.

Один санитар однажды сравнил операционную с храмом: вход разрешен только верующим, готовым придерживаться всех ритуалов, носить подобающую одежду, закрывать голову и лицо, совершать омовение и ни при каких обстоятельствах не нарушать законов церковной иерархии. Если же непосвященные осмелятся не подчиниться этим правилам, они сразу же становятся изгоями и навсегда покидают святилище. Тогда Беатриче посмеялась над этим сравнением. Но сейчас ей казалось, что санитар прав.

Она отошла от операционного стола, сняла забрызганный кровью фартук и бросила в мешок для грязного белья.

– Всем спокойной ночи! – крикнула она сестрам. – И удачного дежурства!

– Разве мы сегодня больше не увидимся с вами, фрау Хельмер? – спросила операционная сестра.

– Хочу надеяться, – смеясь, ответила Беатриче. В любом случае она предпочла бы три часа работы в операционной одному часу в приемном покое.

Она подошла к маленькому столу, на котором лежал диктофон. Запись сообщения о прошедшей операции не заняла и пяти минут. Это была одна из тех обязанностей, которую неукоснительно приходилось выполнять после работы в операционной.

Беатриче неторопливо шла по тихому, слабо освещенному коридору и через окна смотрела на улицу. Тяжелые капли повисли на стеклах и, как маленькие кристаллы, отражали свет электрических ламп. Когда начался этот дождь? В восемь утра? В обед? Она так и не нашла ответа на свой вопрос. Кажется, сейчас дождь прекратился, но ночное небо все еще закрывали облака, сквозь которые посверкивали редкие звезды. Беатриче зябко поежилась. Без видимых на то причин ей вдруг стало холодно. Она открыла дверь предоперационной и скрылась за ней.

Неоновый свет ослепил ее, и на мгновение Беатриче остановилась, чтобы привыкнуть к яркому освещению. Потом сняла бахилы, поставила их на полку рядом с прочей обувью, стянула с ног чулки и бросила их вместе с повязкой и операционной шапочкой в мусорное ведро. Когда она через голову снимала широкую голубую рубашку, из бокового кармана что-то выпало и сильно ударилось о кафельный пол. Беатриче вздрогнула и едва не закричала от страха. На полу лежал небольшой голубой камень. Она была уверена, что он принадлежал не ей. Она никогда не видела его раньше. И потом, у нее не было привычки рассовывать что-либо по карманам операционной одежды. Она отвыкла от такой привычки еще будучи практиканткой, когда однажды забыла в кармане халата дорогие часы.

Беатриче подняла камень и с любопытством стала рассматривать его. Он был величиной с грецкий орех, удивительно тяжелый для своего размера и излучал яркий голубой свет. Одна сторона камня была гладкая, другая – шероховатая, рассеченная трещинами, как будто расколотая. Беатриче поискала на полу, но никаких осколков не обнаружила. Интересно, как он мог попасть в ее карман? Перед началом операции Беатриче говорила с фрау Ализаде. Конечно, та не поняла ни слова, но Беатриче по опыту знала, что даже дружелюбный тон, улыбка и пожатие руки всегда успокаивали пациента.

Ализаде тогда, на каталке, выглядела потерянной. Но когда Беатриче говорила с ней, пожилая женщина улыбалась, гладила ее руку и что-то шептала на арабском языке. Беатриче ничего не понимала, но чувствовала ее расположение и благодарность. Вот за эти несколько минут фрау Ализаде и могла подложить камень. Может быть, на счастье?

В раздумьях Беатриче не сразу заметила, что неоновый свет начал мерцать. Она не испугалась, но стоять в половине третьего утра одной в мрачном коридоре не доставляло особого удовольствия. Через несколько секунд мерцание прекратилось. Она с облегчением вздохнула и вновь стала рассматривать камень. Он был великолепен. И когда лежал прямо на середине ладони, напомнил ей… руку Фатимы! Эта догадка оглушила Беатриче. В то же мгновение мерцание возобновилось, становясь все сильнее и быстрее, и, наконец, все помещение погрузилось в необычный, искаженный свет. Камень вспыхнул изнутри, будто чья-то невидимая рука зажгла в нем свечу.

В испуге Беатриче хотела бросить его, но ее движения представились ей спазматическими конвульсиями сумасшедшего, и она не сделала этого. Не двигаясь, молодая женщина стояла посреди комнаты в дикой пляске световых отблесков, надеясь, что все это скоро закончится. Для нее было бы даже лучше, если бы свет совсем погас. Сердце билось как овечий хвост, в ушах шумела кровь, и она чувствовала, как страх сжимает горло. Эпилептик при таком свете не выдержал бы и тридцати секунд. Да и здоровый человек вряд ли без последствий для себя способен пережить поток столь сильного визуального раздражения – возможны судороги. Прочь отсюда! И как можно быстрее.

Беатриче лихорадочно оглянулась. Где выключатель? Где дверь? К своему ужасу, она поняла, что совершенно не ориентируется в пространстве предоперационной, где день за днем работала последние пять лет. Комната стала неузнаваемой, превратилась в запутанный лабиринт. Мерцающий свет, отражаясь на гладком кафеле, искажал размеры помещения: площадь в восемь квадратных метров казалась величиной со спортивный зал. Полки и мешки с бельем приняли причудливые очертания фантастической мебели и аксессуаров иного мира.

Беатриче изо всех сил старалась сохранять спокойствие, подавляя тошноту и постепенно усиливающееся головокружение. Надо лишь найти выключатель и дверную ручку – и с этими призраками будет покончено.

Но на подсознательном уровне она понимала, что выключатель окажется неисправным, дверь не откроется, а ее обнаружат только наутро со сведенными в судорогах конечностями и пеной у рта… Такая перспектива ввергла Беатриче в паническое состояние. Она бросилась бежать, больно ударившись коленкой о полку, опрокинув мешок, упала, запутавшись в рассыпавшемся операционном белье, которое в мерцающем свете тоже казалось страшным, живым и призрачным. С трудом подавив в себе желание дико закричать от охватившего ее ужаса, она вырвалась из холодного объятия операционной рубашки. Бросилась изо всех сил вперед. Тошнота становилась непереносимой. Все вокруг стало вращаться быстрее и быстрее, пока не слилось в одну линию. Беатриче ползла. Она больше не различала, где пол, где потолок, ей было трудно понять, где находится ее тело. Скорчившись на полу, она протянула руку за голубым камнем, который во всей этой круговерти единственный имел четкую форму и спокойно лежал на месте. Беатриче увидела, как неожиданно открылась дверь, которой, она могла в этом поклясться, раньше никогда не было.

Слепящий свет ворвался мощным потоком, и вращение стало замедляться. Но до того как оно прекратилось совсем, Беатриче потеряла сознание.

II

Тихий, непонятный гул множества голосов откуда-то издалека проник в сознание Беатриче. На мгновение ей показалось, что в ушах у нее вата. Но этого не могло быть! Она никогда не пользовалась берушами и прочими подобными приспособлениями. Она даже не носила серьги. Тогда почему голоса вокруг звучат так неотчетливо, глухо? И почему она лежит на спине с закрытыми глазами? Ее дежурство заканчивается еще не скоро. Может быть, это сон? Возможно, она дома, в своей мягкой постели, а приглушенный шум – всего лишь семейные разборки ее соседей, выясняющих отношения с шестнадцатилетним сыном? Потом она вспомнила, что произошло с ней в предоперационной, и поняла, что пришла в сознание после обморока. Во всяком случае, она уже не лежала на холодном, жестком кафельном полу. Значит, коллеги обнаружили ее и перенесли в какое-то другое место. Но куда? У Беатриче не было никакого желания открыть глаза и осмотреться. Она наслаждалась отдыхом после долгого и напряженного дежурства. Потом начала анализировать.

То, на чем она лежала, не было мягким ложем и при каждом, даже незначительном, движении шуршало под ней, будто матрас, набитый соломой. Пустяки. Наверное, коллеги перенесли ее на кушетку в приемный покой.

Это заставило подумать о главном: что же все-таки с ней случилось? Был ли это приступ эпилепсии или она просто упала в обморок? Беатриче обследовала себя – и вздохнула с облегчением: ничего не болело. По всей вероятности, ей ввели болеутоляющее. Странным было то, что она не чувствовала отпечатка манжеты тонометра и не обнаружила следов от электродов аппарата ЭКГ и следа от иглы, который остается после введения обезболивающего. Почему коллеги ничего не сделали? А может, она всего лишь несколько секунд лежит в приемном покое? И приглушенные голоса не что иное, как распоряжения коллег, которые они дают сестрам? Беатриче пыталась сконцентрировать внимание на голосах, тем более что их стало лучше слышно. Она удивилась, что все они были женскими. Это казалось странным, потому что в приемном отделении Беатриче была единственной женщиной-врачом. И вот что ее еще поразило: она хорошо различала слова, но не понимала их смысла.

Как только Беатриче это осознала, ее сердце заколотилось и у нее пересохло во рту. Вдруг это симптомы расстройства речи, вызванные кровоизлиянием в мозг? Она не особенно разбиралась в неврологии, но из общего курса медицинского института помнила, что переизбыток ощущений, подобный тому, какой она испытала в предоперационной, при определенных обстоятельствах может спровоцировать инсульт головного мозга. Может быть, она находится в неврологическом отделении, а женские голоса – это голоса пациенток, которые лежат вместе с ней в одной палате? Как бы то ни было, Беатриче хотелось знать, что произошло. Но она не отваживалась открыть глаза, потому что боялась действительности. И все же попыталась сконцентрироваться на голосах. Уже через несколько минут ей стало ясно, что говорили на иностранном языке, и похоже, на арабском.

– Слава богу! У меня не инсульт! – произнесла Беатриче и вдохнула полной грудью. Потом открыла глаза – и онемела.

Слабый красноватый свет освещал с полдюжины лиц, склонившихся над ней и с любопытством разглядывавших ее. Это были, вне всякого сомнения, женщины. Но как они выглядели! Их волосы были похожи на струпья и пахли так, будто их давно не мыли. Сразу бросалось в глаза то, что у всех них плохие зубы. У одних кривые, у других сильно выдавались вперед, у некоторых совсем отсутствовали. Складывалось впечатление, что дамы никогда не слышали о существовании зубных врачей и ортопедов. Беатриче обратила внимание на женщину с бактериальным конъюнктивитом. Один глаз у нее гноился, а другой сильно покраснел. Если ей срочно не оказать медицинскую помощь, то она, без сомнения, ослепнет. Беатриче удивилась: разве трудно было назначить этому бедному существу капли-антибиотики? Кроме того, в помещении так ужасно пахло потом, помоями и мочой, что Беатриче едва сдерживала приступы тошноты. Господи, где она очутилась? Кто эти женщины? Казалось, они попали сюда из Средневековья. Но вряд ли это могло оказаться реальностью. Так где же она была? Может, в специализированной психиатрической лечебнице, которую организовал в подвальном помещении один из профессоров для собственного развлечения? Нет, это, конечно, чепуха. Плод трусливого разума с богатым воображением. Может быть, разгадка совсем проста: Беатриче дома в своей кровати. Через несколько минут зазвонит будильник. Она проснется отдохнувшей и посмеется над собой. Но разве есть такие сны, в которых звуки, краски и запахи настолько реальны?

Пока Беатриче размышляла над этим, женщины тихо переговаривались, не зная, как подступиться к ней. Они казались испуганными, словно опасались чего-то. И только одна из них, женщина лет пятидесяти, самая неряшливая, казалось, не испытывала боязни. Своим отвратительным резким голосом она что-то говорила остальным. Она настолько приблизилась к Беатриче, что та почувствовала ее гнилое дыхание. Не в состоянии шевельнуться, Беатриче с чувством отвращения и оцепенения смотрела на черные, изъеденные кариесом зубы во рту старухи, от которых исходило зловоние. Как удается человеку жевать такими осколками? Не голодает же она… Или питается одними кашами и супами?

И только когда бабка начала лапать ее своими грязными руками, Беатриче вновь пришла в себя. Чувствовать, как по твоему телу шарят мозолистые пальцы с обломанными ногтями, было уж слишком даже для сна.

Беатриче громко вскрикнула от отвращения и ужаса и вскочила в надежде на то, что сейчас проснется и сядет в кровати. Но чуда не произошло. Какой страшный сон! Женщины, которые поначалу в страхе отпрянули, как будто Беатриче восстала из мертвых, вновь кольцом окружили ее. Беатриче стала отползать назад, пока не уперлась спиной во что-то твердое, к чему можно было прислониться. Дрожь пробежала по ее телу, когда они приблизились к ней, как стая голодных львов к загнанной газели. Сердце Беатриче стучало как паровой молот. А вдруг они сейчас набросятся? В отчаянии она посмотрела на пол, ища хоть что-нибудь, чем можно было обороняться. Но ничего, кроме соломы, не нашла. Что делать? Может, умереть во сне?

Неожиданно раздался громкий мужской голос. Короткой плеткой мужчина без разбора раздавал удары налево и направо, продвигаясь вперед. С воем и причитаниями женщины отскакивали в стороны, освобождая ему дорогу, пока тот не приблизился к Беатриче. Мужчина был маленьким и толстым, в шароварах грязно-белого цвета. Половину его головы составляла лысина, темная борода выглядела более-менее ухоженной, в мочках ушей красовались широкие золотые кольца. Он был похож на работорговца из фильма о Синдбаде-мореходе, снятого в пятидесятых годах.

– Хорошо, что вы пришли, – сказала ему Беатриче и вздохнула с облегчением. Кто знает, что могли бы сделать с ней женщины, если бы не он. – Объясните мне, что здесь происходит? Я вообще ничего не понимаю…

Сильный удар по ребрам заставил ее замолчать, от дикой боли перехватило дыхание. Впервые она усомнилась в том, что это сон. Со слезами на глазах Беатриче взглянула на толстяка, стоявшего перед ней, широко расставив ноги, и кричавшего на чужом, непонятном языке, угрожая плеткой. Казалось, он что-то требует от нее, с каждой секундой все больше свирепея. Его лоснящийся от жира живот трясся, как студень, когда он подскакивал от ярости. Однако ей было не до смеха. Глядя на кровавые рубцы от плетки на руках и лицах других женщин, Беатриче сочла за благо молчать и ждать, что будет дальше.

Уже через несколько секунд толстяк грубо схватил ее за плечо и заставил встать. Его мясистые пальцы были на удивление сильными и буквально вонзились в кожу. Похоже, теперь можно будет без труда установить истину. Если это явь, а не сон, – на руке останется синяк.

Мужчина дал ей знак, и Беатриче, спотыкаясь, покорно последовала за ним. Ребра и рука сильно болели. Помещение с низким потолком, площадью около двадцати квадратных метров, скудно освещалось одним-единственным факелом. Стены из больших тесаных камней напоминали средневековую крепость. На полу – плотный слой соломы, такой грязной, будто ее не обновляли десятилетиями. Беатриче содрогнулась от отвращения, вспомнив, что еще несколько секунд назад сидела на этой заплесневелой влажной массе. Но более всего ее поразила решетка толщиной с руку на окне помещения. Может быть, она в тюрьме? Но почему? Что, черт возьми, здесь творится?

Толстяк остановился возле решетки и что-то крикнул мужчине на другой стороне. Молодой парень с кривыми ногами и грязной повязкой на голове поспешно снял с пояса внушительное кольцо с ключами и быстро открыл замок на решетчатой двери. Петли жалобно заскрипели, когда толстяк распахнул ее и втолкнул Беатриче в грязный проход. Она услышала, как дверь закрылась, а остальные женщины, прильнув к прутьям решетки, стали громко стонать и причитать. Беатриче могла лишь предполагать, что они в отчаянии просили освобождения, воды и хлеба.

Так что же с ней приключилось? В освобождение уже не верилось. Если и дальше события будут развиваться подобным образом, то она скоро окажется в камере пыток или в лапах палача. Безнадежные стенания женщин раздавались за ее спиной, и она готова была заткнуть уши, чтобы не слышать больше их криков.

Толстяк тащил ее по мрачному коридору мимо других камер, не давая ни секунды на передышку; худые, грязные руки простирались им навстречу; казалось, то были руки изможденных и истощенных мужчин и неухоженных детей. Их крики разрывали ей сердце. Так, наверное, в Средневековье представляли себе чистилище. Как в состоянии транса, брела она за толстяком, пока они наконец не очутились в какой-то камере.

За столом, склонившись над бумагами, сидел мужчина в восточной одежде – по всей видимости, большой оригинал, потому что писал не авторучкой, а птичьим пером и чернилами. Не удостоив их даже взглядом, он продолжал работу. Наверное, в этом не было ничего необычного, так как толстяк молчал и терпеливо ждал. Минуты длились вечность, и слышалось лишь поскрипывание пера о бумагу.

Чтобы хоть чем-то занять себя, Беатриче принялась внимательно изучать мужчину за письменным столом. Его пребывание здесь казалось странным и нисколько не соответствовало ни грубым стенам, ни этому деревянному столу, ни коптящему факелу. Он скорее был похож на состоятельного купца, чем на тюремщика. Темные волосы коротко острижены, окладистая борода очень ухожена. Одежда выглядела опрятной и дорогой. Беатриче могла бы поспорить, что жилетка пошита из дорогого шелка.

Бросалось в глаза огромное количество украшений: большие золотые серьги, множество цепочек и почти на каждом пальце – кольца с драгоценными камнями. Далее ее взгляд остановился на пишущем пере в руке мужчины. Сердце забилось сильнее, во рту пересохло. Он писал слева направо! Возможна ли во сне такая детализация? Вновь ею овладело сомнение. Так что же это, если не сон?

Тем временем мужчина закончил писать. Видно, что ему было скучно. Однако как только он увидел Беатриче, выражение его лица приятно изменилось. Он вскочил с места и обрушился на толстяка с вопросами, сопровождая их выразительными жестами. К своему удовлетворению, Беатриче заметила, что его голос звучал все раздраженнее, а толстяк отвечал все тише и тише. Она не понимала ни одного слова, но было похоже, что тот получает выговор.

Купец взъерошил волосы, вздохнул и вплотную приблизился к Беатриче. С удивлением вдыхала она слабый аромат роз, когда он своей рукой проводил по ее волосам и щекам. Молодая женщина испугалась, когда он твердым, но не причиняющим боль движением попытался открыть ее рот, чтобы осмотреть зубы, а потом стал изучать ладони рук и ногти на пальцах рук и, наконец, перешел к ощупыванию тела. Сердце Беатриче замерло на мгновение. Что ему от нее нужно? Мозг напряженно работал: что делать? Укусить? Ударить в лицо? Закричать и нанести сильный удар между ног? Но вместо того чтобы обороняться, она лишь размышляла об этом. Тело будто не принадлежало ей, она была не в состоянии даже шевельнуться. Однако обратила внимание на то, что одета не в белый халат и не в свою повседневную одежду, а в какое-то длинное средневековое платье. Пока руки купца скользили по ее бедрам, животу, ягодицам, она тщетно пыталась понять, откуда у нее могло появиться это платье.

Ну не абсурд ли это? Отвратительный мужчина тискает ее, а она занята мыслями о платье.

Беатриче вспомнила об одной пациентке, на которую напали двое мужчин. Пока она зашивала ей рваную рану, та поведала, что, когда негодяи начали ее бить, ей вдруг вспомнилось, что она не купила масла. Возможно, это была защитная реакция организма – в момент, когда случается нечто ужасное, в голову приходят абсолютно будничные мысли, вероятно для того, чтобы человек не лишился рассудка. По всей видимости, так было и с ней.

Впрочем, следует признать, что прикосновения эти не были ни чувственными, ни приятными. Так ощупывают товар торговцев скотом и мануфактурой. И где-то в глубине души у нее шевельнулась мысль, что с ней обращаются как с товаром. Конечно же, так и есть! Этот мужчина – работорговец! Догадка оглушила ее, как удар молотком по голове. С каждой секундой ей становилось хуже. Голоса обоих мужчин зазвучали приглушеннее, перед глазами поплыли черные круги, и она потеряла сознание.

Когда Беатриче вновь пришла в себя, она поняла, что лежит на небольшой жесткой кровати. С удивлением села, сбросив на пол тонкую простыню, служившую одеялом.

Два момента прояснились сразу. Это то, что она находится не в своей комнате, не в своей кровати, и то, что помещение, где она находилась, не та жалкая темница, в которой она пришла в себя в первый раз.

Где же она? Комната была настолько мала, что кроме стола и дряхлых деревянных нар в ней ничего не помещалось. Белые голые стены, каменный светло-коричневый пол, низкий потолок. Может быть, она в келье монастыря? Но тогда на стенах было бы распятие или икона.

Ее взгляд упал на маленькое окошко под потолком, через которое пробивался дневной свет. Оно было зарешечено. Похоже, она опять в тюрьме, только на этот раз здесь значительно приятнее. Простыня, которую она подняла с пола, оказалась на удивление чистой. Приятная перемена. А может быть, это все-таки сон? Посмотрев на руку, Беатриче обнаружила гематому – отпечатки пальцев жирного надсмотрщика. Она провела рукой по светлым волосам. Итак, все это ей не снилось. И сейчас она знала хоть что-то.

Беатриче удивилась тому, насколько невозмутимо и хладнокровно она воспринимает все происходящее. Собственно, ей, как и многим коллегам-хирургам, было необходимо сохранять в критических ситуациях трезвый рассудок.

Беатриче подошла к незастекленному окну. Оно было настолько мало, что при всей фантазии пролезть через него не представлялось возможным. Беатриче подумала, как холодно бывает в каморке зимой, когда туда беспрепятственно проникают снег и ветер. Вздохнув, она опустилась на кровать и обхватила голову руками. Работорговля. В наше время. Непостижимо!

Несколько лет назад она прочитала в одном журнале, что где-то в отдаленных уголках земного шара, преимущественно в странах Восточной Азии, все еще существуют работорговцы, которые регулярно выходят на охоту за добычей. Но чтобы это случилось в центре Европы в немецком городе? Полный идиотизм! Как эти парни вообще нашли ее? Может, накачали наркотиками, незаметно добавив их, например, в кофе? Действием галлюциногена легче объяснить все происшедшее с ней в предоперационной. Но почему, собственно, с ней?

Неожиданно Беатриче почувствовала, как что-то тяжелое ударило ее по руке. Пытаясь понять, что это было, она обнаружила на платье карман, которого раньше не замечала, и в полном недоумении вынула оттуда камень, тот самый, который, вероятно, положила перед операцией пожилая женщина. Беатриче поднесла его к окну, и в лучах солнца его голубое сияние осветило всю каморку. Может, это сапфир? Во всяком случае, не оставалось сомнений в том, что камень драгоценный и очень дорогой.

Все еще радуясь игре света, она вдруг услышала тяжелую поступь. Кто-то остановился около двери. Беатриче спрятала камень в потайной карман. Если работорговец его не заметил, то и сейчас вряд ли найдут.

Было слышно, как сняли тяжелую задвижку, и дверь со скрипом отворилась. Перед ней стоял тот самый мужчина, который недавно столь досконально изучал ее тело. Его сопровождала небольшая худая девочка лет двенадцати с плетеной корзиной в руках. Было заметно, что корзина тяжелая и нести ее для столь худосочного существа было сплошным мучением.

Резким голосом, сквозь зубы мужчина что-то выкрикнул и грубо втолкнул малышку в каморку. Под тяжестью корзины та споткнулась и чуть не упала. Беатриче едва успела удержать ее. Она ободряюще улыбнулась вконец испуганному ребенку и уже собиралась высказать свое негодование работорговцу, как тот сам обратился к ней на латинском языке.

Беатриче была настолько поражена, что на время потеряла дар речи и слушала его с открытым ртом. Слава богу, что ее некому было сфотографировать, настолько глупо было выражение ее лица. Что за чудо? Она ни разу в своей жизни не слышала, чтобы кто-то разговаривал на латыни.

Хотя работорговец говорил медленно, ей не удалось понять и половины. С большим трудом ее мозг пытался воспроизвести жалкие остатки знаний по латинскому, изучение которого закончилось много лет тому назад. В конце концов до нее дошел смысл сказанного. Девочка должна помочь ей переодеться и привести себя в порядок. Потом работорговец вновь придет за ней. Но куда ее поведут и во что ей одеться, Беатриче так и не поняла. Не успела она в тщетных усилиях задать вопрос, как тот уже скрылся за дверью.

– Идиот! Он даже не дал мне договорить! – ругалась Беатриче. Она обратилась к девчушке, которая тем временем уже доставала из корзины полотенца, расчески, голубое платье, маленький флакон, а также глиняный кувшин и чашу и аккуратно раскладывала на кровати. – Спасибо, что ты хочешь помочь мне переодеться, но я справлюсь сама. Отдыхай и не волнуйся.

Девочка в ответ робко улыбнулась и покачала головой.

– Ах да, конечно, прости, пожалуйста. Ведь ты не понимаешь, что я говорю. – Беатриче вздохнула. Сколько времени она уже ни с кем не разговаривала! Казалось, несколько дней. Ей так захотелось поговорить с кем-нибудь. – Ну хорошо. Что я должна сделать?

Девочка жестами показала, что надо раздеться. Пока Беатриче снимала одежду, малышка ловко наполнила чашу водой и добавила из флакона несколько капель, потом принялась мыть Беатриче. После вытерла полотенцем, натерла тело ароматным розовым маслом и, наконец, надела на нее платье, которое принесла с собой. Оно выглядело средневековым: не застегивалось, а зашнуровывалось на шелковые ленточки, и по краю выреза красовались вышитые цветы.

Как только с переодеванием было покончено, девочка занялась волосами Беатриче. Она заплела косы и закрепила их на голове заколками и гребнями. Беатриче, которая редко делала прически, обычно стягивая волосы резинкой в конский хвост, откровенно любовалась в зеркало работой малышки. Было видно, что девчушка тоже довольна. Когда она складывала старое платье Беатриче, из кармана выпал камень. Девочка наклонилась, чтобы его поднять, но в тот же миг отпрянула с криком. Широко распахнутыми глазами она смотрела то на камень, то на Беатриче. Казалось, она едва дышит. Потом вдруг начала что-то быстро лопотать на своем языке, упала на колени, пытаясь поцеловать ей ноги. Беатриче с трудом удалось ее сдержать.

– Ничего никому не говори об этом камне, – настоятельно попросила она малышку, приложив палец к губам. – Ни слова, поняла?

Девочка поспешно кивнула и тоже приложила палец к губам. При этом она широко улыбалась, как будто повстречала в жизни свое счастье.

Беатриче была так обескуражена реакцией девочки, что не заметила, как работорговец открыл дверь. Он вновь обратился к ней на латинском языке и, насколько она поняла, потребовал пойти с ним. Беатриче беспрекословно подчинилась ему. Что ей оставалось делать?

Они вошли в какой-то двор. Там стоял большой зашторенный темными плотными занавесками ящик, напоминающий паланкин. Выглядел он достаточно некрасиво. Да и двое мужчин, стоявшие впереди и сзади и готовые по приказу тронуться в путь, совсем не походили на рослых темноволосых рабов из сказок «Тысячи и одной ночи». Это были мускулистые, сильные мужики, с которыми Беатриче предпочла бы не встречаться в темное время суток.

Работорговец втолкнул Беатриче в паланкин, который внутри оказался не таким уж просторным и удобным, как она себе представляла. Затем он и сам забрался туда и громко щелкнул языком. Она почувствовала, как паланкин подняли и понесли. Казалось, что мужчины бегут, так как она постоянно ударялась о жесткую обивку и толкала работорговца.

Беатриче прислушивалась к шуму, проникавшему снаружи. Она улавливала гомон толпы, громкие голоса торговцев, предлагавших свой товар, блеяние овец и даже восточную музыку, исполнявшуюся на флейтах и ударных инструментах. Но до ее слуха не донеслось ни звуков тормозов, ни шелеста шин автомобилей об асфальт, ни звонков велосипедов.

Может быть, она находится в старой части какого-то города Ближнего Востока, где переулки слишком узки для автомашин и слишком ухабисты для велосипедов?..

Наконец носильщики остановились. Беатриче вздохнула с облегчением, когда работорговец высадил ее из паланкина и она смогла расправить плечи и потянуться. Но не успела она осмотреться, как тот уже гнал ее вперед.

Они вошли в какой-то дом, где их встретил хромой мужчина, страдающий, похоже, артрозом тазобедренных суставов, и провел через искусно обустроенный двор в помещение, где они замерли в ожидании.

У Беатриче от удивления перехватило дыхание. Везде были расстелены восточные ковры, они висели даже на стенах. В Гамбурге Беатриче время от времени приходилось помогать своей тете, державшей антикварный магазин, поэтому она разбиралась в антиквариате и могла оценить стоимость ковров, украшавших стены. По самым скромным подсчетам сумма составляла два миллиона немецких марок!

Однако мебели в помещении было не так уж и много: несколько низких столиков из розового дерева, на которых стояли медные подносы с фруктами; толстые, с богатой вышивкой, подушки, лежавшие на низких подставках, служившие, по всей видимости, стульями. Венцом этого великолепия был мужчина, восседавший на самой высокой подушке, с наслаждением потягивающий из крохотной чашечки кофе мокко, запах которого заполнил все помещение. Мужчина выглядел как султан из сборника сказок. Он был достаточно упитан, с окладистой отлично ухоженной бородой, в шелковой одежде и вышитых арабских шлепанцах, а его голову украшал тюрбан.

Пока Беатриче рассматривала ковры, любуясь их орнаментами, работорговец что-то быстро говорил мужчине, а тот пристально изучал ее. Когда она наконец взглянула на них обоих, хозяин дома одобрительно кивнул и протянул работорговцу два кожаных мешочка.

И лишь когда тот, кланяясь и широко улыбаясь, покинул помещение, не взяв с собой Беатриче, ей стало ясно, что она продана.

III

Али аль-Хусейн ибн Сина спал на своей кровати. Ему снился приятный сон. Он видел самого себя пожилым человеком с волосами, чуть тронутыми сединой, и белой бородой в аудитории в Багдаде, центре учености и образования мира. Более сотни стремящихся к медицинским знаниям студентов сидели перед ним, впитывая каждое его слово. В аудитории стояла такая тишина, что было слышно, как жужжит муха. Он читал лекцию о врачевании переломов костей и дошел уже до самой интересной части доклада, собираясь рассказать о разработанном им методе, как шум шагов неожиданно заставил его поднять глаза. Шарканье шлепанцев по гладкому мраморному полу в тиши аудитории прозвучало как удар хлыста. Некоторое время Али пытался не обращать на это внимание и продолжал лекцию. Но шаги становились все громче и мешали сконцентрироваться. Тогда он, разгневанный, прервал свой доклад. Какой идиот отважился без его разрешения войти в аудиторию и помешать? Он пристально вглядывался в полутьму зала, чтобы обнаружить злодея. Но не мог никого разглядеть. Тогда стал прислушиваться к шарканью. В конце концов ему удалось узнать характерный ритм шагов своего слуги, старого и сутулого Селима. Но как он здесь оказался? В это мгновение аудитория начала исчезать. И ему стало ясно, что он спал и его сон был прерван.

Али лежал не шевелясь, понимая, что Селим скоро явится вновь. Он был уверен, что вставать еще рано. Сквозь ставни струился серебряный свет луны. Быть может, Селим хотел привести в порядок одежду своего господина или забыл наполнить масляные лампы? Завтра он сделает ему выговор, а сейчас постарается как можно быстрее заснуть, чтобы досмотреть свой сон.

К сожалению, звук шагов и шарканье по гладкому полу не прекращались, и сквозь полузакрытые веки Али различил слабый свет единственной масляной лампы. Он вздохнул и сел в кровати еще до того, как к нему подошел старый слуга.

– Что там, Селим? – спросил Али и протер глаза, которые никак не хотели привыкать к свету.

– О мой господин, простите, что я посмел нарушить ваш ночной сон. Эмир прислал посыльного. Вам надо срочно ехать к нему!

– О меч пророка! – закричал Али и вскочил с кровати. – Среди ночи? Что на этот раз? У эмира проблемы с мочеиспусканием? Или у него ноет жирный живот, потому что он съел слишком много жирной баранины?

– Но, мой господин, вы не имеете права…

– Что должно было стрястись с этим противным жирным мужиком, чтобы будить меня среди ночи?

– Но ведь вы его личный лейб-лекарь, мой господин.

Трезвый, рассудительный ответ Селима оказался настолько простым и верным, что Али встал как вкопанный. Его гнев моментально прошел, и он улыбнулся. Конечно, Селим прав. Он лейб-лекарь Нуха II ибн Мансура, эмира Бухары. И в свои двадцать лет самый молодой лейб-лекарь эмира в истории этого города. И он гордится этим.

Али вздохнул и провел рукой по густым темным волосам.

– Мое платье готово? – спросил он.

И в тот же момент понял, что зря задал вопрос. Селим отлично справлялся со своими обязанностями на службе у молодого высокопоставленного лекаря. Каждый вечер старик готовил ему свежее платье, для того чтобы тот мог как можно быстрее одеться, если среди ночи его вызовут к пациенту.

Али с Селимом поспешно прошли в кабинет, где хранились медицинские инструменты и лекарства. Али открыл шкаф и достал большой саквояж, который всегда брал с собой, когда надо было посетить эмира. Внимательным взглядом окинул содержимое.

– Не изволено сообщить, по какому поводу вызывает Нух II?

– Нет, мой господин.

Али пожал плечами. Почему врач не должен заранее знать, что болит у пациента? У эмира совсем нет совести или он просто глуп? Поразмышляв об этом, к уже находившимся в саквояже порошкам против бессонницы, боли под ложечкой и отсутствия аппетита он добавил еще и слабительное средство. Криво усмехнулся. Неужели Нух мог лишить его сна для того, чтобы основательно прочистить кишечник?

– Мой господин, я послал за паланкином и…

– Нет, Селим, – возразил Али. Он закрыл саквояж и накинул плащ. – Во дворец я пойду пешком. Я не могу ждать, пока прибудут рабы с паланкином. Да и вообще полезно подышать ночным воздухом.

Селим еще не успел ответить, а Али уже вышел из дома и направился по узким переулкам Бухары ко дворцу эмира.

… Уже забрезжил рассвет. Али все еще сидел в вестибюле дворца и ждал, когда Нух II ибн Мансур соизволит его принять. Следует отметить, что вестибюль был великолепен, не всякому позволялось проводить в нем время в ожидании эмира. Взгляд поражал цветущий сад в обрамлении из камней. Пахло розами и цветущим миндалем, спелыми персиками и гранатами. Здесь росла даже финиковая пальма, единственная в Бухаре. Воздух был наполнен приятным журчанием многочисленных фонтанов и щебетом экзотических птиц, усиливающимся с наступлением дня.

Но Али не обращал внимания на всю эту красоту. Он был зол. Без устали ходил между искусно засаженными клумбами и в который раз спрашивал себя, за что судьба взвалила на его плечи столь тяжелую ношу, сделав придворным лекарем эмира. Несмотря на свой юный возраст, он был, конечно, лучшим лекарем Бухары. В таком случае позволительно ли поступать с ним подобным образом? Зачем так долго заставлять его дожидаться аудиенции?

Сквозь крышу вестибюля уже начал пробиваться рассвет. И тут же раздался громкий голос муэдзина, который своим утренним пением славил Великого Аллаха и созывал верующих на службу.

Али чувствовал, как его горячей волной охватывала ярость. Терпению наступал конец. Может быть, пришло время проучить эмира? Уехать из Бухары на некоторое время? Отказаться от звания придворного лейб-лекаря? Многие уважаемые люди в стране верующих сочли бы за счастье видеть его семейным лекарем, однако же и многие лекари мечтали служить при дворе. Что же делать?

Али решил уйти. Пусть эмир вызывает другого лекаря. В Бухаре немало найдется льстецов и подхалимов. Эти неумехи едва ли смогут отличить простуду от перелома костей, но зато, без сомнения, со смирением и радостью будут ждать святейшую особу, если понадобится, не только часами, но и сутками.

В тот самый момент, когда он надевал плащ и уже протянул руку за саквояжем, к нему вышел слуга.

– Господин, эмир готов принять вас. Следуйте за мной.

Али насмешливо поднял бровь. Было похоже на то, что он сам напросился к эмиру. Но Али сдержался. В конце концов слуга не виноват в невежливом поведении своего господина. Он всего лишь выполнял повеление.

Пока Али шел бесчисленными лабиринтами коридоров, мимо богато инкрустированных деревянных ларей и дорогих ковров, он думал о том, какая причина заставила Нуха II потратить на ожидание столько драгоценного времени.

Слуга привел Али в ту часть дворца, куда тот еще никогда не допускался, и сопроводил его в комнату, которая служила Нуху II опочивальней. Выглядела она так, как будто совсем недавно здесь произошла драка. На полу разбросаны шелковые подушки, простыни на широком ложе смяты, а вышитый золотыми нитками балдахин разорван в клочья. В середине комнаты, между медными вазами и чашами для умывания, стоял Нух II ибн Мансур, эмир Бухары, и с помощью слуги пытался повязать на свой толстый живот шелковый шарф. Интересно, темное пятно на ковре у него под ногами – вода или кровь? Али воровато огляделся вокруг, предполагая где-нибудь в углу обнаружить безжизненное, проткнутое мечом тело. Но увидел лишь существо под паранджой. Незаметно, как тень, это существо покинуло опочивальню через узкий проем, занавешенный ковром. Бесшумно закрылась потайная дверь, как будто ее тут никогда и не было.

«Мирват!» – предположил Али, хотя ни он, ни кто-либо из ближайшего окружения эмира никогда не видел в лицо его любимую женщину. Между тем поэты посвящали ей свои лучшие строки, воспевая ее несравненную красоту, и называли ее Розой Бухары. Гнев Али потух. Он даже был готов простить эмиру долгое и тягостное ожидание. Ни одному мужчине не пришло бы в голову обидеться на то, что эмир предпочел общению с ним времяпрепровождение с несравненной Розой Бухары. Али не был исключением.

– Да будет с вами Аллах, Нух II ибн Мансур, – приветствовал он правителя и вежливо поклонился.

– Али аль-Хусейн, я рад видеть вас! – крикнул эмир и с распростертыми объятиями направился к Али, будто тот был старым другом, прихода которого он уже давно с нетерпением ждал. Он постучал Али по груди и даже расцеловал в обе щеки. – Пусть Аллах благословит нас на новый день, который только начинается.

Похоже, что недуг, на который всегда жаловался Нух II, уже успела вылечить прекрасная Мирват.

– Да будет так, Нух II ибн Мансур, – отозвался Али и не смог сдержать улыбку. – Давайте не забудем поблагодарить Аллаха за ваше быстрое исцеление. Кажется, вы уже справились со своим недугом и без моей помощи.

Эмир несколько секунд оторопело смотрел на молодого человека, и Али вдруг понял, что тот просто забыл, что разбудил своего придворного лекаря среди ночи. Эмир, смеясь, похлопал его по плечу:

– Ах да, конечно! Я же послал за вами! Извините, что до сих пор не объяснил причину. Но, слава Аллаху, мне не понадобилось ваше искусство.

Он взял Али под руку и повел его в другую комнату, со вкусом убранную коврами и банкетками с мягкой обивкой. Эмир сел на одну из широких золотого шитья подушек, указал Али место рядом и дважды хлопнул в ладоши. Тотчас же открылась дверь и вошли трое слуг. На больших медных подносах они внесли всевозможные яства, которыми Али с удовольствием насладился бы во время своего ожидания: свежие финики и инжир, хрустящие хлебцы, сладкий мед и белые сливки, ароматная розовая вода и пряный кофе мокко в отполированном до блеска медном кофейнике. Слуги поставили все на два низких стола, налили две чашки кофе и розовую воду в бокалы и, кланяясь, покинули помещение.

– Сначала подкрепитесь, уважаемый друг. Мужчина не должен начинать как день, так и работу на пустой желудок.

Али не надо было повторять дважды. Он окунул хлеб в белые сливки, а сверху полил золотым медом, который был настолько сладок, будто пчелы собирали его в грушевом саду рая. Пока эмир рассказывал о радостях соколиной охоты и о своем любимом скакуне, несколько дней назад выигравшем на скачках, Али маленькими глотками с наслаждением пил кофе, который был таким, каким должен быть по пословице: черным, как ночь, и сладким, как любовь. Али не терпелось узнать, зачем он понадобился Нуху, однако сейчас подобный вопрос прозвучал бы совсем некстати. Он одобряюще кивал, когда Нух высказывал свое мнение, смеялся его шуткам и старался не обращать внимание на то, что тот употребляет более чем положено, жирных сливок и крепкого кофе.

Когда через час их пышный пир был завершен, эмир вновь хлопнул в ладоши. Вошли двое слуг, с полотенцами и чашами с водой.

– Благодарю вас за чудесное угощение, Нух II ибн Мансур. Это было отличное пиршество, – сказал Али, омывая руки в воде, пахнущей гвоздикой, и вытирая их. – Но не соблаговолите ли вы сказать мне, зачем я все-таки был вызван?

– Зачем… – медленно повторил эмир и что-то шепнул слуге, который подал ему чашу с водой. Веселое настроение, казалось, внезапно покинуло Нуха II. Он выглядел серьезным и озабоченным. – Несколько дней назад я купил у работорговца Омара аль-Фадлана в свой гарем женщину. Она красива, но с ней что-то не в порядке. Не говорит ни слова, почти не ест и не проявляет никаких чувств, будто пребывая во сне. – Эмир вздохнул. – Но самое ужасное, что другие женщины не хотят принимать ее в свой круг. С первого дня они сторонятся ее, утверждая, что она ведьма, и отказываются жить с ней под одной крышей. Знаете, что это значит? – Эмир наклонил голову. – Я не так боюсь восстания крестьян, как недовольства в моем гареме. – Али наморщил лоб. – Может быть, она нездорова и вам удастся определить причины болезни? Для этого я и вызвал вас. Мне она кажется здоровой. Но я не разбираюсь в этом вопросе так, как вы. Она, конечно, всего-навсего рабыня, но я заплатил за нее много денег. Я прикажу привести ее в мою опочивальню, чтобы вы могли ее осмотреть.

Эмир и Али встали. Похоже, Нух II на самом деле очень удручен, если позволил другому мужчине приблизиться к одной из своих наложниц. Али подумал, не проще ли было бы просто вернуть Омару аль-Фадлану странную рабыню, получив деньги обратно.

В опочивальне Али увидел женщину, неподвижно, с поникшей головой, стоящую в углу. Она была закутана в паранджу из светло-голубого очень дорогого шелка, слишком шикарного для рабыни. Возле нее стоял великан в набедренной повязке с поясом, на котором висел кривой меч. Али мог отчетливо разглядеть каждый мускул под его темной кожей. По всей видимости, это Юсуп, первый евнух в гареме эмира. Али много слышал о нем, хотя до сих пор ни разу не видел этого темнокожего. Говорили, что он так силен, что голой рукой может сломать ослу шею.

– Ну, что вы думаете, Али аль-Хусейн? – спросил эмир. – Есть какие-то предположения?

Али удивился его наивности. Нух, наверное, считает его ясновидящим. Женщина в парандже стояла в углу, потупив взор, он даже не видел ее глаз. Что же он может сказать о состоянии ее здоровья?

– По тому, как она себя держит, видно, что она очень страдает. Возможно, ее мучает физическая боль. А быть может, это просто страх перед пленением, который еще не удалось преодолеть, – высказал свое мнение Али. Он уже давно был лекарем и знал, что хочет слышать ищущий совета. – Вам известно ее происхождение?

Эмир покачал головой:

– Нет. Насколько я понял, и Омар аль-Фадлан тоже этого не знает. Он нашел ее где-то в пустыне, недалеко от небольшого поселения.

Али задумчиво кивнул.

– Мне очень жаль, но, чтобы картина состояния ее здоровья была яснее, я должен провести обследование. – Он развел руками. – Вынужден просить вас о разрешении снять с нее паранджу и раздеть.

Эмир втянул воздух и наморщил от недовольства лоб.

– Как вы посмели…

– Конечно, ваша воля отказать мне в этом, Нух II ибн Мансур, господин и повелитель, – спокойно возразил Али. – Но тогда я не могу гарантировать вам безопасность. Возможно, ее бросили в пути караванщики, заметив на теле признаки заразной болезни. – Али, в надежде воздействовать на эмира, безразлично пожал плечами. – Но, как видно, мой опыт и знания в данном случае не нужны вам. Однако послушайте мой совет. Заприте рабыню где-нибудь в отдельной комнате. А еще лучше – верните туда, где ее нашли, – в пустыню, пока на Бухару не обрушилась эпидемия чумы.

Али перекинул через плечо плащ, взял саквояж, но Нух II остановил его.

– Не уходите. Пожалуйста.

Али понял, что слова его возымели воздействие – в голове Нуха II поселилось сомнение. По лицу его было видно, как в душе идет борьба чувств: ревности, страха и гордости счастливого обладателя. Эта странная рабыня значила для него больше, чем придворный лекарь.

– Я даю вам свое разрешение, – сказал он с тяжелым вздохом. По голосу было понятно, как непросто далось ему такое решение.

– Она говорит на нашем языке?

Эмир покачал головой:

– Нет. Насколько мне известно – немного на латинском, но очень плохо. Я сам, купив ее несколько дней назад, не слышал от нее ни слова.

– Что ж, давайте попробуем. – Али снял плащ. – Оставьте нас одних. Как только я закончу обследование, тут же сообщу вам результаты.

Эмир в бешенстве даже подскочил.

– Черт возьми! Я имею право остаться! – гневно закричал он. – Она моя рабыня!

Али молча стал надевать свой плащ.

– Стойте! Подождите! – в отчаянии взмолился эмир. – Воля Аллаха! Я не буду присутствовать при обследовании. Но при одном условии. Юсуф останется с вами.

Али мельком взглянул на мускулистого евнуха, грозно взиравшего на него, как будто Али уже совершил в отношении драгоценной рабыни какое-то преступление.

– Хорошо, – выдержав паузу, ответил Али. – Но лишь в том случае, если Юсуф не будет чинить препятствий в моей работе.

– Надеюсь, вы оцените доверие, которое я вам оказываю, Али аль-Хусейн.

– Конечно, мой повелитель, – сказал Али с легким поклоном. – Я не разочарую вас.

Нух II еще раз пронзил Али долгим разгневанным, полным душевных мук взглядом и покинул помещение, громко хлопнув дверью. Али улыбнулся. Пациенты, особенно Нух II, были иногда как дети. Во что бы то ни стало хотели настоять на своем. Присутствие эмира нисколько не помешало бы в работе Али. Но так как в будущем он не хотел оспаривать каждое свое медицинское предписание, то должен был оставаться непоколебимым в своем решении.

Али подошел к женщине в парандже. Та не шевельнулась и даже не подняла головы. Может быть, она потеряла слух? Он громко хлопнул в ладоши. Женщина съежилась от страха и быстро взглянула на него перед тем, как снова впасть в оцепенение.

– Итак, ты не глухая.

Али подошел ближе, но рабыня не обращала на него никакого внимания. И только когда он осторожно приоткрыл паранджу, закрывавшую лицо и волосы, она посмотрела на него так, как будто наконец очнулась ото сна. Али снял с ее головы паранджу и затаил дыхание. Он понял, почему эмир не хотел возвратить эту рабыню Омару аль-Фадлану.

Она не отличалась той пышной, роскошной красотой, которую предпочитали он и большая часть мужчин, знакомых ему. Ее стройный стан, который, кажется, не обладал особенными женскими округлостями, четко обозначился под переплетенным серебряной ниткой бархатом. Лицо ее было довольно миловидным. Она выглядела немного истощенной и напоминала Али худую козочку. Но ее глаза! Они были голубыми, как предрассветное небо, а струящиеся по плечам волосы излучали звездный свет.

Она выглядела как фея из сказки.

– Меня зовут Али аль-Хусейн ибн Абдалах ибн Сина, – сказал он и в тот же миг удивился тому, что представляется ей. – Я врач и сейчас буду тебя обследовать.

Ему показалось или в голубых глазах рабыни действительно промелькнул интерес? Когда он осторожно стал ощупывать ее голову, проводить по волосам, заглядывать в глаза и рот, мысли о ее совершенстве роились в его голове. Но он был достаточно умен, чтобы не подавать вида, что наслаждается красотой. Юсуф не моргая следил за каждым его движением. И Али ни секунды не сомневался в том, что тот в любой момент может пустить в дело свой грозный сверкающий меч.

Состояние здоровья рабыни привело Али в изумление. Он не обнаружил признаков недугов, беременности либо инфекционных заболеваний, которые бы объяснили ее душевное состояние. Но больше всего его поразили зубы рабыни: они были как белые сверкающие жемчужины. Ни один не был поражен кариесом. Исходя из этого, он мог бы утверждать, что молодой женщине от силы тринадцать-четырнадцать лет. Но когда Али заглянул в ее глаза, то понял, что она намного старше его. Али наморщил лоб.

– Ах, что же я еще хотел узнать… – пробормотал он. – Как твое имя? – спросил он по-латыни, четко и медленно выговаривая каждое слово. В раннем детстве его обучали этому языку. Почему он так нервничает? Ведь женщина перед ним – всего лишь рабыня.

Али изучающе смотрел на нее. Было видно, что она старается понять смысл его слов. Наконец глаза ее засветились, и ему стало ясно, что она уловила значение сказанного. Охрипшим от волнения голосом женщина заговорила на странном языке, который он никогда не слышал. Заметив, что Али не понял ее, покачала головой, пожала плечами и на ломаном, трудном для понимания латинском ответила:

– Звать Беатриче Хельмер.

– Беатриче?

Она кивнула и указала пальцем на Али.

– Врач?

– Да, я врач. У тебя что-нибудь болит?

Она поспешно покачала головой и, указав на себя, пояснила:

– Врач. Беатриче. Врач. В Гамбурге.

Али ошеломленно посмотрел на рабыню. Что она хотела этим сказать? Если он правильно понял, то эта женщина утверждает, что она врач. А что тогда означает слово «Гамбург»? Населенный пункт?

Тревожные предчувствия охватили Али, на спине выступил холодный пот. Кажется, он начал понимать женщин в гареме эмира. Либо он имел дело с ведьмой из далекой незнакомой страны, либо просто с сумасшедшей. Как в том, так и в другом случае было бы лучше побыстрее от нее избавиться, вернув ее в пустыню, пока она не принесла какой-нибудь беды.

Он уже вознамерился уходить, чтобы довести до сведения эмира свое предложение, как ему в голову пришла мысль, каким образом можно испытать рабыню. Если она в действительности владеет искусством врачевания, из какой бы страны ни была родом, то должна знать хотя бы некоторые из его инструментов. Али достал их из саквояжа и разложил на шелковой подушке. Потом кивнул рабыне, с любопытством следившей за его движениями.

– Тебе известны эти инструменты? – растягивая слова, спросил Али.

Рабыня пристально рассматривала скальпели, щипцы и инструмент для прижигания. По ее лицу было заметно, что она не узнает их. Али обратил внимание на ее руки. Они были изящными, узкими, как у знатной дамы. Но кожа казалась грубой и покрасневшей, как у прачки.

«И ты смеешь утверждать, что называешься врачом?» – со злостью подумал Али. Зачем он унизился до того, что простой прачке назвал свое имя? В следующий момент жар охватил его. Какую ошибку он совершил! Если она не лекарь, то сумасшедшая, а он допустил ее к острому ножу.

Али невольно сделал шаг назад в надежде на то, что Юсуф поймет ситуацию и вовремя придет на помощь, когда рабыня бросится на него с ножом. Но тут он встретил ее взгляд, который запутал его окончательно. Эти голубые глаза не были безумными и не выражали желания убить его. Он прочел в них смущение, отчаяние и насмешку. Ему показалось, что рабыня хотела задать ему тот же вопрос, который мгновение назад, озлобившись, он в мыслях задавал ей.

Он выхватил из ее рук скальпель и отвернулся, чтобы положить его в саквояж, пытаясь избежать ее взгляда, полного презрения.

IV

Беатриче не знала, сколько времени прошло после случившегося с ней в предоперационной. Неделя? Быть может, две? Или целый год?

Она, всегда сохранявшая холодную голову и не терявшая рассудок даже тогда, когда больница была переполнена пациентами с тяжелыми увечьями и буянящими алкоголиками, здесь пребывала в состоянии летаргического сна. Беатриче вспомнила, что когда несколько месяцев назад преступники обчистили ее новую квартиру, отвинтив даже вентили на кранах, ей хватило сил не сдаться и не впасть в депрессию. Испытав первый страх, она, конечно, шумела, стенала, плакала, но потом вызвала полицию, экспертов из страхового агентства, и, когда они написали заключение, что из-за отсутствия вентилей на водопроводных кранах квартира непригодна для проживания, засучила рукава и стала вновь приводить ее в порядок.

Никогда раньше Беатриче не пребывала в таком состоянии безнадежности, как теперь. День и ночь сменяли друг друга, но она не придавала этому значения. Беатриче ни разу не задалась вопросом, кто были женщины, окружающие ее, откуда они родом, что за злая судьба привела их сюда. Один или два раза она попыталась заговорить с ними, но они сторонились ее, будто боялись заразиться какой-то болезнью. В конце концов она просто смирилась с их существованием.

Совершенно так же Беатриче воспринимала худенькую девочку, которая мыла ее и обряжала в красивые восточные платья, от которых в той, другой жизни она могла бы прийти в восторг. Но та жизнь была где-то очень далеко, о ней остались лишь обрывочные воспоминания. Механически она черпала ложкой еду, которую ей подавали, не ощущая ее вкуса.

Лишь иногда, когда кушанья были приправлены слишком большим количеством перца, у нее наворачивались на глаза слезы. Но и это не беспокоило и не волновало ее. Где-то в глубине души Беатриче ненавидела себя за эту летаргию.

Голос, напоминавший ей о молодой, активной женщине-хирурге, неистово призывал хоть к какому-нибудь действию. Но у нее не было сил подчиниться ему.

И только раз, всего один-единственный раз, в длинной веренице дней безутешность на мгновение покинула ее. Это случилось тогда, когда мужчина, который осматривал ее, признался, что он врач. Мысль о том, что она встретила коллегу и может поговорить с ним, мобилизовала силы, в которые она уже не верила. В ней вдруг проснулось желание как можно скорее выпутаться из этой сумасшедшей ситуации. Однако когда он достал свои странные инструменты, о применении которых она даже не имела понятия, Беатриче испытала разочарование и силы вновь покинули ее. Нечто подобное она видела в Великобритании в медико-исторической коллекции одного музея, который посетила во время отпуска. Естественно, никакой серьезный врач не будет работать с инструментами, олицетворяющими собой достижения медицинской науки сотни лет тому назад и являющими в XXI веке плод воспаленного ума.

Пропасть, в которую Беатриче провалилась после этого события, оказалась столь глубока, что у нее не было сил выбраться из нее. Она попробовала встать, но ее шаркающие шаги по гладкому холодному полу напугали ее, – это были шаги девяностолетнего человека. Ей вдруг стало ясно, что она находится в состоянии глубокой депрессии, а окружение, в котором она пребывает, возможно, всего лишь плод ее больного воображения, на самом же деле она в психиатрической лечебнице.

Еще Беатриче подумала о том, как скоро она сможет вернуться к нормальной жизни. В наше время с пониманием относятся к пациентам, пережившим депрессию, ведь эти люди прошли через ад.

Беатриче лежала на кровати и смотрела в потолок. Она ни о чем не думала и ничего не чувствовала, лишь рассматривала линии орнамента, которыми был вышит балдахин над ее кроватью.

Неожиданно она почувствовала ноющую боль в спине. Быть может, она слишком долго лежала в одной позе и ее тело требовало движения? Беатриче с трудом встала, задев при этом поднос с завтраком, что стоял на низком столике с правой стороны. Но она даже не обратила на это внимания.

Шаркающим шагом дошла до двери и остановилась. В коридоре царило явное оживление. Беатриче с удивлением наблюдала за женщинами, которые бегали, как вспугнутые куры.

Пожар! Конечно же, пожар! – забил тревогу ее внутренний голос. Спасайся, пока не поздно!

Но она не могла даже пошевелиться, как вкопанная стоя посреди этого хаоса. Ее толкали и оттесняли в сторону до тех пор, пока на нее не натолкнулась одна старая женщина. Беззубая, с лицом, изборожденным сотнями морщин, она кричала и ругалась, а по ее щекам катились слезы. Глаза старухи покраснели и опухли, будто она плакала несколько часов подряд. Обрушив на Беатриче шквал арабских слов, она быстро поспешила прочь, громко причитая и стеная.

«Быть может, кто-то умер?» – подумала Беатриче и слегка дотронулась до своих ребер, которым досталось от столкновения с костлявой бабкой. А возможно, это обычные будни психиатрической лечебницы? И женщины, носящиеся по коридору, всего-навсего подруги по несчастью, такие же, как она, пациентки?

Беатриче покачала головой и пошла дальше. Ее без конца задевали, но ругались лишь изредка. Казалось, все вокруг были заняты другими проблемами и совсем не замечали ее. Наконец она дошла до помещения, откуда доносились громкие стоны и плач. Дверь была широко открыта. Бог знает почему, Беатриче остановилась и заглянула внутрь.

На широкой кровати лежала молодая женщина. Лицо ее поражало своей бледностью. В страшных мучениях она мотала головой из стороны в сторону, и Беатриче ясно слышала ее тяжелое, со свистом дыхание. Подле кровати на коленях стоял полный человек, на голове которого был тюрбан, и Беатриче показалось, что она уже где-то видела его. Молодая женщина могла быть его дочерью, так нежно он держал ее руку в своей. По его лицу было видно, как искренне он за нее переживает. Плотным кольцом их окружили полдюжины женщин, которые громко плакали и причитали. Но несмотря на то что их всех очень волновала судьба молодой женщины, казалось, никто не в силах был ей помочь.

Не раздумывая Беатриче вошла в покои. Все явственнее доносилось до нее свистящее дыхание. Судя по всему, в дыхательных путях женщины находится инородное тело. Но почему этого никто не замечает? И где врач, который смог бы сделать спасительный надрез в горле и удалить это инородное тело?

Беатриче хотела уже подойти к постели больной, когда услышала за спиной тяжелые шаги и громкий голос. Ее грубо оттолкнули, и она упала на пол. Вошедший был не кто иной, как тот парень, который утверждал, что он врач.

Он поспешил к ложу, бросив быстрый взгляд на пациентку, и открыл саквояж. Засучивая рукава своего восточного наряда, попытался грозным окриком прогнать женщин из помещения. Потом обратился к мужчине в тюрбане и, крепко взяв его за плечи, помог тому выйти. Казалось, он не заметил лишь Беатриче, все еще сидящую на корточках на полу.

Вернувшись, закрыл дверь и присел на кровать. Некоторое время смотрел на больную и вздыхал. Наконец, приступил к осмотру. При этом все время качал головой, будто не мог понять ее состояния или не знал, что ему делать. Между тем лицо женщины становилось все бледнее, а движения все слабее.

Пока Беатриче наблюдала за тем, как мнимый врач доставал свои антикварные инструменты, чувство негодования все больше охватывало ее. Кровь ударила в лицо, в жилах забурлила кровь. Шарлатан! Молодой женщине следовало срочно сделать кониотомию, ей был необходим кислород. А вместо этого лекаришка бездействовал и наблюдал, как она в мучениях погибает от удушья. Когда же он в нерешительности протянул руку к одному из своих инструментов, терпению Беатриче настал конец. Она в ярости вскочила с пола.

– Что вы делаете?! – закричала она и оттолкнула смущенного и растерявшегося мужчину в сторону. – Пустите меня!

Ей хватило одного взгляда, чтобы удостовериться, что ничего из того, что ей нужно, в наличии нет – ни зеркала, ни стетоскопа, ни лампы, ни обычного стерильного скальпеля, ни даже толстой иглы и специального катетера, который следовало ввести в дыхательные пути. Ну что же, придется импровизировать. Практикующий хирург быстро привыкает к творческому подходу в работе. Когда во время операции возникают трудности, врач вынужден принимать быстрое решение. Беатриче испытывала при этом даже какой-то особый кайф. Тем, кто не мог к этому привыкнуть и предпочитал работать по учебнику, лучше оставаться лабораторными медиками. Хирургия при этом нисколько не пострадает.

Беатриче осмотрелась. Мозг ее работал быстро и точно, словно не было никакой депрессии. В течение нескольких секунд она нашла все, что было нужно. Начищенная до блеска маленькая серебряная ложка могла служить зеркалом; миниатюрный нож, лежащий подле чаши с апельсинами, был достаточно острым для того, чтобы с его помощью провести кониотомию, и удивительно напоминал скальпель; гусиное перо чуть толще карандаша могло заменить катетер. Вот только надо сделать его чуть короче и – самое главное – продезинфицировать. Ее взгляд упал на масляную лампу. Это выход! Над пламенем можно как следует нагреть инструменты.

Она вновь повернулась к молодой женщине, ее губы уже совсем посинели. «Может, еще не поздно», – подумала Беатриче и положила руку на ее холодный лоб.

Молодая женщина смотрела на нее полными страха широко открытыми глазами. Ее грудная клетка то поднималась, то опускалась в отчаянной попытке пропустить в легкие воздух.

Беатриче открыла рот больной и осторожно ввела ложку до самой гортани. Многого ей увидеть не удалось, так как свет был слишком слабым. Кроме того, молодая женщина начала сопротивляться и давиться, и Беатриче пришлось вынуть ложку. Но благодаря своему опыту она в считанные секунды определила, что инородное тело находится в гортани довольно далеко, да еще в поперечном положении, и частично закрыло трахею.

Поначалу доступ воздуха был достаточным, но инородное тело вызвало раздражение окружающих тканей, образовался отек. Поступление воздуха в легкие резко уменьшилось, счет жизни женщины шел уже на минуты.

Привычным движением, будто она делала это всю жизнь, Беатриче удалила пух с гусиного пера, покороче обрезала его и секунду подержала над коптящим пламенем масляной лампы. То же самое она проделала и с ножом для фруктов.

Врач не шевелясь стоял рядом. Он пришел в себя лишь тогда, когда Беатриче начала обследовать шею пациентки.

Вероятно, думая, что та хочет проткнуть молодой женщине глотку, он с криком бросился на нее. Схватив за руку, попытался вырвать нож для фруктов, но Беатриче с силой оттолкнула его от себя.

– Что вам нужно? – рассерженно закричала она. – Из-за вашей некомпетентности состояние больной почти безнадежно! И если вы не хотите, чтобы она умерла, дайте мне работать!

Ей на помощь пришла пациентка. Тихим, едва слышным голосом она произнесла что-то, и врач, скрежеща зубами, отступил на шаг. Молодая женщина тронула Беатриче за руку. Было видно, что она страшно напугана, но Беатриче улыбнулась ей, и та доверчиво прикрыла глаза.

Осторожно обследовав шею больной, Беатриче легко определила место для проведения кониотомии. Молодая женщина вздрогнула от боли, когда на ее шее появился надрез, открывший доступ к трахее. Спокойным движением профессионала Беатриче вставила перо в образовавшееся отверстие. Было слышно, как воздух начал поступать в трахею.

В ту же секунду молодая женщина почувствовала облегчение. Бледность стала уходить с ее лица, и она робко улыбнулась. Но операция не была еще завершена. Предстояло удалить инородное тело, пока распухшая ткань гортани полностью не блокировала его. Кроме того, следовало избежать занесения инфекции.

Кивком головы Беатриче подозвала врача, растерянно, смущенно и с удивлением взиравшего на пациентку, дышавшую с помощью гусиного пера. С каждой минутой молодой женщине становилось все лучше и лучше.

– Подержите-ка лампу, коллега, чтобы я могла хоть что-то увидеть.

Она вручила ему масляную лампу, отыскала среди инструментов маленькие, слегка изогнутые щипцы, которые показались ей подходящими, и открыла рот пациентки.

Лицо Беатриче покрылось капельками пота, пока она с помощью щипцов и серебряной ложечки, заменяющей зеркальце, при слабом освещении исследовала горло молодой женщины. У нее совсем не было времени оглядываться на свой богатый врачебный опыт, нужно было действовать по обстоятельствам и как можно быстрее.

Бедная женщина стонала и судорожно дышала, слезы катились по ее щекам, и Беатриче пожалела о том, что не имеет возможности применить местную анестезию, чтобы облегчить процедуру. Наконец она нащупала щипцами инородное тело, подцепила его и, осторожно повернув, вытащила наружу. Молодая женщина судорожно выдохнула воздух. Теперь все было позади.

– Вот она, преступница! Обычная финиковая косточка, – сказала Беатриче и отерла пот со лба. Операция длилась не более двух минут, между тем казалось, что прошла целая вечность. Ей страшно было даже подумать, какую боль перенесла пациентка.

Беатриче вложила в руку врача финиковую косточку и повернулась к больной.

Молодая женщина плакала и выглядела крайне уставшей, но дышала свободно. Она жадно втягивала воздух, улыбалась Беатриче, пожимала ей руку и все время повторяла одни и те же слова.

– Ну хорошо, – сказала Беатриче, поняв, что женщина хотела ее поблагодарить. – Попытайтесь сейчас немного поспать. Мой коллега побудет с вами.

Молодой врач продолжал смущенно качать головой, силясь понять, почему пациентка жива. Беатриче кипела от гнева.

– А теперь, коллега, я хочу вам кое-что сказать! – тихо, чтобы не слышала молодая женщина, произнесла она. – Вы не сделали ничего, чтобы спасти пациентку, а ведь она могла умереть от удушья! Известно ли вам хоть что-нибудь о кониотомии? По-видимому, нет. И он носит высокое звание врача! – Она вздохнула и убрала волосы с лица. – Но поскольку вам это оказалось не по плечу, скажу хотя бы, что делать дальше. Наблюдайте за пациенткой. Если через час не возникнет осложнений, можете удалить гусиное перо и зашить надрез. Кроме того, необходимы полоскания, которые помогут снять отек. Надеюсь, хотя бы на это вы способны?

Она оставила его стоять возле пациентки. И только оказавшись в своей комнате, она догадалась, что, вне всяких сомнений, он ничего не понял из сказанного ею.

На следующее утро Беатриче была разбужена тихим лязгом металлического замка в дверной скважине и плеском воды. Она открыла глаза и увидела роскошный искусно вышитый балдахин из плотной желтой ткани, который простирался над ее постелью.

Ей уже давно не спалось так хорошо, как этой ночью. С наслаждением она потянулась на простыне, которая на ощупь была словно шелк, и расправила все косточки. Кровать с мягкими, пахнущими цветами подушками была настолько удобна, что совсем не хотелось покидать ее. Беатриче смотрела на вещи реально: как ни странно осознавать всю абсурдность произошедшего, она действительно была жертвой работорговца, поскольку это великолепное ложе никак не могло находиться в палате психиатрической больницы.

От этих мыслей ей стало легче, и она принялась наблюдать за девушкой, наливавшей воду в большой медный таз для умывания.

Длинные черные волосы, перехваченные шелковой лентой, обрамляли ее милое личико. На ней было скромное длинное платье, подхваченное на талии пояском. Единственным украшением являлся массивный золотой браслет на запястье правой руки.

Сколько ей могло быть лет? Судя по тоненьким ручкам, едва исполнилось одиннадцать. Однако в движениях чувствовалась уверенность взрослой женщины. Вне всякого сомнения, она совсем не походила на работниц психиатрической клиники.

Наполнив таз водой, девушка подошла к кровати. Улыбаясь, что-то сказала по-арабски и подождала некоторое время. Беатриче поняла, что малышка хочет помочь ей встать. Покачав головой, откинула простыню, поднялась и направилась к медному тазу. Девушка раздела ее и начала мыть губкой.

Беатриче закрыла глаза. Вода пахла розами и придавала коже ощущение чистоты и свежести. Но самым замечательным было то, что она вновь чувствовала себя полным жизни человеком, а не жалким привидением.

Вытираясь, Беатриче огляделась вокруг, будто никогда прежде не видела этой комнаты. Она и на самом деле не обращала раньше внимания ни на низкие столики, ни на лари с искусной резьбой, ни на медные вазы и масляные лампы, которые привели бы в восторг всякого ценителя искусства и антиквариата.

Платье, которое протянула ей малышка, походило на мечту из светло-голубой, переливающейся серебром материи. Оно было без рукавов, длинным и широким, а его вырез украшали переливающиеся всеми цветами радуги камни – точь-в-точь такие, как на узком поясе и шлепанцах на низком каблуке, которые ей подала девушка. В таком изысканном наряде она стала похожа на принцессу из сказки «Тысяча и одна ночь».

Беатриче удивленно покачала головой. Несколько дней, а может, даже недель она находилась в состоянии депрессии, не воспринимая красоты, окружавшей ее. И лишь гнев на коллегу-неумеху и проведенная операция смогли вывести ее из этой ужасной летаргии и открыть глаза на все вокруг. Она даже не представляла, насколько нужна и важна для нее работа.

Как чувствует себя пациентка? Выполнил ли врач ее указания? Беатриче уже собиралась спросить об этом служанку, как в дверь постучали.

Вошла девушка, маленькая и худая. Она обратилась к Беатриче, давая понять жестами, чтобы та шла за ней.

Когда они оказались в коридоре, Беатриче вновь охватило чувство восторга. Галереи, подобные этой, Беатриче видела лишь в кино. Изящные колонны и своды обрамляли окна. Они были без стекол, но с искусно выполненными деревянными вычурными решетками, через которые внутрь проникали свет и воздух.

Из окон открывался чудный вид на цветущий сад с экзотическими цветами и фруктовыми деревьями, распространявшими пленительный аромат. В выложенных яркой мозаикой бассейнах плескалась голубоватая вода. Два одетых по-восточному молодых человека, оба темноволосые и приятные на вид, увлеченно беседуя, проходили по саду.

Беатриче услышала тихое хихиканье. Она подняла глаза и слева от себя увидела четырех молодых женщин, стоявших, как и она, у решетки и наблюдавших за молодыми людьми. Не зная ни одного слова по-арабски, она все же без труда поняла, о чем они говорили. В своих фантазиях они мечтали об обоих мужчинах. Однако те даже не догадывались о своих наблюдательницах.

Улыбаясь, Беатриче последовала за девушкой дальше. На пути ей попадались женщины – старые и молодые, красивые и не очень. Все они были одеты в восточные платья, а их длинные волосы уложены в причудливые прически. Ни европейской одежды, ни современной короткой или полудлинной стрижки. И ни одного мужчины на пути.

«Да, – подтрунивая сама над собой, подумала Беатриче. – Похоже, я попала в гарем».

Девушка проводила ее до комнаты, расположенной на противоположной стороне галереи. Беатриче постучалась, и ее пригласили войти.

Молодая женщина с милым улыбающимся лицом вышла ей навстречу, схватила за руки и расцеловала в обе щеки. С удивлением Беатриче узнала в ней свою недавнюю пациентку. Несмотря на то, что ей пришлось пережить всего несколько часов назад, выглядела она совсем неплохо.

Молодая женщина провела Беатриче к столику, усадила на одну из мягких подушек и села рядом, предложив пахнущее миндалем печенье. Она заговорила на латинском языке. Беатриче поняла, что ее зовут Мирват и она хотела бы поблагодарить свою спасительницу.

Беатриче осмотрела небольшой шов. Сделан весьма аккуратно, сверху нанесен слой необычной, пахнущей травами мази.

Она улыбнулась про себя этому средневековому ноу-хау, однако отметила, что заживление проходит хорошо и удалось избежать проникновения инфекции.

Беатриче удивилась, насколько быстро вспомнила латынь, ведь она не занималась языком со дня окончания института. Между тем аудиенция завершилась. Прощаясь, Мирват, заметила:

– Завтра ты опять придешь ко мне. Я буду обучать тебя арабскому языку.

Беатриче с радостью согласилась. Молодая женщина с живыми темными глазами была ей симпатична. Кроме того, у Беатриче накопилась масса вопросов, на которые Мирват, возможно, могла бы ответить.

V

Выздоровление Мирват было пышно отпраздновано. На протяжении трех дней крыши дворца и домов Бухары были украшены зелеными флагами. На окнах висели гирлянды из цветов. По вечерам струи фонтанов переливались в разноцветной подсветке, а со стен башен, окружающих дворец, дождем сыпались цветы и монеты.

Над городом раздавались голоса муэдзинов, благодарящих Аллаха за выздоровление Мирват и величие эмира.

Но чем больше радовались люди в Бухаре неожиданному выздоровлению Мирват, тем больше их интересовал способ исцеления. Со всех сторон на Мирват сыпались вопросы. Каждый желал знать, как Али аль-Хусейн спас ее, при помощи каких медикаментов и лекарских приемов. Но Мирват стоически молчала. Али аль-Хусейн также избегал огласки. В благодарность за спасение Мирват он получил от эмира поместье близ Бухары. То была плодородная земля с протяженными фруктовыми и овощными плантациями и великолепным домом. И Али даже мысли не допускал, чтобы лишиться и этой награды, и своей славы.

Беатриче, напротив, рассматривала эти события беспристрастно и с юмором. Никому не пришло в голову спросить ее, и ей не нужно было называть вещи своими именами. Наоборот, она находила все происходящее занимательным. Во время ежедневных занятий арабским языком Мирват рассказывала о самых последних слухах и сплетнях, которые носились по дворцу.

Спустя несколько недель Беатриче и сама уже понимала то, о чем говорят окружающие. Эти разговоры она могла подслушать с галереи гарема через резные решетки, не боясь разоблачения. Мужчины с глубоким уважением и почтением отзывались о необычных способностях Али аль-Хусейна. Они предполагали, что он использовал индийское искусство исцеления и специальные лекарства из Египта вкупе с загадочными абиссинскими ритуалами. Некоторые, правда, говорили о волшебстве, но очень тихо, прикрыв рукой рот, чтобы не обидеть столь могущественного и уважаемого господина, как Али аль-Хусейн. На это не отваживались даже приближенные эмира. Всякий раз, когда Беатриче слышала об этих диких предположениях, она еле сдерживала смех. Ах эти простофили! Что бы они подумали, узнав, кто в действительности спас жизнь Мирват? Наверное, их хватил бы апоплексический удар!

Хотя, в принципе, она могла предположить, что кое-где и кое-кто знает правду. Как всегда говорила Мирват: «Во дворце крыша имеет глаза, стены – уши, а ковры – уста».

Поначалу Беатриче не воспринимала эти слова всерьез. Но когда Нирман, личная служанка Мирват, пришла к ней, чтобы та осмотрела рану на пальце, она задумалась. Тайно ночью при свете масляной лампы Беатриче обрезала края ранки, промыла ее горячей водой и продезинфицировала ароматическим маслом, смочив им простерилизованную в горячей воде тряпицу.

Беатриче все время была вынуждена импровизировать. Она объяснила Нирман, что следует два дня поберечь руку, если она не хочет, чтобы инфекция снова попала в рану. Ей показалось, что Нирман не очень хорошо поняла ее, потому что, как большинство служанок, не владела латинским языком. Однако через два дня ранка стала затягиваться и служанка снова могла выполнять свои обязанности, а спустя еще день Беатриче сняла повязку с пальца.

С этого момента все женщины гарема желали встречи с Беатриче. Сначала они приходили тайно, поздним вечером или в сопровождении многочисленных подруг, будто испытывали страх перед чужеземкой с Севера. Но потом их страх исчез. Женщины приходили с жалобами на боли в животе, горле и в суставах. Их было так много, что она невольно вспомнила о своей работе в приемном покое больницы. Здесь, в гареме, она была и хирургом, и гинекологом, и педиатром, да еще при полном отсутствии каких-либо вспомогательных средств.

Однажды, спустя два месяца после исцеления Мирват, Беатриче разбудил громкий стук в дверь. Удивленная, она села в постели. Было раннее утро. На небе еще виднелись звезды и серп луны. Кто мог помешать ее сну? Стук в дверь становился все нетерпеливее.

– Уже иду! – крикнула Беатриче и, выскользнув из кровати, открыла дверь.

– Ну и дела! Я уже думала, что до самого утра буду тут торчать!

Не в состоянии произнести ни слова, Беатриче уставилась на пожилую женщину, которая, опираясь на палку из полированного эбенового дерева, прошлепала мимо нее в комнату. То была Зекирех, мать самого эмира. Казалось, во дворце не существовало человека, который бы не дрожал перед ней. Даже Мирват не осмеливалась ей перечить.

– Приветствую тебя, Зекирех, да будет мир с тобой! – сказала Беатриче и вежливо поклонилась госпоже, поблагодарив в душе Мирват за науку. Наряду с арабским языком она обучала ее обычаям и нравам арабов, а также дворцовому этикету. – Что привело вас ко мне в столь неурочный час?

Зекирех не ответила, хотя Беатриче осознавала, что бабка не только слышала ее, но и поняла. Но такова была Зекирех. Того, кто не подчинялся беспрекословно ее воле, она в лучшем случае игнорировала.

Беатриче молча наблюдала за тем, как старуха, прихрамывая, ходила по комнате, внимательно осматривая мебель и одежду. Она даже сорвала простыню с постели, будто предполагала обнаружить там секретные документы, которые могли бы разоблачить ее в шпионской деятельности. Потом, спотыкаясь, подошла к Беатриче и оценивающе окинула ее своим строгим взглядом.

– Для дикарки ты выглядишь весьма прилично, – наконец произнесла она, и Беатриче сочла это за комплимент. Она не хотела давать Зекирех возможность спровоцировать себя.

– Благодарю тебя, – ответила с улыбкой Беатриче и поклонилась вновь. – Но ведь ты проделала столь долгий путь перед утренней молитвой не для того, чтобы сказать мне об этом?

Зекирех отвернулась.

– Не теряй понапрасну времени! – Нервничая, старуха ударила по полу палкой. – Говорят, что ты немного владеешь искусством врачевания. Это правда?

Беатриче кивнула:

– Верно. На своей родине я была врачом.

– Врач. Так. – Зекирех просверлила ее взглядом своих желтых глаз. Этот необычный цвет придавал ее лицу почти дьявольское выражение. Беатриче представила, как под этим пристальным взглядом люди испытывали дикий страх. – Почему я обязана верить тебе?

Беатриче, улыбаясь, пожала плечами. К чему эта игра?

– Ты не обязана верить мне, Зекирех.

Старуха стукнула палкой в пол.

– Но я тебе верю. Меня мучают боли. Можешь помочь?

Слова прозвучали скорее как приказ, нежели просьба. На мгновение Беатриче лишилась дара речи.

– Не можешь, – констатировала бабка. Беатриче не могла понять, презрение или разочарование выражали глаза старухи.

– Не делай поспешных выводов, Зекирех. Сначала я должна тебя выслушать, задать вопросы и обследовать. Где у тебя болит и как давно?

– Вот уже несколько недель. Спина и бедро. День ото дня мне все хуже и хуже.

Беатриче кивнула.

– Ты уже ходила к другому врачу?

– К кому? К ибн Сине? – Зекирех издала шипящий звук, выражающий презрение. – Этот юный Али еще в раннем детстве прочел все книги по врачеванию, но один Аллах знает, овладел ли он этим искусством. Таковы мужчины. Думают, что прочитать книгу означает все узнать. Это мнение передается из поколения в поколение. Между тем моя самая младшая правнучка разбирается в жизни лучше, чем любой из них. Искусство врачевания – женское дело, только мужчины не хотят признавать этого. И я спрашиваю тебя: как этот ибн Сина сможет облегчить мои страдания, если мне не помогли даже теплые ванны и травы?

Беатриче подавила усмешку. Как удалось прославиться Али аль-Хусейну, если каждый говоривший о нем считал его шарлатаном?

– Хорошо, – решительно сказала Беатриче. – Я должна тебя осмотреть. Раздевайся.

– Что это пришло тебе в голову? Я не собираюсь это делать ни в коем случае! – возмутилась старуха и в гневе ударила палкой о пол. – Я не стану перед какой-то гадалкой…

– Я не гадалка, а врач, Зекирех, – прервала Беатриче старуху, стараясь говорить дружелюбно. Иногда ей было сложно понять людей, с которыми приходилось общаться. – Если ты хочешь, чтобы я помогла тебе, позволь провести обследование. Для этого придется раздеться. Не хочешь выполнить мою просьбу – хорошо, это твое решение. Но тогда и я не смогу ничего для тебя сделать.

Старуха наморщила лоб и некоторое время думала. Не глядя на Беатриче, она начала, наконец, медленно раздеваться, аккуратно складывая одежду.

Когда Зекирех предстала перед Беатриче обнаженной, та с трудом подавила в себе отвращение. За широкой и длинной арабской одеждой скрывалась жуткая худоба, обусловленная возрастной потерей веса. По сути, пожилая женщина представляла собой скелет, по которому Беатриче могла легко определить каждую отдельную косточку. Кожа складками свисала с худых рук и ног. Видимо, Зекирех совсем недавно потеряла в весе.

«Туморокахексия», – подумала Беатриче, осторожно прощупывая позвоночный столб и простукивая грудную клетку. Но где же образовалась опухоль? В кишке? В легком? В груди? Вариантов было много.

– Здесь тоже болит? – спросила она, привычными движениями исследуя правую сторону грудной клетки старухи.

– Иногда, – ответила Зекирех. В ее голосе исчезли нотки превосходства. Сейчас она была не матерью эмира, которая терроризировала каждого во дворце, а просто больной женщиной. И ее одолевал страх. – Чувствую себя усталой и старой. С некоторых пор не ощущаю вкуса еды. Порой болит голова. Это случается все чаще. Бывают дни, когда очень плохо вижу.

Беатриче кивнула. Ее подозрения подтверждались. А когда она исследовала левую сторону грудной клетки старухи, то нашла доказательство своему подозрению – плотную, величиной с куриное яйцо, опухоль.

– Болит? – переспросила она Зекирех. Старуха покачала головой. – Подними руки.

Беатриче осторожно исследовала плечи и спину. За левой ключицей она тоже обнаружила несколько твердых опухолей.

– Можешь одеться, Зекирех.

Пожилая женщина не торопясь надевала на себя одежду. Беатриче молчала. Вообще-то она не боялась говорить своим пациентам правду. Но тут иной случай. Зекирех была матерью эмира, перед которой трепетал весь гарем. Поговаривают, что по ее повелению лишалось жизни больше народу, чем по приказу Нуха. Имела ли Беатриче право сказать в открытую, что та скоро умрет, возможно, рискуя сама расстаться с жизнью под секирой палача? Но тут ее глаза встретились с испуганным взглядом старухи, и она решила не брать грех на душу. Пусть ее боится весь мир, но Зекирех, как любой другой человек, имеет право знать правду о состоянии своего здоровья.

– Садись, – сказала Беатриче и показала на кровать. Она хорошо понимала, почему многие коллеги избегали разговоров по поводу страшных диагнозов и старались разными приемами не называть вещи своими именами, а то и вовсе спихнуть эту тяжелую миссию на других врачей. Но это редко меняло положение дел. Беатриче набралась храбрости и села рядом со старухой.

– Что со мной?

– Ты очень больна, Зекирех, – медленно начала Беатриче, размышляя над тем, как объявить диагноз старой женщине, не имеющей никаких познаний в медицине. Не в ее правилах было прятаться за профессиональной терминологией, как это делали другие врачи. Она открыто посмотрела в лицо Зекирех. – У тебя рак груди в прогрессирующей стадии. Даже если бы у меня под рукой были все необходимые для операции инструменты, я все равно не смогла бы спасти тебя. Опухоль в левой части груди достаточно большая. Если ты сама обследуешь свои ключицы, то почувствуешь лимфатические узлы, пораженные раком. Боли в бедре и позвоночнике, по всей видимости, обусловлены метастазами, уже поразившими кости. Твои головные боли, плохое зрение – тоже следствие разрастающейся опухоли…

– Я ничего не понимаю в этих делах, – прервала ее Зекирех. – Ты можешь мне помочь?

– Не знаю. Нух II должен положить тебя в больницу, там проведут основательное медицинское обследование. Если в позвоночнике обнаружат метастазы, их можно облучить. Но это приведет лишь к ослаблению болей.

Зекирех наморщила лоб.

– Значит, я умру. Верно? – Зекирех сделала медленный выдох. – Когда?

– Этого не знает никто, кроме Аллаха.

Старая женщина сидела на кровати и молча смотрела на свои морщинистые руки.

– Смерти я не боюсь, – сказала она спокойно. – Но боюсь боли, которую она может причинить.

– Я понимаю. Но тебе не стоит бояться этого. В больнице метастазы облучат, а морфий существенно снизит болевые ощущения.

Зекирех покачала головой:

– Как я уже говорила, я в этом совсем не разбираюсь. Ты знаешь, потому что в своей стране была обучена искусству врачевания. Но я не хотела бы ни при каких обстоятельствах ни на секунду покидать дворец. Это мой дом с тех пор, как я вышла замуж за отца Нуха. И в нем хочу умереть.

– Я выполню твою просьбу. Мне нужно только поговорить с Нухом II. Он пригласит сюда специалистов, которые выпишут средства от боли. Можно было бы…

– Нет, ты ни с кем не будешь говорить об этом, даже с моим сыном! – поспешно возразила ей Зекирех. – Никто не должен узнать о моей болезни. Сочувствие людей будет для меня невыносимо.

Беатриче кивнула.

– Хорошо, как тебе будет угодно. Можешь положиться на меня. Я давала клятву неразглашения врачебной тайны.

Зекирех взяла руку Беатриче и тепло пожала ее.

– Спасибо тебе. Благодарю за откровенность. Я знаю лишь нескольких человек в Бухаре, осмеливающихся говорить мне правду. Я умею ценить это. И если дела обстоят таким образом, мне бы хотелось, чтобы ты ухаживала за мной.

Беатриче снова кивнула.

– Сделаю все, что в моих силах.

– А сейчас я уйду. Мне нужно подумать.

Беатриче помогла Зекирех подняться и проводила ее до двери.

– Ты отлично говоришь по-арабски, – заметила Зекирех. – Можно поверить, что ты здесь выросла.

– Большое спасибо за комплимент. – Зекирех, конечно, преувеличивала. Беатриче сама понимала, как ужасен иногда бывает ее акцент, а некоторые слова она произносит так, что они приобретают совершенно иной смысл. Но за неполные два месяца ей удалось довольно сносно овладеть арабским языком, чего она от себя совсем не ожидала. Речь ее еще не была беглой, но она уже могла вести беседу и даже различать некоторые диалекты. – У меня отличный учитель. Мирват занимается со мной.

– Слова относятся не только к учителю, но и к ученику, – возразила Зекирех. – Два месяца слишком малый срок, чтобы изучить арабский язык.

– Он дается мне легко. Чем больше я его изучаю, тем больше он мне нравится.

– Ты очень скромна, дочь моя, – сказала в ответ Зекирех и неожиданно поцеловала в щеку. – Пусть снизойдет на тебя благословение Аллаха!

Беатриче закрыла дверь и подошла к открытому окну. Лицо освежил холодный утренний воздух. Звезды начинали гаснуть. Она была удивлена тем, как спокойно восприняла известие о своей неизлечимой болезни Зекирех. Никаких слез и громких стенаний. Возможно, Зекирех и сама догадывалась об истинном положении дел. Какая сильная женщина! Неудивительно, что мужчины, привыкшие к безоговорочному повиновению, испытывали перед ней страх.

Беатриче вздохнула и на мгновение прикрыла глаза. Разговоры на столь нелегкую тему всегда отбирали у нее много сил. Несмотря на свой многолетний опыт, она еще не привыкла к этому, да и вряд ли когда-нибудь сможет привыкнуть. Ведь всякий раз при этом приходится смотреть в лицо собственной смерти. Ничего не поделаешь, все люди смертны. И хирурги не исключение.

В этот момент муэдзин затянул свою утреннюю молитву. Беатриче знала, что во всех комнатах дворца женщины, пробудившись ото сна, уже раскатывают свои маленькие коврики и начинают молиться, повернувшись в сторону Мекки. Быть может, и Зекирех.

– Как печально начало дня, – тихо произнесла Беатриче и почувствовала, как по ее спине пробежала дрожь.

Вечером Беатриче и Мирват прогуливались в саду. Беатриче втайне называла два часа перед заходом солнца «часом женщин», когда женщины эмира имели право находиться в саду без чадры. Беатриче не могла не возмущаться сложными правилами, узаконивавшими разницу в правах между мужчинами и женщинами. Они казались ей унижавшими человеческое достоинство. Она не хотела понять, почему ей, женщине, был строго воспрещен вход в отдельные помещения дворца или почему в некоторые залы женщин впускали только облаченных в чадру и в строго определенные часы. Каждый раз, когда Беатриче хотела войти в зал, ей нужно было надевать чадру так, чтобы были видны одни глаза, как у участника бандформирования в Чечне. Но обмотать лицо платком было еще недостаточно: согласно правилам, на женщине должно было быть три слоя ткани. Она снова и снова дискутировала с Мирват на эту тему, требовала убедительного объяснения правил. Мирват всегда отвечала цитатами из Корана. Беатриче не всегда понимала их смысл, пытаясь противопоставить свои аргументы, но подруга ее терпеливо выслушивала.

Они часто бродили по дорожкам сада, мимо журчащих фонтанов и цветущих фруктовых деревьев. Мирват расписывала фасон платья, которое только что отдала шить. Нух II ибн Мансур ничего об этом не знал. Платье должно было стать для него сюрпризом в честь победы на предстоящих конных скачках.

– А если ему не удастся победить? – спросила Беатриче.

Обычно ее раздражала пустая болтовня Мирват, но сегодня она отвлекала ее от мрачных мыслей. Разговор с Зекирех тяжелым грузом давил на сердце.

– Тогда оно будет утешением в грусти и печали, – немедленно ответила Мирват. – Но он победит, я это знаю.

Беатриче понимающе покачала головой. Как эта милая женщина могла влюбиться в Нуха II ибн Мансура? Из-за материальной выгоды? В конце концов Нух II был эмиром Бухары и не только самым могущественным, но и самым богатым человеком в городе. Он осыпал женщин великолепными подарками, изящными драгоценностями, дорогими тканями, изысканными духами. Но больше всех получала, конечно, его любимая женщина – Мирват. Несколько дней назад Нух II сделал ей особенно ценный подарок – белоснежную кобылу, родословную которой можно проследить начиная от любимой лошади пророка. Эта лошадь была столь дорогой, что, если бы Мирват вдруг решила ее продать, на вырученные деньги она смогла бы построить себе собственный дворец. В действительности Мирват даже не умела ездить на лошади. Более того, она их боялась, в чем тайно призналась Беатриче.

Но стоит ли за все это богатство расплачиваться любовью к одутловатому мужчине с поросячьми глазками, годящемуся в отцы? Однако, как ни странно это звучит, Мирват на самом деле любила Нуха, этого обрюзгшего холерика со скачущим артериальным давлением. Беатриче трясло от мысли, как такое возможно. На ее счастье, Нух не решался даже прикоснуться к ней – обстоятельство, которому удивлялись все женщины в гареме.

Мирват продолжала мечтать о золотом шитье на подоле нового платья, а Беатриче осматривала сад.

Днем дворец и его жители погружались в царство сна. Под сверкающим солнцем даже сад казался блеклым и серым. Не было слышно ни радостного щебетанья птиц, ни успокаивающего плеска воды в фонтанах. Полная тишина. Лишь изредка где-то в тени деревьев раздавалось блеянье овец. От палящего солнца можно было укрыться в прохладной тени каменной стены.

Ближе к вечеру с гор начинал веять освежающий ветерок, приносящий людям и животным долгожданную прохладу. В эти часы дворец просыпался для новой жизни. Тихо шумели фонтаны, по саду разносился крик фазанов. Суетились служанки, зажигая многочисленные лампы и подавая прогуливающимся свежие овощи, соки и подслащенную лимонную воду. Сад напоминал ярко освещенную праздничную площадь. Чарующий аромат цветов витал над садом, а их насыщенные, яркие краски – все оттенки красного, фиолетового, оранжевого и желтого – переливались в отблесках света убывающего дня. Дворец с отсвечивающей розовым светом стеной и золотыми куполами, напоминал роскошный драгоценный камень.

Беатриче любила этот «час женщин». Ей часто казалось, что она очутилась в восточной сказке. Но мысли о бегстве не покидали ее. Мирват упорно не желала отвечать на вопрос о транспортном сообщении в стране. Она, казалось, не понимала, о чем ее спрашивает подруга. Но Беатриче свято верила в то, что когда-нибудь ей удастся вырваться на свободу. Время у нее было. Когда же она опять окажется дома, в Гамбурге, то будет вспоминать это сияние света, эти краски, этот аромат и ей будет очень недоставать «часа женщин» в саду дворца.

Беатриче наблюдала за двумя пожилыми женщинами, сидевшими на каменной скамье и увлеченно разговаривающими друг с другом. Им совершенно не мешали бегающие возле них смеющиеся и пронзительно кричащие маленькие девочки, в которых, судя по богатой одежде, можно было узнать дочерей эмира. Одна из женщин подняла голову, и Беатриче узнала Зекирех. Старуха кивнула ей по-дружески и продолжила беседу.

– Зекирех поздоровалась с тобой, – заметила Мирват. – Наверное, ты произвела на нее большое впечатление.

Беатриче с удивлением взглянула на Мирват. Ей показалось или подруга ее немного ревнует?

– А может, она кивнула тебе?

Мирват рассмеялась:

– Мне? Спаси Аллах, Зекирех никогда не посмотрела бы на меня столь дружелюбно. Но я очень рада тому, что она игнорирует меня. Когда Фатьма была любимой женой Нуха, она по горло натерпелась от старой ведьмы.

В голосе Мирват прозвучали горькие нотки. И Беатриче подумала, что игнорирование все-таки задевает ее больше, чем злые слова и грубые поступки.

– Это правда, что старуха скоро умрет?

Беатриче в недоумении уставилась на Мирват.

Откуда это стало ей известно?

– Сегодня утром Зекирех довольно долго находилась у тебя в комнате, – продолжала Мирват, не дожидаясь ответа.

– Откуда, ради всего святого… – вырвалось у Беатриче.

Мирват снова улыбнулась.

– Ты ведь не веришь в то, что здесь может что-нибудь долго сохраняться в тайне. Служанка Фатьмы заметила Зекирех возле твоей двери еще перед утренней молитвой. Она как раз направлялась на кухню, чтобы принести Фатьме пару фиников. Старуха, наверное, не заметила ее, так как вошла в твою комнату, а вышла почти через час.

Беатриче покачала головой. Возможно, служанка Фатьмы этот час провела под ее дверью. Неужели ни в чем нельзя быть уверенной? Здесь вообще существует понятие личной жизни? Или все друг за другом шпионят?

– Ну же! Когда, наконец, бабка уйдет в мир иной?

– Откуда тебе известно, что Зекирех больна?

– Умоляю, Беатриче, не смеши меня. Весь дворец знает о том, что в последнее время самочувствие Зекирех с каждым днем ухудшается. Частые ванны и ее визиты к Замире ни от кого не скроешь. А ее служанка по секрету рассказала Нирман о том, как сильно исхудала Зекирех за последние два месяца.

– Ах, и все по секрету! – Беатриче вновь покачала головой. – Мне не хотелось бы говорить с тобой, Мирват, об этом. Зекирех доверилась мне, и я…

Мирват медленно опустила голову.

– Значит, это действительно правда, – совсем тихо, торжествуя, сказала она. – Дни старухи сочтены.

– Даже если ты и права в своих догадках, все равно это не должно тебя касаться, – резко возразила Беатриче. – Это дело Зекирех. Если ты хочешь знать больше, расспроси ее сама.

– Не волнуйся. Люди в Бухаре узнают об этом с удовольствием. В конце концов наступит время, когда старуха навсегда закроет глаза и уйдет в мир иной. Но я молю Аллаха о том, чтобы в последние дни он послал ей хотя бы малую толику тех страданий, которые она доставила людям.

«Не стоит переживать, Аллах уже позаботился об этом», – с горечью подумала Беатриче. Ей хотелось схватить Мирват за ворот и хорошенько встряхнуть. Лучше бы она рассказала ей правду о том, какие мучения предстоит пережить Зекирех. Однако она сомневалась, что это могло заставить Мирват изменить свое отношение к Зекирех. Возможно, этим она причинила бы дополнительные страдания бедной женщине, присовокупив еще и муки моральные.

Мирват взяла Беатриче под руку.

– Не бери в голову. Таков закон жизни. Каждому из нас отмерен свой срок, и одному Аллаху известно, когда и кому суждено умереть. Самое печальное в том – здесь я с тобой согласна, – что Зекирех за свои почти семьдесят лет жизни так и не сумела снискать любовь и уважение своих сограждан. Честно говоря, даже Нух II не будет печалиться о ней. И, кажется, она об этом знает. – Мирват вздохнула. – Да спасет меня Аллах от такой кончины!

Беатриче задумчиво посмотрела на Мирват. Конечно, если это считать целью в жизни, то она ее уже достигла. Во дворце Мирват, казалось, была всеобщей любимицей. Женщины охотно вступали с ней в разговор и искали ее общества. Даже служанки слушались ее охотнее, чем остальных женщин, выполняя любое желание. И не потому, что она была любимой женой эмира. Другие женщины никогда не были удовлетворены работой этих бедных существ и нещадно гоняли их целыми днями. Они были так называемыми девочками для битья, на которых дамы сердца эмира срывали зло. Их ругали, иногда колотили. Мирват же, напротив, всегда была ласкова и приветлива – полная противоположность Зекирех.

– …должна быть исполнительной или я ошибаюсь?

Только сейчас Беатриче заметила, что не слушает Мирват.

– Прости. Что ты сказала?

Мирват рассмеялась.

– Где ты витаешь? Я только что сказала, что овладение искусством врачевания представляется мне делом весьма серьезным и ответственным. Ты обладаешь властью над людьми. Они доверяют тебе, относятся с уважением, восхищаются. Вот, например, Али аль-Хусейн. Он обеспеченный, представительный человек. Но если бы он не был врачом, то никогда не снискал бы такой славы.

– Возможно, ты и права. Но, честно говоря, я никогда не думала об этой стороне своей работы. Я изучала медицину, преследуя совсем иные цели.

– И какие же?

Какие были эти цели? Хороший вопрос. Беатриче задумалась. Конечно, она могла бы поведать Мирват о помощи людям, спасении жизни, облегчении страданий и так далее в том же духе. Это, безусловно, явилось решающим фактором в выборе профессии. Но истинная причина была в чем-то другом, и она никак не могла сформулировать ее. Она просто любила работу и с удовольствием выполняла свои обязанности. Работа стала частью ее собственного «я». Беатриче пожала плечами.

– Понятия не имею, – чистосердечно призналась она. – Так уж вышло. С таким же успехом я, наверное, могла бы стать архитектором или адвокатом.

– Расскажи мне о своей родине, – попросила Мирват. Она села на скамью и уставилась на Беатриче большими, выразительными глазами. – Мне хочется побольше узнать о твоей стране, в которой женщина имеет право обучаться наравне с мужчиной. Должно быть, это необычная страна. Надеюсь, ты простишь мне мое любопытство.

– Само собой, – смеясь, сказала Беатриче.

Мирват много ей рассказывала о себе, о своем детстве, проведенном в доме отца, преуспевающего торговца коврами, о своих сестрах и братьях. Беатриче знает о Мирват почти все. Но Мирват хитрила. Она владела как латинским, так и древнегреческим языком, что могло служить доказательством обучения в привилегированной школе, однако никогда не вспоминала своих учителей и одноклассников; иногда она не знала простейших вещей. Можно предположить, что она ни разу в жизни не уезжала из Бухары и ее абсолютно не волновал конец света.

Беатриче присела рядом с подругой. Скамья располагалась на берегу небольшого пруда. Луна уже показалась на небе, и ее узкий прекрасный серп отражался в чистой, спокойной воде. Между фруктовыми деревьями и кустами роз виднелись купола и башни дворца. Воздух был наполнен пряным ароматом. Мотыльки исполняли свои пляски над водной гладью, иногда всплескивала рыба, выпрыгивая из воды.

«Как на фотографии из каталога об элитном отдыхе», – подумала Беатриче.

Но, к сожалению, она не в отпуске. И дворец – не пятизвездный отель. Мирват, не желая того, заставила Беатриче вспомнить то, что она старалась вытеснить из собственного сознания – она была заключенной. На мгновение Беатриче прикрыла глаза, ощутив комок, подступивший к горлу.

– Я живу в Гамбурге. Это большой город на севере… – Беатриче прервала повествование, поняв, что для описания своей страны знаний ее арабского языка недостаточно. – Большой город на севере Германии, – закончила она предложение, решив, что кое-что все-таки может объяснить на латинском.

– Германия? Правда? – удивленно спросила Мирват. – Поразительно. После всего, что мне рассказывали, Германия представляется страной нецивилизованной.

– Что ты сказала? Я не ослышалась?

– Извини, я не хотела тебя обидеть. Но до сих пор мне рассказывали лишь о дремучих лесах и диких зверях, а не о больших городах, школах и университетах. Это правда, что люди в Германии моются всего один раз в жизни – при рождении?

Беатриче рассмеялась. У Мирват были какие-то странные сведения. Казалось, она верила и тому, что немцы, размахивая дубинками, бегали по лесам и охотились на волков.

– Конечно нет! Мы хорошо знаем правила гигиены. Моемся достаточно часто, а душ принимаем ежедневно.

«Лишь некоторые, – подумала Беатриче, вспомнив бездомных, время от времени появляющихся в приемном отделении больницы, – избегают контактов с водой и мылом. Медицинские сестры и санитары в резиновых перчатках осуществляют санитарную обработку бедолаг, а грязная, дурно пахнущая одежда сразу же попадает в мусорные ведра».

– Интересно, – с удивлением произнесла Мирват. – А у вас в Германии есть большие города? Такие, как Бухара?

Беатриче вновь пришлось улыбнуться. Если она не ошибалась, население Бухары составляло около двадцати тысяч человек.

– Само собой разумеется! Берлин, Франкфурт, Кельн, Дюссельдорф, ну и, разумеется, Гамбург. У нас, конечно, не такие большие города, как в США…

– США?

– Да, которые…

«Забавно, – подумала Беатриче. – А как называются США по-арабски?»

– Ну, Америка. Ты же знаешь – Нью-Йорк, Чикаго, Сан-Франциско…

Мирват непонимающе качала головой.

– Не знаю, о чем ты говоришь.

Беатриче начала сомневаться. Возможно, ее арабский не так уж и хорош, как она себе возомнила.

– Здесь есть атлас или географическая карта? – спросила она. – Я покажу тебе эту страну.

– Вообще-то это запрещено, – чуть подумав, ответила Мирват. Она о чем-то сосредоточенно размышляла. – Но Нух II сегодня на охоте и вернется не раньше завтрашнего утра. – В ее глазах блеснул огонек. – Я найду географическую карту. Через три часа, когда все улягутся спать, будь у меня.

Ближе к ночи Беатриче постучала в дверь Мирват. Та сама открыла ей.

– Заходи скорее, – прошептала она, бросив взгляд налево и направо, и затащила удивленную Беатриче в комнату. – Тебя кто-нибудь видел?

– Думаю, нет.

«К чему такая конспирация?» – подумала Беатриче. Они не собираются совершать ничего предосудительного. Всего-то найти кое-что на карте.

– Я приказала Нирман уйти, – сказала Мирват и, стараясь действовать как можно тише, закрыла дверь на задвижку. – Мы совсем одни. Пошли.

Она потащила Беатриче к своей кровати. В комнате было довольно темно. Горела одна-единственная крохотная масляная лампа где-то за гардинами. Скудное освещение с трудом позволяло разглядеть мебель. Осторожно, чтобы не пораниться о край стола и не споткнуться о ковер, она пробиралась вперед. Была ночь, но все ставни были заперты. Мирват плотно задернула гардины, будто боясь, что кто-либо, несмотря на темень, заглянет в комнату. Ради всего святого, что это значит? Беатриче чувствовала себя заговорщицей, планирующей дворцовый переворот.

Не успела она открыть рот, чтобы спросить Мирват, как та усадила ее на край кровати, задвинула балдахин и уселась рядом.

– Вот карта, – прошептала она и захихикала от волнения, как маленькая девочка.

Беатриче взяла свиток. Он напоминал пропитанный маслом пергамент или даже кожу, то есть материалы, которые много столетий тому назад использовали для изготовления географических карт. Беатриче сняла со свитка веревку, вынула карту, развернула – и уже через пару секунд забыла обо всем на свете. Затаив дыхание, она стала рассматривать карту.

Перед ней был мир, каким его представляли арабские народы много веков назад, – Ближний Восток, Евфрат и Тигр, часть Индии и Пакистан. С ними граничили государства Западной Европы, страны Британского острова и Скандинавии. Едва касаясь карты, пальцы Беатриче скользили сквозь века, пока она не увидела цифру 387. С учетом мусульманского летосчисления, начавшегося в 622 году, этой карте было более тысячи лет!

Беатриче вспомнила о том, как ее тетя на торгах одного аукциона приобрела географическую карту, которой было всего пятьсот лет, однако ее состояние не шло ни в какое сравнение с той, что держала перед собой Беатриче. Кожа была вся в пятнах, порвана в двух местах, краска поблекла, и надписи чернилами в некоторых местах едва можно было разобрать. Ее тетя отдала двадцать тысяч марок да еще назвала торговца лопухом. Какова же тогда истинная стоимость этой карты?

– Мирват, откуда у тебя эта карта? – с волнением спросила Беатриче.

– Я взяла ее из ларя в рабочем кабинете Нуха, – простодушно ответила Мирват. – А что? Что-то не так?

Беатриче взглянула на карту с трепетным восторгом.

– Это древняя карта!

– Нет, ты ошибаешься, – возразила Мирват и покачала головой. – Мой отец подарил ее Нуху II в день нашей свадьбы. Он никогда бы не стал дарить старую карту!

– Ты неверно поняла меня, Мирват. Я рассматриваю ее с точки зрения современности. Путешествуя, я не смогла бы ориентироваться по ней. Многие границы имеют теперь другие очертания. Америка и Австралия не нанесены вообще. Но она старая, действительно старая, антиквариат! Ей, если я верно определила год ее создания, более тысячи лет! Можешь себе представить, какую ценность она представляет?!

Мирват покачала головой.

– Тысяча лет? Ты вводишь меня в заблуждение. Мой отец приобрел ее два года назад, когда по торговым делам посетил Басру. Картограф как раз изготовил ее по последним данным Ахмада ибн Фадлана и…

– Ах, так это всего лишь копия!

Беатриче не смогла скрыть разочарования.

Это всего-навсего авторская копия, хотя и выполнена первоклассно. И почему она не разобралась в этом сразу? Она же так внимательно все рассмотрела.

А имя человека, которого назвала Мирват? Где-то она слышала это имя. Но где? Может быть, читала? Если так, то это было еще в Гамбурге, потому что с тех пор она не держала в руках ни книги, ни газеты…

– Это новейшая карта! – сердито возразила Мирват, забыв о том, что следует изъясняться шепотом.

– Мирват, мне очень жаль, я бы не хотела…

Беатриче попыталась успокоить подругу, но Мирват прервала ее:

– Мой отец разговаривал с рисовальщиком. Данные Ахмада ибн Фадлана считаются самыми точными. Мужчина не будет лгать. И потом: что вообще ты понимаешь в картах?

– Признаю, что в картах я разбираюсь не очень, – рассеянно возразила Беатриче. Мирват опять упомянула это имя. Откуда все же оно ей известно? Может, Мирват подскажет? – Мне на самом деле очень жаль, Мирват. Забудь, что я тебе говорила. Расскажи-ка мне лучше об этом Ахмаде ибн Фадлане.

– Ты его не знаешь? – Мирват искренне удивилась. – Он здесь известен каждому ребенку. Мои братья любят его рассказы и повести. Ахмад ибн Фадлан умер несколько лет назад. Но в бытность свою молодым человеком калиф Багдада отправил его в дальнее путешествие, которое привело его к нормандцам. Там он…

В этот момент Беатриче вспомнила, откуда ей известно это имя. «Тринадцатый воин», фильм режиссера Майкла Крихтона. Ну конечно! Она как минимум трижды перечитывала роман, по мотивам которого сняли фильм. Беатриче стало нехорошо. Что-то здесь не так! Мирват держит ее за дурочку.

– Мирват, это невозможно. Как ты можешь на полном серьезе утверждать, что ваши картографы все еще рихтуют по его указаниям?

– А почему бы нет? Мир изменяется не так быстро.

Беатриче воздела руки:

– Не так быстро? Мирват, этот ибн Фадлан – историческая личность, но жил он в конце первого тысячелетия. Он умер почти тысячу лет назад! С тех пор как состоялась его встреча с нормандцами, были открыты Америка и Австралия. И здесь, в Бухаре, не могут не знать об этом! Ты знаешь, какой нынче год?

– А как же! Триста восемьдесят девятый!

Ответ, прозвучавший столь быстро и уверенно, заставил Беатриче вздрогнуть. Она прикинула в уме. Получалось, как и утверждала Мирват, что они находились в 1001 году нашей эры. Ей припомнились некоторые обстоятельства, которым она прежде не придавала значения.

– Ты заблуждаешься, Мирват.

Нет электричества.

– Это не так.

Никаких современных сантехнических устройств.

– Мы живем в 2001 году.

Нет автомобилей.

– Ты уже надумала идти к врачу?

Нет ни радио, ни телевидения, ни книг, ни газет.

– Тебе необходимо обследоваться.

Антикварные медицинские инструменты.

– Вероятно, врач сможет…

Беатриче не договорила. Она вспомнила женщин в тюрьме работорговца, их безобразные зубы, гноящиеся глаза. А беспомощность придворного лекаря в случае с Мирват… В Средневековье, естественно, еще не знали антибиотиков и понятия не имели о кониотомии. Но…

– Этого не может быть! – Она судорожно хватала воздух ртом, в висках сильно стучало. – Сейчас 2001 год!

И все же то, что утверждает Мирват, как ни странно, может оказаться правдой. Вспомнив все подробности своей новой жизни, она сложила из них в своем сознании целое панно: мужчины, пишущие гусиными перьями, служанки, тазы для мытья, ковши для воды вместо душевых кабин или ванн; отсутствие шума моторов автомобилей, незнание Мирват о существовании Америки и слабое представление о Германии, древняя географическая карта и ее великолепная сохранность. Конечно же, Бухара могла быть средневековым гетто, средоточием ортодоксов, абсолютно отрицающих всякий прогресс, как коренное население Америки. Амиши, конечно, знали, что есть автомобили, электрический ток и телевидение, современное летосчисление и современный мир, а не только их поселения. Но здесь даже не слышали о самолете!..

– Беатриче, что с тобой, ты так побледнела! – воскликнула Мирват, схватив ее за руку. – Я схожу за врачом?

Беатриче покачала головой и попыталась встать. Окно! «Мне нужен свежий воздух», – успела подумать она, и все вокруг погрузилось в темноту.

Когда Беатриче пришла в себя, она лежала на кровати Мирват. Занавес балдахина был откинут, окна открыты. В воздухе пахло паленым. На улице все еще стояла ночь, и Беатриче могла видеть звезды. Их было бесконечно много, больше, чем она когда-нибудь видела.

Мирват наклонилась над ней и влажным полотенцем обтерла лоб.

– Что произошло? – тихо спросила Беатриче.

– Ты неожиданно упала в обморок и опрокинула лампу. Но не бойся, все обошлось, – тотчас же успокоила ее Мирват. – Карта не повреждена, а маленькую прожженную дыру на покрывале никто не заметит.

Ну конечно! Географическая карта и указание года, который отметил на ней рисовальщик!

Вспомнив обо всем, Беатриче вновь почувствовала себя дурно. Можно ли поверить, что она, современная женщина, которой чуть за тридцать, оказалась в Средневековье? Это напоминает фантастику, безумный телесериал, но только не реальность. Однако все происходило как в действительности. Она ощущала шелк простыни, на которой лежала. Чувствовала на своей руке ладонь Мирват, наслаждалась запахом жасмина, исходящего от платья подруги. Она ела, спала, видела сны…

На глаза Беатриче навернулись слезы, и она начала безудержно рыдать.

– Может быть, все-таки вызвать врача? – спросила Мирват и убрала прядь волос с ее лица.

Но Беатриче отрицательно покачала головой. Уж кого она сейчас меньше всего хотела видеть, так это придворного лекаря. От одних воспоминаний о его кожаном саквояже с инструментарием, скорее напоминающим орудия пыток, чем хирургические инструменты, шел мороз по коже. А вдруг ему взбредет в голову опробовать их на ней и она не сможет оказать сопротивление? У нее опять все поплыло перед глазами.

– Это не может быть правдой! – вырвалось у нее. – Полное сумасшествие! Мирват, скажи мне, что ты зло подшутила надо мной и что на дворе 2001 год!

Мирват печально смотрела на Беатриче и качала головой.

– Мне действительно очень жаль, но…

– Нет! – Крик прозвучал на всю комнату. – Ты лжешь! Не может это быть правдой!

Беатриче сбросила одеяло и встала с кровати.

– Куда же ты?

– Я должна спросить кого-нибудь другого, все равно кого. Абсолютно неважно – во дворце или на улице. Кто-то должен сказать мне правду.

– Беатриче, не делай этого! – Мирват схватила ее за руку и с силой оттолкнула назад. – Если ты сейчас в таком состоянии обратишься к первому встречному, тот решит, что ты просто сумасшедшая. Тебя посадят в тюрьму или, в лучшем случае, прогонят. Так что не теряй головы и оставайся здесь.

Беатриче уставилась в пол. Внутренний голос подсказывал, что Мирват права. Если это заговор, то здесь, во дворце, все были заодно. Кроме того, в Бухаре и раньше людей с больной психикой заточали в темницу или подвергали мучительным пыткам. И она не станет исключением – это же Средневековье. Она присела на край кровати.

– Вот и хорошо, вот и правильно. – Мирват громко вздохнула. – Али аль-Хусейн уже сказал, что, судя по симптомам, это рецидив. Я все же надеюсь, что он заблуждается.

Однако Беатриче не обратила внимания на ее слова. Мирват не могла ее так обманывать. Они столько времени провели вместе, что Беатриче порой казалось, что она знает подругу целую вечность.

Но для Нуха II Мирват готова на все. Беатриче решила задать вопрос и посмотреть на реакцию Мирват: если та солжет, то не сможет смотреть ей прямо в глаза. Беатриче была в этом уверена. И решила попробовать.

– Посмотри на меня, Мирват. Умоляю, скажи мне правду. – Беатриче взяла подругу за руку. – Ради всего святого, какой сейчас год?

– Триста восемьдесят девятый, – спокойно ответила Мирват и взглянула ей в глаза так, что всякое сомнение в ее неискренности тотчас же растаяло.

– Значит, это правда, – пробормотала Беатриче. – Я оказалась в Средневековье. Но каким образом?

Мирват не понимая смотрела на нее.

– О чем ты? Что ты хочешь этим сказать?

– Я…

Беатриче оборвала себя на полуслове. Что сказать? Что она путешественница во времени, женщина из будущего? Как она могла объяснить Мирват то, в чем не разобралась сама и во что не могла поверить? Она попыталась представить свою реакцию, если бы в приемное отделение больницы поступил пациент, утверждающий, что он явился сюда из 2999 года после Рождества Христова. Незамедлительно были бы вызваны коллеги-психиатры, которые определили бы его в психиатрическое отделение. В христианской Европе его, скорее всего, объявили бы одержимым и сожгли на костре инквизиции. Что же тогда могут сотворить с ней в исламской стране? Она даже боялась об этом думать.

– Что с тобой? – Мирват участливо склонилась над Беатриче. – Ты сегодня какая-то странная. Сначала удивляешься карте, потом падаешь в обморок, и вот теперь – эти странные речи. Что, собственно…

– Ничего страшного, – быстро ответила Беатриче, стараясь сохранять спокойствие. – Я устала, меня замучили головные боли. Сегодня вечером было прохладно. Думаю, что немного простудилась в саду. Наверное, мне следует вернуться в свою комнату и выспаться.

Честно говоря, поверить в это можно было с трудом: как раз сегодня вечер выдался на удивление теплым. Но она надеялась, что Мирват пропустит это мимо ушей.

– И это будет действительно самым разумным, – сказала Мирват и окинула Беатриче понимающим взглядом. Она приняла ее ложь во спасение. – Ты уверена, что врач тебе не нужен?

– Конечно. Я сразу же лягу в постель. Вот увидишь, утром мне станет лучше.

– Как хочешь. Но если я тебе понадоблюсь, сразу пошли за мной.

Мирват проводила Беатриче до двери.

– Пожалуйста, никому не рассказывай о моем странном состоянии, – попросила Беатриче. – Мне бы не хотелось, чтобы обо мне говорили…

Мирват кивнула:

– Ты можешь на меня положиться. Иди спать. Утром тебе наверняка станет лучше.

Беатриче услышала, как за ней тихо закрылась дверь и Мирват щелкнула задвижкой. Была мертвая тишина, казалось, весь дворец погружен в глубокий сон. Коридор освещался лишь несколькими масляными лампами, расположенными на удалении друг от друга. Как она раньше не обратила внимание на отсутствие электрического освещения? Беатриче вздохнула и поплелась по полутемному коридору к своей комнате.

Понятно, что этой ночью сон к ней не шел. Она ходила по комнате, перебирая предметы, окружающие ее, тщетно пытаясь найти доказательства их принадлежности к XXI веку. Увы, она не обнаружила ни липучек вместо застежек на наволочке, ни кнопок вместо пуговиц на одежде, ни синтетических ниток в тканях портьер, ни этикеток с данными производителей на коврах и покрывалах, ни винтов и болтов на мебели. В отчаянии Беатриче даже разобрала кровать и перевернула все лари. Безрезультатно. Каждая вещь являла собой произведение средневековых арабских мастеров и только лишний раз подтверждала слова Мирват. Итак, она пребывала в триста восемьдесят девятом году исламского летосчисления.

Беатриче подошла к окну и прислушалась к ночным шорохам. Трещали сверчки, проносились летучие мыши, охотясь за насекомыми. Она не могла припомнить, чтобы в Гамбурге наслаждалась такой тишиной. Если движение транспорта ночью практически прекращалось, все равно время от времени проезжал автомобиль, раздавалась сирена полицейской машины или скорой помощи, голоса и смех молодежи, возвращавшейся с дискотеки. И там никогда не было так темно.

Она глубоко вздохнула. До сих пор она свято верила в то, что когда-нибудь автобусом, поездом или даже самолетом ей удастся вырваться из неволи. Но теперь об этом не могло быть и речи. Как она сможет попасть в Германию? Пешком?

На телеге, запряженной ослом? На спине мула? Беатриче невольно усмехнулась, представив, как будет гарцевать на маленьком лохматом осле по Ближнему Востоку, потом по Европе, чтобы когда-нибудь, через несколько лет, вновь оказаться в Гамбурге… Усмешка застыла на ее губах, так как память внезапно услужливо подсказала ей, что в первом тысячелетии нашей эры Гамбург представлял собой всего лишь укрепленную деревянным частоколом рыночную площадь, на которую с завидным постоянством нападали викинги. Тогда какой смысл был в ее возвращении в Германию? К чему тратить силы и подвергать свою жизнь опасности, если Германии и Гамбурга такими, какими она их знала, еще просто не существовало?

VI

– Мой господин, простите, что потревожил.

Селим так тихо вошел в кабинет, что Али вздрогнул от неожиданности. Он осматривал мальчика пяти лет, который вот уже два года не говорил ни слова.

– Ну что там у тебя? – последовал его резкий вопрос.

– У меня новость для вас…

Но Али не дал слуге договорить.

– Зайдешь, когда освобожусь. А пока жди за дверью.

Селим удалился еще незаметнее, чем появился. Он обидел Али. И Али был очень рассержен. Но слуга раз и навсегда должен запомнить, что ни при каких обстоятельствах непозволительно мешать своему господину, тем более во время обследования пациента. Даже тогда, когда отец пациента всего лишь простой пастух и не в состоянии оплатить лечение.

Вздохнув, Али вновь повернулся к маленькому мальчику, глядевшему на него большими темными глазами. Али осмотрел уши ребенка, полость рта, прощупал шею. Было непохоже, что малыш чем-то болен.

Али взглянул на отца. Тот, как и его сын, одет бедно, но чисто, худ и изнурен, выглядит почти стариком, хотя ненамного старше Али. Его лицо говорит о перенесенных лишениях, голоде, непосильной работе, бедности, бесправии, нужде. Однако он проделал с сыном нелегкий путь через пустыню, чтобы обратиться к лекарю, спасшему жизнь любимой жене эмира. Пять дней они находились в пути и еще три дня дожидались приема. Весь их продовольственный запас состоял из бурдюка с водой, маленького мешка молотого проса и вареной чечевицы. Он с таким благоговением смотрел на Али, будто от лекаря зависела не только жизнь сына, но и спасение его собственной души.

Между тем Али, осматривая ребенка, напряженно думал. Мальчик был физически здоров. Сказать неправду и назначить дорогостоящее лечение? Но тогда вся семья умрет от голода. Отправить восвояси и положиться на волю Аллаха тоже было не по сердцу. Так что же ему следовало сделать?

– Что скажете, господин? – спросил мужчина, нервно теребя в руках свою поношенную, с многочисленными заплатами, шапку. – Сможете помочь моему сыну?

– У твоего сына нет признаков физического заболевания, – чуть помедлив, начал Али в надежде, что спасительная идея, как это часто случалось, возникнет уже в начале разговора. – У него нет никаких отклонений, уши и язык в нормальном состоянии. Но… – Да, конечно же, вот оно! Интуиция не подвела Али, и спасительная догадка возникла! – Но есть одна причина упорного молчания. Возможно, это следствие перенесенного ребенком страшного события. Было такое?

Мужчина наморщил лоб и стал напряженно вспоминать.

– Не думаю. Но точно не знаю…

– Ты ведь мог в этот момент и не находиться с ним рядом. Есть и другие симптомы, говорящие, что что-то все-таки произошло. Он боится засыпать? У него тревожный сон? Не может один оставаться в темноте?

– Да, это так, господин! – удивленно воскликнул мужчина. – Откуда вам это известно?

Али улыбнулся. Снова спонтанно появившаяся удачная мысль помогла ему найти верный путь к исцелению.

– Я могу помочь твоему сыну. – Он открыл шкаф и достал из крохотного ящичка небольшую колбу, покрытую глазурью. – Это масло соцветий апельсина. Каждый вечер добавляй в воду по капле и купай в ней сына. А когда он ложится спать, посиди немного у его постели. Поступай так до тех пор, пока сын не заговорит. Я не знаю точно когда, но это обязательно произойдет.

– Слава Аллаху! – воскликнул мужчина, и глаза его наполнились слезами. – Вы на самом деле великий лекарь, господин! Сколько я должен?

– Нисколько, – отрицательно покачал головой Али.

Однако в посетителе взыграло чувство собственного достоинства.

– Нет, господин, я хочу оплатить ваш труд, – сказал он твердо. – Я продал козу. Деньги у меня есть.

Мужчина вытряхнул кожаный мешочек. На мозолистую руку высыпались один динар и пять медных монет. У Али перехватило в горле, когда он представил себе, что вот эти самые несколько монет и составляли все его богатство – кроме коз, жены и семи детей.

– Ты продал козу? – Али сделал вид, что разочарован. – Жаль. К твоему сведению, я люблю козье мясо. Я не решался спросить, но мясо козленка в Бухаре чрезвычайно дорого. Быть может, вместо денег…

По лицу мужчины проскользнула светлая улыбка.

– Так мне принести вам козленка?

– Ну, если, конечно, это возможно…

– С радостью, господин! На днях у нашей лучшей козы окот. Принесу вам хорошенького нежного козленка.

– Прямо и не знаю, смогу ли я его принять. Такая дороговизна…

Но мужчина не дал ему договорить.

– Нет, господин, я обязан отблагодарить вас. Вы помогли моему сыну.

– Ну теперь ты можешь идти, – сказал Али, пытаясь скрыть смущение, – ведь другие больные тоже ожидают приема.

– Простите, господин, что отняли у вас так много драгоценного времени. – Мужчина, благоговея, поклонился Али. – Да благословит вас Аллах! Пусть подарит вам долгую жизнь, благоденствие и многочисленное потомство!

Али выпроводил мужчину с сыном и с облегчением закрыл дверь. Он опустился на мягкую банкетку и выпил розовой воды. С тех пор как произошло чудесное исцеление любимой жены эмира и весть об этом разнеслась повсюду, в его дом потянулись люди. Некоторые шли лишь за тем, чтобы потом похвалиться перед родственниками, что были на приеме у врача-чудотворца. Другие же, как этот простой бедный пастух, приходили от безысходности. В их глазах он читал надежду на исцеление. И если некоторые торговались за оплату его услуги, как торговцы коврами на базаре, то бедные люди были готовы отдать за лечение все свое имущество. Они смело доверяли ему свою жизнь. А если Али был не в состоянии облегчить их страдания, то считали, что такова воля Аллаха, и никогда не обвиняли его.

– Простите, господин, можно мне сейчас…

Али поднял глаза.

– Ах, Селим, чуть было не забыл о тебе. – Он провел рукой по лицу и волосам, неожиданно почувствовав себя уставшим. – Еще много пациентов?

– Мой господин, перед дверью еще трое: одна старая, почти слепая женщина с сыном, мужчина на костылях и муж с женой. Но внизу, в зале, людей много. Сказать, чтобы они уходили и приходили завтра? Скоро зайдет солнце. Вы целый день вели прием. Выглядите утомленным, мой господин, вам следует отдохнуть.

На секунду Али прикрыл глаза. Отдохнуть. Да, это было бы неплохо – горячая ванна, массаж с теплым маслом и, наконец, сон. Но больные, ожидавшие его консультации, возможно, проделали долгий путь до Бухары.

– Нет. Этих пациентов я приму. В конце концов они прождали весь день. – Он вздохнул. – Ты хотел мне что-то сказать?

– Да, мой господин. Эмир прислал гонца, который просит передать, что повелитель ждет вас завтра, сразу после утренней молитвы, для разговора и пришлет за вами паланкин.

Али наморщил лоб. Что понадобилось от него эмиру? Он не навещал Нуха II уже довольно продолжительное время, а точнее, с тех пор, как с Мирват случилось несчастье и он якобы спас ей жизнь. Или повелитель считает, что Али уделяет ему мало внимания? Не стоит сейчас ломать голову, завтра все выяснится.

– Спасибо, Селим, – рассеянно произнес Али.

Старый слуга удивленно посмотрел на него.

Не так уж часто приходилось ему слышать слова благодарности от своего господина, да еще за столь незначительную услугу.

– Рад служить вам, – произнес в ответ Селим и склонился в благоговейном поклоне.

– Позови старую женщину и ее сына. – Али поднялся. – И закрой ворота, чтобы другие пациенты больше не приходили. На сегодня прием окончен.

– Будет исполнено, мой господин. Я позабочусь об этом.

Пока Селим уходил, шаркая подошвами, Али проклинал себя за то, что согласился провести прием до конца. Добродушие покинуло его. В конце концов тот, кто сидел весь день, мог бы подождать и до следующего утра.

В «час женщин» Беатриче и Мирват прогуливались по саду и наслаждались вкусом свежих фиников, которые предлагала им служанка. Мирват рассказывала, что иные зимы здесь бывают настолько холодными, что пруды затягиваются ледяной коркой и замерзают фонтаны. К счастью, до зимы еще далеко.

Теплый воздух касался их щек, и свет заходящего солнца покрывал все золотистыми отблесками. Вокруг царила атмосфера праздника – настолько все было великолепно.

Беатриче уже несколько дней мучило нарастающее беспокойство, которое именно сегодня достигло своего апогея. Не было никакой возможности изменить что-либо в ее загадочном пребывании в восточном Средневековье. Она была подавлена, удручена, нервозна, раздражительна…

– Что ты на это скажешь?

Ее размышления прервал вопрос Мирват.

– О, думаю, ты права, – поспешно ответила Беатриче.

– Не утруждайся, Беатриче, – возразила Мирват с улыбкой. – Ведь ты не услышала ни слова из того, что я сказала. Где ты витаешь?

В бессильном отчаянии Беатриче воздела руки к небу. Возможно ли здесь скрыть что-нибудь?

– Мне очень жаль, но я действительно думала о другом. Это пока еще разрешается? – Она заметила, что ее вопрос прозвучал резче, чем она предполагала. – Извини, у меня сегодня не очень хорошее настроение.

– Да, я сразу это заметила. – Мирват покачала головой. – Что с тобой происходит? Ты вся на нервах, раздражена, как лев в клетке.

Беатриче на секунду задумалась. Как лев в клетке. Пожалуй, Мирват дала самое точное определение ее состояния. Она была пленницей в этом дворце, тюрьме категории «люкс» с мраморными полами, шикарной мебелью и служанками, исправно несущими свою службу. Ни на секунду ей не удавалось остаться наедине с собой. Женщины из гарема эмира искали ее общества, служанки и евнухи постоянно крутились рядом – приносили еду, убирали комнату, помогали одеваться, раздеваться, причесываться. Когда по утрам она только открывала глаза, Жасмина уже ждала от нее указаний, а вечером, перед тем как лечь спать, служанка разглаживала простыни. Беатриче вздрагивала во сне, чувствуя, что и ночью за ней наблюдают.

Кроме того, она страдала от смертельной скуки. Поначалу женщины часто обращались к ней за советом по поводу здоровья, зачастую даже ночью. Но со временем их визиты почти прекратились. И Беатриче уже подумывала о том, что могла бы оказывать медицинскую помощь тем несчастным в тюрьме работорговца, хотя это, конечно, было запрещено. Мирват чуть не хватил удар, когда Беатриче поведала ей о своих намерениях, но как она могла помочь Беатриче в осуществлении этого плана? Ее связей было недостаточно, она даже не знала, где находится эта тюрьма.

Время тянулось долго. Жизнь Беатриче ничем не была заполнена. Ни радио, ни телевизора, чтобы отвлечься, – только разговоры, темы которых всегда сходились к одному и тому же: мужчинам, тряпкам, детям. Беатриче сильно тосковала по книгам, мечтая уединиться где-нибудь в тихом уголке за чтением романа. Но она была пленницей этой эпохи. И не видела никакой возможности обрести свободу.

– Ты выглядишь печальной, – сказала Мир-ват и взглянула на нее изучающим взглядом. – Что с тобой?

Беатриче вздохнула.

– Думаю, что это ностальгия – тоска по родине.

– Скучаешь по своей семье? – с сочувствием осведомилась Мирват.

Беатриче наморщила лоб. Странно, но она совсем не думала ни о своих родителях, ни о друзьях. Да и что могло с ними случиться? Заметили ли они ее исчезновение? Возможно, переживают за нее, думая, что она лежит где-нибудь при смерти. Ей стало страшно.

– Да, я скучаю по своей семье. Но больше всего мне не хватает моей привычной жизни, свободы действий.

– Но ты вольна делать то, что хочешь, – возразила Мирват, с непониманием качая головой. – Никто не имеет права приказывать тебе.

– Да, да, конечно, – с горечью в голосе согласилась Беатриче.

Мирват, конечно, не понимала ее. Пределом мечтаний ее родителей было отдать дочь в гарем эмира, так как жизнь во дворце казалась раем. Ну а для нее самой? Беатриче такой образ жизни казался преддверием ада. В своей прошлой жизни после напряженного рабочего дня она только и мечтала о том, чтобы, вернувшись домой, лечь спать, благодаря Бога за возможность отдохнуть. Здесь же сон был не нужен в принципе. Ее душа и тело требовали привычной интенсивной работы, от которой наступала бы усталость, требующая отдыха. Беатриче спала плохо, часто просыпалась среди ночи и потом долго не могла заснуть. Ей снилась всякая чепуха. Часто она вставала к окну, чтобы посмотреть на звезды. Но деревянная решетка искажала вид ночного неба. Если бы она могла хоть иногда исполнять свои личные желания… Но как раз это и было невозможно.

Когда пару дней назад она сказала Жасмине, что хотела бы одеваться сама, та, громко заплакав, выбежала из комнаты, решив, что ее гонят с работы. Мирват определенно ни разу в своей жизни не одевалась сама и уж, само собой, ни дня не трудилась. Поэтому ей было невдомек, чего так не хватает Беатриче.

– Давай присядем, Мирват, – предложила Беатриче. Они устроились на скамье в отдаленном уголке сада. – Дома, в Гамбурге, – начала Беатриче после того, как они немного посидели молча, прислушиваясь к пению птиц, – я заботилась о себе сама. Покупала продукты и готовила еду. Сама принимала ванну, одевалась и стирала вещи.

– Но ведь это так противно! – воскликнула Мирват с нотками отвращения и одновременно сострадания. – У тебя вообще никогда не было слуг? Бедняжка!

Беатриче улыбнулась.

– Это не так уж противно, как тебе кажется. Мне не надо, стирая вещи, стоять у фонтана. Для этого есть специальные машины, которые помогают стирать. А вода по водопроводным трубам подается прямо в квартиры и дома. Но, – продолжала Беатриче, не обращая внимания на удивленное выражение лица Мирват, – я всегда была сама себе госпожой, сама себе хозяйкой. Когда мне хотелось побыть одной – я наслаждалась одиночеством, когда становилось скучно – звала друзей. Как мужчин, так и женщин.

– Что???

– Тебе, конечно, сложно поверить. Но это правда. Я пила с мужчинами кофе, прогуливалась по городу… ходила в кино! – продолжала Беатриче, с тоской вспоминая о прошлом. Неужели были те счастливые времена?..

Мирват с недоверием качала головой.

– Но ведь это невозможно! Никто не позволил бы тебе открыто встречаться с мужчинами. Ты ведь женщина!

Беатриче печально улыбнулась.

– Там, где я родилась, это возможно. Женщина вправе появляться в обществе в любое время наравне с мужчинами и в открытой одежде – нам не нужна паранджа.

– Не может быть! Не делай из меня дуру. Выдумала себе сказочку.

– Нет, Мирват. Клянусь, все чистая правда. Сначала я даже не собиралась рассказывать тебе об этом. Я знала, как трудно тебе будет поверить, что все услышанное не сказка. Но, может быть, теперь, после всего, что ты узнала, ты сможешь понять, почему ваши обычаи кажутся мне странными и мне сложно к ним привыкнуть.

– Не верю ни одному твоему слову! – воскликнула Мирват и вскочила со скамьи. – Каждое слово – ложь. И разговоры о целительстве тоже вранье. На самом деле ты не врач, а знахарка, ведьма и хочешь изменить нашу жизнь приемами черной магии!

– Успокойся, пожалуйста, Мирват! – в испуге попыталась утихомирить подругу Беатриче.

О чем она говорила?

– Нет! – завизжала Мирват и с широко распахнутыми глазами отскочила от нее. – Не дотрагивайся до меня!

– Мирват! Потише, пожалуйста, тебя могут услышать!

– А это разрушит твои планы, не так ли? Что ты хочешь сделать с нами? Заколдовать и отправить в свою черную страну? А может быть, убить всех по очереди, друг за другом? Думаю, что и болезнь Зекирех на твоей совести. Вдруг она умрет от твоего сглаза?..

Это было уж слишком. Беатриче влепила Мирват такую пощечину, что звук разлетелся по всему саду. Молодая женщина с испугом уставилась на нее, держась за щеку. Она медленно приходила в себя.

– Как ты смеешь говорить такое?! – Беатриче вся дрожала от гнева. – Если бы я хотела всех умертвить, то разве стала бы вынимать из твоего горла финиковую косточку? Я бы наверняка позаботилась о том, чтобы дать тебе скончаться в страшных мучениях.

Беатриче заплакала.

– Беатриче, пожалуйста, я…

Но Беатриче была слишком разгневана, чтобы слышать ее.

– Исчезни, Мирват, я не хочу тебя видеть. Когда придешь в себя и поразмыслишь над тем, что я тебе сказала, тогда и приходи. Ты знаешь, где найти меня.

Громко рыдая, Мирват убежала прочь. Беатриче опустилась на скамью.

Сейчас, когда злость начала постепенно стихать, она уже жалела о том, что ударила подругу. Но как иначе она могла привести в чувство впавшую в истерику женщину?

– Ты все сделала правильно, – неожиданно раздалось за спиной, – иначе Мирват всему дворцу рассказала бы, что ты ведьма.

Ошеломленная Беатриче повернулась и увидела перед собой Зекирех.

– Ты все слышала?

– Ну не все, но достаточно для того, чтобы понять, о чем речь. Мирват не особенно заботилась о том, чтобы ее не было слышно.

Беатриче вздохнула. Очень может быть, что и другие слышали их спор и наутро весь дворец будет знать об этом.

– Я не хотела вас подслушивать. – Зекирех опустилась на скамью рядом с Беатриче. – Все получилось совершенно случайно. Я разыскивала тебя.

– Как ты себя чувствуешь? Боли усилились?

– Нет, – ответила Зекирех и руками оперлась о свою палку. – Странно. Но с тех пор, как я узнала, что умру, боли уменьшились. Предчувствие неминуемой смерти облегчает страдания. Дни мои сочтены, но у меня еще есть время отдавать распоряжения. – Она рассмеялась. – Мирват чудовищно глупа. Однако я пришла для того, чтобы кое-что сказать тебе. Обязательно сходи к Замире.

– К Замире? – удивленно переспросила Беатриче. За все время, что она провела во дворце, она ни разу не слышала этого имени. – Кто эта Замира?

– О, уж ее-то Мирват, несомненно, сразу назвала бы ведьмой, – улыбаясь, ответила Зекирех. – Она целительница и ясновидящая. Замира живет на окраине Бухары. Я хочу увидеть ее, чтобы спросить совета. Если пожелаешь, Ханнах может проводить тебя к ней.

– И что мне там делать? – спросила Беатриче.

– Я знаю о тебе мало, Беатриче, и не желаю знать больше. Но то, что ты не такая, как мы, стало ясно уже в первую нашу встречу. Ты самостоятельная, умная женщина, и тебе не пристало исполнять любые повеления такого жирного, рыхлого мужлана, как Нух II. – Зекирех вздохнула. – Хоть он и мой сын, но я не боюсь называть вещи своими именами. – Она ударила палкой о землю. – Замира знает больше кого-либо в Бухаре. Она разбирается в таких делах, в которых никто другой не смыслит. Быть может, в ее силах помочь тебе.

Беатриче пожала плечами. В конце концов терять ей было нечего.

– А почему бы и нет?

Зекирех кивнула:

– Хорошо. Я сделаю необходимые приготовления. О времени сообщу.

Зекирех кряхтя поднялась со скамьи и молча пошла прочь. Беатриче глядела ей вслед и не знала, восхищаться этой женщиной или жалеть ее. Казалось, что и Зекирех чужда своему времени. Беатриче чувствовала, что если бы у этой женщины был выбор, она бы предпочла для себя другую судьбу взамен судьбы матери эмира Бухары.

Удар гонга, означавший окончание «часа женщин», разнесся по саду и прервал размышления Беатриче. С третьим ударом женщины должны были покинуть сад.

Поднявшись со скамьи, Беатриче медленно направилась к дворцу. Она подняла глаза: небо было усеяно россыпью звезд. Прямо над дворцом расположилось особо красивое созвездие, название которого Беатриче не могла вспомнить. Всякий раз, глядя на него, она тихо радовалась. Гонг раздался во второй раз, так что у нее было еще немного времени. Беатриче поймала себя на мысли, что расположение звезд напоминает форму глаза. Пришло осознание того, что жизнь готовит ей новый поворот. Тот, кто наверху, не бросит ее в беде.

– Иди во дворец. Пора.

Голос Юсуфа вернул ее на землю. Бесшумный и темный, как ночь, евнух внезапно появился за ее спиной. Беатриче не заметила его, хотя тот стоял совсем рядом.

– Да, сейчас иду, – ответила она.

Беатриче знала, что Юсуф ни на секунду не выпускает ее из поля зрения. Евнух исправно нес свою службу.

Как только Беатриче подошла к двери гарема, гонг прозвучал в третий раз. На лестнице она обернулась, чтобы напоследок взглянуть на созвездие. Глаз, большой и светящийся, смотрел прямо на нее.

VII

Над горами встало солнце, осветив острые вершины королевским пурпуром. Муэдзин поднялся на минарет, и над куполами Бухары зазвучали восхваления Аллаху. Чистый, звонкий голос раздавался в утренней тишине, парил над крышами спящего города, сквозь оконные и дверные щели проникая в дома бедных и богатых.

Али стоял у окна своей опочивальни, вслушиваясь в звуки утра. Когда он был еще маленьким мальчиком, голос муэдзина представлялся ему самостоятельным существом – джинном или демоном, летящим по воздуху и проникающим в дома через замочные скважины и щели в стенах. Страшась этого, однажды вечером он даже заткнул пропитанными воском тряпками все отверстия в стенах своей комнаты, чтобы воспрепятствовать появлению этого призрака. Но назавтра, конечно же, опять был разбужен пением муэдзина. И весь остаток дня оттирал следы воска с двери, окна и стен.

Али рассмеялся своей детской глупости. Тогда он верил лишь в привидения – мир джиннов и демонов был для него живым, настоящим. И хотя это время давно прошло, голос муэдзина не лишился своего волшебства. Песнь звучала магически, особенно в ранние утренние часы. Как только смолк заключительный звук, Али отвернулся от окна и разобрал подзорную трубу. Всегда, когда раздумья не давали ему спать, он наблюдал за звездами – с тех пор, как в десять лет получил в подарок от отца свою первую подзорную трубу. Конечно, та труба была простой. Она состояла из двух линз и куска кожи, свернутого в трубку. Подобные ей носили с собой кочевники и вожаки караванов, когда находились в пустыне.

Али любил ту подзорную трубу. Каждый вечер он рассматривал в нее звездное небо и страстно желал хоть раз побывать там, чтобы рассмотреть звезды вблизи. Часто, увлекшись, мальчишка забывал о времени, и тогда отец делал ему строгое замечание и отправлял в кровать. Все свои наблюдения он добросовестно записывал в дневник.

Между тем сейчас у Али была подзорная труба намного лучше и точнее. Он приобрел ее по совету известнейшего толкователя звезд из Багдада. Просматривая свои нынешние записи, он удивлялся тому, насколько они совпадали с теми, которые он делал, будучи ребенком.

Али почистил одну из линз, держа ее против света восходящего солнца. На улицах Бухары медленно просыпался новый день. Первые торговцы погружали на телеги свой товар, чтобы ехать на рыночную площадь. Женщины несли с фонтана воду в больших глиняных кувшинах. Али слышал их голоса и смех, когда они обменивались последними новостями из жизни соседей. Потом раздались быстрые, тяжелые шаги мужчины. Возможно, прибыл паланкин, который эмир хотел выслать за ним.

И верно, вскоре в дверь постучали. Али еще раз проверил линзу на свет и бережно опустил в мешочек из черного бархата. Когда принялся протирать вторую линзу, из зала до него донеслись голоса. Наверное, Селим впустил посыльного. Али услышал шаркающие шаги своего слуги, с трудом преодолевающего ступеньки лестницы, чтобы уведомить своего господина о прибытии паланкина.

Али даже не обернулся, когда открылась дверь в его опочивальню.

– Простите, мой господин, вы…

– Я с ночи уже одет!

Али обернулся. Он заметил недовольство, с каким Селим смотрел на открытый ящик, в котором хранилась подзорная труба. Для старого слуги этот инструмент был орудием демонов, он считал, что с его помощью они околдовывали души людей и хотели преградить им путь в рай. Али старался не показывать подзорную трубу старику, чтобы не беспокоить его понапрасну. Но иногда, как, например, сегодня, ему доставляло удовольствие провоцировать его. Селим был так наивен! Как простое устройство, состоящее из металла и стекла, может причинять зло душам людей?

– Подержи-ка это, – сказал он и с ироничной улыбкой вложил в руку старика металлическую трубу. Тщательно расправил обивку ящика, уделив этому больше времени, чем обычно. Селим послушно стоял рядом, не шевелясь и не сопротивляясь, глядя на трубу так, будто в руках у него была ядовитая змея. Али знал, что старик, покинув дом, будет тщательно чистить свою одежду и вымаливать у Аллаха прощения грехов. Сделав глубокий выдох, он забрал у Селима подзорную трубу и, осторожно завернув в ткань, вместе с линзами положил в ящик. Селим с облегчением вздохнул, когда захлопнулась крышка.

Неужели и в грядущем человечество будет страдать от суеверий? Или должны пройти сотни, а может быть, тысячи лет, чтобы судьбами людей начали править разум и рассудок? Али вздохнул. Иногда ему казалось, что с помощью своей подзорной трубы он мог бы не только наблюдать звезды, но и предвидеть будущее. К счастью, Селим ничего не знал об этих мыслях. Пожилого человека, вполне возможно, хватил бы апоплексический удар.

– Ну вот, теперь я готов.

Али неторопливо спустился по лестнице в зал, где его уже дожидался посыльный эмира. Слуга Нуха II, хорошо одетый молодой человек, приветствовал Али низким поклоном.

– Мой господин, благородный и мудрый Нух II ибн Мансур, да хранит его Аллах и дарует долгую жизнь, прислал меня за вами, повелев сопроводить вас во дворец, где мой повелитель, благородный и мудрый Нух И ибн Мансур, да хранит его Аллах и…

Али закатил глаза. Все это он уже слышал в начале приветствия.

– …ожидает вас. Не изволите ли последовать за мной, господин? Паланкин уже подан.

Али направился за молодым человеком, вручив ему свой саквояж с инструментами. Паланкин оказался величиной с небольшую жилую комнату, с шикарным интерьером – большими подушками с набивкой из мягкой шерсти, тяжелыми шелковыми занавесками и шкурами для согрева. Стоял даже поднос со свежими финиками и орехами. Али почувствовал, как паланкин подняли и понесли. Темнокожие рабы обладали отменной выучкой; их быстрые шаги были равномерны, и они так крепко держали ручки паланкина, что Али казалось, будто он парит в воздухе. С наслаждением откинувшись на мягкие подушки, он вытянул ноги, взял несколько фиников и задремал.

Беатриче проснулась от тихого стука в дверь. В первый раз за все время пребывания во дворце она хорошо выспалась. Несмотря на то что ставни окон ее комнаты были открыты, она не слышала даже голоса муэдзина. Вообще-то она редко просыпалась для утренней молитвы. Наверное, оттого, что была неверующей и считала, что призыв пробуждаться ото сна звучал не для нее. Она потянулась и сладко зевнула. Стук раздался вновь, на этот раз громче.

– Беатриче! Ты здесь?

Это была Мирват. Беатриче щелкнула задвижкой.

– Доброе утро, – произнесла Мирват и проследовала мимо Беатриче в комнату. За ней шлейфом тянулся свежий аромат роз и мяты.

– Как ты спала? Я не увидела тебя в купальне и решила зайти.

– Я замечательно выспалась, – удивленно ответила та. – Я…

– Вижу, что у тебя не было времени даже одеться, – прервала ее Мирват и улыбнулась, как будто накануне между ними ничего не произошло. – Я ненадолго. Хочу лишь спросить, не хочешь ли ты после обеда сходить со мной к портнихе.

– Конечно, почему бы нет, – ответила Беатриче. – Никаких дел у меня нет.

Мирват вся засветилась от счастья и захлопала в ладоши.

– Чудесно! Юсуф зайдет за тобой после полуденного сна. Согласна?

– Да, конечно, я…

– Хорошо, тогда встретимся ближе к вечеру.

Мирват обняла Беатриче, дважды чмокнула ее в обе щеки и, шелестя одеждой, выскользнула за дверь.

Беатриче опустилась на кровать. Она не могла поверить в то, что произошло. Неужели это были они с Мирват, разругавшиеся в пух и прах? Та сделала вид, что никакого конфликта не было и в помине. Можно, конечно, и так. Хотя Беатриче предпочла бы обоюдное извинение. Но может быть, она слишком уж чувствительна? Или Мирват столь поверхностна?

В дверь снова постучали. На этот раз Жасмина.

– Госпожа, эмир через час ждет вас у себя. Он пригласил врача, чтобы тот вас осмотрел. Подготовьтесь заранее, если не хотите опоздать.

Беатриче впустила девушку и разрешила помочь одеться.

В небольшой уютной комнате дворца Али поджидал новую рабыню эмира. Нух II ибн Мансур и в это утро отменно угостил его: свежими овощами, белым хлебом, острым овечьим сыром, оливами, выпечкой с кунжутом, вареной чечевицей. Великолепное пиршество пришлось по вкусу Али – он был гостем самого эмира! Но как только Нух попросил его вновь осмотреть ту рабыню, которую он недавно приобрел в свой гарем, у Али сразу же пропал аппетит. К счастью, эмир, кажется, не заметил, что его гость без всякого удовольствия двигает кусок по тарелке, хотя совсем недавно угощался с отменным аппетитом. Нух тем временем продолжал говорить, опустошая многочисленные подносы и блюда. Когда он наконец насытился, то велел проводить Али в комнату.

Али ходил взад и вперед, считая шаги; внимательно рассматривал вытканный яркими нитками узор на подушках и коврах, выискивал пятна на побеленных стенах и старался всеми способами отвлечь себя от мысли, что вскоре вновь увидит ЕЁ.

После встречи с ней – постыдной и неловкой для него – в опочивальне Мирват он все время пытался вытеснить ее образ из своих мыслей.

Иногда она снилась ему. И в этих снах громко смеялась над ним. Смеялась ему в лицо, обнажив свои идеальные красивые зубы, потому что он не смог определить причину заболевания Мирват, уступив ей право принятия решения. Иногда, просыпаясь после таких снов, он презирал сам себя, стыдился своей незаслуженной славы. А что ему оставалось делать? Поведать всему миру и, главное, самому эмиру, что это не он спас от смерти любимую жену повелителя – не тот вундеркинд, который в десятилетнем возрасте уже цитировал и понимал самые сложные трактаты известнейших римских и греческих врачей, лейб-лекарь эмира Бухары, – а некая женщина? Да еще рабыня, неверная, дикарка сомнительного происхождения и неизвестного образования, даже не владеющая ни латинским, ни греческим языками! Такое неслыханное известие потрясло бы все привычные устои мира, если бы о нем стало известно народу. Да он и сам не хотел портить свою репутацию и стать посмешищем.

Али передернул плечами. По спине пробежал холодок. Он принялся внимательно рассматривать искусно декорированную медную масляную лампу, пытаясь по силе удара молотка определить возраст чеканщика, обрабатывавшего медь. Неожиданно отворилась дверь. Али обернулся и увидел темнокожего евнуха, который был вынужден пригнуть голову, чтобы не удариться о балку. Скрестив руки на груди, он встал возле двери и окинул Али таким мрачным взглядом, будто тот был его заклятым врагом.

Али с трудом удалось отвести взгляд. Юсуф был таким громадным, что одно лишь его присутствие внушало страх.

Вряд ли, подумалось Али, найдется такой мужчина, который бы отважился посмотреть на одну из женщин эмира или коснуться ее, если вблизи находился Юсуф.

Легкое покашливание заставило Али обернуться. Перед ним в парандже стояла она, загадочная женщина. По ее глазам он понял, что она улыбалась. Презрительно? Снисходительно? Благосклонно? А возможно, дружески? Али затруднялся сказать.

– Простите, если напугала, – произнесла она спокойным, приятным голосом. – Я здесь не по своей воле. Боюсь, вы меня не помните.

Али вскипел. Мало того, что она, хоть и с легким акцентом, но говорила на литературном арабском языке, как образованная женщина, так еще и первая обратилась к нему. Захотела поиздеваться над ним? Продемонстрировать, насколько его презирает? Или просто не знала, что по всем законам вежливости как женщина и тем более как рабыня не имеет права заговаривать с мужчиной первой?

– Ты не напугала меня, – быстро возразил он, чтобы не позволить ей радоваться тому, что она застала его врасплох. И почувствовал, что краснеет. – Я всего лишь задумался.

Что, скажите на милость, он творит? Почему оправдывается перед этой женщиной? Наверное, потерял голову. Или она околдовала его?

Али подумал, что сейчас его стошнит. Быстро повернулся к своему саквояжу и глубоко вздохнул. Тошнота почти прошла, но злость на себя самого осталась. Почему он не может справиться с этой женщиной?

– Сними паранджу, я хочу осмотреть тебя, – быстро приказал он, бесцельно роясь в своем саквояже и стараясь не смотреть на нее. Это помогло. К нему частично вернулось самообладание, он смог даже посмотреть ей в глаза.

Беатриче сняла паранджу и наблюдала, как врач со знанием дела, но, казалось, абсолютно бессмысленно ищет что-то в своем саквояже. Он казался нервным и взволнованным, как юный студент перед первой встречей с пациентом. Беатриче откровенно разглядывала его. Темные большие миндалевидной формы глаза. Черные густые коротко остриженные волосы. Слегка округлые щеки. Может быть, это признаки того, что в будущем у него возможны проблемы с весом, а может, просто детская припухлость? Но даже темная борода не скрывала поразительной молодости врача. Ему могло быть чуть за двадцать. Когда она увидела его в первый раз, это так не бросалось в глаза.

При мысли об их встрече Беатриче испытывала неловкость. Она хорошо помнила, как грубо накричала на врача за то, что он не сделал Мирват кониотомию. А ведь тот просто ничего не знал об этом! Даже если бы он был самым лучшим врачом своего времени, то все равно не мог обладать знаниями психологии и хирургии XXI века. Беатриче сомневалась, что в те времена была изучена анатомия гортани и трахеи. Какие мысли пришли ему в голову, когда он увидел, как она хлопотала вокруг Мирват? Ведь он мог посчитать ее либо сумасшедшей, либо ведьмой. Наверняка сначала подумал, что она хотела убить любимую жену эмира. И слава богу, что судьбе было угодно перенести ее в исламскую страну, так как, насколько ей было известно из мировой истории, именно мусульмане в эпоху Средневековья являли собой образец терпимого отношения к другим культурам и религиям. В христианской же Европе все, что невозможно было объяснить, приписывали дьяволу, а человека, который пытался сделать нечто непостижимое, после долгих мучительных пыток объявляли еретиком и сжигали на костре инквизиции.

Молодой врач приблизился к ней. Как его звали? Беатриче смутно помнила, что в их первую встречу он произнес свое имя. Но тогда она не знала по-арабски ни слова. Может быть, спросить? Немного поразмыслив, Беатриче решила этого не делать. Рано или поздно она все равно вспомнит. А если нет, то на помощь придет Мирват.

– Начнем осмотр, – еще раз предупредил молодой врач. – Открой рот.

Беатриче задалась вопросом, так ли уж это было необходимо, ведь у нее не болели ни зубы, ни горло, а у него даже не было нормального зеркала или лампы. Невероятно, что он мог при этом хоть что-то увидеть. Однако она послушно открыла рот.

Юный врач так тщательно обследовал ее зубы, будто гадал по ним судьбу своей пациентки; наморщил лоб и многозначительно покачал головой. Беатриче предположила, что он прибегнул к такому приему, чтобы не показать ей своей растерянности. Даже в XXI веке это была распространенная среди врачей привычка.

Далее он занялся ее черепом. Чувствовалось, как от напряжения дрожат его пальцы. Молодой врач страшно нервничал.

– Что-то обнаружили? – по-дружески спросила Беатриче, чтобы вывести его из замешательства. Фраза, которая действовала успокаивающе на многих студентов, в течение нескольких лет проходивших у нее практику, не оказала никакого влияния на этого молодого мужчину.

– Говори лишь когда спрашивают! – Он так зло прикрикнул на нее, что Беатриче сжалась в испуге.

Что такого она ему сделала? Хотела показать свое дружеское расположение, только и всего. Но, видимо, вежливость здесь была не в ходу. Похоже, что в своем веке парень чувствует себя обиженным – почему и чем, знали лишь звезды на небе.

Постепенно Беатриче начала овладевать злость. Эта мужская надменность действовала ей на нервы. Она не для того шесть лет изучала медицину и почти столько же работала хирургом, чтобы какому-то мальчишке, даже не умеющему обращаться с пациентами и владеющему основами хирургии хуже ее бабушки, позволить себя отчитывать.

Тут-то память и подсказала ей его имя – парня звали Али.

Беатриче глубоко вздохнула, чтобы не терять самообладания. «Спокойно, Беа! – увещевала она себя. – Он не может по-другому. Он продукт своего времени. В его столетии женщины в университетах не обучались».

Ну конечно! А она чуть не забыла об этом. Ведь это происходило не в начале двадцать первого века, а в конце десятого. И не он был безнадежно отсталым, а она не соответствовала этому времени.

Беатриче все время хотелось поправить молодого врача, сказать ему, как лучше проверять рефлексы и что методом, которым он прощупывал ее живот, ему никогда не обнаружить края печени. Но вместо этого она, стиснув зубы, молчала.

– Можешь одеваться, – сказал он наконец.

Беатриче быстро обмотала себя паранджой – она научилась делать это почти с такой же проворностью, как и другие женщины в гареме, – и взглянула на Али. Тот, гремя инструментами, вновь рылся в своем саквояже. Когда же он вознамерился, не говоря ни слова, удалиться, Беатриче не выдержала.

– Стой! Не так быстро! Пациент имеет право узнать результаты обследования, – холодно произнесла она. – Клятва Гиппократа гласит: «Не верь ничему и никому, даже самому себе».

Молодой врач, как раз собиравшийся открыть дверь, остановился как вкопанный, будто получил удар плетью. Он медленно обернулся. Лицо его стало белым как мел. Широко распахнутыми глазами он уставился на нее, как на персонаж из его самых плохих сновидений.

– Откуда… откуда тебе известна клятва Гиппократа? – спросил он, затаив дыхание.

Беатриче скрестила руки на груди и гордо вскинула подбородок.

– Я сама давала ее несколько лет тому назад…

– Но этого не может быть! – воскликнул Али. – Это нереально! Почему ты должна…

– Очень просто, – не дала ему договорить Беатриче. – Потому что каждый врач дает эту клятву, когда официально заканчивает образование.

Беатриче наслаждалась сложившейся ситуацией. Ужас, промелькнувший в его глазах, и капельки пота, выступившие на лбу, свидетельствующие о нервном напряжении, вполне удовлетворили ее.

Пусть не думает, что женщины в Германии только и заняты тем, что поклоняются Пресвятой Деве Марии да молятся. Этот надменный, высокомерный молодой человек не заслуживает ничего другого.

– Ну и каков же ваш диагноз, коллега?

Он с трудом переводил дыхание, и Беатриче задалась вопросом, не зашла ли она слишком далеко. Изменения цвета его лица пугали. Совсем недавно оно было белым, как простыня, а сейчас приняло яркий цвет помидора. Вдруг у него больное сердце или повышенное кровяное давление?

Беатриче уже думала, что ему придется оказывать первую помощь. Вспомнила все, что полагалось делать в таких случаях, – уложить пациента на спину, слегка приподняв верхнюю часть туловища, нащупать пульс, прослушать сердце, посмотреть вены. Но как она сможет измерить давление? Господин Рива-Росси, итальянский врач, разработавший метод измерения артериального давления, появится на свет только через восемьсот лет. А как сделать внутривенное вливание? В Средневековье не было еще полых игл. А так как под рукой не имелось никаких понижающих давление медикаментов, то эти манипуляции были лишены всякого смысла.

Конечно, можно попытаться поискать альтернативное решение, ведь наверняка в то время существовали травы, эффективно понижающие давление. Но для этого следовало ознакомиться с флорой, найти соответствующее растение, приготовить из него настойку. А это процедура, требующая, в зависимости от обстоятельств, несколько дней.

Но здесь был неотложный случай. Беатриче почувствовала, как ее охватывает паника. Она вдруг испугалась, представив, что на ее глазах молодой человек может скончаться, а она не успеет даже пошевелить пальцем. Мысли ее путались. Что делать? У нее ничего нет под рукой. Ни медикаментов, ни стетоскопа, ни полых игл. Ее вдруг осенила догадка.

Ну конечно! Кровопускание – вот выход! Беатриче лихорадочно осматривалась вокруг в поисках ножа или броши с острой булавкой – того, чем она могла вскрыть молодому врачу вену, чтобы выпустить небольшое количество крови и снять излишнее давление. Но тут он наконец заговорил.

– Ты совершенно здорова, – выдавил он из себя и, распахнув дверь, устремился прочь, будто за ним гнался черт.

– Спешит, – услышала она чей-то голос.

Пораженная, Беатриче повернулась к Юсуфу, про которого в волнении совершенно забыла. Темнокожий евнух стоял у двери, скрестив руки на груди. На лице его сияла улыбка. Юсуф, которого она знала грозным и суровым, улыбался сейчас во весь рот и был очень доволен сценой, невольным свидетелем которой оказался. Похоже, он не испытывал симпатий к молодому врачу, а может быть, даже ненавидел его. Беатриче задумалась. Быть может, Али был тем самым врачом, который превратил Юсуфа из полноценного мужчины в евнуха?

– Хорошо, что я вовремя остановилась, – сказала Беатриче. – Он выглядел так, словно собирался упасть замертво.

Юсуф презрительно фыркнул.

– Он такой же, как все, кто носит тюрбаны. Ты сильная женщина. Он не был к этому готов.

Беатриче с удивлением взглянула на евнуха. В его словах звучало признание. Откуда он родом? Как попал в гарем эмира? Беатриче подумала о том, что никогда не интересовалась Юсуфом, хотя он постоянно сопровождал ее и Мирват. Но расспрашивать не решилась.

– Пойдем, Юсуф, – сказала она. – Не думаю, что врач вернется.

Юсуф кивнул.

Как только Али вошел в личные апартаменты эмира, Нух II вскочил и поспешил ему навстречу.

– Ну что скажете, Али аль-Хусейн? Могу я наконец-то призвать рабыню к себе?

Но Али не обратил внимания на слова эмира. Он пытался восстановить свое внутреннее равновесие. То, что произнесла эта женщина, потрясло его до глубины души. Все, во что он верил, что знал, было поставлено иод вопрос в течение нескольких мгновений. Возможно, она… Али не хотел даже думать о таком чудовищном факте. Тогда каким еще образом женщина могла знать о клятве Гиппократа, если она не изучала медицину?

– Досточтимый Али аль-Хусейн, что с вами? – Озабоченный голос эмира прервал его размышления. – Как себя чувствуете? Вы выглядите так, будто только что повстречались с демоном!

Слова Нуха произвели на Али эффект удара кулаком. Быть может, именно в этом и крылась разгадка. Эта женщина вовсе не человек, а посланный на землю злыми силами ада демон, цель которого – погубить его. Но через пару секунд Али уже смеялся над собой. Вообще-то он не верил в такого рода явления, как демоны, джинны, привидения и феи, и считал их ни больше ни меньше сказочными персонажами. Ими можно было стращать детей и простой народ, но рациональных доказательств их существования все же нет. Эта женщина все в нем перевернула. Настолько, что он забыл о своих собственных убеждениях.

– Нет, нет, все хорошо, – произнес Али и попытался взять себя в руки. Он может предаться своим мыслям и рвать на себе волосы от внутреннего отчаяния дома, но не в присутствии эмира. – Я был занят размышлениями о сложном случае.

Нух II от охватившего его ужаса вытаращил глаза.

– Это касается моей рабыни? Что с ней? Сможете ли вы ей помочь? Должен ли я с ней расстаться? Это что-то заразное? Ведь мой гарем уже…

К Али вернулось самообладание.

– Нет, Нух II ибн Мансур, – успокоил он разволновавшегося эмира. – Ничего подобного. Вам вообще не стоит волноваться. Рабыня совершенно здорова.

Нух II, не веря, взглянул на него.

– Так она здорова?

Али кивнул.

– Да. Абсолютно здорова.

– Значит, я уже могу призвать ее к себе?

– Да, можете, – нехотя ответил Али. У него вдруг появилось желание спровоцировать какую-нибудь катастрофическую ситуацию. Но как взять свои слова назад, при этом не противореча самому себе? – Однако я должен предостеречь вас. Будьте осторожны. Эта женщина вовсе не такая, как все рабыни. Ее родина – Германия. А обычаи этой страны суровы и своеобразны. Она, предположительно, и поведет себя совсем не так, как вы ожидаете. Меня она тоже неоднократно удивляла.

– Думаете, она опасна?

Али поспешно кивнул.

– При определенных обстоятельствах. Ни в коем случае вы не должны приводить ее к себе в опочивальню, не выставив достаточное количество охраны.

Али был рад, что ему пришло в голову придать делу такой поворот. Он не мог не заметить, как похотливо и сладострастно засияли глаза эмира. Уж не размечтался ли Нух II о диких оргиях в своей постели, по сравнению с которыми ночи с Мирват казались лишь невинными играми? Он, Али, выполнил свой долг. Он предупредил эмира, и что бы ни случилось – никто не сможет призвать его за это к ответственности.

Али попрощался с Нухом II, который вдруг сразу поспешил расстаться со своим гостем, и слуга проводил лейб-лекаря. Во дворце перед воротами уже стоял паланкин, в котором Али должны были доставить домой. Пока носильщики спокойно и уверенно шагали по улицам Бухары, Али предавался раздумьям. Рана, которую нанесла ему странная женщина, все еще болела. Кем она была? Знахаркой? Вполне возможно. При определенных условиях. Но врачом быть не могла.

Когда, наконец, Али оказался в уюте, тишине и покое собственного дома, он послал за рассыльным, которому поручил добыть всю имеющуюся в Бухаре и округе информацию об обычаях и нравах в Германии и доставить ему. Может быть, таким образом он больше узнает об этой женщине.

Ахмад аль-Жахркун стоял в опочивальне эмира и, наморщив лоб, рассматривал творение своего повелителя. Нух II распорядился все тщательно подготовить. Полдюжины небольших масляных ламп погрузили помещение в приглушенный свет, свежие шелковые простыни были расстелены на широком ложе, которое благоухало запахом роз и жасмина, наполненные цветами апельсинового дерева медные чаши стояли у основания кровати. Все указывало на ожидание ночи исполнения желаний, хотя Ахмаду было совершенно непонятно, какую роль во всем этом должны сыграть меховые шкуры на полу и металлические цепи на столбиках. Он задумчиво поглаживал свою чуть тронутую сединой бороду. Что задумал Нух II? Зачем ему мех и цепи?

С тех пор как Нух II ибн Мансур стал преемником своего отца – эмира Бухары, Ахмад стал его советником и доверенным лицом. Возможно, Нух II даже назвал бы его своим другом, не будь между ними столь большой разницы в положении. Они знали друг друга всю жизнь. И отец, и дед, и прадед Ахмада были советниками эмиров. С самого начала существования эмирата Бухары многие господствующие фамилии восходили на трон, и поздно или рано им на смену приходили другие. Но на протяжении почти трех столетий советниками эмиров были славные представители династии Жахркун. Конечно, они испытали на себе и зависть, и недоброжелательность со стороны других. Злые языки утверждали, что именно они правят Бухарой и потому заслуживают изгнания из города. Аллах, к счастью, хранил семью Жахркун; авторитет ее возрастал, богатство увеличивалось год от года, а беды и горести обходили стороной. И никто в Бухаре уже не мог себе представить трон, рядом с которым не находился бы представитель семейства Жахркун.

Поэтому было совсем неудивительно, что мальчики-одногодки Нух II и Ахмад росли и воспитывались вместе до тех самых пор, пока не стали взрослыми. Они обучались скакать на лошадях и охотиться, делились первыми опытами любви. Ахмад знал Нуха II чуть ли не лучше самого себя. Он умел обуздать нетерпение и несдержанность повелителя и за много-много лет не раз уберегал его от совершения необдуманных поступков. Часто Ахмад угадывал мысли Нуха задолго до того, как тот их высказывал. Но что задумал эмир осуществить сегодня вечером, понять даже ему было не под силу.

Открылась дверь, и вошел Нух П.

– Восхитительно! – воскликнул он, потирая в предвкушении руки, как маленький мальчишка.

– Да, мой повелитель, похоже, все предусмотрено для проведения ночи радости, – вкрадчиво сказал Ахмад. – Но позвольте задать один вопрос: для чего понадобились меховые шкуры и цепи?

– Мне подумалось, что это больше будет соответствовать запросам женщины с золотыми волосами, чем шелковые простыни.

– Женщины с золотыми волосами? – спросил Ахмад и с трудом подавил в себе отвращение. – Не о той ли рабыне с Севера вы говорите, что приобрели совсем недавно?

– Ну, по моим соображениям, я купил ее уже давно. Ты абсолютно прав, Ахмад, речь идет именно о ней.

– Но ее еще раз надо осмотреть. Али аль-Хусейн…

– Он осмотрел ее несколько часов назад и заверил меня в том, что она совершенно здорова, – резко возразил эмир. – Я больше не намерен ждать. Я купил ее не для того, чтобы она разгуливала в моем саду. У тебя есть возражения?

Ахмад лукавил. Он знал обо всем, что происходит во дворце. И то, что визит врача прошел без его ведома, было непростительным. Ахмад сначала сам хотел поговорить с врачом относительно той рабыни и уж, вне всякого сомнения, сумел бы привести дюжину причин, чтобы обосновать невозможность близкого общения Нуха II с ней.

Начать хотя бы с того, что никто не знал, откуда она родом и как появилась здесь. В ее взгляде было что-то мужское. Другой причиной была Фатьма. Она была первой женой эмира до тех пор, пока не появилась молодая, прекрасная, беззаботная Мирват и Нух II не назвал ее своей любимой женой. Чувствуя себя обиженной и обделенной, Фатьма рвала и метала. И именно предстоящую ночь, Ахмад знал это точно, Нух II должен был провести с ней.

– Прошу прощения, мой повелитель, – осторожно начал Ахмад. Нух не терпел возражений, но этого нельзя было оставить без внимания. – Сегодняшней ночью вы призвали к себе Фатьму. И я прошу вас, мой господин, сдержать слово.

– О Аллах! Почему я должен сделать это? – рассерженно воскликнул Нух II. – Разве я не эмир Бухары? Или мои слово и повеление не закон для всего города? Что может сказать мне женщина? Если Фатьма хочет прийти, пусть приходит завтра. Сегодня я хочу провести ночь с рабыней с Севера.

– Ну, господин, если вы этого желаете, то я пойду и обсужу ситуацию с Фатьмой лично, – возразил Ахмад. – Это будет, безусловно, лучше, чем сообщение через посыльного. Могу надеяться лишь на то, что она поймет все правильно.

– Что ты хочешь этим сказать, Ахмад?

Тот пожал плечами.

– Вы знаете Фатьму, мой господин. Она страшно недовольна, что Мирват заняла ее место, и уж точно не станет радоваться, когда ее права будут попраны какой-то рабыней.

Нух II задумчиво поглаживал бороду.

– Как ты думаешь, что может прийти ей в голову?

Ахмад сделал глубокий выдох и воздел руки к небу.

– О мой повелитель! Об этом ведает один Аллах! Вспомните поговорку: «Разочарованная женщина подобна демону»; она способна совершить самый злой поступок. А Фатьма в гареме все еще имеет большое влияние…

Нух II в нетерпении стал ходить по комнате взад и вперед. Ахмад спокойно и отрешенно ждал; его внутренний голос просил Аллаха, чтобы тот дал эмиру разум принять верное решение.

– Ну хорошо! – в ярости наконец-то вскричал Нух II. – Сегодня ночью Фатьма будет у меня!

Ахмад вздохнул с облегчением и воздал хвалу небу. Вообще-то он знал, какое решение примет Нух И. Эмир мог быть неуправляемым, падким на развлечения, временами вспыльчивым, но глупым он не был никогда.

– Это мудрое решение, мой повелитель, – сказал Ахмад и согнулся в почтительном поклоне.

– Надеюсь, – зло прошипел Нух II. – Я только называюсь повелителем Бухары, а на самом деле всего-навсего раб гарема, находящегося во власти интриг, козней и желаний своих баб. Скажу тебе, Ахмад, если бы у меня было право выбора, я бы поменялся местами со своим конюхом. У него всего одна жена.

– Понимаю вас, мой повелитель, но…

– Я знаю, у меня нет выбора, – воскликнул Нух II. – Беспорядки и волнения в гареме – самое страшное, что может случиться в доме господина. И эта ночь с рабыней очень дорого могла бы мне обойтись. Учитывая все обстоятельства, я должен быть благодарен тебе, Ахмад. Ты предостерег меня от ошибки и предотвратил, возможно, самое худшее. Ступай приведи ко мне Фатьму.

Ахмад поклонился и покинул опочивальню. Прикрывая дверь, он слышал, как в бешенстве Нух II пнул ногой медное блюдо и оно загрохотало на всю комнату.

Ахмад был доволен. Еще издалека он заметил загадочную женщину варварского дикого Севера. Ее необходимо держать под наблюдением. Уж он постарается использовать для этого все свои связи. И, возможно, найдет способ, как убедить Нуха отправить эту женщину туда, откуда она появилась, – в пустыню.

Ахмад прошел в рабочий кабинет и закрыл за собой дверь. Он жил в роскошном уютном доме, которым вот уже несколько поколений владела семья Жахркун. Однако в многочисленных комнатах появлялся редко. В основном уединялся в кабинете. Это было место отдохновения души и тела Ахмада. Но даже отсюда он неусыпно следил за всем происходящим во дворце.

Ахмад сел на банкетку и придвинул к себе низкий столик. Открыл ларец из эбенового дерева и достал перо, чернила и небольшой лист бумаги. Быстро написал на нем что-то, свернул, вложил в маленькую золотую трубочку и открыл оконную решетку.

Воркование голубей стало громче, стоило им только увидеть своего господина. Не боясь, они тыкались головами в его руки. Ахмад гладил птиц по белоснежному оперению и улыбался. Но не они, его бесценные любимцы, должны были сослужить ему службу. Ахмад взял в руки незаметного, с серым оперением, голубя, наподобие тех, что в Бухаре гнездятся на крышах домов и куполах мечетей, и ловкими движениями прочно привязал трубочку к лапке.

– Так, малыш, будь очень осторожен, – прошептал он птице и нежно погладил по оперению. – Ну, лети, лети к своему господину!

Подбросил голубя в воздух и завороженно следил, как тот поднимался все выше и выше, сделал несколько кругов над куполами, развернулся и полетел на запад.

– Аллах тебе в помощь, – пробормотал Ахмад.

Он любил голубей, как детей, и всегда беспокоился об их благополучии. Даже за этого чужого голубя он чувствовал ответственность. А вдруг тот угодит в лапы сокола? Или, того не лучше, – в руки человека? В Бухаре было достаточно охотников за голубями. Эти люди варят их и готовят из мяса паштеты. Со вздохом Ахмад закрыл решетку и отвернулся от окна.

В мыслях он вновь вернулся к Нуху II и северной женщине. С облегчением опустился на банкетку и вытянул ноги. Он сделал все, чтобы исправить свой промах, который заключался в том, что не начал следить за этой загадочной женщиной раньше. Теперь же ему ничего не оставалось, как дать ответ на письмо. Тогда он решит, как действовать дальше.

Но Фатьму ему было по-настоящему жалко. Бедная женщина! Ведь она ни о чем не догадывается, а Нух II, без сомнения, сорвет на ней зло. И сегодняшняя ночь не принесет ей наслаждения.

VIII

На следующий день Мирват и Беатриче договорились встретиться в купальне. Великолепно оборудованная, она могла дать фору многим подобным заведениям XX века, но предназначалась лишь для женщин эмира. Купальня нужна была им не только для поддержания чистоты тела, релаксации и ухода за внешностью – она служила местом встреч. После утренней молитвы сюда приходили все женщины гарема, кроме Зекирех. Здесь обсуждались последние новости, сплетни и пересуды. Служанки предлагали всевозможные лакомства и свежевыжатый сок. Здесь выставляли себя напоказ, высказывали свое мнение о других, подмечая любой изъян соперницы и раздавая колкие комплименты. Женщины наслаждались приятной водой с запахом роз и соцветий апельсинов, а служанки обрабатывали им ногти, накладывали на лицо маски и натирали кожу душистыми маслами.

Но, честно говоря, забота о красоте была лишь поводом для встречи в купальне – настоящем поле боя, где женщины заключали союз за или против друг друга и вели хоть и бескровные, но довольно сильно травмирующие войны.

Когда Беатриче вошла в вестибюль купальни, где женщины снимали одежду, он был пуст. По разложенным на деревянных скамейках платьям и украшениям она поняла, что Мирват еще не пришла. Беатриче не нравилось входить одной в круглый зал со скамьями для массажа. Еще с детских лет, живя в Гамбурге, она старалась избегать посещений плавательных бассейнов и подобных им заведений. Она не желала представать перед публикой в купальнике. Здесь же ей приходилось раздеваться донага. Каждый раз, когда она заходила в бассейн, ей казалось, что другие женщины с презрением таращатся на нее. Их разговоры тут же прекращались, и хотя бы одна из них, прикрыв ладонью рот, начинала смеяться. Но когда ее сопровождала Мирват, она чувствовала себя увереннее и времяпрепровождение в купальне даже доставляло ей удовольствие.

Большую роль, конечно, играло то, что Мирват носила высокий титул любимой жены эмира, но была и другая причина. Мирват обладала развитым чувством собственного достоинства и грацией, которой Беатриче могла лишь завидовать. Ее фигура была хороша не только по меркам Востока, а длинные, немного волнистые густые волосы блестели, как полированное эбеновое дерево. Кожа, гладкая, с легким блеском, не имела ни малейшего изъяна, а улыбка открывала ряд белых, идеальных зубов. Даже в XXI веке Мирват являла бы собой образец чистой красоты – здесь же, в эпоху неразвитой стоматологии и отсутствия пластической хирургии, она казалась просто богиней. Где бы она ни появилась – сразу приковывала к себе взгляды.

Беатриче решила дождаться Мирват в вестибюле. Подчеркнуто медленно она снимала с себя одежду, тщательно прятала в складках платьев украшения, при этом внимательно рассматривая декорированные мозаикой стены. Зекирех рассказывала, что по религиозным соображениям не приветствовалось изображение растений, зверей и людей, и Беатриче приходилось лишь поражаться неисчерпаемой фантазии художников, изобретавших все новые и новые узоры. Во всем дворце, который от пола до самого потолка был украшен мозаикой, она не нашла и двух одинаковых орнаментов.

Дверь отворилась. Вошла Мирват в добром расположении духа.

– Доброе утро, Беатриче. Почему ты еще не в купальне?

– Я рассматривала мозаику, – ответила та. – Ты заметила, как она великолепна?

Мирват, которая уже начала раздеваться, мельком взглянула на стену и равнодушно пожала плечами.

– Ты хочешь, чтобы я поверила, что ты сидишь здесь и с интересом обозреваешь стены, в то время как за этой дверью тебя ждут ловкие руки служанки и душистая вода? – Мирват смеялась, покачивая головой. – Ты правда странная, Беатриче.

Беатриче насторожилась. Мирват, безусловно, обожала купальню и могла наслаждаться в ней часами, но сегодня она была какой-то иной, радостно возбужденной, будто находилась в ожидании важного события.

– Что-то случилось, Мирват? – спросила Беатриче.

Мирват не ответила, лишь сняла свои многочисленные браслеты и положила их на платье.

– Ты идешь со мной или дальше будешь рассматривать стены? – поддразнила она Беатриче и направилась к двери купальни.

– Нет, нет, уже иду. – Беатриче поднялась со скамьи и последовала за подругой.

В круглом зале купальни царила обычная атмосфера. В большом наполненном горячей водой бассейне купалось с полдюжины женщин, вокруг клубился пар, делавший их очертания едва различимыми. Некоторые сидели на бортике бассейна меньшего размера, с прохладной водой, и болтали ногами. Служанки сновали по мраморному залу и подавали женщинам чистые полотенца. Все смеялись над шутками Ямбалы – очень юной темнокожей рабыни, которой особенно хорошо удавалось пародировать евнухов, причем не только их мимику и жесты, но даже любимые выражения. У девушки, несомненно, был талант. Женщины визжали от удовольствия.

Беатриче наслаждалась горячей водой, которая доходила ей до плеч. Она облокотилась на стену бассейна и стала наблюдать за Ямбалой. Мирват между тем не торопилась окунаться. Она накинула на плечи полотенце, села на бортик бассейна, свесив ноги в воду, и с наслаждением выпила бокал гранатового сока. И так смеялась над проделками Ямбалы, что, если бы Беатриче не удержала ее, упала бы в бассейн.

Та как раз начала изображать Юсуфа, как вдруг все, будто по команде, смолкли.

Беатриче была крайне удивлена, что малышка прекратила представление. Когда же она наконец посмотрела на дверь, куда одновременно воззрились тридцать пар глаз, то чуть не вскрикнула от испуга. В дверях стояла Фатьма. Но как она выглядела!

Ее руки, ноги и живот были сплошь покрыты синяками, жуткий голубоватый кровоподтек величиной с мужской кулак красовался на правой половине лица.

Беатриче закусила губу. Ей было стыдно за то, что она, как другие, уставилась на бедную, измученную женщину. И хотя Фатьма должна была чувствовать себя как на арене цирка, по ней этого нельзя было заметить. Своенравно и упрямо глядя на окружающих, медленно, с высоко поднятой головой она пересекла зал, и все увидели ее спину, которая от побоев была еще безобразнее.

Фатьма не произнесла ни слова, лицо ее оставалось неподвижным, как маска. Но Беатриче видела, что каждый шаг дается ей с огромным трудом. Наконец Фатьма опустилась на скамью для массажа, самую дальнюю от двери, медленно и осторожно.

– Бедняжка! – вырвалось у Беатриче. Она хотела вскочить, чтобы помочь Фатьме, но Мирват схватила ее за руку и удержала на месте.

– Оставайся здесь, – тихо сказала она.

– Но ведь она нуждается в помощи, – возразила Беатриче. – Я врач, Мирват, и просто обязана подойти к ней. Может быть, у Фатьмы переломы. Мне нужно провести осмотр.

– Ты не должна делать этого, – энергично возразила Мирват. – Она заслужила.

Потеряв дар речи, Беатриче уставилась на подругу. Опять этот металл в голосе, эта ненависть.

– Тебе что-нибудь известно об этом? – Беатриче подскочила на месте. У нее появилось предположение, что именно по этой причине подруга так радовалась предстоящим водным процедурам. – Что произошло? Кто мог так избить Фатьму?

Мирват приподняла бровь. На ее губах играла злорадная улыбка.

– Последнюю ночь Фатьма провела с Нухом. Краем уха я слышала, что он был разозлен.

– Откуда тебе это известно?

– Мне рассказала Нирман. Утром она видела, как Юсуф уносил Фатьму в ее покои. Та даже не могла идти самостоятельно. Он вынужден был нести ее на руках.

– Значит, Нирман совершенно случайно все увидела? Значит, не так уж и долго ждала, пока она…

– Не хочешь попробовать? – прервала ее Мирват и протянула медный поднос с финиками и инжиром.

Их взгляды встретились. В темных глазах Мирват промелькнул злой огонек, от которого по спине Беатриче пробежали мурашки. Она знала, что отношения между Фатьмой и Мирват, мягко говоря, нельзя было назвать дружескими – Фатьма все еще не простила Мирват за то, что та заняла место любимой жены эмира, и потому часто обсыпала молодую соперницу колкостями, – но то, что ненависть Мирват была столь сильна, даже не догадывалась. Надо было, наверное, прожить в гареме немало лет, чтобы разобраться в сложной структуре взаимоотношений.

Беатриче молча взяла финик. По-видимому, большинство присутствующих в купальне женщин не считали поступок Нуха II возмутительным. Казалось, лишь некоторые искренне сожалели о случившемся с Фатьмой. Были и такие, что реагировали на это иронической усмешкой, будто Фатьма сама себе разукрасила тело синяками и кровоподтеками. Может быть, Мирват была права, но Беатриче не могла понять ситуацию до конца и всем сердцем желала в этот момент оставаться чужеземкой. Она никак не хотела согласиться с тем, что мужчина мог безнаказанно избить женщину.

Между тем Ямбала опять принялась за свои шуточки. Женщины смеялись, от души хлопали в ладоши, как будто ничего не случилось. Громче всех смеялась Мирват. Беатриче взглянула на подругу; у той от смеха катились по щекам слезы. Не хотела бы она иметь такого врага.

Когда Беатриче и Мирват покинули купальню, солнце было уже в зените. Через зарешеченные окна гарема они могли видеть сад. Казалось, цветы и деревья все время меняли очертания. Не ощущалось даже легкого дуновения ветерка. Беатриче радовалась, что в жару можно было не покидать дворец. Здесь господствовала приятная прохлада. После продолжительного массажа с маслом мяты в купальне она ощущала приятное чувство свежести.

– Какие планы у тебя на сегодня? – спросила Мирват.

Беатриче чуть помедлила с ответом. Вообще-то ничем конкретным она заниматься не думала. Но случившееся с Фатьмой не давало ей покоя, и во время полуденного сна Беатриче хотела навестить бедняжку, чтобы осмотреть ее. Возможно, она смогла бы облегчить страдания. Но Мирват совсем не обязательно знать об этом.

– Знаешь, я устала и хочу прилечь, – медленно ответила Беатриче. – Служанка сделала мне хороший массаж, и я чувствую себя так, будто по мне прошел караван верблюдов.

Улыбка скользнула по лицу Мирват.

– Жаль, мы могли бы вместе попить кофе.

– Да, действительно жаль, – ответила Беатриче. – Давай перенесем это на утро завтрашнего дня.

– Ну завтра так завтра. Доброго сна, Беатриче.

Наморщив лоб, Беатриче смотрела вслед быстро удаляющейся подруге. Подозревает ли Мирват что-то? А если и так, что ей с этого? Визит к Фатьме – ее личное дело.

Беатриче уже переодевалась в своей комнате, чтобы пойти к Фатьме, как в дверь тихо постучали. Жасмины не было, и Беатриче открыла сама. Перед ней стояла Ханнах, служанка Зекирех.

– Простите, госпожа. Зекирех послала меня…

Зекирех!.. У Беатриче тревожно забилось сердце. Неужели самочувствие пожилой женщины ухудшилось настолько, что та сама уже не может прийти? Надо надеяться, что нет. До сих пор Беатриче не подобрала еще болеутоляющие средства, которые смогли бы облегчить ее страдания.

– Она плохо себя чувствует?

По лицу служанки, на котором жизнь оставила глубокие отметины, едва проскользнула нежная улыбка. Независимо от того, что говорили про Зекирех во дворце, Ханнах всегда оставалась верной своей госпоже. Было заметно, что она любила эту женщину с тяжелым, неуживчивым характером.

– Моя госпожа слаба и чувствует себя соответственно возрасту. Она поручила мне передать вам привет и сказать, что уже пора. Я должна проводить вас к Замире.

Ханнах пояснила, что Зекирех все предусмотрела: отослала служанок по делам и выбрала удобный момент – когда женщины и евнухи отдыхают после обеда.

– Идемте, госпожа! – торопила Беатриче служанка. – Надо спешить, у нас не так много времени.

Ханнах открыла дверь, посмотрела, нет ли кого в коридоре, и, убедившись в том, что он пуст, прошептала:

– Тихо! Мы должны пройти незамеченными.

Беатриче последовала по пустынным лабиринтам дворца за служанкой, вверх и вниз по лестницам, через такие уголки, о которых Беатриче и не подозревала. Вскоре они остановились перед вазой в рост человека.

Ханнах поспешно осмотрелась вокруг, достала из рукава ржавый ключ и зашла за вазу. И только тогда Беатриче заметила небольшую дверь, украшенную мозаикой из цветных камней. Служанка вынула один из маленьких камешков и вставила ключ в образовавшееся отверстие.

Беатриче поразилась тому, как бесшумно открылась дверь. Очевидно, ею пользовались намного чаще, чем казалось на первый взгляд. Они вошли внутрь. По другую сторону двери стояла невыносимая жара. Очевидно, было не менее сорока градусов, так как на лбу у нее сразу появились маленькие капельки пота. С этой стороны дверь прикрывал куст гибискуса, сквозь ветви которого Беатриче увидела маленький пруд, возле которого они с Мирват особенно любили, сидя на скамье, проводить время и который находился в тридцати минутах ходьбы от дворца, в самом отдаленном уголке сада. Какими потайными путями вела ее служанка, неизвестно, но дошли они очень быстро. Ханнах прикрыла дверь и поспешила дальше.

Беатриче узнала узкую дорожку, пролегавшую через густой кустарник за беседками. Здесь все было ей знакомо, в этих местах она гуляла каждый вечер. Скоро дорожка оборвалась перед какой-то стеной. Беатриче посмотрела вокруг и поняла, что они находятся возле фонтана в конце сада. Он был выложен из кирпича и отделан мрамором, струи воды стекали в полукруглый бассейн. Беатриче рукавом отерла пот со лба. Даже в легком шелковом платье она чувствовала себя как в духовом шкафу.

– Ханнах, почему…?

– Тихо! – прошептала служанка и приложила к губам палец. – Нас могут услышать.

Ханнах прощупывала камни ступеней лестницы. Что это значит? У Беатриче от удивления глаза полезли на лоб, когда неожиданно под давлением руки Ханнах часть стены отодвинулась и образовалась узкая щель. Не веря себе самой, она покачала головой. Уж не тронулась ли она умом по причине убийственной жары?

– Идите за мной, госпожа, – шепнула Ханах и исчезла в темноте.

Когда Беатриче протиснулась сквозь узкую щель, ей пришлось удивиться снова. За дверью находилась маленькая, не больше четырех квадратных метров, каморка без окон. Ханнах уже зажгла масляную лампу, и Беатриче могла осмотреться, в то время как служанка с помощью деревянного рычага закрывала щель. Воздух в каморке был спертым, но пол чистым, и по следам – царапинам на каменных плитах – Беатриче поняла, что тайной дверью пользовались часто.

– Где мы? И что это за комната?

– Этот потайной путь известен во дворце лишь немногим. Он служит для обеспечения безопасности эмира и его кровных родственников, – с готовностью пояснила Ханнах. – Наш повелитель Нух II ибн Мансур, благородный сын моей госпожи, во время опасности может этим путем незаметно покинуть дворец. – Ханнах указала на нишу. – Там, в ларе, хранятся скромная одежда, деньги и продукты питания. В считанные секунды Нух II ибн Мансур превратится в обычного жителя Бухары, и ему несложно будет затеряться на улочках города. А если со временем, да будет на то воля Аллаха, у него появится наследник, Нух II поделится этой тайной с его матерью, а та – с самим наследником трона, как только тот вырастет. Таким образом, преемник семьи будет находиться под защитой.

Беатриче кивнула с пониманием.

– Как я вижу, все продумано.

Ханнах пожала плечами.

– Там, где власть, – всегда интриги, госпожа. Благородный сын Зекирех постоянно думает о том, что его с семьей могут свергнуть, – сказала служанка так, будто это было само собой разумеющимся. Она протянула Беатриче узелок, который прятала в складках платья. – Я прихватила с собой пару платьев. Переоденьтесь, пожалуйста.

Беатриче развязала узелок. Там были убогие, все в пятнах, платья, местами побитые молью. Они напомнили ей те, которые она видела на женщинах в тюрьме. Кончиками пальцев она взяла тряпье и с отвращением стала его рассматривать.

– Ты уверена, что в них нет вшей и я не подцеплю проказу?

– Не беспокойтесь, госпожа, – ответила Ханнах. – Платья хоть и выглядят убого, но чистые. Моя госпожа надевает такие же, когда хочет навестить Замиру. В таком наряде никто не сможет узнать нас на улицах Бухары.

Беатриче нехотя надела на себя эти тряпки. Ханнах протянула ей плетеную корзину и другую взяла сама. Потом привела в действие рычаг, и в стене образовалась еще одна щель.

– Выходите, госпожа, – сказала Ханнах и потушила лампу. Беатриче сделала шаг на улицу и оказалась в окружении деревьев. Солнце стояло высоко. За спиной возвышалась стена дворца, перед которым простиралась площадь, вымощенная выщербленными камнями. Вокруг никого, лишь какая-то серая кошка не спеша пересекла площадь и прошмыгнула за угол.

– Где мы, Ханнах? – спросила Беатриче служанку, которая в это время закрывала потайную дверь.

– В центре Бухары, – ответила та и еще тщательнее прикрыла лицо платком. Возьмите свою корзину, госпожа. Каждый, кто нас увидит, должен поверить, что на его пути попались две бедные женщины, которые, купив хлеб на рынке, несут его домой.

Они перешли площадь и направились дальше по узкому переулку. Между домами было не столь жарко, но по спине Беатриче струился пот. Уже через несколько шагов нижняя рубашка прилипла к телу, и она радовалась тому, что переоделась в это тряпье из дешевого хлопка. В одежде из прозрачных легких тканей, какую обычно надевали женщины гарема, выходя в свет, здесь при такой убийственной жаре можно было просто задохнуться.

По пути им попалось лишь несколько человек. У некоторых домов сидели пожилые мужчины, беседовавшие друг с другом, луща при этом тыквенные семечки. Куда-то торопились женщины с корзинами, в которых лежали белье, хлеб, фрукты или дрова. Два маленьких мальчика гнали перед собой тощих серых от пыли коз. То были обычные будни средневекового арабского города.

Беатриче уже и не помнила, когда в последний раз покидала дворец. Однажды ей и пяти другим женщинам было позволено в сопровождении восьми евнухов совершить небольшой «променад» по Бухаре, но в паранджах и под присмотром охраны, которую по приказу эмира выставили по обеим сторонам улицы, где пролегал их маршрут. Кроме торговцев, предлагавших свои товары, вокруг не было ни души. Беатриче показалось, что и торговцы были всего-навсего статистами в этом подстроенном спектакле – евнухи либо солдаты лейб-гвардии его величества Нуха II. Теперь же она видела настоящую действительность.

Чем дальше Ханнах и Беатриче уходили от дворца, тем неприметнее становились окружавшие их дома, и наконец они попали в квартал, который даже при очень большом желании сложно было не назвать трущобой. Строения совсем покосились, а оконные ставни были залатаны досками или отсутствовали вообще.

Переулочки были такими узкими, что Беатриче при ходьбе то и дело плечами задевала стены домов. Невымощенные тротуары представляли собой плотно утоптанную землю желтоватого цвета, и в тех местах, куда женщины выплескивали воду при стирке белья и содержимое горшков, образовалась скользкая, жидкая грязь. Пахло мочой и разлагающимися пищевыми отходами.

У входов в дома лежали закутанные в грязное тряпье существа и спали; казалось, рои мух, кружащиеся над ними, не доставляли им никаких неприятностей. Беатриче увидела мужчину, ноги которого были ампутированы по колено. Он с трудом продвигался вперед на обрубках, обмотанных тряпками, опираясь на костыль, сколоченный из нескольких палок. Когда Ханнах и Беатриче поровнялись с ним, он протянул вперед руки, прося подать милостыню – хлеб или деньги.

Беатриче, скрывая стыд, отвернулась. Одежда, которая была сейчас на ней, казалась ей бедной. В глазах же этого человека они были женщинами с хорошим достатком.

Через квартал два истощенных ребенка сражались с собакой, покрытой струпьями, пытаясь у нее что-то отнять. Беатриче предположила, что борьба шла из-за чего-то съедобного. Мальчишки отчаянно махали большими деревянными палками, но собака, лишившись в былых боях уха и глаза, ожесточенно защищала свою добычу. Рыча и оскалив зубы, она кидалась на них. И лишь когда приблизились Ханнах и Беатриче, все бросились врассыпную, оставив предмет спора – наполовину сгнившую овечью голову – лежать на земле.

Беатриче затошнило. Она уже так долго наслаждалась шикарной жизнью во дворце, что забыла о существовании бедных, обездоленных людей за его стенами. В то время как она ежедневно потребляла свежайшую изысканнейшую пищу, здесь дети дрались с собакой за несъедобные отходы с помойки. Но Ханнах не дала ей времени на такого рода размышления, нетерпеливо дернув за рукав.

– Идемте, госпожа, – прошептала она совсем тихо, чтобы ее никто не мог услышать. – Мы уже почти пришли, но надо поторопиться.

Когда Беатриче вслед за Ханнах свернула в какой-то узкий проулок, она услышала, как сзади возобновилась битва вышедших из своего укрытия детей и собаки за голову овцы.

Узкие, покосившиеся дома устремились навстречу обеим путницам, будто хотели обрушиться на них. Возле некоторых вплотную прилегающих друг к другу входов стояли женщины. Не обращая внимания на Ханнах и Беатриче, они беседовали, звеня дешевыми медными украшениями на руках и ногах.

– Это здесь, – сказала Ханнах и указала на вход. – Тут живет Замира.

Дом был, пожалуй, самым дряхлым из тех, что видела в своей жизни Беатриче. Цемент, казалось, давно уже не скреплял камней, они просто лежали друг на друге. Двери и оконные ставни отсутствовали вовсе, все проемы были завешаны либо грязными простынями, либо побитыми молью старыми коврами.

– И сюда приходит Зекирех? – не веря спросила Беатриче.

– Конечно, госпожа, – с улыбкой ответила Ханнах. – Приходит постоянно, не реже одного раза в месяц. И я провожаю ее сюда вот уже более тридцати лет.

Ханнах приподняла грязное покрывало, за которым обнаружилась дверь, и они вошли в помещение. Беатриче осторожно, с неохотой последовала за ней. Вонь, которая ударила в нос, была едва переносимой. Она являла собой смесь всех возможных испарений человеческого тела, гниющих отходов, плесневелой древесины и разлагающейся падали.

«Если мне и суждено заразиться чумой, – подумала Беатриче, – то это произойдет здесь». – И в ужасе передернула плечами.

– А где же Замира? – спросила она, непроизвольно переходя на шепот, боясь, что любой громкий звук приведет к обрушению покосившихся стен.

– Имейте терпение, госпожа, – тоже прошептала в ответ Ханнах, – скоро вы увидите ее.

Они прошли через весь дом, мимо комнат, откуда доносились детский крик и женские голоса. Наконец остановились в каком-то маленьком закутке, завешанном ковром. Ханнах трижды ударила палкой, которая стояла тут же, прислоненная к стене, о пол. Пока они ожидали, Беатриче рассматривала старый, потертый ковер во всю стену. Несмотря на его состояние, краски сохранили свою яркость. На нем было изображено древо жизни, излюбленный символ арабского мира. Необычным было то, что мастер очень детально, вопреки мусульманским традициям, запечатлел дерево. Птицы на его ветвях выглядели настолько достоверно, что Беатриче не удивилась, если бы вдруг услышала их щебет и увидела, как они слетают с веток. Она не могла представить себе, каким образом бесценное произведение талантливого ткача оказалось в этом убогом доме.

Ковер шелохнулся, и женщина не старше тридцати лет вышла из помещения, скрывавшегося за ним. Одежда ее, чистая и дорогая, смотрелась весьма странно на фоне зловония и разрухи. Правда, отдельные детали платья по цвету, фактуре ткани и покрою не очень гармонировали друг с другом. Многочисленные золотые браслеты украшали ее руки и ноги и придавали ей, несмотря на полноту, грациозность танцовщицы. С угрюмым выражением лица она оценивающе осмотрела Беатриче и Ханнах с головы до ног.

– Что вам надо? – спросила женщина, не пытаясь даже проявлять дружелюбия.

– Хотим поговорить с Замирой, – неожиданно смело ответила Ханнах.

Беатриче подметила, что служанка, сознательно или подсознательно, говорила таким тоном, каким Зекирех отдавала свои приказания. Но женщину, что стояла перед ними, нелегко было сбить с толку.

– Замира не хочет говорить с вами, – резко возразила она. – Убирайтесь!

– Замира ждет нас, – быстро возразила Ханнах. – Мы вознаградим ее за труды, а значит, и тебя тоже.

Женщина мрачно уставилась на нее.

– А чем?

С уверенным победным смехом картежницы, выбросившей на столик свой лучший козырь, Ханнах вытащила маленький кожаный мешочек.

– Смотри сама!

Женщина проворно схватила мешочек и высыпала содержимое на ладонь. Золотые монеты заблестели во мраке. Она что-то пробурчала себе под нос, явно довольная.

– Посмотрю, что я смогу для вас сделать. Ждите здесь…

– Кто эта женщина, Ханнах? – спросила Беатриче, когда та скрылась за ковром. – Почему мы не можем сами пойти к Замире, если хотим поговорить с ней? И Зекирех всякий раз должна ждать, когда ее допустят? Почему…

– Тише, – испуганно прошептала Ханнах. – Они могут услышать нас.

– Зачем нам нужна эта Замира?

– Замира обладает большой властью, госпожа. Ходят слухи, что даже благородный Нух II советуется с ней. Конечно, сам не приходит, но посылает женщину… – Ханнах немного помолчала. – Плохо, когда Замира бывает недовольна.

Беатриче вздохнула. Ждать им пришлось довольно долго, и ей представилась прекрасная возможность рассмотреть все прелести распада, царившие тут. Она обнаружила два отверстия в стене, настолько больших, что мыши или даже крысы могли свободно пролезать сквозь них. Как раз из одного сейчас торчал толстый голый хвост. Крысы! Беатриче содрогнулась от ужаса всем телом. Она терпеть не могла этих грызунов. Даже при взгляде на довольно симпатичных лабораторных крыс она ни на секунду не забывала о том, что их собратья были переносчиками заболеваний, которые поражали людей в Средние века.

Мимо нее промчалась целая орда детишек. Сколько же людей здесь проживает? Пятьдесят? Или больше?

Теперь Беатриче поняла, почему в средневековых городах так быстро распространялись эпидемии. Одного заболевшего чумой человека в подобном доме было достаточно, чтобы превратить Бухару в анатомический театр и унести жизни половины населения.

Беатриче пришла в ужас. Мысль о возможности очутиться во власти заболевания, которое в XXI веке считалось побежденным медициной, казалась непереносимой. Но так ли уж она беспомощна? Конечно, у нее под рукой нет современного медицинского оборудования, но зато она обладает знаниями. И эти знания помогут ей оказывать помощь намного эффективнее, чем такие врачи, как Али, которые ничего или почти ничего не знают о причинах многих заболеваний.

При этих мыслях Беатриче выпрямилась, расправила плечи, сердце ее забилось чаще. Почему она до сих пор не додумалась ознакомиться с методами нетрадиционной медицины, основанными на травяной терапии и народных средствах? Некоторые из них вполне могли бы заменить современные лекарства.

– Вы, обе, идите сюда! – Голос полной женщины прервал раздумья Беатриче. – Замира соблаговолила выслушать вас!

– Что, и меня тоже?

Ханнах от испуга вытаращила глаза.

– Да, и тебя тоже.

– Но я…

– Замира хочет видеть вас обеих! Или ты осмелишься не выполнить желание Замиры?

Казалось, угрожающий голос женщины вконец напугал бедную Ханнах. Беатриче, правда, не могла понять, чего она так страшится. Служанка задрожала всем телом.

– Ты до сих пор ни разу не видела Замиру? – тихо спросила Беатриче, когда они, приподняв ковер, направились за женщиной по узкому мрачному проходу.

Ханнах покачала головой.

– Нет, госпожа. Всякий раз, когда Зекирех навещает Замиру, она оставляет меня ждать перед ковром.

– Не бойся, – сказала Беатриче и взяла служанку за руку. – Зекирех не стала бы так часто обращаться к этой Замире, если бы та была столь опасной. Поверь мне, она нас не съест.

Однако, когда через некоторое время они вошли за полной женщиной в комнату и увидели Замиру, Беатриче уже не была уверена в этом.

Их глазам открылась картина, подобная мифологическому сну о подземном духе, – помещение с низким потолком, без окон, с черными закопченными стенами, которое больше походило на грот, жуткое логово, убежище ведьмы. Беатриче как вкопанная остановилась на пороге и во все глаза глядела на существо, восседавшее, как на троне, на горе подушек в углу помещения. Горящие свечи, воск которых капал на пол, кальяны, странные статуи, различные корзины и емкости стояли везде, как будто пол у ее ног был алтарем, куда приверженцы некого тайного культа подносили жертвенные приношения. Сказать, что перед Беатриче была женщина неописуемо уродливая, – значит не сказать ничего. Обрюзгшая и одутловатая, она представляла собой бесформенную массу из кожи, жира и мяса. Остриженная налысо голова была покрыта большим количеством пигментных пятен. Женщина восседала на подушках как жирная, скользкая жаба или как паук в своей паутине, откормленный многочисленными жертвами, по неосторожности отважившимися появиться вблизи этого чудовища. У Беатриче появилось желание развернуться и уйти. И Зекирех воспринимала ее всерьез? И ради этой жабы Ханнах тащила Беатриче через полгорода? Неужели это была та самая Замира, обладающая такой мудростью, что даже династические семьи просили у нее совета?

– Да, да, поверь глазам своим, я Замира. Знания и мудрость с трудом определяются с первого взгляда, – произнесла женщина, как будто прочитала мысли Беатриче. – Подойди же сюда, так будет легче разговаривать.

Голос женщины был глубоким и насыщенным и обволакивал Беатриче словно бархат. Долго не раздумывая, она подошла ближе и в тот же момент испугалась за себя.

Какие-то чары исходили от этого голоса, которым не было сил противостоять. Возможно, этот голос пошлет ее на верную смерть, и она безвольно выполнит приказание.

– Видишь, это совсем нетрудно, – сказала Замира и рассмеялась.

Если и есть на свете смех, который в состоянии объять человека со всех сторон, то это был он. С каждой секундой Беатриче чувствовала себя все увереннее и безопаснее. Кажется, эта женщина не так уж отвратительна. Неужели она всерьез думала, что ее можно заманить своими чарами? Наверное, она по-своему прекрасна. Как добрая мать, любящая сестра и чуткая, отзывчивая подруга…

– Ну, как я вижу, твой страх прошел, – сказала Замира и рассмеялась, чем окончательно прогнала все сомнения. – Теперь можете присесть.

Казалось, что и Ханнах под воздействием чар забыла о своих опасениях. Как послушные дети, они опустились на подушки у ног Замиры.

– Видите, так намного лучше. Ну, расскажите мне, что заставило вас проделать столь долгий путь от дворца ко мне.

Ханнах открыла от удивления рот.

– А откуда…?

– Я знаю тебя. Ты часто сюда приходишь, – сказала Замира и вновь рассмеялась. – Более тридцати лет ты сопровождаешь сюда Зекирех, мать благословенного и благородного Нуха II ибн Мансура. Так что сбрасывай завесу таинственности, это просто смешно. Как тебя зовут?

– Я Ханнах, служанка Зекирех, – стесняясь собственного голоса, ответила Ханнах, и лицо ее покраснело. – А это Беатриче.

– Беатриче, – повторила Замира и довольно кивнула. – Женщина с варварского Севера, о которой говорят, что она владеет искусством врачевания, и которая спасла жизнь любимой жене эмира. – Она дружелюбно рассмеялась. – Рада наконец-то увидеть тебя. Я давно ждала.

– Ты ждала меня? – неожиданно вырвалось у Беатриче. – А как… откуда?..

Замира отмахнулась.

– Это длинная история, дочь моя, которую я, может быть, поведаю тебе позже. Наедине.

Она дважды хлопнула в ладоши. Вошла женщина.

– Да?

– Проводи Ханнах, Махтаб, – приказала она. – Хочу без свидетелей поговорить с этой благородной дамой.

Ханнах радостно вскочила со своей подушки, как будто она только и мечтала уйти отсюда. Но уже в следующее мгновение муки совести отразились на ее лице: страх перед Замирой боролся с ответственностью, которую она несла за жизнь Беатриче.

– Ступай, Ханнах, – сказала Беатриче и подбадривающе улыбнулась служанке. – Я должна поговорить с Замирой с глазу на глаз. Твоя помощь мне не понадобится.

Ханнах бросила на Замиру боязливый взгляд.

– Вы уверены в этом, госпожа?

– Да.

Ханнах с трудом удалось скрыть облегчение.

– Хорошо, госпожа, как вы пожелаете. Но как только понадоблюсь, зовите меня, и я тотчас же…

– Знаю. Спасибо!

Беатриче с улыбкой смотрела на служанку. Она подумала о том, что страх Ханнах велик и она вряд ли поспешит на помощь даже в том случае, если Беатриче будет кричать изо всех сил.

Она вновь обернулась к Замире. Сказочные чары продолжали свое действие. Беатриче чувствовала себя так, будто очнулась от наркоза или глубокого сна, однако все события воспринимала реально.

Она снова увидела старую, готовую вот-вот обрушиться стену, в которой копошились крысы, окаменевший от грязи пол и Замиру – никакую не волшебницу, а обычную полную женщину с кривыми желтоватыми зубами.

Ситуация была гротесковой. И почему она должна доверяться этой жирной, бесформенной Замире?

– Потому что Замира знает о том, о чем в Бухаре не знает никто.

Беатриче испуганно уставилась на нее. Почему она так ответила? Может быть, Беатриче рассуждала вслух?

– Верь во что хочешь, – продолжала Замира. – Может быть, это поможет тебе начать доверять мне.

Беатриче задумалась. А почему, собственно, нет? Почему бы ей не довериться Замире? Она могла бы почувствовать хоть какое-то облегчение, рассказав ей о странном происшествии с ней в Гамбурге. Что она при этом теряет?

– Ты ничего не теряешь, Беатриче, – сказала Замира уверенным голосом матери, утешающей испуганного ребенка. – Расскажи мне, откуда ты. Всего угадать я не могу.

– Сейчас начну! – вырвалось у Беатриче.

Старуха сумела затронуть в ее душе нужную струну. Может быть, это был всего лишь трюк, но он сработал. И против воли настроил Беатриче на разговор. – Я не знаю, откуда я.

Запинаясь, она изложила Замире все с самого начала. О пожилой женщине Ализаде, о своих приключениях в предоперационной, пробуждении в темнице работорговца и до того самого момента, когда она по географической карте определила, что находится в другом летосчислении.

Замира слушала ее молча, с полузакрытыми глазами. Тем не менее Беатриче не покидало ощущение, что старуха исподволь наблюдала за ней, оценивала своим пронизывающим взглядом и добралась-таки до самой глубины ее души. С каждой секундой в ней росло ощущение беспокойства. Лучше бы Замира смотрела ей прямо в глаза. Беатриче чувствовала себя как во время сдачи государственного экзамена. Когда она наконец закончила свое повествование, то с трудом перевела дух. Ее сердце отчаянно колотилось. Замира некоторое время молчала.

– Покажи мне камень, – сказала она наконец.

Беатриче послушно достала его из потайного кармана и вложила в большую пухлую руку Замиры. Старуха сделала ладонь лодочкой, потрогала, обстоятельно рассмотрела его, поднесла к пламени свечи.

– Хорошо, что ты пришла ко мне, – сказала она и медленно кивнула. – В Бухаре мало кто знает об этом камне. Может быть, только я одна…

– Он представляет какую-то ценность? – спросила Беатриче и на время даже забыла про свой скепсис. – Что это за камень? Откуда взялся? Как перенес меня в другое тысячелетие? Что мне сделать, чтобы…

– Терпение! Терпение! – Замира не дала ей договорить. – Все по порядку. Сначала мне нужно испытать камень. Тогда, возможно, я смогу ответить на твои вопросы.

Она зажгла в медной чаше угольки, сорвала несколько листиков из пучка трав, свисавшего с потолка, растерла в руке и бросила на тлеющие угли. Сухая зелень тут же вспыхнула пламенем, и Замира потушила его. Густой серо-голубой дым поднялся над чашей и наполнил помещение тяжелым сладковатым запахом.

– Что это за трава? – заинтересовавшись, спросила Беатриче. Запах показался ей знакомым: когда-то она застукала пациента в палате за курением. Марихуана!.. Неужели? – Это не…

– Чш-ш…! – Замира приложила палец к губам. – Не мешай. Не говори ни слова, пока я не попрошу об этом.

Старуха низко наклонилась над чашей и стала вдыхать дым.

«Ага, это на самом деле наркотик», – подумала Беатриче.

Она ощущала себя словно на некоем магическом сеансе или на чем-то подобном. Беатриче не верила в потусторонние силы. То были излюбленные мотивы мрачных криминальных романов. Для привлечения интереса к книге о них писали на обложке в аннотации. Но с другой стороны, она должна была согласиться с тем, что еще совсем недавно не верила и в возможность перемещения во времени. Где же истина? Беатриче застыла в напряженном ожидании того, что произойдет дальше.

Между тем дурманящий дым заполнил все помещение. Беатриче почувствовала, как по ее телу разливается приятное тепло. Так или почти так она и представляла себе действие наркотика.

Куда-то ушло ощущение плоти – она была легкой как перышко. И уж точно находилась не здесь – в этом помещении и в этом времени. Она была не чем иным, как воплощенной мыслью! Однако при этом не испытывала ужаса и ничего не боялась. Наоборот, ощущала полную независимость от всего материального. Настоящий призрак.

Замира подняла голову и странным потусторонним голосом начала петь на чужом языке. Ее остекленевшие глаза смотрели прямо на Беатриче, и той казалось, что этот взгляд удерживает ее, препятствует тому, чтобы она смешалась с дымом и затерялась в каких-нибудь нематериальных сферах. Радоваться этому или сердиться, она не знала, но чувствовала себя хорошо. И не хотела никаких перемен.

Замира продолжала петь и двигаться в ритм своей песне. Беатриче закрыла глаза. Все оттенки теплых, сочных красок, полные жизни и страсти, заиграли перед ней. Казалось, они исходили не от голоса Замиры, а из камня, как свежая вода из чистого источника. Беатриче открыла глаза, и лицо ее осветилось голубым светом, который излучал камень на ладони Замиры.

Старуха быстро наклонилась и вытащила какой-то короб. Подняла крышку. Изнутри вырвалась волна мрака. Беатриче охватило необъяснимое чувство страха. Казалось, холодная стальная рука схватила ее за горло и начала медленно сжимать. В этот момент Замира бросила камень в короб. Как при замедленной киносъемке, Беатриче видела кривую, которую камень описал в воздухе. Ей захотелось закричать и перехватить его. Этот великолепный, совершенный камень не должен кануть во тьме неизвестности. Ей надо воспрепятствовать этому любой ценой! Но что-то удержало ее, парализовало силу воли. Она не могла произнести ни звука и даже пошевелиться. Ей оставалось лишь безучастно наблюдать за неизбежным падением камня в темноту.

Вдруг сотни пронзительных голосов вырвались из глубины короба. В них чувствовались боль, ярость, страх смерти. Темные, черные жуки омерзительного вида, змеи, скользкие черви и огромные мохнатые пауки, сотни других отвратительных тварей в панике выскакивали из короба, чтобы в следующее мгновение с диким криком испустить дух. Их тела с шипением исчезали, оставляя после себя лишь маленькие дымящиеся кучки пепла. Из короба вдруг засиял струящийся голубой свет, и Беатриче с облегчением засмеялась. И уже не могла остановиться. Она смеялась так сильно, что из глаз потекли слезы. Камень победил.

Беатриче с удивлением огляделась вокруг. Гора подушек перед ней была пуста. Замира не восседала больше на своем месте. На дне медной чаши, присыпанные желтым песком, лежали лишь несколько остывших угольков. Наверное, Замира потушила их. Рядом стоял короб с закрытой крышкой. Может, она спала и весь этот кошмар ей просто приснился?

Замира в углу каморки хлопотала над медным котлом, висевшим над очагом. У Беатриче кружилась голова, ее бил такой озноб, что стучали зубы. На старуху же дурман не оказал никакого воздействия. А может быть, она уже привыкла к регулярному употреблению трав?

Замира налила чай в бокалы и подошла к Беатриче. Похоже, ее вес составлял не менее ста десяти килограммов. Она переваливалась при ходьбе, как откормленная утка перед убоем. И все же ее движениям, сопровождаемым звоном колокольчиков, пришитых к подолу юбки, была присуща своеобразная грация.

– Вот, выпей, – сказала Замира с дружеской улыбкой и протянула Беатриче бокал. – Это согреет тебя и вернет ясность мысли.

Беатриче послушно пригубила темную жидкость. Чай был сладким, крепким и таким горячим, что она чуть не обожгла язык. По телу разлилось тепло, голова посветлела. Но вопреки ожиданиям воспоминания о сне остались.

Замира терпеливо дождалась, пока Беатриче выпьет весь чай.

– А теперь настало время твоих вопросов, – сказала она и ободряюще улыбнулась.

Беатриче задумалась. В основном ее интересовало увиденное и пережитое под воздействием дурманящих трав. Но может ли она спрашивать об этом Замиру? Чепуха какая-то! Это было не что иное, как галлюцинации, вызванные не известным ей наркотиком. Старуха ее просто высмеет.

– Что за травы ты сжигала в чаше для окуривания? – вместо этого спросила Беатриче.

Замира засмеялась.

– Я не думаю, что это то, о чем ты на самом деле хочешь знать. Прислушайся к своему внутреннему голосу, Беатриче. А использование трав – это тайна, которая в моей семье передается из поколения в поколение, от матери к дочери. Даже если бы я захотела, то все равно бы не смогла раскрыть секрет. Задай другой вопрос.

Беатриче наморщила лоб. Ей все еще было трудно поверить, что этот фокус-покус произошел на полном серьезе. Не выставит ли она себя посмешищем перед Замирой, рассказывая о пауках и жуках? С другой стороны, разъяснение Замиры могло быть даже забавным.

– Я увидела много странного, – медленно произнесла Беатриче. – Должно быть, я была здорово одурманена, так как со мной никогда не случалось ничего подобного. Что это было?

– Видишь, ты все же разумная женщина. – Замира удовлетворенно кивнула. – Сейчас я тебе кое-что расскажу. Об этом знают немногие, и большинство считают сказкой, легендой. – Замира сложила свои пухлые руки на животе. – Мохаммед, пророк наш, будь славен Аллах, имел много детей. И был им хорошим и любящим отцом. А любимицей была дочь Фатима. Она была прекрасна лицом и телом, добродетельна, умна и горда. Высокомерие, надменность, спесь и тщеславие были ей чужды. С самого раннего детства она посвятила свою жизнь служению Аллаху. И каждому, кто смотрел на нее и слышал ее ласковый голос, казалось, что сам Аллах через эту девушку посылает на землю луч своей бесценной доброты, милосердия и сострадания.

Особенно необычными были глаза Фатимы. Большие и лучистые, они были голубыми, как небо. Она помогала своему отцу, нашему пророку, в распространении слова Божьего, и люди с радостью внимали им. Но вскоре после того, как Аллах, слава ему, в своей доброте призвал Мохаммеда к себе, верующие стали недовольны и неприветливы и начали истолковывать слово Аллаха в соответствии со своими собственными потребностями и нуждами. Они спорили и создавали группировки, не желавшие иметь друг с другом ничего общего. Они назначали себе предводителей, и каждая из партий считала, что именно она обладает мудростью Аллаха.

Фатима с печалью взирала на все происходящее. Говорят, что дождь шел всякий раз, когда она плакала, печалясь и скорбя о раздорах среди верующих. Это подточило здоровье дочери Мохаммеда и привело ее к смертному одру. Но перед тем как умереть, Фатима обратилась в своих печалях к Аллаху. Она вырвала глаз и попросила Всевышнего: пусть этот глаз вернет верующим мудрость и мир. И Аллах в своей безмерной доброте услышал ее молитву. Он превратил глаз в сапфир, столь большой, совершенный и прекрасный, какого еще не видел мир. Однако как только Аллах, да святится имя его, забрал Фатиму к себе в рай, спор между верующими разгорелся с новой силой. Каждая группировка хотела владеть глазом, чтобы добиться власти над верующими. И прежде всего над иудеями и христианами, у которых не было такой драгоценности. Когда Аллах увидел это, то разгневался на жадность и тщеславие людей. Он метнул на землю молнию, которая раскрошила сапфир на множество осколков, и разбросал их по всему свету – с тем, чтобы люди с усердием собрали эти осколки в единое целое. И только тогда, когда это удастся, они обретут мудрость и вновь объединятся. Вместе с иудеями и христианами они будут служить Аллаху, и наконец настанет мир.

Замира окончила свое повествование и погрузилась в молчание. Беатриче была очарована услышанным. Она любила восточные сказки. Они были такими яркими и впечатляющими.

– Замечательная легенда, – сказала она. – Но при чем тут я?

Замира улыбнулась.

– Ты действительно не понимаешь? – мягко спросила она. – Разве ты не видела, как этот камень изгонял тьму и уничтожал зло? Это же часть глаза. – Она перешла на благоговейный шепот. – Один из камней Фатимы.

На некоторое время Беатриче лишилась дара речи. Одно дело – прослушать увлекательную историю, получив при этом интересные сведения, и совсем другое – когда бесформенная восточная ведьма намекает, что ты сама находишься в центре событий.

С таким же успехом Замира могла сказать Беатриче, что в одну из емкостей у ее ног налита кровь Христа. Но вряд ли бы кто-нибудь в это поверил.

– Я не знаю, что сказать, – пробормотала Беатриче и смущенно покачала головой. Хотела ли Замира проверить ее или действительно верила в то, о чем говорила?

– Кому-нибудь еще ты рассказывала об этом камне?

– Никому.

– Это хорошо. – Замира удовлетворенно кивнула. – Поступай так и дальше. Это всего лишь часть камня, но в ней кроется большая сила. И на свете великое множество людей, готовых на все ради обладания этой силой.

– Думаю, что в его сверхъестественной силе можно будет убедиться тогда, когда ему удастся, преодолев тысячелетие, вернуть меня в мое время, – с горечью в голосе возразила Беатриче. – Ты, как я вижу, много знаешь об этом камне. Не можешь ли сказать, как он сделает это? Ждать мне какого-то определенного расположения планет или полнолуния?

– На эти вопросы я не могу дать ответа, – прервала ее Замира. – Найди его сама. Говорят, что сила камня дарует его хранителям возможность совершать продолжительные путешествия. И, как гласит легенда, кто сможет подтвердить это, тот раскроет тайну камней.

Беатриче испустила стон.

– Я надеялась получить от тебя совет, а ты загадываешь мне новые загадки!

– Я уже дала тебе совет. Ни с кем не говори о камне. Не доверяйся даже тем, кого называешь друзьями. Стремление к обладанию знаниями и силой, которыми наделяет камень своих владельцев, быстро превращается в зависть. А зависть способна сбить с пути истинного даже самое доброе сердце, – спокойно возразила Замира. – Но если ты так этого хочешь, я загляну в твое будущее. Может быть, увижу в нем то, что может быть тебе полезным.

Беатриче пожала плечами.

– А почему бы и нет?

– Подумай, однако, ведь знать свое будущее – тяжелое бремя. Нам, людям, не удается убежать от своей судьбы или изменить ее, и тебе придется жить с этой осведомленностью. Не каждому человеку дано нести сей нелегкий груз и при этом найти свое счастье. Ты хочешь этого?

Беатриче снова пожала плечами. Вообще-то она не верила в такие фокусы. Но вряд ли ей будет это во вред.

– Да, хочу.

Замира улыбнулась.

– Протяни руки, Беатриче.

Замира какое-то время напряженно вглядывалась в ее ладони и наконец объявила о предстоящей неизвестности, четырех мужчинах в ее жизни, серьезной опасности и больших перипетиях.

Беатриче старалась оставаться спокойной. Допустим, такие предсказания она могла бы сделать и сама – для этого лишь надо обладать здравомыслием. Большой перипетией в судьбе являлось как раз то, что она жила в другом летосчислении и чужой ей культуре.

Возможно, если верить легенде о камне Фатимы, ей грозила опасность, однако противостоять ей пока было бессмысленно. Под неизвестностью можно было понимать все что угодно – болезнь, депрессию, глубокую печаль, все зависело от интерпретации этой неизвестности и могло произойти само по себе. Единственное, что оставалось для нее загадочным, так это число четыре. Любая гадалка остерегается давать точные количественные прогнозы, чтобы ее не могли поймать на слове. Тогда почему Замира назвала это число? С другой стороны, как проверить точность этого высказывания? Если когда-либо ей доведется поинтересоваться у Замиры, куда подевался четвертый мужчина, она просто попросит Беатриче немного подождать.

Когда Беатриче вышла к Ханнах и увидела полное страха лицо служанки, ее одолели муки совести. Безусловно, она провела у Замиры намного больше времени, чем предполагала.

– Госпожа, наконец-то вы вернулись! – с облегчением воскликнула Ханнах. – А я уже начала беспокоиться о вас.

– Очень сожалею, Ханнах, – сказала в ответ Беатриче, – но я совсем забыла о времени. Успеем ли мы вовремя вернуться во дворец?

Ханнах с готовностью кивнула.

– Конечно, госпожа. Но нужно поспешить, уже поздно.

И женщины быстрым шагом направились по узким переулкам Бухары к потайному входу в стене дворца. Жара еще не спала. Чуть дыша, смертельно усталые, они, переодевшись в тайной комнате в свою одежду, поспешили к дворцу. Там все еще царила послеобеденная тишина. Никто не встретился им на пути. Беатриче вошла в свою комнату и прикрыла за собой дверь.

Был поздний вечер. Ахмад аль-Жахркун только что закончил ночную молитву и вытянулся на узкой кровати в своем кабинете, чтобы поспать пару часов, как вдруг услышал легкий шум. Ему был хорошо знаком этот звук, возникавший от хлопанья крыльев. Подражая воркованию, Ахмад подозвал к себе серого голубя. Взял его в руки и нежно погладил по оперению.

– Слава Аллаху, что ты возвратился в целости и сохранности, – прошептал он голубю и отвязал от его лапки маленький свиток. – Посмотрим, какие новости ты мне принес.

Он посадил голубя на карниз и закрыл решетку. Потом зажег масляную лампу, развернул послание, завернутое в кожаный свиток, и в сильном волнении стал вчитываться в строки.

«Мне нужно срочно поговорить с вами. Жду завтра в обычное время».

Это было все. Ахмад несколько раз прочитал сообщение, но более ничего извлечь не смог. Его связной был умен и осторожен – свойства характера, которые он так ценил в людях. Даже если бы голубь угодил в руки охотников, никто, кроме Ахмада, ничего не понял бы из этой записки.

И все же он был раздосадован. Если речь шла о чем-то важном, он не желал ждать. Еще раз со всех сторон осмотрел послание. Бумага была дорогой, отличного качества, купить такую не всякому по карману. Красивый почерк, что называется, с характером, тоже придавал ценность письму. Ахмад, вздыхая, сжег бумагу над пламенем масляной лампы. Выбора у него не было. Никто не должен обнаружить послания.

Ахмад погасил лампу и снова лег. Он долго не мог уснуть. И причиной были раздумья о том, что побудило его контактера искать личной встречи. Ахмад ворочался с боку на бок, не в состоянии успокоиться. До рассвета оставалось всего несколько часов.

IX

Ахмад аль-Жахркун проснулся на рассвете следующего дня. Совершил ритуальное омовение, быстро оделся и ушел из дома еще до утренней песни муэдзина. Идя по дворцу, он не встретил ни одного человека. Все еще спали. Лишь охрана несла свою службу. Солдаты на воротах вежливо приветствовали Ахмада и, ни о чем не спрашивая, пропустили его. Всем во дворце было известно, что великий визирь частенько вставал рано и до утренней молитвы совершал прогулку по городу.

Ахмад стоял перед воротами дворца и вдыхал прохладный утренний воздух. Небо над ним было еще темным, но вдалеке уже виднелась светлая полоса. Вскоре взойдет солнце, муэдзин поднимется на минарет и звонким голосом воздаст хвалу Аллаху. Начнут просыпаться жители Бухары, и настанет новый день.

Ахмад любил город в час, когда все спят – грешники и праведники. В сей таинственный чудесный час, когда ночь еще парит над нарождающимся днем, город чист, невинен и целомудрен. Никогда Ахмад не чувствовал себя ближе к Всемогущему Богу, чем тогда, когда шел с четками в руках по улицам Бухары. Иногда ему казалось, что он ощущает даже дыхание Аллаха, пришедшего посмотреть на верующих.

Ахмад спокойным шагом шел по одной из узких улиц, медленно перебирая пальцами одну за другой все девяносто девять жемчужин четок. Никто не встретился ему на пути, спали даже кошки и собаки.

Наконец он остановился перед скромного вида домом. В тот самый момент, когда он собрался постучать в дверь, раздался голос муэдзина. Ахмад замер, закрыл глаза и начал молиться. Он уже воздал свою утреннюю молитву Аллаху сразу же после того, как встал с кровати, но никогда не упускал возможности лишний раз восславить его. Лишь потом постучал в дверь.

Это был дом писаря, которому Ахмад поручил сделать множество рукописей и копий, в том числе и от имени эмира. Жители окрестных домов вряд ли догадывались о цели его посещения.

Дверь открыл высокий широкоплечий слуга, который молча поприветствовал Ахмада поклоном и по узкому коридору повел его в круглое помещение с девятью дверьми по меньшей мере. Здесь слуга надел на голову Ахмада капюшон из плотной черной шерсти, несколько раз повернул его вокруг оси и лишь тогда постучал в какую-то дверь. Ахмад знал эту процедуру наизусть и ждал, когда сильная рука схватит его и запутанными путями поведет к месту тайной встречи.

Но, несмотря на это, всякий раз испытывал волнение. Два года назад, впервые оказавшись здесь, он четко понимал, что может никогда не увидеть дневного света. Со временем опасения прошли, но всякий раз, когда ему приходилось следовать за невидимым провожатым, его охватывало нервное напряжение. Это была вынужденная мера, обеспечивающая безопасность и его, и того человека, с которым он желал встречи.

Наконец они были на месте. Ахмад услышал, как за ним захлопнулась дверь. Приятный успокаивающий аромат сандалового дерева окутал его, и прямо перед собой, на небольшом расстоянии, он услышал шелест бумаги и скрип пера. Видимо, это и был Саддин, кочевник, его связной. Никто в Бухаре не знал ни его фамилии, ни происхождения. Почти три года назад он неожиданно появился здесь. Однажды ночью разбил палаточный лагерь перед воротами города и с тех пор проживал там со своими людьми, верблюдами, рабами и лошадьми. То были великолепные, благородные животные, каких только можно было себе представить. Сам Нух II купил у него несколько лошадей, заплатив за каждую целое состояние.

Слухи о Саддине распространялись быстро. Считали, что он изгнанный принц, ожидающий перед воротами Бухары возможности возвращения в свое царство. О том, что торговля лошадьми являлась только страстью кочевника и главное, чем он занимался, было надежно скрыто от посторонних глаз, знали немногие.

Ахмад ждал послушно и терпеливо. Руки его были свободны, лишь голову прикрывал капюшон. Память визиря еще хранила воспоминания о первой встрече, когда он, не дождавшись разрешения, сам снял капюшон. В то же мгновение меч просвистел возле его левой щеки.

В задумчивости он представлял, что Саддин сидит перед ним, скрестив ноги, шутит, насмехается. А он, Ахмад аль-Жахркун, великий визирь, потомок одной из влиятельнейших семей этого города, покорно стоит перед Саддином, как самка сокола перед началом охоты, ожидающая, когда хозяин со своей руки подбросит ее вверх, тем самым дав понять: пора.

Кочевник и в самом деле с иронией рассматривал визиря, явно испытывая его терпение. Ахмад ненавидел Саддина за такое издевательство, но все же не хотел рисковать потерей уха.

– Тысячу извинений за мою невежливость, Ахмад, – наконец после долгого и мучительного ожидания раздался голос Саддина. – Я был занят и потому думал о своем. Простите. Можете снять капюшон.

Ахмад послушно развязал шнурок, удерживающий капюшон на голове, и с облегчением отер пот со лба.

Саддин, как и предполагал Ахмад, сидел перед ним на подушке со скрещенными ногами. И если совсем недавно кочевник открыто смеялся над ним, то сейчас от улыбки не осталось и следа.

– Приветствую вас, уважаемый друг, – сказал Саддин, опустив голову в легком поклоне, и поднес руку ко рту и лбу. – Присаживайтесь. Отдохните. – И указал на подушку перед ним. – Прошу прощения за причиненные неудобства. Я обязательно поговорю со своими людьми и дам им указания не затягивать шнурок так туго. Вы чуть не задохнулись. Могу я предложить вам стакан воды?

Ахмад кивнул и стал наблюдать, как кочевник наливает в пиалу воду с ароматом лимона. Саддин был, как всегда, вежлив. Никто не мог обвинить его в непочтительном обращении. Но Ахмад не тешил себя пустыми иллюзиями, он знал, что эта вежливость вызвана почтением перед его именем и занимаемым ответственным постом. Саддин, на самом деле, не испытывал трепета перед чиновниками высокого ранга, уважение мог вызвать лишь возраст: Ахмад годился Саддину в отцы. В глазах молодого человека все время сверкали насмешливые искорки. Ахмад был уверен, что когда он стоял перед Саддином в капюшоне, тот смеялся в открытую.

– Я получил твое сообщение, – сказал Ахмад, сделав глоток освежающего напитка.

– Это хорошо.

Показалось Ахмаду или на самом деле в глазах Саддина отражалось больше иронии, чем прежде? Не была ли едва приподнятая бровь выражением презрения и сарказма? Ахмад сердился на самого себя. Почему ему в голову приходят мысли слабоумного старика?

– Я уязвлен. Ты поменял трубочку, которую я привязал к лапке твоего голубя, – резко произнес Ахмад, стараясь взять себя в руки.

– Простите, что не сразу вернул вам трубочку из золота, а предложил сначала выпить прохладительного напитка, – спокойно ответил Саддин. – Что же касается замены, то считаю более разумным привязывать к лапке голубя послание, упакованное в трубочку из кожи. В отличие от золота кожа не блестит на солнце, а потому в меньшей степени привлекает внимание охотников. Простите этот самовольный поступок. Конечно же, мне следовало спросить вашего разрешения. – Он разжал кулак и протянул Ахмаду золотую трубочку. – Вот ваша собственность.

Ахмад взглянул на золотую трубочку так, будто она в любой момент могла превратиться в ядовитую змею. Откуда Саддин узнал, что он будет об этом спрашивать?

– Может быть, поговорим о том, для чего, собственно, я пригласил вас к себе?

Голос кочевника стал заметно прохладнее, и Ахмад почувствовал, как краска выступила на его лице. Поспешно взяв трубочку, он положил ее в потайной карман.

– Да, конечно, я хотел всего лишь… – пробормотал Ахмад.

– Хорошо. Тогда к делу. Я видел одну женщину. Вчера она вместе со служанкой Зекирех покинула дворец. Она…

– Со служанкой Зекирех? – с удивлением воскликнул Ахмад. – Но почему…

– Если вы соизволите до конца выслушать мое сообщение, то узнаете обо всем, что вас интересует.

– Конечно, прошу прощения…

– Обе навещали гадалку, которая живет в северной части города. Они пробыли у нее достаточно много времени и возвратились во дворец незадолго до второй смены караула.

Ахмад удивленно взглянул на молодого кочевника. Что было особенного в этом сообщении с глазу на глаз? Наверное, все женщины гарема время от времени ходят к гадалкам и ведьмам, которые проживают в Бухаре. Женщины советуются по поводу рождения детей, просят помощи в устранении соперницы или привороте мужчины, которого любят.

– Так, и что же они там делали?

– Вам что-нибудь известно о камнях Фатимы? – спросил Саддин.

– Камнях Фатимы? Я, конечно, знаю легенду о глазе Фатимы, которой Аллах в своей великой доброте, милосердии и сострадании…

– У женщины с Севера есть один из этих камней.

Эти слова, словно хлыст, ударили Ахмада по лицу. Его обдало жаром, по спине пробежали мурашки. Кровь пульсировала в ушах, и сердце готово было выскочить из груди.

В это время темные глаза кочевника неотрывно наблюдали за ним. Они буквально сверлили его – казалось, будто Саддин хочет проникнуть в его мысли.

– Этого не может быть, ты, должно быть, ошибаешься, – сказал наконец Ахмад и постарался придать своему голосу оттенок безразличия. – Ведь это всего лишь легенда, сказка, которую рассказывают детям. Эти камни попросту не существуют в природе.

Саддин спокойно покачал головой и надкусил ароматный персик.

– Нет, я видел его собственными глазами и слышал об этом собственными ушами.

Ахмад затаил дыхание. Значит, все услышанное – правда. Камни Фатимы действительно существуют. Ему едва удавалось спокойно сидеть на подушке.

– Ты видел этот камень собственными глазами? Какой он?

Саддин откусил персик и вытер тыльной стороной ладони сок с подбородка. Не отводя взгляд от Ахмада, он сказал:

– Это сапфир размером чуть больше голубиного яйца. Вам нехорошо, любезный друг?

Ахмад быстро расстегнул ворот платья, чтобы было легче дышать.

– Нет, я чувствую себя нормально, просто здесь очень душно. – Ахмад покачал головой, стараясь не смотреть на кочевника. – Возможно, речь идет о драгоценном камне, который в народе называют камнем Фатимы, и дикарка просто где-то украла его и хотела продать гадалке?

Саддин прищурил глаза.

– Быть может.

«Он мне не верит, – разочарованно подумал Ахмад. – Этот парень чувствует, что я говорю неправду». Поднимаясь со своего места, он громко произнес:

– Благодарю тебя за сообщение. Эта рабыня уже давно находится у меня под подозрением. А теперь мне ясно: она воровка. Я должен довести сей факт до сведения Нуха II. Как мне вознаградить тебя за старания?

Ему показалось или на самом деле губы Саддина искривила презрительная улыбка?

– Я еще вернусь к этому вопросу, – произнес в ответ Саддин. – Одну маленькую услугу вы можете оказать мне уже сейчас. Малек аль-Омар, до сих пор не запятнанный никакими тяжкими проступками, из-за сущего пустяка несколько дней назад угодил в тюрьму. Завтра, после утренней молитвы, ему будет объявлен приговор. Но я был бы крайне рад, если бы его, несмотря на провинность, отпустили на свободу.

Ахмад в задумчивости потер лоб. Малек аль-Омар был известный всему городу попрошайка, средь бела дня пойманный за руку на воровстве. Имелось по меньшей мере пять свидетелей, видевших, как Малек обокрал торговца драгоценными камнями. Добыча – многочисленные золотые кольца, браслеты и цепочки – в тот момент, когда солдаты схватили его, были распиханы по карманам одежды. Оправдать такого жулика казалось делом невозможным. Но, с другой стороны, Саддин был не тем человеком, которому можно было легко отказать в просьбе.

– Хорошо, – сказал Ахмад. – Обещаю тебе, что Малек аль-Омар завтра непременно будет освобожден.

Саддин удовлетворенно кивнул.

– А сейчас можете идти. Я буду ждать.

Как в состоянии транса, Ахмад позволил Саддину опять надеть капюшон на голову и туго затянуть шнурок. Пока его вели назад, к дому писаря, он раздумывал о том, что рассказал Саддин. Камень Фатимы – в центре Бухары! Об этом он не осмеливался даже мечтать, не мог не то чтобы надеяться его увидеть, но даже поверить в это! Ему стоило большого труда взять себя в руки, чтобы оставаться спокойным. Но как сохранять хладнокровие, когда речь идет о столь бесценном сокровище – ключе ко всей мудрости мира? Святыня непреходящего значения для верующих – в руках какой-то недостойной, неверной?

Идя по городу, он не замечал никого и ничего вокруг. Между тем улицы были полны народа. Бедно одетые торговцы на ручных тележках или ослах везли на рынок свой товар, женщины с кувшинами направлялись к колодцам, торговцы скотом гнали перед собой овец и коз. Ахмад без конца натыкался на людей и едва не упал, слишком поздно заметив разложенный прямо на земле товар какого-то горшечника.

«Как эта женщина добралась до камня? – в ярости размышлял он, выбираясь из глиняных горшков и осколков. – И почему именно она? Я должен вырвать святой камень из лап этой дикарки. Вот только бы знать, как…»

– Госпожа, пора вставать.

Нежный высокий голос пробудил Беатриче ото сна. С трудом открыв глаза, она увидела перед собой лицо Жасмины, своей служанки.

– Простите, что разбудила вас, но день настал уже давно!

– Сколько сейчас времени? – спросила Беатриче и спросонья потерла глаза.

– Скоро муэдзин будет призывать верующих на обеденную молитву, госпожа.

Беатриче не могла поверить в это. Ей казалось, что она заснула совсем недавно. И хотя посещение Замиры было для нее не более чем забавной прогулкой, слова и предсказания старухи здорово взбудоражили нервы. Ей долго не спалось этой ночью, она лежала на постели с открытыми глазами и вертелась с боку на бок. И лишь ранним утром, когда лучи солнца стали пробиваться сквозь решетку ставен, ей, усталой и изможденной бессонницей, наконец-то удалось заснуть. Но и во сне камень Фатимы не давал ей покоя. В страшных снах Беатриче сражалась с тысячами пауков и жуков, на нее нападали странные существа, а она спасалась от них бегством. Мелькающие беззвучные тени обыскивали ее комнату, чтобы найти и отобрать камень.

Она чувствовала себя настолько усталой и разбитой, что хотела лишь одного – еще немного поспать.

– Пожалуйста, Жасмина, дай мне еще немного полежать, – пробормотала она, повернулась на бок и до самого подбородка натянула шелковую простыню. – Я плохо себя чувствую и не хочу вставать. Завтрак и обед можно пррпустить, у меня совсем нет аппетита. Если мне что-то понадобится, я тебя позову.

– Простите меня, госпожа, и все-таки я должна просить вас встать.

Приподнявшись на локтях, Беатриче взглянула на Жасмину так, будто видела эту хрупкую девушку первый раз в жизни. Служанка обычно по глазам читала каждое желание хозяйки и больше всего боялась вызвать ее недовольство. И то, что малышка столь настойчиво возражала, было более чем странным.

– Что произошло, Жасмина?

Девушка стыдливо потупила взор.

– Поверьте, госпожа, если бы я могла, я дала бы вам поспать столько, сколько вы пожелаете, но…

И тут Беатриче проснулась окончательно. Такому поведению служанки должна быть причина. Она села на кровати и взяла Жасмину за плечи.

– Жасмина, скажи мне, пожалуйста, что случилось.

– Эмир приказал привести вас к себе, – пояснила малышка, и первая слеза скатилась по ее щеке. – Он хотел видеть вас в своих покоях сразу же после обеда. Он отстегает меня плетью и вышвырнет из дворца, если вы вовремя не будете причесаны и одеты. Я лишь исполняю то, что мне приказывают. А сейчас вы злитесь на меня и наверняка выгоните, взяв на службу другую горничную, и тогда мне придется носить на кухню воду или подогревать бассейн, и я…

Ее слова утонули в рыданиях.

– Успокойся, пожалуйста, – мягким голосом сказала Беатриче и осторожно погладила ее по худеньким плечам. – Не бойся, я не сержусь на тебя. Наоборот, мне очень нравится, как ты выполняешь свои обязанности. Мне в голову никогда не приходило уволить тебя со службы.

Девушка подняла голову.

– Правда, госпожа? Вы на самом деле так считаете?

Затравленный взгляд покрасневших от слез глаз Жасмины, как ножом, полоснул Беатриче по сердцу. Эта маленькая, едва достигшая двенадцатилетнего возраста девочка искренне боялась за свою дальнейшую судьбу. И Беатриче знала причину этого страха. Жасмина видела нищету и бедствия за пределами дворца. А здесь она всегда была сыта и имела крышу над головой. Выжить такому тщедушному существу, как она, в переулках Бухары не было никакого шанса. Для этого ей пришлось бы просить на улицах милостыню или воровать – и при этом все равно влачить полуголодное существование.

– Конечно, Жасмина, иначе бы я тебе этого не говорила. – Утешая, Беатриче гладила девочку по длинным черным волосам и ободряюще улыбалась. – Однако давай поспешим, не то эмир начнет свою обеденную трапезу. А нам совсем не обязательно заставлять его ждать, ведь мы не хотим вызвать его гнев, правда?

На лице Жасмины появилась светлая улыбка. Она поспешно кивнула и вытерла слезы.

Пока служанка помогала своей госпоже умыться и одеться и сооружала из волос затейливую прическу, Беатриче вовсю проклинала Нуха II ибн Мансура. До сих пор она видела эмира крайне редко. И то в основном издалека, через зарешеченные окна большого вестибюля. С разумного, как она считала, расстояния. Беатриче предпочитала избегать общения с мужчиной, осмелившимся поднять руку на женщину и внушавшему смертельный страх маленькой девочке.

Сказав себе: «Я вообще не хочу идти, но ничего не поделаешь, надо», она еще раз посмотрела на себя в зеркальце, протянутое Жасминой. Скорее бы все закончилось.

Они были уже готовы, когда в дверь постучали. Перед дверью стоял Юсуф, который должен был сопроводить Беатриче в покои Нуха II. Проходя с темнокожим евнухом по узким коридорам дворца, Беатриче подумала о том, что даже не знает, зачем Нуху II понадобилась встреча с ней. Она так злилась на эмира, что ей не пришло в голову хотя бы подумать об этом. Надо осторожно расспросить Жасмину. Возможно, что-то знал и Юсуф, но разговорить его было бессмысленным делом. Евнух и так был неразговорчив, а по приказу мог и вовсе молчать как рыба. Беатриче попыталась хоть что-то прочесть по его лицу. Однако оно, как всегда, не выражало никаких эмоций. Ей оставалось лишь догадываться.

К несчастью, она обладала богатой фантазией, поэтому с каждым шагом, приближавшим ее к покоям эмира, волновалась все больше и больше. И когда они наконец остановились перед богато декорированной резьбой дверью, сердце Беатриче стучало, как паровой молот.

Двери отворились еще до того, как Юсуф постучал.

Их встретил старый слуга в скромных белых одеждах.

– Мой господин, благородный и мудрый Нух II ибн Мансур, храни его Аллах и даруй долгую жизнь, уже ждет вас. Проходите.

Беатриче и Юсуф в сопровождении согнувшегося под тяжестью прожитых лет старика вошли в просторный, с высокими потолками, зал. Старик передвигался с трудом, очень медленно, и у Беатриче появилась возможность полюбоваться великолепием убранства. Стены были увешаны коврами великолепной работы, такие же ковры покрывали и пол. Некоторые из них – величиной с трехкомнатную квартиру, другие не превышали размеров обычного кейса. Огромные украшенные разноцветными камнями масляные лампы из меди на толстых цепях свисали с потолка. Каждая из них являлась просто произведением искусства. Таких Беатриче еще не видела в своей жизни. В высоких треногих курительных сосудах дымился фимиам. Его пряный запах смешивался с ароматом благородного дерева, из которого были изготовлены низкие столы и лари, расставленные по всему помещению. Наверное, Нух II ибн Мансур увлекался игрой в шахматы, так как везде были разложены шахматные доски самой разной величины, а также ящики с богатой отделкой для хранения шахматных фигур. Беатриче насчитала как минимум семь разложенных на столах досок, причем не было и двух, изготовленных из одинакового материала. Наконец старый слуга остановился перед большой дверью в другом конце зала. Он постучал три раза и открыл.

– Господин, женщина с Севера здесь, – с поклоном произнес слуга и замолчал в ожидании ответа, разобрать который ей так и не удалось. – Да, мой господин! – Слуга обернулся к Беатриче. – Иди, женщина, его величество Нух II, эмир Бухары, ждет тебя. А ты останься у дверей, – резко приказал он евнуху, подтолкнул Беатриче вперед и плотно закрыл за ней дверь.

Сразу же при входе она почувствовала тяжелый сладковатый аромат жасмина. От этого запаха перехватило дыхание, на глаза навернулись слезы. Кто-то, должно быть, литрами разливал по помещению духи. Беатриче хотелось настежь распахнуть окна и двери, чтобы впустить хоть немного свежего воздуха. Однако они отсутствовали. Стены были завешаны темной роскошно вышитой золотой нитью и украшенной кистями тканью. Приглушенный свет масляных ламп придавал комнате атмосферу интимности. Впечатление усиливала кровать с красными шелковыми простынями и неимоверным количеством подушек. Она располагалась прямо посередине и была столь огромной, что на ней спокойно могли бы расположиться с полдюжины мужчин и женщин.

Беатриче увидела золотое блюдо со сладостями, имеющими двусмысленные формы, которое стояло на маленьком столе, и ей стало нехорошо. Комната напоминала любовное гнездышко в борделе для стареющих магнатов – дорогое, вычурное и бесконечно безвкусное. Венцом увиденного был сам Нух II. Эмир удобно разлегся на кровати и походил на мужчину, расположившегося после работы на софе в ожидании пива, которое принесет ему жена.

Своими толстыми, как сардельки, пальцами, унизанными кольцами с драгоценными камнями, он отщипывал от булочки, очень напоминающей фаллос, по небольшому кусочку и отправлял в рот. Едва заметив Беатриче, он встал и пошел ей навстречу. Его туго завязанный в виде пояса шарф не мог скрыть толстого живота, и он величественно нес его перед собой, как бесценный трофей. Не произнеся ни слова, эмир взял Беатриче за руку и повел к кровати. Своей ладонью, омерзительно влажной и теплой, он крепко сжимал руку Беатриче, не оставляя ей даже надежды на возможность освободиться от этой хватки. Внутренне сопротивляясь, она опустилась на край кровати. Кажется, сбывались ее самые дурные предчувствия. Как переживет она все это? Что делать, когда Нух II приблизится к ней? Ведь не для праздных же разговоров пригласил он загадочную немку.

Нух II сел рядом. От него исходил тяжелый запах жасмина – казалось, он искупался в духах. Беатриче попыталась дышать ртом. Она тихо радовалась тому, что не была астматиком или аллергиком, не то просто бы умерла, не вынеся такой концентрации аромата. Мысль о том, что ей удастся избежать близости, покинула Беатриче навсегда. Ситуация была предельно ясной.

Эмир же, судя по всему, чувствовал себя рядом с дикаркой весьма комфортно. Он так тесно прижался к ней, что она ощущала жировые складки под его одеждой и слышала его учащенное дыхание. Беатриче проклинала свой наряд. Почему шелк так тонок? С таким же успехом можно было не надевать ничего. И почему она не попросила Жасмину нарядить ее в платье из плотной шерсти? Или в длинный, до самых пят, медвежий тулуп?

Нух II придвинулся еще ближе. Беатриче попыталась что-то сказать, но язык прилип к нёбу. Она попыталась сбросить его руку. Тщетно. Он повис на ее плечах, как мокрый, и потому тяжелый, мешок с мукой. От возбуждения Нух II вспотел. Он обнял ее другой рукой и приблизил свое красное лицо. Застывшее похотливое выражение его маленьких налитых кровью глаз не предвещало ничего хорошего.

Беатриче охватила паника. Она пыталась вырваться из его объятий, но чем больше сопротивлялась, тем сильнее он притягивал ее к себе. Кричать было бесполезно. Плотные ткани и ковры на стенах и на полу будто специально были созданы для поглощения звуков и шумов. Никто ее не услышит и не поспешит на помощь. Это была ловушка, хитрая и продуманная. Как она смогла бы…

В это мгновение горячие слюнявые губы эмира коснулись губ Беатриче, и ее вырвавшийся крик захлебнулся, наткнувшись на толстый мясистый язык. Она что было сил укусила его, рывком высвободила голову и отвернулась. Эмир издал короткий стон и тыльной стороной кисти так ударил ее по лицу, что она, оглушенная, навзничь упала на кровать. На губах появился вкус крови. Вся правая половина лица казалась онемевшей.

Уже в следующую секунду над ней нависла туша эмира, стало трудно дышать, ведь мужик весил центнера три, не меньше. На долю секунды ее будто парализовало, но, почувствовав, как влажные руки ощупывают ее, скользя по всему телу, она, собрав последние силы, вновь готова была сопротивляться. Ухватившись за оба уха его круглой головы, она повернула их по часовой стрелке с такой силой, что раздался хруст. Нух II взвыл от боли и схватил ее за руки. Такой реакции она и ожидала. Согнула ногу в колене и изо всех сил ударила эмира прямо между ног. Он взревел как разъяренный раненый бык и, от боли судорожно хватая ртом воздух, скатился в сторону. Беатриче быстро выбралась из подушек, но не успела соскочить с кровати, как Нух II снова схватил ее. Она отбивалась, пиналась ногами, но лишь порвала платье. Навалившись своим животом, он так сильно прижал ее, что Беатриче чуть не задохнулась.

– Ты останешься здесь! Придется с тобой повозиться. – Он с трудом перевел дыхание, приподнял ее и с нечеловеческой силой вновь бросил на постель. – Вдвоем мы испытаем много приятных минут.

К своему ужасу, Беатриче поняла, что Нуху II пришлась по душе ее непокорность. В отчаянии она стала хаотично размахивать кулаками. И наконец угодила эмиру в нос. Кость треснула со страшным хрустом, и из разбитого носа хлынула кровь. В глазах эмира застыло изумление. Беатриче отодвинулась, освободилась от цепких лап и вскочила с кровати. И даже подумала, не спрятаться ли ей в одном из шкафов. Кровь заливала лицо властителя Бухары, пачкая рубашку из дорогого шелка.

«Перелом кости носа, – подсказал ей внутренний голос. – Делай же что-нибудь! Ты врач и обязана помочь ему. Положи Нуха II на спину, вставь тампоны в носовые отверстия, чтобы прекратилось кровотечение, и осмотри череп на предмет обнаружения других повреждений».

«Чепуха! – вторил ему другой, исполненный ненависти голос, о существовании которого Беатриче до сих пор и не подозревала. – Даже не думай! Мерзавец заслужил это!»

Постепенно Беатриче приходила в себя.

Нух II ощупывал свой распухший нос, удивленно рассматривая свежую кровь на пальцах, потом взглянул на Беатриче.

Этот взгляд сказал все – и Беатриче распрощалась с жизнью. Нух II, всемогущий повелитель, вершитель судеб людей в Бухаре, не привык к сопротивлению и неповиновению. Теперь-то уж он точно прикажет отрубить ей голову, если не убьет на месте.

Не успела Беатриче опомниться, как с диким ревом, от которого у нее затрещали барабанные перепонки, Нух II выскочил из постели. Он бросился за ней с такой быстротой, какую при его комплекции представить было невозможно. Не в состоянии пошевелиться или закричать, Беатриче смотрела на него, как на свою смерть. Но в самый последний момент, когда эмир готовился схватить ее и швырнуть на пол, дверь распахнулась. Две сильные руки подхватили Беатриче и выволокли из комнаты. Она услышала сильный грохот, с которым Нух II барабанил в закрытую дверь, что-то гневно выкрикивая.

– Исчезни, если тебе дорога жизнь, – прошипел Юсуф старому слуге и закрыл дверь на задвижку. Тот поспешно удалился без лишних слов.

Юсуф сгреб Беатриче в охапку и увлек за собой. Как в состоянии транса, она бежала за евнухом. И лишь перед дверью своей комнаты смогла окончательно прийти в себя.

– Спасибо за помощь, – чуть дыша, сказала она евнуху, когда поняла, что тот для нее сделал.

– Не благодари заранее, – мрачно возразил Юсуф. – Гнев Нуха пройдет не так скоро, как ты, может быть, думаешь. Иди в комнату, я запру тебя. Так надежнее. Когда Нух разгневан, он неуправляем. Пережди, пока он не успокоится. – Юсуф подтолкнул Беатриче к двери.

Едва войдя, она услышала, как повернулся ключ в замочной скважине и опустилась задвижка. Она знала, что ключи от всех комнат гарема хранились у Юсуфа, – такой привилегии не было ни у одного другого евнуха, но все же закрыла на всякий случай дверь еще и изнутри. Так она чувствовала себя в безопасности.

Ахмад аль-Жахркун стоял около Нуха II, покачивая головой. Эмир возлежал, обложенный со всех сторон подушками, на узкой кушетке и стонал, как тяжелораненый. Ахмад осведомился, действительно ли боли столь нестерпимы. Нос выглядел действительно ужасно, а рубашка была вся заляпана каплями крови. Случалось, своим противникам он наносил более существенные повреждения и наблюдал за пытками, истязаниями и смертными казнями даже не моргнув глазом. Но что касалось его собственного тела, то тут стойкий и смелый повелитель Бухары был сверхчувствителен.

Ахмад молча наблюдал за работой врача.

Что на самом деле думал о своих пациентах Али аль-Хусейн? Выражение его лица было спокойным и дружелюбным, когда он ловкими движениями рук смывал с лица эмира запекшуюся кровь. Лишь изредка, как казалось Ахмаду, в глазах молодого человека вспыхивали искорки иронии и презрения. Возможно, он заблуждался.

Советник не любил Али аль-Хусейна, считая врача надменным, самовлюбленным красавчиком. При дворе говорили, будто он возгордился после того, как в столь юном возрасте был назначен лейб-лекарем эмира. Но Ахмаду казалось, что тот был высокомерным и дерзким с рождения. И все же, несмотря на свою личную неприязнь, Ахмад должен был согласиться с тем, что Али понимал в своем деле толк и был лучшим врачом во всей округе.

Нос, несколько часов назад представлявший собой распухший бесформенный комок, уже обрел свои прежние контуры.

– Когда вы наконец закончите, Али аль-Хусейн? – раздраженно спросил Нух II, покачивая ногой.

– Повреждение настолько серьезное, что требует тщательной обработки, господин, – спокойно возразил врач.

Эмир вскрикнул от боли. Это рассмешило Ахмада, но ему пришлось прикусить губу.

Нух II ревел и буянил, как дикий бык, после того как рабыня сбежала из покоев. Маленький мальчик, случайно проходивший мимо и чуть приоткрывший дверь в комнату повелителя, видел, как тот в ярости буквально бросался на стены. Судьба хранила малыша, потому как он не получил от эмира тумаков, что могло привести к тяжелым последствиям.

Нух II до сих пор не мог успокоиться, и было бы неразумно неуместным смехом разжигать его недовольство.

– Сейчас я нанесу на ваш нос другую мазь, – обратился Али к эмиру. – Когда кровотечение прекратится, это средство снимет отек. Но при чихании или неудачном прикосновении из носа снова может пойти кровь.

Эмир заскрежетал зубами.

– Даже если я захочу, то не смогу заставить себя чихать. Известно ли вам, какие боли мне приходится претерпевать?

– Да, господин. Лишь благодаря вашему сильному характеру вы не кричите и не хнычете, как старая баба, – ответил Али аль-Хусейн. – И тем не менее вынужден просить Ваше Страдание потерпеть еще немного и тихо полежать, пока я нанесу мазь и наложу повязку.

Ахмад строго взглянул на врача. Ему послышались иронические нотки в голосе молодого человека. Лицо, однако, выражало участие.

– Эта бестия! – шипел сквозь зубы Нух II и громко стонал, когда Али наносил мазь. – Что я с ней сделаю…

Ахмад вновь вспомнил о камне Фатимы.

Он удивился, что пусть на короткое время, но перестал думать о сокровище, все еще находящемся в руках неверной. Уж не являются ли эти события знамением, посланным свыше, о котором он так просил Аллаха?

Возможно, именно сейчас ему представилась редкая возможность отобрать святой камень у недостойной.

– Ваша правда, повелитель. – Ахмад безучастно смотрел на слезы, катящиеся по круглым щекам эмира. Он не испытывал к нему сострадания. Если бы Нух II прислушивался к советам Ахмада, то не испытывал бы сейчас никакой боли. И никогда не посмел бы даже прикоснуться к этой белокурой ведьме. – Что будет с рабыней? Отрубите ей голову или сожжете? Вы могли бы вернуть ее работорговцу…

– Какая глупость! – со злостью прервал его на полуслове эмир. – Не бывать ни тому ни другому. Я должен сам усмирить дикую и темпераментную лошадь и подчинить ее своей воле.

– Но, повелитель. Вы…

Нух II снова отмахнулся.

– Конечно, я должен наказать ее, но палач – это уж слишком. – Он подумал немного, и лицо его осветилось догадкой. – Я запру ее. Дней, скажем, на десять. В темный карцер без окон. И тогда посмотрим, осмелится ли эта баба наброситься на меня еще раз.

– И вы собираетесь пустить ее еще раз в свою опочивальню? – с раздражением вырвалось у Ахмада.

Между тем Али аль-Хусейн закончил свою работу и убирал в саквояж пузырек с мазью. Нух II неуверенно поднялся со своего ложа. Складывалось впечатление, что у него повреждено не только лицо, но и спина. С громким стоном он тяжело опустился на одну из мягких подушек для сидения и потребовал принести кресло. Всего на мгновение, как заметил Ахмад, лицо молодого врача озарила злорадная ухмылка. Но и пропала столь быстро, что Ахмад даже засомневался, была ли она.

– Разумеется, я вновь приглашу рабыню к себе, Ахмад. Она должна отработать право прогуливаться в моем саду, – смотрясь в зеркало и осторожно щупая плотную повязку на носу, возразил эмир. – А эта повязка обязательна, Али аль-Хусейн? Я выгляжу как шут.

Врач аккуратно закрыл саквояж и равнодушно пожал плечами.

– Она оберегает носовую кость и напоминает вам о том, что следует вести себя с особой осторожностью. Если вам будет угодно, я, разумеется, могу снять ее. Но тогда я слагаю с себя всякую ответственность за то, что кость срастется неправильно и ваш нос будет кривым.

– И как долго мне нужно носить эту повязку?

– Дней десять – двадцать…

– Что? Аллах совсем лишил вас рассудка? Помилуйте, Али аль-Хусейн! Я не стану так долго носить эти бинты…

– Все зависит от вас и вашего терпения, повелитель, – спокойно возразил врач. – Если вы будете неукоснительно выполнять все мои наставления, то я смогу снять повязку уже через десять дней. В противном случае это затянется надолго.

Нух II окинул врача злым взглядом. Ахмад не мог не восхититься тем, насколько хладнокровно врач выдержал уничтожающий взгляд повелителя. В конце концов эмир сдался.

– Ну ладно, так тому и быть. – Он вздохнул, взглянув в зеркало еще раз, и сокрушенно покачал головой. – Ахмад, позаботьтесь о том, чтобы в течение грядущих десяти дней были отменены все важные дела. Не могу же я предстать перед народом в таком виде.

– Будет исполнено, мой господин. А что я должен сказать народу?

Нух II задумался.

– Что я подвергся нападению еще не обученного сокола и получил повреждение лица.

Ахмад поклонился.

– Да будет воля ваша.

– Могу ли я с вами попрощаться, мой господин? Завтра в это же время я приду осмотреть вас.

Молодой врач склонился в поклоне перед Нухом II, мимоходом кивнул Ахмаду и удалился, не дожидаясь на то разрешения эмира.

«Хороший специалист, – подумал Нух II. – Но когда-нибудь ему все же придется расплатиться за свои высокомерие и дерзость».

– Да будет так, как вы скажете, – сказал Ахмад. В чем-то он завидовал Али аль-Хусейну. – Но мы только что говорили о рабыне. Вы на самом деле вновь хотите призвать ее к себе?

– Ты что, оглох на старости лет? Я уже ответил.

– Но, мой господин, я не могу одобрить этого, – осторожно заявил Ахмад. – Хорошенько обдумайте ваше решение. Эта баба не чета нашим женщинам. Она опасна и уже причинила вам увечье. Что взбредет ей в голову в следующий раз? Вам необходимо…

– Могу себе представить, – вновь прервал его Нух II, – какой совет ты мне хочешь дать, Ахмад. Прогнать такую женщину для мужчины моего темперамента не самое лучшее решение. Ты холост и потому не умеешь обращаться с женщинами. – Нух II одарил Ахмада презрительной улыбкой. – А в моем гареме более двадцати женщин. И каждая со временем становится послушной и исполнительной. Поверь мне, покорится и эта рабыня с Севера.

Ахмад почувствовал, как его охватила волна ненависти. Нух II опять разбередил старую рану, которую собственноручно нанес советнику, забрав в гарем его единственную возлюбленную. Прошло уже почти двадцать лет, но рана болела так же, как и тогда. Ахмад не вымолвил ни слова. Он не имел права ограничивать Нуха II в его желаниях. Потому и загнал свою обиду в самый дальний уголок души.

– Простите, мой господин, что возражаю вам. Но эта женщина совсем не такая, как другие. Она крупнее, сильнее, и кто знает, что у нее на уме. Приручить ее будет нелегко. Она снова кинется на вас. Спросите Али аль-Хусейна, он ее осматривал. Может статься, он подтвердит мои слова.

– Ты советуешь мне искать подтверждения у этого самовлюбленного врача, чтобы сделаться в конце концов посмешищем всей Бухары? Не дождешься! – возразил Нух II и зло рассмеялся. – Нет уж. Один раз этой бабе удалось нанести мне оскорбление, но только потому, что она застала меня врасплох своим отчаянным сопротивлением. Уверяю тебя, что в следующий раз ей это не удастся.

Ахмад хотел бы выслушать слова Нуха так же, как Али аль-Хусейн, не моргнув глазом, но это ему не удавалось. Несмотря на все унижения и оскорбления, которые он претерпевал от эмира, Ахмад чувствовал себя обязанным этому человеку и старался угодить ему даже тогда, когда это давалось с большим трудом.

– Мой господин, я…

– Ахмад, не будем больше говорить об этом, – резко прервал его Нух II. – Ты слышал мой приказ. Распорядись насчет государственных дел и позаботься о том, чтобы Юсуф запер рабыню в темном карцере и выпустил ее не раньше, чем через десять дней.

– Мой господин…

– Ступай!

Ахмад, прикусив губу, поклонился и спешно покинул помещение. Плотно прикрыв за собой дверь, он сделал глубокий выдох. Впереди его ждало непочатое море работы. Дела государственные не представляли особой проблемы. Со многими из них он в силах справиться и сам, какие-то можно отложить до полного выздоровления эмира. Да, еще НЕБОЛЬШАЯ услуга, о которой его просил кочевник. Пожалуй, Ахмаду не составит труда договориться об освобождении мошенника Малека аль-Омара.

По поводу Юсуфа он даже не раздумывал. Евнух послушно выполнит приказ и ровно через десять дней выпустит рабыню из карцера. Мысли Ахмада занимал лишь один важный для него вопрос: как предотвратить новую встречу эмира с этой германской ведьмой.

Удастся ли сохранить в тайне истинную причину травмы эмира? Во дворце по неведомым каналам даже незначительные слухи распространялись с бешеной скоростью, просачиваясь, минуя стены, в переулки Бухары. Слуги, купцы и, безусловно, Али аль-Хусейн – каждый из них мог поведать о настоящей причине травмы носа эмира. Возможно, уже сейчас, когда он стоит перед опочивальней Нуха II и раздумывает о том, что предпринять, чтобы тайное не стало явным, злые языки разносят очередную дворцовую сплетню. Не вызывало сомнения одно: народ воспримет эту новость с воодушевлением. Ахмад глубоко вздохнул.

«О Аллах! – Он в задумчивости погладил бороду. – Что я должен сделать? Как оградить имя эмира от насмешек плебеев? Зачем он возложил на меня эту ответственность?»

Вдруг улыбка озарила его лицо. Даже в столь печальных обстоятельствах можно было обнаружить нечто хорошее. Десять дней неверная будет сидеть взаперти. Следовательно, в течение всего этого времени он может предпринимать попытки завладеть камнем. Времени будет достаточно. Он воздел руки к небу и возблагодарил Аллаха за его непревзойденную мудрость и доброту.

X

– Да будет с вами Аллах, высокочтимая дама. – Мужчина вежливо поклонился Мирват и проводил ее до банкетки, предложил сесть и только потом занял место напротив. – Чем могу служить?

Помещение, где она находилась, было обставлено с большим вкусом, и мужчина, сидящий перед ней, обладал хорошими манерами. Но Мирват была занята лишь своими мыслями, которые, собственно, и привели ее сюда, в этот пользующийся дурной славой квартал, расположенный далеко от дворца.

Она спросила себя, правильным ли было ее решение попытаться вывести Беатриче на чистую воду. В том, что эта ведьма что-то замышляет, она ничуть не сомневалась, особенно после того, как та отважилась нанести ее любимому серьезную травму. Но стоило ли ей обращаться за помощью к преступнику?

С другой стороны, как иначе Мирват могла узнать, что Беатриче делала у Замиры? Малый с дружелюбной улыбкой ей не нравился. И этого не могли изменить ни богатство, ни манеры поведения.

– Ну? Не хотите ли сказать, что вас привело ко мне? – обратился он к ней.

– Я не знаю, – нерешительно начала Мирват. И тут подумала, обретая уверенность: разве не она любимая жена эмира? Не ее приказам подчиняются бесчисленные слуги? Так что же может сделать ей этот сбежавший плут и вор? Мирват своенравно подняла подбородок. Она не позволит запугать себя. – Знаешь Замиру? – спросила она.

Малый кивнул.

– Недавно одна женщина по имени Беатриче была у нее. Я хочу знать, что ей было нужно от Замиры. Любой ценой!

По лицу мужчины скользнула язвительная улыбка.

– Это будет вам, глубокоуважаемая, кое-чего стоить.

– Столько хватит?

Мирват бросила ему кошелек. Тот ловко поймал его и высыпал на руку золотые монеты. В его темных глазах вспыхнули алчные искорки, и Мирват подумала, что ему хватило бы и половины.

Но это было не так уж и существенно. В конце концов на безопасность ее любимого супруга можно было потратить любые деньги.

– Знайте, что я поручу дело самому надежному и верному человеку, – сказал он с поклоном, улыбаясь. – Вы будете довольны. Обещаю, что уже через несколько дней вы узнаете то, что хотите.

– Буду ждать сообщения, – бросила Мирват и встала.

Она выскользнула за дверь, на улицу, где ее дожидалась Нирман. Запутанными путями обе возвратились обратно во дворец.

Вокруг Беатриче была кромешная тьма. Такая, что она не могла видеть своей собственной руки, поднесенной прямо к глазам. Сколько придется просидеть ей здесь, в заточении, не имея возможности общаться с другими людьми, – два дня, две недели или месяц?

Размышления на эту тему были, конечно, бессмысленны. Юсуф, прежде чем запереть ее в этой мрачной дыре, сказал, что заключение продлится ТОЛЬКО десять дней. ТОЛЬКО десять дней!

Поначалу она верила в то, что легко переживет это время и еще покажет этому отвратительному жирному мужику, что лучше ее не трогать. Ее не сломить такими вероломными, унижающими достоинство человека методами. И что такое эти десять смешных дней? Раньше они пролетали мгновенно. Беатриче даже решила насладиться ими, рассматривая их как своеобразный отдых от будней гарема.

Десять дней она наконец-то сможет провести наедине с собой, без слуг, которые лишали ее возможности выполнять хоть какую-нибудь работу; без других женщин и их пустой болтовни, которая всегда касалась одних и тех же тем; без вездесущих евнухов, следивших за каждым ее шагом.

Но, несмотря на твердые намерения, Беатриче скоро потеряла чувство времени и стала даже жалеть об отсутствии женщин и скучать. Кроме того, она поняла, что очень некомфортно чувствует себя в полной темноте. Она делала ее беспомощной, пугала.

Беатриче принялась добросовестно подсчитывать количество трапез. Уже восемь раз она получала блюда с вареным просом и плошку с водой. Сколько же раз в день ей приносили еду? Пять? Три? Или всего один? Внутренний голос подсказывал, что она провела в темнице всего три дня. В памяти всплывали слова Юсуфа: «Десять дней посидишь взаперти, голодать не будешь, а потом я тебя выпущу».

Но как ей пережить эти десять дней, если она уже почти лишилась рассудка от страха и одиночества? Беатриче охватило волнение. Она уже не верила в слова евнуха. А что будет с ней, если Юсуф по воле эмира уже сидит в тюрьме? А вдруг Нух II свергнут своими политическими соперниками и никому нет дела до того, что бывший правитель заточил в темницу женщину из гарема? А может, он просто-напросто забыл про нее?

Как-то она читала в одной газете об узнике-мужчине, надолго забытом в австрийской тюрьме. Когда о нем все же вспомнили, тот был едва жив и потерял рассудок от голода и жажды. И это произошло в XX веке, в эпоху кредитных и телефонных карт. Что же тогда говорить о Средневековье?

Человеческая жизнь не стоила и гроша, если, конечно, речь не шла о самом эмире или каком-нибудь аристократе. Она же, Беатриче, была далека от этих особ, как Луна от Земли. Она была рабыней и значила меньше, чем лошадь. Никто не стал бы о ней переживать, испытывая чувство вины.

Сердце Беатриче бешено стучало в груди. Но, может, учет арестантов и заполняемости карцеров все же ведется? Тогда есть хоть малейший шанс, что однажды кто-нибудь прочтет ее имя и о ней вспомнят. Ну а если нет…

– Хватит об этом, глупая гусыня! – прикрикнула сама на себя Беатриче. – Иначе тронешься умом. Все будет хорошо. В конце концов десять дней не вечность.

Но вот в этом-то она как раз заблуждалась. Десять дней превращаются в вечность, когда сидишь одна в кромешной тьме и оглушающей тишине, нарушаемой лишь стуком собственного сердца, своим дыханием и шумом в ушах, когда шуршание одежды производит шум мотора грузовой машины. Минуты и даже секунды кажутся бесконечными, существование теряет всякий смысл.

Беатриче начала вслух произносить свои мысли и регулярно вести с собою всякого рода беседы. Поначалу ей казалось странным слышать в темноте собственный голос, но звук его немного успокаивал. Она могла даже закричать, и тогда бы ее, возможно, кто-нибудь услышал. Самым важным было при таких обстоятельствах не потерять рассудок и не впасть в панику.

Замира сидела на сооруженном из подушек троне и дремала. За окном, на пыльных улицах города, царила убийственная жара. Даже здесь, в стенах дома, было душно, хотя все окна завесили толстыми коврами.

«Это оттого, что крыша худая, – подумала про себя Замира и вяло отогнала муху, севшую ей на тыльную сторону кисти руки. – Летом солнце немилосердно палит на нас сверху, а зимой холод пробирается в каждую щель. Надо бы отремонтировать крышу».

Она вновь задремала, как вдруг послышался шорох. Шаги, быстрые, тяжелые шаги. Это была не Махтаб. Она хорошо знала спокойную, немного неуверенную походку своей дочери. Кто бы это мог быть? Кому понадобилось видеть ее в самый пик полуденной жары? И почему Махтаб не задержала посетителя?

Замира открыла глаза и чуть не вскрикнула. Отвращение, скорбь и гнев – вот что чувствовала и переживала Замира. На пороге стоял одетый во все темное мужчина.

Лицо его было прикрыто, как у путешественника, пересекающего пустыню. В правой руке он держал длинный кинжал, с которого капала свежая кровь. В левой – окровавленную голову Махтаб. Широко распахнутыми глазами она смотрела на свою мать, как будто и после смерти прося у нее помощи.

– Она отказывалась пускать меня к тебе, – сказал молодчик таким тоном, будто хотел попросить у нее прощения за жестокое убийство, и бросил голову к ногам Замиры. – Надеюсь, ты будешь умнее.

Замира едва перевела дыхание, пытаясь не лишиться чувств. Махтаб! Ее дочь! Этот подлый убийца лишил жизни ее единственную, ее любимую дочь. Почему Замира не услышала ее криков? Почему не предчувствовала страшного события?

«О Аллах, зачем ты наградил меня даром предвидения, если я даже не смогла спасти собственного ребенка?»

Ей хотелось кричать, выплеснуть в крике свою скорбь и боль.

Но тут она вспомнила, что убийца Махтаб все еще в комнате. Он смотрел на нее, любовался горем. Замира подавила свой гнев.

– Что тебе нужно? – резко спросила она.

Человек медленно приближался, на ходу срывая свисавшие с потолка пучки трав, опрокидывая статуи, давя свечи и корзины. Но Замира не обращала на это внимания. Они ей больше не понадобятся. Она уже знала, что сегодня обязательно умрет.

– Я бы хотел задать тебе несколько вопросов, – сказал убийца. Голос его звучал отчетливо, он наслаждался своей миссией. – Несколько дней назад у тебя была одна женщина, неверная с Севера с золотыми волосами. Чего она хотела?

– Этого ты от меня не узнаешь, – твердым голосом ответила Замира. Она подумала: есть ли что-то в ее жизни, за что она должна попросить у Аллаха прощения? У нее оставалось так мало времени!

– Ты в этом уверена? – Он так близко подошел, что она могла дотронуться до него. Кинжал сверкнул перед ее глазами. – Подумай, глупая женщина. Как считаешь, что я с тобой сделаю, если ты не ответишь на мои вопросы?

Замира посмотрела ему в глаза – темные страшные глаза, холод которых заставил ее содрогнуться. Но она видела в них кое-что другое. Это было лицо женщины. Красивое, с правильными чертами. Эта женщина так часто бывала у нее. И вот теперь подослала убийцу? Замира почувствовала приступ гнева.

«Нет, это не пройдет тебе даром! – в ярости подумала она. – Кара Аллаха настигнет тебя – и твоего убийцу тоже!»

– Мне все равно, – ответила Замира и улыбнулась. Она прожила насыщенную жизнь. Много людей приходило к ней в отчаянии, и она помогала и утешала каждого. Ей не в чем было раскаиваться. – Ты от меня ничего не узнаешь.

Страшная боль пронзила ее тело, когда незваный гость одним движением отрубил ей большой палец правой руки.

– А может, все-таки подумаешь?

– Я знаю, кто нанял тебя! – воскликнула она, превозмогая боль. – Будь она проклята! Пусть Аллах лишит ее красоты, злость и зависть исказят ее лицо, сердце и лик высохнут, а чрево останется бесплодным! – Она сверлила его своим взглядом. И в первый раз заметила, как некое подобие неуверенности и страха промелькнуло в его глазах. – Теперь скажу о тебе. Я проклинаю и тебя, Малек аль-Омар. Ты никогда не добьешься в жизни того, о чем мечтаешь. Скоро глаза твои выклюют вороны, а душа сгорит в адском огне.

С яростным криком мужчина бросился на Замиру. Клинок мелькнул в воздухе…

Между пятнадцатой и двадцатой трапезой Беатриче начала декламировать стихи, которые учила в школьные годы; она перепела все песни, которые знала, – от народных, детских и шлягеров до попсы, и если тексты забывались, то она придумывала новые. Чтобы не онемели руки и ноги, делала приседания, упор лежа и гимнастические упражнения из женских журналов, которые еще не забыла. Обобщила все свои познания в хирургии, представила все операции, описанные в каталоге повышения квалификации хирургов, и срежиссировала их от первого разреза до наложения швов – шаг за шагом. При этом громко разговаривала с воображаемыми коллегами и даже имитировала их голоса.

Иногда она боялась перешагнуть грань безумия. Но когда в состоянии психического утомления ложилась на холодный каменный пол, чтобы немного поспать, и тишина окружала ее со всех сторон, она понимала, что разговоры вслух – спасительная тонкая ниточка, отделявшая ее от помешательства.

Беатриче спала плохо, ей снились ужасные сны о камне Фатимы и предсказаниях Замиры. Нух II, то в операционном костюме, то с лицом ее шефа, гонялся за ней по всему дворцу. Причем преследование не составляло для него труда, так как ее ноги были закованы в тяжелые цепи и она еле передвигалась. Когда ему наконец удавалось настичь ее, он с силой кидал ее на пол и набрасывался сверху. Из уголков его губ капала слюна, когда он рвал на ней одежду. В большинстве случаев Беатриче просыпалась в поту, дрожа от холода; болели руки и ноги. Она проклинала Нуха II ибн Мансура, посылая на его голову чуму и всевозможные напасти, и желала ему мучительной смерти от какой-нибудь отвратительной инфекции.

В гневе и отчаянии она кидала об стену деревянные миски и подолгу стучала в железную дверь, пока кулаки не теряли чувствительность. Обессиленная женщина забивалась в угол, обхватывала голову руками и растирала по щекам слезы. Для чего она делала все это? Она не понимала. Ее никто не видел и не слышал.

Однажды Беатриче заметила, как что-то теплое и клейкое стекает по ее предплечью. Кровь! Наверное, она поранилась в порыве гнева. Испуганно потрогала тыльные стороны кистей рук и обнаружила глубокие порезы и распухшие костяшки пальцев.

Она почти не чувствовала боли, так как руки потеряли чувствительность. Возможно, были и переломы. Кроме того, Беатриче уже несколько дней не имела возможности помыться, и в маленькой клетушке пахло испражнениями. Через раны на руках в ее организм легко могла проникнуть любая инфекция. Ужасные видения собственной смерти проходили у нее перед глазами: то она умирала от заражения крови и высокой температуры, то ее руки пожирала гангрена, то столбнячная инфекция приводила к судорогам спинной мускулатуры, и она загибалась от мучительных болей.

Беатриче принялась громко рыдать. Слезы градом катились по ее лицу, она дрожала всем телом.

Давясь кашлем, она упала на пол и была уверена в своей скорой смерти. Это был конец. Почему она раньше не желала видеть последствий, ударяя в бессмысленной ярости кулаками по железной двери, разбивая их в кровь? Беатриче, которая всегда думала, что не боится смерти, сейчас вынуждена была признать, что лгала себе самой. Она боялась смерти, и страх этот был адским.

Молодая женщина поймала себя на том, что складывает в молитве свои распухшие руки, умоляя Господа сохранить ей жизнь.

Наконец она забылась в тревожном сне. Но он не принес ей облегчения. Пробудившись, она чувствовала себя усталой и разбитой. Ее мучили сильные боли, она едва могла шевелить пальцами, но переломов не было. Бог, наверное, услышал ее молитвы. Мысленно она поблагодарила Господа. Истратив добрую половину дневной нормы воды, промыла раны, чтобы не подвергать себя риску возможного заражения. Все наладится. Только не стоит слишком часто взывать к своему ангелу-хранителю. Потом вновь легла. Сон – вот что можно было считать средством исцеления.

Али, с завязанным капюшоном на голове, ожидал, когда его подпустят к Саддину. Уже не первый раз он приходил к кочевнику, и не первый раз тот заставлял его ждать.

Провожатый Али тоже, казалось, нервничал. Он слышал его неспокойные шаги взад и вперед и частые вздохи.

Наконец дверь перед ним открылась. Какой-то мужчина, спотыкаясь, прошел мимо.

– Три дня! Три смешных дня! – причитал он голосом, показавшимся Али знакомым. – Как я сумею уложиться в этот срок? Ведь я даже не знаю, где прячется этот тип. О Аллах, что мне делать?

Стенания постепенно удалялись. Что мог обсуждать этот бедолага с Саддином?

– Приветствую вас, Али аль-Хусейн, – раздался наконец голос Саддина. – Снимите капюшон.

Али развязал шнурок на шее и был удивлен, увидев кочевника стоящим у окна. Тот с такой силой сжимал оконную раму, что побелели костяшки пальцев.

Али слышал его свистящее дыхание. Саддин обернулся к нему.

– Простите мне мою невежливость, досточтимый Али аль-Хусейн, – произнес он, и вымученная улыбка коснулась его губ. – Ненавижу заставлять ждать своих клиентов, и все же в первую очередь я должен урегулировать важные вопросы.

– Ну это не столь уж плохо, – возразил Али.

Он еще никогда не видел кочевника таким разгневанным.

– Нет уж, это нехорошо, – заявил Саддин. – И не в моем характере. Еще раз прошу вас простить меня. Располагайтесь поудобнее. Предложить вам освежающий напиток?

У Али складывалось впечатление, что кочевник с трудом сохраняет самообладание. Он выглядел так, будто был не прочь швырнуть о пол блюдо со спелыми персиками.

– Что же привело вас ко мне, досточтимый Али аль-Хусейн? – вежливо спросил Саддин.

– Уж и не знаю, стоит ли обременять вас этим. Кажется, сейчас вас занимают более важные дела.

– Не беспокойтесь. Тот факт, что один из моих деловых партнеров нарушил договор, никоим образом не касается вас. Совершенно. – Его глаза сузились до маленьких щелок, и на лице появилась недобрая усмешка. – Этот вопрос решится через три дня – так или иначе.

Али кивнул. То был срок, о котором уже упоминал другой мужчина. Он был рад, что гнев кочевника не перекинулся на него.

– Я еще раз все обдумал, – сказал Али. – И больше не хочу ждать. Я намереваюсь покинуть Бухару уже в этом году. – Саддин с удивлением поднял бровь. Али в смущении провел рукой по волосам. – Да, сначала я говорил о другом сроке. У меня были большие планы. Здесь, в библиотеке, много полезной литературы, которую я хотел бы изучить. Но капризы и причуды эмира становятся невыносимыми. Я не бессердечный человек. И понимаю страдания и боль моих пациентов. При обычных обстоятельствах я терпелив. Мне ничего не стоит утешить кричащего ребенка, даже раненых мужчин, но до вопящего сверхчувствительного к боли эмира я еще не дорос. Последние дни были просто адом. – Он замолчал ненадолго. – Хочу в Багдад.

Саддин понимающе улыбнулся.

– Могу себе представить, какое мученье находиться на службе у такого человека. Он приглашает меня во дворец и жалуется на плохую игру великого визиря. – Он вздохнул. – При этом не представляет, как тяжело бывает порой не возражать ему.

Он взглянул на Али, и оба рассмеялись. Совершенно неожиданно между ними вдруг возникли почти дружеские отношения.

– Но, возвращаясь к вашему делу, я не знаю… – продолжил Саддин, наморщив лоб. – Не могу обещать, что в этом году мне удастся незаметно увезти вас из Бухары. По моей информации, в ближайшие недели и месяцы мимо не будут проходить караваны. Конечно, я мог бы спрятать вас у пастухов, но это значит, что большую часть вашего имущества придется оставить в Бухаре.

Али кивнул. Мебель и ковры были для него безразличны. С ними он расстался бы не моргнув глазом. Но книги и его любимая подзорная труба?! Он не настолько был зол на эмира, чтобы лишиться их.

– Да, – сказал он, потупив взгляд. – Тогда я подожду до следующего года. Без моих книг…

– Я думал об этом, – прервал его Саддин, смеясь. – Однако не вешайте носа. У меня есть кое-какие мысли, как решить вашу проблему. Но сначала я наведу справки, не находится ли все же в пути какой-нибудь караван. Возможно, проводник и согласится немного изменить свой маршрут. Как только узнаю, тут же дам знать.

Али поднялся. Перед тем как вновь накинуть капюшон, он заметил предмет, лежащий посредине одного ковра. То был короткий кинжал с широким клинком и примечательной рукояткой: толстая серебряная змея обвивала ее.

Кинжал показался ему знакомым. Где-то он его уже видел. Определенно, он не принадлежал Саддину.

– Смотрите, кто-то потерял, наверное. – С этими словами Али протянул кинжал кочевнику. Тот взял его и повертел в руках.

– Безвкусица! Был выкован кузнецом не в самый лучший день, – ответил Саддин с презрением. – Я знаю, чей он. Если увижу этого человека через три дня – верну.

По спине Али пробежала дрожь. Он представил, что кроется за словами Саддина, и мог лишь пожелать бедолаге уложиться в срок.

Али попрощался. Он уже подходил к своему дому, когда вдруг вспомнил, почему голос мужчины показался ему знакомым и где он видел этот ужасный кинжал. Громко причитающий мужчина, встретившийся ему у Саддина, был не кто иной, как Мустафа ибн Мустафа, главарь крупной воровской банды Бухары. Мустафа, случалось, приглашал Али к своим раненым бандитам. Он был жестоким и беспощадным человеком, наслаждавшимся своей властью над другими. Но перед Саддином даже Мустафа трепетал от страха.

Али задумался. Чего ему не хватает? Он лечит эмира и его окружение и вполне может быть доволен своей жизнью. Ему бы следовало похоронить свою мечту о Багдаде и не просить Саддина устроить побег.

Он же, дурак, сделал все наоборот.

За прошедшие дни Беатриче изменилась. Она перестала вести подсчет трапез. Ее не интересовало, сколько времени она провела в этом карцере. Странное спокойствие овладело ею.

Перед глазами все еще стояла картина водворения ее сюда Юсуфом. Факел, который он держал в руке, на мгновение осветил маленькую клетушку, потемневший от времени каменный пол и толстые стены. Потом Юсуф закрыл за ней дверь.

Она слышала, как задвинулся тяжелый засов, и почти тут же исчез свет факела, пробивавшийся сквозь узкие щели дверных петель.

За эти проблески света она цеплялась сейчас, как за соломинку. Они стали лучом надежды, связью с жизнью, доказательством того, что кроме тьмы есть и белый свет. Когда-нибудь этот свет появится вновь и выведет ее из темноты.

Беатриче осторожно провела рукой по каменному полу. Твердый и холодный, он вобрал в себя следы страданий многих заключенных. Шарканье бесчисленных ног оставило зарубки на полу и отполировало поверхность. Сколько слез было на него пролито? Сколько мужчин и женщин, как и она, в кровь разбивали свои кулаки? Сколько узников, потеряв рассудок, умирали, забытые всеми? А каково было тем, кто в приступе последнего отчаяния пытался голыми руками выкопать путь к свободе – и, конечно, терпел неудачу?..

Когда Юсуф вел ее в карцер, то доверительно сообщил, что заключенные не должны знать срока пребывания здесь, и предупредил, что он может быть строго наказан за несоблюдение этого правила.

Тогда Беатриче не понимала смысла такой жестокости, но сейчас почувствовала ее в полной мере. Как жутко должны мучить человека темнота, тишина и одиночество, если он понятия не имеет, как долго это будет длиться?! И как можно смириться с тем, что так будет до конца дней?

Беатриче стало плохо, она больше не могла переносить страданий, о которых сообщали ей камни, и закрыла глаза.

В кромешной тьме она никак не могла отогнать надвигающиеся лица заключенных и проекции собственных фантазий.

Из глубины памяти перед ее глазами вдруг неожиданно возник камень Фатимы. Беатриче так ясно представила его прозрачным, излучающим голубой свет, будто он и в самом деле лежал перед ней.

Почему она раньше не подумала о нем? Пошарив, вынула его из потайного кармана своего платья и уснула, зажав камень в руке.

Когда Беатриче проснулась, то увидела на полу желтые узкие полоски. Она не сразу поняла, что это сквозь дверные петли пробивается свет. На глаза навернулись слезы. Интересно, это игра ее воображения или действительно стало светлее?

«Спокойно, Беатриче, сохраняй спокойствие, не тешь себя надеждами», – предостерегала она саму себя.

Но это было бессмысленно. Сердце отчаянно заколотилось в груди. И в то же время она понимала, что если этот свет не будет означать нечто важное, то разочарование станет для нее смерти подобным. Беатриче встала на колени, закрыла глаза и прислушалась.

Ждать пришлось недолго. Слух, обостренный пребыванием в темноте, уловил звук шагов по каменным плитам, равномерных, тяжелых.

Они все приближались. А если это шаги слуги, который ведет новую жертву, новую душу в этот ад?

О боже, сколько же это может продолжаться? В первый раз за долгое время она не произнесла эту фразу вслух. Страх пропустить что-то был слишком велик. Как невыносима эта неопределенность!

Шаги приближались, раздаваясь все отчетливее. Беатриче открыла глаза. Сквозь дверную щель просачивался свет в форме четырехугольника, и казалось невероятно светло.

Как во сне, она протянула вперед руки, не веря в то, что может их видеть – действительно видеть собственными глазами! Потом раздались оглушающие грохот, стук, бряканье и скрежет, отразившиеся от стен, как предупреждение о прибытии какого-то неземного существа. Свет, яркий льющийся свет буквально озарил Беатриче.

Она вскрикнула, закрыла глаза, загородив лицо руками, чтобы не ослепнуть. Но глаза все равно болели. И все же она сумела различить фигуру, стоявшую на свету.

Казалось, это был ангел, который обратился к ней голосом, гремящим, как тромбон, и одновременно утешающим:

– Я пришел, чтобы освободить тебя. Десять дней миновали.

XI

Беатриче лежала в своей кровати. За окном беспощадно жарило солнце, но здесь, в ее комнате, царил благодатный полумрак. Ставни окон были закрыты, портьеры занавешены. Тем не менее Беатриче могла четко различить каждый предмет: низкие столы, сундуки с одеждой, маленький туалетный столик с зеркалом, флаконы духов, расчески, банкетки, масляные лампы и латунные подносы. Рядом с ней, у кровати, стояло блюдо с водой, в котором плавали розы.

Беатриче закрыла глаза и глубоко вздохнула. Как чудно пахнут эти цветы! Какие удивительно мягкие простыни ее кровати! Все это было столь прекрасным, что на глаза невольно навернулись слезы. Прошло всего два дня с момента ее возвращения. Конечно, спасителем оказался Юсуф, а не сверхъестественное существо. И все же свое освобождение из карцера она считала чудом и чувствовала себя воскресшей из мертвых. Беатриче радовалась всему – еде, голосам других женщин или просто лучу света, который могла видеть.

Тихие быстрые шаги приближались к ее кровати. Еще недавно она не услышала бы их. Но дни, проведенные во тьме, – а их действительно было десять, даже если в это трудно поверить, – заострили ее чувства. Теперь она совсем по-другому слушала, ощущала запахи и воспринимала вкусовые качества продуктов. Можно предположить, что со временем этот эффект исчезнет, но до тех пор, пока он сохраняется, она хотела бы в полной мере насладиться всем, что происходит вокруг.

– Госпожа, вы спите? – прошептала Жасмина тихо, и это было больше похоже на легкое дуновение ветра. И в этом дуновении ощущался аромат горячего чая с мелиссой, теплого хлеба и зрелых персиков.

– Нет, я проснулась уже давно, – вздохнула Беатриче.

– Госпожа, вы плакали, – заметила, смущаясь, Жасмина. – Вы плохо себя чувствуете? Позвать врача?

Беатриче покачала головой и села в кровати.

– Нет, Жасмина, этого не стоит делать. Я чувствую себя так хорошо, как никогда раньше. Я плакала, но от радости. Если бы ты знала, как может быть прекрасна жизнь!

– Конечно, госпожа. – Жасмина взбила подушки и положила их под спину Беатриче, чтобы той было удобно сидеть, потом поставила ей на колени низкий столик. – Я принесла завтрак. Пейте чай, пока он горячий, он пойдет вам на пользу.

– Спасибо, Жасмина.

С великим удовольствием Беатриче вдохнула горячий аромат, исходящий от пузатого медного чайника. Маленькие хлебцы источали такой чудный запах, будто были испечены сию минуту, а персики благоухали медом. Беатриче отломила кусочек.

– Вы готовы принять гостью? – спросила Жасмина, наливая чай с мелиссой в маленькую чашку.

– Гостью?

– Да, госпожа. Зекирех хотела бы видеть вас и уже ждет за дверью. Я обещала узнать. Она не обидится, если по состоянию здоровья вы не сможете принять ее. Я передам ей, только скажите.

– Нет-нет, пусть заходит, – возразила Беатриче и с наслаждением надкусила персик. – Я так давно не общалась ни с одной человеческой душой, что каждый, пусть даже случайно встретившийся мне человек кажется ангелом, посланным Аллахом.

Жасмина подошла к двери. Беатриче слышала, как она сказала Зекирех:

– Моя госпожа желает видеть вас, госпожа. Она чувствует себя уже намного лучше. Сейчас как раз завтракает.

– Это хорошо.

Зекирех, тяжело опираясь на свою палку, медленно подошла к кровати и, кряхтя, опустилась на банкетку, которую подвинула Жасмина.

– Здесь очень темно, – произнесла она, как будто хотела отвлечься от собственной слабости.

– Увы, мои глаза все еще очень чувствительны. Дневной свет меня ослепляет, – ответила Беатриче. – Я рада хотя бы тому, что Юсуф, перед тем как вывести из темного карцера, повязал мне на глаза повязку. Иначе я могла бы ослепнуть. – Она взглянула на старую женщину. Ей кажется или лицо Зекирех действительно осунулось еще больше? И обострились скулы, еще больше впали глаза, с тех пор как Беатриче видела старуху в последний раз? – Как твои дела, Зекирех?

– Боли не усиливаются. Ханнах каждый день заваривает мне чай на травах, которые ты прописала. И делает массаж точек, на которые ты указала. Это уменьшает боли. – Она пожала плечами. – Но я чувствую, как силы покидают меня день ото дня. Движение дается с большим трудом, чем раньше, появились вялость и сонливость. Когда в саду я сижу на скамье, то для меня нет ничего лучше, чем закрыть глаза и слушать звук струящейся воды, ощущая саму себя вечностью. Думаю, мне недолго осталось… Наверное, я уже наскучила тебе своим нытьем. Расскажи-ка лучше о днях, проведенных в заточении. Прости мое любопытство. Ты здесь теперь героиня.

Беатриче улыбнулась:

– Рассказывать особенно не о чем. И никакая я не героиня. Там было темно, совсем одиноко и очень тихо. Я все время боялась умереть и оставляла еду про запас, на случай если обо мне забудут. Но самым ужасным был страх лишиться рассудка. Очутиться в своей постели и увидеть вокруг себя исполнительных слуг казалось просто чудом. Мне хочется сейчас петь целыми днями! Но пережитое в стенах карцера все еще не отпускает. Я не переношу дневного света и по ночам вынуждена просить Жасмину зажигать лампу, так как в полной темноте не могу заснуть. Боюсь проснуться и понять, что мое пребывание здесь, во дворце, – всего лишь сон, а на самом деле я в карцере. Думаю, что частичка меня навсегда осталась там, в темноте, за глухой дверью. Во дворце говорят об этом?

Зекирех добродушно рассмеялась.

– О дитя мое, как мало ты еще знаешь о жизни во дворце. Говорят ли об этом? Вот уже больше десяти дней только и толков, что о тебе, сломанном носе моего сына и твоем наказании.

– И что же рассказывают?

– Нух II, конечно, пытается скрыть истинную причину травмы. Но все его старания заранее были обречены на провал. Не успел Али аль-Хусейн покинуть дворец, как каждый уже знал, что эмиру сломали нос, – от высшего чиновника до рабынь на кухне. Мне хотелось сразу сказать ему, что все его хитрости и увертки просто смешны, но он все равно бы не поверил. Мужчины очень наивны, когда речь идет о сохранении тайны. Нух II неистовствовал как дикий бык, когда узнал, что об этом уже сплетничают по всей Бухаре. Он подозревает всех и каждого, но предатель не найден и по сей день. – Зекирех ухмыльнулась. – Мужчины в ужасе. Они боятся, что ты занесла в гарем какую-то болезнь, которая стремительно, как эпидемия, распространяется среди женщин. А некоторых из них мучают кошмарные сны, в которых их до синяков избивают собственные жены. – Беатриче улыбнулась, Зекирех тоже. – Да, они боятся. И досаждают эмиру просьбами как можно быстрее увезти тебя из Бухары, пока это зло, как они говорят, не распространилось дальше. Но Нух II их не слушает. Он и не думает расставаться с тобой.

– А что говорят женщины?

– Ломают голову в основном над тем, зачем ты это сделала, – ответила Зекирех. – Они разбились на два лагеря. Одни говорят, что сильные удары и укусы на твоей родине считаются любовными играми. Это подтверждает также Ахмад ибн Фадлан, который бывал у северных людей. Другие – то, что ты таким образом не допустила презрительного отношения к себе. Все поражаются тому, что ты выдержала темноту в карцере. Они относятся к тебе с таким почтением, что не отваживаются навестить.

– А что думаешь ты, Зекирех?

Пожилая женщина посмотрела на Беатриче продолжительным взглядом, прежде чем дать ответ.

– Я согласна с теми мужчинами, которые утверждают, что ты принесла в гарем болезнь. И эта болезнь распространяется. Женщины уже начинают выражать свои желания и потребности. Осмеливаются возражать мужьям. Но это лишь мелочи, незначительные детали, в чем они перестали проявлять послушание. Вскоре их будет больше. – Зекирех медленно покачала головой. – Пойми меня правильно. Я не осуждаю тебя за твой поступок. Наоборот, восхищаюсь от всей души и хотя бы раз в жизни хотела бы набраться храбрости и поступить так же. Но я испытываю опасения. Ты вызвала бурю, Беатриче, и я не уверена, что наш мир сможет устоять перед этой бурей.

Беатриче удрученно молчала. Когда она сидела в карцере, ее наполняло чувство победы. Наконец-то она показала этому омерзительному жирному мужику, что его власть не безгранична. При этом даже не задумывалась о том, что таким образом разрушала сложные общественные устои. Зекирех была права. Покажи порабощенным, в чем их сила, и вспыхнет война.

– Мне очень жаль, – искренне сказала Беатриче. – Об этом я не подумала.

Зекирех кивнула.

– Знаю. Ты ведь из другого мира – мира, где женщины обучаются науке исцеления наравне с мужчинами и где мужчины и женщины могут общаться на равных. – Зекирех сделала глубокий вдох. – Иногда мне хочется хоть на мгновение побывать на твоей родине. Там люди счастливее?

Беатриче не знала, что ответить. Она вспомнила Петру, свою коллегу, с которой была в дружеских отношениях. Петра считалась первоклассным хирургом. У нее был идеальный брак. Среди хирургов это редкость. Добавьте сюда двух непоседливых малышей, дом с садом и собаку. К тому же она прекрасно готовила и очень модно одевалась.

Но однажды, когда после совместного дежурства подруги сели на обшарпанную софу приемного отделения, Петра разоткровенничалась с Беатриче. «Знаешь, Беа, – сказала она, – я действительно люблю свою работу и не смогла бы жить без своей семьи, но иногда завидую тем женщинам, которые довольствуются в своей жизни малым. Я хотела бы быть просто женщиной, заботящейся о детях, муже, доме и саде, и не разрываться между работой и семьей, и не вести постоянной битвы за порядок в доме. Бывают дни, когда размеренная жизнь кажется мне самой желанной».

Беатриче в задумчивости пригубила чай. Были ли женщины начала XXI века действительно счастливее тех, что жили в Бухаре в конце первого тысячелетия? Или у них просто поменялись проблемы?

– Не знаю, Зекирех, – искренне ответила Беатриче. – Мне нужно над этим подумать.

– Госпожа, извините, пожалуйста. – Жасмина обратилась к Зекирех. Никто не заметил, как служанка вошла в комнату. – Простите, что прерываю вашу беседу, но моя госпожа еще очень слаба. Она наверняка устала…

– Нет, Жасмина, я совсем не устала! – возмущенно воскликнула Беатриче. – И чувствую себя отлично!

– Моя госпожа уже утомилась, даже если ей не хочется показывать этого, – уверенно продолжала Жасмина. Она обратилась к Зекирех: – Я прошу вас уйти. Не гневайтесь, пожалуйста, но здоровье моей госпожи еще слабое.

Беатриче первая обрела дар речи.

– Что это пришло тебе в голову? – горячилась она. – Ты не должна выпроваживать мою гостью!

– Оставь, Беатриче, – мирным тоном ответила Зекирех. – Я и так собиралась уже идти. И потом, девочка совершенно права, я уже давно своей болтовней действую тебе на нервы.

– Совсем нет, Зекирех, ты не должна…

– Да, да, так лучше. Не то меня выбросят из комнаты. – Зекирех поклонилась и, улыбаясь, взяла Беатриче за руку. – Не гневайся уж слишком на девочку. Служанка, которая столь сильно заботится о благополучии своей госпожи, преодолевая свою робость, вообще редкий подарок. Верь мне, я знаю, о чем говорю, потому что и мне с Ханнах повезло познать это счастье. Набирайся сил. Когда почувствуешь себя лучше, приходи ко мне и мы продолжим наш разговор. Мне интересен твой ответ на мой вопрос.

– Уходите, пожалуйста, госпожа, – повторила Жасмина.

– Твоя девочка действительно очень настойчива, – прошептала Зекирех и по-матерински поцеловала Беатриче в лоб. Потом выпрямилась и с трудом поднялась с банкетки. – Ты настоящая мучительница, – выговаривала она Жасмине, когда та заспешила ей на помощь. – Ты помогаешь, потому что я такая старая, или хочешь меня побыстрее выпроводить?

Жасмина ничего не ответила. Она проводила старуху до самой двери, как будто хотела удостовериться в том, что та действительно наконец ушла, и закрыла задвижку.

– Что ты себе позволяешь, Жасмина? – набросилась на служанку Беатриче, когда та оказалась у ее кровати. – Как тебе пришло в голову прогнать саму Зекирех? Я не понимаю тебя. Что это на тебя нашло? До сих пор я была довольна твоей работой, ты прилежна и послушна, но сегодня ты меня сильно разочаровала.

Жасмина, слушая выговор, убрала завтрак, разгладила простыни и взбила подушки.

– Ты мне ничего не хочешь сказать, Жасмина? – раздраженно спросила Беатриче.

Не произнеся ни слова, с опущенным взглядом девочка покачала головой. Беатриче думала увидеть на лице малышки слезы.

– Я должна оставить вас одну, госпожа, вам нужен покой, – тихо сказала Жасмина и взяла поднос с завтраком. – Если вам что-нибудь понадобится, дайте знать – я буду рядом.

Беатриче долго смотрела на закрывшуюся дверь. Ее мучила совесть. Зекирех была права. Зачем она набросилась на бедную девочку? Беатриче решила исправить свою ошибку и в ближайшее время особенно дружелюбно относиться к Жасмине, поблагодарить и похвалить ее за службу. С этими добрыми намерениями она заснула.

XII

Ахмад аль-Жахркун наблюдал за тем, как Нух II бегает по комнате взад и вперед. Лицо эмира покраснело от возмущения, одежда порвана. Он даже не повязал свой шарф-пояс. В таком состоянии Ахмад не видел эмира больше двадцати лет. Вообще, в его обязанности входило успокаивать Нуха II. Но как это сделать, когда он и сам пережил такую бурю, что лишь усилием воли сдерживал желание бегать с эмиром по комнате.

– Успокойтесь, мой господин, – вымолвил наконец Ахмад. – Я уверен, что это всего лишь недоразумение.

– Недоразумение? – взревел Нух П. – Если я хочу пригласить к себе в опочивальню женщину и эта женщина просит передать, что сегодня она не в настроении, то это просто не поддается моему пониманию! И тут уж речи не может быть о недоразумении. Это бунт! – Он схватил медный чайник и в бешенстве швырнул его. С жутким грохотом чайник ударился о стену, выплеснув все свое содержимое, и упал на пол. – И это не единственная женщина, которая вдруг взбунтовалась против меня, – почти все. Знаешь, что вчера потребовала от меня Ямбала? Она хочет научиться читать и писать! А теперь, ради всего святого, ответь мне: зачем рабыне уметь читать и писать? Эта баба должна выполнять мою волю, а не утверждаться.

Ахмад вздохнул и тупо уставился на ужасную темно-коричневую полосу, оставленную кофе мокко на белой стене. Нужно как можно быстрее приказать побелить стену. Да, у Нуха II появились проблемы, и очень серьезные. Вот уже два дня, как гарем охвачен волнениями. И какова же причина этой истерии? Переполох начался сразу после того, как только дикарку с Севера выпустили из карцера и, по мнению Ахмада, тем самым допустили серьезную ошибку, которой он сам бы никогда не совершил.

– Мои жены сошли с ума! – кричал Нух II. – Они требуют признания своих прав. Каких прав? Я даже понятия не имею, о чем они говорят! У них есть все, что необходимо. И даже больше. Я ношу их на руках, осыпаю дорогими подарками. Ты когда-нибудь видел, чтобы я хотя бы с одной из них плохо обращался?

Ахмад покачал головой. Ему необходимо было сосредоточиться. Как наконец устранить в гареме эти проблемы, пока они не перешли в настоящее восстание? Но мысли его все время блуждали где-то. И как он ни старался найти ответ на свой вопрос, он думал лишь о камне Фатимы и ни о чем больше. За десять дней ему так и не удалось заполучить святой камень. Пока дикарка находилась в карцере, он обшарил в ее комнате каждый угол. Рылся во всех шкатулках и ларях, проверил одежду, перевернул мебель в надежде найти потайной ящик – все безуспешно. Поиски не увенчались успехом. Возможно, эта белокурая ведьма знала о значении и могущественной силе камня и потому всегда носила его с собой?

– Что мне делать, Ахмад? Как вразумить женщин? У меня такое впечатление, что это болезнь, и многие во дворце утверждают то же самое. Причем она очень быстро распространяется. Единственная, кого, кажется, не коснулась страшная зараза, – это Мирват. Не могу же я выпороть всех остальных и стать посмешищем для народа!

Да, но что было делать? Только бы он смог сконцентрироваться. Ахмад потер лоб. Головные боли стали одолевать его с того дня, когда дикарка была выпущена из карцера, а ему так и не удалось завладеть святым камнем. Как же подобраться к камню? И каким образом предотвратить грозящее восстание в гареме?

– О Аллах, обращаю к тебе свою молитву. О добрейший, мудрый и великодушный, приди на помощь своему слуге и укажи ему верный путь! – молился в тишине Ахмад.

– Ахмад, я разговариваю с тобой, – рявкнул Нух II и вцепился ему в руку. – Ты что, вообще меня не слушаешь? Единственный раз попросил тебя о помощи, а ты думаешь неизвестно о чем! – Эмир топнул ногой. – Всякий готов меня обидеть. Даже у Замиры я не могу спросить, как уничтожить эту безрассудную дикарку.

– Простите, повелитель, – пробормотал Ахмад, надеясь, что эмир не догадался о его помыслах.

Нух II был прав, с подобными проблемами он сталкивался нечасто. И ужасная смерть Замиры еще более усложняла ситуацию – помощи ждать было не от кого. Скорее наоборот. К счастью, женщины гарема еще не знали, что их советчицу с выколотыми глазами и перерезанным горлом нашли в заброшенном подвале.

– О всемогущий Аллах, как мне найти выход из создавшегося положения?

– Повелитель, мне думается, мы должны…

И тут его осенило. А может, у дикарки уже нет камня? Если она отдала его на хранение Замире, то тогда…

Ахмада кидало то в жар, то в холод, он попытался выстроить цепочку событий. Саддин видел дикарку у предсказательницы. Даже если тот и не подозревал о значимости камня, факт, что это сапфир чрезвычайной красоты, Саддин понял однозначно. Кочевник был известным ворюгой и, кроме того, чрезвычайно сообразительным. После разговора с Ахмадом ему стало ясно, что камень, несомненно, дороже, чем кажется на первый взгляд. Кочевник пробрался к Замире, чтобы украсть камень. Но когда та не пожелала расстаться с ним, хладнокровно убил старуху. Ахмад вытер со лба пот. Да, именно так все могло и быть. Но для чего Саддину камень? Чтобы продать? Саддин наверняка имеет контакты с воровскими бандами и всеми негодяями города, и те наверняка не прочь выложить значительные суммы. Но на что он им, этот камень огромного значения для верующих, эта святая реликвия?

Спина Ахмада покрылась холодным потом, под ложечкой засосало. Ему срочно надо к Саддину.

Некогда отсылать сообщение с голубем и ждать ответа. Он должен увидеть его как можно быстрее.

– Ахмад! – воскликнул Нух П. – Что с тобой?

И только в эту минуту Ахмад почувствовал, что Нух II держит его за плечи.

– Не сейчас!

Он необыкновенно быстро высвободился из рук эмира.

Заметно испугавшись, Нух II отступил на шаг назад.

– Ахмад, что…

– Прошу прощения, повелитель, – промолвил Ахмад. Ему самому не нравилось свое поведение, но по-другому он не мог. Что были трудности эмира с гаремом по сравнению с той опасностью, которая грозила камню Фатимы и, таким образом, всем верующим! – Я сейчас не могу…

Повелитель Бухары, ничего не понимая, уставился на него.

– Что это значит, Ахмад?

– Мне… мне нужно срочно уйти, господин, простите!

– Да все, что ли, посходили с ума? – взревел Нух II. – И ты хочешь оставить меня в беде? Вы что, все сговорились, что ли?

– Нет, повелитель. Это лишь… – Ахмаду стало даже жаль эмира, но он не мог объяснить ему всего, во всяком случае, не сейчас, когда время, как песок, уходит сквозь пальцы. – Меня ждут. Обещаю вам, что, когда вернусь, найду решение, как вразумить ваш гарем.

Он проворно повернулся, оставив ошеломленного эмира в его опочивальне, и направился к воротам дворца. Как ему найти Садлина? Может быть, просто постучать в дверь дома писаря? Но если его там не окажется, никто не скажет ему, где может быть кочевник. И тут он вспомнил про палатки Саддина перед воротами дворца. Кочевник часто бывал там, и можно было в конце концов дождаться его появления.

Ахмад спешил по коридору, не обращая внимания ни на слуг, ни на чиновников, шедших размеренным шагом людей, облеченных государственной службой. С некоторыми он сталкивался, другие успевали уворачиваться. Ахмад поскользнулся на гладком мраморе, с трудом сохраняя равновесие, и вновь устремился вперед. Он шел все быстрее и быстрее. Выйдя за ворота, побежал, не обращая внимания ни на охрану дворца, с удивлением смотревшую ему вслед, ни даже на то, что забыл надеть накидку и другую обувь. Все это в настоящий момент было ему совершенно безразлично. Его мысли занимал только святой камень. Они подгоняли его вперед и окрыляли.

«Возможно, камень Фатимы еще у Саддина», – думал Ахмад и мысленно прикидывал, как сделать так, чтобы выкупить его у кочевника. Он был готов не раздумывая пожертвовать, если будет необходимо, всем своим состоянием, даже положением и именем ради этого камня. Если начать разговор умело, то можно избежать всего этого. Надо только не дать понять кочевнику, как много для него значит камень. А вдруг эта бесценная реликвия уже нашла своего покупателя и находится в руках вора или даже безжалостного убийцы? Что делать ему в этом случае? Ахмад страшно нервничал.

– О Аллах, взываю к твоей милости, – бормотал несчастный Ахмад. – Сделай так, чтобы мне не опоздать.

И ускорил шаг.

Едва дыша, выбившись из последних сил, Ахмад наконец добрался до палаток кочевника. Всякий раз, когда он бывал здесь, перед воротами города, и видел множество палаток, он вновь и вновь восхищался тем, как огромен и одновременно красив лагерь Саддина – ничего общего с примитивными пристанищами, сделанными из грязных, плохо обработанных шкур, о которых рассказывала его мама. Когда Ахмад был маленьким мальчиком, она часто говорила ему о кочевниках. И он, как завороженный, вслушивался в каждое слово. Мурашки бежали по его спине, мама же, по обыкновению своему, презрительно щелкала языком. Она плохо относилась к мужчинам, женщинам и детям, не имеющим постоянного жилища, проводящим свою жизнь в вечных переездах от города к городу, от оазиса к оазису и ограничившим свое бытие лишь подсобной, черной работой, воровством и надувательством. Кочевники считались бедными, грязными и необразованными людьми и ни в коем случае не входили в круг общения клана благородной и знатной семьи Жахркун. Вот что явствовало из рассказов его матери. Иногда, глядя на палатки Саддина, он поражался тому, насколько глубоко проникли в его сознание слова матери – и как мало они соответствуют действительности.

Палаточный город состоял из более сотни палаток. Его населяли слуги, погонщики скота со своими семьями, кузнецы, шорники, ткачи и гончары. Палатки, простые и неприметные, казалось, сливались с окружавшими их песком и глиной. Некоторые из них были столь велики, что спокойно могли вместить пятьдесят и даже более человек, другие же – чересчур маленькими и скромными. По ночам в палатки загоняли даже верблюдов и лошадей. Жизнь в лагере подчинялась определенному порядку, как в любой деревне или городе. Разница состояла лишь в том, что строения здесь были воздвигнуты не из обожженного глиняного кирпича, а из хлопковой, льняной ткани и выделанной кожи.

Тяжело дыша, Ахмад схватился за левую сторону груди. Она болела так, будто кто-то при каждом вдохе прокалывал ее острыми копьями. Пот заливал лицо, и одежда прилипла к телу. Шатаясь, выбиваясь из последних сил, он продвигался по стихийно возникшим между палатками улицам. На пути ему встречались женщины, которые пекли хлеб странным открытым способом, болтали друг с другом или мыли своих детей. Они были одеты в яркие цветные наряды, а лодыжки их ног и запястья рук украшали тяжелые браслеты из серебра. Завидев Ахмада, женщины поспешно прикрывали лица своими широкими платками или исчезали внутри какой-нибудь палатки. Наконец ему встретился мужчина. Старик сидел на земле возле своей палатки и обрабатывал шилом кусок кожи.

– Мир вашему дому, добрый человек! – поприветствовал его Ахмад. – Простите за беспокойство. Мне нужно поговорить с Саддином. Не знаете, где его можно найти?

Мужчина оторвался от своего занятия. Он с таким подозрением изучал Ахмада, что тому стало не по себе. Ахмад неожиданно осознал, что в этом палаточном городе он чужак, незваный гость. Его фамилия и должность великого визиря здесь не значили совершенно ничего. Как все кочевники, эти люди ни от кого не зависели и подчинялись только своему предводителю. Даже Нух II ибн Мансур не имел права приказывать этому простому человеку, сидящему в пыли и занятому своим ремеслом.

– Там, сзади, – не сразу и не особенно дружелюбно ответил старик. – У лошадей.

Ахмад поблагодарил и из последних сил устремился в направлении указательного пальца старика.

Вскоре он был возле палатки, где размещались лошади кочевников. Еще издалека он услышал людскую разноголосицу, сопровождаемую ржанием лошадей. Перед палаткой больше дюжины мальчишек лет двенадцати-четырнадцати крепко удерживали за поводья и недоуздки в два раза большее количество лошадей. Прекрасные благородные животные, волнуясь, пританцовывали, фыркали и ржали. Юные пастухи старались усмирить их. Но усилия были не так уж и заметны. Мальчики беззаботно смеялись и шутили, подзадоривая друг друга.

Ахмад подошел к одному из них, стоявшему ближе всех.

– Мир тебе! Где мне найти Саддина?

– Он там, в палатке, – с готовностью ответил мальчик и сильнее схватил за недоуздки обеих лошадей, за которыми присматривал.

– Благодарю тебя, – сказал Ахмад и повернулся к палатке.

– Но у него не будет времени для разговора с вами, господин! – крикнул ему вдогонку мальчик. – Саддин сейчас очень занят.

Ахмад остановился.

– Поверь, мой мальчик, для меня он найдет время, – возразил визирь и продолжил свой путь.

Краем глаза он, однако, заметил, как малый покачал головой и пожал плечами. Потом все мальчики беззлобно рассмеялись.

В палатке было очень темно. Плотные, сотканные из толстого пропитанного маслом хлопка, парусиновые навесы едва пропускали дневной свет, и Ахмад остановился у входа, чтобы его глаза после ослепительного дневного света смогли привыкнуть к полутьме.

Пол покрывал толстый слой соломы как защита от песка и камней. Сильно пахло лошадиным потом, и, на первый взгляд, помещение казалось пустым. Лишь через некоторое время Ахмад увидел мужчин, сгрудившихся в самом конце палатки. Они стояли к нему спиной и были так заняты, рассматривая что-то, что даже не заметили, как он подошел к ним.

– Мир вам! – вежливо поклонился Ахмад. – Где я могу найти Садлина? Я должен с ним…

Один из мужчин повернулся и мрачно взглянул на него.

– Не сейчас!

Грубый, резкий тон заставил Ахмада отступить на шаг. Мужчины перед ним опять образовали плотное кольцо из спин и плечей. В любой другой день Ахмад покорился бы судьбе и со своими нерешенными вопросами отправился домой, но сегодня речь шла о камне Фатимы, о святыне, которую он должен был защитить от осквернения. Гнев. Его обдала волна неистового и праведного гнева, что случалось с ним крайне редко. С силой, которой он сам не ожидал от себя, он раздвинул двух стоящих прямо перед ним мужчин и оказался в кругу. Не обращая внимания на ругательства и проклятия, которыми они щедро осыпали его, Ахмад смотрел на Саддина, сидящего на полу на корточках.

– Саддин, – громко сказал Ахмад, – мне нужно поговорить с тобой. Срочно!

– Вы слышали ответ, Ахмад аль-Жахркун. Не сейчас! – процедил сквозь зубы Саддин, не удостоив Ахмада даже взглядом. На лбу кочевника выступили капли пота. Может быть, Саддин приболел? И в этот момент Ахмад увидел, что дело вовсе не в состоянии здоровья молодого человека. Лошадь корчилась от боли, вскидывала голову, сопела, фыркала и ржала. Ее живот раздулся, как свиной пузырь. Четверо сильных мужчин крепко держали ноги и хвост лошади и успокаивали ее, левая рука Саддина по самый локоть ушла в утробу животного. Остальные мужчины молчали, будучи немыми свидетелями борьбы, которая разворачивалась на их глазах. Вновь и вновь Саддин успокаивающим голосом обращался к лошади, давал другим мужчинам указания и все время ощупывал что-то в ее чреве. Великий визирь отступил на два шага назад и встал в общий круг.

– Это надолго? – спросил он мужчин, стоявших рядом.

– Только Аллаху известно, – ответил один из них и беспомощно пожал плечами. Он говорил тихо, как будто находился в комнате больного. – Вообще Саддину следует поторопиться. Если в ближайшее время ему не удастся повернуть жеребенка во чреве кобылы, он потеряет обоих. Кобыла мучается с ночи. Она очень сильная и выносливая, но долго не выдержит. Ее силы на исходе.

Ахмад, волнуясь, переминался с ноги на ногу. Его совсем не интересовало, что кобыла производила на свет потомство в адских муках. Ему также было все равно, останутся ли в живых кобыла и ее жеребенок или нет. Он вообще не любил лошадей. И как раз сейчас, когда речь шла о камне, от которого зависела дальнейшая судьба всех верующих, жизнь какой-то кобылы и ее жеребенка была самым незначительным, что только он мог себе представить. Но Ахмад молчал. Он не отважился заговорить с кочевником во второй раз. Саддин никогда не повторял дважды, а когда впадал в гнев, был непредсказуем. И уж вряд ли при таких обстоятельствах мог думать о перепродаже камня.

Эти мысли утешили Ахмада, и он остался молча стоять в кругу, безучастно наблюдая за происходящим и моля Аллаха сохранить драгоценность в безопасности. Однако постепенно стал проявлять интерес к тому, что разворачивалось перед его глазами. Он начал волноваться за кобылу и ее нерожденного жеребенка. Кобыла дрожала в изнеможении. Ржание ее становилось все тише и слабее. Ахмад невольно начал перечислять все девяносто девять имен Аллаха. Жемчужины четок скользили по его пальцам, когда кобыла и ее жеребенок боролись за жизнь. Но вот среди собравшихся прошел легкий шепот. Ахмад встал на цыпочки, чтобы лучше видеть. Саддин держал в руках две маленькие нежные ножки, которые он ловко обвязал канатом.

– Зала, тяни жеребенка, – сказал он одному из мужчин, отдавая ему канат.

Бедное животное было настолько измучено, что едва дышало. Саддин всем своим весом навалился на него и обеими руками стал усиливать родовые схватки. Всякий раз, когда он нажимал на живот кобылы, другой мужчина тянул канат. Затаив дыхание, Ахмад наблюдал, как сначала показались ноздри жеребенка, потом закрытые глаза, уши, шея…

Неожиданно все пошло очень быстро, Ахмад едва успевал следить за процессом. В определенный момент мужчина еще раз потянул за канат, Саддин сжал живот кобылы, и жеребенок, мокрый, со странной белой шкуркой, оказался на соломе. Двое мужчин тут же опустились на колени и начали вытирать новорожденного, а Саддин занялся последом. Как зачарованный, Ахмад наблюдал за тем, как жеребенок открыл глаза и поднял голову. С удивленным, недоверчивым выражением он смотрел вокруг. Голова его моталась из стороны в сторону, тоненькая шея была еще слишком слаба.

Ахмад впервые присутствовал при родах. С умилением он рассматривал крохотное существо, лежащее перед ним на соломе. Как прекрасно и совершенно творение Аллаха!

Усталый и изможденный, Саддин поднялся с пола, вытер мокрое от пота лицо и окровавленные руки полотенцем. Его рубашка и брюки были заляпаны кровью, волосы мокрыми прядями прилипли к голове. Он как будто только что вернулся с поля боя. Мужчины хлопали его по плечу, поздравляли с рождением жеребенка, и Саддин, несмотря на усталость, светился от радости. Увидев Ахмада, он посерьезнел.

– Подождите меня в палатке, – сказал он. – Я сейчас.

Саддин дал соответствующие распоряжения, и слуга уже ждал великого визиря у входа в палатку. Поклонившись Ахмаду, вежливо его поприветствовал и попросил снять обувь. И лишь после этого, приподняв тяжелый навес из парусины, пригласил войти.

Ахмад часто бывал в лагере вместе с Нухом II. Эмир проявлял интерес к породистым лошадям кочевника. Всякий раз, глядя на этих животных, он восхищался ими. И даже иногда покупал у Саддина приглянувшуюся лошадь – всегда за значительную сумму. Но покупка, как правило, совершалась под открытым небом. Никогда прежде Ахмад не бывал внутри палатки. Он даже не знал, чего ожидать, и был готов увидеть всего лишь несколько меховых шкур, глиняные миски, открытую печь, пыль и песок. Но палатка Саддина поразила Ахмада красотой и богатством убранства, сравнимых разве что с интерьерами комнат в доме преуспевающего купца. Удивленный, он остался стоять у входа. Пол был покрыт дорогими коврами. На низких столиках стояли медные чаши с финиками, инжиром и виноградом. Ахмад заметил также дыни и гранаты – редкие и изысканные фрукты в Бухаре. На банкетки ярких, радующих глаз цветов были накинуты мягкие меха лам и коз. Множество масляных ламп излучали приятный свет. В углу, на невысокой скамеечке, находилась курительная емкость, из которой поднимался узкий столб дыма, распространявший пряный аромат фимиама и амбры. Мысли о пыли, песке и нищете были здесь не только неуместны, но и оскорбительны. Второй слуга, с улыбкой поприветствовав Ахмада, протянул ему пару шитых золотом шлепанцев.

– Мир тебе, высокочтимый Ахмад аль-Жахркун! – услышал Ахмад от еще одного слуги. Этот тоже улыбался, и советник уже стал спрашивать себя, уж не является ли причиной этому его лицо с выражением крайнего удивления. – Мой господин скоро будет, – дружелюбно добавил слуга. – Он приказал мне предложить вам освежающий напиток, чтобы скоротать время ожидания. Не соблаговолите ли пройти со мной?

Слуга подвел Ахмада к одной из банкеток, помог присесть и даже расправил складки его одежды. Поднос с финиками, инжиром и орехами, кувшин с водой и двумя чашами уже стоял на низком столике. Смущенный Ахмад принял из рук слуги наполненную жидкостью чашу. Последнее, что поразило визиря в палатке, было обхождение, достойное дворца эмира Бухары.

– Я оставляю вас одного, господин, – сказал слуга, вежливо поклонившись. – Но если вам что-то понадобится, дайте знать. Меня зовут Кемаль.

Слуга снова поклонился и исчез за тяжелыми портьерами. И только теперь Ахмад почувствовал сильную жажду. Проявляя сдержанность, он осторожно сделал один глоток. Вода была прохладной и прозрачной, будто только что принесена из горного источника, – истинное наслаждение после жары и напряженного ожидания. Для Ахмада было загадкой, как удавалось Саддину получать такую великолепную воду. Насколько ему известно, у кочевников не было колодца. Каждое утро одетые в цветастые одежды женщины с глиняными кувшинами отправлялись, минуя городские ворота, в Бухару за водой. Но та вода была в большинстве случаев затхлой, желто-коричневого цвета и с привкусом глины. Вода же в его чашке, напротив, как будто только что принесена из колодца самого эмира. Ахмад сделал еще один глоток. Саддин все не появлялся. Визирь растерянно вертел чашу в руке и размышлял о том, что ему следует делать.

– Кемаль!

Плотные портьеры раздвинулись, и, как в сказке, перед ним предстал слуга.

– Господин, вы меня звали? – Он склонился перед Ахмадом. – Что пожелаете?

– Где же Саддин? Я уже жду его достаточно долго. Мне необходимо с ним срочно поговорить.

– Сейчас выйдет к вам, господин. Еще немного терпения.

Ахмаду показалось или слуга действительно смеялся над ним? В его глазах визирь снова заметил веселые искорки.

– Хорошо, но скажи Саддину, что я не могу больше ждать его. У меня много важных дел.

– Будет сделано, господин, – промолвил слуга и, поклонившись, исчез за портьерами.

Не в состоянии более сидеть, Ахмад встал и начал ходить взад-вперед. Более от скуки, чем от любопытства, он брал в руки латунную и медную посуду и рассматривал каждую вещь в отдельности. Его внимание привлек один особенно красивый медный чайник, и тут неожиданно за спиной раздался насмешливый голос:

– Нравится, Ахмад аль-Жахркун?

Визирь в испуге обернулся. Перед ним стоял Саддин.

– Он великолепен, шедевр кузнечного искусства! – ответил Ахмад и поспешно поставил чайник обратно на стол.

Кочевник подошел к нему сзади незаметно и бесшумно, как тень. Как давно он стоял за спиной и наблюдал за Ахмадом? Неожиданно его осенила догадка. Он внимательно посмотрел на портьеры. Действительно ли они такие плотные, как кажутся? Или специально предназначены для того, чтобы, стоя за ними, можно было проследить за своим гостем? Возможно, Саддин все время стоял за ними, наблюдал и тихо посмеивался?

– Присаживайтесь, сидя беседовать легче, – сказал Саддин и опустился на одну из банкеток. На нем теперь была свежая одежда. Еще сырые волосы завязаны на затылке. Видно, он принимал ванну, что вполне естественно после пережитого напряжения, и потому заставил своего гостя ждать дольше положенного. Но если Саддину нечего было скрывать, то почему, спросил сам себя Ахмад, он не извинился перед ним? Переполненный всякого рода подозрениями, визирь присел напротив кочевника.

– Должен признаться, – начал Саддин, вновь предлагая Ахмаду воды и наполняя свою чашу, – что ваше неожиданное появление очень разозлило меня. Не считаю нужным встречаться здесь со своими деловыми партнерами.

– Однако я должен…

Но Саддин жестом оборвал его речь.

– Вы знаете правила, Ахмад аль-Жахркун, – произнес он холодно. – И вы их приняли, когда в первый раз обратились ко мне за помощью.

– Но это…

– И то, что я вас сегодня все-таки принимаю и слушаю, во многом определено тем, что Аллах преподнес нам сегодня большой подарок, и я готов в знак благодарности Всевышнему забыть свой гнев. Но на будущее рекомендую вам придерживаться наших договоренностей. В следующий раз я буду вынужден отказаться от деловых отношений с вами.

– Надеюсь, кобыла и ее жеребенок живы-здоровы? – спросил Ахмад и, к удивлению, даже немного обрадовался своему вопросу.

Саддин кивнул.

– Аллах оказал нам свою милость. Ну, рассказывайте, что же у вас такого срочного, что не терпит отлагательства и вы даже были вынуждены ворваться в мое жилище.

Ахмад недовольно поджал губы. Кочевник, и в этом не было никакого сомнения, считал его просьбу пустяковой, незначительной и хотел как можно быстрее выслушать визиря и забыть о нем. Благодаря закону гостеприимства, испокон веков считавшемуся у кочевников священным, этот важный разговор происходил не в чистом поле. А если бы кобыла и ее жеребенок не выжили? Что тогда могло бы произойти с ним? Но, на счастье, Аллах в своей бесконечной доброте и мудрости воспрепятствовал этому.

– Я здесь из-за камня, того сапфира, который был у дикарки, когда ты ее видел, – немного помедлив, сказал Ахмад. – Драгоценный камень у тебя?

– Нет.

Ответ прозвучал быстро, холодно и уверенно. Но Ахмад смотрел на кочевника недоверчиво, с подозрением. Лгал ли тот ему? И тут он вспомнил, что Саддин, как все негодяи и мошенники, в разговоре имел обыкновение взвешивать на золотых весах каждое свое слово. Может быть, Ахмад неверно задал вопрос?

– Я, наверное, не так выразился. Возможно, он был у тебя и ты уже продал его, вот о чем хочу спросить. Я должен знать это.

Последние слова прозвучали слишком быстро, поспешно. То была ошибка, которую допустил Ахмад. Ведь Саддин мог начать подозревать что-то и повысить цену за камень. Но по-другому он не мог. Ему нужно было знать ответ. Визирь пребывал в столь сильном нервном напряжении, что у него побелели костяшки пальцев сжатых в кулаки рук. Сердце билось, казалось, у самого горла, на лбу выступил холодный пот.

– Почему?

Советник, не понимая, взглянул на кочевника.

– Зачем вам надо знать это, Ахмад?

Ахмад почувствовал, как кровь ударила в лицо. Почему он не использовал время с толком, ожидая, когда кочевник примет его? И Аллах не вразумил его тщательно обдумать каждое свое слово? Что же он должен ответить кочевнику?

– Я хотел… я подумал… – запинаясь, бормотал визирь, в растерянности пытаясь подобрать подходящие слова.

Саддин покачал головой. Усмешка обнажила прекрасные, идеальной формы, зубы – ряд великолепных белых жемчужин на лице ловкача и мошенника.

– Не старайтесь зря, глубокоуважаемый друг. Послушайте моего совета. Вас очень интересует камень. Вам хотелось бы завладеть им. У дикарки его нет, иначе вы не стали бы наводить у меня справки. – Глаза кочевника сузились. – Вы уже обыскивали комнату дикарки? – Он прищелкнул языком. – Вы удивляете меня, Ахмад аль-Жахркун. Я и не предполагал, что вы можете вести себя таким образом.

Ахмад чувствовал, как в нем поднимается волна гнева. Что воображает о себе этот негодяй? Как отваживается в открытую издеваться и унижать человеческое достоинство визиря?

Но, несмотря ни на что, ему необходимо знать, действительно ли камень Фатимы находится у Саддина. Он опять сжал зубы и загнал гнев внутрь.

– Я предполагаю, что дикарка отдала камень Замире. Замира мертва. Поэтому я должен спросить у тебя…

– Не я ли лишилЗамиру жизни? – прервал его Саддин. В глазах его появился гневный блеск. – Для этого у меня не было причины. Могу заверить: у Замиры вашего камня никогда не было.

– А как ты это докажешь? – спросил Ахмад. – Дикарка могла дать ей камень. И если она сейчас мертва…

– Смерть Замиры – дело рук неспособного, безрассудного, глупого человека, – поспешно прервал его Саддин. – Но, слава Аллаху, он уже заплатил за это и без моего вмешательства.

Ахмад растерянно провел рукой по волосам.

– Но где же тогда камень?

– Откуда мне знать? У меня его нет, не было и у Замиры, иначе она отдала бы его мне. – Саддин с сожалением воздел руки к небу. – Мне очень жаль, что больше нечего сказать вам. Если бы я знал, какую ценность представляет собой камень, я взял бы его себе и сохранил для вас. И все было бы в порядке. Но вам следует признать, что вряд ли в моей власти исполнять такие желания. – Саддин поднялся и помог встать Ахмаду. Стало ясно, что аудиенция окончена. – Осмелюсь предположить, что неотложные дела, о которых вы мне рассказывали, не позволят вам более задерживаться. Глубоко сожалею, разговор с вами был весьма поучительным. У меня, кстати, тоже есть дела, не терпящие отсрочки.

У выхода Ахмад остановился. Ожидая, пока ему принесут обувь, рассеянно скользил взглядом по палаткам. Неожиданно что-то привлекло его внимание. Ахмад протер глаза и посмотрел еще раз. Но нет, он не ошибся. Там, наверху, прямо над воротами, висело что-то, напоминавшее человека.

– Саддин! – закричал он. – Иди скорей!

– Что там опять? – В явном раздражении Саддин подошел к Ахмаду.

– Только посмотри! – воскликнул визирь и схватил молодого человека за руку. – Там, наверху, на городских воротах, висит кто-то.

Саддин мельком взглянул.

– Ну и что? Он висит там вот уже два дня.

– Но кто-то должен его снять и предать земле, пока вороны не взялись за дело?!

– Они уже начали клевать, – возразил Саддин, и довольная улыбка заиграла на его губах. – Поверьте мне, мир станет лучше без Малека аль-Омара.

– Малек? Но ведь ты сам просил меня освободить его, – вырвалось у Ахмада. – А теперь радуешься его смерти?

– Вас это удивляет? – От смеха кочевника мурашки пробежали по спине Ахмада. – Вы не единственный человек, который просит у меня помощи или… – он сделал глубокий вдох, – …который нарушает договоренности. Желаю вам доброго пути, Ахмад аль-Жахркун! И всегда помните о моих словах.

Он поклонился, поднес руку ко рту и лбу и исчез в глубине палатки.

Наконец слуга принес обувь Ахмада. Как во сне, шел визирь по палаточному лагерю вдоль городской стены. Слова Саддина были обидными. Кочевник даже не дал себе труда облечь иронию и злые насмешки, как это принято, в вежливую деликатную форму и, таким образом, смягчить их. Он даже осмелился угрожать Ахмаду! И все же кочевник не лгал. Его ответы звучали открыто и честно, даже более, чем хотелось ему и самому Саддину. У кочевника никогда не было камня Фатимы, и он не убивал Замиру. Но если камня не было ни у него, ни у дикарки, то где же, ради всего святого, он тогда находится?

Медленно, как лунатик, переставлял Ахмад ноги. Прошло три часа с того момента, как он покинул эмира. С небес нещадно палило солнце, на узких пыльных улицах царила жара, даже воздух вибрировал. Очертания домов, дверей и окон казались искаженными, как сказочные видения из потустороннего мира, которые все время изменяли свои формы, чтобы сбить с пути одинокого странника и погубить его. Вокруг не было ни людей, ни животных. Все, кто мог передвигаться, спасались в домах. Жара была невыносимой. Ахмад медленно передвигался по безлюдным переулкам. Пот градом катился по лицу, язык прилип к нёбу. Он чувствовал тупую боль в висках. Лицо блестело, тысячи крохотных огоньков, казалось, плясали на коже и медленно сжигали его. Ахмаду представлялось, что голова его вот-вот разломится, как переспелый гранат, и ее содержимое выплеснется наружу, прямо на пыльную улицу, на съедение воронам и коршунам. Но он еще был в состоянии думать, и мысли его были о том, что он в первый раз пропустил послеобеденную молитву и что так и не узнал, где камень Фатимы. Бредя под немилосердно палящим солнцем, Ахмад просил у Аллаха прощения за свои проступки. Жемчужины четок скользили по мокрым пальцам. У него закружилась голова. Он посмотрел вверх и в блестящих лучах солнца прямо перед собой увидел табличку из латуни. У Ахмада заболели глаза, и он не сумел прочитать имени, начертанного на табличке. Но узнал изображенную на ней змею. И в этот момент ему стало ясно, что Аллах уже простил его. Из последних сил Ахмад аль-Жахркун постучал в тяжелую дверь дома. И опустился на колени.

Али был очень удивлен, когда Селим сообщил ему о том, что Ахмад аль-Жахркун, великий визирь, лежит на улице перед его дверью. Али показалось это странным, так как то, что визирь питал к нему антипатию, было известно всей Бухаре. Однако несмотря на это, он сразу же побежал вниз. Мужчина в бессознательном состоянии, лежащий на улице прямо у дверей врача, не производил благоприятного впечатления, даже если бы он и не был великим визирем Бухары.

– Кто его нашел? – по пути осведомился он у Селима.

– Раб у ворот, мой господин, – прохрипел в ответ слуга, едва поспевавший за ним. – Он услыхал слабый стук в дверь и много раз переспрашивал, кто там. Но так и не дождавшись ответа, осторожно открыл дверь. И увидел прямо у своих ног лежащего мужчину. Раб сразу же позвал меня. А я немедленно доложил вам!

Раб, молодой, крепко сбитый малый, нервно ходил взад-вперед перед закрытыми воротами. Увидев приближающихся Али и Селима, он остановился и поклонился почти до земли. Али растерянно огляделся. К одному из столбов ворот был аккуратно прислонен скатанный мат из соломы, на котором ночью спал раб. Больше никого не было.

– Где же человек?

– На улице, господин, – ответил раб. – Я оставил лежать его там, где и нашел.

Али сделал глубокий выдох. На какое-то мгновение ему захотелось, чтобы перед его воротами этого загадочного человека не было вообще.

– Так отвори же дверь! – резче, чем ему того хотелось бы, сказал Али.

Молодой раб, сняв засов, открыл дверь настолько, чтобы Али смог ступить на улицу, которая встретила его нестерпимым зноем и ослепительным солнечным светом. Потом он увидел мужчину. Недвижимый, тот лежал перед ним в пыли. На улице не было ни души.

Конечно, тот, кто положил сюда бедолагу, уже давно скрылся. Али обреченно покачал головой. До сего времени жители Бухары не решались класть перед дверью его дома больных и хилых людей. Али хотел надеяться, что этот случай окажется первым и последним.

Он вновь взглянул на мужчину. На нем не было ни тюрбана, ни другого головного убора. Волосы чуть тронула седина. Тщательно подстриженная бородка была белесой от пыли и песка, как и его дорогая одежда. Выглядел он так, будто целый день шел пешком через пустыню. Но более всего Али испугало лицо мужчины. Он и представить себе не мог, как Селим узнал по этому ярко-красному, блестевшему от пота перекошенному лицу Ахмада аль-Жахркуна, великого визиря, хотя определенное сходство, несомненно, имелось. Али опустился перед мужчиной на колени и осторожно положил руку ему на грудь. Дыхание было учащенным и слабым. Потом дотронулся тыльной стороной ладони до лба и щек. Они были горячи, как огонь.

– Этот человек долго находился под палящим солнцем без головного убора, – сказал он обоим слугам, с любопытством наблюдавшим за его действиями. – Внесите его осторожно.

Селим и раб послушно взяли за руки и за ноги находящегося в бессознательном состоянии человека и потащили его в дом. За ними, теряясь в догадках, шел Али. Если это на самом деле Ахмад аль-Жахркун, то почему он в таком состоянии? У него достаточно слуг и рабов, которые в любое место могли бы принести его в паланкине. Зачем он вообще в такой зной покинул дворец, подвергая свою жизнь опасности? И, самое главное, почему визирь в домашней одежде? Его легкие шелковые шлепанцы грязны, пятки исцарапаны и покрыты пылью. Такая обувь в лучшем случае годится для ходьбы по мрамору или мягким коврам. Или у великого визиря не было времени сменить одежду перед тем, как выйти на улицу? Вопросов возникало все больше и больше, но ответить на них мог лишь сам Ахмад.

Али распорядился отнести больного в маленькую комнату, расположенную рядом с его кабинетом, которую слуги называли приемной. Обычно он осматривал в ней пациентов, определяя состояние их здоровья. Али присел возле мужчины на край низкой кровати. Селим оказался прав, это был действительно Ахмад аль-Жахркун. Али озабоченно вздохнул. Нет, не по поводу состояния великого визиря, уже вверенного его заботам. Его очень вовремя обнаружили. Соленая вода, которую небольшими дозами вливали ему в рот, и охлаждающие компрессы уже оказывали свое действие. Дыхание стало интенсивнее. Вскоре Ахмад очнулся от забытья.

Али не оставляло предчувствие, что присутствие Ахмада аль-Жахркуна в его доме принесет много неприятностей. Не зная почему, Али не любил его. Не имея с ним никаких общих дел, всякий раз встречая великого визиря во дворце, он чувствовал необходимость оправдываться перед ним за то, что на запястье у него нет четок, что он не соблюдает времени молитв и опять не присутствовал на пятничном богослужении в мечети. У великого визиря совершенно отсутствовало чувство юмора, поэтому Али предпочитал держаться с ним на расстоянии. И вот Ахмад лежал перед ним, в его же доме! А ведь так хорошо начинался день!..

С неприязненным чувством Али всматривался в лицо визиря и в который раз спрашивал себя, кто же мог положить его к двери. Воровская банда, стремящаяся о чем-то предупредить эмира или повлиять на него силой? Незнакомец, напавший на великого визиря где-то за городом? Некто, кому Али сделал зло или кому не давала покоя его слава при дворе эмира, этакий ревнивый коллега, каких в Бухаре было предостаточно? Или просто злодейка-судьба?

В этот момент Ахмад очнулся. Веки его задрожали, губы зашевелились, и он что-то тихо забормотал. Али наклонился как можно ниже, чтобы лучше разобрать каждое слово.

– Камень… Где же камень? О Аллах, где же камень?

Али положил ему руку на лоб, и Ахмад открыл глаза. Взгляд его блуждал по комнате и наконец остановился на Али. Лекарь видел, как душа великого визиря возвращается из путешествия по миру сновидений, в котором он разыскивал какой-то камень, в реальность. С каждой секундой его взгляд становился все осмысленнее.

– Али аль-Хусейн! – с удивлением прошептал Ахмад. – Где я? Как попал сюда? Что случилось?

– На последние два вопроса я, к сожалению, вряд ли смогу дать вам ответ, досточтимый Ахмад аль-Жахркун, – с улыбкой сказал Али. – Мне известно лишь, что мои слуги нашли вас у ворот. Вы были без сознания и таким образом оказались в моем доме, где я оказываю вам медицинскую помощь. Итак, вы у меня.

– Мне бы хотелось, с вашего разрешения, вернуться во дворец.

– Конечно, – произнес Али. – Я уже отправил во дворец посыльного, чтобы вас забрали. Паланкин вот-вот прибудет.

– Кто дал вам право так самовольничать? – Великий визирь воскликнул с таким гневом, что Али в испуге отшатнулся. – Ну, теперь уже ничего изменить нельзя…

Ахмад сбросил тонкую простыню, которой был накрыт, и поднялся.

Али, разозлившись, наморщил лоб. Однако хотел оставаться вежливым. Если великий визирь не желает принимать его дружеского расположения, придется действовать по обстоятельствам.

– Я позову слугу, который проводит вас до двери. – Али дважды хлопнул в ладоши, и сразу появился мальчик. – Благородный Ахмад аль-Жахркун желает уйти. Проводи его до ворот. И позаботься о том, чтобы его обеспечили новой обувью. – Он вновь обратился к великому визирю: – Ваши шелковые шлепанцы изношены. Вы повредите себе ноги, если пойдете в них обратно.

– Благодарю вас за заботу, Али аль-Хусейн, – с легким поклоном ответил Ахмад. – Да вознаградит вас стократно Аллах за вашу добросердечность.

Али не успел ответить, как великий визирь в сопровождении мальчика уже покинул приемную. Али подошел к окну. Отсюда хорошо просматривалась улица. Он с облегчением вздохнул, когда паланкин с Ахмадом аль-Жахркуном исчез из поля зрения. И все же чувство тревоги не покидало его. Казалось, ничто не могло вызвать у визиря такой вспышки гнева. Али не знал, чем она была обусловлена. В противоположность Нуху II, визирь не имел обыкновения гневаться и делать грубые выпады по отношению к другим. Чем сильнее был гнев эмира, тем быстрее он забывал о нем. Ахмад, напротив, ничего не забывал. Али в задумчивости уставился туда, где только что видел щуплую фигуру великого визиря, и покусывал нижнюю губу. Он оскорбил Ахмада аль-Жахркуна, и за это тот будет ему мстить – рано или поздно, может, даже через несколько лет. Но никогда об этом не забудет.

ХIII

Беатриче сидела в своей комнате на кровати в позе портного и привязывала тонкую хлопчатобумажную нить к одной из стоек кровати, пытаясь на свободных концах завязать хирургические узлы – один за одним, то с левой, то с правой стороны. Она вновь чувствовала себя студенткой. Так обычно на лекциях и в студенческой столовой они упражнялись в завязывании различных узлов на шерстяных нитках. Одним из способов она сплела даже браслет из тонкой кожи в подарок подруге на день рождения. Беатриче сделала глубокий выдох. Тогда всем студентам это казалось занятием для умалишенных, ведь каждый из них даже не мог представить себя в операционной. И все же настал момент, когда она должна была сделать шов на коже.

Она помнит об этом как сейчас. То был перелом голеностопного сустава. Ее руки дрожали так, что она чуть не выронила иглодержатель. Сейчас же она вязала операционные узлы, чтобы хоть как-то скоротать время и не дать умереть себе от скуки, а также сохранить подвижность пальцев и их ловкость. При этом Беатриче не могла представить себе, что когда-нибудь у нее вновь будет возможность перетягивать сосуды и зашивать раны. Неожиданно дверь распахнулась.

– Ты должна это прекратить, Беатриче, и сейчас же! Ты должна наконец что-то предпринять!

Беатриче с удивлением смотрела на Мирват, которая как фурия влетела в комнату. Это было впервые за много дней. Они, прежде считавшиеся неразлучными, уже давно не разговаривали друг с другом. С некоторых пор Мирват стала избегать встреч с Беатриче, посещала купальню в необычное для себя время, в «час женщин» не покидала своих покоев, почти перестала появляться на общих женских трапезах. А когда случайно они видели друг друга во дворце, Мирват издалека поворачивалась к Беатриче спиной. И постепенно Беатриче прекратила искать с ней всякие контакты.

Однако такое поведение Беатриче еще больше разозлило Мирват. А может быть, ее привело в ярость то, что, дав отпор эмиру, она снискала искреннее уважение многих молодых женщин. Везде, где ни появлялась Беатриче, она сразу оказывалась в центре внимания, женщины стали подражать ее прическе, носить похожие платья и даже перенимать жесты. А на Мирват, привыкшую ко всеобщему обожанию, едва обращали внимание.

– Мирват, прости, я не услышала стука в дверь, – холодно сказала Беатриче.

Мирват жестом руки показала, что не нуждается в извинениях.

– А я и не стучала. Но сейчас это неважно. Я…

– Спасибо, я чувствую себя достаточно хорошо, – прервала ее Беатриче. Она была брошена подругой на произвол судьбы и не могла простить ей этого. – Пребывание в кромешной тьме оказало, конечно, негативное воздействие на мое здоровье, но, к счастью, у меня была верная подруга, которая все время поддерживала и помогала после моего возвращения.

– Сочувствия и восхищения ты от меня не дождешься, – вызывающим тоном возразила Мирват. – Ты заслужила это наказание.

– Что-что? Я не расслышала.

– Ты совершила преступление, – сказала Мирват не моргнув глазом. – Ты набросилась на эмира и сломала ему нос. На его месте я бы заключила тебя в карцер пожизненно.

Выведенная из себя такими словами, Беатриче покачала головой.

– Послушай, Мирват. Тогда, в купальне, ты сказала, что Фатьма заслужила зверские побои Нуха II, и я не поняла и не приняла твоего отношения к этому. Я не в состоянии постичь, как можно считать справедливым, когда один человек причиняет боль другому. Но ни для кого не секрет, что ты не питаешь к Фатьме добрых чувств и она к тебе тоже и что вы обе все еще оспариваете свое первенство нахождения рядом с Нухом II. Но мы с тобой были подругами. И то, как поступил со мной Нух II…

– Ты ведь только что сама сказала, что это несправедливо, когда кто-то кому-то причиняет боль, – поспешно прервала ее Мирват. – Ты сломала Нуху II нос, разве это не правда?

Беатриче в гневе соскочила с кровати.

– Свинья хотела овладеть мною силой! Если бы я не сумела оказать такого сопротивления, он избил бы меня более жестоко, чем Фатьму. Сама знаешь, как сложно противостоять такой силище.

Мирват покачала головой.

– Думаю, что ты многого не понимаешь, Беатриче. Ты женщина Нуха. И когда он тебя просит…

– Он не просил, а хотел заставить меня пойти на близость с ним против моей воли. – Беатриче не дала Мирват договорить. – Я никогда не поддамся ему! Он не имеет права.

– Ты заблуждаешься, Беатриче. Он вправе требовать от тебя подчинения своей воле. Ты являешься его женщиной и потому обязана…

– Нет! – гневно воскликнула Беатриче. – Я нахожусь в его гареме не по собственной воле. Он добыл, купил меня, как кусок мяса на рынке. Однако долго не предъявлял на меня своих прав. Решение, с кем и когда мне спать, я всегда принимаю сама, и только сама. И никто, слышишь, никто не сможет насильно принудить меня к близости.

– Я не понимаю тебя. Что же в этом плохого?

– Все очень просто! Это же унизительно и оскорбляет достоинство человека. И отвратительно до такой степени, что меня начинает тошнить при одном воспоминании.

Мирват опять покачала головой.

– Но почему же ты теперь для других чуть ли не героиня? Если уж ты такая недотрога, то это твое личное дело. Но зачем распространять свои странные идеи среди других женщин? Тебе известно, что все больше и больше женщин отказывают Нуху II в близости? Он уже не знает, что должен делать.

– Бедный он, бедный, у меня прямо слезы наворачиваются на глаза. – Беатриче скрестила руки на груди. – Мирват, ответь мне, пожалуйста, на один вопрос. Если до сих пор физическая близость с Нухом II доставляла женщинам столько радости и удовольствия, почему же теперь они уклоняются от этого?

Мирват немного подумала.

– Вероятно, сказывается твое влияние. Ты их заколдовала, одурманила их разум и…

– О Мирват, вслушайся в то, что говоришь! – Беатриче, смеясь, покачала головой. – Ты же умная молодая женщина. Неужели, лежа ночами в собственной кровати, ты ни разу не подумала о том, что все твои предположения – настоящая ерунда? Насколько мне известно, ты здесь одна-единственная, кто по-настоящему любит Нуха II. Многим женщинам он в лучшем случае абсолютно безразличен, некоторые же просто ненавидят его или он вызывает у них отвращение. Возможно, ты и испытываешь от близости с ним радость, но лишь одна из немногих. Для большинства женщин ночи с ним – это принуждение. И так было всегда, до тех самых пор, пока эмиру не пришла в голову идея купить меня. Женщинам просто нужно было повстречать человека, который разъяснил бы, что им может нравиться не все, что у них есть права, которыми они могут воспользоваться. И что делаю я, могут делать и они.

– Сказать тебе, что я думаю? – спросила Мирват после короткой паузы. – Мне кажется, ты просто не привыкла к взаимоотношениям с мужчинами. Разве на твоей родине ничего не знают о радостях любви? Неужели ты так и не познала их?

Беатриче покачала головой.

– Это полная чепуха! Ты…

– Я права, не так ли? – с презрением сказала Мирват. – К тебе не притрагивался еще ни один мужчина. До сих пор никто не захотел хоть что-нибудь про тебя узнать. Тебе это неприятно и обидно, и поэтому ты пытаешься испортить и нашу радость.

– Ты не знаешь ни меня, ни моей жизни и почти ничего – о моей родине. Поэтому перестань изображать из себя ясновидящую и строить всякие предположения.

– Но ведь это так, не правда ли? – продолжала Мирват, злорадно смеясь. – Ты молода, а не знаешь, как привести мужчину в такой экстаз, чтобы он готов был отдать за тебя жизнь. Ты понятия не имеешь, какую власть над мужчинами дает женщине любовь. Оттого ты и злишься.

Беатриче на мгновение потеряла дар речи. Что она могла возразить на это? Мирват стояла на своем, и никакие аргументы не смогли бы ее ни в чем убедить.

– Думаю, нам не стоит продолжать эту тему, – сказала Беатриче и разочарованно покачала головой. – Уверена, что беседа в таком ключе ни к чему не приведет.

– Женщина создана для того, чтобы познать радость любви. – Казалось, Мирват не слышала ее. – Иначе она становится злой, страшной и старой. Посмотри-ка на Зекирех! И если ты не готова понять этой истины, то мне очень жаль тебя. Ты хорошо владеешь наукой исцеления, но кроме этого не разбираешься ни в чем. Ты жалкая и ничтожная. Ты…

– Хватит, Мирват, – прервала ее Беатриче. Внутри у нее все кипело от негодования. – Если ты пришла для того, чтобы обидеть меня, то лучше уходи.

– Да, я тоже думаю, что так будет лучше. Ты…

В этот момент дверь открылась – на пороге стояла Зекирех.

– Не хочу помешать вашей оживленной беседе, но мне необходимо обсудить с тобой нечто важное, Беатриче.

– Ты совершенно не мешаешь, Зекирех, – возразила Беатриче. Появление этого старого, немощного существа именно в этот момент было как нельзя кстати. – Мы уже сказали друг другу все, что следовало, и Мирват как раз собиралась уходить.

Мирват бросила в сторону Зекирех и Беатриче гневный взгляд и, не говоря ни слова, вышла вон.

Беатриче тщательно прикрыла за ней дверь и облегченно вздохнула. Зекирех медленно подошла к кровати. Как всегда, она опиралась на палку. Было заметно, что ей трудно было скрывать свою немощь, но от глаз Беатриче не укрылось, что старая женщина прихрамывала сильнее, чем обычно.

– Как твои дела, Зекирех? – заботливо осведомилась Беатриче.

– Не лучше, но и не хуже. Так себе. – Зекирех осторожно присела на кровать и скривила лицо. – Не смотри на меня так. Ты просто наказание какое-то, Беатриче. От тебя ничего нельзя скрыть.

Беатриче улыбнулась. С каждым днем она все сильнее и сильнее любила эту пожилую женщину. И мысль о том, что в скором времени ее не станет, волновала ее сейчас даже больше, чем саму Зекирех.

– О чем ты хотела поговорить со мной? – спросила Беатриче.

– Ах, не так уж и важно, – махнула рукой Зекирех. – Вообще-то я пришла, чтобы немножко поболтать. Теперь, к концу жизни, я стала разговорчивой. Потом я заметила, что ты с кем-то беседуешь и разговор принял такую форму, что, прежде чем продолжить его, вам обеим следует немного подумать. Иначе можно произнести такие слова, которых уже не вернешь. – Она оперлась на набалдашник палки и с сочувствием взглянула на Беатриче. – Спор был достаточно неприятным?

– По сути дела, да, – сказала Беатриче и села рядом с Зекирех на кровать. Она вдруг почувствовала себя совершенно обессилевшей. – Ты слышала, о чем был спор?

– Ну, хоть я уже одной ногой в могиле, тем не менее слух мой безупречен. Кроме того, вы разговаривали громко.

Беатриче испуганно взглянула на Зекирех.

– Тогда ты также слышала…

– Что Мирват обо мне говорила? – Зекирех искренне рассмеялась. – Конечно. Но это для меня не новость.

Беатриче покачала головой. Почему? Почему Мирват стала такой злобной? Она же ей ничего не сделала. Зачем ей обижать еще и тяжело больную, умирающую женщину?

– Не переживай. – Зекирех ободряюще положила руку ей на колено. – Мировоззрение Мирват очень ограниченно. Я не хочу сказать, что она глупа. Мирват четко знает, чего хочет и как этого добиться. Но для нее существует только ее жизнь, и только так, как она это себе представляет. Все, что происходит за рамками ее мира, для нее не больше чем сказочные истории, слушая которые можно поплакать или посмеяться. Мирват не в состоянии понять, что многие женщины в гареме глубоко несчастны. Она думает, что если она сама счастлива и любит Нуха II, то и все остальные женщины должны питать к нему те же чувства. – Зекирех вздохнула. – Но эта проблема далеко не нова. Я не открою большой тайны, если скажу, что на трон восходят не самые лучшие из мужчин. Молодые, прекрасные принцы – всего лишь сказочные персонажи, о которых рассказывают на базаре. И большинству женщин нельзя помочь.

Беатриче с удивлением взглянула на Зекирех.

– Но…

– Тебе трудно в это поверить? – Зекирех рассмеялась. – К счастью, Нух II не единственный мужчина во дворце. Есть бессемейные слуги, солдаты, молодые служащие, я уж не говорю о мужчинах за стенами дворца. И даже евнухи, если они достаточно ловки и обладают определенной долей фантазии, могут оказывать женщинам любезности, в том числе и физическое удовольствие.

– Но как это возможно? Нух II не спускает со своего гарема глаз.

– На самом деле это совсем не так уж сложно, – ответила Зекирех. – И даже придает пикантное разнообразие серым будням. Опасность заманчива, привлекательна и никогда не скучна. Некоторые рискуют даже своей жизнью. – Она сделала небольшую паузу. – Сыновьям из знатного аристократического рода, например, грозит сожжение. Остальных либо казнят, либо приговаривают к пожизненному заключению в тюрьме. Женщин казнят редко. Их подвергают порке или насильно заставляют присутствовать на казни своих возлюбленных.

– Но ведь это…

– Жестоко? – Зекирех опустила голову. – Может, ты и права, но каждый здесь знает и принимает эти правила игры. И тот, кто, несмотря ни на что, идет на риск ради настоящей любви или одного лишь удовольствия, должен нести ответственность за последствия. – Она, опершись на свою палку, с трудом поднялась. – Ну, я уже наскучила тебе своей болтовней. Пойду-ка я в свои покои.

– Ты никогда не можешь мне наскучить, Зекирех, – возразила Беатриче. – По мне, было бы лучше, чтобы ты осталась.

– Честно говоря, я очень устала и хочу лечь в свою постель. С этим ничего не поделаешь, – сказала с печальной улыбкой Зекирех. – День ото дня я устаю все больше. Думаю, что уже недалек тот день, когда я засну и не проснусь.

Они вместе вышли в коридор. Там никого не было. Ни женщин, ни служанок. Отсутствовали даже евнухи, которые следили за каждым шагом женщин. Стояла странная тишина, как будто все вымерли.

– Что случилось? – поразилась Беатриче. – Такой тишины здесь еще не было.

– Может, сейчас уже так поздно, что все в саду? А мы просто не услышали гонга?

– Возможно, но…

Беатриче растерянно покачала головой. Гонг, который ежевечерне возвещал о «часе женщин», звучал трижды и был таким громким, что его было слышно даже в самых отдаленных уголках дворца.

– Ты права, – согласилась Зекирех. – Это весьма необычно.

– Но где же тогда все?

Зекирех повела плечами:

– Мне это безразлично. Я утомилась и хочу в кровать.

Не обращая внимания на протесты Зекирех, Беатриче взяла пожилую женщину под руку.

– Я пойду с вами, – сказала она с улыбкой.

Зекирех проделала довольно долгий путь, при ее болях в костях это было просто пыткой.

Она еще немного поругалась и посетовала на упрямство женщин с Севера, но с благодарностью оперлась на руку Беатриче. Медленно и осторожно шли они по опустевшему тихому коридору. Завернув за угол, оказались в той его части, которая вела к галерее, откуда хорошо просматривался зал, расположенный внизу. И тут увидели, что все женщины, служанки и евнухи собрались здесь. Они толпились возле деревянной решетки, плотно сомкнув головы. И хотя лишь изредка обменивались друг с другом парой слов, чувствовались общая нервозность и напряжение. Все это напоминало жужжание пчелиного роя.

Настолько, насколько это было возможно, Беатриче и Зекирех подошли ближе. С трудом протиснувшись сквозь толпу к решетке, посмотрели вниз.

Ничего необычного. Как и всегда, слышался шум воды в фонтанах, ощущался аромат цветов, и много молодых мужчин, преимущественно служащих или солдат эмира, прогуливались между деревьями и тихо беседовали.

– Разъясни, пожалуйста, Фатьма, – обратилась Зекирех к рядом стоящей женщине. – Один из этих молодых мужчин, там, внизу, – принц из далекой страны? А если нет, то что тогда привлекает ваше внимание?

Фатьма с удивлением взглянула на Зекирех и Беатриче.

– А вы не слышали об этом?

– О чем?

– Сегодня на собрании женщины решили, что должны осмелиться находиться в зале без паранджи в то самое время, когда там будут мужчины.

– То есть одна из вас предстанет перед мужчинами без паранджи? – не веря своим ушам, спросила Беатриче. – А вы не подумали о том, что за этим, вероятно, последует суровое наказание? Нух II может бросить в тюрьму или…

– Мы знаем об этом, – исполненным достоинства голосом прервала ее Фатьма. – Но мы готовы пройти через любые наказания, перенести все испытания, если они будут служить достижению наших целей. Ты показала нам пример, Беатриче, выдержав десятидневную пытку кромешной темнотой. Ты рассказала нам о женщинах, которые на твоей родине боролись за свои права. И мы готовы к этому. И Ямбала – первая женщина в гареме эмира Бухары, которая без паранджи появится перед мужчинами, – с радостью примет любое наказание.

– Надеюсь, что добровольно?

– Конечно. О своем желании заявило так много женщин, что пришлось тянуть жребий, для того чтобы определить, кому выпадет почетное право сделать этот знаменательный шаг.

Беатриче заметила в темных глазах Фатьмы почти фанатический блеск. Несомненно, она тоже была среди тех, кто заявлял о своей решимости. Беатриче растерянно покачала головой. Все это напомнило ей суфражисток, которые вели борьбу за права женщин в Англии. Они тоже создавали комитеты и устраивали заседания, на которых согласовывали свои дальнейшие действия. Многие из них погибли в трудной борьбе, которой сопутствовали избиения, тюремные заключения, голодовки и принудительное питание; другие получили тяжелые душевные и физические травмы. Но ведь то происходило в Англии в начале XX века. Здесь же было Средневековье, да еще исламская страна. Какую лавину репрессий может вызвать движение за свои права?

Перед глазами Беатриче предстали ужасающие картины массовых казней и темница, полная обезумевших, отчаявшихся женщин, годами содержащихся в кромешной тьме. Ей стало дурно. Что она наделала своими рассказами о равноправии мужчин и женщин, о движении суфражисток в Англии?! К какой катастрофе подтолкнула женщин Востока в Средневековье?! Ей было страшно даже взглянуть на Зекирех. Беатриче поняла, что старушка не преувеличивала, когда некоторое время назад предупреждала о последствиях «болезни, которая инфицирует все большее число женщин». Но было уже слишком поздно. Или в ее силах предпринять еще хоть что-нибудь? Может, ей удастся отговорить Ямбалу от совершения роковой ошибки, дабы не навлечь беду на других? С позиций гуманизма, конечно, то, чего требовали женщины, было разумным и правильным, но они желали достичь этого слишком быстро.

– Фатьма, а где Ямбала? – спросила Беатриче. – Мы должны еще раз все обсудить. Не думаю, что вы ясно представляете себе последствия и…

– Вот она! – прервала ее Фатьма и указала вниз, в зал.

Среди собравшихся женщин прошел шепот. Ямбала, без паранджи, в скромном платье с короткими рукавами из светящегося желтого шелка, который прекрасно оттенял ее черную кожу, робко появилась среди деревьев и кустарников. Ее волосы были перехвачены шелковой лентой того же цвета, что и платье. В первый момент она казалась не совсем уверенной, и Беатриче стала тешить себя надеждой, что мужество покинет Ямбалу и она повернет назад, прежде чем мужчины обратят на нее внимание. Но вот юная женщина посмотрела вверх. Беатриче была уверена, что она ничего не могла увидеть, кроме плотной деревянной решетки. Однако Ямбала знала о присутствии других женщин, о том, что более сорока пар глаз смотрят на нее сверху и напряженно ждут, когда она сделает свой первый шаг. Беатриче видела, как Ямбала расправила плечи, подняла голову, гордо вздернула подбородок – и походкой, исполненной достоинства, продолжила свой путь по залу. Некоторое время не происходило ничего. Ямбала бродила по залу, не встретив ни одного мужчины. С каждым шагом она становилась все увереннее. Женщины в галерее затаив дыхание следили за ней. Но вот один из молодых мужчин завернул за фонтан и оказался прямо перед Ямбалой.

– Представление началось! – прошептала Беатриче.

Лучше бы ей не видеть этого, но малодушничать она не хотела. В том, что сейчас происходило там, внизу, была значительная доля и ее вины. Ведь если бы она не рассказывала об эмансипации и движении женщин за свои права, то вряд ли дело зашло бы так далеко.

Между тем все наблюдали, как у молодого мужчины от неожиданности отвисла челюсть. Широко раскрытыми глазами он уставился на Ямбалу, будто увидел джинна или ведьму, которые хотят заколдовать его. Ему было проще представить себе именно это, чем некую женщину из гарема, осмелившуюся прогуливаться по залу эмира без паранджи. Но прежде чем молодой человек смог хоть что-то сказать или сделать, появился второй представитель мужского пола. Тот остановился как вкопанный. Лицо его побледнело. Охваченный страхом, он пальцем указывал на Ямбалу и, запинаясь, бормотал что-то невнятное.

– Мир вам! Не сорвете ли вы мне персик? – Глубокий голос молодой женщины был хорошо слышен на галерее. То была простая вежливая просьба, на которую можно было ответить лишь «да» или «нет». Но оба мужчины так ничего и не сказали. Какое-то время они молча смотрели на Ямбалу, потом зал огласили дикие, полные ужаса крики, и они очертя голову разбежались в разные стороны.

Ямбала, высоко подняв голову, смотрела на женщин на галерее и широко улыбалась. Женщины ликовали. Они смеялись, пожимали друг другу руки и благодарили Аллаха за то, что он помог одержать им победу. И лишь Зекирех и Беатриче не принимали участия во всеобщем веселье. Они были убеждены в том, что торжествовать еще слишком рано.

Зекирех опечаленно качала головой, выражение ее лица говорило о многом. Пожилая женщина опасалась худшего. Беатриче почувствовала, как у нее участился пульс, в животе начались спазмы. Эта история так скоро не закончится, все только начинается.

Будто в подтверждение мыслей Беатриче, в другом конце зала неожиданно послышалось громкое бряцанье и звон сабель. Солдаты! По всей видимости, один из двух мужчин вызвал на помощь солдат, как по мановению волшебной палочки, восторг женщин утих.

В ужасе они смотрели вниз на Ямбалу, которая пока только слышала приближение солдат, но еще не могла видеть и поэтому неуверенно оглядывалась по сторонам. Все затаили дыхание. Но вот Ямбала заметила солдата – широкоплечего юнца огромного роста с грубым лицом и с обитой железом дубиной в руке. Она вскрикнула, повернулась и побежала к выходу.

– Мне нужно вниз, – поспешно сказала Беатриче в тот момент, когда заметила, что Ямбала напрасно сотрясает одну из дверей.

Она поняла, что эти парни хотели не просто нагнать страх на молодую женщину, – они явились сюда, чтобы избить ее, и надо постараться предотвратить это любым способом. Но Зекирех удержала ее:

– Зачем?

– Может быть, мне удастся сдержать мужчин. Ямбала не виновата, она…

– Беатриче, Ямбала добровольно согласилась предстать перед мужчинами без паранджи. Если ты сейчас спустишься вниз, ты ничего не добьешься. Кроме того, достанется и тебе. Поступай разумно и оставайся здесь.

– Но ведь у них дубинки! – воскликнула Беатриче. – Они будут…

– Вот как раз поэтому ты и должна оставаться здесь! Разве ты сможешь противостоять оружию солдат? – Зекирех сделала глубокий выдох и в полном отчаянии покачала головой. – Я переживаю так же, как и ты, но сделать мы ничего не можем. Ямбале не поможет даже то, что, защищая ее, ты подвергнешь опасности и свою жизнь!

– Но…

– То, что сейчас произойдет на наших глазах, будет зрелищем отвратительным и ужасным. Нам стоит надеяться лишь на то, что это охладит горячие головы других женщин и они обретут разум.

Беатриче хотела вырваться, но пожилая женщина так крепко схватила ее руку, что попытка не удалась. В конце концов Беатриче сдалась. Глазами, полными слез, следила она за тем, как мечется по залу Ямбала. Как затравленный зверь, молодая женщина перепрыгивала через клумбы, продиралась сквозь кусты. Но изначально было понятно, что у нее нет шансов на спасение. Солдатам даже не нужно было ловить ее – ведь все выходы были заперты. Спокойно и хладнокровно они поджидали Ямбалу, как охотники свою добычу. Крича и размахивая дубинками, подталкивая ее со всех сторон, они образовывали круг, который напоминал смертельную петлю. Молодая женщина отчаянно металась взад-вперед, вскрикивала, натыкаясь на нового солдата, бежала прочь до тех пор, пока не сталкивалась со следующим. Наконец они взяли ее в такое плотное кольцо, что путь к бегству был окончательно отрезан. Тяжело дыша, Ямбала стояла посередине. Пот градом катился по ее лицу, руки были расцарапаны, подол платья порван. В жуткой панике она смотрела на приближающихся к ней мужчин. Вдруг один из солдат набросился на нее сзади. Ямбала кричала и отбивалась. Другой накинул ей на голову мешок.

– Вот теперь-то ты наконец благопристойно укрыта, – сказал он презрительно-ироническим тоном.

Под издевательский гогот других солдат он связал Ямбалу толстой веревкой и оттолкнул от себя. Ничего не видя вокруг и даже лишенная возможности двигаться, она наткнулась на другого солдата. Тот нанес ей удар дубинкой и оттолкнул от себя в руки следующего. Онемев от ужаса, женщины наблюдали за отвратительной сценой. Ямбалу толкали по кругу, били и пинали. От боли и страха она кричала все громче и громче, и вскоре ее плач превратился в один жалобный стон.

Она уже не могла держаться на ногах и, согнувшись в три погибели, копошилась на земле, чтобы хоть как-то увертываться от ударов солдат. Один из них поднял ее и взвалил, как рулон ткани, на плечо. Смеясь, солдаты вышли из зала, размахивая дубинками, как игроки в бейсбол после удачного матча.

На галерее установилась тишина. Женщины стояли, тесно прижавшись друг к другу. Некоторые, не говоря ни слова, качали головами, пребывая в состоянии оцепенения от пережитого. Ни одна из них до конца не могла поверить в то, что произошло внизу, в зале. Казалось, что мечты о светлом, лучшем будущем рассеивались с каждым мгновением. Медленно и тихо толпа начала расходиться. Женщины одна за одной потянулись назад, в свои покои. Зекирех и Беатриче также молча проделали свой путь. Когда они уже стояли перед комнатой Зекирех, та обернулась к Беатриче.

– Здесь нет твоей вины.

Беатриче вздохнула.

– В этом я не совсем уверена. – Она прикусила губу. – Это ведь я рассказала об их правах и таким образом побудила к решительным действиям.

– Но это было все же их решением. Они живут здесь дольше, чем ты, Беатриче, росли и воспитывались в Бухаре. Им знакомы наши законы, они знают мужчин в нашей стране. И если бы они были умнее, то предвидели бы и последствия, прежде чем принимать такое решение.

Беатриче покачала головой.

– Да, но и мне следовало бы подумать об этом и быть сдержаннее…

Зекирех наморщила лоб.

– Что ты планируешь предпринять, Беатриче? – спросила она озабоченно. – Ты же не хочешь…

– Пока не знаю, – поспешно возразила та. – Во всяком случае, я не стану просто наблюдать, как Ямбалу будут привлекать к ответу за то, за что нести ответственность должна я.

Зекирех окинула Беатриче долгим взглядом.

– То, что я скажу сейчас, для тебя, конечно, не будет иметь значения. Ты поступишь так, как считаешь нужным. И все же прошу тебя спокойно обдумать. Не торопись поступать опрометчиво. Ступай в комнату, выспись – ночью порой приходят новые мысли – и хорошенько подумай, прежде чем решишь предпринять что-либо. Я не переживу, если и ты навлечешь на себя беду – только потому, что захочешь помочь женщине, которая лучше тебя должна была представлять себе неминуемое наказание.

– Ну, мы еще посмотрим…

Зекирех вздохнула.

– Я обеспокоена, Беатриче. Боюсь, как бы ты не наделала глупостей. Прошу, будь благоразумной.

Она пожала Беатриче руку и вошла в свою комнату. Молодая женщина немного постояла перед закрытой дверью. Что же ей теперь делать? Может быть, следует пойти прямо к эмиру и взять всю ответственность за случившееся на себя? Она растерянно убрала с лица прядь волос. Зекирех, безусловно, права в одном: нужно возвратиться к себе и спокойно обо всем поразмыслить. И тогда решение появится само собой.

– Где был Юсуф? Будь проклят этот неудачник, этот бездельник! Для чего я назначил его первым евнухом моего гарема, если он не справляется со своей работой? И где были другие евнухи? Зачем, о небо, я кормлю этих бесполезных мужланов, если они не в состоянии держать женщин в постоянном страхе и предотвращать всякого рода бунты?

Нух II был вне себя от злости. Лицо эмира покраснело, шелковая рубашка покрылась пятнами пота. Он в бешенстве носился по комнате, сметая все на своем пути.

Его трясло от возмущения и негодования. Как женщины посмели нарушить одну из заповедей пророка? Кто внушил им идею безнаказанного появления перед мужчинами без паранджи? Куда, как не к воротам ада, может привести такое греховное поведение?

– Я хочу видеть его! – кричал эмир. – И узнать, что он может сказать в свое оправдание!

По комнате стремительно пролетел предмет, на этот раз медный поднос с финиками. Слуга, оказавшийся в нескольких шагах от того места, где поднос ударился о стену, испуганно отпрыгнул в сторону.

– Ты что, не понял меня? – взревел Нух II, вконец запугав слугу. – Приведи этого мерзавца! И чтобы быстро!

– Повелитель, вы имеете в виду Юсуфа, евнуха? – робко спросил слуга.

– Нет, шейха Багдада! – Нух II снял с головы тюрбан и несколько раз ударил им слугу по голове. – Аллах наградил тебя глупостью? Конечно, мне нужен Юсуф! О ком я говорил все это время?

В испуге слуга прикрывался от ударов руками и втягивал голову в плечи.

– Да, мой повелитель, сию минуту! – бормотал он. – Я доставлю Юсуфа к вам, повелитель!

– Тогда бери ноги в руки и скройся наконец с глаз моих! – закричал Нух II вслед бедному слуге, который с такой скоростью выскочил из покоев, будто за ним гналась по крайней мере дюжина демонов.

Тяжело дыша, Нух II опустился на одну из банкеток и в изнеможении вытер пот с лица.

– О Аллах, чем я заслужил это? – спросил он и удивленно покачал головой. – Я делаю для своих женщин все. Я добродушен. Щедр. Я осыпаю их подарками. И какую благодарность получаю? Они издеваются надо мной, своим благодетелем! Они взбунтовались против меня и насмехаются надо мной.

– Прежде всего, не богохульствуйте, не поминайте всуе Аллаха, его пророков и святые заповеди, повелитель, – мрачно возразил Ахмад. Руки его так сильно дрожали от возмущения, что было слышно, как жемчужины четок тихо ударялись друг о друга. – Поверьте, мой господин, эти неблагодарные еще будут наказаны за свою фривольность. Они поплатятся сполна.

Нух II задумчиво кивнул, но у Ахмада сложилось впечатление, что тот его даже не услышал. Неужели эмир до сих пор так и не осознал степень чудовищности произошедшего? Но что можно было еще от него ожидать? Он всегда думал только о себе.

То, что у него под носом открылся очаг разврата, в который могли быть вовлечены все верующие Бухары, он упорно не замечал – или ему было все равно.

– Ты думаешь, в этом деле участвовали все женщины? – неожиданно спросил эмир. – Или все замыслила одна Ямбала?

Ахмад вздохнул.

– Я не знаю, господин…

– А я и не спрашиваю, знаешь ли ты! – воскликнул Нух II. – О Всевышний, услышит меня здесь хоть кто-нибудь?

Ахмад почувствовал, как его окатило горячей волной гнева. С какой радостью он бы сейчас дал Нуху II пинка и бросил ему в лицо, что во всем произошедшем виноват только он сам! Если бы из-за своей безмерной жадности и ненасытных желаний он не привел в гарем эту рабыню с Севера, ничего подобного никогда бы не случилось. Не кто иной, как эмир несет ответственность за то, чтобы не допускать прегрешений во дворце и не осквернять непристойными поступками имя Аллаха. Но, конечно, Ахмад не может сказать все это прямо в лицо Нуху II. Он был всего лишь советником, который служил своему господину и, по возможности, ограждал его от всякого рода неприятностей.

– Я не думаю, что это была идея одной лишь Ямбалы, – наконец сказал Ахмад, взяв себя в руки. – Здесь нечто большее, чем горячность одной молодой рабыни. Необходим отточенный разум и злая сила, чтобы сбить с толку молодую женщину до такой степени, что она уже не в силах отличить правоту от заблуждения и приличие от вседозволенности.

– Считаешь, что за этим кто-то стоит? – спросил Нух II, сощурив свои маленькие глазки. – Может, это заговор? И кто бы, о Аллах, мог организовать его?

Ахмад сделал вид, что серьезно задумался. Потом пожал плечами.

– Даже и не знаю, кому могло понадобиться все это безобразие, вот если только…

Он сделал паузу.

– Да говори же наконец! – с нетерпением воскликнул Нух II. – У тебя есть предположение или… Вижу по твоему наморщенному лбу, что да. Я весь внимание!

Ахмад сделал глубокий вдох.

– Думаю, это тот, кто имеет с женщинами постоянный контакт. Он должен…

Нух II широко распахнул глаза.

– Уж не Юсуф ли?

Ахмад с сомнением покачал головой.

– Юсуф? Возможно. Но я имел в виду вовсе не его. Он уже многие годы служит вам. Зачем же ему именно теперь устраивать заговор? Кроме того, я сомневаюсь, что хотя бы один из евнухов имеет хоть какое-нибудь влияние на женщин в вашем гареме. – Он убежденно покачал головой. – Нет, по моему мнению, Юсуф здесь ни при чем.

Нух II воздел руки к небу.

– Тогда, ради всех святых, умоляю тебя, Ахмад, скажи наконец, кто же!

Но Ахмад медлил. Он хотел растянуть этот момент, насладиться, пусть недолго, своей властью над Нухом II. В душе он просил у Аллаха прощения за свое поведение, но сладкое чувство мести согревало его сердце. Ахмад так низко склонился над лицом эмира, что мог даже различить крохотные капельки пота на его лбу.

– Я думаю о той, что не так давно живет в вашем гареме. О той, что недавно нанесла вам травму, – сказал он, понижая свой голос до таинственного шепота. – Я думаю о златовласой рабыне.

Нух II зорко взглянул на Ахмада.

– Ты полагаешь…

В это время открылась дверь.

– Что там опять? – заорал Нух II.

– Прошу прощения, мой господин, виноват, – сказал слуга и согнулся в низком поклоне. – Ваша супруга желает поговорить с вами. Позволите ли вы…

Эмир заскрежетал зубами.

– Не сейчас. У меня совершенно нет желания видеть кого-то из этих неверных.

– Но это Мирват, господин, – ответил слуга и поклонился вновь. – Она просит аудиенции. Речь о деле большой важности.

Ахмад увидел, как изменилось лицо эмира при одном лишь упоминании имени Мирват. Даже в столь недобрый час ему не удалось скрыть своей симпатии к этой женщине.

– Ну хорошо. Пришли ее ко мне, – сказал он, пытаясь придать своему голосу строгости, что, однако, не удалось.

Ахмад покачал головой. Если когда-нибудь Нуха II свергнут, то причиной тому будет женщина. Старый дурак не дает себе за труд хотя бы на мгновение обуздать свои инстинкты.

Вошла Мирват. Ахмад сразу забыл о своем возмущении святотатством женщин, о сочувствии эмиру – обо всем.

Мирват была, как того требовал Коран, в парандже. Не было видно ни ее рук, ни лодыжек ног, ни один волос не выбивался из-под плотной непрозрачной ткани. Только глаза – большие, темные, ослепительно красивые. Такие могут лишить мужчину рассудка, окоддовать его. Мирват грациозно склонилась перед своим супругом. Сердце Ахмада забилось чаще. Какая добродетель! Только Аллах в своей великой доброте и безмерном милосердии мог создать такое совершенное существо. Взгляд такой женщины был благодеянием для измученной души мужчины.

– Прости, о повелитель, мое непрошеное вторжение.

Она вновь изогнулась в поклоне. Голос ее звучал слаще пения соловья.

– Разве ты можешь появиться некстати, моя роза? – возразил Нух II. Вставая, он взял ее руку. – Сам Аллах направил тебя ко мне. И то, что в столь недобрый час ты ищешь встречи со мной, – настоящий подарок для мужчины, на которого обрушилось несчастье.

– Как раз потому я и пришла, – сказала Мирват. – Мне необходимо поговорить с вами об этом. И если мой повелитель разрешит, то пусть Ахмад аль-Жахркун, уважаемый и бесценный друг моего господина, останется. – Она скромно потупила взгляд, когда Ахмад с удивлением посмотрел на нее. – Простите мне мое неподобающее поведение, но ситуация требует того. Нух II, мой повелитель, сейчас нуждается в помощи. И ваш умный совет, ваша мудрость будут как нельзя кстати в этих затруднительных обстоятельствах.

Ахмад вопросительно посмотрел на Нуха II. Эмир коротко кивнул, и Ахмад вновь присел на банкетку.

Нух II предложил Мирват присесть.

– Итак, о чем ты хотела сказать мне, моя роза? – спросил он, и в его голосе чувствовалась нежность. Это совершенное, прелестное существо было настоящим подарком Аллаха.

– Прости, но я должна была прийти, мой повелитель. То, что произошло сегодня в зале, отвратительно. Я испытываю чувство глубочайшего стыда за то, что женщина решилась на попрание заповедей нашего пророка, но… – Голос ее оборвался, и она закрыла глаза, будто не осмеливаясь даже думать об этом святотатстве. – Простите, но мне тяжело говорить об этом.

Нух II опустился на банкетку рядом с ней, взял ее руку и стал успокаивающе гладить, кивком попросив Ахмада налить стакан воды.

– Не надо, будет тебе, моя роза. Ты здесь ни при чем, – пытался утешить ее Нух II. – Не вини себя.

Дрожащей рукой Мирват взяла стакан и сделала глоток.

– Отблеск позора падает на каждую из нас в отдельности, в том числе и на меня, – сказала она и покачала головой. – Такое безрассудство простить невозможно.

– Не хочешь ли ты этим сказать, что Ямбала одна додумалась до такой выходки? – спросил Нух II.

– Ямбала? – Мирват с удивлением взглянула на него. – О нет, мой повелитель, Ямбала не виновна. Она, как и все остальные, поддалась влиянию этой ведьмы, поверила ее лжи, наслушалась провокационных речей. Если и есть в чем обвинить Ямбалу, так только в том, что позволила этой неверной ввести себя в заблуждение.

Нух II непонимающе покачал головой.

– Я до сих пор не знаю, о ком ты говоришь.

– О Беатриче, этой белокурой ведьме с Севера. – Мирват оглянулась назад и перешла на шепот, словно боялась, что их могут подслушать. – Она пробралась в ваш гарем, мой повелитель, чтобы всем нам навредить. Трудно игнорировать ее слова и не верить ей. Они подкупают, как пение птиц. Они овладевают разумом и заставляют забыть о приличиях. Она заколдовала женщин так, что они осмелились восстать против вас. Я чуть было тоже не поддалась ее чарам, но, слава Аллаху, сумела вовремя разглядеть ее сущность. С тех пор она не властна надо мной, но другие женщины до сих пор находятся в ее когтях. – Мирват упала перед Нухом II на колени и схватила его за руки. – Мой повелитель, взываю к вам с просьбой предпринять хоть что-нибудь против этой злобной колдуньи, пока еще не слишком поздно.

У Ахмада защемило сердце, когда он увидел слезы в прекрасных глазах Мирват. Сейчас сильнее, чем прежде, он был убежден, что дикарка должна поплатиться за свои деяния – и, если необходимо, жизнью.

Нух II одарил Ахмада продолжительным взглядом.

– Успокойся, мое сокровище, моя красавица, – тихо сказал он. – И Ахмад давно уже прожужжал мне уши, заявляя о необходимости прогнать рабыню из гарема. Думаю, следует прислушаться. – Он вздохнул. – Обещаю, нет, клянусь, что я сделаю все, что в моей власти, чтобы положить конец ее влиянию. Вопрос только в том, как? Может, ее выслать из страны?

Мирват резко покачала головой.

– Это ничего не даст, мой повелитель. Она владеет огромной силой волшебства и может вернуться вновь. Мы будем ошибочно считать себя в безопасности.

Нух II задумчиво наморщил лоб.

– Что же нам делать?

– Лишить ее жизни, – в один голос ответили Ахмад и Мирват.

Эмир, подумав, кивнул. Но при этом его лица коснулась гримаса жалости, будто кто-то требовал от него убить любимую кобылу.

– Тут, однако, требуется осторожность, – сказала Мирват. – У этой ведьмы есть камень, который придает ей силу. Он похож на сапфир и всегда при ней – и днем и ночью. Однажды совершенно случайно мне удалось увидеть его: когда она переодевалась в купальне, он выпал из потайного кармана ее платья. Думаю, что именно поэтому я неподвластна ее чарам. Этот камень, величиной с грецкий орех, неземной красоты. Думаю, что он защищает ее от нападений и всякого рода посягательств.

– И что же мы можем сделать? – спросил Нух II, бросив беспомощный взгляд в сторону Ахмада.

– Сначала мы должны отобрать у этой ведьмы камень, – сказал Ахмад, ликуя в душе. Он еле сдерживал свою радость. Будь славен Аллах в его величии и милосердии! Наконец-то после долгих дней мучений и неизвестности он узнал, где следует искать священное сокровище. – Если эта ведьма, лишившись камня, потеряет силу своих чар, мы сможем убить ее. И тогда во дворце вновь восстановятся мир и порядок. – Ахмад немного помолчал. – Но это не должно произойти здесь, под вашей крышей, господин. Нух II удивленно поднял бровь.

– А почему?

– Подумайте, ведь эта ведьма обладает большой силой и, узнав, что вы замешаны в покушении, проклянет вас и пошлет на вашу голову целый сонм демонов.

– О пророки! – с ужасом воскликнул Нух II.

– Сначала мы должны незаметно вывести ведьму из дворца. Но как это сделать, не вызвав у нее подозрений? – Ахмад погладил бородку. Он был уверен, что Аллах все устроит. – Может быть, вы подарите ее одному из своих подданных? Тому, кто не каждый день появляется во дворце. Конечно, этот мужчина не должен подпасть под влияние от ее колдовской силы. Он должен быть умен и образован…

– Как Али аль-Хусейн, мой врач?

Будь славен Аллах! Сегодня действительно счастливый для Ахмада день.

– Хорошая мысль, господин, – ответил Ахмад, пытаясь скрыть свою безудержную радость. – Врач умен, образован и, насколько я знаю, не суеверен. Он будет знать, как защитить себя от этой ведьмы. Кроме того, ему не придется долго терпеть ее под своей крышей. Пока она будет жить в его доме, мы отберем у нее камень, убьем, а труп, завернутый в простыню, зароем в землю. Она больше не посмеет разрушать жизнь Бухары своим колдовством. Убийцу следует искать среди сторонних людей, живущих за пределами дворца. Ваши руки ни в коем случае не должны быть запачканы ее кровью.

– Да будет славен Аллах за ваш ум и мудрые слова, Ахмад аль-Жахркун! – воскликнула Мирват. – Я знала, что ваши советы на вес золота, многоуважаемый друг моего повелителя. Так и только так удастся нам раз и навсегда избавиться от этой ведьмы.

Ахмад вздрогнул. На мгновение ему показалось, что все сказанное им с самого начала совпадало с замыслом Мирват. Не использует ли она его для достижения своих целей? Но ее глаза излучали столько света, столько искренней радости, что его сомнения быстро исчезли. Как можно заподозрить столь совершенное существо, истинную добродетель, этот подарок Аллаха в хитрости?

Нух II кивнул.

– Я согласен с тобой, Ахмад. И ты говоришь от чистого сердца, Мирват. Поручаю тебе, Ахмад, мой бесценный друг, найти того, кто мог бы взять на себя исполнение нашего замысла. Я готов заплатить любую сумму, лишь бы побыстрее и без особых затруднений разделаться со всеми проблемами. – Эмир задумался. – А что с Али аль-Хусейном? Теперь нам придется посвятить его в наши планы или…

– Нет! – опять в один голос прокричали Ахмад и Мирват. Они взглянули друг на друга, и Ахмад начал говорить.

– Господин, мы не знаем, обладает ли эта ведьма возможностью проникать в мысли человека. Если Али аль-Хусейн узнает о наших намерениях, то при известных обстоятельствах это будет во вред не только ему самому, но и нашему плану. И каких тогда последствий нам придется опасаться, я просто не берусь предсказать.

– Хорошо, хорошо! – соглашаясь, воскликнул Нух II. – Вы убедили меня. Теперь давайте как можно быстрее действовать, чтобы не дать этой колдунье никаких шансов раскрыть наш план.

Ахмад кивнул.

– С вашего позволения я предпочел бы сейчас удалиться, господин, – сказал он и поднялся с банкетки. – Хотелось бы все как следует обдумать и сделать необходимые приготовления.

– Конечно, Ахмад, иди, – благосклонно ответил Нух II. – Но не забудь: никому ни слова! Все должно остаться между нами.

Советник поклонился и оставил Нуха II и его супругу одних.

Ахмад готов был парить в небесах. Какой подарок преподнес ему сегодня Аллах! Он узнал, где находится камень. Теперь наконец-то удастся отделаться от этой приносящей одни несчастья рабыни, к которой он не питал доверия с самого первого дня. А заодно надменный Али аль-Хусейн получит урок, который запомнит надолго.

Ахмад поспешил в свой кабинет, сел за низкий столик и принялся сочинять послание Али аль-Хусейну.

Затем он добавил еще приглашение на праздничную трапезу, позвал слугу и приказал доставить обе депеши Нуху II на подпись, чтобы тот заверил написанное печатью.

В ожидании Ахмад решил с пользой провести время и лично отправился на кухню.

Рабы как раз занимались уборкой помещения и заготовками к следующему трудовому дню. Они не на шутку испугались, увидев великого визиря прямо перед собой. Еще ниже опустили головы и принялись с большим рвением, чем прежде, резать овощи и месить тесто.

Ахмад кивком головы подозвал к себе повара, тучного человека с совершенно гладким черепом, чтобы дать распоряжения по поводу праздничного обеда, который должен состояться уже следующим вечером.

Когда он уходил с кухни, то встретил слугу, посланного им к эмиру, с уже подписанными бумагами. Ахмад еще раз внимательно просмотрел их, скрутил в трубочку, передал посыльному и поручил срочно доставить их Али аль-Хусейну ибн Сине, лейб-лекарю эмира.

Когда Ахмад наконец справился со своими делами и вошел в свой кабинет, настала ночь. Перед тем как лечь спать, на небольшом клочке бумаги он быстро написал записку. Завтра, до утренней молитвы, он встретится с Саддином, чтобы дать тому задание отнять у рабыни камень, убить ее и замести все следы.

Ахмад не совсем был уверен в том, что белокурая женщина – ведьма. Однако он верил в тайную силу святого камня. Но кто мог сказать, как с ним следует обращаться и кому и какие силы он дает, попав в руки? Визирь был уверен, что ждать осталось недолго, скоро он сам станет хранителем камня. Он всецело осознавал свою ответственность перед верующими, заключавшуюся в том, чтобы вновь объединить разобщенных ссорами и распрями сыновей Аллаха. Во что бы то ни стало он сохранит это сокровище и будет оберегать его, если понадобится, ценой собственной жизни.

Ахмад свернул послание, вложил его в небольшой кожаный чехол в форме трубочки и подошел к окну.

Было уже поздно. Над дворцом стояла луна, на ночном небе сверкали звезды. Было тихо. Лишь несколько летучих мышей мелькали во тьме вокруг башен, охотясь за насекомыми.

Голуби на карнизе спали, спрятав головы под крыльями. Когда Ахмад открыл деревянную решетку, они проснулись. Узнав своего хозяина, заворковали, приблизились, стали доверчиво тереться головами о его руку и клевать зерна проса, которые он им протягивал.

Некоторое время Ахмад тихо разговаривал с голубями и наконец дотянулся до серого. Быстрыми, натренированными движениями рук привязал к лапке маленькую трубочку, нежно погладил по оперению и отпустил, наблюдая за тем, как голубь, поднимаясь все выше и выше, сделал круг над отсвечивающим золотом в свете луны куполом дворца, развернулся и полетел наконец в западном направлении. Не чудо ли, что голуби и ночью в полнейшей темноте могут обнаружить свою цель? Как великолепны и совершенны творения Аллаха!..

Ахмад закрыл оконную решетку и раскатал на полу молельный коврик. Время молитвы еще не наступило, но он вознамерился поблагодарить Аллаха именно теперь. Аллах снова явил свою мудрость и доказал своим недостойным рабам, что Он все совершает им во благо.

Ахмад встал на колени, склонился в благоговении перед величием и силой Аллаха, и лоб его коснулся пола.

XIV

Поздним вечером Али аль-Хусейн через посыльного получил послание эмира Бухары. Письмо содержало сообщение о том, что за заслуги в деле поддержания и сохранения здоровья Нуха II ибн Мансура его хотят особо отметить. В честь этого события вечером грядущего дня состоится праздничная трапеза.

Али задумался, что бы это могло значить. Присвоение почетного звания? Но Али родился в Бухаре и за всю свою жизнь не слышал, чтобы эмир когда-нибудь присваивал кому-либо почетное звание. Подарок? Пожалуй, да. Он мог быть мерой особого признания. Итак, Али решил, что получит подарок. Но что это может быть? Полночи он ломал над этим голову. Уж не идет ли речь о новом поместье? Но что ему тогда с ним делать? Продавать? Подарить? Или посчитать очередным курьезным поступком эмира Бухары?

А может быть, это драгоценность? Античное колье из семейной коллекции эмиров? А вдруг в голову эмира пришла великолепная идея исполнить его желание?

Даже в паланкине эмира по пути во дворец на званый ужин Али не переставал думать о том, чем же будет одарен на этот раз. А что если Нух II задаст ему самый чудесный вопрос из всех: скажи мне, что угодно твоему сердцу, и твое желание будет исполнено?..

Но чего было ему желать? Денег, драгоценных камней, дорогой мебели, ковров необычайной красоты? Всего этого у него и так более чем достаточно.

Его отец – умелый и успешный купец – позаботился о том, чтобы сын ни в чем не нуждался. Лошади, верблюды, соколы, то есть то, чем обычно увлекались мужчины и на что порой тратили целые состояния, вовсе не интересовали Али. Они были ему безразличны.

Может, ему стоит пожелать женщину? Али прищелкнул языком. В этом что-то было. Прекрасная наложница из гарема эмира. С другой стороны, женщин, которые выполнят все его прихоти, он мог купить на углу любой улицы Бухары, и на это вряд ли стоит жертвовать желанием. Женщина, о которой он мечтал в своих снах, которая не только делила бы с ним постель, но значила для него много больше, наверное, еще не родилась. А вдруг Нуху II все-таки удастся раздобыть в государстве верующих такую, которая будет соответствовать всем его запросам? Чтобы была умна и красива и не только любила его, но и могла поддержать с ним беседу, умело следя за ходом его мыслей, и вдохновляла на труд. Чтобы в случае необходимости не боялась ему возразить, а по вечерам играла в шахматы или наблюдала в подзорную трубу звезды на небе… Али рассмеялся. С этой мечтой ему, пожалуй, лучше обратиться к сказочному духу – простому смертному выполнить такое желание не под силу. Он уже смирился с тем, что так и умрет неженатым.

Так что же ему тогда оставалось желать? Али с наслаждением потянулся в паланкине и закинул руки за голову. Новую подзорную трубу? Но в этом не было необходимости, потому что подзорная труба, которая имелась у него, по качеству превосходила все остальные. Книги? Да, это желание, пожалуй, было самым разумным. Он бы не отказался пополнить свою и без того обширную библиотеку, например, трудами Эпикура и Парменидоса. Или «Илиадой» Гомера, которой у него до сих пор не было по необъяснимым причинам. Эти книги были редкими старыми фолиантами, и заполучить их представлялось делом нелегким. Или лучше…

Мысли Али прервались, так как внезапно прекратилось успокаивающее покачивание паланкина. Рабы-носилыцики остановились, и слуга откинул в сторону плотную занавеску.

– Да будут мир и Аллах с вами, уважаемый Али аль-Хусейн ибн Абдаллах ибн Сина! – сказал слуга и согнулся в низком поклоне. – Все готово для праздничного ужина. Мой господин, благородный Нух II ибн Мансур, эмир Бухары, уже ждет вас в зале торжеств. Не соблаговолите ли последовать за мной?

Али пытался скрыть волнение, вышагивая с гордо поднятой головой и стараясь игнорировать любопытные взгляды слуг и рабов.

К чести эмира следует отметить, что в этот вечер он был одет в лучший свой наряд – кафтан из очень плотного белого индийского шелка и великолепную накидку. Два месяца закройщик создавал этот шедевр портняжного искусства, еще месяц ушел на отделку его вышивкой. На выручку от продажи этого праздничного одеяния семья из десяти человек спокойно могла прожить целый год, питаясь изысканными блюдами. Но, к сожалению, ткань, столь дорогая и великолепная, с трудом ложилась в складку, и эмиру приходилось мучиться с ней, пытаясь элегантно приподнять до колен и стараясь не наступить на слишком длинный подол кафтана. Когда же наконец Нуху II удавалось без осложнений преодолеть несколько ступенек, на его лбу выступал пот.

В душе он ненавидел этот наряд и всегда думал о том, что лучше было бы сшить из столь плотной ткани занавес. Но стоило ему войти через широкие двери в зал торжеств, как все мучения с непокорной тканью забывались: столь он был великолепен.

Зал оправдывал свое название. Это было большое помещение с высокими потолками. Мозаики дивной красоты и стройные колонны украшали его с двух сторон. Из двух фонтанов струилась издающая аромат роз вода. Она стекала по желобам из блестящего розового мрамора в дивный водоем в центре зала, в котором плавали кувшинки и огоньки-светильники. Дно водоема было выложено великолепной мозаикой из красных и золотистых камешков, поэтому и вода имела цвет струящегося золота. Два узких изящных мостика красовались над искусственными ручейками. Сотни гладко отполированных, богато украшенных цветным стеклом масляных ламп висели на колоннах и стояли в маленьких зеркальных нишах или на низких столиках. Из курительных чаш поднимался приятный аромат амбры, стиракса и сандалового дерева. Широкая лестница в центре зала вела на площадку, покрытую дорогими мягкими коврами и заставленную удобными банкетками. Нух II уже расположился здесь в окружении нескольких гостей. В углу разместились многочисленные музыканты со своими инструментами.

Когда появился Али, Нух II, вопреки обычаю, поднялся навстречу и даже спустился на несколько ступенек вниз.

– Какая радость иметь возможность приветствовать вас здесь, Али аль-Хусейн, уважаемый и бесценный друг!

Нух II схватил руки Али, обнял и поцеловал его, будто брата. На мгновение Али даже стало нехорошо – начали дрожать колени. Наверное, таким образом приветствуют особо опасного врага, чтобы усыпить его бдительность и не дать ему заподозрить, что решение о его смертном приговоре уже принято.

– Рад и я, Нух II ибн Мансур, господин и повелитель всех верующих Бухары, – вежливо ответил Али и попытался непринужденно улыбнуться, хотя страх сковал ему челюсть. Он вспомнил Моисея Бен Леви, одного богатого купца-еврея.

Около года назад Моисей нежданно-негаданно умер после праздничной трапезы у эмира, устроенной в его честь. Поговаривали, что Нух II не простил еврею того, что его лошади показали на скачках лучшие результаты и пришли к финишу первыми. Рассказывали, что во время трапезы Моисей жаловался на странный вкус одного специально приготовленного для него блюда. Это были, конечно, всего лишь слухи, ничем не подтвержденные. Может быть, Нух II и не имел никакого отношения к смерти еврея. Моисею шел уже шестой десяток, и у него было слабое сердце. Но почему в голову Али пришла именно эта злосчастная история?

– Премного благодарен за ваше приглашение, – продолжал Али, стараясь, чтобы его голос не дрожал. – Для меня честь – принять участие в этом праздничном ужине.

Нух II громко рассмеялся.

– Уважаемый друг! Это для меня честь – видеть у себя в гостях великого целителя! – Он сделал протестующее движение рукой. – Никаких возражений! Я знаю, о чем говорю. Только взгляните на мой нос. Без вашего искусства он сросся бы так криво, что я стал бы посмешищем для всех верующих. Нет-нет, вы слишком уж скромны, Али аль-Хусейн. – Нух II так сильно ударил его по плечу, что у того чуть не слетел с головы тюрбан. – Ну, проходите, садитесь. Сегодня вы заслуживаете почетного места.

Эмир представил Али другим гостям, полудюжине мужчин. Среди них были Ахмад аль-Жахркун, великий визирь, и несколько чиновников высокого ранга, к которым лейб-лекарь в разное время приглашался для решения несложных медицинских проблем.

Пока слуга помогал Али снять плащ, хозяин трижды ударил в ладоши. Музыканты заиграли тихую приятную мелодию, и слуги начали вносить на подносах, блюдах и чашах самые изысканные яства. Они ходили между гостями, и каждый мог взять то, что ему нравилось, в любом количестве. Предлагали нежные паштеты с козьим сыром и мясом, маринованные с чесноком овощи, шашлык из мяса ягнят с острым соусом, приправленные специями окорочка цыплят, превосходная на вкус каша из проса, йогурт с огурцами и чесноком, жареных диких уток, еще теплых, прямо из печи, кунжутные лепешки и многое-многое другое. Али с удивлением смотрел на это кулинарное изобилие. Всякий раз, когда слуга предлагал отведать что-либо из чаши или с подноса, ему казалось, что это кушанье самое вкусное из всех, какие он когда-либо пробовал в своей жизни. Он начал завидовать эмиру, имевшему такого талантливого повара. И уже всерьез задумался над тем, что неплохо было бы и ему иметь подобного кулинара. Пожалуй, стоит попросить у эмира в качестве подарка мастера поварского дела такого же высочайшего класса.

Когда гости насытились, Нух II хлопнул в ладоши и приказал принести кофе. Сытый и довольный Али удобно расположился на банкетке и осторожно пригубил горячий напиток. Уже после первого глотка Али почувствовал, как его покинула усталость, овладевшая им после продолжительного роскошного ужина. Похоже, то же ощущение испытывали и другие гости, так как разговоры вспыхнули с новой силой. Особо поразила Али общительность Ахмада аль-Жахркуна. Он знал великого визиря как молчаливого, немного брюзгливого и замкнутого человека. Но в этот вечер тот улыбался, делал интересные замечания во время беседы, и это ни в коем случае не касалось предостережений или выдержек из глав Корана. «Наверное, мне просто не удалось узнать его как следует», – подумал Али и вновь пригубил изысканный напиток.

Нух II кивком головы подал музыкантам знак, и дирижер почтительно поклонился. Барабанная дробь зазвучала быстрее, флейты и лютни заиграли громче и радостнее. Он с удовольствием бы похлопал в ладоши в такт понравившейся музыки, но в таком избранном кругу это было не принято. И он позволил себе лишь отбивать такт ногой, что было совсем незаметно под фалдами его наряда. Когда музыканты закончили играть, в зале воцарилась тишина. Потом подала голос одна флейта – протяжный, обольстительный звук, мягкий и шелковистый, как ночь или объятия женщины. В предвкушении чего-то необычного Али выпрямился на своем месте, другие гости начали оживленно перешептываться. И действительно, ждать пришлось недолго. Из-за занавеси, закрывающей один из проходов дворца, появилась изящная ступня, потом совершенной формы голень. Тихо зазвенели колокольчики, когда ножка в такт флейте совершала танцевальные па, напоминающие движения гибкой змеи. Потом показалась рука, повторяющая движения ноги, и наконец перед гостями предстала очаровательная танцовщица в легком, воздушном одеянии, едва прикрывающем точеную фигурку. В первый момент щеки Али залила краска. Стараясь скрыть смущение, он повернулся к Ахмаду. Великий визирь сидел на банкетке и безотрывно смотрел на танцовщицу. Цвет его лица менялся с ярко-красного до смертельно-бледного с пугающей быстротой. Похоже, великий визирь был близок к апоплексическому удару.

«Буду надеяться, что удара не случится», – подумал Али. Ему совсем не хотелось, чтобы вечер был испорчен.

Он вновь повернулся к танцовщице. Мелодия флейты зазвучала немного быстрее, тихо вступили барабаны. Танцовщица двигалась с несравненным изяществом, будто паря над мраморным полом. Соблазнительно вращая бедрами в такт музыке, она наклонялась назад, касаясь головой пола, и вновь выпрямлялась. Али зачарованно смотрел. Барабанная дробь звучала все быстрее, и все быстрее двигалась танцовщица. Ее черные длинные волосы развевались, как темная вуаль, вплетенные в пряди серебряные жемчужины сверкали в свете масляных ламп. Как мог человек, созданный по образу и подобию Аллаха, так изящно двигаться? Али не мог оторвать взгляда. Как загипнотизированный, он следил за великолепным танцем. Наконец она упала на колени почти у самых ног Али. В тот же миг музыка стихла, и громкая барабанная дробь возвестила об окончании действа.

Юная прелестница еще некоторое время оставалась недвижима. Волосы закрыли ее лицо и веером рассыпались по полу. Потом она грациозно поднялась. Улыбаясь, поклонилась и легкими быстрыми шагами исчезла за занавесью. Лишь после этого Али почувствовал, что оцепенение прошло.

Другие гости, видимо, ощущали то же самое, так как до него доносились глубокие вздохи. Когда он украдкой обернулся назад, то увидел, как один из пожилых чиновников тайком смахнул пот со лба.