/ / Language: Русский / Genre:love_sf / Series: Тайна дочери пророка

Сердце Фатимы

Франциска Вульф

Никогда прежде главная героиня не отправлялась в путешествие во времени с таким желанием, как на этот раз. Ее дочка, четырехлетняя Мишель, впадает в кому, и Беатриче понимает, что малышка оказалась в другом измерении. Она умоляет камень Фатимы перенести ее к дочке, и тот выполняет просьбу… Беатриче вновь оказывается в арабском Средневековье. Знакомство с раввином Моше Бен Маймоном – хранителем остальных камней Фатимы – оборачивается для нее новым испытанием. Теперь она должна стать хранительницей семи священных сапфиров. Нужно лишь собрать их воедино, и тогда на земле воцарятся мир и покой. Но все складывается иначе…

1972 rude ТатьянаСеменоваe910301e-2a81-102a-9ae1-2dfe723fe7c7love_sf Franziska Wulf Das Auge der Fatima en Roland FB Editor v2.0 25 July 2009 OCR Anita 59a088b2-ca71-102c-8d1c-78d2b30b1d6f 1.0 Сердце Фатимы ООО «ТД «Издательство Мир книги» Москва 2006 5-486-00716-7

Франциска Вульф

Сердце Фатимы

I

Беатриче с трудом подавила зевок. Свет бестеневой лампы падал на операционный стол. Было видно, как дрожали руки студентки-практикантки, стоящей напротив: тальк в ее перчатках слипся от пота в комочки, сквозь слой латекса проступили тонкие белые полоски. Мартина Бретшнаидер накладывала на рану свой первый в жизни шов. Это продолжалось уже несколько минут.

Беатриче наблюдала за действиями практикантки. Та отчаянно пыталась справиться с изогнутой иглой: вытягивала нить, одновременно поддевая пинцетом края раны, словно прошивала парусину, а не тонкую, как пергамент, кожу девяностопятилетней старушки. Только бы обошлось без разрывов. Конечно, бикини ей не надевать, но совершенно необязательно доставлять пожилой женщине новые страдания.

– Иглу нужно вводить под меньшим углом, – сказала Беатриче, которой надоело просто стоять и смотреть, и стала направлять руку девушки. Ей было легче взять пинцет и иглодержатель у Мартины и самой закончить операцию, но она мужественно преодолела соблазн. Когда-то она тоже (как давно это было!) накладывала свой первый шов пациентке, испытывая терпение опытных хирургов.

– Смотри, Мартина, если держать иглу вот так, она входит в кожу, как нож в масло.

Практикантка подняла глаза, полные отчаяния и немой мольбы. Толстые стекла очков запотели изнутри. Неужели она плачет?

– Нет, Мартина, – твердо сказала Беатриче, покачав головой. Она не собиралась из жалости или по каким-то другим причинам отменять сейчас это неприятное задание – иначе Мартина будет навсегда потеряна для хирургии. – Ты начала сшивать рану – тебе и заканчивать.

Кто-то из анестезиологов закашлялся, и Беатриче посмотрела в их сторону:

– Что-то случилось?

Из-за зеленой занавески показалось лицо Стефана. В его глазах стоял немой вопрос. «Увы, я тут ни при чем», – подумала Беатриче. Но вообще-то ей и самой больше всего сейчас хотелось, чтобы по связи объявили: «Непредвиденная авария. Просьба немедленно освободить операционную».

Мартина все еще мучилась со швом. Операционная сестра нетерпеливо поглядывала на часы. Стефан поинтересовался у медсестры из анестезиологии, нельзя ли перенести заказ в китайском ресторане с восьми вечера на двенадцать – на случай, если они задержатся дольше обычного. Беатриче с трудом подавила усмешку. Хорошо, что Мартина не видит выражения ее лица под маской.

Беатриче вздохнула, переступив на другую ногу. Да, время идет. Уже давно пора наложить шов. Ее желудок настойчиво требует перерыва на обед. В животе начало урчать.

Если она сейчас же что-нибудь не съест, от кислоты в желудке образуется дыра.

Вдруг открылась дверь операционной и появился доктор Томас Брайтенрайтер.

– Хочу взглянуть, что за уникальная операция задерживает вас, – сказал он и, быстро подойдя к операционному столу, из-за плеча Мартины взглянул на пациентку. – Боже правый, паховая грыжа! Последний писк хирургии. Не стесняйтесь, зовите, если потребуется помощь. Я срочно вызову еще одну бригаду хирургов. Надеюсь, вы не забудете увековечить на фотоснимке эту медицинскую сенсацию. Кто знает, может, в «Ланцете» появится статья об этом редчайшем случае?..

Мартина Бретшнайдер покраснела до ушей. За стеклами ее очков сверкнули слезы. Беатриче разозлилась. Ей захотелось влепить Томасу пощечину.

– Если у тебя нет конструктивных предложений и если хочешь действительно помочь, попридержи язык и исчезни, – прошипела она. – Тебе что, совсем нечем заняться?

– О да, ничего важного, не считая нескольких человеческих жизней, которые мне предстоит спасти, – парировал он. – Или вы думаете, что операционная сегодня исключительно в вашем распоряжении? Между прочим, здесь не кружок художественной вышивки. Заканчивайте с вашей грыжей и освобождайте бокс. У меня на очереди больной с тяжелой травмой, которого надо срочно оперировать, а кроме того, других дел по горло.

Он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Беатриче в бешенстве смотрела ему вслед. Что возомнил о себе этот задавака? Да кто он такой? Великий хирург?.. В этот момент он взглянул на нее через стекло душевой комнаты и, подмигнув, приветливо помахал рукой.

Беатриче вздохнула и вдруг почувствовала, что ее гнев куда-то испарился. Конечно, его методы жестоки и унизительны, порой даже отвратительны. Но сейчас в глубине души она была благодарна Томасу за его появление.

– Давай-ка я помогу тебе, – протянула руки Беатриче. Мартина безропотно отдала ей иглодержатель и пинцет, испытывая еще большее облегчение, чем все остальные в операционной.

Быстрыми, привычными движениями Беатриче наложила шов, завязав узелки. Рана стала похожа на шнурок с ровными стежками, на которые нанизали маленькие красные и синие бусинки. Не прошло и двух минут, как она сняла зажимы, наложила на рану стерильный компресс и заклеила ее пластырем. Операция закончилась. Стефан приступил к введению наркоза следующему больному, а они с Мартиной, бросив в мусорное ведро хирургические перчатки, стали снимать халаты.

– Спасибо, – смущенно пробормотала Мартина. Ее лицо горело, лоб взмок от пота. Сняв очки, она краешком халата протерла стекла. Руки ее дрожали, было видно, что она сгорает от стыда. – Я такая неловкая. Мне очень жаль. Я…

– Не принимай близко к сердцу слова Томаса, – дружески успокоила ее Беатриче. – В конце концов, это твой первый опыт. Дома ты спокойно потренируешься завязывать узлы. Один мой сокурсник пытался делать это на свиных ножках, правда, его чуть было не выгнала хозяйка, у которой он снимал комнату: из холодильника шел невыносимый запах. Недели через две ты будешь работать в приемном отделении, а уж там частенько придется зашивать открытые раны. Тогда-то всему и научишься.

Мартина кивнула, но в ее взгляде читалось крайнее отчаяние.

– Что мне теперь делать? – спросила она.

Беатриче взглянула на большие настенные часы, висевшие над входом. Четверть третьего. С обедом она опоздала. Буфет для сотрудников уже закрылся. Оставалось перекусить в кафе за углом.

– Ты уже пообедала?

– Да.

– Тогда, будь добра, возвращайся в отделение и начинай менять повязки. А я надиктую отчет об операции и заполню анкету для руководства. Вернусь через пятнадцать минут.

… Беатриче смотрела вслед уходящей Мартине. Она хорошо представляла себе состояние молодой женщины, ее ущемленное самолюбие. Такой удар нелегко пережить начинающему врачу. Самое действенное средство в таких случаях – Беатриче знала это по собственному опыту – продолжать работать дальше.

Наговорив на диктофон отчет, Беатриче толкнула дверь ординаторской.

– Можешь меня не благодарить, Беа, – сказал Томас. Он сидел, развалившись, на старом обшарпанном стуле и, вытянув ноги, улыбался. Перед ним стоял пластиковый стаканчик с дымящейся жидкостью.

– В самом деле? – Беатриче нажала кнопку автомата. Стаканчик наполнился каким-то синтетическим пойлом, не имевшим ничего общего с черным кофе. Беатриче собралась было прочесть Томасу небольшую нотацию о коллегиальности, сочувствии и взаимовыручке, но тут же поняла бессмысленность своей затеи. К тому же она желала как можно быстрее покончить с этой темой.

– И все-таки спасибо. Если бы не ты, мы бы надолго застряли в операционной. – Беатриче села на стул напротив Томаса. – Вот только не могу понять: как это тебе пришло в голову? Ты что, читаешь мысли на расстоянии?

– Нет, просто удивился, как можно битый час возиться с банальной паховой грыжей. Потом увидел практикантку, и все стало ясно. – Он сделал серьезное лицо. – У тебя слишком доброе сердце, Беа.

– Чепуха. – Беатриче отпила глоток из стаканчика. Его содержимое по вкусу мало чем отличалось от мутной воды из Эльбы, но, по крайней мере, было горячим. Она склонилась над анкетой, которую разработал известный немецкий институт повышения квалификации врачей – для проверки эффективности работы гамбургских клиник. Три страницы с вопросами типа «Цель операции», «Начало операции», «Окончание операции», «Осложнения», «Количество наложенных швов», «Использованные материалы» и многое другое. Все это надо было заполнить четким почерком специальным карандашом, приложенным к анкете. Хирургам больше нечего делать, как только заполнять анкеты в перерывах между операциями.

– Надеюсь, ты не включила полчаса наставничества по наложению швов в этот ценнейший документ. – Томас постучал пальцем по анкете. – Институтские буквоеды вряд ли одобрят такое рвение – ведь это не способствует рентабельности клиники. Да и графы такой нет.

Беатриче в задумчивости кусала губу.

– Я написала об этом в графе «Разное». В конце концов, у нас клиническая больница, и если мы не будем помогать студентам, вряд ли из них получатся хорошие врачи. Думаю, со мной согласились бы даже эти буквоеды.

– Послушай, Беа, не всякому дано заниматься хирургией. – Томас пустился в рассуждения, стряхнув пепел в пепельницу, до краев наполненную окурками. – Кстати, в этом я согласен с нашими буквоедами. Сначала надо определить приоритеты и решить, с кем стоит возиться, а с кем – нет.

Беатриче подняла глаза от анкеты и улыбнулась.

– И как же ты это собираешься делать?

Томас прищурился и затянулся сигаретой.

– А ты спроси у садовода, как он отличает хорошие семена от сорняков. Что же касается нашей профессии, то у меня свои критерии отбора: выдержка, хватка, креативность, талант импровизации, сноровка, чувство юмора, высокий IQ…

– Ты забыл про высокомерие и цинизм, – перебила его Беатриче, но Томас пропустил это мимо ушей.

– …уверенность в себе, чувство ответственности, – продолжал он, – индивидуальность, готовность рисковать. У кого есть эти качества – тот может быть хирургом. Все остальные… – Он развел руками.

– А Мартина?

Томас покачал головой.

– Однозначно сорняк. Пускай идет в терапию, неврологию или психиатрию. Пойми, я не утверждаю, что она дура. Но в хирургии ей делать нечего.

В глубине души Беатриче и сама так думала. Мартина мягкая, чувствительная девушка. К тому же предпочитает беседовать с пациентами, а не практиковать за операционным столом. А это не лучшие качества для хирурга. И все-таки…

– Если бы ты видел меня во время моей первой операции, ты бы думал иначе…

– Нет, Беа. Ты прирожденный хирург. До мозга костей. С этим надо родиться.

Беатриче не могла сдержать улыбки.

– Ты мне льстишь. Это, конечно…

Ее прервал телефонный звонок.

– Брайтенрайтер, – сквозь зубы процедил в трубку Томас, не вынимая сигареты изо рта. – Да, конечно. Сейчас ее дам. Она сидит напротив меня. Это тебя, Беатриче. Твоя мать.

Беатриче нахмурилась. Она запретила матери звонить ей в больницу – даже когда четырехлетняя Мишель требовала маму. Девочке приходилось терпеливо ждать ее возвращения с работы. Звонок из дома всегда означал что-то срочное – несчастный случай или что-то в этом роде. К тому же ее шеф не очень приветствовал такие звонки. Беатриче встала и взяла трубку.

– Да? – и тут же ощутила, как резко и неприветливо звучал ее голос. Однако ее раздражение тотчас улетучилось: мать была в полном отчаянии, она рыдала в трубку. Произошло что-то ужасное… – Что случилось? – Беатриче почувствовала, как к горлу подползает страх. Два года назад ее отец перенес тяжелый инфаркт. Может быть, что-то с ним… – Говори же наконец, что случилось? Что-нибудь с отцом?

– Нет, Беатриче… – фрау Хельмер захлебывалась от слез, – Мишель… она…

– Что? – Сердце Беатриче судорожно стучало в груди. – Мишель? Что с ней?

– Мы в больнице. Врачи говорят, что малышка в коме!

Беатриче почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. В глазах потемнело, в висках застучали молоточки. Ее дочка, ее маленькое, светящееся радостью сокровище с белокурыми волосами и большими голубыми глазами… Нет. Она, должно быть, ослышалась. С чего бы ей впадать в кому? У Мишель не было ни диабета, ни какого бы то ни было другого заболевания, связанного с обменом веществ, сердце тоже в порядке. В худшем случае – опухоль или несчастный случай…

– Где вы сейчас находитесь? – Беатриче не узнала своего голоса.

– В больнице Вильгельма. Пожалуйста, приезжай быстрее…

Дальше она уже ничего не слышала. Как в трансе, положила трубку.

– Какой номер у шефа? – спросила она Томаса. Во рту пересохло, язык прилипал к гортани.

– Тридцать четыре ноль восемь.

Она набрала. Почему так медленно крутится диск? Раньше она этого не замечала. Чиновники из управления никак не догадаются установить современный кнопочный аппарат. Она тратит бесценное время на такую ерунду! Наконец услышала сигнал. Это означало, что на другом конце провода звонок приняли. Она положила трубку. Взгляд был прикован к часам, висевшим на стене, над дверью ординаторской. Была половина третьего – без двух минут. Время тянулось мучительно долго. Наконец зазвонил телефон. Послышался картавый голос шефа с его распевным австрийским акцентом.

– Доктор Майнхофер, это Хельмер. Я должна отлучиться. Моя дочь только что попала в детскую больницу.

– Да, – прозвучало холодно. Неужели больше нечего сказать в таких случаях? Только «да»? Никаких «я сожалею»! Никакого участия. – А какая ситуация в отделении?

Еще никогда голос шефа не казался ей таким бесчувственным. У него что, нет сердца? Ее ребенок, которому нет еще и четырех лет, лежит в больнице. Ей срочно нужно бежать к ней! Это понял бы даже каменный истукан. И все-таки в глубине души звучал голос в защиту доктора Майнхофера. В конце концов он выполнял свой долг. Какие бы удары судьбы ни настигали его сотрудников, он, прежде всего, стоит на страже больных – их нельзя оставлять без присмотра.

– Не знаю…

Томас кивнул: вероятно, он прочитал ее мысли или услышал слова заведующего.

– Я заменю тебя завтра, – тихо произнес он.

Ни единого намека на насмешку, никакого цинизма.

Беатриче с облегчением закрыла глаза.

– Доктор Брайтенрайтер меня заменит, – ответила она дрожащим, как будто не своим, голосом.

– Насколько мне известно, до понедельника он свободен, – холодно ответил доктор Майнхофер.

«Господи, ему доставляет удовольствие вызывать в других людях чувство вины, – подумала Беатриче. – Неужто недостаточно, что у нее от страха за ребенка сейчас остановится сердце?»

– Но если он считает это возможным, пусть заменяет. Только эти часы ему не оплатят как сверхурочные. Договаривайтесь с ним сами. Вы можете идти, доктор Хельмер. Когда можно рассчитывать на ваше появление?

Беатриче покачала головой. Она с трудом сдерживала слезы.

– Не знаю. Я не представляю, что случилось, и…

– Когда будете знать, сообщите моей секретарше, чтобы мы могли планировать нашу работу.

Беатриче швырнула трубку. Она была в ярости, которая затмила даже страх за Мишель, но вскоре снова вернулась к своим мыслям, еще более мрачным, чем прежде.

Кома. Это слово стучало молотом по голове, громко и беспощадно, как громыхают гигантские поршни в старом судовом моторе. Ее бил озноб, словно здесь, в ординаторской, вдруг разразилась полярная зима.

– Выдержишь? – Томас мягко тронул ее за руку.

Взглянув на него, она вспомнила, как часто возмущалась его черствостью, цинизмом и высокомерием. Но то, что она минуту назад услышала от шефа, затмило все эти пороки. Оказывается, Томас Брайтенрайтер способен на искреннее сочувствие и готов помочь в беде. Как она ошибалась в нем!

– Спасибо, – с трудом проговорила Беатриче. – Не знаю, что и сказать…

Он махнул рукой:

– Пустяки. Лучше поторопись. Возьми такси, а то еще врежешься на своей машине в первый попавшийся столб.

Она покачала головой:

– Все будет хорошо.

Беатриче подошла к двери. Каждый ее шаг превратился в пытку. Казалось, сила земного притяжения вдруг возросла в сотни раз. Медсестры, врачи, сиделки, встретившиеся ей в коридоре, словно застыли, окаменели, и сама она двигалась как в замедленной киносъемке, изо всех сил борясь с дикой заторможенностью, которая вдруг сковала все тело. Наконец она добралась до санпропускника.

«Раздевайся, – скомандовала себе Беатриче. – Сейчас ты должна переодеться. Почему все дается с таким трудом? Сейчас, когда каждая минута на счету?»

Стянув с себя бахилы, она бросила их в мусорное ведро. И вдруг вспомнила, что именно здесь немногим более четырех лет назад все и началось. Здесь, в этом помещении, у нее из халата выпал сапфир – один из камней Фатимы. Отсюда он впервые унес ее в загадочное путешествие в Бухару.

Беатриче вздрогнула. Она редко вспоминала о камнях Фатимы и тех двух путешествиях. У нее была тысяча других повседневных забот: успеть вовремя забрать Мишель из детского сада, что-то купить на ужин – словом, все то, о чем постоянно думает каждая работающая одинокая женщина с ребенком. Камни Фатимы вспоминались ей в минуты, когда она блаженно лежала в ванне или, усталая, отдыхала в постели. Иногда она видела их во сне, и тогда одно за другим выплывали воспоминания. Но в ординаторской такого с ней не случалось. Каждый день, собираясь в операционную, она заходила сюда, и ни разу ее не посетила подобная мысль. Почему именно сейчас это ее тревожит? Сейчас, когда надо думать только об одном – о Мишель!

Беатриче сняла операционную одежду, бросив ее в пластиковый мешок. В нижнем белье прошла через вторую дверь в раздевалку, где висели ее вещи – белая блузка и белые брюки. Мысли о первом путешествии не отпускали ее.

Тогда в Бухаре она встретила Али аль-Хусейна[1] – известнейшего в тогдашнем мире врача, и, как бы невероятно это ни звучало, он стал отцом ее Мишель. Ах, если бы он был сейчас рядом с ней – в эту страшную минуту!..

Беатриче вдруг вспомнила, что оставила ключи от машины в ординаторской. Надо бы вернуться, чтобы взять их и сообщить медсестрам, что ее будет замещать Томас. То, что он сегодня сделал для нее, она никогда не забудет. До конца своих дней.

Спустя мгновение Беатриче с удивлением обнаружила, что она уже в отделении. Она не помнила, как сюда добралась. Зайдя в ординаторскую, подошла к шкафу, где висела ее сумка.

– Доктор Хельмер? – Сестра Урсула бросила на нее обеспокоенный взгляд. – Что-нибудь случилось?

– Мне надо уйти, – ответила Беатриче и поразилась, как ровно звучит ее голос – словно она забыла что-то ничего не значащее: пропуск или кошелек с деньгами. – Мне позвонили и сообщили, что дочка в больнице. Доктор Брайтенрайтер останется вместо меня.

Сестра Урсула сочувственно посмотрела на нее. Она тоже была мать, и ее трое сыновей вечно приходили из школы со ссадинами и ушибами.

– Что-нибудь серьезное?

Беатриче покачала головой.

– Пока не знаю.

Спустя некоторое время, сидя за рулем машины, Беатриче взглянула на часы. Было 2 часа 33 минуты. Значит, с того момента, как она позвонила шефу, прошло всего пять минут, но у нее было ощущение, что минуло не меньше часа. Выходит, все произошло намного быстрее, чем ей казалось. Беатриче заметила, что она в больничной одежде. Может, вернуться и переодеться? Правила внутреннего распорядка запрещали покидать территорию больницы в таком виде.

Неважно. Пусть наказывают – ей все равно! Проще заплатить штраф.

Она включила двигатель и выехала с парковки. Пожилой человек на желтом велосипеде вдруг выскочил ей навстречу. Она еле успела затормозить.

«Пожалуй, надо было послушаться Томаса и взять такси», – подумала она, вздохнув с облегчением. Незадачливый велосипедист безмятежно крутил педали, не подозревая, что еще один миг – и его отбросило бы на капот машины.

«Возьми себя в руки, – твердила Беатриче. – Иначе не доберешься до больницы, где лежит Мишель. А она на другом конце города».

Наконец ей удалось отвлечься от тяжелых мыслей о дочке и полностью сконцентрироваться на дороге. Способность сосредоточиться она воспитала в себе в последние годы. Это явилось следствием ее хирургической деятельности. Если ты не в состоянии в половине третьего ночи после двадцатичасового рабочего дня зашить исполосованный ударами ножа желудок, тебе не работать в хирургии.

Беатриче припарковала машину на стоянке перед детской клиникой. Слава богу, обошлось без вмятин на бампере и серьезных нарушений правил уличного движения.

II

Пожилая медсестра, дежурившая при входе в детскую клинику, у которой Беатриче справилась о дочери, оказалась приветливой и довольно милой женщиной. В то время как та набирала номер телефона приемного отделения, Беатриче внимательно разглядела ее: аккуратно подобранные волосы, более чем скромный макияж, нежно-розовая губная помада, маникюр на ногтях, хорошо отглаженная блузка. Она ничем не отличалась от других медсестер, сидящих при входе в гамбургские клиники, терпеливо и приветливо отвечающих на вопросы посетителей через стеклянное окошко. Для Беатриче эта немолодая женщина была сейчас важнейшим человеком в жизни. Ей казалось, что в ее руках и жизнь Мишель, и ее собственная судьба.

– Мишель Хельмер, возраст три года девять месяцев, – приятным голосом сказала в трубку женщина. – Поступила около часа назад. Малышка у вас? Ее мать сейчас передо мной, – она сделала паузу в ожидании ответа. – Хорошо. Я передам.

У Беатриче заколотилось сердце.

«Поздно, – пронеслось у нее в голове. – Я опоздала. Все напрасно». Перед глазами поплыли картины, страшнее которых вряд ли можно придумать.

Дежурная положила трубку.

– Фрау Хельмер… – начала она.

О, этот мягкий, успокаивающий и сочувственный голос! Так говорят, когда собираются сообщить плохую новость.

«К сожалению, вынуждена сообщить вам, что ваша дочь… Врачи сделали поистине все возможное, но…» – Беатриче прокручивала в голове все мыслимые фразы, которые говорят в таких случаях, стараясь внутренне подготовить себя к страшной правде, но это было выше ее сил. Тридцать шесть лет жизни, девять месяцев беременности, почти четыре года после рождения дочки и даже фантасмагорические путешествия во времени не могли подготовить ее к такому исходу. Ноги ее не держали, она с трудом опиралась на узкую подставку перед окошком кабины и благодаря этой деревянной дощечке шириной в десять сантиметров не упала на пол прямо здесь, перед входом в клинику.

– Вашу дочь уже поместили в палату, – так же приветливо сообщила дежурная. – Сейчас она в отделении интенсивной терапии.

– Интенсивной терапии? – Голос Беатриче был едва слышен. Она почувствовала, как по телу прошла теплая волна облегчения. Интенсивная терапия. Звучит устрашающе, но все же оставляет надежду. – Как туда пройти?

– Прямо и направо вниз по коридору, – с готовностью объяснила дежурная. – Везде таблички и указатели. Вы не заблудитесь. У стеклянной двери нажмите кнопку звонка. Сестры извещены о вашем приходе.

– Спасибо.

Беатриче помчалась по коридору к стеклянной двери. Еще издали она увидела черные буквы на матовом стекле: «Интенсивная терапия». Остановилась перед входом, чтобы собраться с мыслями.

Дверь была открыта настежь – в нее могли пройти две кровати с аппаратурой по обеим сторонам – с мониторами ЭКГ и ЭЭГ, стойками для капельницы, аппаратом искусственного дыхания и другими приборами. Господи, и одной из пациенток была Мишель! Ее Мишель! Беатриче замутило. Дрожащей рукой она нажала кнопку звонка.

Казалось, прошла вечность, прежде чем за матовым стеклом замаячила фигура в голубом, которая открыла наконец дверь.

– Добрый день, – торопливо приветствовала Беатриче молодую медсестру. – Мне сказали, что моя дочь находится здесь. Ее зовут Мишель Хельмер.

Медсестра кивнула и приветливо улыбнулась.

«Все они такие – приветливые, улыбчивые, – не без горечи подумала Беатриче. – Наверное, они улыбаются и тогда, когда собираются сообщить, что ты потеряла ребенка».

– Проходите, фрау Хельмер. Я провожу вас в зал ожидания. Доктор Ноймайер, заведующий отделением, сейчас занимается вашей девочкой. Когда он закончит осмотр и будут готовы результаты лабораторных исследований, вы сможете поговорить с ним и увидеть дочку.

Беатриче вслед за медсестрой прошла по коридору до второй стеклянной двери. За ней, по-видимому, и находилась палата интенсивной терапии, в которую, как и в операционную, можно было входить только в специальной одежде. Эта мера оправданна: инфекция извне не должна проникнуть в организм тяжелых больных, для которых даже простейшие бактерии представляют смертельную опасность.

На соседней со стеклянной дверью была табличка «Зал ожидания».

– Пожалуйста, – сказала медсестра, впуская Беатриче. – Как только доктор Ноймайер закончит, он придет к вам.

В комнате с зелеными креслами и кофейным автоматом уже находились мужчина и женщина. Беатриче узнала в них своих родителей.

Мать сразу вскочила и бросилась к ней. Лицо ее распухло от слез. Она обняла дочь и громко зарыдала.

– Девочка моя! Хорошо, что ты пришла, – всхлипывала она. – Не знаю, как это могло случиться. Я ничего не понимаю.

Отец медленно приблизился и, не произнеся ни слова, сжал плечо Беатриче. По его впалой щеке скатилась единственная слеза. Он выглядел древним стариком.

Беатриче высвободилась из объятий матери и присела на край одного из кресел.

– Расскажи по порядку, что произошло. Она каталась на велосипеде и?..

– Нет, – ответила мать. Она продолжала всхлипывать, прижимая к глазам скомканный носовой платок. – Мишель играла дома. Я пошла в кухню, чтобы почистить ей яблоко, а когда вернулась, она лежала на полу. Сначала я подумала, что она уснула. Она была такая уставшая, когда отец забирал ее из сада. Видно, наигрались за день. Я пыталась ее разбудить, но не смогла, как ни старалась. Я страшно испугалась и вызвала «скорую».

Беатриче медленно потирала лоб.

– А что говорят врачи? – спросила она.

– Они ничего не могут понять. Или не хотят говорить. Мы ведь не родители, а всего лишь бабушка с дедушкой.

– Сестра сказала, что врач выйдет к нам, как только закончит осмотр и будут готовы результаты анализов.

Беатриче взглянула на отца. Его надломленный голос был еле слышен. Он любил свою маленькую внучку больше всего на свете. Беатриче даже немного ревновала к нему дочь. Если бы такое было возможно, отец не задумываясь поменялся бы с Мишель местами.

Вдруг дверь открылась и вошел врач. Он был таким высоким, что ему пришлось наклонить голову, чтобы пройти в дверь. Из кармана голубой рубахи торчал металлический молоточек, к вырезу был прикреплен диагностический фонарик и две шариковые ручки: красная и синяя, на шее стетоскоп – все, как в любой клинике, в отделении интенсивной терапии.

– Фрау Хельмер? – обратился он к Беатриче.

– Да, – шепотом проговорила она и медленно поднялась с кресла. Ее сердце выскакивало из груди. Казалось, именно сейчас решится, рухнет мир или нет. – Это я.

– Я доктор Ноймайер, – представился врач, протянув ей руку и окинув взглядом ее белый халат, на котором значились ее имя и эмблема больницы. – Присядьте, пожалуйста.

Он подождал, пока все усядутся, и только тогда сел сам.

– Мы с вами коллеги? – спросил он.

– Да. Что с моей дочерью?

Он замялся. Вид у него был растерянный, словно он искал нужные слова и никак не мог их найти.

– Не знаю, как сказать, – начал он, сморщив лоб и сложив широкие ладони. Беатриче с трудом представляла, как он этими ручищами ощупывает маленькие детские тельца. Однако глаза доктора были добрые, и тревога улеглась. – Буду с вами предельно откровенным. Мы не знаем, что с вашей дочкой. Может быть, вы сами взглянете на нее и поможете прояснить картину.

Беатриче стремительно поднялась, за ней вскочили родители.

Ноймайер сочувственно пожал плечами:

– Прошу немного подождать. Пока нет ясной картины, не будем рисковать: посещать – по одному, иначе это может повредить девочке. Надеюсь, вы понимаете: это в интересах малышки.

Отец покорно кивнул, а мать, казалось, хотела что-то возразить. Потом одумалась, бессильно опустилась в кресло и снова расплакалась.

Беатриче направилась вслед за доктором Ноймайером в пропускник, где он дал ей один из тех длинных халатов, которые надевают посетители реанимационных палат.

– Кто вы по специальности, доктор Хельмер? – поинтересовался он в то время, как они натирали руки обеззараживающим порошком.

– Хирург, – ответила Беатриче, стараясь дышать ртом. Хорошо знакомый ей запах дезинфицирующего порошка, который она предпочитала фирменным духам, сейчас вызывал у нее тошноту.

Ноймайер дотронулся до ручки двери, и она автоматически открылась. Беатриче часто бывала в реанимационном отделении и даже одно время работала там несколько месяцев, но здесь все было по-другому. Лишь тяжелый запах дезинфекции был тот же, и так же поскрипывали бахилы медсестер и попискивали аппараты искусственного дыхания. Но кроватки были маленькие, как и лежащие в них существа. Некоторые были забинтованы до неузнаваемости. Накрытые тонкими одеялами, они лежали в кислородных масках, обмотанные трубочками и проводами.

Господи, ведь это дети! Эта мысль пронзила ее до глубины души. Но так не должно быть! Это противоестественно и несправедливо. Это нарушало заведенный Богом порядок вещей в природе.

– Ваша девочка там, – тихо сказал доктор Ноймайер, указывая на кроватку, стоящую между двух пустых коек.

Беатриче медленно приблизилась. То, что она увидела, поразило ее.

Мишель неподвижно лежала на кровати с закрытыми глазами. Ее длинные белокурые волосы, разметавшиеся по подушке, обрамляли голову, словно нимб. Никаких следов страданий. Никаких проводов, соединяющих с аппаратом искусственного дыхания. Щечки розовели, а на губах играла улыбка, будто она гладила пушистого котенка. Если бы не белые простыни и приборы вокруг, Беатриче ни за что на свете не поверила бы, что ее девочка тяжело больна. Она просто спала – глубоко и мирно, как всегда, когда Беатриче в половине двенадцатого на цыпочках подходила к ее кроватке в детской, чтобы посмотреть, все ли в порядке.

– Дышит самостоятельно, дыхание ровное, – пояснил врач, словно читая ее мысли, и окинул взглядом многочисленные мониторы.

Беатриче пришла в себя: она ведь врач и в состоянии читать показания приборов. И обязательно поможет своей Мишель. Она перевела взгляд с дочки на медицинские приборы.

Показания ЭКГ были в норме, дыхание ровное, давление и насыщенность кислородом тоже в порядке, энцефалограмма, насколько она могла судить, тоже без отклонений. Ее познания в педиатрии, не считая ухода за ребенком и детского питания, ограничивались насморком, трехдневной температурой и вздутием живота. Если верить показаниям техники и собственному опыту, перед ней лежал совершенно здоровый ребенок неполных четырех лет от роду, который сладко спал.

– А лабораторные данные? – спросила Беатриче, невольно переходя на шепот, чтобы не разбудить малышку.

Доктор взял историю болезни, прикрепленную к краю кровати, и, пролистав ее, покачал головой.

– Никаких отклонений от нормы. Все в порядке. Гемоглобин, лейкоциты, РОЭ, развернутый анализ крови, уровень сахара, электролиты… Это показатели здорового ребенка. Никаких признаков инфекции или нарушения обмена веществ. На всякий случай мы взяли анализ на содержание наркотиков, а также алкоголя и никотина. – Он поднял руки, чтобы успокоить Беатриче и предупредить ее возможные возражения. – Я знаю, родители возмущаются, когда мы говорим об этом. Но вы не представляете, насколько дети изобретательны. Они тащат в рот все, начиная со съемных челюстей бабушки и кончая отцовскими сигарами. У нас был случай, когда ребенок выпил целую бутылку шампанского. Запретный плод так сладок, что они ухищряются спрятать вожделенные предметы, а потом тайком достают их. Для этого иногда достаточно двух минут – стоит только маме отлучиться, чтобы открыть почтовый ящик. – Он улыбнулся: по-видимому, эта проблема ему хорошо известна. – В большинстве случаев нам помогают родители или няни, иногда подсказывают некоторые детали. К примеру, пустая пачка сигарет рядом с ребенком может прояснить дело. Но в случае с Мишель у нас нет никаких зацепок. Все, чем мы располагаем на данный момент, указывает на полное отсутствие патологии. Скажу вам начистоту, – доктор Ноймайер пожал плечами, вставляя историю болезни обратно в папку, – для меня этот случай – загадка.

– Вы проводили компьютерную томографию? – спросила Беатриче. – Мишель могла упасть в детском саду и получить сотрясение мозга. – Она подумала также об опухоли, но вслух не сказала.

– Вы имеете в виду кровоизлияние, которое проявляется спустя определенное время? – Он кивнул. – Мы думали об этом. В детском возрасте такое часто случается. Но на томограмме не видно никакой патологии. У вашей дочки, к счастью, нет ни субдуральной гематомы, ни опухоли. Я исключил их на основании рефлексов, которые тоже в полном порядке. – Потом он указал на один из мониторов. – Самую большую загадку для меня представляет энцефалограмма. Видите эту кривую? Если бы не данные обстоятельства, я бы сказал, что она просто спит. Токи головного мозга, которые вы видите на приборе, удивительно схожи с показателями спящего человека с насыщенными сновидениями.

Беатриче потрогала лоб малышки. Он не был ни горячим, ни холодным. Температура, как и все другие показатели, была в норме. Что же тогда? Почему она в коме?

Беатриче взяла вялую руку дочки в свою и бережно погладила каждый пальчик.

– Что вы намерены делать?

– Будем наблюдать за ней и продолжим исследования. Проведем пункцию спинного мозга, чтобы исключить инфекцию одного из участков центральной нервной системы. Может быть, вы вспомните что-то, что поможет нам. Нет ли у вас в квартире каких-либо экзотических растений, не растут ли в саду подозрительные грибы, которые она могла съесть. Что-то в этом роде, о чем мы не догадываемся. – Он провел рукой по своим коротким вьющимся волосам. – Я проконсультируюсь с психологом. Если состояние Мишель не улучшится в течение ближайших суток, придется перевести ее в университетскую клинику. Там сильное отделение неврологии, девочке будет оказана более квалифицированная помощь.

Беатриче нахмурилась.

– Разве Мишель нужен психолог?

Доктор Ноймайер внимательно посмотрел на нее.

– Ваша дочь находится в коме, фрау Хельмер. Если мы не находим никаких органических нарушений, значит, дело в психике. Такое глубокое погружение в себя может быть реакцией на шок. И мы должны определить причину, если хотим, чтобы девочка проснулась.

Беатриче кивнула. Конечно, мысль о том, что в ее личной жизни будет ковыряться психолог, радовала мало. В таких сеансах всегда есть привкус насилия и вероломства. Какая мать охотно соглашается на это? К тому же, что отвечать психологу, если он спросит об отце ребенка? Но Беатриче не могла не признать, что доктор Ноймайер прав. Состоянию девочки должно быть объяснение. Может, причина действительно в психике ребенка?

– Я побуду с ней еще немного, – попросила она.

– Разумеется, – согласился доктор Ноймайер. – У вас есть несколько минут. Мне нужно подготовить все для пункции.

Беатриче присела на край кровати, стараясь не думать об этой процедуре. Ей стало не по себе.

Она нежно погладила дочку по лицу. Оно было таким умиротворенным – ничто не указывало на страшную, таинственную болезнь. Ей вдруг вспомнился Джинким, брат Хубилай-хана, с которым она познакомилась в своем втором странствии – в Китае. Он тоже был в коме, но выглядел далеко не лучшим образом: лицо желтое, дыхание прерывистое, рефлексы и вовсе отсутствовали. Но его отравили.

– Что тебе снится, моя крошка? – тихо спросила Беатриче, целуя ручку девочки. – Надеюсь, что-то хорошее.

– Госпожа Хельмер, – за спиной Беатриче появилась медсестра. – К сожалению, вам пора уходить. Вы сможете побыть с дочкой позже, а сейчас необходимо сделать пункцию.

– Да, знаю. Если будут изменения – в лучшую или худшую сторону, – скажете мне? Я буду рядом, в зале ожидания.

– Обязательно.

Беатриче направилась назад, в пропускник. Проходя мимо палаты, заметила у некоторых кроваток людей в таких же длинных халатах, как на ней. Бедные родители! Они также надеялись на выздоровление своих детишек.

Она сняла халат и вышла в зал для посетителей.

Ее родители, с нетерпением ожидающие ее возвращения, в надежде вскинули головы.

– Ну как? – Глаза матери блестели от страха. – Что сказал врач? Они знают, что с Мишель?

– Нет. – Беатриче, обессилев, опустилась в кресло. – Они не могут понять, что с ней…

– Нам нужно срочно перевести ее в другую клинику, – возмутилась мать. – У тебя же есть знакомые хорошие врачи. Если здесь не в состоянии…

– Мама, умоляю тебя, здесь врачи, о которых можно только мечтать. Просто…

– Тогда почему они не могут поставить диагноз? – В ее глазах блестели слезы. – Ребенок не может ни с того ни с сего впасть в кому! Они уже брали кровь на сахар? – Она повернулась к отцу. – Фриц, ты помнишь мужа фрау Шмидтке? У него был высокий сахар, и он лежал в коме. Может быть, и у Мишель…

Беатриче покачала головой из стороны в сторону.

– Это первое, что проверили врачи, поверь мне. Уровень сахара в крови у Мишель в норме. Все анализы, ЭКГ, энцефалограмма и даже рентгенограмма черепа – все в норме. Доктор Ноймайер показал мне результаты анализов. Никаких отклонений. Но она не просыпается. Почему? Я не могу этого объяснить.

– Как она себя чувствует? – продолжала мать. – Как выглядит?

– Как ангел.

Беатриче почувствовала сильное жжение в глазах. Сейчас она разрыдается. И что потом? Если не она, то кто из них троих в состоянии держать ситуацию под контролем?

Мать Беатриче дрожащими руками достала новый носовой платок.

– Фриц, принеси нам кофе, – тихо сказала она.

Отец направился к кофейному автомату безвольной механической походкой, будто всю жизнь только и делал, что беспрекословно выполнял приказания своей жены. Сейчас он был похож на собственную тень.

– Они действительно ничего не нашли? – в отчаянии переспрашивала мать. – Совсем ничего?

– Нет. – Беатриче взяла стаканчик с дымящимся кофе, который протянул отец, но пить не стала, лишь согрела им окоченевшие пальцы. – Все анализы в порядке, и врачам не за что уцепиться. Доктор Ноймайер просил меня тоже подумать. Кроме того, они хотят пригласить консультанта-психолога.

Мать Беатриче вскочила с кресла, будто ее ужалила оса.

– Господи, уж не думаешь ли ты, что это я виновата во всем? – залилась она слезами. – Как я могла навредить нашей малышке? Разве плохо с ней обращалась? Я же только…

– Я все знаю, мама, – успокоила ее Беатриче. Она поставила стаканчик на стол и уперлась головой в колени. – Ты замечательно ухаживаешь за Мишель, иначе бы я не доверила тебе девочку. Но сейчас мне нужна твоя помощь. Скажи, что она делала, когда вернулась из детского сада? Ты не заметила ничего странного в ее поведении?

Мать потихоньку успокоилась. Она сморщила лоб.

– Я и сама об этом думала. Нет, ничего особенного я не заметила, – сказала она немного погодя. – Мне ничего не приходит в голову.

Беатриче вскочила с места и стала ходить по комнате взад-вперед. Она не могла больше выносить этого томительного ожидания. Еще никогда ей не приходилось быть в подобной ситуации. Самый близкий ее человек страдает, а она не состоянии ему помочь! Беатриче остановилась. Нет, такая ситуация у нее была – когда умирал Джинким. И она тоже была бессильна.

Но сейчас все по-другому. Там, в средневековом Китае, у нее не было ни инфузионных растворов, ни противоядий, чтобы бороться со смертельным отравлением. При этой мысли у нее пересохло во рту и сильно забилось сердце.

– Мама, это очень важно. – Беатриче старалась держать себя в руках. – Постарайся вспомнить все по порядку, с самого начала. Что вы ели сегодня на обед?

Мать слабо улыбнулась.

– Куриный суп с рисом. Ты знаешь, она его очень любит. Но сегодня Мишель ела мало. Сразу после обеда она рвалась в свою комнату, хотела поиграть.

«Так, – подумала Беатриче, – уже теплее. В детской множество предметов, которые ребенок мог взять в рот, начиная с противного цветного пластилина, везде оставляющего мерзкие пятна. Приду домой – сразу выброшу его в помойное ведро».

– А с чем играла Мишель?

Мать только покачала головой.

– Понятия не имею. Тебе она что-нибудь говорила, Фриц?

Тот выглядел так, словно с трудом выходил из кошмарного сна.

– Она сказала, что хочет повидать отца.

– Что?! – Беатриче широко открыла глаза. – Что ей взбрело в голову?

– Не говори ерунды, Фриц. – Мать погладила его по руке. – Ты, наверное, ослышался. Мишель ведь не знает, кто… – Она осеклась, быстро взглянув на Беатриче.

На эту тему в семье было не принято говорить. Для ее родителей Мишель – результат «ошибки молодости». Они даже не исключали, что сама Беатриче не знает имени того мужчины. Пусть будет так. Все равно они не поверили бы ни единому ее слову. Отец Мишель – знаменитый врач средневекового Востока, живший тысячу лет тому назад? Да они просто упекли бы ее в психиатрическую клинику и в судебном порядке лишили родительских прав! Ей и самой эта история подчас представлялась каким-то бредом.

– Ладно, – махнула рукой Беатриче. – Поговорим об этом после. Что было дальше?

– Мишель сразу пошла в спальню. Кажется, она хотела порыться в твоем платяном шкафу, чтобы приодеться, воображая себя принцессой.

– Нет, – резко поправил ее отец. – Мишель четко сказала, что хочет к своему отцу и даже знает, где он и как к нему попасть.

– Она так сказала? Тогда почему я нашла ее в спальне рядом с открытой шкатулкой для украшений? – торжествующе вопрошала мать. – Я уверена, она просто хотела поиграть в принцессу.

Боже правый! Беатриче почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица. Мысли вытесняли одна другую. Неужели это… Нет, этого не может быть! Она хранила камни Фатимы в деревянной шкатулке в своем шифоньере. Немыслимо, чтобы…

– Мама, – Беатриче собралась с силами. – Как выглядела эта шкатулка?

– Маленькая, невзрачная, чуть больше коробки для сигар. Я ее у тебя никогда не видела. Она была почти пустая – там лежал только кусочек голубого стекла.

Стекла? Это под «стеклом» она подразумевает сапфир необычайной чистоты и совершенства! Да одна только материальная ценность этого «кусочка» позволила бы безбедно прожить целый год, не говоря уже о его волшебной силе, которая вообще не поддается измерению! За этот камень люди платили жизнями! Беатриче пришла в ужас от таких мыслей.

– Мама, ты хорошо смотрела? Там действительно был только один камень?

– Да. Уж не думаешь ли ты, что… – Мать от испуга вытаращила глаза. – Ты считаешь, что Мишель могла проглотить один камешек? Но она не такой младенец, чтобы…

– У детей все возможно, – резко оборвала ее Беатриче. Мысли ее путались. Каким бы фантастичным ни было предположение, но именно камни Фатимы могли пролить свет на состояние Мишель.

– Мне надо срочно домой, – сказала она, поднявшись.

– Что? – На лице матери был испуг. – Этот камень тебе дороже дочери? Боже мой! Именно сейчас, когда твой ребенок…

На помощь Беатриче пришел отец.

– Оставь ее в покое, Марта, – сказал он, положив руку на плечо жены. – Я уверен, Беатриче лучше знает, что ей делать. У нее свои соображения, как помочь врачам.

Он посмотрел на дочь таким теплым взглядом, что у нее защемило сердце.

– Да, папа, – ответила Беатриче. – Кажется, я догадываюсь, почему Мишель в коме. Но мне нужно удостовериться. Поэтому я еду домой. Как только все выясню, сразу же позвоню сюда.

Беатриче схватила сумку и помчалась на автостоянку. Она чувствовала, что счет пошел на секунды.

Дверь дома с треском захлопнулась. Направляясь в спальню, Беатриче думала только об одном: камни фатимы. Она была убеждена, что дело только в них. Возможно, Мишель нашла в ее шкафу шкатулку с камнями и стала играть с ними. По какой-то причине или по воле случая один из камней «проснулся» и перенес Мишель в другое время. Данные анализов и энцефалограмма говорили в пользу этой гипотезы. Сейчас нужно как можно скорее увидеть шкатулку с камнями…

Беатриче вбежала в спальню. Было видно, что родители покинули квартиру в явной спешке: створки шкафа настежь открыты, на полу валяется маленькая шкатулка из темного, почти черного дерева, которую она купила три года назад в индийском бутике. Она хорошо помнила, как однажды вечером, проезжая мимо магазина, увидела в витрине шкатулку, обитую изнутри бархатом, и сразу поняла: это лучшее хранилище для ее камней – неброское и в то же время очень достойное.

Руки Беатриче дрожали, когда она подняла шкатулку и открыла ее. На темном бархате, сверкая своей совершенной красотой, лежал голубой сапфир. Другого камня не было. Она все поняла и испугалась. Что теперь будет?

Она не могла смириться с чудовищной мыслью, что ее дочь, которой нет и четырех лет, сейчас витает во времени.

А может, есть какое-то другое, более простое объяснение? Может, камень во время игры просто закатился под кровать или под шкаф? Она судорожно начала искать, заглядывая в каждый угол. Обыскала даже подвал. Тщетно. Ее самые страшные подозрения подтверждались: сапфир, один из двух камней Фатимы, бесследно исчез.

В полном изнеможении она взяла в руки шкатулку и опустилась на софу в гостиной. Все так. Она и раньше догадывалась, что состояние Мишель каким-то образом связано с камнем, но отказывалась в это верить. Мысль о том, что в дом забрались воры и похитили сапфир, она отвергла сразу же: никакой вор не мог бы оставить без внимания достоинства камней и взял бы их оба.

Беатриче положила шкатулку на софу и выглянула в сад. Три года назад она обменяла свою квартиру в престижном гамбургском районе Винтерхуде на дом в пригороде Бильштедт. Ремонт дома еще не был полностью завершен, но им с Мишель здесь было хорошо. Сад служил идеальным местом для игр. Зимними вечерами Беатриче садилась у камина и слушала, как потрескивают дрова. Годы, прошедшие после рождения Мишель, были наполнены бурными событиями. Когда малышке исполнилось полгода, Беатриче вышла из декретного отпуска, приступив к работе в хирургическом отделении. Разумеется, на полную ставку: почасовой оплаты просто не существовало. Единственным преимуществом было то, что она не дежурила по ночам, – зато чаще, чем другие ее коллеги, работала по выходным и праздничным дням, за исключением Рождества. По счастливому совпадению обстоятельств она всегда была свободна в дни рождения Мишель. Или это не было случайностью? Графики составлял Томас. Может быть, она обязана этим ему?

«Буду в клинике – обязательно его спрошу», – подумала Беатриче. А что теперь? Что ей делать сейчас?

«Думай, Беа, думай, – твердила она себе. – Ты должна разобраться, что произошло на самом деле».

Она закрыла глаза, пытаясь вспомнить все, что ей известно о камнях Фатимы.

Согласно легенде камень Фатимы – это не что иное, как глаз любимой дочери пророка Мохаммеда. Разгневанный человеческой алчностью, Аллах расколол его на множество осколков. Число сапфиров безукоризненной красоты и редкостной чистоты точно не известно, но каждый их них обладает необычайной магической силой.

«Эти камни дважды переносили меня в разные исторические эпохи, страны и времена», – подумала Беатриче. Неужели и ее маленькую дочку постигла та же участь? Невероятно! Фрау Ализаде, которая подарила Беатриче первый камень, когда она оперировала ее по случаю перелома шейки бедра, сказала ей тогда, что мудрости камня Фатимы можно полностью довериться. Он никогда не действует без веских причин. До сих пор Беатриче верила в справедливость этих слов, но сейчас сильно сомневалась. Какой смысл посылать маленькую девочку в глубину веков? Это же абсурд! Она, по сути, всего лишь беспомощный младенец.

Беатриче пришла в ужас от одной мысли, с какими сложностями может столкнуться ее девочка. Воображение рисовало чудовищные картины. Мишель может стать жертвой эпидемии. Или попасть в лапы работорговцев. Ее могут бросить на алтарь ацтеков, чтобы умилостивить ненасытных, жаждущих крови богов. Все возможно.

– Я должна вызволить мою девочку, – произнесла Беатриче вслух и решительно поднялась. Шагая через гостиную, она чувствовала, как ею овладевает отчаяние. Как это сделать? Где искать Мишель? Малышка могла находиться в любой эпохе мировой истории, в любой стране. Может быть, она сейчас в Версале, при дворце Людовика XVI и Марии Антуанетты? Или в страхе бредет по пустыне, занятой британцами Восточной Африки, гонимая прожорливыми львами, чернокожими охотниками или индусами, строящими железную дорогу?

Беатриче не знала, за что уцепиться. А если бы и знала – что из того? Камни Фатимы не имеют стрелок, которые, как машину времени Герберта Уэллса, можно установить на определенную дату. Беатриче сомневалась, существует ли вообще механизм, который бы активизировал волшебную силу камня – будь то магическая формула или заклинание. До сих пор она полагала, что камень отправлял ее в очередное путешествие исключительно по воле случая. Нервно покусывая нижнюю губу, Беатриче настойчиво, как мантру, повторяла слова фрау Ализаде: «Ты можешь полностью довериться камню Фатимы. Он ничего не делает без причины».

Беатриче снова присела на софу и медленно открыла шкатулку.

Она принялась ругать себя за то, что не вставила в нее надежный замок. Сейчас бы не было этих ненужных хлопот и переживаний. Но какой толк теперь ломать голову? Беатриче вздохнула. В глубине души она твердо верила, что полностью находится во власти камня. Даже если бы держала сапфиры в банковском сейфе, это не помешало бы Мишель добраться до них. В этом не было никакого сомнения. Если верить словам фрау Ализаде, у камня свои причины отправить ее девочку в путешествие во времени. Беатриче вдруг ясно осознала: этот, оставшийся у нее, камень приведет ее туда, где сейчас находится Мишель.

Вдохнув полной грудью, Беатриче протянула к нему руку. Сапфир был прекрасен. Теплый и в то же время прохладный. Некоторое время она неотрывно смотрела на него. Вдруг в его глубине зажегся слабый свет. Камень засиял и заискрился. Душа Беатриче наполнилась надеждой.

«Прошу тебя, – исступленно шептала она, зажав в руке сапфир. – Умоляю, отнеси меня к моей дочери! Она такая маленькая. Ей плохо без меня. Я хочу быть рядом с ней».

Она уже нисколько не сомневалась, что камень преследовал свою цель. Она была твердо уверена, что делает именно то, чего он от нее ждет. Он отправит ее к Мишель – может быть, окольными путями, но приведет ее к дочери.

Беатриче чуть было не вскрикнула от радости: вокруг нее все стало медленно вращаться. Потом все быстрее и быстрее. Еще чуть-чуть – и она снова окажется в какой-то другой стране, в другом времени и другой эпохе. И там она обязательно встретит Мишель, свою дорогую девочку. Полная решимости, Беатриче закрыла глаза.

III

Али аль-Хусейн сидел, откинувшись в кресле цирюльни. Вокруг него, пританцовывая, суетился молодой брадобрей: он поселился в городе недавно, но уже успел открыть свое дело. То, что одним из первых его посетителей был Али аль-Хусейн, знаменитый ученый и личный врач эмира, наполняло его гордостью.

Усердно втирая в бороду Али дорогую благоуханную пену и ловко орудуя бритвой, молодой цирюльник ни на минуту не закрывал рта. Он без умолку благодарил Аллаха за его бесконечную доброту, не забывая, однако, осыпать похвалами и своего знаменитого гостя, восторгаясь его деяниями, известными, как уверял брадобрей, во всем правоверном мире.

Али пропускал мимо ушей эту трескотню. Не то чтобы он был равнодушен к лести. Наоборот. Он слушал ее, как любой человек, живущий под солнцем Аллаха, с большим удовольствием. Каждый раз, приходя сюда, он вознаграждал усердие молодого цирюльника благосклонной улыбкой и историями из своей жизни, которые были наполовину правдой, а наполовину вымыслом. Но сегодня все было не так. У него было неспокойно на душе. Он не желал слушать панегириков в свой адрес. Он хотел тишины. Ничего, кроме звука лезвия по щеке.

Пока цирюльник рассыпался в похвалах, благодаря Аллаха за то, что тот послал ему великого врача, осчастливившего его своим присутствием, Али пытался понять причину своего странного настроения. Когда это началось? Откуда такая грусть? Такая удрученность, которая заставила его забыть даже свои врачебные обязанности?

– Наклоните голову немного вбок, господин, – сказал цирюльник, легким движением помогая принять нужное положение.

Али покорно подчинился. Теперь он мог спокойно наблюдать за мелькавшими на улочке людьми. Окружение было не слишком аристократическим: у цирюльника, по-видимому, не хватило средств, чтобы приобрести лавку в лучшем квартале. Однако парень был смышленым, и Али был уверен, что скоро о нем узнает весь город.

«Еще года два-три, – размышлял Али, – и он откроет свое дело рядом с дворцом. А я, если, конечно, останусь до той поры в Казвине, буду повсюду рассказывать, что был одним из его первых клиентов».

Хотя это маловероятно. За годы после службы при дворе эмира Бухары, где он был его личным врачом, Али нигде не задерживался надолго. Иногда ему давали понять, что пора уходить, а однажды он даже вынужден был спасаться бегством. Чаще всего он исчезал прежде, чем над ним сгущались тучи. Чего искал Али, он и сам не знал, но его не покидало чувство, что это «что-то» он найдет именно в Казвине.

Али зевнул, от нечего делать рассматривая проходящих мимо мужчин и женщин. В основном это были крестьяне, ремесленники, мелкие торговцы и рабочие-поденщики, которые в плетеных корзинах несли домой свои нехитрые покупки – хлеб, овощи, фрукты и мясо – с базарной площади, которая находилась поблизости.

Почему один человек, размышлял Али, становится эмиром, а другой – поденщиком? Почему один ест из золотой тарелки, а другой поливает потом и слезами черствую корку хлеба? Кто определяет, в каком теле поселится та или иная душа? Провидение? Всемогущая сила высшего существа или чистая случайность? Почему он, Али, сидит в этом кресле, а его обслуживает другой человек? Почему его душа не вселилась в тело того человека, который тащится по улице с двумя бурдюками на плечах, продавая воду испытывающим жажду прохожим? Али был убежден, что сам он не сделал ничего такого, чем заслужил бы подобные привилегии. Милости Божьей он обязан лишь своим рождением в доме богатого купца, но сам он ее не заслужил.

Как раз в тот момент, когда Али задавался вопросом, знали ли ответ на эти любопытные вопросы Аристотель, Сократ, Платон или кто-нибудь другой из греческих и римских философов, в дверях цирюльни показалась женщина. Очевидно, она повернулась, чтобы поправить покосившуюся на голове корзину. Ее взгляд скользнул по его лицу, оторвав от размышлений.

Али как ошпаренный вскочил с места, не заметив того, что цирюльник порезал мочку его уха острой бритвой, и задрожал всем телом. О, эти глаза цвета неба перед закатом солнца!

– Беатриче! – Он выскочил на улицу и помчался вслед за женщиной с корзиной на голове. На улице толпилось множество женщин с корзинами, лица которых были скрыты под чадрой. Кто из них та женщина с синими глазами? – Беатриче! – снова крикнул Али. – Беа…

Он остановился. Прохожие, наверное, принимали его за сумасшедшего, шарахаясь от него в стороны. Он вдруг осознал, что стоит на улице с мыльной пеной на лице и полотенцем на шее. Может быть, ему почудилось?

– Господин, куда вы? Вернитесь! – Цирюльнику наконец удалось его догнать. – Господин, прошу вас, – бормотал он. – Простите мою неловкость, – твердил он. – Но вы сами…

Али нахмурился. Он что, помешался?

– Не пойму, о чем ты говоришь…

– О вашем ухе, которое я слегка задел бритвой.

Али потрогал свое ухо и ощутил что-то теплое и липкое. Потом взглянул на палец – на нем действительно была кровь. Он даже не заметил, как порезался! Али оглянулся по сторонам, ища женщину с голубыми глазами. Увы, женщина исчезла. Может, она спряталась и ждет, когда уляжется переполох? Неужели он ошибся?..

– Это старость, – бормотал Али себе под нос. – Скоро совсем сойду с ума. Начинают чудиться люди, которые могут только присниться.

– Что с вами, господин? – Цирюльник испуганно смотрел на Али, словно ожидая услышать из его уст свой смертный приговор. – Что вы сказали?

Али вдруг понял. Порезать клиента – самое страшное несчастье, которое может постичь цирюльника. Одно его слово – и карьере брадобрея, которая едва началась, конец. Притом весьма ловкого брадобрея. Али стало его жаль. Ведь он сам виноват в случившемся. Если бы он не вскочил с места так внезапно, чтобы погнаться за призраком, ничего бы не случилось.

– Как твое имя, друг мой? – спросил Али, кладя руку на трясущееся плечо юного брадобрея, стараясь его успокоить. Он придумал, как помочь бедняге.

– Касим, господин. – Тот дрожал всем телом. Наверное, решил, что Али сейчас позовет стражу и донесет на него. А от стражников добра не жди. О здешней тюрьме и палачах Казвина шла недобрая молва.

– Эй, люди, сюда, ко мне! – вдруг закричал Али так, что все прохожие остановились и сгрудились вокруг него. – Меня зовут Али аль-Хусейн ибн Абдалла ибн Сина. Вы все меня знаете – я личный врач эмира. Этот человек, который стоит рядом со мной, – брадобрей Касим. Хочу поведать вам о его великих подвигах. Его цирюльня – рядом с лавкой торговца тканями Кемаля. Я пришел к нему, чтобы постричь бороду, и увидал в окне девушку несравненной красоты, похожую на ангела, которого послал Аллах. И этот ангел проходил мимо цирюльни, чтобы благословить ее хозяина. Я выскочил, чтобы еще раз взглянуть на нее. Я был так неловок, что Касим нечаянно порезал мое ухо – вот откуда кровь. Хвала Аллаху, который благословил цирюльника Касима, наградив его золотыми руками. Он такой искусный брадобрей, что я даже не заметил, как он задел меня своей бритвой. Да вознесем хвалу всемилостивейшему Аллаху за то, что он послал нам такого выдающегося брадобрея!

Толпа ликовала, воздавая хвалу Аллаху. Али ободряюще похлопал Касима по плечу.

– Возвращайся к себе, Касим, – шепнул он цирюльнику, стирая с лица полотенцем остатки пены. – Уверен, скоро у тебя не будет отбоя от посетителей.

Он сунул ему грязное полотенце и золотую монету. Парень робко улыбнулся, все еще не понимая, что произошло.

– Господин, я не могу взять у вас деньги. Вы были так добры ко мне, что я…

– Ерунда, – возразил Али. – Хорошая работа требует хорошего вознаграждения. Скажу еще: может быть, и вправду перед твоим домом пролетел ангел, посланный Аллахом?

– Не знаю даже, как вас благодарить, мой господин! – Касим склонился перед Али и схватился за полу его длинного плаща, чтобы поцеловать. Али едва успел его остановить. Ему всегда претили такие жесты, особенно в присутствии толпы.

– Ты можешь отблагодарить меня тем, что и дальше будешь стричь мою бороду, – улыбнулся он.

– О, господин, это такая честь для меня…

– Покончим с этим. Через семь дней я хочу видеть тебя в моем доме. И не опаздывай, Касим. Я очень занятой человек.

– Слушаюсь, господин! – Касим продолжал бить поклоны.

Али медленно пошел прочь. У лавки торговца тканями он вдруг остановился и оглянулся назад. С крыши лавки почти до земли свисал кусок ткани, который можно было пощупать, чтобы оценить качество материала. За ним и спрятался Али, наблюдая, как молодой брадобрей возвращается в свою цирюльню в сопровождении трех мужчин, которые громко спорили, кого первым будет брить Касим.

– Господин желает пошить новый наряд? – подоспел к Али торговец тканями в надежде совершить хорошую сделку. – У меня есть для вас особый товар, который я предлагаю только избранным. Хотите взглянуть?

– Нет, – отрезал Али и удалился, не удостоив торговца даже взглядом. Он слишком хорошо знал этот назойливый народ: скажешь слово – а он уж тащит под мышкой один рулон за другим, и попробуй отвяжись! Если бы Али была нужна ткань, он купил бы ее совсем в другом месте.

Али брел по узким улочкам Казвина, пока не достиг аристократических кварталов рядом с дворцом. Он принялся разглядывать украшения, выставленные в ювелирной лавке. Говорят, сам эмир покупал здесь изысканные драгоценности. Шагая дальше, любовался утонченными изделиями стеклодува, который на мягких подушечках разложил свой хрупкий товар: крошечные вазочки, флакончики для духов, тонкие, играющие всеми цветами радуги бокалы. Потом полистал книги: Али был частым и желанным гостем в этой букинистической лавке. Затем задержался возле лавки с медной утварью. Его внимание привлекло большое блюдо, которое в отличие от других изделий было лишено всяких украшений и начищено с таким усердием, что в него можно было смотреться как в зеркало.

Погруженный в свои мысли, он принялся рассматривать свою бороду – среди некогда черных смоляных волос все больше появлялось седых прядей. Виски подернулись сединой. Вокруг глаз и рта пролегли глубокие морщины. Лицо, смотревшее на него из блюда, напомнило ему юношу, каким он был когда-то – много лет тому назад.

Если женщина, проходившая мимо лавки брадобрея, действительно была Беатриче, вряд ли бы она его узнала. Прошло немало лет с тех пор, как волшебный сапфир так внезапно вырвал ее из его жизни. Того юноши, которого знала Беатриче, больше нет. Все миновало. Голубоглазая женщина принадлежала прошлому, в которое нет возврата.

Али закрыл глаза и отвернулся. Мужчине не пристало показывать на людях свои чувства. Но сейчас больше всего на свете ему хотелось упасть на колени и, громко рыдая, оплакивать свою судьбу.

За что Аллах отнял у него Беатриче – любовь всей его жизни? Как мало времени он им отпустил! Почему она не осталась, чтобы вместе с ним встретить старость? В последние годы эти вопросы Али все чаще задавал Аллаху, годы, когда ничто – ни работа, ни богатство, ни знания, ни тем более другая женщина – не могло заполнить пустоту, которую оставила после себя Беатриче. Годы, в которых не было ни дня, когда бы он не ощущал эту потерю, даже не думая о ней.

Наверное, то же самое чувствовали его пациенты, у которых пришлось отнять какую-то часть тела. Они рассказывали, что ощущают свою руку или ногу после ампутации: там по-прежнему болело, щемило и чесалось. Нечто похожее испытывал и Али. Просыпаясь по ночам в своей холодной и одинокой постели, он мечтал только о том, чтобы она оказалась рядом, чтобы он, протянув руку, ощутил ее присутствие. Беатриче… Единственная любовь его жизни…

В этот вечер Али вернулся домой поздно. По дороге он завернул в питейное заведение, пытаясь найти утешение в айвовой настойке, которой тайно торговал хозяин – вопреки правилам Корана, строго запрещающего употребление горячительных напитков. Он знал, что это его не спасет, и ни в чем не находил забвения и покоя. Али немного постоял около своего дома, опершись на стену, еще не остывшую после дневной жары. Солнце почти опустилось за горизонт, и улицы погрузились в мистический багряный свет. Казалось, весь город объят огнем. В слабом ветерке ощущался соленый привкус моря. Городские стражи, с горящими фитилями в руках, спешили зажечь фонари в богатых кварталах до наступления сумерек. Скоро стемнеет. С погружением улиц в темноту начнется отсчет времени для воров и разбойников, которые выползут из своих укрытий. Свет фонарей отпугнет их от владений богачей, как огонь разведенного пастухами костра отпугивает диких зверей от стада.

С минарета мечети доносился голос муэдзина, призывающего правоверных мусульман к молитве. Али закрыл глаза и прислушался. Он никогда не был религиозным человеком. Последние годы мало что изменили в его отношении к Богу. Но сегодня, в этот необычный день, пронизанный грустью и тоской, он чувствовал себя старым, слабым и уставшим и не жаждал более ничего – лишь покоя, который верующие находят в молитве, и мира своей измученной сомнениями, мятущейся душе.

Подняв руку, Али постучал в дверь собственного дома и, как посторонний, стал ждать ответа. С тоской вспомнил о своем старом верном слуге Селиме. Старик всегда знал, когда его хозяин вернется домой. Даже среди глубокой ночи он ждал его, стоя у двери, открывая как раз в тот момент, когда Али подходил к дому. Невероятно. А что сейчас? Сейчас Али стоял в сгущающихся сумерках и ждал.

Наконец дверь открылась.

– Приветствую вас, господин, – Махмуд почтительно поклонился. Селим не постеснялся бы пожурить Али, что тот пришел слишком поздно, утверждая, что порядочные люди не болтаются по улицам в такое время. – Позвольте взять ваш плащ? В столовой накрыт ужин. Я провожу вас.

Али последовал за слугой. Он никак не мог привыкнуть к мягкому, беспрекословному Махмуду, который появился у него сразу после смерти Селима, почти пять лет тому назад. Али недоставало старого угрюмого ворчуна. Тот всегда подчеркивал, что не собирается выслуживаться перед юнцом, которому когда-то менял пеленки, а впоследствии стриг первую бороду. Уж Селим-то сразу бы учуял запах айвовой настойки и дал бы ему хорошей взбучки. Али даже слышал сейчас его голос, ворчливый и брюзжащий. «Правоверному ни при каких обстоятельствах не пристало напиваться, господин. Горячительные напитки – это камни на пути, который ведет прямо в ад. Извините за откровенность, господин, но, если будете продолжать в том же духе, место в аду вам обеспечено. Осмелюсь утверждать, что ваш достопочтенный батюшка – да спаси Аллах его душу! – не возрадовался бы, увидев вас в таком непристойном виде».

Насколько когда-то его раздражали бесконечные нравоучения старика, настолько не хватало ему теперь этого человека. Никогда он больше не услышит его шаркающих шагов. Селим будет жить только в его воспоминаниях.

– Ты отослал больных, Махмуд? – спросил Али, с трудом ворочая языком. Кажется, он выпил больше, чем надо.

– Да, господин, – покорно ответил Махмуд. Если он и заметил состояние своего хозяина, то виду не подал. – Все сделал, как вы приказали.

– И ничего не случилось за время моего отсутствия? – Али, снимая обувь у входа в столовую, почувствовал прилив раздражения. Покорность слуги приводила его в ярость.

– Нет, господин, – промолвил Махмуд, собирая разбросанную обувь Али. – Только кухарка жаловалась, что ее боднул козел, когда она проходила по двору; она сказала, что если это повторится, то обязательно свернет ему шею и сделает из него паштет.

Представив картину, как за кухаркой, плотной и упитанной, гонится по двору серый козел, Али повеселел. Гнев рассеялся, и он невольно рассмеялся. Несколько лет назад он получил этого козла от одного бедного пастуха в знак благодарности за то, что вылечил его сына. Козлику было тогда всего несколько недель. А поскольку Али не особенно уважал козлятину, было решено его не забивать, и тот вымахал в здорового самца, не уступающего в упрямстве и высокомерии своему хозяину, как остроумно заметил Селим. Козел между тем состарился, и мясо его было теперь слишком жестким и вонючим, чтобы использовать в кулинарных целях. Конечно, могла сгодиться шкура. Но к чему? Уж этого добра у него было достаточно.

Али уже свыкся с его упрямством, дурными привычками и вечным блеяньем, и ему бы недоставало зверя, особенно сейчас, когда Селима не стало.

– Если кухарка будет возражать, я предоставлю ей полную свободу выбора – пусть ищет работу в другом доме. Так ей и передай, Махмуд.

Слуга поклонился.

– Слушаюсь, господин.

Али подошел к низкому столику, на котором стоял поднос с жареной курицей, хлебом, курагой и сушеным инжиром, а также кувшин с водой.

– Есть новости? – спросил он, усаживаясь на мягкое сиденье. Взял плод инжира, вдохнул его аромат и положил обратно на тарелку. Фрукты были отличного качества и, по всей видимости, отменного вкуса, но сегодня у него отсутствовал аппетит.

– Нет, господин, – ответил Махмуд, протягивая Али бокал холодной воды. – Правда, у вашей двери днем топтались двое в дорожной одежде. И, хотя я сказал, что вас нет дома, никак не хотели уходить… – Махмуд прокашлялся. – Да, они жаждали войти, утверждая, что являются вашими хорошими знакомыми.

Али нахмурился.

– Знакомые? – недоверчиво переспросил он. – Кто такие? Надеюсь, ты их прогнал?

Махмуд смущенно опустил голову. Румянец заиграл на его лице, и, еще до того, как он снова открыл рот, Али понял, что тот впустил их в дом.

– Они не назвали своих имен, господин, – продолжал Махмуд. – Это мужчина и маленькая девочка. Честно признаться, я не устоял перед их натиском.

– О, Махмуд! – простонал Али, закрыв лицо руками. Что за глупый и нерасторопный слуга! Вот Селим нашел бы способ отвязаться от них. – Ты что, совсем спятил? Разве ты не знаешь, что мои знакомые, перед тем как появиться в моем доме, заранее посылают гонца, извещая о своем приходе? Подозреваю, что это мошенники. Либо больные, которые решили попасть ко мне на прием таким хитроумным способом. Когда они ушли? – Махмуд так покраснел, что кожа на его лице приобрела цвет спелого граната. Али стиснул зубы. Значит, оба чужестранца и сейчас в его доме. – Так, ладно. Где ты их разместил?

– В комнате для посетителей, господин, – пролепетал слуга, опустив голову.

– Прекрасно. Я лично займусь их выдворением, – прошипел Али, схватив лампу. – Этому сброду не место в моем доме.

Он и так слишком близко принимал к сердцу страдания пациентов, проявляя участие также к их родственникам и знакомым. Но перехитрить слугу, чтобы коварно проникнуть в дом и силой вынудить его оказывать им помощь, – это уже слишком. Если молва о том, что он допускает такое отношение к себе, разнесется по городу, ему самому уже не будет места в собственном доме. А его дом не богадельня.

Али ринулся в комнату для посетителей. Стараясь обуздать свой гнев, он остановился у двери и прислушался. Полная тишина. Али осторожно приоткрыл дверь и, посветив лампой, заглянул внутрь.

На сдвинутых вместе соломенных мешках, служивших кроватью, спал ребенок. Рядом на корточках сидел мужчина в дорожном одеянии. Кажется, он дремал – лицо его было скрыто в глубоких складках плаща.

Али передал лампу Махмуду и на цыпочках приблизился к мужчине. Он наклонился, чтобы рассмотреть его лицо, но, не успев опомниться, оказался прижатым к стене в другом конце комнаты. Махмуд издал пронзительный крик. Айвовая настойка моментально выветрилась. Али страшно испугался, почувствовав на своей шее холодное лезвие. Зачем он это затеял? Нужно было послать слугу, чтобы выдворить незнакомцев из своего дома.

– Али аль-Хусейн, – раздалось в тишине. Али замер. Этот голос был ему хорошо знаком. Он сразу его узнал, хоть не слышал много лет. По спине пробежала дрожь. – Благодари Аллаха, что на этом месте оказался ты, а не кто-то из моих преследователей.

Али бросил стремительный взгляд на клинок, сверкнувший при свете лампы.

– Саддин! – с трудом выговорил он, хватаясь за горло. До его ушей донесся шепот Махмуда. Слуга в страхе прижался к открытой двери, перечисляя по порядку все девяносто девять имен Аллаха, как заклинание от духов. Но перед Али стоял не дух и не призрак. Он вдруг осознал, что был на волосок от смерти. Ему стало дурно. – Саддин, как ты здесь оказался?

– Извини, что напугал тебя, – сказал тот, отступив на шаг и снимая с головы капюшон.

Только теперь Али отважился взглянуть на него. По спине снова побежали мурашки. Да, это был он – Саддин. Тени, отбрасываемые лампой в дрожащих руках Махмуда, прыгали по стенам комнаты. На миг Али почудилось, что время повернулось вспять. Он представил себя в своей маленькой приемной для пациентов в старом доме в Бухаре – в тот самый вечер, когда видел Саддина в последний раз. Тот совсем не изменился.

– Саддин, что…

Кочевник заговорщицки прижал палец к губам.

– Не здесь. Мы можем ее разбудить, – тихо проговорил он, указывая на постель.

Али взглянул на спящего ребенка и кивнул. Он повернулся к Махмуду, который таращил глаза на Саддина, как на демона.

– Махмуд, живо ступай к кухарке и скажи, чтобы приготовила нам хороший ужин. У меня гость. – Он бросил выразительный взгляд на Саддина. – Ко мне неожиданно приехал старый друг.

– Друг? – насмешливо переспросил Саддин, когда слуга исчез за дверью. – Я не ослышался? Ты действительно назвал меня другом?

Али промолчал. Покусывая губу, он пытался понять, что привело к нему Саддина. К тому же не одного, а с ребенком. Понадобилась врачебная помощь? Или кочевник пришел получить награду за услугу, которую однажды оказал Али? Несколько лет назад он помог ему бежать из Бухары. Али взглянул на Саддина. У того был усталый вид, словно он проделал длинный утомительный путь; однако одежда выдавала в нем человека, не нуждающегося в деньгах. Зачем он явился сюда? Как он вообще его отыскал? Какую игру затеяла с ним судьба на этот раз?

IV

В столовой слуга помог снять Саддину его длинный дорожный плащ. Али был поражен. Кочевник имел при себе полный комплект холодного оружия, словно отправлялся в военный поход: к поясу были подвязаны две поблескивающие сабли и не менее пяти великолепных клинков.

Слуга испуганно взглянул на Али.

– Не хочешь снять все это? – Али указал на оружие.

– Нет, мне это может понадобиться в любой момент.

Али почувствовал, что при этих словах его прошиб пот. Неужто кочевник явился сюда, чтобы убить его?

– Присаживайся, – сдавленным голосом сказал Али, указывая на одну из лежащих на полу подушек.

Некоторое время они сидели молча, сверля глазами друг друга, как два льва, один из которых вторгся на чужую территорию, и еще неясно, будет ли между ними схватка. Али вздохнул с явным облегчением, когда появился слуга с кувшином в руках и стал наливать в бокалы воду.

В последние годы Али часто думал о кочевнике. В его воображении Саддин рисовался толстым страшилой, с редкими выцветшими волосами, грубой кожей, мучнистым лицом и щербатым ртом. В действительности же тот мало изменился. Его черные, собранные в конский хвост волосы остались такими же густыми и блестящими, он был красив, как во время их последней встречи. Его фигура сохранила стройность, а движения – гибкость, словно и не было тех долгих лет. Уж не дьявольской ли силе он обязан своей вечной молодостью? Приглядевшись внимательнее, Али понял, что и на нем возраст оставил свои следы. Черные волосы были подернуты серебряными нитями, а вокруг рта и карих глаз Саддина пролегли тонкие линии. И все же Али был поражен. В то время как он старел, явственно ощущая неминуемый процесс увядания, кочевник, наоборот, становился все более привлекательным мужчиной. Да, Люцифер позаботился о своих чадах.

– Прошу прощения за мою неучтивость, – проговорил наконец Али, оторвав взгляд от гостя. Он не хотел, чтобы Саддин заметил его чувства. – Наверное, я должен был проявить большее радушие по отношению к тебе. – Он перевел дух. – Но твой визит – слишком большая неожиданность для меня, чтобы соблюсти все правила приличия и гостеприимства.

Тряхнув головой, Саддин рассмеялся. Его белоснежные зубы сверкнули, словно жемчужины, и Али почувствовал, что не силах устоять перед обаянием кочевника. А ведь у того были все основания ненавидеть его, как никого другого.

– Поверь, Али, ты проявил ко мне больше внимания и вежливости, чем я мог ожидать, – произнес он своим бархатистым голосом. – Когда мы виделись в последний раз, нас едва ли можно было назвать друзьями.

«Что правда, то правда», – подумал Али. Он действительно тогда желал Саддину смерти. И если бы не Беатриче, он обязательно бы его убил.

– Но мы были честны по отношению друг к другу, – продолжал кочевник. А это для меня самое главное. Мы уже не юнцы, и пустословие нам не к лицу. Каждый из нас точно знает, чего стоит.

Али кивнул. Саддин ясно дал понять, что они могут говорить совершенно откровенно, без формальной вежливости, предписанной Кораном. Это означает, что Саддин не собирается его убивать. Во всяком случае, сегодня.

– Договорились, никаких красивых фраз. Так что же привело тебя ко мне? – спросил он, изучающее глядя на Саддина. – Всему причиной девочка?

Саддин кивнул.

– Она твоя дочь? – Али долил воды в бокал. Он вдруг почувствовал нестерпимую жажду. Воспоминания, весь день переполнявшие его, с неожиданным появлением Саддина и вовсе превратились в адскую пытку. – Тебе нужен врач? Если так, почему ты не обратился еще к кому-нибудь? Почему не подался в Багдад, Исфахан или Газну? Почему пришел именно ко мне? Тебя и девочку преследуют?

Саддин ответил не сразу. Он посмотрел на Али долгим пристальным взглядом.

«Он мне не верит, – с горечью подумал Али. – Наверное, раздумал просить о помощи».

Саддин, уставившись в пол, беспрестанно крутил тяжелый медный кубок в своих красивых руках, которые украшали серебряные кольца.

– Прежде всего, хочу извиниться перед тобой за столь неожиданное появление. Если бы я мог, то, безусловно, послал бы гонца, чтобы известить о своем приходе. Но у меня не было выбора. Я должен был действовать без промедления. – Он поднял голову. – Мой визит, Али аль-Хусейн, не совсем обычный. Если бы было возможно не обременять тебя этой проблемой, я бы так и поступил. Поверь, ты единственный человек на свете, к кому я мог обратиться.

В голосе кочевника было нечто, свидетельствовавшее о чрезвычайности ситуации, будто вопрос стоял о жизни и смерти.

– Говори. – Али надеялся, что Саддин не заметил его внутреннего напряжения. – Что ты имеешь в виду?

– Начну издалека. Все дело в девочке, которая находится со мной. – Саддин бросил на Али быстрый взгляд. – Ее зовут Мишель. И, предваряя дальнейшие расспросы, сразу скажу: она не моя дочь. И даже не из наших краев. Несмотря на то что Мишель еще совсем ребенок, она прибыла сюда издалека – вряд ли это возможно себе представить. Так далеко не приходилось путешествовать ни тебе, ни мне. – Он посмотрел куда-то вдаль, мимо Али. – Примерно месяц тому назад я обнаружил Мишель в пустыне. Моя лошадь едва не споткнулась о нее. Девочка была совершенно одна. Она лежала в пыли и спала – словно ангел, пролетая по пустыне, нечаянно выронил ее из рук. Чтобы ребенок не умер от жажды или, не приведи Аллах, не попал в лапы работорговцев или, еще хуже, хищных зверей, я решил взять ее с собой.

– Девочка так просто лежала и спала в пустыне? – Сердце Али бешено колотилось. Он знал похожую историю – несколько лет назад эмир Бухары купил рабыню для своего гарема у работорговцев, которые тоже «нашли» женщину посреди пустыни. Али приказали осмотреть ее. Этой рабыней была Беатриче. – Ты уверен, что так все и было?

Саддин кивнул.

– Да. Я знаю, о чем это тебе напоминает. В тот миг я сразу вспомнил… – он осекся и закрыл глаза, – о ней. У Мишель тоже был камень. И тоже сапфир…

– Сапфир? – Али в испуге подскочил. – Один из камней Фатимы? Ты хочешь сказать, что маленькая девочка тоже явилась с камнем?

Саддин кивнул.

– Вне всяких сомнений. Я не ученый, как ты, у меня нет доступа к научным книгам, но из сказаний и легенд стариков, рассказов монахов и гадалок мне стало ясно, что эти камни обладают волшебной силой – они могут отправить тех, кто их хранит, в необыкновенные путешествия. Теперь я знаю, как отличить камень Фатимы от обычного сапфира. Тот, который держала в руках Мишель, когда я нашел ее в пустыне, имел все признаки того камня. – Он снова сделал паузу. – Скажу больше: охотники за камнем уже напали на след. Одному Аллаху известно, какими неведомыми способами эти крысы обо всем пронюхали. Однако уже через несколько дней фидави проникли в мой лагерь. Завязалась ожесточенная борьба. Мне, правда, удалось убить двоих, но остальные успели скрыться. И тогда я решил бежать вместе с ребенком, чтобы не подвергать его опасности. Защитить девочку может лишь один человек. Только ему я могу доверить девочку и… открыть всю правду. И этот человек – ты, Али аль-Хусейн!

Али откашлялся.

– Что это за люди – фидави?

– Члены тайного ордена, – отвечал Саддин.

– Монахи? – недоверчиво переспросил Али. – Ты хочешь сказать, что вас преследуют монахи?

– Называй как хочешь. В каком-то смысле их действительно можно назвать монахами. Они тоже постятся, молятся. Отрешились от всех благ жизни, отказались даже от женщин. Рьяно защищают Коран и слепо подчиняются воле Великого Магистра, чье имя и лицо скрыто от всех, кроме самих фидави. Он лично отбирает их, готовя к выполнению главной задачи: истреблению неверных в защиту Корана. Эти люди готовы жизнь положить во имя этой цели. Для кого-то они, быть может, святые мученики, – Саддин повел плечами, – но я считаю их изощренными убийцами. Их фанатизм доходит до безумия, они не останавливаются ни перед чем, свято веря в то, что Аллах ниспошлет их душу в рай, а имена впишет в книгу праведников. – Он презрительно усмехнулся. – Насколько мне известно, их логово находится где-то здесь, в горах Казвина. Это все, что я знаю. – Он рассеянно посмотрел куда-то вдаль. – Я не задумываясь отдал бы свою жизнь, чтобы искоренить эту заразу и положить конец их проискам. Может быть, кому-то и удастся это сделать.

Али расстегнул воротник, ему вдруг стало не по себе.

– И эти фидави тебя преследуют?

– Да. К сожалению, двоим удалось ускользнуть. Я не уверен, что они оставят нас в покое. Фидави беспощадны. Их остановит только смерть. – Саддин нахмурился. – Рано или поздно они выйдут на наш след. И будут преследовать нас, пока не добьются своего.

– Пока не перебьют всех нас? – прошептал Али.

Саддин кивнул:

– Если мы их не опередим.

Али задумался. Стало быть, теперь его задача – уберечь девочку от фидави. Уж не думает ли Саддин, что осчастливил его такой честью? Риск слишком велик. Речь не о пустяке. Если Саддин сказал правду и эти люди действительно фидави, то дело представляет смертельную опасность и для него. Ему, укрывшему ребенка, теперь тоже грозит смерть!

– Ты мне навязываешь ребенка лишь потому, что я когда-то слышал о камне Фатимы? – слабым голосом спросил Али.

– Не делай вид, что не понимаешь, о чем идет речь. Я знаю, в последние годы ты изучал этот вопрос. Тебе известна волшебная сила камня, пусть и не до конца.

– Откуда мне… – Али вдруг осекся. – Так, значит, все эти годы ты следил за мной? Как я сразу не догадался? Ну конечно! Иначе как бы ты отыскал меня в Казвине?

– Сознаюсь, я всегда знал место твоего нахождения. – Саддин сделал жест, как бы извиняясь перед ним. – Мы не изменились за прошедшее время. Тебя, как и прежде, занимают твоя наука, звезды, книги. Меня, как всегда, интересует только информация.

– Значит, ты понимаешь, что требуешь от меня невозможного! – в ярости вскрикнул Али. Он вскочил с места и зашагал по комнате взад и вперед. – Я не могу соперничать с фидави, Саддин. Я не боец, не воин, я – врач! К тому же – пострадавший из-за своих идей. Мне часто приходилось испытывать на себе гнев сильных мира сего, особенно духовенства. Думаешь, почему в последние годы я часто менял места своего пребывания? Фидави спят и видят, чтобы прикончить меня. Для них я лишь ступенька лестницы, ведущей в рай. Представляю, с какой радостью они разорвали бы меня на куски и поджарили на огне!

– Я все понимаю, Али, – спокойно возразил ему Саддин. – Мне хорошо известны причины твоих бесконечных странствий. Но, несмотря ни на что, Мишель здесь будет в безопасности. И если вдруг появится ее мать, она обратится прежде всего к тебе.

Али недоуменно взглянул на Саддина.

– Но почему ко мне?

– Потому что она знает тебя и потому… – он остановил на Али пристальный взгляд, – …потому что когда-то тебя любила.

Али вздрогнул, словно его окатили ледяной водой.

– Ты имеешь в виду… – Его голос оборвался. Он боялся до конца высказать мысль, чтобы не спугнуть слабо забрезжившую надежду.

– Да, Али. Беатриче – ее мать.

Али широко открыл глаза.

– Ты ее… – он облизнул иссохшие губы, – ты видел Беатриче? Ты с ней встречался?

Саддин покачал головой.

– Нет. В последний раз я видел ее в тот день, когда покидал Бухару.

– Тогда с чего ты взял, что эта девочка ее дочь? – набросился он на Саддина. – Откуда тебе это может быть известно?

Лицо кочевника озарила улыбка, полная нежности.

– Ты только посмотри на нее. Вылитая Беатриче. Та же улыбка, те же золотистые волосы. У нее даже жесты в точности как у Беатриче.

Али закрыл глаза. Неужто это правда? Девочка, которая мирно спит в комнате для посетителей, действительно дочь Беатриче? Невероятно! Дрожащей рукой он схватил кувшин, наполнил бокал водой и залпом выпил. Не может быть! Саддин, как всегда, играет с ним в кошки-мышки.

– Ты лжешь, – выдавил из себя Али. Он не сомневался, что кочевник его обманывает. Эта сказочка о таинственных преследователях, о тайном ордене – чистой воды выдумка. Все ложь.

– Я тебя никогда не обманывал, Али аль-Хусейн, – резко сказал Саддин. – Зачем мне лгать сейчас?

– Ты это делал с самого первого дня, как только мы познакомились! Ты ненавидишь меня. Ты всегда меня ненавидел, потому что Беатриче любила меня, а не тебя. Потому что она осталась со мной. А сейчас ты хочешь подсунуть мне этого ребенка. Ты навел на мой след фидави – если таковые вообще существуют в природе. Ты натравил их на меня, чтобы они сделали то, что не удалось тебе. Ты хочешь убить меня.

Саддин поднялся. Лицо его побелело от ярости.

– Ты зашел слишком далеко, Али аль-Хусейн, – сказал он, чеканя каждое слово. – Никто не отваживался наносить мне подобных оскорблений, иначе валялся бы у моих ног с перерезанным горлом. Благодари Создателя, что ты уцелел. – Саддин сверлил взглядом Али. – Если бы у меня было намерение убить тебя, Али аль-Хусейн, ты бы уже давно был мертв. Уже много лет назад. И уж точно я обошелся бы без фидави.

Али почувствовал, что перегнул палку.

– Зачем же ты пришел?

Саддин оглянулся по сторонам.

– Глупец! – выкрикнул он. – Неужели ты ничего не понял? Мишель нуждается в твоей помощи. Фидави уже рыщут в поисках камня. – Он сделал паузу. Жилы на его висках вздулись. – Тебе трудно поверить, что я никогда не испытывал к тебе ненависти. Но какой в этом смысл? Беатриче выбрала тебя! Если бы она решила по-другому, никакая сила не заставила бы ее расстаться со мной. – Саддин взглянул на Али. Его лицо прояснилось, гневные складки на лбу расправились. Он был поражен услышанным. – Неужели ты не знаешь?.. О Аллах, ты до сих пор был в неведении, ушла ли Беатриче со мной или ее унес камень?!

– Я… я… – забормотал Али. Саддин сказал то, в чем он не мог признаться самому себе. – Клянусь бородой Пророка, – вскричал он, – откуда я это мог знать?

Кочевник опустился на подушку и провел рукой по волосам.

– О Али аль-Хусейн! Какой же ты глупец! Ты так ничего и не понял. Наверное, не сладко тебе пришлось все эти годы! – Он понимающе взглянул на Али. – Беатриче никогда бы не оставила тебя. Даже ради меня!

– О, только не говори, что между вами ничего не было. Я видел все собственными глазами. Она целовала тебя! В моем собственном доме!

– То, что было между мной и Беатриче, – это совсем другое. Мы с самого начала знали, что наши отношения не вечны – мы были лишь путниками, которые после длинной утомительной езды через пустыню добрались наконец до оазиса и окунулись в прохладное озеро. В таком озере долго не поплаваешь – замерзнешь. – Саддин улыбнулся. – Всемилостивейший Аллах отпустил нам ровно столько времени, чтобы мы не успели опостылеть друг другу.

Али почувствовал, как что-то сжалось у него внутри.

– Завидую тебе, Саддин, – тихо проговорил он.

Кочевник пожал плечами:

– У каждого своя дорога, которую указывает Аллах.

– Да, только некоторым выпадает слишком тяжелый путь.

– Ты так думаешь? – Саддин бросил короткий взгляд на Али. Он вдруг нахмурился, словно почувствовал внезапную боль. – Я не рассказал тебе еще одного. Фидави повинны в гибели двух детей – одного из моих сыновей и дочери. Она была немного старше Мишель. Я не смог ее спасти. – Он потер лоб. – Конечно, оставив Мишель в пустыне, я уберег бы свою семью и друзей от многих бед. Но все вышло иначе. И что мне остается делать? Рвать на себе волосы, в отчаянии бить себя в грудь – и все потому, что Аллах, наградив меня рассудком и волей, заставил принять это решение? – Он посмотрел на Али, и странная улыбка заиграла на его губах. – Я не прошу тебя о помощи, Али аль-Хусейн, и сделаю все, чтобы навести казвинских фидави на мой след. Позаботься о Мишель. Прими девочку под свою защиту, как если бы это был твой собственный ребенок.

У Али снова закружилась голова.

– Поднимемся на башню, – сказал он, вставая. – Мне нужен свежий воздух. Я должен…

– Разумеется, – Саддин вскочил на ноги. – Но, умоляю, ненадолго. У нас совсем нет времени.

Али оперся на кочевника, как слабый немощный старик. Они поднялись наверх и оказались на площадке башни. Город был погружен в ночную тишину. Черный силуэт минарета устремился в небо, точно указующий перст.

Али жадно вдыхал прохладный воздух. Сколько бессонных ночей он провел здесь, наблюдая за звездами, в то время как его мысли занимала Беатриче. Она одна.

– А если я не приму ребенка в свой дом? Что тогда? – спросил Али.

Саддин вздохнул.

– Не знаю, – тихо выговорил он. – Честно признаться, я был уверен… – Он умолк, опершись на парапет, который доходил ему до пояса. Мне казалось, я убедил тебя. – Он взглянул на Али. – Или я неправ?

Тот в задумчивости уставился в небо. Он боялся встретиться взглядом с Саддином. В черных глазах кочевника не было ни злобы, ни презрения – только растерянность и отчаяние.

– Видишь ли, Саддин, у меня сейчас столько неприятностей, что я не хотел бы втягивать в это ребенка. Кто знает, может, через месяц или даже раньше мне придется покинуть Казвин. Ребенок будет вынужден скитаться. Я живу как на пороховой бочке. Стоит только эмиру проявить неудовольствие моим носом или сказанным словом – и все, я уже предатель, и меня надо преследовать. Я… – Он сделал глубокий вдох, подавляя тревожное чувство где-то под ложечкой, которое называлось совестью. – Я просто боюсь, что эта задача мне не по силам.

Саддин закрыл глаза и покачал головой. Он выглядел оглушенным, словно пытался оправиться от мощного удара.

– Фидави убили четверых моих людей, принесли много горя моей семье. Я не имею права снова подвергать их опасности. – Он поднял глаза к небу, и Али заметил, что в них блеснули слезы. – Мне придется продолжить свой путь по пустыне, не задерживаясь более двух дней на одном месте. Кто знает, может, нам повезет? Аллах позаботиться о том, чтобы фидави сбились с нашего следа. Возможно, их даже удастся прикончить…

– Саддин, я…

Али осекся, услышав за спиной легкий хлопок, как будто что-то упало на каменный пол. Саддин обернулся.

В этот самый момент через стену башни бесшумно перемахнули две тени.

– Фидави! – в ярости прошипел Саддин. – Эти ублюдки нашли нас. Если ты все еще сомневаешься, подойди к ним ближе. Кто знает, может, тебе удастся проскочить мимо этих призраков.

Али перевел дух. Только сейчас он осознал, что в глубине души верил Саддину.

– Что же нам делать? – в отчаянии спросил он.

– Беги к девочке. Закрой дверь на засов. Я постараюсь удержать их здесь.

– А ты? Что с тобой…

– Подумай о Мишель. Поторопись!

Али отступил к двери и оглянулся. Лунный свет отражался в смоляных волосах Саддина. Его одежда сверкала белизной, словно ниспосланный Богом ангел спустился на землю, бросая вызов темным силам ада, подстерегавшим его здесь. Али бросился вниз по крутой лестнице, едва не сбив с ног Махмуда.

– Господин, ужин… – Слуга осекся, заметив выражение лица Али. – Что случилось, господин? Где ваш гость?

– Он там, на башне. Идем скорее к девочке. – Али с трудом переводил дух.

– К девочке? Зачем? Она спит и…

Но Али его не слушал. Он мчался дальше, ухватив слугу за рукав. Объясняться было некогда. Во всяком случае, не сейчас, когда всем угрожает опасность.

Он совершенно запыхался, когда наконец добежал до комнаты для посетителей. Страх, что фидави его опередят, похитят или, того хуже, убьют Мишель, придал ему силы.

Распахнув дверь, он с облегчением вздохнул: ребенок мирно спал.

Стараясь унять волнение, Али склонился над девочкой. Лицо ангела, обрамленное нежными золотистыми волосами. Увиденное его потрясло. Саддин прав. Эта малышка, вне всякого сомнения, дочь Беатриче. Он вдруг все решил: девочка останется у него, несмотря ни на что.

Али тихонько тронул ее за плечо.

– Мишель, – прошептал он, – проснись.

Девочка шевельнулась и, открыв глаза, удивленно уставилась на него. Али подумал, что малышка, по всей вероятности, не понимает его. Как же ей объяснить, что они должны бежать?

– Али. – Он указал на себя пальцем и протянул ей руку. – Идем. Поторопись.

Девочка сморщила лоб.

– Саддин? – Она взглянула на Али своими голубыми глазами – такими же, как у Беатриче.

– Он скоро придет. А сейчас мы должны спрятаться.

Али не знал, поняла ли его девочка. Однако в ее взгляде было столько доверчивости, что у Али перехватило дыхание. Сейчас он пойдет к Саддину и скажет ему, чтобы тот не волновался: Мишель останется с ним. Если потребуется – даже навсегда.

Минуя множество комнат, они оказались в рабочем кабинете Али, где находился старый сундук, настолько вместительный, что там мог спрятаться даже взрослый человек. Али быстро набросал туда подушек, и девочка улеглась на них, свернувшись калачиком. Али накрыл ее одеялом, заговорщицки приложив палец ко рту. Она понимающе кивнула. Нежно поцеловав ее в лоб, Али с тяжелым сердцем захлопнул крышку.

Оставалось только надеяться, что фидави не придет в голову искать девочку в этом старом, источенном жучком сундуке.

Али торопливо извлек из шкафа слегка запылившуюся саблю, доставшуюся ему в наследство от деда, и проследовал на башню. Он не представлял, как сможет помочь Саддину, но знал одно: кочевнику в одиночку не справиться с двумя фидави.

Когда он, крадучись, поднялся по ступенькам и, затаив дыхание, прильнул к двери, его встретила пугающая тишина. Никаких звуков, голосов, бряцания оружия. Неужели бой окончен? Или фидави устроили ему западню?

Он осторожно выдвинул засов и приоткрыл дверь. С парапета башенной стены свешивалась грузная фигура в черном, будто наблюдая захватывающее представление там, внизу, на улице. Али попытался приоткрыть дверь шире, но снаружи мешало что-то тяжелое.

Али налег что было силы на дверь и протиснулся в щель, едва не споткнувшись о пару неподвижных ног. В ужасе он уставился на лежащее тело. Человек был одет во все черное. Устремленный к небу взгляд его широко открытых глаз был ужасен, словно сам Аллах в гневе поднял на него меч. Под подбородком зияла страшная рана. Али наклонился к незнакомцу, памятуя о врачебном долге: если в человеке – пусть даже таком – теплится жизнь, он обязан ему помочь. Приложил ухо к его груди. Фидави был мертв. Али вытер испачканные кровью пальцы о черный плащ убитого, поднялся и на цыпочках подошел к другому, свисавшему со стены человеку. К своему стыду, он поймал себя на мысли, что желал только одного – пусть и этот окажется мертвым. Его надежды оправдались. Живот фидави был распорот так, что внутренности вывалились наружу, как у растерзанного животного во время жертвоприношения. Али с отвращением отвел взгляд. Итак, оба фидави мертвы.

Где же Саддин?

В этот момент послышался тихий стон. Али огляделся, заметив в тени у входа на лестницу фигуру в белом. Внутри у него все сжалось. Он медленно приблизился. Саддин, скорчившись, лежал лицом к стене, обхватив руками живот. Глаза его были закрыты, одежда изодрана в клочья.

Али склонился над ним и бережно положил руку ему на грудь. Сердце билось едва слышно. Руки и ноги были сплошь покрыты резаными ранами. Однако они не казались смертельными. Во всяком случае, на первый взгляд.

– Али, – Саддин открыл глаза и, ухватившись за его плечо, с трудом приподнялся. Луна осветила его бледное лицо. – Что… с Мишель? Она…

– Не волнуйся, малышка в безопасности. Я хорошо ее спрятал.

Саддин с облегчением вздохнул и закрыл глаза.

– Хвала Аллаху! – прошептал он. Али помог ему лечь. – Я поквитался с крысами. На этот раз я выловил их всех. Они сдохли, Али.

– Знаю, я видел, – ответил Али и осторожно приподнял руки Саддина. В груди зияла рана, из которой хлестала кровь. Али чуть не вскрикнул. Ему достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что она смертельна. Он инстинктивно прижал руку к груди Саддина, понимая, что все бессмысленно. Такое кровотечение остановить невозможно. Даже Беатриче, будь она здесь, со всеми ее знаниями и навыками была бы не в силах помочь. – Саддин, тебе нельзя…

Но кочевник не дал ему договорить.

– Я часто смотрел в лицо смерти. Оно мне слишком хорошо знакомо. Я скоро умру. – Саддин казался абсолютно спокойным. – Что теперь будет с Мишель?

– Она останется у меня. Я буду воспитывать ее, как собственного ребенка.

Саддин закрыл глаза. Одна-единственная слеза скатилась по его щеке.

– Ты видел ее глаза? Разве я был не прав? – Саддин попытался улыбнуться.

Али кивнул.

– Да, я…

– Господин, – голос Махмуда прервал слова Али. – Могу я… – Слуга бросил взгляд на Саддина и, заметив лужу крови, тотчас побледнел, в ужасе прижав руку ко рту. – Господин, – проговорил он наконец. – Аллах милостив! А вы… – Махмуд повернулся к Али.

– Я невредим, – Али снова почувствовал под ложечкой щемящее чувство. Саддин умирает. Он отдал свою жизнь ради спасения девочки – и в конечном счете, самого Али. А что делал он? Носился по дому как угорелый, искал где спрятаться, вместо того чтобы сражаться. Саддин истекал на его глазах кровью, а у него не было ни единой царапины.

– Хвала всемилостивейшему Аллаху, что он сохранил вам жизнь, – дрожащим голосом проговорил Махмуд. – Но что с вашим гостем, господин? Может, снести его вниз, чтобы вы залечили ему раны?

Али взглянул на свою руку, которой он все еще прижимал рану на груди кочевника. Между пальцами струилась кровь, свежая, теплая кровь. И в этот момент он ясно осознал, что до кабинета Саддина не донести. Счет его жизни пошел на мгновения. Надо решаться. И очень быстро.

– Махмуд, – обратился он к слуге, – принеси одеяло и кувшин с водой. Да поживее!

Тот опрометью бросился исполнять приказ хозяина. Али снова повернулся к Саддину, его лицо было белее полотна.

– Я так много должен сказать тебе, – проговорил Саддин, снова пытаясь приподняться. – Так много… Ты должен…

– Не сейчас, Саддин. Лежи спокойно, – возразил Али. – Побереги силы.

Саддин печально рассмеялся.

– Для чего я должен беречь силы, Али аль-Хусейн? Ведь перед смертью не надышишься, разве не так?

Али хотел было ему возразить – как он привык это делать с пациентами, – пытаясь сказать слова утешения. Но тут ему вспомнились слова Саддина о том, что они всегда были честны друг с другом.

– Ты прав, – выговорил он наконец. – Дело в другом. Что ты хотел мне сказать?

Саддин взял его за плечо.

– Слушай внимательно. Может случиться так, что второй раз рассказывать тебе это у меня не будет сил и времени. Здесь, в Казвине, живет человек по имени Моше Бен Леви. Он торговец маслом…

– Еврей? – удивился Али. Саддин говорил так тихо, что он решил, что ослышался.

– Да, еврей. Но его имя и занятие – лишь маскировка. В действительности его зовут ребе Моше Бен Маймон. Он странник. Странствующий ученый. Он знает о камнях Фатимы больше, чем кто-либо другой. Иди к нему. Скажи, что ты от Саддина. Он меня знает. Я часто с ним встречался, мы много говорили на эту тему. Он поможет тебе и Мишель. – Саддин сделал паузу. – Еще хочу тебя предостеречь. Фидави будут преследовать тебя с Мишель. Они не отступят от своей цели, пока не завладеют камнем. Поэтому никому не доверяй. Ни одному человеку. Даже тем, кого знаешь много лет. На службе фидави есть даже женщины и дети. Вы нигде не будете в безопасности – ни на базаре, ни в лавке брадобрея, ни в доме хорошего друга. – Саддин закрыл глаза. Его тело охватила судорога. – Никогда не оставляй Мишель одну. Ни на один миг. Ты слышишь? Обещай мне!

– Я обещаю, – сказал Али и в подкрепление своих слов пожал Саддину руку.

Лицо Саддина озарилось улыбкой.

– Всегда носи с собой клинок, Али аль-Хусейн. Ты должен быть готов в любую минуту встать на защиту Мишель. Помни, фидави – настоящие мастера в искусстве маскировки. Они принимают облик безобидного торговца, нищего попрошайки или слуги так же умело, как растворяются в ночной темноте. Обещай мне, что всегда будешь помнить об этом!

Али кивнул.

– Хорошо. – Кочевник был доволен. – Аллах милостив. И еще одно. Остерегайся правителей Газны, Али аль-Хусейн. Они будут искать тебя повсюду. По моим сведениям, у них тесные контакты с фидави. Не исключено, что сам эмир и есть тот Великий Магистр, которого фидави называют Горным Старцем. Это очень опасные люди. Если тебе понадобится защита, иди в Исфахан. Эмир этого города мудрый и заслуживающий доверия человек. Я говорил с ним. Он примет тебя при дворе в случае если придется покинуть Казвин.

Али слушал Саддина и не мог себе представить, что когда-то считал его заклятым врагом.

– Благодарю тебя от всего сердца, – поклонился Али. – Ты обо всем подумал.

– Стараюсь по мере сил, – ответил Саддин. На его лбу выступили капельки пота.

– Что я могу сделать для тебя? Хочешь, извещу твою семью?

– Нет. Они знают, что мы больше никогда не увидимся. Во всяком случае, на этом свете.

Вернулся Махмуд с одеялом и кувшином воды.

– Господин, мне…

– Оставь нас. И позаботься о том, чтобы нам с другом никто не мешал. – Али укрыл Саддина.

Друг? Может, Саддин и был его единственным настоящим другом? Как поздно он это понял! Али повернулся к слуге: – Я позову, если понадобится твоя помощь.

Тот покорно откланялся и удалился.

– Хочешь пить? – спросил Али.

– Нет, мне холодно. Я совсем замерз.

Али плотнее укрыл его одеялом, хотя знал – ему уже ничто не поможет. Озноб, который испытывал Саддин, был следствием потери крови и предвестником приближающейся смерти.

– Я чувствую усталость, – тихо проговорил Саддин.

– Тебе нужно немного поспать.

Но Саддин решительно покачал головой.

– Вот этого не надо. Мне еще предстоит долгий сон. – Он попытался приподняться. – Я хочу взглянуть на звезды, прежде чем отправиться к ним навсегда.

Али почувствовал, как к горлу подступает ком. Лицо Саддина было почти прозрачным, словно он не просто умирал, а постепенно растворялся на его глазах.

– Может быть, хочешь исповедаться?

– Пока еще в состоянии? – Саддин улыбнулся, и лицо вновь исказила гримаса боли. – Нет. Аллах даровал мне насыщенную жизнь. Мне не о чем сожалеть, не в чем раскаиваться. Во всем, что я совершил – дурного и хорошего, – один Аллах будет мне судья.

Али кивнул головой. Как бы ему ни хотелось помочь Саддину, увы, он был бессилен. Положив его голову к себе на колени, Али устремил взгляд в небо, усеянное звездами. Он чувствовал, как тот с каждым вздохом слабеет.

– Пора, Али, – спустя некоторое время проговорил Саддин. – Его голос был едва слышен. Потом он улыбнулся. Это была прекрасная улыбка, как будто ангел, пролетая, коснулся крылом его щеки. – Могли ты когда-нибудь представить, что я умру на твоих руках, как лучший друг?

Саддин широко открыл глаза, словно хотел охватить в едином взоре весь звездный небосклон. Грудь поднялась и опустилась в последнем слабом вздохе. Все кончено. Саддин затих.

Али закрыл лицо руками.

– Мы всегда были друзьями, – тихо произнес он, но Саддин его уже не слышал. – Жаль, что я это понял только теперь.

Откинув прядь со лба умершего друга, Али заглянул в его глаза. Они совсем не были похожи на глаза покойника. В них отражалось сияние звезд, словно исполнилось его желание взять этот блеск с собой – в другой мир. В небе так ярко сияло лишь одно созвездие. И оно имело форму большого сверкающего глаза.

V

Беатриче постепенно приходила в себя. Она будто очнулась после общего наркоза. Ей захотелось потянуться всем телом, чтобы окончательно проснуться, и тут что-то твердое и острое врезалось ей в спину. Такое ощущение, что кто-то по злому умыслу подложил ей в постель осколок камня с острыми краями. Да и сам матрас, на котором она лежала, был необыкновенно жестким и неудобным. Он напомнил ей футон в квартире Маркуса Вебера. Беатриче просыпалась по утрам с болями в спине. И каждый раз, когда она просила Маркуса поменять футон на обычную кровать, он начинал читать ей лекции о пользе здорового сна, углубляясь в восточную философию и современный дизайн. Потом она рассталась с Маркусом. Разумеется, не из-за футона. Это случилось много лет назад. В последний раз она видела Маркуса, когда была беременной. Они тогда так сильно повздорили, что она вышвырнула его из своей квартиры, после чего у нее начались схватки. Ее доставили в больницу, а наутро родилась Мишель – на десять недель раньше срока.

При мысли о малышке Беатриче вспомнила все: отделение интенсивной терапии в детской клинике, рассказ родителей, тщетные поиски пропавшего сапфира и ее уверенность в том, что Мишель совершает сейчас свое фантастическое путешествие во времени – наподобие тех, в которых побывала она сама.

Она хорошо помнила, как сидела в своем доме на софе, умоляя камень Фатимы перенести ее в новое путешествие, к ее маленькой Мишель. И, кажется, это произошло.

Поначалу Беатриче негодовала. Как могло получиться, что ее Мишель, которой нет еще и четырех лет, попала невесть куда, совершенно одна, без всякой поддержки? Но внутренний голос ей подсказывал, что во всем есть свой смысл. Какой бы сумасбродной и даже безумной ни казалась идея отправить ребенка в путешествие во времени, за ней стоял некий замысел. Причина, о которой она пока не догадывалась.

«Надеюсь, что Мишель сейчас где-то рядом», – думала Беатриче. В отчаянии она так крепко сжимала сапфир, что его края врезались в ее ладонь. Наконец, собрав всю свою волю, она открыла глаза.

Над ней простиралось бескрайнее голубое небо. Нещадно палило солнце. Высоко под облаками кружили две птицы, по-видимому коршуны, которые, предвкушая близкое пиршество, терпеливо выжидали, когда жертва наконец испустит дух. И этой жертвой, подумала Беатриче, должна стать она.

Затем она осмотрела себя. Судя по одежде, камень Фатимы вновь отправил ее на арабский Восток. Значит, не составит труда объясниться с населением – большое преимущество в предстоящих поисках Мишель. Но, оглянувшись по сторонам, Беатриче пришла в отчаяние: более унылой местности она еще не видела. Даже монгольская степь, с ее бесконечными, поросшими травой холмами, была намного разнообразнее, чем эта пустыня. Кроме обломков камней, серой, белесой пыли, сухих колючек, ну и конечно, тех двух стервятников, круживших над ней в ожидании добычи, здесь не было ничего. Никаких признаков, указывающих на присутствие человека. Ни звука, кроме шума ветра, порывы которого поднимали клубы пыли и заставляли шелестеть скудную растительность. «Наверное, так выглядит поверхность Луны», – подумала Беатриче.

Бескрайняя, бесконечная даль!.. Она усмехнулась: доктор Беатриче Хельмер в поисках других цивилизаций совершает путешествие по временным эпохам.

И что теперь, плакать или смеяться? Она многого могла ожидать от камня, но чтоб такого… Когда в прошлый раз она оказалась в похожей местности, ей на помощь пришли Маффео Поло и Джинким, которые охотились в степи и подобрали ее прежде, чем она пришла в себя. Может, она слишком рано очнулась и ей надо просто сидеть и ждать, пока мимо не пройдет караван, пастухи или три восточных мудреца? Кроме сапфира, у нее не было при себе ничего – ни провианта, ни воды, ни даже ножа.

Ликующие крики коршунов снова раздались в вышине. Она подняла голову. Сейчас их было уже трое. Падалыцики созывали гостей на пир.

Беатриче в бешенстве вскочила. «Не дождетесь! После всего, что мне пришлось пережить, я не собираюсь стать вашей добычей».

Отряхнув пыль с одежды, она повязала голову платком, чтобы защититься от солнца, и достала из внутреннего кармана одежды сапфир.

Искрясь голубым светом, он светился так ярко, что глазам стало больно. Она закрыла глаза рукой, а когда вновь их открыла, то заметила в нескольких метpax от себя святящееся голубое пятно, напоминающее по форме перст. Сначала она решила, что ей почудилось. Потом ей пришло в голову, что пятно – следствие преломления лучей в камне. И все же во всем этом было нечто странное. Она сообразила, что при таком положении солнца отблеск должен падать позади нее, а не впереди. Может, это знак? Чушь! Такое может быть только в сказках и легендах, ну в крайнем случае – в докладах эзотериков. Беатриче попробовала направлять сапфир то в одну, то в другую сторону. Невероятно! Голубой перст виделся то ярче, то приглушеннее; он становился то короче, то длиннее, независимо от того, под каким углом падали на поверхность камня лучи солнца. Но голубой перст, окутанный облаком пыли, указывал одно и то же направление. Беатриче пыталась найти этому логическое объяснение, но вскоре поняла тщетность своих попыток. Известными ей физическими формулами такое явление объяснить было невозможно. Значит, это знак. Некая таинственная высшая сила заботилась о ней, указывая, куда идти.

Беатриче больше не сомневалась. Она двинулась в путь, полная уверенности, что идет в правильном направлении. Какой бы длинной ни была дорога, в конце концов она обязательно встретится с Мишель.

– Мой господин, – слуга сделал низкий поклон, – простите, что помешал. Я не хотел беспокоить вас перед обеденной молитвой, но там, за дверью, какой-то нищий просит его впустить. Не так давно вы приказали, чтобы я проводил к вам всех, кто будет нуждаться в помощи.

– Знаю, – отвечал Хасан. Он усмехнулся по себя: слуга, конечно, думает, что господин следует заповеди Аллаха – помогать нуждающимся. Откуда ему может быть известно, что на самом деле он ждет гонца, переодетого нищим. – Введи сюда несчастного. Пусть скажет, зачем пришел.

Поклонившись, слуга исчез. Хасан обернулся и выглянул в окно. Невдалеке виднелась мечеть, величественно возвышаясь над крышами Газны. Стройные колонны минарета, словно указующие персты, устремились к небесам, напоминая верующим, куда должны быть направлены их помыслы и сердца. В том, что из его окна открывался вид на золотые купола мечети, он видел божий знак. Сейчас Хасан неотрывно смотрел на них – в надежде получить ответ на мучивший его вопрос. На его глаза навернулись слезы. Он с трудом справлялся с нахлынувшими на него чувствами. Неужели это священное сокровище невиданной красоты, которое мог создать лишь всемогущий Аллах в его бесконечной доброте к верующим, наконец найдено? И спустя несколько мгновений он сможет дотронуться до него своей рукой? А вдруг это не гонец, которого он так долго ждет? Что, если обыкновенный попрошайка? В таком случае он все равно пожертвует ему золотую монету, как того требует всемилостивейший Аллах.

Хасан, потупив взор, быстрыми шагами направился в сторону гостя.

– Господин, – раздался вдруг голос слуги.

Хасан поднял глаза и остановился. В нескольких шагах от себя в сиянии ярких световых отблесков он разглядел фигуру человека, одетого в жалкие лохмотья. По всей видимости, это был монах. Его глаза горели священным огнем. Неужели это знак?

– Салам, – приветствовал гостя Хасан. Цвет мебели и подушек вокруг него внезапно изменился. Будь он человеком без воображения, он бы не на шутку встревожился. Но Хасан вырос в пустыне и понимал, что это следствие слишком долгого пребывания на солнце. Закрыв глаза, он дал им успокоиться, а когда снова открыл их, зрение вернулось к нему в прежних красках. Нищий был совсем юнцом, почти ребенком – худой, бледный и безбородый. Но в его темных, почти черных, глазах горел священный огонь, который Хасан видел только у членов его братства. В тот же миг он понял, что камень по-прежнему не найден. Осман никогда бы не рискнул послать к нему мальчишку с камнем Фатимы.

– Тебе нужно срочно сменить одежду, – сказал Хасан, открывая ларец, в котором всегда держал несколько золотых динаров. – Ты, верно, проголодался? Слуга проводит тебя на кухню.

Юноша взял золотую монету и так посмотрел на нее, словно Хасан вместо золота дал ему косточку от хурмы.

– Вы очень добры и великодушны, господин. Да благословит вас Аллах и дарует вам здоровье и долгие годы жизни. Но я не могу принять ваше приглашение. – Юноша поднял голову и посмотрел на Хасана. – Голубь летит к горе.

Хасан улыбнулся. Он не ошибся. Юноша был одним из «них».

– И возвратится с оливковой ветвью, – ответил он и повернулся к слуге. – Я очень проголодался. Приготовь мне немного кунжутной пасты с медом, как ты это умеешь. – Он подождал, когда слуга уйдет. – Говори, мальчик.

– Простите, господин, что обременяю вас своим присутствием. Меня послал к вам магистр Осман. Вот его послание. Это срочно.

Юноша достал из спрятанного в лохмотьях кармана кусок пергамента и протянул Хасану. Тот бережно развернул его и стал читать. Там было всего несколько строк.

– Надеюсь, я принес вам добрые вести, – сказал юноша, теребя в руках потрепанную феску.

Хасан вздохнул.

– К сожалению, нет. – Он с трудом сдерживал слезы. В письме сообщалось, что кочевнику удалось ускользнуть от них – с девчонкой и, разумеется, с камнем. К тому же бесследно исчезли четверо их собратьев. Сапфир по-прежнему в руках неверных. – Как твое имя, сын мой?

– Мустафа, господин, – ответил юноша, переминаясь с ноги на ногу.

– По всей видимости, доблестные воины погибли. Они были из тех, кто не задумываясь отдавали свои жизни во имя Аллаха. Теперь поговорим о нас.

– Что я должен делать? – спросил Мустафа, не медля ни минуты. – Приказывайте, и я исполню любое ваше поручение. Если понадобится убить злодеев, я сделаю это, даже если придется поплатиться жизнью. Я готов.

– Да вознаградит тебя Аллах за твою преданность! У меня есть для тебя великая задача. Но не сейчас. А теперь ступай к слуге. Пусть он даст тебе что-нибудь поесть. Потом хорошенько вымойся. А я тем временем напишу письмо Осману. Его нужно передать как можно скорее. Пока это моя единственная просьба.

Юноша низко поклонился.

– Благодарю за оказанное доверие, господин. Я буду молить Аллаха за вас. Обещаю, что вы не разочаруетесь во мне.

– Пока твое сердце наполнено преданностью и ты строго следуешь заповедям Корана, ты всегда будешь оправдывать мое доверие. – Он положил руку на голову юнца. – Да благословит Аллах каждый твой шаг. А сейчас иди. Нужно спешить.

Когда юноша удалился, Хасан сел за стол. Шкатулка из эбенового дерева, в которой он хранил письменные принадлежности, не отличалась изысканностью, как и вся обстановка его комнаты. Иногда собратья подшучивали над ним, называя его аскетом или монахом. Они считали, что он с излишним усердием выполняет заповедь о воздержании. Аллах дает богатство, чтобы пользоваться им, а не отказываться от жизненных благ. Но у Хасана было свое мнение. Служа Аллаху, считал он, нельзя переусердствовать. Все или ничего! И он – еще мальчиком – избрал первое.

Обмакнув перо в чернильницу, Хасан начал писать. Это были несколько поспешных строк. Осману поручалось срочно отыскать следы исчезнувших братьев. Ясно одно: по этим следам они найдут девчонку. А где она – там и камень Фатимы. В конце он приписал еще одну строку – для Османа: взять под опеку юного Мустафу и воспитать его в надлежащем духе. У мальчишки пылкая душа. Из него можно вылепить верного бойца. На таких, как он, можно всегда рассчитывать.

Хасан насыпал горсть песка на лист, чтобы высохли чернила, затем стряхнул. Аккуратно свернул пергамент, запечатал сургучом и поставил свою печать. Он принадлежал к древнему богатому роду, давшему не одного правителя страны. Но будь он даже старшим сыном в семье, отказался бы стать преемником отца. Он мечтал о другом – создать империю, которая бы стояла веками, может быть, вечно. Поэтому его печать была краткой: «Велик Аллах!»

Он встал и подошел к окну. Солнце переместилось по небосклону, отбрасывая мягкий свет на золотые купола мечети. Он не слепил глаза. Хасан заметил, как на балкон мечети вышел муэдзин и, развернув молельный коврик, опустился на колени. Голос муэдзина плыл над крышами Газны, и Хасан молился за своих четверых собратьев. Он знал, что можно было не беспокоиться о спасении их душ – они в любое время готовы были расстаться с жизнью. Но среди тех, кто гнался за кочевником и девчонкой, был его родной брат Нураддин – единственный, кто внял призыву Аллаха и добровольно, всей душой последовал его примеру. Если он погиб, как все объяснить отцу?

Уже несколько дней Беатриче находилась в пути, но ей казалось, что она не сдвинулась ни на шаг. Несмотря на то, что она вставала с первыми лучами солнца и шла до тех пор, пока кроваво-красный шар не садился за горизонт, в пейзаже, окружающем ее, ничего не менялось. Все та же унылая картина – колючки, пыль, выгоревшая на солнце сухая растительность, шелестящая на знойном ветру, как алюминиевая фольга. Одежда немного защищала от палящего солнца, но одолевали голод и невыносимая жажда. Язык прилипал к гортани, губы иссохли и потрескались, а воображение рисовало ей бокалы, наполненные прохладительными напитками, и источники с чистой ключевой водой. Она поклялась, что больше никогда не выйдет из дому, не захватив с собой бутылочку с водой. Разумеется, если когда-нибудь выберется из этого бесконечного странствия по пыльному аду. Беатриче пыталась утолить голод, жуя какие-то сухие жесткие растения, по вкусу напоминающие спички. Как-то раз она поймала жука с блестящими черными крыльями, похожего на скарабея, и ей вдруг вспомнились слова одного гамбургского кулинара из известной телепередачи, специалиста в искусстве выживания: он называл насекомых носителями белка. Однако, продержав около часа бедное насекомое в руке, чувствуя, как оно щекочет ей лапками ладонь, в конце концов отпустила на свободу. Может быть, из жалости к единственному живому существу во всей этой бескрайней пустыне, а может, голод еще не достиг своего предела. Глядя, как жук быстро убегает от нее и зарывается в песок, Беатриче вдруг подумала, что поступила, пожалуй, опрометчиво, отказавшись от порции белка.

Лишь поздно вечером, когда солнце зашло за горизонт и наступила темнота, она сделала привал. Беатриче не утруждала себя поисками места для ночлега. Она свалилась на пыльную землю прямо там, где застигли ее сумерки, съежилась в комок, дрожа от холода и укрывшись дорожным плащом. Но это не помогало: она мерзла так сильно, что стучали зубы. Она, конечно, слышала о резких перепадах ночной и дневной температур в пустынных регионах, но не представляла себе, что это в действительности такое. Беатриче думала, что речь идет о субъективном ощущении ночного холода по сравнению с палящей дневной жарой. Иногда она пробуждалась ночью от беспокойного сна; ей казалось, что пар от ее дыхания застывает на одежде кристалликами льда.

День ото дня становилось все труднее вставать по утрам и продолжать путь. Несмотря на толстые подошвы сапог, она чувствовала все камни, на которые наступала. На ступнях образовались огромные кровавые мозоли, и каждый шаг давался с болью, словно она шла по раскаленным углям. Не раз Беатриче была близка к тому, чтобы рухнуть на месте и обреченно ждать своей участи. Но этого она не могла себе позволить. Как только она закрывала глаза, сразу видела Мишель: как та лежит в детской клинике, в отделении интенсивной терапии, в окружении пищащих мониторов, погруженная в глубокий сон. Малышка не выйдет из этого сна, пока Беатриче ее не найдет и не вернет домой.

… Коршуны продолжали упорно ее преследовать. Они стали уже привычной частью пейзажа. Своим присутствием они как бы напоминали ей, что в этой местности, кроме нее, есть и другая жизнь. Вечерами, когда Беатриче устраивалась на ночлег, стервятники опускались на землю – с каждым днем все ближе. Самому крупному из них, особенно отвратительному, с налившимися кровью глазами, который, очевидно, был их вожаком, она дала кличку Доктор Майнхофер. Второго, поменьше и пожирнее, окрестила Нухом II. Но больше всего она боялась Зенге – огромного, худого, с иссиня-черным оперением. Казалось, что он прямо сейчас готов начать свой пир, и только авторитет Доктора Майнхофера сдерживает его от того, чтобы вонзиться острыми когтями в еще живое тело в страстном желании отодрать мясо от кости. Беатриче достала камень Фатимы. В который раз она хотела убедиться, что не сбилась с пути. Указующий голубой перст по-прежнему показывал одно и то же направление – на северо-запад.

… Это случилось на шестой день в полдень. Солнце, нещадно паля, стояло в зените. В полуобморочном состоянии, изнывая от жары и жажды, Беатриче, спотыкаясь, двигалась вперед, на северо-запад. Острая боль неожиданно вернула ее к действительности: в левую ногу ей будто всадили ржавый гвоздь. Она вскрикнула, прикусив губу. В небе раздался ликующий крик: три стервятника, опустившись совсем низко, кружили прямо над ее головой, словно возвещая о близком конце. Собрав остаток сил, Беатриче с трудом встала и поковыляла дальше, но через час снова выдохлась. Каждый шаг отдавался нестерпимой болью. Она сняла сапог и ужаснулась увиденным. На ступне была не лопнувшая мозоль, как она думала раньше. Все обстояло гораздо хуже – она напоролась на шип. Он впился глубоко в кожу. Это место покраснело и набухло: до него невозможно было дотронуться.

Превозмогая боль, Беатриче сдавила воспаленную шишку, стараясь выдавить шип. Теперь оставалось ухватить его и выдернуть. Это оказалось нелегким делом: кожа на ее руках огрубела и потрескалась, почти все ногти обломались. Перед глазами все время прыгали круги, и она плохо видела черный кончик занозы. Если бы в этот момент она встретила фею и та пообещала выполнить любое ее желание, Беатриче не раздумывая попросила бы пинцет. В конце концов, промучившись несколько часов, она вытянула из раны двухсантиметровый шип. Затем сжала шишку, чтобы удалить весь гной. Слезы хлынули у нее из глаз, но она даже не вскрикнула, боясь привлечь внимание стервятников. Они так и кружили над ней, подлетая все ближе и ближе, подергивая головами и издавая такой клекот, будто уже делили между собой добычу.

– Кыш, мерзкие твари! – закричала Беатриче, бросая в птиц камнями.

Но сейчас они не улетели, как обычно, а лишь попятились на несколько метров назад, и издали стали наблюдать за ней. Неужто учуяли запах крови и гноя? Да, с такой ногой ей далеко не уйти. Оставалось лишь уповать на чудо.

Оторвав полоску ткани от дорожного плаща, она замотала ногу, моля Бога, чтобы воспаление не перешло на сухожилие или, еще хуже, на кость. Неужто злополучный шип загонит ее в могилу прежде, чем она найдет свою маленькую Мишель? А может, ее преследует злой рок? Беатриче глубоко вздохнула. Конечно, это полная чушь, но в подобных обстоятельствах волей-неволей станешь верить в любых демонов, гномов и даже в самого дьявола.

Между тем стервятники подобрались к ней совсем близко. Их зловещий клекот стоял у нее в ушах. Птицы как будто спорили о чем-то. И Беатриче даже догадывалась о чем. Зенге хотел первым вцепиться в добычу, а Доктор Майнхофер, по-видимому, уговаривал его немного подождать, покуда добыча не испустит последний вздох. Вдруг, словно по мановению волшебной палочки, стервятники подняли головы и разом смолкли. Нух II, расправив крылья, взмыл в небо.

Вернувшись через некоторое время, он будто что-то сообщил двум остальным птицам. Доктор Майнхофер бросил на Беатриче свирепый взгляд, издал злобный крик и вместе с Нухом II поднялся в воздух. Зенге продолжал выжидать. Беатриче не могла избавиться от ощущения, что птица смотрит на нее с ненавистью и злобой. Стервятник издал хриплый клекот, похожий на ругательство, потом расправил крылья и полетел вслед за своими собратьями. Беатриче в изумлении проводила их взглядом. После упорного шестидневного преследования они наконец ее оставили. Но почему?

Ответ не заставил себя ждать. Краем уха она уловила равномерный звук, похожий на глухую барабанную дробь.

Беатриче прислушалась. Ей показалось или это действительно стук копыт? Вдалеке послышалось конское ржание. Наконец, на горизонте замаячили фигуры всадников.

– Эй, там! – во все горло закричала Беатриче, вскочив на ноги и совершенно забыв про боль. Она думала только о том, как привлечь внимание всадников. Страх, что они проскачут мимо, не заметив ее, придал ей силы. Она прыгала на месте, размахивая руками, как ветряная мельница. – Эй, сюда!

Облако пыли поднималось все выше. Беатриче ликовала. Всадники действительно двигались в ее направлении. Ее вдруг охватили сомнения: кого могло занести в этот ад по доброй воле? Но на раздумья времени не осталось: всадники были уже совсем рядом.

Мужчины, одетые в широкие дорожные плащи, гордо восседали на своих скакунах. Для защиты от солнца и песка их лица были закрыты платками. На Беатриче с недоверием смотрели четыре пары темных глаз, как бы вопрошая: кто перед ними – человек или призрак?

– Салам, добрые люди! – Беатриче поклонилась, приложив руку к груди, рту и лбу. Ее язык прилип к гортани. Она так хрипела, что боялась оказаться непонятой. – Да благословит вас Аллах за вашу доброту и милосердие. Я уже потеряла всякую надежду на спасение.

Один из путников снял повязку, из-под которой открылось молодое красивое лицо. Беатриче могла поклясться, что глаза были накрашены сурьмой.

– Какими судьбами сюда, в пустыню, занесло женщину, совсем одну? – спросил он, оглядывая Беатриче скептическим взглядом.

– Я должна пересечь пустыню, чтобы…

– Куда ты держишь путь, женщина? – перебил ее другой всадник. Его голос звучал глухо и брюзгливо.

– Я иду на северо-запад, там должен быть оазис, – не задумываясь, выпалила она первое, что пришло ей в голову. – Моя родственница на днях выходит замуж.

– Так ты направляешься на свадьбу в Кум? – изумился третий. Голос был юношеский, почти детский, и Беатриче невольно представила под повязкой невинное лицо подростка. – И мы туда же!

– Помалкивай, Асим! – прикрикнул на него тот, кто первым заговорил с Беатриче. – Не слушай его, женщина. Мой брат иногда несет вздор. Ответь, почему ты странствуешь одна? И где твоя лошадь?

– Я шла в караване с купцами, которые согласились проводить меня до оазиса. Мне и в голову не могло прийти, что эти дружественные на вид люди окажутся подлыми обманщиками. Однажды утром, проснувшись, я обнаружила, что они меня бросили, прихватив мою лошадь, а вместе с ней и вьючного мула – с водой, провиантом, одеждой, украшениями и свадебными подарками. – Беатриче удивлялась, как гладко это вранье слетало у нее с уст. – Сначала я роптала на судьбу, ждала спасения, а потом собралась с духом и решила продолжить свой путь в надежде, что Аллах не оставит меня. И вот я перед вами, благородные господа, всецело отданная на вашу милость и сострадание.

Она снова поклонилась.

– Как долго ты странствуешь одна? – спросил их предводитель. Его голос заметно смягчился.

– Точно не знаю, господин, но думаю, дней пять или шесть, – ответила Беатриче. – Мои силы почти иссякли. Боюсь, если бы вы не нашли меня сегодня, меня бы уже растерзали стервятники.

Путники, обменявшись короткими взглядами, кивнули.

– Мы видели их по дороге, – сказал главный, спускаясь с лошади. Беатриче, заметив привязанный к седлу бурдюк, впилась в него жадным взглядом.

И тут услышала:

– Пей.

У нее выступили на глазах слезы. Она не могла себе представить, что вид этого простого, обтянутого козлиной кожей бурдюка мог вызвать в ней такую бурную радость. Беатриче благоговейно провела рукой по короткошерстному меху, благодаря небо за данное счастье. Этот литр воды ей сейчас был дороже всех духов от Картье.

«Не торопись», – уговаривала себя Беатриче, отпивая маленькими глотками. Кому, как не ей, известно, что при таком обезвоживании нельзя пить слишком большое количество воды. Но каких усилий воли стоило ей соблюсти это правило!

Мужчины пристально за ней наблюдали. Наконец, предводитель взял у нее флягу и смерил ее долгим взглядом. Кажется, она выдержала экзамен: ей поверили.

– Тебе действительно повезло: обычно в Кум мы добираемся другой дорогой, – сказал он, прилаживая бурдюк к седлу. – Садись на лошадь позади Асима. Мы довезем тебя до Кума. – Он помог ей взобраться. – Кстати, меня зовут Малек.

– А меня – Зекирех, – не задумываясь представилась Беатриче. Она решила не называть свое настоящее имя.

– Ты удержишься в седле? – участливо спросил Асим. – Или настолько ослабела, что…

Беатриче вздохнула:

– Я хочу только одного – выбраться наконец из этой пустыни. И ради этого готова скакать хоть на край света.

Асим рассмеялся. Это был радостный, искренний детский смех.

– Твое желание скоро исполнится, – сказал он. – К вечеру мы будем в Куме.

И, пришпорив лошадь, он поскакал вслед за другими всадниками.

… Небо озарилось багрянцем, когда перед ними открылся вид города. Попридержав лошадей, они любовались домами в окружении зеленых деревьев, которые вдруг появились посреди пустыни. У Беатриче от восторга захватило дух. Ничего подобного ей еще не приходилось видеть.

– Вперед! – скомандовал Малек. Он издал гортанный крик.

– Почему вы так торопитесь в Кум? – удивилась Беатриче.

Асим улыбнулся.

– Я думал, ты знаешь. Мы едем на свадьбу. Мой брат сгорает от нетерпения увидеть Ясмину, свою невесту, с которой обручен уже десять лет. Завтра, когда взойдет солнце, Ясмина наконец станет его женой. – И Асим сильно пришпорил лошадь.

Вскоре они достигли оазиса.

Это было чудесное место. Тенистые деревья гнулись под тяжестью плодов – благоуханных персиков, золотисто-желтых яблок и ярко-красных вишен. Цветы, названия которых Беатриче даже не знала, пестрели всеми цветами радуги. Белые стены домов и изгороди были увиты жасмином, источавшим тонкий аромат. В лучах заходящего солнца многоцветье высветилось еще ярче. От созерцания этого великолепия у Беатриче выступили слезы: она словно воскресла из мертвых. Где-то совсем рядом блеяли козы и овцы, кудахтали куры, смеялись люди, звучал детский смех. Жизнь била ключом. Какой контраст с тем адом, из которого она наконец вырвалась! Беатриче не верила своим глазам. Она выдержала! Пустыня осталась позади.

Они подъехали к озеру. На противоположном берегу высилось сооружение, похожее на египетский храм. По воде скользили небольшие плоские лодочки. С деревьев разливались ночные трели птиц, бабочки порхали с одного цветка на другой. Беатриче чувствовала себя инопланетянкой, впервые оказавшейся на Земле. Как удивительна природа – только что они ехали по бесплодной пустыне, и вот теперь, в нескольких шагах от этого ада, – цветущий, благоуханный сад! Какое чудо! Наверное, так выглядит рай. Беатриче отметила про себя отсутствие всяких следов технического прогресса. Ни электрических проводов, ни трансформаторов, ни автомобилей. Не слышно даже шума моторов. Судя по всему, она снова оказалась в Средневековье.

– Приехали! – радостно известил Асим и, сдернув с лица повязку, проворно соскочил с лошади. – Вон там, впереди, дом отца Ясмины. Поскольку ты ее родственница, то будешь жить у них. А мы с Малеком, Муратом и Кемалем разместимся по соседству – в доме дяди Ясмины.

Он протянул руки, чтобы помочь Беатриче спуститься с лошади. Едва ступив на землю, она вскрикнула от боли. Ее нога распухла и была похожа на бесформенный кусок мяса. Она не могла даже стоять.

– Что случилось? – встревожился Асим.

– Моя нога! – простонала Беатриче, опираясь на лошадь. – В пустыне я напоролась на шип и поранила ее.

– Подожди, Зекирех. Я приведу слугу, чтобы он донес тебя. – И Асим быстро помчался в направлении освещенного дома.

Со смешанными чувствами Беатриче смотрела ему вслед. На душе у нее скребли кошки. Рано или поздно обман раскроется. Ясмина и ее родители быстро сообразят, что она им совсем не родственница, и уличат ее во лжи. Что же делать? Признаться во всем и отдать себя на произвол судьбы, в надежде, что к ней проявят великодушие? И что дальше? В лучшем случае, ее с позором выгонят. Но это маловероятно. Скорее всего, упекут в темницу, отрубят руки или забьют камнями… По законам ислама за любое самое малое преступление полагалось драконовское наказание.

Ее обуял страх. А если сбежать, где-нибудь спрятаться, пока не поздно? Но не успев продумать этот вариант, Беатриче тут же отмела мысль о побеге. С ее больной ногой о бегстве не могло быть и речи. Она не пройдет и ста метров, как ее схватят. И тогда пощады не жди! К тому же было слишком поздно – Асим возвращался, таща за собой широкоплечего верзилу. Беатриче схватилась за кошелек, где лежал камень Фатимы, и загадала желание – чтобы волшебный сапфир сделал ее невидимкой.

– Эй, Зекирех! – размахивая руками, радостно кричал Асим. Он и не догадывался, что сейчас происходило в душе Беатриче. – А вот и я. Привел к тебе пару могучих рук. Быстрее ветра они донесут тебя до дома.

Беатриче пыталась изобразить на лице радость. «Носильщик» оказался молодым парнем огромного роста. Настоящий «мистер Вселенная». Беатриче даже поперхнулась: его накачанные мышцы не были результатом изнурительных тренировок, приема анаболиков и протеиновых добавок. За этими мускулами стояла природная мощь. Одного щелчка великана было бы достаточно, чтобы сломать ей руку.

Если бы она сейчас была в Гамбурге и работала в рекламном агентстве, то не задумываясь пригласила бы его на кастинг.

– Госпожа, – поклонился великан. Его мышцы так и играли под загорелой кожей. – Доверьтесь мне.

Не дожидаясь ответа, он поднял Беатриче на руки, как пушинку, и направился к дому.

– До завтра, Зекирех! – радостно крикнул ей вслед Асим. – Увидимся на свадьбе.

Но Беатриче пропустила его слова мимо ушей. До дома оставалось метров пятьдесят. Что говорить, когда ее представят хозяевам дома? «Боже, помоги мне упасть в обморок, – молилась Беатриче. – Тогда я, очнувшись, могу разыграть амнезию».

Осталось всего двадцать метров. Через открытую дверь дома виднелся хорошо освещенный внутренний двор. Промелькнули чьи-то тени. Наверное, это слуги. Или сами хозяева, которые спешили встретить «родственницу».

Ее сердце сжалось в комок.

Десять метров…

«Доверься, – шептал ей внутренний голос. – Камень всегда знает, что делает».

Беатриче зажмурилась. Теперь она готова к самому худшему.

Великан переступил порог.

«Я верю, верю, верю…»

VI

Открыв глаза, Беатриче поняла, что находится посреди великолепного внутреннего двора с цветущими клумбами и источниками, в которых тихо плескалась вода. Сотни горящих факелов освещали пространство. Кругом сновали слуги с кувшинами и дымящимися горшками, от которых шел такой аппетитный аромат, что у Беатриче потекли слюнки. К ней подошла худенькая женщина небольшого роста, одетая в темное, длинное, до щиколоток, платье.

– Это и есть наша дорогая родственница? – спросила она слугу.

Тот утвердительно кивнул. У Беатриче все сжалось внутри. Началось. Сейчас она скажет, что не знает ее, что никакая она не родственница, а самая обыкновенная лгунья и проходимка, которой надо отрубить руки и вырвать язык…

– Добро пожаловать, Зекирех, – вдруг услышала Беатриче. – Большая радость видеть тебя в нашем доме. Благодарение Аллаху, что ты благополучно добралась, совершив такое далекое путешествие, вовремя подоспев к празднику.

От изумления Беатриче не знала, что и ответить. Она не верила своим ушам.

– Большое спасибо… Но откуда… Я знаю, что… – беспомощно бормотала она.

Но женщина лишь махнула рукой.

– Не надо меня благодарить, дитя мое, – произнесла она, быстро поцеловав Беатриче в обе щеки. – Асим все мне рассказал. Идем. Нима проведет тебя в твою комнату, чтобы ты привела себя в порядок и переоделась. Скоро будет ужин. Уверена, Ясмина тебе обрадуется.

Беатриче силилась понять происходящее. Что это – случай? Везение? А может, камень так изменил наружность, что ее приняли за другую? Беатриче осмотрелась. Повсюду стояли сундуки из благородной древесины, инкрустированные медью и слоновой костью; стены украшали ковры и яркая мозаика. Каков бы ни был источник этих ценностей, одно очевидно: родители Ясмины были очень состоятельными людьми.

Наконец они остановились перед какой-то дверью.

– Пожалуйста, проходи, – открывая дверь, произнесла женщина. – Сейчас я пошлю к тебе девочку, она поможет одеться. Асим рассказал, что проклятые воры оставили тебя ни с чем. – Беатриче кивнула.

Женщина возмущенно сморщила лоб.

– Как можно было так поступить с беспомощной женщиной, которая оказалась в пустыне совершенно одна! Руки бы обрубить таким негодяям! – Она покачала головой и продолжила: – Я велю принести тебе чистую одежду. А сейчас отдыхай, Зекирех. Как только будет готов ужин, слуга придет за тобой.

Не успела Беатриче поблагодарить хозяйку, как та скрылась за дверью.

Комната, в которой находилась Беатриче, была со вкусом обставлена. На полу лежали мягкие ковры, узоры которых радовали глаз. Тут же стояли низкие столики, окруженные подушками. В середине комнаты располагалась широкая, удобная кровать. Беатриче, прихрамывая, направилась к ней и с наслаждением упала на чистую постель. Ей больше не надо валяться на твердой земле, покрытой острыми камнями, наконец она очутилась в мягкой постели с одеялом и подушками, под которыми, возможно, спрятаны мешочки с ароматическими травами – жасмином, мелиссой и цветками апельсина. Но сейчас ей расслабляться нельзя. Надо все хорошенько обдумать, прежде чем идти к столу.

Беатриче с трудом поднялась. Ей нужно тщательно продумать, как себя вести.

Кто была эта женщина? Хозяйка дома? Если да, то как к ней обращаться? Беатриче пыталась вспомнить, как женщины обращались друг к другу в Бухаре. Может быть, называть ее просто «тетей»?

Ее размышления прервал стук в дверь. Вошла маленькая тщедушная девочка, с перекинутыми через плечо полотенцами и свежим бельем: в руках она держала кувшин с горячей водой.

– Госпожа, – кланяясь, проговорила девочка. – Хозяйка приказала мне помочь вам помыться и одеться.

Беатриче приветливо ей улыбнулась. Она знала, что юные служанки, как правило, робкие и запутанные существа, для которых доброе слово и приветливая улыбка дороже всего на свете.

– Благодарю тебя. – Беатриче принялась снимать с себя дорожную одежду. – Не могла бы ты подать мне теплой воды, флакончик мирры и чистые полотенца для ног?

– Конечно, госпожа, – сказала девочка. – Я еще принесла баночку с мазью из козьего жира, чтобы вы смазали раны на ногах.

И девочка принялась осторожно стягивать с нее сапоги.

Пока служанка помогала ей мыться и одеваться, Беатриче вспоминала время, проведенное в Бухаре. Тогда она долго не могла привыкнуть к постоянному присутствию прислуги, которая выполняла за нее любую, даже самую незначительную работу. Ее не покидало ощущение, что на нее надели смирительную рубашку. Она не разделяла пренебрежительного отношения остальных женщин в гареме к слугам, которых те считали чем-то неодушевленным, лишенным каких бы то ни было чувств.

Беатриче оглядела себя. Длинное платье из легкой шерсти светло-голубого цвета ей очень шло. На перебинтованных ногах были надеты мягкие, вышитые разноцветным шелком и отороченные овечьим мехом войлочные туфли. Девочка принялась расчесывать ее волосы, украшая их изящными гребнями из перламутра, когда раздался стук в дверь. Она выглянула, скороговоркой кому-то сказала несколько слов и вернулась к Беатриче.

– Это Нима, госпожа. Он проведет вас в торжественную залу. Ужин в честь молодой госпожи Ясмины скоро начнется.

– А много ли будет гостей за ужином? – как бы между прочим поинтересовалась Беатриче.

– О да, госпожа, – улыбнулась девочка. – Приглашены все жительницы Кума и родственницы семьи невесты. И даже мы, служанки, работающие в доме, сможем участвовать в торжествах в честь молодой хозяйки. Сегодня ее прощальный ужин.

– Прощальный? – Беатриче почувствовала облегчение. Если там будет много гостей, может быть, ей удастся затеряться среди них, не привлекая к себе внимания.

– Да, это будет прощание с юностью, с домом, где Ясмина родилась и выросла. Завтра, как только взойдет солнце, состоится свадьба. А сразу после нее молодые покинут Кум. Они отправятся на его родину – в далекий город Газна. – Она всхлипнула. – Простите, госпожа, – пролепетала она, утирая слезы. – Я знаю, мне надо радоваться за Ясмину. Ведь свадьба, как и рождение сына, – самые главные события в жизни женщины. И все-таки… Мне будет не хватать нашей молодой госпожи. Нам всем будет ее не хватать…

Беатриче невольно сморщила лоб. Ей на ум пришли сотни других вещей, помимо свадьбы и рождения сына, которые могли создать полноту жизни и придать ей смысл, но она промолчала. Сейчас был не самый подходящий момент, чтобы пускаться со служанкой в дискуссию на тему «Роль женщины в современном обществе». Здесь был Восток. Маленькая служанка мало бы что поняла.

«В глазах этой девочки я выгляжу неудачницей по всем статьям, – подумала Беатриче с легкой иронией. – Жизнь прошла мимо. Кроме дочери у меня никого нет, замужем я не была. Мое существование бездарно и бессмысленно».

Девочка тем временем воткнула последний гребешок, с удовлетворением глядя на свое творение. Затем протянула Беатриче платок из темно-синей шерсти – такой большой, что в него можно было завернуться целиком. По всей видимости, он выполнял роль чадры.

Беатриче с трудом дошла до двери, где ее терпеливо ждал слуга. Он осторожно взял ее на руки.

– Тебя зовут Нима? – поинтересовалась Беатриче.

– Да, госпожа.

– Могу я попросить тебя об одной услуге, Нима?

– Да, госпожа. – Он внимательно посмотрел на нее своими карими глазами.

– Перед тем как войти в зал, поставь меня на ноги, – попросила Беатриче. – Я не хочу, чтобы меня вносили на руках, как парализованную старуху. Я хочу войти в зал своими ногами.

– Как пожелаете, госпожа. – Он ответил таким тоном, словно ему было все равно – нести ее до зала или через всю пустыню.

Беатриче хорошо знала женскую психологию. Если ее внесет в зал этот молодой, красивый атлет – это привлечет всеобщее внимание. Все будут следить за каждым его шагом, перешептываться, невольно обратив взоры и на нее. А этого ни в коем случае нельзя допустить. Чем меньше она привлечет к себе внимания, тем лучше.

Нима сдержал слово. Оставшиеся метры она, превозмогая дикую боль, проделала сама. Стиснув зубы, она благодарила Бога, что ее никто не видел. Сейчас она надвинет на лицо платок и поищет в зале укромное местечко, которое не покинет, пока трапеза не закончится.

Едва войдя в дверь, она застыла в изумлении. В зале находились не менее двухсот женщин. Все они были одеты в праздничные одеяния. В свете многочисленных ламп сверкали жемчуга, драгоценные камни, золото и перламутр. Женщины переговаривались между собой, смеялись, выкрикивали приветствия, бросая критические или завистливые взгляды по сторонам. Ни на одной из них не было паранджи.

Еще больше, чем отсутствие паранджи, Беатриче смутило то, как гости были рассажены. В отличие от арабских обычаев, когда в помещении в произвольном порядке расставлялись низкие столики, за которыми гости устраивались небольшими группами, здесь столы образовывали два больших круга: в одном их них сидели пожилые женщины, в другом – молодые. Каждая гостья располагалась лицом к центру круга, где на возвышениях, устланных коврами и подушками, восседали хозяйки дома.

К Беатриче подскочила девушка; она подвела ее к кругу, где находились молодые женщины, и та бессильно опустилась на подушку.

«Ну все, конец!» – промелькнула у нее мысль.

Но Ясмина, казалось, не обратила на Беатриче никакого внимания. Она была похожа на принцессу из сказочных голливудских фильмов 50-х годов. Беатриче воодушевилась. Даст бог, все обойдется. Вряд ли Ясмина сможет запомнить всех присутствующих женщин.

Слуги внесли блюда. На медных подносах и тарелках были искусно уложены нарезанные ломтями куски мяса, украшенные маслинами; сыр и хлеб; колбасы, источали запахи баранины и чеснока. Беатриче украдкой наблюдала за женщинами, сидевшими слева и справа от нее.

Молодые худощавые девушки так жадно поглощали еду, словно только что вернулись из странствия по пустыне. Их манеры не отличались изысканностью, характерной для девушек из хороших семейств, и Беатриче сделала вывод, что сидит за столом вместе со служанками.

«Тем лучше, – с удовлетворением решила она, протянув руку за фаршированной козьим сыром маслиной величиной с куриное яйцо. Чем больше они едят, тем меньше будут разговаривать и задавать дурацкие вопросы».

Беатриче совершенно успокоилась. Она обратила внимание, что их обслуживают в основном рослые молодые мужчины, а присутствующие здесь женщины даже не помышляют, как это положено в иных обстоятельствах, закрыть лица чадрой. Ясмина сегодня в последний раз могла открыто смотреть на других мужчин.

– Как твое имя?

Ясный, спокойный голос отвлек Беатриче от ее мыслей. Она подняла глаза, вдруг осознав, что к ней обращается Ясмина. Казалось, в этот момент вдруг стихли все разговоры. Беатриче чувствовала себя так, словно везде погас свет – остался лишь прожектор, направленный прямо на нее.

Ее бросало то в жар, то в холод. Она почувствовала, что краснеет. Началось… Сейчас все выплывет наружу. Ее с позором выгонят, а потом…

– Меня зовут Зекирех, – ответила Беатриче, стараясь унять волнение.

– Ах да, конечно, Зекирех. – На лице Ясмины появилась легкая усмешка. – Моя дорогая родственница, которая совершила длинный и трудный путь, чтобы разделить со мной радость в день моей свадьбы. Мне рассказали о твоем путешествии через пустыню. Прости, что не сразу узнала тебя.

Ясмина поклонилась, приложив руку ко рту и лбу, и улыбнулась. Однако ее глаза смотрели на Беатриче пристально и изучающе. Казалось, от них невозможно было ничего утаить. По всей видимости, Ясмина поняла, что она никакая не родственница. Но почему тогда не поднимает тревогу? Почему не приказывает слугам вышвырнуть ее из зала и заковать в кандалы? Или решила отложить это на другой, особый случай?

Остаток вечера для Беатриче был лишен всякого удовольствия. Она совсем не прикоснулась к еде, оставив нетронутой даже тарелку со сладостями: печеньем, пахнущим миндалем и медом, розовыми лепестками и корицей, блинчиками с сиропом и спелыми персиками. Она почти не замечала танцовщиц, которые под улюлюканье, хлопки и заливистый смех совершали весьма фривольные телодвижения. Она пыталась понять, как поступит с ней Ясмина и что ей самой предпринять в свою защиту. Каждый раз, когда Беатриче поднимала глаза, она встречала на себе ясный взгляд Ясмины.

Ужин подошел к концу. К счастью, гости поднялись разом, так что Беатриче смешалась с толпой и незаметно покинула зал. С большим трудом она добралась до своей комнаты, беспрестанно оглядываясь, не следит ли кто за ней. Но все обошлось.

Была уже поздняя ночь. Беатриче лежала в постели, но сон не шел к ней. Разглядывая на белом потолке пляшущие тени, отбрасываемые сальной лампой, она думала о Ясмине. Беатриче не сомневалась в том, что та ее раскусила. Но почему ничего не сказала за ужином? Почему не позвала слуг?

Неожиданно дверь отворилась. На пороге возникла фигура, облаченная в длинное белое одеяние. Беатриче интуитивно поняла, что это Ясмина.

По ее тяжелому прерывистому дыханию она поняла, что та медлит, раздумывая, что делать дальше.

– Ты не спишь? – довольно резко спросила Ясмина.

Беатриче поднялась. Молодая женщина быстро подошла к ней. Слабый свет лампы освещал ее бледное лицо. В ее руках блеснул кинжал.

Беатриче даже поперхнулась. Но уже в следующий момент страх сменился яростью. Какого черта эта юная нервическая особа изображает из себя героиню? Ее маленькая Мишель сейчас в опасности, и она ни за что не прекратит свои поиски.

– Что тебе нужно? – сухо спросила Беатриче. Она была готова вступить в схватку с Ясминой. – Ты пришла, чтобы зарезать меня?

– Все зависит от тебя, – сквозь зубы процедила Ясмина, сжав рукоятку клинка, словно была готова в любую минуту вонзить его в сердце Беатриче. – Если скажешь правду, я, может быть, даже отпущу тебя.

– Спрашивай, – ответила Беатриче, глядя ей прямо в глаза. – Мне нечего скрывать.

– Кто ты на самом деле? – Ясмина осторожно присела на край кровати, словно перед ней был тигр или кобра. – Только не вздумай морочить мне голову. Я точно знаю, что в нашей семье нет никакой родственницы по имени Зекирех, тем более с такими голубыми глазами и золотистыми волосами. Тебе надо было придумать другую, более правдоподобную историю. А теперь выкладывай все начистоту.

Беатриче на минуту задумалась; она решила рассказать все как есть. С самого начала.

О камне Фатимы. О дочери, которая находилась в бессознательном состоянии – там, у них на родине. О своем утомительном путешествии по пустыне, пока ее наконец не нашли четверо мужчин. Ясмина слушала, не сводя с нее глаз. Казалось, она четко фиксирует каждый жест, каждое мимическое движение Беатриче, как бы проверяя, говорит та правду или лжет.

– …Тогда Асим посадил меня к себе на лошадь, и так я оказалась здесь. – Этими словами Беатриче закончила свой рассказ.

Ясмина некоторое время молчала, нахмурив брови.

– Ты думаешь, я тебе поверила? – спросила она.

Беатриче пожала плечами.

– Я сказала тебе всю правду, как ты и хотела. А верить или не верить – решай сама.

– Предположим, это правда. Почему ты тогда не объяснила Малеку и его братьям все как было? – сверлила глазами Ясмина. – Зачем выдумала эту историю и как последний вор и обманщик проникла в наш дом?

– Это произошло стараниями Асима, – резко возразила ей Беатриче. – Я же хотела только одного – выбраться наконец из этой проклятой пустыни. Меня мучила жажда, я умирала от голода. Над моей головой неустанно кружили стервятники, ждущие моей смерти. Что, по-твоему, я должна была делать в такой ситуации? – Беатриче откинула с лица прядь волос. Уверена, что ни Малек, ни его братья не поверили бы ни единому моему слову, расскажи я им всю правду. Они приняли бы меня за ведьму. Несложно представить, что случилось бы со мной потом.

Глаза Ясмины сузились в щелки.

– А с чего ты взяла, что я должна тебе верить?

Беатриче внимательно посмотрела на нее.

– Не знаю почему, но я уверена, что могу тебе доверять. Думаю, что и ты в глубине души мне веришь. И даже больше – ты знаешь, что я сказала правду.

– Предположим, что так… – Ясмина в задумчивости прошлась по комнате, положила кинжал на край кровати и снова села рядом с Беатриче.

– Как твое настоящее имя, Зекирех? – спросила она. – Кто ты и чем занимаешься?

– Меня зовут Беатриче Хельмер. Я врач, хирург. В своем родном городе я изучала медицину в университете.

От удивления Ясмина вытаращила глаза.

– Ты изучала медицину? На твоей родине женщин допускают в университет?

– Да. И не только в моей стране. Кстати, какой сейчас год?

– 407-й.

Беатриче быстро прикинула в уме: 407-й год по исламскому летосчислению соответствовал примерно 1017-му году по григорианскому календарю. А это значит, что в поисках Мишель она может встретиться с Али – ведь девочка хотела к нему. Али… Как он сейчас выглядит? Нашел ли свое счастье? Женат ли? Наверное, есть дети и… Беатриче вернулась в реальность.

– Через тысячу лет почти во всем мире мужчина и женщина будут иметь равные права на образование и выбор профессии. Кем стать – рабочим, продавцом, врачом или художником, – они будут решать сами.

– Пока об этом можно только мечтать, – заметила Ясмина, глубоко вздохнув. – Могу я взглянуть на волшебный камень?

Беатриче протянула Ясмине драгоценный сапфир. Та долго смотрела на него восхищенным взглядом, потом вернула камень Беатриче.

– Я верю тебе. Ты права. Камень Фатимы… – она покачала головой. – Невероятно! Бесценное сокровище вот так просто лежит на моей ладони. Как в сказке. Вот если бы и меня он мог унести куда-то в другое место и даже в другое время!

Беатриче поняла, что о своей предстоящей свадьбе Ясмина думала без особой радости. Может быть, она любила кого-то другого? А может, просто испытывала страх перед новой жизнью, которая у нее начнется с завтрашнего дня?

– Ты чего-то боишься? – Беатриче положила руку на плечо молодой девушки.

– И да, и нет, – ответила она, перебирая пальцы на коленях. – Я знаю, что должна благодарить Аллаха за выбор, который сделал мой отец. Мы с Малеком почти ровесники. Он из очень состоятельной семьи. Хорош собой – я украдкой видела его из окна. Да и Газна – большой город. Там можно купить даже книги – не то что в Куме.

– А ты любишь Малека?

Ясмина, пораженная, взглянула на Беатриче.

– Я и сама этого не знаю. Да и откуда мне знать, люблю я или нет, если видела его всего один раз, да и то из окна? – Она нахмурилась. – Я даже не знаю, что такое любовь! А ведь он будет моим первым и единственным мужчиной на всю жизнь. Я как молодой птенец, которому обрубили крылья еще до того, как он расправил их в первый раз, чтобы взлететь.

Беатриче молчала. Она хорошо понимала Ясмину. Слишком хорошо. Молодая женщина должна сама определять свою жизнь. Беатриче вспомнила Ямбалу: бедная девушка из гарема эмира в Бухаре рискнула появиться без чадры в присутствии других мужчин и была жестоко наказана. Поэтому Беатриче не хотела ничего советовать Ясмине. Путешествия во времени сделали ее умнее. Ее личные представления о жизненных ценностях вписывались не во все исторические эпохи. Иногда они могли даже действовать как смертельный яд.

– Ясмина, представь на минуту, что явился джинн и исполнил твое желание: ты свободна и можешь делать что душе угодно. Как бы ты распорядилась своей свободой?

Ясмина подняла глаза.

– Я бы уехала из Кума и отправилась путешествовать, – тотчас ответила она, – чтобы поговорить с другими людьми, посмотреть разные страны, а потом написать об этом.

– Написать?

– Да. Я, наверное, не могла бы жить, если бы не писала стихи, любовные и приключенческие истории или сказки. Они повсюду, я вижу их. Они, как спелые плоды, висят на деревьях, пробиваются из земли, словно цветы, лежат, как камни, в пустыне или раковины на берегу моря, и только того и ждут, чтобы их подобрали и записали на бумаге. Я даже во сне вижу свои истории. И я буду писать всю жизнь. Может быть, когда-нибудь я даже вышла бы замуж за Малека – и тоже написала бы об этом историю. – Улыбка вдруг слетела с ее лица. – А сейчас я пишу под одеялом, дрожа от страха, что опрокину чернильницу и она зальет мне простыни. Я всего лишь женщина. А женщины не должны заниматься литературой. Запрещено даже читать стихи великих поэтов. Считается, что вполне достаточно знать Коран. – Она горько усмехнулась. – Отец послал учиться моих братьев, а мне с матерью дозволялось осваивать азы кулинарии на кухне да украшать вышивками одежду братьев.

– Ясмина, может быть, все не так печально и Малек поймет твое увлечение?

Ясмина усмехнулась:

– Малек – мужчина. С чего бы ему быть другим? Когда я выйду замуж, то не смогу распоряжаться собой даже по ночам. Мой муж потребует, чтобы я исполняла свои супружеские обязанности.

Беатриче не знала, что ответить.

– Не почитаешь мне что-нибудь из своих сочинений? Разумеется, если ты не слишком устала: завтра у тебя такой длинный и напряженный день.

Ясмина уставилась на Беатриче широко раскрытыми глазами.

– Ты в самом деле хочешь?..

– Ну конечно! Мне не терпится услышать хотя бы одну из твоих историй.

– О, я… – Ясмина спрыгнула с кровати. – Я сейчас!

Спустя мгновение она появилась с ворохом бумаг, которые взволнованно стала раскладывать на постели. Ее лицо сияло от радости.

– Вот только не знаю… – Ясмина смутилась. – Я… Ты знаешь… ведь ты… ты первый человек, которому я открылась. Я всегда держала это в тайне. Ты первая, кому я буду читать и…

– Ну же, смелее, – Беатриче ободряюще ей улыбнулась.

– Обещай, что откровенно скажешь, что думаешь об этом. Я с радостью исправлю все ошибки и… – Она перебирала бумаги, нервно покусывая нижнюю губу. – С чего начать? Ах, наверное, с этого.

Ясмина взяла в руки лист, на котором, как заметила Беатриче, было всего несколько строк, откашлялась и тихим голосом начала читать.

Уже с первых строк Беатриче унеслась куда-то вдаль. В ее фантазиях возникло чудесное озеро, солнце, заходящее за горизонт, легкая рябь на водной глади и рыбаки в лодках. Это было одно из самых прекрасных стихотворений, которые она когда-либо слышала. Беатриче попросила Ясмину почитать еще. И та читала до тех пор, пока в окне не забрезжили первые лучи солнца, возвестив о начале нового дня. И лишь когда птицы завели свою утреннюю песню, Ясмина отложила листки и выглянула в окно.

– Ясмина, – тихо сказала Беатриче, нарушая тишину. – Аллах наградил тебя редким даром. Но это не только дар, это твой долг. Твои истории и стихи должны услышать люди. Они дадут им радость и утешение.

Ясмина повернулась к Беатриче, и та увидела слезы в ее глазах.

– Но как я могу это сделать? – Она с отчаянием тряхнула головой. – Я всего-навсего женщина.

– Я знаю: тебе будет труднее, чем другим. Но ты не должна сдаваться. Аллах не ошибается. – Беатриче улыбнулась. – Обещаю подумать. Может быть, мне в голову придет хорошая идея.

– Я рада, что камень привел тебя сюда, – Ясмина обняла Беатриче. – Ты первый человек, кому я доверилась и кто меня понял. И я бы хотела, чтобы на моей свадьбе ты сидела рядом со мной – как моя родственница Зекирех.

VII

Беатриче стояла у окна в своей комнате. Отсюда открывался чудесный вид на озеро. В его тихой глади, как в зеркале, отражались звезды и бледно-голубое утреннее небо. Над водой поднимался легкий туман, словно тончайшая пелена, обволакивающий контуры священной гробницы на противоположном берегу озера. Где начинался горизонт и заканчивалась водная гладь? Где сон, а где реальность? Гробница, которая накануне вечером лежала перед ней как на ладони, теперь, казалось, парила в облаках, словно сказочный замок.

Беатриче с грустью вспомнила о чудесном летнем дворике Хубилай-хана в Шангду, где провела несколько недель во время второго фантастического путешествия во времени. Древний город стал легендой, пристанищем эльфов, фей и героических личностей, которых не было в живых. Одним из них был Джинким…

Через закрытую дверь раздались возбужденные голоса слуг. Несмотря на ранний час, они сновали по дому, как переполошившиеся куры. Кроме облачения членов семьи и гостей они должны были выполнить сбивчивые, иногда противоречащие друг другу указания хозяйки дома. Ее голос гудел по всему дому, как испорченный сигнал тревоги. Шли последние приготовления к предстоящей свадьбе. Даже домашних животных – ослов, баранов, кур и кошек – почистили и принарядили. По всей вероятности, Ясмину уже одели в платье невесты, украсив ее головку свадебной вуалью. «Свадьба», «брак», «семья» – эти обычные слова, которые мы произносим, не придавая им особого значения, наполнились вдруг в сознании Беатриче каким-то неприятным, даже болезненным смыслом. Она спрашивала себя, а хотела бы она сама сочетаться браком с человеком, с которым бы провела потом всю жизнь? Но тут же разозлилась на себя. Чего ей не хватает, чтобы считать себя счастливой? У нее любимая работа, собственный дом, друзья, среди которых немало мужчин. У нее есть даже дочь. Эти старые предрассудки о том, что женщина мечтает только о благополучной семье, на самом деле изжили себя. Но, несмотря на это, она вдруг почувствовала себя одинокой и никому не нужной.

Беатриче прогнала эти невеселые мысли и задумалась о Ясмине. Как ей помочь? Удастся ли что-нибудь опубликовать? Она вдруг поймала себя на мысли, что почти забыла о своих проблемах. Невероятно, но в последнюю ночь она даже не вспомнила о Мишель, полностью погрузившись в свою сегодняшнюю жизнь.

«Вместо того чтобы разыгрывать из себя меценатку юной арабской поэтессы, лучше бы подумала о своих близких», – с горечью размышляла Беатриче.

Она плохая мать – поэтому камень увел у нее дочь. Нет, нет! Как она может так думать? Она любила Мишель. Они часто играли вместе, пели, танцевали, дурачились, ласкали друг друга, готовили еду. Каждую свободную минуту она проводила с дочкой.

Беатриче вдруг стало тяжело на сердце. Где сейчас ее Мишель? Она жива – Беатриче была в этом уверена. Но как ее найти? Она даже не знала, в ту ли часть света попала, не говоря уже о том, не ошиблась ли со временем.

В эту минуту дверь позади нее отворилась.

– Госпожа, – робко проговорила служанка, – сейчас начнется свадьба, невеста желает вас видеть рядом с собой.

Беатриче кивнула, бросив беглый взгляд из окна. Озеро по-прежнему было спокойным, ровным, как зеркальная гладь. Ей вдруг показалось, что звезды в водном отражении стали похожи на большой сияющий глаз, смотрящий на нее с приветливостью и добротой. Она невольно напряглась. Это был знак.

– Мишель… – У Беатриче перед глазами возникло прелестное личико дочки, обрамленное белокурыми волосами. – Не бойся, малышка. Где бы ты ни была, я найду тебя. Обещаю.

Хасан быстро выпрямился и одним движением свернул молельный коврик. Время утренней молитвы окончилось. Его ждал новый день, полный забот и обязательств, которые ему предстояло выполнить. Пока еще никто не спохватился по поводу исчезновения Нураддина, его младшего брата. Тот вместе с собратьями шел по следу кочевника с девчонкой, замаскировавшись под купца, который якобы держит путь из Газны в Дамаск. Это путешествие могло длиться несколько месяцев. Но Хасан понимал, что неминуемо придет день, когда кто-нибудь из братьев, отец или слуги обязательно спросят, куда пропал Нураддин и почему от него нет вестей. Сейчас судьба дала Хасану передышку. Его старший брат занят приготовлениями к свадьбе, и в этой суматохе все остальное отступило на задний план. Эта суета захватила даже его отца, добропорядочного мусульманина, склонного к уединению и чтению молитв. Нет, пока никто не будет спрашивать о Нураддине. Но как только свадебные страсти улягутся и жизнь войдет в свою привычную колею, посыпятся вопросы.

Хасан отложил коврик в угол комнаты. Осман был его другом и ближайшим поверенным. Их связывали общие мысли, мечты и цели, в них горел один и тот же священный огонь. Он сегодня же пошлет Осману весточку – нужно как можно скорее встретиться и все обсудить. Вместе они найдут решение проблемы – всемилостивейший Аллах подскажет, он всегда им помогал.

В дверь тихо постучали. Хасан прислушался. Это был слуга.

– Простите, господин, что помешал вам, – кланяясь, проговорил он. – Гонец просил незамедлительно вручить это послание вам. Он сказал, что это очень важно.

Слуга протянул Хасану свернутый пергамент.

– Как выглядел гонец? – спросил Хасан, заметив сургучную печать.

– Он был похож на купца, господин. – Слуга снова поклонился. В его глазах промелькнул странный огонек. – Тысяча извинений, господин, за мою неловкость, но я не догадался его удержать, он сразу ушел.

– Ты правильно поступил, – сухо заметил Хасан. Он давно заметил, что слуга каким-то чутьем понимает, что для него хорошо, а что – плохо. – Можешь идти.

Едва за ним захлопнулась дверь, он судорожно сорвал печать с письма, увидев знакомый, удивительно красивый росчерк. Дрожащими руками Хасан развернул свиток.

«Нам необходимо срочно встретиться. Через несколько дней буду в Газне. Все подготовь. Велик Аллах. Осман».

Хорошо, если до прибытия Османа в семье не будут задавать вопросы о Нураддине. А когда его друг явится, он посоветуется с ним, как поступить.

Хасан поднес пергамент к лампе и стал наблюдать, как огонь постепенно превращает его в кучку пепла. Бдительность никогда не помешает. «Великий, всемогущий и всемилостивейший Аллах!»

Это было поистине чудо. Аллах услышал его молитвы еще до того, как он их произнес.

Свадьба была именно такой, какой по восточным сказкам представляла ее Беатриче. Дом и сад были празднично украшены, в фонтанах и источниках плавали сотни лампад, окруженных лепестками роз. Повсюду стоял аромат жасмина и ладана. Приглашенные гости важно расхаживали в праздничных одеяниях – роскошных, расшитых золотом и серебром, – из тяжелого шелка и переливающегося бархата. Флейтисты и красавицы-танцовщицы развлекали гостей. Акробаты жонглировали стеклянными шарами и изрыгали огонь. Сказочно богатый стол ломился от обилия яств, одно вкуснее другого. Когда присутствующих пригласили за стол, оставалось лишь пожалеть об ограниченных возможностях своего желудка. Все веселились от души, смеялись, возбужденно переговариваясь между собой. Дети визжали от восторга, глядя на акробатов, и прятались за танцовщицами. Беатриче была немало удивлена, что женщины и мужчины развлекались вместе. По-видимому, здесь, в пустыне, обычаи были не столь строгими, как в Бухаре.

Единственным человеком, который безучастно наблюдал за происходящим, была невеста. Прекрасная, как сказочная принцесса, Ясмина сидела рядом с супрутом на подушке среди букетов роз, под искусно расшитым балдахином, задумчиво, почти печально, взирая на бурное веселье. Казалось, никто, кроме Беатриче, не замечает этого. Празднование затянулось далеко за полночь.

Не успела Беатриче лечь в постель, как в дверь постучали. Кто-то вошел, даже не дождавшись разрешения. Беатриче нехотя повернулась и натянула одеяло до подбородка. Ей до смерти не хотелось открывать глаза.

Но кто-то настойчиво стал толкать ее в плечо.

– Беатриче! – услышала она взволнованный голос. – Вставай, я должна тебе сказать что-то очень важное!

Беатриче с трудом подняла веки.

– Ясмина! – застонала она, закрывшись с головой одеялом. – Пожалуйста, оставь меня. Дай мне немного поспать.

– Беатриче! – воскликнула Ясмина, пытаясь снова растолкать ее. – Это очень срочно. Я кое-что узнала… о твоей дочери. Она была здесь!

Беатриче как током ударило. Она мгновенно проснулась. Поднявшись в постели, схватила Ясмину за плечо.

– Что ты сказала? – Она хотела убедиться, что не ослышалась.

– Твоя дочь была здесь. Здесь, в нашем оазисе. Она…

– Я сейчас же иду к ней. Где она? – вскрикнула Беатриче, откидывая одеяло и пытаясь встать. Но Ясмина остановила ее.

– Подожди, Беатриче. Не торопись. Я сказала: она была здесь. Сейчас ее уже нет. Она покинула Кум.

Беатриче упала на подушки.

– Откуда ты узнала?

Ясмина положила ей руку на плечо.

– Ты сделала для меня так много, и я хотела отплатить тебе добром. Старая Фатма рассказала, что два месяца назад какой-то всадник забрел в наши места. Он был одет как кочевник, и с ним был маленький ребенок, девочка – примерно четырех лет, с голубыми глазами и белокурыми волосами. Фатма хорошо запомнила этих странников, считая их появление хорошим знаком. Они переночевали всего одну ночь в ее доме, а уже на следующее утро снова двинулись в путь.

От волнения у Беатриче пересохло во рту. Кочевник? Кто бы это мог быть? Может, Али переоделся, чтобы в нем не узнали знаменитого врача?

– А что дальше? Он сказал, куда держит путь? Назвал свое имя?

Ясмина покачала головой.

– Нет. Фатма сказала, что он в основном молчал. Ей показалось, что их кто-то преследует, что они в опасности. – Беатриче побледнела, а Ясмина продолжала: – Но я бы на твоем месте не придавала большого значения старушечьим россказням. Эта Фатма ради красного словца может наплести всякие небылицы. Она сказала, что утром они двинулись на северо-запад от Кума.

Беатриче решительно тряхнула головой.

– Ну что же, на северо-запад значит на северо-запад! Сегодня же! Мне срочно нужна лошадь и…

Ясмина старалась ее остановить.

– Не делай этого, Беатриче. Это очень опасно – повсюду бродят шайки разбойников и торговцев рабами. Если кочевник действительно направился на северо-запад, значит, он попал в город Казвин. Но если, как утверждает Фатма, он скрывался от погони, то, чтобы запутать следы, он мог повернуть и с таким же успехом попасть в Исфахан, Газну, Хамдан или даже в Багдад. – Ясмина посмотрела в глаза Беатриче. – Ты понимаешь, что я имею в виду? Этот человек мог уйти куда угодно.

Беатриче была в отчаянии.

– Что же делать, Ясмина? Как я найду Мишель, если буду сидеть на одном месте?

– Поедем завтра вместе с нами в Газну, – предложила Ясмина. – Даже если этого человека сейчас нет в городе, лучше начать оттуда – сначала все разузнать, а потом начать поиски. Через Газну проходит много караванов из разных стран. Торговцы много странствуют по свету – все слышат и знают. Может быть, кто-нибудь из них и видел твою дочь. К тому же Малек из очень богатой семьи. Мы можем нанять гонца, который все разнюхает.

Беатриче задумалась. Ясмина сказала разумные вещи. Ни к чему бродить по пустыне одной. На этот раз ей повезло: она выбралась живой и невредимой, но будет ли судьба к ней так же милостива впоследствии?

– Хорошо, я пойду с вами. – Беатриче вдруг осознала, что находится в невероятной близости от Мишель. Немыслимо! Ее глаза наполнились слезами. – Боже мой, Ясмина! Я не ошиблась. Мишель была здесь. Неужели я напала на ее след?

Закрыв лицо руками, она разрыдалась. Значит, интуиция ее не подвела. А ведь она поначалу не верила своим предчувствиям и даже сомневалась в камне Фатимы – только боялась в этом признаться.

Ясмина обняла Беатриче.

– Все будет хорошо, – тихо проговорила она и ободряюще улыбнулась. – Не сомневаюсь, что совсем скоро ты снова обнимешь свою дочь!

VIII

Ранним утром, когда еще не взошло солнце, служанка разбудила Беатриче. Наскоро одевшись, она стала спускаться по лестнице во двор. Беатриче еще испытывала боль в ноге, но регулярные натирания миррой и мазью из козьего жира способствовали тому, что она могла передвигаться самостоятельно.

Во дворе ее уже поджидали Ясмина с Малеком. Везде сновали слуги. Можно было подумать, что готовится еще одна свадьба. Хозяйка дома стояла молча с покрасневшими от слез глазами, ухватившись за плечо Ясмины, словно не хотела выпускать дочь из своих рук. Ясмина тоже плакала. Теперь они будут видеться в лучшем случае раз в год. Дорога в Газну была небезопасной, и ездить к родственникам на чашку чая было бы неоправданным риском.

– Собирайтесь поскорее, – поторапливал женщин Малек. – Братья уже давно нас поджидают. Нам надо вместе прибыть на встречу с главным погонщиком каравана.

– Доброе утро, – радостно приветствовал их Асим, когда они подходили к дому. Улыбаясь, он поклонился родителям Малека и Ясмине и подошел к Беатриче. – Как хорошо, что ты снова с нами, Зекирех.

Беатриче улыбнулась. Ей нравился Асим. Его юношеская беззаботность была заразительна.

– Надеюсь, на этот раз я не буду обузой тебе и твоей лошади.

Асим пожал плечами:

– Ты не была обузой ни для меня, ни для моей лошади. Я слышал, тебе приготовлено место в кибитке вместе с Ясминой и двумя ее служанками. Может, сидеть в духоте, на куче подушек, мало радости, но так хотя бы удобнее.

Спустя некоторое время Беатриче, Малек и Ясмина в окружении родственников и слуг двинулись в путь. Стояла полная тишина, лишь одна собака подняла лай: такое скопление людей в столь ранний час ей, видимо, показалось подозрительным.

В небе еще мерцали звезды, но на горизонте уже забрезжила узкая серебряная полоса – предвестница приближающегося рассвета. Не успели они дойти до назначенного места, как увидели, что им навстречу двигается фигура в длинном белом одеянии. В первый момент им показалось, что это призрак.

– Благословен Аллах! Хоть и с опозданием, но вы пожаловали! – проговорил человек низким хриплым голосом, в котором явно слышалась издевка. – А я уж было собрался идти за вами. Решил, что передумали.

По спине Беатриче пробежали мурашки. Голос показался ей знакомым. Кого-то он ей напоминал. Прошло несколько минут, прежде чем она сообразила, что дело в акценте – мягком, слегка поющем, который принадлежал одному кочевнику. Его звали Саддином.

– Приветствуем тебя, Джафар! – сухо ответил Малек, быстро приложив левую руку ко рту и лбу. Его красивое лицо приобрело высокомерное выражение: своей нарочитой вежливостью он хотел показать, какая пропасть разделяет его с этим кочевником. – В моей семье мужчины держат слово.

Джафар повел густыми бровями и поклонился.

– Итак, благородные господа, прошу следовать за мной, – произнес он. – Я провожу вас к месту сбора.

– Какого еще сбора? – недовольно спросил Малек.

– С нами пойдут еще несколько человек. Это торговцы драгоценностями, которые тоже держат путь в Газну. Вчера они прослышали о нашем караване и решили присоединиться. – Джафар недобро улыбнулся. Белые зубы грозно сверкнули в мерцающем свете факелов, словно оскал хищного зверя. – Надеюсь, вы не против, благородный господин?

– Нет, – быстро ответил Малек, и Беатриче мысленно с ним согласилась. Она бы тоже не решилась препираться с этим человеком. – Все как договорились.

– Хорошо, господин, – сказал Джафар и снова поклонился. – Я знал, что вы разумный человек.

Они добрались до поросшего травой поля, которое метров через сто незаметно переходило в пустыню. Из-за горизонта медленно поднималось солнце. Родственники Ясмины вместе со слугами обступили ее, плача и жалобно причитая.

Беатриче стояла в сторонке, чувствуя себя чужой и потерянной. Она решила осмотреться и медленно побрела туда, где стояли кони. Среди обычных вьючных и верховых лошадей было десять белых красавцев – подарок отца Ясмины семейству Малека. Беатриче с первого взгляда определила, что это породистые, дорогие лошади, с богатой родословной.

Их отличала особая стать. Белоснежная шерсть отливала серебром в лучах утреннего солнца, а длинные густые гривы и хвосты блестели, как драгоценный шелк. Столь же прекрасных лошадей Беатриче видела в Шангду, у Хубилай-хана. Беатриче протянула руку к одной из лошадей и потрепала ее за шею. Вдруг, словно из-под земли, появился Джафар в сопровождении одного из своих людей. Они стояли совсем рядом, озираясь по сторонам.

Беатриче быстро спряталась за лошадь и прислушалась.

– Здесь никого нет, Азиз, – сказал Джафар. – Говори быстро, пока их нет. Что ты выяснил?

– Немного, Джафар. – Незнакомец был на голову ниже главного погонщика каравана, к тому же таким худым и хрупким, что, казалось, мог пролезть через любые решетки, щели и форточки. – Девчонка с золотыми волосами и голубыми глазами была здесь, в Куме. Это проверено. Но куда они направились со своим спутником, никто не знает.

Беатриче перевела дух и зажала рот рукой, чтобы нечаянно не вскрикнуть. Сердце бешено стучало, и ее бросило в жар. Речь, по всей видимости, шла о Мишель. Но что им надо от ее дочери?

– След затерялся уже несколько недель назад. Нам повезло, что кто-то вообще вспомнил про девчонку: за день через Кум проходит столько чужеземцев!

– Знаю, Азиз, знаю, – нетерпеливо перебил его Джафар. – А что прикажешь доложить мне? – Он застонал. – Не больно-то в Ганзе обрадуются такому известию.

– И что мне теперь делать? – спросил худосочный. – Скакать вперед? Фидави… – Он осекся.

Беатриче вздрогнула. Фидави? Это слово она уже слышала однажды. Но где и в какой связи?

– Ради всего святого! Ты что, совсем рехнулся? Как можешь ты произносить это слово? – прикрикнул на своего подручного Джафар и оглянулся, нет ли кого поблизости. – Заруби себе на носу: никто, ни под каким видом не должен знать!..

– Да, но…

– Молчи. Сейчас, как договорились, проводим этих людей до Газны. Может быть, по дороге Аллах подскажет мне спасительную мысль. Будем надеяться, что все обойдется и мы не попадем в засаду. Не хватало только воевать с разбойниками и работорговцами. В Газне у нас и без того полно проблем. Ну а теперь исчезни. Кажется, сюда идет этот надутый молокосос со своими братцами. – Он заскрежетал зубами. – Если бы не хороший куш, я бы оставил этого молодчика в пустыне – пускай подыхает от жажды.

Азиз мгновенно растворился среди лошадей. Фидави. Беатриче судорожно вспоминала, что могло означать это слово.

Подошел Малек с братьями.

– А, Джафар, вот ты где! А я тебя ищу.

– Мои благородные юные господа! – с преувеличенной приветливостью воскликнул Джафар, кланяясь ниже обычного. – Зачем понадобилось вам искать меня? Чем я могу служить? Буду рад оказать вам любую услугу.

– Где твои люди, Джафар? – строго спросил Малек, не поддаваясь на лесть кочевника. – Солнце уже высоко поднялось. Мы бы хотели двинуться в путь как можно раньше.

– Не понимаю вашего недовольства, – ответил Джафар, махнув рукой в неопределенном направлении. – Мои люди давно на месте. Вы еще исполняли супружеские обязанности с молодой женой, а они уже делали свои дела – наполняли водой бурдюки, поили лошадей…

– Да, да. Я видел. Но я насчитал только четверых, – резко оборвал Малек. – У тебя действительно только четыре человека? Или кто-то ждет нас где-то в другом месте?

Джафар помотал головой.

– Хочу заверить, что нас, пятерых, вполне достаточно, чтобы обеспечить в дороге полную защиту вам, вашей драгоценной супруге и вашему имуществу. – Джафар поднялся в полный рост. – Те, кто осмелится приблизиться к каравану, будут иметь дело с Всевышним, да так, что им и не снилось. – В подтверждение своих слов Джафар схватился за пояс так, что лязгнули висевшие на нем кинжалы и сабли, и сверкнул улыбкой, означающей, что этот поход для него не больше, чем забавная прогулка. – Прошу меня извинить, благородные господа, – закончил он, кланяясь Малеку и его братьям, – но сейчас я должен позаботиться о своих людях.

Уверенными размашистыми шагами он удалился. Лошадь фыркнула и ткнулась в плечо Беатриче.

– Тс, тихо! – испуганно зашептала она, продолжая поглаживать шею лошади.

Малек с братьями находились совсем близко от нее. Наверняка они бы тоже не обрадовались, что их подслушивают, хотя им – в отличие от Джафара – нечего было скрывать.

– Что с тобой, Малек? – спросил Асим старшего брата, который смотрел вслед Джафару. – Кажется, он тебе не нравится?

– Еще как! – ответил Мурат вместо брата. Он был третьим по старшинству – плотный коренастый молодой человек с вечно угрюмым выражением лица. – Я тебе сразу сказал, что этому типу нельзя доверять. Лучше бы добирались до Газны одни, без провожатого.

– Не знаю, Мурат, не знаю, – проговорил Малек. – Я тоже не доверяю Джафару. Но не забывай, что дорога опасная – за каждым холмом, за каждой скалой нас могут подстерегать разбойники и работорговцы. Как можно рисковать, когда с нами молодая женщина – моя жена?

– Не исключено, что эти подонки заодно с разбойниками, – мрачно заметил Мурат, – и я не удивлюсь, если они приведут нас в засаду. Еще бы! Одни наши скакуны чего стоят! Не говоря уже о сокровищах в мешках у этих торговцев драгоценностями, о которых я даже не хочу знать.

– Мурат, ты все видишь в черном свете, – сказал Кемаль, второй из четырех братьев, спокойным мягким голосом. – Пусть эти люди и кочевники, но это вовсе не означает, что они непременно нас обманут.

Мурат скорчил презрительную мину.

– Еще ни разу мне не встретился кочевник, которому я мог бы доверять. А тебе?

– Честно говоря, не знаю, – сказал Кемаль с мягкой улыбкой. – Это первые кочевники, с которыми мне приходится иметь дело.

Мурат фыркнул, скрестив руки на груди.

– Ты разве не помнишь, что рассказывал наш Дед?..

– Кемаль прав, – вмешался Малек. – Мы не знаем Джафара и его людей. Посмотрим, что будет дальше.

– У вас что, нет глаз? – запальчиво крикнул Мурат. – На целый караван всего четыре погонщика! И это при том, что караван везет богатое приданое молодой жены, не говоря уже о драгоценностях купцов! Уж очень все подозрительно. Один Аллах знает, что у них на уме. Вы будете ждать, когда они нас ограбят или даже убьют? Тогда не лучше ли позволить им это сделать прямо сейчас?

– Мурат! – строго прикрикнул на него Малек. – Прекрати. Асим уже трясется от страха.

– Ничего я не трясусь, – возмутился Асим. – Я вообще никого не боюсь. Не обращайся со мной как с ребенком, Малек. Мне уже скоро будет четырнадцать. Я сам могу…

– Замолчи! – в один голос закричали Мурат и Малек. Асим умолк, но упрямо скрестил руки на груди, гневно сморщил лоб и топнул ногой. Сейчас он выглядел как капризный, рассерженный мальчишка, которого старшие братья прогоняют, чтобы он не мешал им играть.

– Малек, послушай меня, – продолжал Мурат. – У нас будет не меньше тридцати человек и вдвое больше лошадей. На такой богатый караван, если даже кочевники не заодно с разбойниками, налетят тучи подонков, как пчелы на мед. И если погонщики чудом не отобьются, нам не видать Газны, как своих ушей…

Малек громко вздохнул.

– Знаю, Мурат. Я тоже не представляю, откуда у Джафара такое самомнение. Но ты забыл одну вещь. Джафар и его люди – не единственные в караване, кто владеет оружием. О торговцах драгоценностями ничего не могу сказать, но мы-то здесь. Вместе с нами это уже восемь мужчин, кто в состоянии…

– Девять! – возмущенно вставил Асим. – Вы всегда забываете обо мне. А я тоже могу…

Мурат схватился за рукоятку кинжала.

– Конечно! – произнес он, не обращая внимания на Асима. – Клянусь святыней Мекки, ты можешь на меня положиться: уж я-то буду следить в оба и постою за твою жену, даже ценой собственной жизни.

Малек положил руку на плечо брата.

– Благодарю тебя, Мурат! От всего сердца благодарю тебя за верность. А сейчас идем. Я не хочу, чтобы Ясмина волновалась. Вдруг кто-нибудь из людей Джафара захочет к ней приблизиться.

Беатриче дождалась, пока четверо братьев исчезли из виду, и только тогда вышла из своего укрытия. Ее мысли теперь занимала Ясмина. То, что она сейчас услышала, заставило ее глубоко задуматься.

– Ты где была, Зекирех? – спросил Асим, когда она вернулась. По-видимому, он уже забыл о ссоре с братьями: его юное лицо по-прежнему сияло улыбкой, словно впереди его ожидало увлекательное приключение. – Сейчас мы уже тронемся в путь. Ты когда-нибудь путешествовала с таким большим караваном? Я нет. Малек и Мурат думают, что это опасно, что в горах могут быть раз…

– Асим! – резкий окрик Мурата не дал ему договорить. – Разве тебе не было сказано, чтобы ты помалкивал? Говорил я Малеку, что тебе лучше остаться дома. От тебя одни хлопоты.

– Никаких от меня хлопот! – огрызнулся Асим. От возмущения у него на глазах появились слезы. – Я только хотел…

– Не слушай его, Асим, – мягко сказал Кемаль и, чтобы успокоить младшего брата, положил руку на его голову. – А сейчас ступай к своей лошади, проверь сбрую, провиант, не течет ли бурдюк и достаточно ли в нем воды. Сейчас тронемся в путь.

Юноша быстро вытер слезы рукавом дорожного плаща и, не сказав ни слова, направился к лошади.

– Извини, Зекирех, – сказал Кемаль. – Надеюсь, Асим не напугал тебя своей болтовней. Он еще совсем ребенок. Аллах наградил его неуемной фантазией, так что от него всего можно ожидать.

– Не беспокойся, Кемаль, он меня совсем не напугал, – возразила Беатриче. – Но я в состоянии отличить правду от вымысла.

Она взглянула на Кемаля и улыбнулась.

– Да-да. Конечно, – немного неуверенно пробормотал он. – Пойду посмотрю лошадь. Извини меня.

Он поклонился и быстро исчез.

Обняв и расцеловав на прощание своих родственников, Ясмина вместе с Беатриче и двумя служанками забралась в кибитку, запряженную четверкой лошадей. Беатриче была не в восторге от предстоящей поездки. Если бы у нее был выбор, она бы предпочла ехать до самой Газны верхом. Но это позволялось женщине лишь в самых крайних случаях – сейчас же она должна была тихо сидеть в кибитке, скрытая от глаз мужчин. Кибитка была настолько просторной, что четверо человек, не стесняя друг друга, легко умещались в ней и даже могли вытянуть ноги. Здесь было два столика, на которых уже стояли блюда со свежими фруктами и четыре бокала. Множество мягких подушек обещали, по крайней мере, смягчить толчки во время езды. Оставалось лишь надеяться, что не будет слишком жарко.

Когда женщины удобно устроились, одна из служанок приоткрыла занавеску.

– Глядите, госпожа, что делается! – в волнении вскрикнула она, когда караван по знаку провожатого двинулся в путь.

Ясмина вытерла слезы шелковым платком. По ее виду нельзя было сказать, что она разделяла восторг служанки.

– Да, – ответила она безучастно. – Дней через десять мы будем в Газне. Одному Аллаху ведомо, что меня там ждет.

– В больших городах больше возможностей, Ясмина, – многозначительно заметила Беатриче. – Может быть, именно там сбудутся твои мечты?

Она тепло посмотрела на спутницу, и та улыбнулась.

– Ты права. Не стоит сожалеть о прошлом. Я должна радоваться будущей жизни. Пока все так неясно! Но я верю, что впереди меня ждет что-то чрезвычайно важное.

– Не грустите, госпожа. Вы еще так молоды и неопытны. Вам придется по душе семейная жизнь, – заметила служанка, не предполагая, что Ясмина имеет в виду совсем другое. – Ваш достопочтенный супруг – прекрасный, благородный, великодушный господин. Будь я вашей матушкой, другого мужа для своей дочери я бы не пожелала. Вы будете счастливее, чем прежде. В один прекрасный день сбудутся все ваши надежды, у вас родятся сыновья…

На лице служанки сияла такая блаженная улыбка, словно она, а не Ясмина, была счастливой новобрачной.

– Ты, конечно, права, – ответила Ясмина с вымученной улыбкой. – Меня ждет счастливая жизнь.

– И много любви, – добавила другая служанка.

– Да, любви, – прошептала Ясмина так тихо, что ее могла слышать только Беатриче. – Я лишь о ней и думаю.

Пейзаж менялся день ото дня. Чахлая трава серого цвета сменялась густой ярко-зеленой растительностью. Встречались даже небольшие деревца, на которых можно было разглядеть сухие сморщенные плоды. Казалось, камни на глазах превращались в подобие скал, где без труда мог спрятаться всадник. Местность становилась все более холмистой, а земля плодороднее. Беатриче все чаще видела тонкие ручейки, в которых вода едва струилась, словно страшась соседства с пустыней. Затем стали попадаться отары овец и стада коз, поля, засеянные злаками. Потом пошли низкие домики с плоскими крышами и крошечными окошками, больше похожими на бойницы. Наконец, показались и небольшие рощицы.

Не считая этих впечатлений, путешествие протекало довольно однообразно. Весь день женщины мужественно боролись с жарой, покачиваясь в кибитке. Качка была не больше, чем на пароме, если переплывать Эльбу при безветренной погоде. Заняться было нечем. Оставалось только одно – выслушивать пустые разговоры. А поскольку Ясмина все больше погружалась в себя, а другая служанка в основном помалкивала, единственной жертвой болтушки Махтаб оказалась Беатриче. За два дня она узнала всю подноготную обеих служанок, родителей Ясмины, ее братьев и всей прислуги. Махтаб во всем видела предзнаменования, верила в ведьм, джиннов, эльфов и фей. По руке она предсказала Беатриче долгую счастливую жизнь, богатого супруга и не менее четырех сыновей и двух дочерей.

Но вскоре трескотня Махтаб стала ее раздражать. За годы работы хирургом она научилась засыпать в любых мыслимых и немыслимых ситуациях – даже сидя на стуле на утренней летучке в присутствии коллег. И сейчас она с удовольствием воспользовалась этой способностью. Погрузившись в дрему, Беатриче слышала лишь голоса мужчин, скакавших рядом с кибиткой.

Каждый вечер после захода солнца караван останавливался на привал. Мужчины быстро разбивали шатер, в котором женщины могли как следует выспаться. Малек был единственным, кто заглядывал к ним, чтобы справиться о настроении молодой супруги. Беатриче видела, как Ясмине не терпится взять лист бумаги, чтобы записать впечатления от дороги. Однако в присутствии служанки она не осмеливалась достать пергамент и перо. Час от часу она становилась все раздражительнее и угрюмее. Атмосфера в женском обществе накалялась.

Они уже прошли половину пути, когда караван вдруг остановился. От толчка Амина чуть было не разбила бокал, из которого вода вылилась прямо на наряд Ясмины. Та, разразившись громкими ругательствами, кричала так, словно служанка совершила страшное преступление. Все раздражение, скопившееся в ней за последнее время, выплеснулось наружу. Махтаб судорожно пыталась обсушить одежду своей госпожи с помощью шелкового платка. Беатриче приоткрыла занавеску, чтобы выяснить, что произошло. Неужели на них совершено нападение? Сердце ее бешено заколотилось, в голове рисовались сцены ужасов.

Она уже видела себя стоящей на невольничьем рынке, полуголой, закованной в кандалы, под похотливыми взглядами толстобрюхих, седобородых мужиков с блестящими лысинами.

Однако ничего особенного не произошло. Вокруг расстилался дивный пейзаж, сравнимый с райским садом. И все! Ни скачущих вдали всадников, ни облака пыли, ни шума схватки. Единственное, что она услышала, так это раздраженный голос Мурата.

– Надо было оставить малого дома! – сказал он Кемалю, проходя мимо кибитки.

По-видимому, речь шла об Асиме. Что же все-таки случилось? Неужели парнишка совершил какую-нибудь глупость?

Беатриче быстро задернула занавеску. Спустя некоторое время к ним заглянул Малек. Его лицо было белее полотна.

– Что случилось? – спросила Ясмина, мгновенно успокоившись при виде супруга. – Почему мы остановились?

– Асим, – ответил Малек таким убитым голосом, что Беатриче приготовилась к худшему. – Он хотел разведать местность и далеко ускакал. Когда это случилось, рядом никого не было. Его нашел один из кочевников. Должно быть, он упал с лошади.

– Что с ним? Он ранен? – забеспокоилась Беатриче.

Малек бросил на нее удивленный взгляд, но с покорностью ответил:

– Не знаю точно. Он лежит на земле, не двигаясь, и не отвечает на вопросы. Никто не решается прикоснуться к нему. Такое впечатление, что в него ударила молния.

– Мне надо срочно к нему, – сказала Беатриче и, оттолкнув Амину, стала выбираться из кибитки.

– Но, Зекирех, что ты… – хотела было спросить Ясмина.

– Я должна его осмотреть, – перебила ее Беатриче. – Может быть, смогу ему помочь. – Где он? – спросила она, сойдя на землю.

– Вон там, – ответил Малек, растерянно указав рукой вперед. – Его нашли там. Но…

– Я могу сесть к тебе в седло, Малек? – спросила Беатриче. – Так мы быстрее доберемся до Асима.

– Какое тебе дело до моего брата? – Молодой человек, кажется, уже начинал злиться. – Что замышляешь, женщина? Ты в своем уме?

– Я врач, – ответила Беатриче, не задумываясь над тем, как ее слова воспримет Малек. – И знаю толк в целительстве. Уверяю тебя, что если кто-то и может здесь помочь твоему брату, так это я. – Она сделала паузу и строго посмотрела на него. – Ну что, теперь ты отведешь меня наконец к нему или будешь ждать трагического конца?

Малеку было нечего возразить. Он помог Беатриче забраться на лошадь и, пришпорив коня, пустился вскачь, будто сам черт знался за ним.

Путники, собравшись в круг, что-то бормотали про себя, большими пальцами рук выводя на своих лбах таинственные знаки. Кто-то из купцов взывал к милости Аллаха, прося прощения за грехи. Беатриче спрыгнула с лошади и, протиснувшись сквозь толпу, приблизилась к Асиму. Когда она склонилась над пострадавшим, среди присутствующих послышался неодобрительный ропот. Как будто они только сейчас осознали, что это была женщина. Некоторые даже пригрозили ей кулаком, но Малек тотчас остановил их.

– Женщина знает, что делает. К тому же Асим мой брат, а не ваш.

Парнишка лежал на боку с закрытыми глазами.

– Асим, – обратилась к нему Беатриче, скользнув взглядом по беспомощному телу. Она не заметила ни крови, ни других признаков ранения. Руки и ноги были целы. Возможно, у него внутренняя травма. А это даже опаснее, чем открытый перелом с торчащими обломками костей.

– Асим, не бойся, я должна тебя осмотреть, – сказала она, не будучи уверенной, что тот ее слышит. Парень, казалось, был без сознания. И тем не менее, это первейшее правило врачей – разговаривать с пациентом независимо от тяжести его состояния.

Не шевеля Асима, Беатриче осторожно ощупала его череп. К счастью, она не ощутила того мерзкого поскрипывания под кончиками пальцев, которое хирурги называют Crepitatio. Это бывает, когда края осколков трутся друг о друга. Из ушей и носа кровь не текла. Не было заметно и гематомы вокруг глаз – так называемых очков. Это уже хорошо.

– Асим, – снова обратилась она к нему, приподнимая его веки. От света зрачки быстро сузились. Прекрасно. Реакция сохранилась, причем в обоих глазах. Еще один хороший признак. – Асим, ты меня слышишь? Это я, Беат… – и тут же осеклась. Прокашлявшись, чтобы скрыть замешательство, она поправилась: – Это я, Зекирех.

– Я понял, – прошептал Асим, не открывая глаз. – Я узнал твой голос.

– Слава богу, ты пришел в себя. – Беатриче нежно провела рукой по его густым черным волосам. – Тебя не тошнит? Болит что-нибудь?

– Спина… – застонал Асим, пытаясь указать пальцем больное место. Но Беатриче остановила его.

– Не двигайся, Асим. Сначала я сама осмотрю твою спину. Но ты должен мне помочь. Отвечай на мои вопросы и делай только то, что я тебе скажу. И ничего больше. Ты меня понял?

– Да.

– Хорошо.

С предельной осторожностью Беатриче принялась ощупывать шейную и грудную области позвоночника. Она еще не дошла до середины позвоночного столба, как Асим застонал от боли.

– Больно здесь?

– Да.

Она ощупала больное место и, несмотря на свой десятилетний врачебный опыт, вдруг почувствовала тошноту. Шиловидные отростки двух позвонков торчали так же, как у скелетов, которыми торгуют повсюду во время празднования Хэллоуина. С анатомической точки зрения это было немыслимо.

Ощупывая позвонок за позвонком, она дошла до поясницы.

– Ты можешь вспомнить, как все произошло?

– Лошадь понесло. Она испугалась – наверное, в траве увидела змею или мышь, не знаю. В общем, я не удержался в седле и упал.

– Ты упал на спину?

– Да.

Беатриче сжала зубы. Перелом позвоночника всегда опасная штука, а здесь – при полном отсутствии диагностической аппаратуры – она даже не могла определить, какой позвонок сломан, не попали ли осколки в спинной мозг и нет ли опасности такого проникновения. Единственными инструментами у нее сейчас были ее пять чувств и ясная голова. Но с их помощью вряд ли удастся установить, в каком месте произошел перелом позвоночника.

– Несите сюда носилки, да побыстрее! – скомандовала она обступившим ее мужчинам.

– Что такое? – зарычал Джафар, грозно сдвинув густые черные брови. – Молчи, несчастная! Кто ты такая, чтобы приказывать моим людям? Еще слово, и я тебя…

Он с грозным видом двинулся навстречу Беатриче, но Малек преградил ему дорогу.

– Эта несчастная, как ты только что выразился, Джафар, – знаменитая целительница, – гневно бросил ему в лицо Малек. Беатриче удивленно вскинула брови. – Она много лет лечит всех членов моей семьи, и еще никто не посмел возразить Зекирех, когда речь шла о здоровье моих родных. Советую и тебе придерживаться этого правила, Джафар. В противном случае будешь иметь дело со мной и моими братьями.

Малек обнажил рукоятку сабли, висевшей у него на поясе. Джафар, последовав его примеру, обвел свирепым взглядом Малека и Беатриче, однако убрал руку с рукоятки оружия.

– Игра не стоит свеч, – презрительно сказал Джафар, но Беатриче показалось, что на самом деле он испугался ее. Кочевники очень суеверны. По-видимому, он принял ее за ведьму. А против колдовской силы меч, как известно, бессилен. – Мужчине не пристало спорить из-за женщины.

Кочевник развернулся и удалился с высоко поднятой головой. Малек облегченно вздохнул.

– Скажи, что тебе нужно, Зекирех. Мы все достанем.

– Прежде всего, прочные носилки с теплым одеялом. Вы поможете мне уложить на них Асима.

– Откуда же мы их возьмем? – спросил Кемаль. – В нашем багаже нет никаких носилок, к тому же…

– Насколько мне известно, Ясмина везет с собой кое-какую мебель, – ответила Беатриче. – Среди ее вещей наверняка найдутся столики. Возьмите пару столиков, переверните и скрепите их вместе, а потом положите на них подушки и одеяла.

– Зачем ты слушаешь этот вздор? – злобно спросил Мурат. – Ты в своем уме?

Кемаль бросил взгляд на Малека. Кажется, он тоже усомнился в рассудке старшего брата.

– Малек, ты знаешь, я часто не согласен с Муратом, но в данном случае…

– Кемаль, вы слышали, что сказала Зекирех? – произнес Малек тоном, не терпящим возражений. – Делайте что вам сказано, да поживее!

Мурат уставился на Асима.

– Я же говорил: от этого парня одни только хлопоты, – недовольно бурчал он. – Надо было все-таки оставить его дома.

Тем временем Кемаль отправился исполнять указание старшего брата. Мурат неохотно последовал за ним. Малек остался с Беатриче. Его лицо выражало тревогу и растерянность.

– Ты слышала, что думают мои братья, Зекирех? – тихо проговорил он, чтобы их никто не услышал. – Я тоже мало тебе верю. Мы ведь почти ничего не знаем о тебе.

– Тогда зачем ты доверил мне жизнь своего брата? – спросила Беатриче. – И почему обманул Джафара?

– Потому что Асиму никто не может помочь, кроме тебя. Мне почему-то кажется, что ты действительно знаешь, что делаешь. Но послушай, что я тебе сейчас скажу. – Малек подошел к ней вплотную, и она слышала, как он стиснул зубы. – Если с Асимом что-то случится, я лично утоплю тебя в кипящем масле, как поступают с ведьмами.

Беатриче взглянула в его темные, горящие яростью глаза. Малек не шутил, в этом не было ни тени сомнения.

«Аллах всемогущий, – подумала Беатриче, – что будет со мной, если Асима полностью парализует? Сама виновата: нечего было разыгрывать из себя врача «скорой помощи».

– У себя на родине я давала клятву помогать больным всеми возможными способами, – так же тихо ответила она. – Знай: если бы даже Асим и его жизнь были мне безразличны, эта клятва заставила бы меня сделать все, чтобы помочь твоему брату. Но я не обладаю чудодейственной силой и ничего не могу тебе обещать.

– Хорошо, – поднявшись, сказал Малек. – Там будет видно.

Вскоре вернулись оба брата с импровизированными носилками в руках. Они действительно нашли в приданом Ясмины столики, которые связали вместе, бросив на них одеяла из кибитки.

– Прекрасно, – сказала Беатриче. – Теперь поставьте носилки на землю рядом с Асимом.

Она показала братьям, как они должны ухватить Асима, чтобы, не повредив позвоночник, уложить его на носилки.

– На счет «три» поднимайте! – скомандовала Беатриче. – Раз, два и… три!

Асим застонал, по его красивому лицу ручьем потекли слезы.

– Ты не уступаешь мужчинам, Зекирех, – слабо улыбаясь, сказал он. – Давно никто так не командовал Малеком.

Беатриче улыбнулась ему в ответ, хотя ей было совсем не до веселья. Врачу нельзя плакать у постели больного, даже если он так трогательно проявляет оптимизм.

– Асим, послушай меня внимательно. – Она склонилась над ним так, чтобы он ее видел, не поворачивая головы. – Сейчас я осмотрю тебя дальше. Отвечай на мои вопросы не задумываясь. Я не собираюсь устраивать тебе экзамен. Просто честно отвечай на все мои вопросы.

Она вырвала из земли длинный стебелек и провела им по внутренней стороне руки Асима. Что, если он ничего не чувствует? Вдруг при падении не только был поврежден позвоночник, но и задет спинной мозг? Что, если паралич? Сейчас она уже не думала об угрозах Малека. За столь короткое время она так полюбила этого чудесного лучезарного юношу, что, представив Асима до конца жизни прикованным к кровати, она почувствовала невыносимую печаль.

– Ты что-нибудь ощущаешь? – спросила она, в тревоге ожидая, что он скажет.

– Да, щекотно, – ответил Асим. Беатриче готова была его расцеловать. – Это соломинка?

– Угадал. А так?

Она засучила широкую штанину и провела соломинкой по бедру.

– Опять щекочет.

Беатриче стянула с него сапоги и дотронулась до пальцев ног.

– А так?

– Пожалуйста, перестань! Я страшно боюсь щекотки.

«Чувствительность сохранилась. – У Беатриче камень свалился с души. – Теперь посмотрим, что с моторикой».

– Ты все хорошо сделал, Асим, – похвалила его Беатриче. – А теперь сложи пальцы вместе. – Асим без труда выполнил приказание. – Сожми мои руки как можно сильнее. Достаточно! – смеясь, воскликнула она. – Ты мне раздавишь руку! А сейчас последнее, о чем я тебя попрошу, – пошевели пальцами ног.

Все десять пальцев двигались равномерно. На мгновение Беатриче закрыла глаза, мысленно поблагодарив Бога.

– Что со мной? – спросил Асим.

Беатриче снова наклонилась над ним.

– При падении ты повредил позвоночник, – сказала она, проведя рукой по его волосам. – Но не отчаивайся. Ты скоро выздоровеешь. Через несколько недель снова сможешь вставать, ходить и скакать верхом. Но при условии, если будешь хорошо себя вести и исполнять все, что я тебе скажу.

– Я все сделаю, как ты попросишь.

– Знаю, – улыбнулась Беатриче. – А теперь слушай меня. Остаток путешествия ты проведешь на носилках. Ты можешь шевелить руками, поворачивать голову вправо и влево – но больше ничего! Постарайся не двигать ногами и не поднимать голову. И ни в коем случае не садиться. Ты меня понял?

Асим кивнул.

– Я попрошу, чтобы тебя отнесли в нашу кибитку, – поднявшись, сказала Беатриче. – Ясмина позаботится о тебе и поможет скоротать время в пути. Она знает много всяких историй и с удовольствием тебе их расскажет. Ты любишь истории?

Юноша кивнул.

– Мурат, Кемаль! – позвал Асим братьев. – Вы слышали, что сказала Зекирех? Несите меня в кибитку.

– Но умоляю вас, будьте предельно осторожны. И ради всего святого, только не споткнитесь!

Братья подняли с земли носилки и медленно, рассчитывая каждый шаг, понесли их к кибитке. Малек взял Беатриче за руку и отвел в сторону.

– Скажи честно, что с моим братом? – тихо спросил он. – Ты ведь ему не сказала всей правды. Поскольку здесь нет его отца с матерью, я как старший брат несу за него ответственность. Говори все как есть!

Беатриче перевела дух. Ей хотелось сказать Малеку всю правду. Но как это сделать?

– Асим сломал позвоночник, – начала она. – Но угрозы для жизни нет, и серьезных нарушений – тоже. Но если в то время, когда будут срастаться кости, он сделает неправильное движение, тем более, если упадет – последствия могут быть тяжелыми.

– Что ты имеешь в виду? Я не понимаю…

– Скажу яснее: одно неловкое движение – и он может стать парализованным. На всю жизнь.

Малек побледнел как мел.

– Калека? – в ужасе зашептал он. – Аллах всемогущий, не допусти этого! Мои родители и так были против, чтобы он ехал с нами в Газну. Они согласились только потому, что Асим слезно умолял их отпустить его с нами. Я обещал, что с ним ничего не случится. Если он на всю жизнь останется калекой… Я никогда себе не прощу этого. Как я посмотрю родителям в глаза? – Он сильно сжал ей плечо. – Умоляю тебя: сделай все, что в твоих силах, чтобы уберечь Асима от такой судьбы.

– Все, что могла, я уже сделала, Малек. Теперь судьба Асима в руках Аллаха. Проси Его о милости и помни о том, что я тебе сказала. Пока не срастется позвоночник, Асим должен соблюдать покой. Потом он снова сможет весело бегать, будто ничего и не случилось.

– Клянусь Аллахом и всеми святыми: если мой брат выздоровеет, я щедро вознагражу тебя. Ты получишь титул Великой Целительницы всех времен и народов.

– Оставим этот разговор, Малек. Подождем, когда Асим поправится.

– Да, да, конечно. Я только хотел…

– Буду тебе очень признательна, если ты дашь мне лошадь. Асима разместили в кибитке, а идти за ней пешком мне бы не хотелось.

Лицо Малека залилось краской.

– Конечно. Ты сейчас же получишь одну из лучших лошадей! – Перед тем как уйти, он снова пожал ей руку, приложив ее к своему лбу. Этот благоговейный жест она наблюдала лишь со стороны внуков по отношению к деду и бабке или со стороны учеников – к своим учителям. – Благодарю тебя, Зекирех. Да благословит Аллах тебя и твоих потомков!

– Малек! – крикнула ему вслед Беатриче. Он остановился и удивленно посмотрел на нее. – Мое настоящее имя – Беатриче.

IX

Стоя на площадке башни, Али аль-Хусейн в подзорную трубу смотрел на звезды. Город мирно спал. Торжественные празднества по случаю рамадана, когда шумная толпа под аккомпанемент барабанного боя следовала по улицам, освещенным тысячами факелов, наконец подошли к концу. Три ночи подряд Али не мог наблюдать за звездами. Но теперь перед ним снова открывался непостижимый вид звездного неба. Однако загадочного созвездия в форме глаза он не увидел. Огромное сияющее око смотрело на него с высоты в тот вечер, когда Саддин привел в его дом Мишель. С тех пор он каждую ночь поднимался на башню, чтобы найти его на небосклоне, пристально глядя в подзорную трубу, пока от усталости не начинали болеть глаза. Но все было напрасно.

Он потерял покой и сон и даже стал сомневаться, существует ли это созвездие и не приснилось ли оно ему. Рассудок подсказывал, что это мог быть мираж, похожий на те, что иногда видят странники в знойной пустыне. Нечто подобное, по-видимому, произошло и с ним: события того дня так всколыхнули его мысли и чувства, что вызвали галлюцинацию. Огромное сияющее око он воспринял как утешение, словно оно обещало ему обрести столь долгожданный покой.

Тем временем на небосклоне стали гаснуть первые звезды. Скоро взойдет солнце. Продолжать искать созвездие не имело смысла. Оно исчезло, испарилось. Словно кто-то начертил мелом его изображение на ночном небе, а потом стер. Если оно вообще там было!

Али стал разбирать свою трубу и, вынимая линзы из латунной трубки, вдруг понял, что и завтра не сможет устоять перед искушением подняться на башню. Протерев драгоценные линзы, он завернул их в бархат и уложил в деревянный ящик вместе с латунной трубой. Если бы на свете нашелся такой человек, которого можно было бы спросить о созвездии! Увы, в Казвине астрономов не было и в помине. Эмир из религиозных убеждений отвергал эту науку, изгнав их из города, а те немногие карты звездного неба, что были у Али, не могли прояснить картины. Правда, он поручил торговцам книжных лавок поискать для него и другие карты. Пока безрезультатно. К тому же это и небезопасно. Если по городу расползутся слухи о его причастности к колдовству и черной магии, ему не миновать изгнания из Казвина.

Разумеется, Али помнил совет Саддина обратиться к еврею – торговцу маслом. Но когда он наконец решился и послал гонца в его лавку, то получил ответ: Моше Бен Леви не может его принять. Остальные послания, которые Али отправил торговцу, либо остались без ответа, либо были возвращены с пометкой, что если Али желает купить масло, то пусть приходит в положенное время.

Али потерял всякую надежду. У него сложилось впечатление, что евреи вообще неохотно общаются с людьми другой веры. Для него было непостижимо, как Саддину удалось сблизиться с Моше Бен Леви.

Надо отдать должное: там, в Бухаре, в руках кочевника сходились многие нити – начиная от воровских банд и заканчивая придворными эмира.

Али бросил взгляд на дверь. Там, у входа на башню, лежал умирающий Саддин. Тела убитых на следующее же утро забрали их соплеменники, чтобы похоронить по всем правилам. В тот же день слуги уничтожили все следы, оставшиеся после бойни. Но каждый раз у этой двери Али мерещился кто-то, олицетворяющий собой кровавую месть. Иногда он поднимался сюда и днем, чтобы взглянуть, не осталось ли следов крови кочевника на каменном полу башни.

– Господин, – сказал Махмуд, заглядывая в дверь. – Девочка только что проснулась. Она зовет вас.

– Сейчас иду, – ответил Али, удивляясь поведению слуги. Махмуд ни разу не произнес ее имени. Он даже не посмотрел ей в лицо, словно боялся малышку.

– Давайте я отнесу ваш тяжелый ящик, господин, – предложил Махмуд, протягивая руки.

– Да, пожалуй. – Али снова вспомнил своего старого слугу Селима. У него защемило сердце. Селим ни за что на свете не прикоснулся бы и кончиком пальца к этому ящику. Всю жизнь бедный старик считал подзорную трубу дьявольским творением. По ночам Али, наблюдая за звездами, слышал, как тот молится за спасение души своего хозяина. – Отнеси ящик в мой кабинет и запри в сундуке.

– Слушаюсь, господин. – Махмуд отвесил поклон и удалился.

«Махмуд отличный слуга, – думал Али. – Я никогда не слышал от него ни слова жалобы или возражений. И все-таки мне не хватает Селима».

Тяжелой походкой Али спустился по узким ступенькам лестницы. Неужели он обречен на вечную разлуку с дорогими его сердцу людьми? Сначала его покинула Беатриче, потом Селим, теперь еще и Саддин. А ведь еще несколько недель тому назад Саддин не принадлежал к числу его лучших друзей.

«Некоторые события способны вразумить человека, – с грустью размышлял Али. – Но иногда бывает слишком поздно. Жизнь невозможно повернуть назад. Судьба не позволяет исправить ошибки прошлого».

– Али!

Милый детский голосок отвлек его от невеселых мыслей. Он услышал, как по мраморному полу шлепают маленькие босые ножки.

– Али, ты здесь?

– Да, моя крошка, – отозвался Али, входя в комнату. Вид очаровательной малышки, ее голосок мгновенно согнали с него всю боль и печаль. Мишель стояла перед ним босая, с распущенными белокурыми волосами. В руках у нее были салфетки, которые она связала в какой-то узел, называя его «олененком». Ночная рубашка, явно не по размеру, доходила до пола. Этот ребенок был для него подарком судьбы. Более того – спасением, хотя он этого пока не осознавал. Али опустился на колени, распахнув свои объятия.

– Тебе не спится?

Малышка подбежала к нему и бросилась на шею.

– Нет.

– Ты проголодалась? Может, позавтракаем?

– Да, – Мишель кивнула головой. – А мед есть?

– Конечно, моя дорогая. И мед есть, и лепешки, и сироп, если ты хочешь. – Он поднялся и протянул ей руку. – Давай вместе спустимся.

Али с умилением смотрел на нее. Мишель оставила привычный для нее мир. Одно время ее спутником был Саддин. Теперь на Али возлагалась задача беречь и охранять ее. Малышку преследовали страшные люди, ее мать была где-то далеко. Их разделяла вечность, но девочка так быстро освоилась, что повергла Али в полное изумление. Даже взрослые мужчины и женщины в подобной ситуации давно бы потеряли рассудок – она же не проронила ни слезинки. Иногда Али думал, что она знает больше – намного больше того, что может знать четырехлетний ребенок.

После завтрака Али, как обычно, приступил к работе. У ворот его дома уже собралась толпа пациентов. Некоторые добирались сюда несколько дней, чтобы попасть на прием к знаменитому доктору. Махмуд провожал одного больного за другим в его приемную. Али обследовал слезящиеся глаза, вскрывал гноящиеся раны, накладывал повязки, прописывал мази и эликсиры из трав. Пациенты безоговорочно верили ему. Они в точности выполняли его предписания, а некоторые даже умудрялись поцеловать полы его халата, когда он проходил мимо. Были, конечно, и другие, менее приятные посетители, которые без конца спрашивали об одном и том же, будто сомневаясь в его компетентности. Глядя на таких пациентов, Али задавался вопросом, зачем они все-таки к нему пришли, и не находил ответа.

Примерно таким был шестидесятилетний муэдзин, которого к нему привел Махмуд незадолго до обеда. Пациент жаловался на боли в горле и хрипоту. По его словам, он не мог призывать правоверных мусульман к молитве – теперь это за него делал один из его учеников. Голос муэдзина действительно был больше похож на карканье вороны. Поэтому он, несмотря на то что Али аль-Хусейн слыл среди верующих Казвина довольно сомнительной личностью, все-таки вынужден был к нему обратиться.

Али понимал, что с таким пациентом он не имеет права даже на малейшую ошибку, если не собирается покидать Казвин раньше намеченного срока. Он тщательно обследовал его шею и нащупал под подбородком небольшие узелки, которые Беатриче называла лимфатическими узлами. Она утверждала, что увеличение их размеров указывает на воспаление в какой-то части тела. Честно говоря, Али до сих пор так и не понял, в чем состоит эта взаимосвязь, но, когда учитывал этот симптом, всегда оказывался прав.

– Откройте рот, – сказал Али, вынимая из выдвижного ящичка крошечную масляную лампу и латунный шпатель, на конце которого было прикреплено маленькое круглое зеркальце. Этот инструмент он заказал по настоянию Беатриче.

У него начинало щемить сердце каждый раз, когда он вспоминал о ней. Ночи напролет они обсуждали вопросы медицинской философии, чего до этого ему никогда не приходилось делать даже с мужчинами.

Лоб муэдзина сморщился.

– Что вы собираетесь делать? – спросил он. В его хриплом голосе слышался упрек, будто Али достал из ящичка какой-нибудь символ христианства.

– Если вы позволите, я осмотрю ваше горло, – терпеливо разъяснил Али, стараясь быть вежливым. – Если причина болезни там, я смогу это увидеть. Опытный врач определяет это по знакам, которые оставляет всемилостивейший Аллах, – добавил он, чтобы убедить своего глубоко верующего пациента в своих добрых намерениях.

Муэдзина это не тронуло. Он мрачно посмотрел на зеркальце.

– А это что такое? – прохрипел он.

– Мой инструмент. Пожалуйста, откройте рот. Чем раньше я определю причину вашего страдания, тем скорее избавлю вас от болезни и тем быстрее вы вернетесь к служению Аллаху и всем правоверным.

Последний аргумент, кажется, подействовал, но муэдзин с явной неохотой выполнял указания Али.

«Остаток дня он, скорее всего, проведет в молитвах, чтобы смыть с себя следы визита ко мне», – думал Али, заглядывая в рот муэдзину. Али увидел признаки, указывающие на воспаление, – миндалины покраснели и набухли. Али вынул зеркальце изо рта муэдзина и бросил его в лоток для использованных инструментов.

– Как я и предполагал, у вас воспаление горла. К счастью, у меня есть хорошее средство.

Али направился к шкафу, в котором находились лекарства – множество мешочков с травами, привезенными со всего света, емкости с мазями, флаконы со всевозможными настойками и маслами. Под пристальным взглядом муэдзина он достал большую бутыль и налил из нее немного темно-коричневой жидкости во флакон. Потом тщательно закупорил.

– Принимайте эту настойку три раза в день – одну каплю на стакан воды – и полощите этим раствором горло. Через несколько дней вам станет легче.

Взяв в руки флакон, муэдзин мрачно посмотрел его на свет, словно сомневаясь, не налили ли ему яду.

– Что это?

– Эликсир, приготовленный из шалфея, мирры и тимьяна. Три превосходные травки, дарованные правоверным самим Аллахом в его бесконечной доброте и мудрости, чтобы облегчить их страдания, – ответил Али. Алкоголь, который он использовал в своих настойках, Али не упомянул. Правоверным мусульманам запрещалось употребление горячительных напитков, и истинно верующие, к которым, несомненно, принадлежал его пациент, строго соблюдают это правило. Ни капли спиртного, даже если оно входит в состав лекарства, которое может спасти жизнь. – Эта микстура помогает при воспалении гортани.

– Допустим, – муэдзин продолжал рассматривать флакончик. – Так что, вы сказали, сюда входит? Мирра, шалфей и тимьян?

Али выжал из себя улыбку, но внутри у него все клокотало. Его так и подмывало бросить в лицо этому старому зануде: «Пей или подыхай, но оставь меня в покое». Пока он сдерживался, но насколько ему хватит выдержки, Али не знал.

– Да, Аллах воистину велик и всемогущ, заботясь о своих чадах, – прохрипел муэдзин. – Нам не хватало вас, Али аль-Хусейн, на праздновании рамадана. Уж не заболели ли вы сами?

Али стиснул зубы. Он чувствовал, что накопившаяся ярость вот-вот выльется наружу. В этом городе ему никогда не будет покоя. Какая необходимость следить за каждым его шагом? Разве он не свободный человек? Неужели он должен отчитываться перед кем-то в своих поступках?

– Я не мог отлучиться из дома, – сдержанно ответил Али, – потому что ребенок приболел. Окончание рамадана мы скромно отпраздновали дома.

Муэдзин кивнул:

– Ах, да. Я слышал, у вас живет ребенок. Кажется, девочка?

– Да, – жестко отрезал Али.

– Мне неловко говорить об этом, – продолжал муэдзин, – но некоторые правоверные граждане нашего города проявляют недовольство, что вы, известный и образованный человек, скрываете в своем доме ребенка, к тому же девочку. Вы подаете дурной пример. – Он заговорил тише. – Хочу быть с вами откровенным, Али аль-Хусейн. Я понимаю опасения этих людей, хотя и не разделяю их. Я знаю вас как добропорядочного и богобоязненного человека. Но вы не женаты. – Он сокрушенно пожал плечами. – Простому народу не дано мыслить – они судят по тому, что видят. Вы окружили себя диковинными вещами, занимаетесь науками, от которых они далеки, почти не посещаете мечеть. Как я могу вас защитить? Всемилостивейший Аллах вручил мне судьбы людей. Мой долг – уберечь прихожан от пороков, заботиться о чистоте их душ, чтобы потом они могли попасть в рай. Но если их душевное спокойствие нарушается, я обязан обратиться к эмиру с просьбой разобраться в возникшей проблеме. И мне бы очень не хотелось, чтобы город потерял такого замечательного врача, как вы.

Али сжал за спиной кулаки. Он слишком часто сталкивался с косностью людей, чтобы удивляться ей. Однако каждый раз приходил в бешенство. Как ему сейчас хотелось сдернуть с лица муэдзина его фальшивую улыбку!

– Можете успокоить своих прихожан. Дело в том, что эта девочка – моя дочь. Супруга умерла вскоре после рождения ребенка, и ее родственники взяли девочку к себе, поскольку мне было трудно управляться с младенцем. Теперь пришла пора возвратить ребенка отцу, и я с радостью взял на себя этот священный долг, возложенный на меня всемогущим Аллахом.

Муэдзин скривил губы. Возразить было нечего.

– Хорошо, – изрек он наконец. – Я доведу эту историю до сведения прихожан, если они снова обратятся ко мне. – Он слегка поклонился. – Да благословит вас Аллах.

– Вас тоже, – ответил Али. – И не забудьте регулярно принимать лекарство.

Когда за муэдзином закрылась дверь, Али с облегчением вздохнул.

У него было ощущение, что он несколько дней и ночей подряд работал без отдыха. Воистину Богу незачем карать грешников, обрекая их на вечное проклятие.

Ад уже есть на земле, его создали сами люди. Али устало потер лоб.

– Али! – Дверь приоткрылась. Мишель, стоя на цыпочках, пыталась ухватиться за дверную ручку. – Можно войти?

Али улыбнулся.

– Конечно, малышка. Входи. Я только что проводил последнего пациента.

Девочка подбежала и вспрыгнула к нему на колени.

– А этот дядя с длинной бородой – он что, Санта-Клаус?

Али не знал, что ответить. Он не имел ни малейшего понятия, кто такой Санта-Клаус. Вероятно, это кто-то из того мира, в котором жила Мишель. Мира неизвестного и непонятного.

– Расскажи мне про Санта-Клауса, – попросил Али. – Он добрый или злой?

– Он добрый, – ответила девочка. Ее милое личико осветилось улыбкой, в глазах блеснул огонек. – У него длинная борода и санки. И олени. Он приносит подарки.

– Тогда этот человек не Санта-Клаус, – твердо сказал Али. Он поцеловал ее в благоухающие розовым маслом волосы. Мишель, в платье из красного шелка, нижний край которого был расшит желтой вышивкой, была необыкновенно хороша. Наверное, так выглядят ангелы, подумал он. Ах, если бы то, что он сказал муэдзину, было правдой! Если бы это очаровательное существо с горящими голубыми глазами и лучезарнейшей улыбкой было его ребенком! Его маленькой родной дочкой. Как это было бы чудесно.

– Почему ты улыбаешься? – Мишель серьезно посмотрела на него. Меж ее бровей образовалась складочка, которая сразу напомнила ему о Беатриче. Она часто смотрела на него с таким выражением.

Али погладил ее по голове:

– Просто вспомнил что-то очень хорошее.

Его ответ, кажется, полностью удовлетворил Мишель. Она снова прильнула к нему. Затем, словно вспомнив о чем-то важном, выпрямилась и стала что-то искать. Наконец с гордым видом протянула ему свернутый кусок пергамента.

– Это я для тебя нарисовала.

Али с умилением стал рассматривать какие-то непонятные круги, штрихи и пятна. Мишель, очевидно, раздобыла где-то чернила и перо и поэкспериментировала на пергаменте.

– А что здесь на твоем рисунке?

– Это ты. А это я. – Мишель тыкала своим крохотным указательным пальчиком в какие-то кружки, которые только при очень большой фантазии можно было назвать человеческими головами. От них во все стороны тянулись какие-то странные длинные линии. Али решил, что это волосы. – А это Саддин. Он следит за нами.

Али как током ударило: Мишель изобразила кочевника в виде ангела. А ведь они никогда не говорили о его смерти. Может быть, она догадалась? Али когда-то слышал, что дети обладают более тонким чутьем, чем взрослые, и знают больше того, что им рассказывают.

А может быть, она просто услышала о смерти кочевника из разговора слуг?

– А что здесь? – спросил Али, указывая на четвертый круг в левом верхнем углу рисунка. – Это солнце?

Мишель передернула плечиками.

– Не знаю, – сказала она. – Это просто каракули.

У Али захватило дух: каракули имели форму глаза!

Чем дольше он всматривался в рисунок, тем четче казалось изображение.

Мишель снова ластилась к нему.

– Когда придет мама?

Али вздохнул. Из всех вопросов, которые задавала малышка, этот был самым страшным. Что он мог ей ответить?

Разве что назвать какой-нибудь срок, надеясь на то, что она в силу своего возраста не уличит его во лжи? Нет, он этого не сделает. Он не может лгать ребенку. Ни за что на свете.

– Не знаю, – тихо произнес Али. – Поверь, я и сам хотел бы это знать.

Он нежно погладил Мишель по голове, рассеянно глядя на ее рисунок.

И вдруг его осенило. Это было как удар молнии. Он должен разыскать того человека. Сегодня же вечером он займется этим. Лично. Он будет стоять у двери еврея до тех пор, пока тот его не примет. Даже если придется стоять там целую вечность.

X

Уже стемнело, когда Али вышел из дома. В тот вечер он, как обычно, уложил малышку в постель и рассказал ей сказку. Этот ритуал доставлял ему удовольствие, может быть, даже большее, чем самой Мишель. Но сейчас на душе у него было неспокойно. Только бы ее не мучили кошмарные сны, только бы она не проснулась в его отсутствие и не стала искать его.

«Глупец! – сказал себе Али. – Ты ведешь себя как истеричная нянька. Она ведь тебе не дочь». «Но Мишель – дочь Беатриче, – вмешался другой беззвучный голос. – А это, в сущности, одно и то же. Кроме того, ты обещал Саддину никогда не оставлять девочку одну. Не забывай о фидави! Что, если они как назло явятся сегодня ночью?»

Червь сомнения закрался в его душу. Али уже решил повернуть к дому, но в последний момент одумался. Он должен получить ответ на мучившие его вопросы. Он поговорит с иудеем. Сегодня же. Это жизненно важно не только для него, но и для Мишель. При всем желании он не мог взять ее с собой. К тому же девочка сейчас не одна. Ее сон оберегает служанка, которой он доверяет. И все-таки он волновался – не только потому, что нарушил слово, данное Саддину перед смертью. Он, который до сих пор вел свободную, не обремененную семейными узами жизнь, радуясь, что детский плач или ворчание вздорной жены не нарушают его заслуженный покой и не отрывают его от занятия любимыми науками, – вдруг понял, что благополучие ребенка стало для него важнее, чем все остальное вместе взятое.

Он плотнее закутался в плащ. Городской страж зажигал фонарь, прикрепленный к стене дома напротив. Али выждал, когда тот отошел подальше, и только тогда двинулся в противоположную сторону. Его путь проходил по узким улочкам через базарную площадь. Прилавки, которые в дневное время ломились от медной утвари, посуды, рулонов ткани, пряностей и всевозможных товаров со всех концов света, в столь поздний час были пусты. По разительному контрасту с дневной сутолокой эта тишина казалась особенно зловещей. Проходя узким проулком, где жили столяры, Али почувствовал тревогу. При тусклом свете звезд дома казались белыми призраками. Темные окна зияли пустыми глазницами гигантских черепов, словно следили за каждым шагом прохожего, язвительно ему подмигивая. Али не раз ловил себя на мысли, что он все время в страхе озирается по сторонам. Конечно, все это ерунда. Нет никаких духов и призраков. Единственное, чего следовало ему опасаться, так это воров, которые могли подстерегать его в подворотнях домов, чтобы опустошить кошелек. Но в этом квартале и это было маловероятно – с наступлением темноты он становился совершенно безлюдным. Здесь не было ни трактиров, ни мечетей, ни бань. Это был нежилой район. Улочка упиралась в городскую стену, за воротами которой было кладбище.

Али ускорил шаг. Столярные лавки остались далеко позади. Теперь ему попадались низенькие домишки, в которых обитали гробовщики, каменотесы и ткачи, изготовлявшие саваны. Здесь проходили траурные шествия с рыдающими вдовами, скорбящими вдовцами, сиротами, родителями, потерявшими своих детей. Только печальная необходимость могла привести сюда кого-либо. Даже кладбищенская братия, как только наступали сумерки, мгновенно покидала это место и расходилась по домам в других кварталах города, где не ощущался траур.

Однако не все дома обезлюдели. В самом конце улочки дюжина хибар жались друг к другу, как перепуганные дети. Эти дома в народе называли проклятыми. Самые последние бедняки предпочли бы спать под открытым небом, чем провести здесь хоть одну ночь. Али физически ощущал на себе эту гнетущую атмосферу. Здесь даже звезды светили тускло. Прямо перед ним замаячили мрачные ворота, напоминавшие скорее вход в преисподнюю.

В лицо повеяло ледяной прохладой, словно щеки коснулось дыхание смерти. Али вздрогнул, озираясь вокруг, будто за ним гнались демоны, призраки и черти. «Не вернуться ли назад? – мелькнуло у него в голове. – Не лучше ли прийти сюда днем, когда исчезнут эти зловещие тени и улица наполнится людьми?»

«Болван! – тут же одернул себя Али. – Если ты сейчас струсишь и убежишь, то где найдешь ответ на мучающие тебя вопросы?»

А ведь именно здесь, в конце этой улицы, в этих проклятых домах живут казвинские евреи. И один из них – тот самый Моше Бен Леви, торговец маслом, человек, который якобы способен ответить на все его вопросы.

Собравшись с духом, Али подошел к двери дома. В тусклом свете единственного фонаря едва виднелась табличка, на которой было выведено имя Леви – на арабском и на иврите.

«Сейчас, – размышлял Али, – когда я стою у этой двери, ему не так-то просто будет выставить меня вон. – В нем закипала ярость при мысли о высокомерии евреев. Гнев почти вытеснил его недавнюю тревогу, комком стоявшую в горле. – Нет, он не осмелится прогнать меня, правоверного мусульманина!»

Али постучал в дверь тяжелой колотушкой, удары которой зловещим гулом отозвались у него в ушах.

Али, наверное, нисколько бы не удивился, если бы ему дверь открыл цербер о трех головах.

В его памяти вдруг всплыли рассказы о евреях – об их странных обычаях и жестоких ритуалах. Поговаривали, что они перерезают глотки собакам, глядя, как те медленно истекают кровью. Кто-то рассказывал о замученных крысах, свиньях, черных кошках и даже людях…

Содрогнувшись от этих мыслей, Али опять засомневался, надо ли было тащиться сюда поздней ночью. Пришел бы днем, когда на базаре полно народу. Тогда бы эти слухи показались ему полной ерундой, какими они и являлись на самом деле, – не больше чем страшилками, которыми пугают детей, чтобы они держались подальше от евреев.

Наконец Али услышал, что кто-то направляется к двери. Сначала открылось несколько замков, потом отодвинулось не менее трех засовов… Нет, дверь открыл не цербер и не наводящее страх чудовище. Это был высокий молодой человек с узким бледным лицом. На его белоснежном одеянии не виднелось ни единого пятнышка крови. Он выглядел вполне безобидно, как все юноши, у которых только что начинает пробиваться борода. Единственное, что отличало его от сверстников, придерживающихся другой веры, – небольшая круглая шапочка величиной с блюдце и две косички, свисающие с висков.

– Что вы хотите? – грубо спросил молодой человек. – Лавка закрыта. Если вам нужно масло, приходите послезавтра.

– Я не собирался покупать у вас масло, – решительно ответил Али. – Меня зовут Али аль-Хусейн ибн Абдалла ибн Сина, и я желаю говорить с Моше Бен Леви. Сейчас же.

Молодой человек мрачно взглянул на него и покачал головой.

– Мастер никого не принимает, – решительно ответил он. По-видимому, ни имя Али, ни его манера держаться не произвели особого впечатления на юного еврея. – К тому же он здоров и не нуждается в услугах врача. Уходите.

Али почувствовал, как в нем закипает злость. Парень отлично понял, с кем говорит. Этот молокосос еще смеет его прогонять – как последнего оборванца, как нищего, просящего на пороге дома жалкое подаяние. Его, Али аль-Хусейна ибн Абдаллу ибн Сину! Такое не могло присниться ему даже во сне.

– Я не для того проделал этот нелегкий путь, чтобы несолоно хлебавши вернуться домой, – сказал он, чеканя каждое слово. – Если Моше Бен Леви лишен возможности принять меня, я готов переговорить с ребе Моше Бен Маймоном.

Молодой еврей еще мрачнее, чем прежде, уставился на него.

– Боюсь, вас ввели в заблуждение, – грубо отрезал юнец, но Али почувствовал нотки сомнения в его голосе. – Здесь нет никаких ребе – только торговец маслом Моше Бен Леви. Вы можете поспрашивать у соседей. Возможно, кто-то из них знает этого ребе. Али был в бешенстве. Его так и подмывало залепить этому желторотому юнцу хорошую оплеуху. Конечно, парень отлично знал, кто такой Моше Бен Маймон. Это имя называл Саддин.

– Да неужели? – насмешливо спросил Али. – А я уверен, что не ошибаюсь. Я утверждаю, что в этом доме живет ребе Моше Бен Маймон, и я хочу его видеть, Ступай к своему ребе и доложи о моем приходе. – Али язвительно улыбнулся, вспомнив слова Саддина. – А если твой мастер затрудняется вспомнить свое настоящее имя, то передай ему, что меня прислал Саддин. Может быть, это освежит его память.

Лицо молодого еврея в мгновение ока преобразилось. Он радостно заулыбался, будто только что узнал в Али давно пропавшего родственника или ближайшего друга детства.

– Сразу бы так и сказали, господин, – сказал он и поклонился, сделав шаг в сторону. – Прошу вас, проходите, Али аль-Хусейн ибн Абдалла ибн Сина. Я провожу вас.

Не успел Али опомниться, как оказался в доме, только что казавшемся ему неприступной крепостью, охраняемой лучше, чем дворец казвинского эмира. Молодой еврей указал ему на мягкое сиденье.

– Пожалуйста, отдыхайте. Я доложу ребе о вашем приходе.

Когда юнец исчез, Али с облегчением опустился на сиденье, испытывая растерянные чувства. Он ничего не понял. Что он сказал такого, после чего грубый прислужник вдруг стал таким приветливым и предупредительным? Как в сказке – стоило только произнести волшебное слово, как скала отодвинулась и открылся вход в пещеру с сокровищами. Неужто одно упоминание имени Саддина превратило его из назойливого попрошайки в долгожданного гостя? Неужели имя кочевника значило больше, чем имя знаменитого, опытного врача, молва о котором шла по всему Востоку? Самолюбию Али был нанесен болезненный удар. Ревность. Опять эта жалящая, мучительная ревность, которую он всегда испытывал к кочевнику. И даже то, что Саддина уже не было в живых, не избавляло Али от этого унизительного чувства.

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, Али окинул взглядом комнату. На низком столике рядом с ним стояли две пиалы. В одной был жареный миндаль, в другой – несколько свежих фиников. Али взял один орешек и вдохнул его аромат. Дивный запах! Он положил орешек в рот. Свежеподжаренный миндаль имел необыкновенно изысканный вкус, который ему придавали пряности. Али съел один за другим несколько орешков, не в силах остановиться.

Дверь отворилась, и появился все тот же молодой человек. Али, словно его застали на месте преступления, быстро опустил руку. На блюдце оставался один-единственный орех. Еврей, если даже заметил это, не подал виду.

– Ребе готов принять вас, господин, – сказал он с подчеркнутой вежливостью и поклонился гостю. – Не угодно ли вам последовать за мной?

Он провел Али через внутренний дворик, усаженный цветущими розами и благоухающими миндальными деревьями. Кусты жасмина так пышно разрослись, что закрывали стены сада. В мраморном фонтане, посреди которого плавали цветущие актинии, тихо струилась вода. В самых укромных уголках сада разместились каменные скамейки, а многочисленные фигуры, изображавшие львов и дельфинов, казалось, охраняли покой этого райского уголка. Здесь ничто не напоминало о смерти, скорби, боли и отчаянии. Наоборот, казалось, Бен Маймон создал нечто такое, что могло служить символом вечной жизни.

Али вслед за молодым человеком поднялся по узкой лестнице на второй этаж и оказался в ярко освещенной комнате. Окна были открыты настежь. Из сада доносилось благоухание цветов.

– Входите, Али аль-Хусейн ибн Абдалла ибн Сина, – сказал человек, сидящий на стуле с высокой спинкой. – Прошу вас!

– Салам, Моше Бен Маймон, – ответил Али и поклонился.

Он не знал, чего ему ждать от ребе, но был поражен его обличьем. Моше Бен Маймон оказался маленьким хрупким человечком, седым как лунь. Он был едва заметен на своем огромном стуле с высокой спинкой.

Али не мог точно определить его возраста. Лицо раввина было по-юношески гладким, а белоснежная кожа – почти прозрачной. Его глаза излучали столько мудрости и доброты, что у Али не оставалось никаких сомнений – старику действительно было очень много лет.

– Шалом, Али аль-Хусейн, – приветствовал Моше Бен Маймон на еврейский манер. – Я рад, что наконец могу приветствовать вас в своем доме.

Али удивился. Старый еврей говорил с ним так, будто всю жизнь только и ждал его визита. Разве Али не слал ему сотни записок с просьбами о встрече?

Если он хотел его видеть, почему не принял раньше? Ему не терпелось уличить раввина в лицемерии, но он был хорошо воспитан и потому промолчал.

– Прошу меня извинить, что не смог ответить на ваши письма, – начал Моше Бен Маймон, и Али вздрогнул: неужто ребе читает его мысли? – Но я не был уверен, что эти письма действительно от вас, что это не ловушка. Я должен быть крайне осторожным. Кроме того… Садитесь же, прошу вас.

Али вдруг стало не по себе. Он впервые был в еврейском доме и чувствовал себя здесь не меньшим чужаком, чем если бы судьба забросила его, как путешественника Ахмада ибн Фадлана, к диким норманнам. А ведь дом еврея был всего лишь в получасе ходьбы.

Старый раввин производил впечатление доброго и гостеприимного человека. Кроме того, если верить древним преданиям, евреи и правоверные имеют общего прародителя. Иными словами, раввин и Али могли приходиться друг другу сводными братьями, и, говоря по правде, у Али не было никаких оснований испытывать неловкость в этом доме.

На память Али пришли суры из Корана, которые ему в далеком детстве перед сном читал старый Селим. Он вспомнил, что в его фантазиях старик Авраам представлялся ему именно таким, как Моше Бен Маймон.

Конечно, он никогда не говорил об этом вслух, ибо рисовать портретный образ праотца всех верующих было строжайше запрещено.

– Садитесь же, Али аль-Хусейн. Вы, должно быть, очень устали, добираясь сюда через весь город. Исаак, принеси стул нашему знаменитому гостю.

«Исаак! Забавно! – подумал Али. – Разве не так звали другого сына Авраама, сводного брата Измаила, на которого ссылаются иудеи?»

– Пожалуйста, садитесь, господин, – учтиво сказал Исаак, пододвигая кресло.

Помедлив, Али присел на краешек. Он никогда до этого не пользовался креслом, хотя, конечно, знал, что в странах заходящего солнца в ходу были именно такие сиденья. Он предпочитал им мягкие подушки. Кресла казались ему неудобными и слишком твердыми. Но сейчас он был вынужден изменить свое мнение.

– Удобные сиденья, правда? – спросил хозяин, будто снова прочитал его мысли. – С такого кресла значительно легче подниматься, особенно когда ты не молод.

Али вздрогнул: веселый огонек в глазах мудрого еврея вывел его из равновесия. Али невольно выпрямился, как свеча.

– Вы правы. – Голос Али прозвучал немного резче, чем ему хотелось. – Особенно приятно оказаться в нем после того, как долго простоишь перед закрытой дверью.

– Вы имеете в виду Исаака? – Лицо еврея озарилось доброй улыбкой. – Я понимаю ваше недовольство, Али аль-Хусейн, и прошу извинить юношу, если он неучтиво с вами обошелся. Но постарайтесь понять нас. То, что вам кажется неучтивостью, для нас – вопрос жизни и смерти. – Моше Бен Маймон нахмурился и щелкнул языком. – Кое-кто из правоверных только и ждет случая, чтобы изгнать нас из города или, того хуже, убить, что было бы им даже больше по душе. Поэтому мы очень недоверчивы к чужим людям, особенно если они стучат к нам в двери накануне нашего праздника – шаббата.

Али почувствовал, что краснеет. Он не особо разбирался в еврейских обычаях, но точно знал, что шаббат для евреев – все равно что пятница для правоверных мусульман. В этот день их лавки всегда закрыты.

– Прошу меня простить. – Али удивлялся, почему у него не хватает решимости вести себя с этим немощным старцем так же уверенно, как с другими людьми. Моше ведь не библейский Авраам. Простой купец, торговец, обычный старик. – Я никоим образом не хотел помешать вашему празднику.

– Знаю, Али аль-Хусейн, знаю. Это не ваша вина. Насмешки и издевательства, вечный страх за наши жизни – все это, по сути дела, отголоски древнейшей вражды между сыновьями Рахили и Сарры.

«Он имеет в виду обеих жен Авраама», – подумал Али. Странно, что старец упомянул именно их. Неужто он опять прочитал его мысли? Или он действительно?.. Али взглянул на старого раввина. Нет, это невозможно. Даже если он знает все о камнях Фатимы, не может быть, чтобы он…

Моше улыбнулся. На этот раз его улыбка была грустной.

– Мы оба, Али аль-Хусейн, в отпущенный нам жизненный срок не в состоянии сгладить древнейшую вражду между братьями, как бы мы ни старались. И через сотни лет ничего не изменится. А ведь вражда эта не имеет никакого смысла. – Ребе вздохнул. – Но ведь вы проделали дальний путь не для того, чтобы выслушивать старческую болтовню. Что привело вас ко мне, Али аль-Хусейн ибн Абдалла ибн Сина?

Сколько раз Али тщательно обдумывал все, что он должен сказать раввину. Но в этот миг он все забыл.

Ему ничто не приходило на ум, словно все мысли сдуло холодным ветром.

– Меня послал Саддин, – выговорил он наконец, тут же разозлившись на себя, будто он был гонцом, и никем больше. – Я имею в виду, что он рекомендовал мне обратиться к вам, если возникнет такая надобность. Он говорил, что вы сможете мне помочь.

– Он так и сказал? – На лице старца вновь мелькнула улыбка. – Значит, действительно смогу. Итак?

Под выжидательным взглядом старого еврея Али бросило в жар.

Он вдруг почувствовал, в каком глупом положении оказался, и его так и подмывало немедленно встать и уйти.

Но внутренний голос твердил: «Останься! Не забывай, кто ты! Ты Али аль-Хусейн ибн Абдалла ибн Сина, придворный врач эмира. Ты не должен бояться этого старого раввина. К тому же без него тебе никогда не разгадать твою загадку».

– Речь об одном созвездии, – наконец выговорил он.

Моше Бен Маймон привстал на стуле.

– Созвездии? – переспросил он. Ему показалось, что он ослышался. – Извините, Али аль-Хусейн, но я боюсь, что не смогу вам помочь. Я скромный купец и раввин. Я разбираюсь в торговле и священных книгах моего народа – тут бы я мог вам ответить, пожалуй, на любой вопрос. Но я не звездочет. Боюсь, вам придется обратиться к кому-то другому, кто…

– Я не имею в виду обычное созвездие, – раздраженно перебил его Али. Саддин сказал, что этот еврей все знает. Неужели кочевник сыграл с ним злую шутку? – Оно не обозначено ни на одной карте звездного неба. Созвездие, о котором я говорю, имеет форму глаза.

Старый раввин насторожился.

– Форму глаза? И в самом деле, любопытно. – Он сверлил его взглядом, словно хотел заглянуть в душу. – Пожалуйста, продолжайте.

Али поднялся и заходил по комнате взад-вперед. Так ему было легче сконцентрироваться и избежать испытующего взгляда старца.

– Я много лет наблюдаю за звездным небом. Но созвездие, о котором идет речь, я видел один-единственный раз. – Али остановился, поняв, какой неправдоподобной должна казаться эта история для непосвященного. Но отступать было поздно. – Несколько недель тому назад оно светилось в небе прямо над моим домом. Мне даже не потребовалась подзорная труба – я видел его невооруженным глазом. Но после той ночи оно исчезло. И я задаю себе вопрос…

– Я уже говорил вам, что я не звездочет, – прервал его Моше. – Но разве вы не слышали о существовании звезд и созвездий, которые можно видеть только в определенное время года? Например, христиане утверждают: над домом, где родился Иисус Христос, светила звезда, указывавшая путь волхвам, но с тех пор ее никто и никогда не видел. Возможно, что…

– Это совсем не то! – нетерпеливо перебил его Али. – Я с ранних лет занимаюсь астрономией. Естественно, мне известно, что небо день ото дня меняется. Звезды и целые созвездия появляются, исчезают, потом снова появляются, и каждое из этих превращений длится определенный промежуток времени – будь то часы или дни. Но сколько бы я ни искал созвездие в форме глаза с помощью подзорной трубы, я больше его не видел. Его словно стерли с неба. Но так не бывает! Звезды не могут просто исчезнуть. Это… – Он вдруг замолк, подыскивая подходящее слово. – Это спутало все мои мысли. Я даже иногда думаю, видел ли я…

– Видели ли вы вообще это созвездие? – закончил мысль Моше Бен Маймон. Он загадочно улыбнулся, и Али понял, что старик знает о «глазе». – Вы не ошибаетесь. Тот самый «глаз», как вы его называете, существует на самом деле. Но вопрос не в этом, Али аль-Хусейн, а совершенно в другом: зачем вам непременно нужно найти его снова?

Голос раввина был проникновенным и мягким, как у старого мудрого учителя Али, чьи уроки он помнил до сих пор. Наверное, поэтому он так подействовал на него.

Конечно, Али испытал облегчение, убедившись, что не ошибся в своем предположении. Созвездие существовало: Моше только что признал это, следовательно, он может доверять своим чувствам. Но, несмотря на это, Али ощущал свою беспомощность. В последний раз он испытал похожее чувство, когда его, девятилетнего мальчика, учитель экзаменовал по книге одного древнегреческого ученого, которую он не читал.

– Как вам объяснить, – начал он, решив после короткого раздумья выложить всю правду. Какой смысл бояться старого еврея? Тот никогда его не выдаст. А если и расскажет, то разве что соседям. Пусть кучка евреев посмеется над его причудами. Что ему до них? Эти люди ничего не значили для правоверных прихожан, их мнение никого не интересовало. – Это созвездие было необычным. Оно производило такое умиротворяющее впечатление, словно вселяло в меня надежду.

Моше Бен Маймон сложил пальцы своих костлявых старческих рук, внимательно глядя на Али.

– Али аль-Хусейн ибн Абдалла ибн Сина, – тихо проговорил раввин, делая ударение на каждом слоге. – Вы, как великий врач и знаменитый ученый, доверяете лишь тому, что видят ваши глаза и понимает ваш разум, не придавая значения даже той вере, в которой воспитаны. – Али хотел было возразить, но старец жестом призвал его к молчанию. – Не поймите меня превратно, Али аль-Хусейн. Я не собираюсь вершить правосудие. Ваши поступки я не могу ни одобрять, ни осуждать. Мы с Саддином часто говорили о вас. Но я хочу спросить: готовы ли вы выслушать то, что я скажу? Подумайте хорошенько. Вы действительно хотите знать правду, даже если она окажется за пределами понимания?

Али молчал. Он был удивлен и взбешен одновременно. Как взбрело в голову Саддину обсуждать его персону? И почему Моше Бен Маймон говорит загадками?

– Да, я хочу знать правду, – как можно спокойнее сказал Али.

Старец задумчиво кивнул головой:

– Хорошо. Тогда садитесь.

Он дважды ударил в ладоши, и через мгновение перед ними появился молодой иудей.

– Исаак, принеси нам что-нибудь перекусить и выпить. Достань вино из погреба.

– Вино? – в изумлении переспросил Али, когда юноша вышел. – Вы осмелились предложить мне вина? Вам должно быть хорошо известно, что правоверному мусульманину запрещено употреблять горячительные напитки.

– Правоверным – да. Я это знаю. – Али покраснел под умиротворенным взглядом мудрого старца, словно его, как нерадивого ученика, учитель уличил во вранье. Испытывая стыд, он понял, что тот хорошо осведомлен. А что он знал о ребе? Ничего, кроме его имени!

– Как вижу, Саддин немало рассказал вам обо мне.

– Вы раздосадованы, Али аль-Хусейн. Но вам не следует сердиться на Саддина. Когда он говорит о вас, то…

– Говорил, – поправил Али. – Он мертв.

Моше побледнел. Закрыв глаза, он стал шевелить губами, словно творя молитву. Затем провел рукой по лицу, будто смывая с него что-то.

– Прошу простить, Али аль-Хусейн. Но это известие ввергло меня в ужас. Я не был к нему готов. – Раввин сокрушенно покачал головой. – Тем более вам не стоит сердиться на Саддина. Если он и говорил о вас, то как друг, который беспокоится за вашу жизнь и безопасность.

– Но он ничего не рассказал о вас, – заметил Али.

Моше пожал плечами.

– Наверное, у него были свои причины. Но обратимся лучше к вашим делам. Саддин мне говорил, что вы пытаетесь разгадать тайну камней Фатимы. Верно?

– Да, это так, – ответил Али, не понимая, какое отношение созвездие имеет к сапфирам. – Но должен честно признаться, что пока не удалось далеко продвинуться в своих исследованиях. Пока мне известно лишь несколько сказок, забытых легенд, которые помнит горстка стариков. В трудах философов и ученых я не нашел никаких указаний. Один мудрец, правда, изучал целебные свойства камней. Но его трактат слишком поверхностный. И о сапфире, который называют камнем Фатимы, там не сказано ни слова.

Моше улыбнулся:

– Разумеется. В подобных книгах вы не найдете никаких упоминаний о камне. А вот в легендах…

– Вы хотите сказать, что эта история с сапфиром, который якобы является частью глаза Фатимы, любимой дочери Пророка, соответствует действительности? – перебил его Али.

– Все, что связано с камнем, относится к вопросу веры, – сказал раввин. – Действительно ли речь идет о глазе любимой дочери Пророка или нет, сказать невозможно. Но оставим эту тему. Ведь вы пришли не по поводу камня. Вы хотели спросить меня о созвездии. Созвездие в форме глаза, которое вы видели, действительно существует. И пусть вас не удивляет, что его нет на звездных картах. Оно редко появляется на небе – чаще всего на несколько мгновений, и не каждый способен его увидеть.

Али решительно тряхнул головой.

– Но это невозможно! – воскликнул он. – Звезды не могут появляться из ничего и исчезать в никуда. Такого не бывает.

– Кто вам сказал, что звезды исчезают? – с улыбкой возразил раввин, и Али показалось, что тот насмехается над ним.

– Я не собираюсь играть с вами в ваши игры. – Али терял самообладание. – Не для того я тащился сюда через весь город. Я хочу услышать от вас ответ на свой вопрос. Если вы не можете или не хотите дать его мне, так прямо и скажите, чтобы я не тратил попусту свое драгоценное время.

Моше Бен Маймон повел бровью.

– Итак, вы ждете от меня убедительного объяснения тому, что наблюдали. Давайте рассмотрим этот феномен с точки зрения ученого и философа. – Раввин сейчас напоминал учителя, терпеливо объясняющего ученику основы математики. – Аллах – кажется, так зовется ваш Бог – сотворил Небо и Землю. Ведь так?

Али пожал плечами.

– Не понимаю, какое отношение это имеет к…

– Вы согласны со мной, Али аль-Хусейн?

– Хм… по крайней мере, так написано в Коране.

– И не только в Коране, но и в Библии христиан и священных книгах моего народа. – Моше удовлетворенно кивнул. – Предположим, что эта истина верна. Аллах – Творец Земли и Неба.

Али закатил глаза.

Он чувствовал себя в роли прихожанина, которого имам вызвал в мечеть, чтобы объяснить ему, как должен вести себя правоверный мусульманин. Он чуть не взорвался, когда старый раввин жестом попросил его молчать.

– Если Аллах сотворил Небо и Землю, значит, он всемогущ. Земля и Небо подчинены его воле. Так? – Али едва заметно кивнул. – Хорошо. Если Аллах всемогущ, а Земля и Небо подчинены его воле, значит, в его власти менять расположение звезд, как ему заблагорассудится.

Али был так поражен, что не смог ничего возразить.

Ему требовалось время, чтобы осмыслить значение слов, сказанных раввином.

Теория старца была достаточно проста, вполне допустима и логична, однако в ней было одно слабое место.

– Надеюсь, вы пошутили, – проговорил он наконец. – Вы не можете верить тому, что только что сказали. Аллах, стало быть, перемешал звезды и составил из них глаз? Вы надо мной смеетесь.

Но старый еврей не шутил. Напротив, вид у него был очень серьезный.

– Не понимаю, зачем только Саддин направил меня к вам?

– Потому что он знал, что на свете есть вещи, которые человеческий разум не в состоянии понять, а тем более объяснить. И потому что сам в это верил. В отличие от вас.

– Но…

– Я вас спросил, хотите ли вы знать правду, – сказал Моше. – Вы не забыли?

– Я помню, – раздраженно ответил Али. – Но я хотел знать правду. Что происходит на самом деле, откуда и почему это созвездие…

Старый раввин с трудом поднялся со своего места.

– Прошу вас, Али аль-Хусейн, уходите. Сейчас же.

Али уставился на старца. Он не верил своим ушам.

Еврей выгоняет его, как паршивую собаку? Немыслимо! Он был взбешен.

– Да как вы смеете…

– Нет! – Раввин вскрикнул так, что Али подскочил. – Как вы посмели утверждать, что ищете правду? Вы не хотите знать никакой правды! Вы ищете удобного объяснения, ответа, который легко впишется в ваше мировоззрение и не будет противоречить вашим идеям. Но такого ответа вы от меня не получите – я не могу и не хочу его давать. Дело совсем не в религиозных убеждениях, а в готовности открыть свой разум, свою душу навстречу необъяснимому и непознанному. Мне жаль, но я не в состоянии избавить вас от страха перед неизвестным. – Раввин сделал паузу и глубоко вздохнул. Успокоившись, он продолжил: – Да, вы боитесь, Али аль-Хусейн. Вы страшно боитесь, что правда перевернет ваши представления о мире, которые формировались в течение долгих лет. Поэтому вы закрываете глаза на все, что выходит за рамки вашего узенького горизонта. Знаю, что вам неприятно это слышать. Ведь вы ученый, знакомы со многими философскими трудами. Вы думаете, что ваш дух свободен и независим, а ум настолько остр, что вам необязательно придерживаться правил, предписанных верой, которую прививали с детства. Но в сущности вы ничем не отличаетесь от тех, кто в своей косности считает вас богохульником. – Он покачал головой. – Мне очень жаль, Али аль-Хусейн, но я не в силах вам помочь. Во всяком случае, сейчас. Приходите, когда будете готовы к этому.

Первым желанием Али было возразить старому еврею, ответить на его возмутительные, гнусные выпады, но чувство собственного достоинства одержало верх.

Он резко повернулся и зашагал к двери. Ему не о чем говорить с этим стариком! С какой стати он должен защищаться от его оскорблений? Он, Али аль-Хусейн ибн Абдалла ибн Сина, образованный человек, ученый, личный врач эмира.

В детстве, когда его сверстники играли на улице, он сидел в своей каморке, склонившись над книгами, и изучал математику, философию, медицину и астрономию. Свою жизнь он посвятил науке и, будучи еще юношей, знал больше, чем все его учителя вместе взятые. А сейчас он должен терпеть оскорбления от этого еврея? Нет уж. Он сам будет искать правдоподобное и убедительное объяснение столь неожиданному появлению и исчезновению этого загадочного созвездия.

И он его найдет! Даже без помощи Моше Бен Май-мона.

В дверях Али столкнулся с Исааком, в руках которого был поднос с яствами и вином. Молодой человек удивленно посмотрел на Али, потом перевел взгляд на своего господина.

– Наш гость покидает нас, – сказал старый еврей. – К сожалению. Пожалуйста, проводи его до дверей.

– Не утруждайте себя, – ответил Али. – Я сам найду дорогу.

Размашистыми шагами Али спустился по лестнице. Вне себя от бешенства, он хлопнул дверью, радуясь, что наконец вырвался из этого дома.

Мысли не давали ему успокоиться. «Этот выживший из ума старик, прикованный подагрой к своему дому, этот изгой, который не может даже появляться под своим настоящим именем, решил меня поучать?»

Али кипел от бешенства. В голове звенели слова старика, обжигая ему душу. Даже холодный ветер не остудил его пылающие щеки.

Но больше всего Али злился на самого себя. Он был разочарован. Его внутренний голос твердил то, что он не желал слышать: а может быть, старик прав?

Может, те обвинения, которые Моше Бен Маймон бросил ему в лицо, справедливы? Ученый должен быть готов пересмотреть свою точку зрения даже на собственные теории и изменить личные взгляды и убеждения, а может быть, и расстаться с ними, чтобы найти истину, опираясь на новые научные данные.

Готов ли он к этому? Неужели он действительно боится правды? Если да, то чем тогда он отличается от муэдзина, который был у него утром на приеме и укорял его за то, что он редко посещает мечеть?

Выходит, он такой же твердолобый глупец, упрямый осел. А быть им Али аль-Хусейн не желал.

XI

Фидави.

Беатриче быстро села в кровати, не понимая, где она находится. Она спала. А перед этим? Из глубины подсознания выплыло лишь одно слово: фидави. Она услышала его близ Кума совсем недавно. Фидави.

Дрожа всем телом, Беатриче завернулась в шелковое покрывало. Ее зубы стучали, как бабушкина старая швейная машинка. Но она дрожала не от холода – от страха. От панического, почти животного страха. Сердце учащенно билось, на лбу выступил холодный пот. Она вдруг вспомнила, что стоит за этими шестью буквами: фидави.

… В ту ночь, когда родилась Мишель, ей приснился Саддин. Он первый рассказал ей о фидави. Спустя несколько недель она решила узнать о фидави в Интернете. То, что она прочла, повергло ее в шок. Сейчас она пыталась вспомнить все, что ей тогда удалось узнать.

Фидави были членами тайного ордена ассасинов, основанного исламскими фанатиками в XI веке по европейскому летосчислению. Фидави образовали свою, особую «секту», в которую после долгого и тщательного отбора их принимал лично Великий Магистр. Затем они проходили специальную подготовку в затерянной глубоко в горах крепости и становились отъявленными головорезами. Оттуда их засылали во все уголки света. Они жили среди обычных людей, зачастую маскируясь под безобидных торговцев, ремесленников или крестьян, пока наконец не получали приказ Великого Магистра. Тогда из мирных обывателей фидави мгновенно превращались в жестоких, беспощадных киллеров, готовых в слепой ненависти убить любого врага ислама. За два столетия существования фидави укрепили свое господство на Востоке, повергая в ужас даже своих единоверцев. Мусульманин, не соблюдающий Коран, был в вечном страхе, что в любой момент он может попасть в число смертников. Ахмад, министр финансов Хубилай-хана, был одним из фидави. Возможно, даже одним из последних оставшихся в живых фидави, кому удалось спастись во время нашествия монгольского вождя Хулугая. Беатриче на своей шкуре испытала гнев Ахмада. Его ненависть не знала границ. Для него она была неверной, не достойной владеть одним из камней Фатимы. Только вернувшись из своего фантастического путешествия, она поняла, что Ахмад стремился завладеть сапфиром, чтобы отомстить за свой орден и уничтожить весь монгольский народ. Таковы факты.

Однако сейчас Беатриче находилась в XI веке, и тайный орден ассасинов был для нее вовсе не таким далеким прошлым, каким представляет себе Средневековье человек XXI века. Это было реальностью, явью. И фидави – тоже. Они были где-то совсем рядом, могли скрываться под любым платком, феской или тюрбаном, спокойно расхаживать по узким улочкам Газны, в любой момент готовые тебя убить, – живые бомбы, которые в определенный момент взрывались по приказу одного человека – Великого Магистра. И эти религиозные фанатики преследовали сейчас ее малышку. Ее дорогую Мишель, самое большое преступление которой заключалось в том, что она поиграла с двумя голубыми камешками, найденными в шкафу своей матери. Беатриче стало дурно.

Она подошла к окну и отодвинула тяжелые занавеси. С улицы потянуло приятной прохладой. Беатриче глубоко вдохнула, и тошнота исчезла. В мерцающем свете звезд она увидела купола и башни ночного города. В какой-то миг ей показалось, что она снова в Бухаре, но из окна не было видно мечети, а дворец эмира находился где-то вдалеке, за крышами домов. Лишь одно окно из множества других светилось слабым светом. По-видимому, там тоже кто-то не мог уснуть.

Разумеется, это не Бухара, и она находилась не в гареме эмира, а в гостеприимном доме Ясмины и Малека в Газне. Ее окружали добросердечные люди, которые отнеслись к ней с заботой и вниманием.

Беатриче прислонилась к решетке окна. Крыши домов чернели в сумраке ночи, и под какими-то из них жили фидави – строили козни, замышляли убийства.

Она представила, как они, в своих длинных черных рясах, сидя верхом на лошадях, повсюду рыщут в поисках ее маленькой Мишель, чтобы вцепиться в нее своими смертоносными когтями. Конечно, все это бред. В конце концов фидави – не «черные всадники», описанные Толкиеном во «Властелине колец». Она содрогалась при мысли, что фидави настигли Мишель и малышка находится в руках этих фанатиков. Нет! Только не это!

Беатриче перевела дух, смахнув набежавшую слезу. Что толку стенать и рвать на себе волосы? В конце концов Джафар не мог рассказать фидави больше того, что знала она. И это было для нее хотя и слабым, но все же утешением. Находясь в Газне, она не продвинулась ни на шаг в своих поисках, не зная, за что ухватиться. А сколько фидави, не считая Джафара, рыскает сейчас повсюду, чтобы схватить Мишель? Они хорошо знают местность, людей, пускают в ход угрозы и запугивания, в их распоряжении верные подручные. У них несравненно больше возможностей, чем у нее. Беатриче была в полном отчаянии.

На горизонте забрезжил слабый свет. Совсем скоро, самое большее через полчаса, на башню минарета взойдет муэдзин, чтобы возвестить о начале дня. Отвернувшись от окна, Беатриче приступила к утреннему туалету. Сегодня она обязательно попросит Ясмину о помощи. За последние дни они так сдружились. Да, она попросит Ясмину. Но позже. Сначала надо навестить Асима.

Едва смолк голос муэдзина, Беатриче направилась в комнату Асима. На ней была паранджа, как и полагалось гостье при общении с членами семьи мужского пола. Но это был не темный, тяжелый кусок сукна, как в Бухаре, а тонкое, как паутина, шелковое кружево, почти не закрывающее лицо. Оно было настолько красивым, что Беатриче с удовольствием надевала его каждое утро. Кружево ей подарила мать Малека в день их прибытия в Газну. С тех пор как Махмуд ибн Субуктакин стал правителем города, он требовал, чтобы женщины, как предписывал Коран, появлялись на улицах в парандже. Однако в семье самого Махмуда нашлась одна умница, которая не обнаружила в Коране точного описания этого вида одежды, и его родственницы облачались в тяжелую, длинную паранджу, лишь когда выходили из дома. Учитывая строгие нравы в Газне, они должны были держать язык за зубами по поводу столь вольной интерпретации Корана в пределах собственного дома. Если бы в городе прослышали об этих неслыханных порядках в доме Махмуда ибн Субуктакина, не поздоровилось бы всей семье. Беатриче жила в Газне всего десять дней, но и этого ей хватило, чтобы понять одно: эмир – религиозный фанатик – признавал лишь собственное толкование Корана, всячески порицая инакомыслящих. Поэтому неудивительно, что фидави избрали своим убежищем Газну.

… Войдя в комнату Асима, Беатриче увидела у его постели Малека. Он задумчиво глядел на спящего младшего брата. Похоже, он был здесь всю ночь.

– Его сон крепок, – тихо произнес он, когда Беатриче на цыпочках подошла ближе. – Никакой муэдзин не разбудит.

– Это хорошо, – ответила Беатриче, – значит, снотворное ему помогает. Когда Асим спит, он быстрее поправляется.

– Сколько еще он будет оставаться в таком состоянии?

Беатриче пожала плечами. Конечно, будь она в клинике, обязательно провела бы рентгеноскопию, чтобы выяснить, нет ли показаний к операции, нужно ли накладывать на перелом пластину. Если у парня все не так плохо, можно было надеть на него фиксирующий корсет. В любом случае, Асима было бы гораздо легче поставить на ноги с помощью физиотерапии, двигательной гимнастики и водных процедур.

Но увы, она была не в клинике. Поэтому ей ничего не оставалось, как наложить Асиму импровизированную повязку из глины, предварительно обмотав его тело тряпками.

– Думаю, понадобится от шести до восьми недель, – ответила Беатриче.

– Еще восемь недель? – Малек смотрел на нее широко открытыми глазами, забыв, что надо говорить шепотом. – О всемогущий Аллах! Как он это выдержит? Сегодня пошел всего пятнадцатый день. Будь я на его месте, давно сошел бы с ума. Неужели нет другого способа лечения?

Беатриче покачала головой. Здесь, в условиях Средневековья, – нет. Слава богу, пока все шло нормально. Никаких причин для беспокойства. Она каждый день проверяла реакцию Асима на теплое и холодное, а также подвижность рук и ног – разумеется, в допустимых пределах. О степени повреждения позвоночника она, в сущности, имела весьма приблизительное представление. Как срастутся позвонки, затронут ли спинной мозг – она могла лишь догадываться. Беатриче утешала себя тем, что чувствительность у мальчика сохранена, моторика тоже в порядке. Во всяком случае, сейчас.

– Нужно немного потерпеть. Асим поправится и будет бегать как раньше, – в тысячный раз повторяла она Малеку. – Но при одном условии: он должен соблюдать полный покой. Пока кости позвоночника полностью не срастутся, любое неловкое движение может привести к тому, что он навсегда будет прикован к постели. Если Асим хочет выздороветь, он должен набраться терпения.

– Но как это сделать? – Малек был в полном отчаянии. – Асиму нет и четырнадцати. Он еще совсем ребенок. Как он выдержит такое долгое лежание в постели?

Малек закрыл глаза. Он обвинял в случившемся себя. Веки его воспалились из-за бессонных ночей. Если бы было возможно предотвратить этот несчастный случай!..

– Не волнуйся за него, – сказала Беатриче, стараясь успокоить Малека. Ей хотелось облегчить его страдания. Но она хирург, а не психолог, и могла только посочувствовать. – Асим намного сильнее, чем ты думаешь. Он все понимает. Я верю, что он выполнит все, что от него потребуется.

– Ты говорила ему?

– Да, и не один раз. С какой стати мне скрывать? Он достаточно взрослый, чтобы понимать всю серьезность своего положения. – Она бросила короткий взгляд на Асима. – Пусть еще поспит. Я зайду попозже, когда он проснется. Ты тоже иди, поешь что-нибудь, выпей кофе и отдохни.

Малек с любопытством и восхищением взглянул на Беатриче.

– Ты удивительная женщина, – проговорил он наконец. – Никто не знает, откуда ты взялась и какие у тебя намерения. Ты назвалась чужим именем. И, несмотря на все, сделала для моей семьи столько, что нам никогда не отблагодарить тебя. Ты умная, разбираешься в медицине, даже командуешь мужчинами. Мы говорим с тобой на равных. Удивительно, но твои суждения всегда совпадают с моими. А ведь ты женщина, и притом такая, что можешь свести с ума любого мужчину своей красотой и добротой. – По его лицу пробежала улыбка. – Мурат думает, что ты ведьма. Но разве ведьма может быть такой сердечной и самоотверженной?

Беатриче опустила глаза. Ее бросило в жар. Хорошо, что Ясмина их сейчас не видит. Надо прекратить этот разговор, но как?

«Образумься, Малек, прошу тебя, пока мы оба не пожалели об этом», – повторяла она про себя.

– Что я могу для тебя сделать? – Он как будто услышал ее слова.

«Молодец, – подумала Беатриче. – Ясмина может тобой гордиться». С ее души свалился камень. Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. Зачем таиться? Если она хочет найти Мишель, надо что-то делать! Она должна бороться. Еще совсем недавно она ломала голову, к кому обратиться за помощью. А теперь ей предлагает свои услуги богатейший в Газне торговец коврами, который общается с самим эмиром! К тому же Беатриче точно знала, что в этом доме нет фидави.

– Я ищу свою дочь.

– Дочь? – Малек удивленно взглянул на нее, словно не понимая, что у Беатриче, как у любой женщины, могут быть дети.

– Да, дочь. Ее похитили. Фидави…

Не успела она договорить фразу, как Малек схватил ее за плечо так, что она чуть не вскрикнула от боли. Он увлек ее за собой к нише за висевшим на стене ковром, озираясь, не подслушивают ли их.

– Никогда не произноси вслух это слово, – зашептал он, бледнея. Его глаза были широко раскрыты, словно Беатриче могла накликать демонов. – Никогда – ни на улице, ни даже в стенах этого дома. Это слово опасно даже слышать, но еще опаснее – знать, кто скрывается за ним. Если они пронюхают об этом, считай, что ты одной ногой в могиле. И моя семья тоже.

– Извини, Малек, – забормотала Беатриче. – Я не хотела подвергать твою семью опасности. Но…

– Не беспокойся, в этой опасности мы живем уже несколько лет – с тех пор, как нами стал править теперешний эмир. Сейчас эта угроза поселилась в нашем доме. Любое неосторожное слово может стоить нам жизни. – Он тряхнул головой. – Газна уже не та, какой была когда-то. Раньше, когда был жив мой дед, это был цветущий гостеприимный город: сюда стекались люди со всех концов света. Здесь процветали поэзия и музыка, а библиотеки были полны книг почти всех известных писателей и поэтов. А сегодня? Эмир запретил музыку, а поэтов, кроме немногих, изгнал из города. Моему отцу удалось тайком спасти несколько рукописей из библиотеки до того, как ее сожгли. Субуктакин, чтя традиции предков, собрал вокруг себя ученых и поэтов. Но им приходится выдерживать серьезные испытания, чтобы заслужить милость правителя и остаться в Газне. – Он взглянул на Беатриче. – Как видишь, наше положение очень непростое. Мы все находимся в опасности. Поэтому я хорошо понимаю тебя. Но откуда тебе известно, что твоя дочь в руках этих людей?

– Честно говоря, я не знаю этого точно. Мне сказали, что видели Мишель в Куме с каким-то человеком. Они переночевали там, а утром снова двинулись в путь. Фи… – Она поперхнулась, вспомнив слова Малека. – …Эти люди преследуют мою дочь, потому что у нее есть то, чем они больше жизни стремятся завладеть.

– Откуда тебе это известно?

– Я подслушала один разговор недалеко от Кума.

Малек нахмурился, покусывая нижнюю губу.

– Дай мне немного времени, Беатриче, – проговорил он наконец. – Мне очень хочется тебе помочь, но это слишком опасно. Если бы ты только знала, что это за люди! – Он покачал головой. – Я должен все хорошо обдумать и выбрать самый надежный способ. – Он откинул ковер, служивший им укрытием, и они вышли наружу. – Потерпи еще немного. Несколько дней.

Малек развернулся и пошел прочь. Беатриче долго смотрела ему вслед. Она чувствовала облегчение и разочарование одновременно. Облегчение – оттого, что нашла помощника, а разочарование – потому, что пока ей ничего не удалось сделать.

«Терпение! Еще несколько дней! – думала Беатриче. – Малеку легко говорить».

А что, собственно, может произойти за несколько дней? Не надо забывать, что здесь она не дома. Там, в XXI веке, с компьютерами и Интернетом, все происходит быстро. На самолете за считанные часы можно преодолеть расстояния в тысячи километров. В Средневековье на это ушли бы годы. Нажав клавишу или щелкнув мышью, можно за секунды получить доступ почти к любой информации. Люди в Средневековье имеют совсем иные представления о времени, они могут передвигаться лишь с той скоростью, на которую способны лошади или верблюды. Хотя бы в этом она видела историческую справедливость, стараясь найти в ней утешение.

Но Беатриче пришлось не так долго ждать. Малек явился уже через два дня.

Это произошло поздно ночью. Вечер выдался напряженным. Накануне с юга прибыл караван с коврами, и во второй половине дня в доме было полно гостей. Хозяин со всем семейством, включая погонщика каравана, праздновали удачное возвращение. Когда разошлись последние гости и Беатриче наконец прилегла, чтобы отдохнуть, дверь в ее комнате приоткрылась и на пороге появилась фигура в белом. Беатриче в ужасе вскочила.

– Кто здесь? – Она инстинктивно нащупала кувшин рядом с кроватью. Тот был из чистой меди и достаточно тяжелый, чтобы одним ударом свалить взрослого человека. – Назови свое имя, или я закричу.

– Не бойся, Беатриче, это я.

Незваный гость говорил шепотом, но его голос показался ей знакомым. Она нащупала в темноте лампу и зажгла фитиль.

– Малек! – вскрикнула она, увидев лицо молодого человека. – Что ты здесь делаешь? Ты знаешь, который час? Сейчас глубокая ночь.

– Да-да, я знаю, – быстро пробормотал Малек, приложив палец к губам. – Тише, тише. Никто не должен знать, что я здесь. Ты знаешь, Асим начал писать стихи! И какие! Я никогда не слышал ничего подобного.

– Да что ты говоришь?! – Беатриче сделала удивленный вид. Малеку не стоит знать о тайном сговоре между его талантливой женой и добрым младшим братом, готовым всегда прийти на помощь.

– Да. И я очень рад за него. Когда караван снова отправится в путь, мы переправим эти стихи в Багдад, чтобы их там напечатали. Пусть все прочтут эти дивные творения.

«Ясмина будет счастлива, – радовалась за нее Беатриче, – даже если стихи опубликуют под чужим именем».

– Да, конечно. Но разве нельзя было сообщить об этом утром?

Малек покраснел.

– Но я пришел не за этим. Я кое-что тебе принес.

Он положил на кровать сверток, и Беатриче с любопытством распаковала его.

– Одежда? – удивленно спросила она. – Но ведь это…

– Верно, – перебил ее Малек, присаживаясь на край кровати. – Это мужская одежда. Мне наконец представилась возможность тебе помочь. Слушай меня внимательно.

Хасану сегодня не спалось. Уже которую ночь он вскакивал, мучимый кошмарными снами, весь в холодном поту. Но эта была особенно тяжелой. Хасан подошел к окну и по положению звезд понял, что спал совсем недолго. Что ему снилось, он не мог вспомнить. Но каждый раз, закрывая глаза, видел одного и того же человека с красивым лицом ангела, обрамленным черными, с проседью, волосами. В руках у незнакомца был меч, в котором отражалось пламя, охватившее Хасана. После этого он вообще потерял сон.

За окном было темно, лишь в отдалении Хасан увидел слабый свет. Возможно, мать укачивает ребенка, или не может уснуть больной. Рядом с кроватью Хасана горела лампада, мигающий свет которой служил условным знаком. Другое окно было открыто настежь. Хасан ждал. Ночами он подолгу простаивал у окна в надежде получить долгожданную весть. Осман опаздывал. Он должен был прибыть сюда еще десять дней назад.

Хасан не шевелился. Если бы кто-то увидел его сейчас стоящим у окна, то принял бы за каменную фигуру или мертвеца. Только дрожащие руки выдавали его внутреннее волнение. Он поминутно сжимал и разжимал их, хватаясь за оконную решетку: она скрипела, грозя вот-вот сломаться. Но Хасан этого не замечал.

Возможно, он зря так волновался. Осман мог задержаться в Аламуте – крепости их тайного братства, скрытой глубоко в горах Казвина. Но Хасан также знал, что ни при каких обстоятельствах он не заставил бы себя ждать. Если бы он был сейчас в Аламуте, Хасан уже знал бы об этом. Оставалось лишь два варианта: либо весть от Османа до него не дошла, затерявшись в дороге, либо…

– Аллах всемогущий, – шептал Хасан. – Умоляю! Защити Османа! Он нужен мне. Без него я не завершу дело, которое Ты поручил мне!

В воздухе послышался свист, как от летящей стрелы. Хасан инстинктивно отскочил в сторону и бросился наземь. О каменный пол его спальни ударился металлический крюк. Никто не собирался убивать его, как он вначале подумал. Крюк на веревке медленно стал двигаться к окну, затем пополз по стене, пока тремя изогнутыми зубцами не зацепился за выступ. Еще пару раз он дернулся, потом веревка натянулась. Хасан закрыл глаза. Голова шла кругом. Неужто это?.. Он осторожно подкрался к окну и, упершись в подоконник, стал всматриваться в темноту. Человек, который карабкался вверх по веревке, в темноте выглядел черным пятном на белой стене. Он походил на паука, плетущего свою паутину, продвигаясь все ближе и ближе.

Хасан отпрянул от окна и, прижавшись спиной к стене, схватился за клинок. Неужели это Осман, его ближайший друг? Всем сердцем он желал, чтобы это оказалось правдой. Но не исключено, что это мог быть и враг, перехвативший его письма и готовящий ему западню. Саддин, этот проклятый кочевник, был не единственным, кто хотел подобраться к нему и его собратьям. Богохульников хватало повсюду. Он был готов ко всему.

– Голубь летит к горе, – послышался тихий голос, и в ту же минуту чья-то рука в черной перчатке схватилась за край подоконника.

– И возвратится с оливковой ветвью, – ответил Хасан. Он еле удержался на ногах от радости и благодарности, которые испытал в этот момент. Быстро засунув кинжал за пояс, он ухватил руку карабкавшегося по стене человека. Один прыжок – и тот уже был в покоях Хасана. Оба стояли, молча уставившись друг на друга. Потом, словно по команде, одновременно бросились навстречу друг другу и крепко обнялись.

– Велик Аллах, да благословенно имя Его! – сказал Хасан, целуя друга в обе щеки. – Ты цел и невредим! Аллах услышал мои молитвы. Но почему так поздно, Осман? Что задержало тебя в пути? Почему не дал знать?

– Это длинная история, – ответил Осман.

При слабом свете Хасан увидел изможденное лицо друга. Под глазами были темные круги, вокруг рта пролегли глубокие морщины. Его одежда истрепалась, словно он не менял ее много дней. Хасан глубоко втянул воздух, приготовившись выслушать друга.

– Садись, Осман, – сказал он, указывая на подушки. – Рассказывай.

Даже во сне ему не пришло бы в голову предложить Осману что-нибудь поесть или выпить воды. Тот воспринял бы это как оскорбление. Они оба привыкли к воздержанию и всевозможным лишениям и ставили дело выше плотских потребностей.

– Меня действительно задержали. Я вышел из Аламута сразу, как только получил твое известие, и уже проделал половину пути, когда меня настигли двое наших братьев и настояли на том, чтобы я вернулся. – Осман привык говорить без предисловий, он сразу же приступил к изложению сути. Это качество Хасан особенно ценил в своем друге. – Один из братьев срочно хотел мне показать что-то очень важное. Я направился за ним, минуя Аламут. Вот почему ты не получил от меня известий.

Хасан кивнул.

– И что это было? – спросил он. – Что обнаружили братья?

– Могилу.

Хасан поднял бровь, прищелкнув языком. Сам факт его не удивил. По сути дела, вся пустыня – это сплошное кладбище. Странники гибнут от болезней и истощения или оказываются жертвами разбойников или алчных попутчиков. Как правило, их сразу же на месте закапывают в песок, не утруждая себя рытьем глубокой могилы. И если уж братья сочли необходимым задержать Османа с выполнением его миссии, заставив Хасана так долго ожидать его прибытия в Газну, значит, эта могила была делом чрезвычайной важности.

– Могила находится недалеко от Казвина, вернее – на полпути между Казвином и Аламутом. Она была в форме глаза.

– Что дальше? – спросил Хасан, заранее зная ответ. Глаз был знаком людей, которые называли себя – хранителями камней Фатимы. Единственной их целью было завладеть драгоценными сапфирами, отняв их у сыновей Аллаха – истинных наследников священного глаза Фатимы.

По всей вероятности, речь могла идти о могиле кочевника и девчонки с золотыми волосами. Один из волшебных камней находился у них. Но тогда почему Осман появился у него в таком истрепанном и изможденном виде?

– Это была могила наших пропавших братьев.

У Хасана перехватило дух. Конечно, он не исключал такого исхода, и все же слова Османа ударили его в самое сердце.

– Почему вы так решили?

Лицо Османа словно окаменело, между бровей пролегла глубокая складка.

– Нам помогли их выкопать из земли два нищих оборванца. Но не волнуйся, Хасан, – поспешил добавить он, – мы не осквернили их.

– Это действительно были наши братья?

– Все четверо. – Осман перевел дух. Когда он снова заговорил, его голос дрожал от гнева: – Тела были в ужасном состоянии. Эти мерзавцы растерзали их, как зверей. А потом просто забросали песком, даже не завернув в саван, и отдали на съедение жукам и разным тварям. А их раны… – Он замолчал, скрежеща зубами. – У них был такой вид, словно они побывали в когтях дьявола. У Эркана не было правой ноги. Раны Анвара не поддавались счету. Юсуфу вспороли живот…

Хасан закрыл глаза. Боль и тоска, которые он испытывал вначале, сменились гневом, который требовал выхода.

– А Нураддин? – спросил он. – Что с ним?

– Ему перерезали горло. – Осман сжал кулаки и ударил по столу так, что стоявшие на нем медные тарелки зазвенели. – До конца жизни не забуду этой картины.

Поднявшись, Хасан заходил по комнате взад и вперед.

– Нашли следы?

Осман покачал головой.

– Прошло слишком много времени. Эти хранители появляются и исчезают, как будто находятся под крылом нечистой силы.

– Я разделяю твой гнев, друг, – сказал Хасан. – И провалиться мне на месте, если эти негодяи не заплатят за свои грехи. Мы найдем их, где бы они ни скрывались. Клянусь, им больше не знать покоя. За каждую жизнь наших братьев они заплатят десятью жизнями. – Он сделал паузу. – Как вы поступили с братьями?

– Мы доставили их в Аламут, чтобы похоронить со всеми почестями. Я дал указание поставить памятник, достойный памяти святых.

Хасан одобрительно кивнул.

– Ты хорошо сказал, Осман. Они действительно святые мученики, отдавшие жизнь за Аллаха и его сыновей. А что вы сделали с теми оборванцами?

– Они получили хорошую награду, – ответил Осман и мрачно усмехнулся. – Их телами мы закрыли дыру в пустыне – на тот случай, если хранителям взбредет в голову вернуться к месту своего подлого преступления.

– Лучше не придумать, – кивнул Хасан. – А теперь помоги советом, как лучше преподнести смерть Нураддина моему отцу.

Осман кивнул.

– Я бы придумал историю с богатым караваном – будто он попал в засаду. Спастись удалось лишь нам двоим. К великому несчастью, Нураддин был тяжело ранен и по дороге в Газну испустил дух прямо у меня на руках. Думаю, Аллах простит тебе эту ложь. А теперь скажи: зачем ты, собственно, хотел меня видеть?

– Мы получили весть, которая наверняка тебя заинтересует. Али аль-Хусейн ибн Абдалла ибн Сина, небезызвестный тебе врач, прославившийся своими богохульственными трудами, кажется, друг этого кочевника.

Хасан кивнул.

– Могу себе представить. Два сапога пара. Возможно, кочевник с девчонкой как раз торопился на встречу с ним.

– Это еще не все. Один из наших друзей видел в небе созвездие в форме глаза Фатимы. Оно стояло над Казвином.

У Хасана защемило сердце. Глаз Фатимы!

– Когда? – Его голос вдруг прозвучал необычайно резко.

– Это было еще до начала рамадана.

В отчаянии Хасан бросился к Осману. Схватив его за плечи, он принялся его трясти.

– Еще до рамадана? И только сейчас я узнаю об этом? Почему не доложили раньше? Как вы могли…

– Я очень виноват и признаю это, Великий Магистр, – забормотал Осман. – Но умоляю вас о снисхождении и прощении. Наш друг в Казвине – простой пастух. Он не знал, что ему делать. Созвездие стояло в небе всего одну ночь, и он подумал, что ошибся. А на сплетни про врача не стоит обращать внимания. Никто точно не знает, где сейчас скрывается Ибн Сина. Наш друг просто не хотел беспокоить вас этими слухами.

Хасан отпустил Османа, который, пошатываясь, снова присел на подушки.

– Ты говоришь, одну-единственную ночь? – Хасан зашагал по комнате. – Почему всего одну?

– Не знаю, – ответил Осман. Он пытался понять, кто сейчас перед ним – друг детства или Великий Магистр ордена ассасинов, которому он как член братства должен выказывать знаки почтения и послушания. – Говорят, кочевник с девчонкой провели ночь в Казвине. Наверное, всемилостивейший Аллах хотел послать нам знак, ведущий к Ибн Сине.

– Возможно, – задумчиво проговорил Хасан, поглаживая бороду. – А может быть, все обстоит иначе? Что, если… – он резко повернулся к Осману, – …камень Фатимы до сих пор находится в Казвине? Сразу же после утренней молитвы поговори с моим отцом, расскажи ему о Нураддине, а потом возвращайся в Аламут. Направь двух человек в Казвин, чтобы искали там девчонку и кочевника с камнем Фатимы.

Осман поклонился.

– Слушаюсь, Великий Магистр. У вас есть кто-нибудь на примете?

– Нет. Хотя… подожди! – Хасан щелкнул языком. Ему в голову пришла хорошая идея. – Когда-то ты посылал ко мне мальчишку с вестью. Как его звали?

– Мустафа?! – Осман не мог скрыть крайнего удивления. – Но он еще слишком молод – совсем ребенок. Он еще учится.

– В его глазах я увидел священный огонь. Он пойдет до конца, исполняя волю Аллаха, – я в этом уверен. Когда будешь в Аламуте, назначь его посыльным в Казвин. Приставь к нему опытного старшего брата, который бы поддерживал его советом и подготовил из него фидави. Решай. Каждую пятницу он должен посылать донесения в Аламут. А я тем временем усилю поиски Ибн Сины. – Он мрачно улыбнулся. – В этом деле мне поможет отец. Он мой верный союзник и ненавидит Ибн Сину, как и я. Только сначала расскажу о его новых «подвигах» – тогда ему пощады не видать. Можно даже разместить изображение Ибн Сины – так мы найдем его быстрее. – Хасан улыбнулся, увидев испуганное лицо Османа. Коран запрещал выставлять напоказ изображение человека и животных. Осман был не в состоянии понять Хасана. Для правоверных мусульман, таких как он, слова Корана были законом. Хасан же верил, что Аллах его простит. Он собирался отправить в ад одного из самых опасных злодеев, спасая сотни душ от вечного проклятия.

– А теперь слушай, Осман, и ни о чем не беспокойся, – сказал Хасан, кладя руку на плечо Османа. – Скоро взойдет солнце. Нам пора готовиться к утренней молитве.

XII

В большом зале толпилось около полусотни празднично одетых мужчин и женщин, местных жителей и посланцев других народов, которых можно было отличить по цвету кожи, ярко выраженному акценту и национальным костюмам. В руках у них были подарки, предназначавшиеся Махмуду ибн Субуктакину – эмиру Газны. Большинство присутствующих потратили на них больше средств, чем позволяли их возможности. Некоторым, по-видимому, придется даже какое-то время поголодать. Люди прибыли сюда с просьбами и важными делами, а щедрые дары позволяли им снискать благосклонность правителя. Беатриче не была исключением. Она, как и Малек, припасла для Субуктакина ковер. Подкуп в виде подарка во все времена и у всех народов действовал безотказно.

Внимание Беатриче привлек человек, который растянулся в углу на подушке в грязной потрепанной одежде, с изможденным и усталым лицом. Судя по всему, это был гонец, только что вернувшийся из дальнего странствия. Казалось, он был единственным, для кого ожидание было не в тягость. Напротив, завернувшись в свой длинный дорожный плащ, он спал так крепко, что до нее доносился его храп. Остальные слонялись без дела, тихо переговариваясь между собой. Между тем обстановка была накалена до предела.

Беатриче пребывала в уверенности, что никто так не волновался, как она.

Ночью, когда Малек изложил ей свой план, она с восторгом согласилась. Он был продуман до мелочей. Перед ней открывалась возможность узнать что-то о Мишель или Али аль-Хусейне. Во всяком случае, так ей казалось той ночью. И вдруг Беатриче засомневалась. В ушах у нее зазвенело, руки задрожали. Во рту пересохло, и она поминутно кашляла.

– Малек, – прошептала Беатриче и зашлась в мучительном кашле, от которого на глаза навернулись слезы. Как она в таком виде предстанет перед эмиром? Она ведь не сможет произнести ни слова. – Ничего не получится. Может, нам лучше уйти?

– Почему? – удивленно спросил Малек. – Оглянись вокруг. Ничего страшного не произошло. На нас даже никто не обратил внимания.

Беатриче поводила глазами по сторонам. Действительно, никто на нее не смотрел. Все присутствующие были заняты только самими собой. Кроме… Беатриче заметила в углу женщину, лицо которой было закрыто чадрой. Та вдруг пристально посмотрела на нее. Конечно, это мог быть случайный взгляд. А если нет?

– Та женщина, она так на меня…

– Ерунда, тебе показалось, – решительно возразил Малек. – Все идет как надо. – Он ободряюще положил руку на ее плечо. – Думай только о том, для чего тебе это нужно. Вспомни о своей дочери, над которой нависла угроза.

Кивнув, Беатриче попыталась выдавить из себя улыбку. Наверное, она выглядела лучше, чем себя чувствовала. Ее взгляд снова упал на гонца в углу: тот все еще спал беспробудным сном. Весть, с которой он прибыл, была, по-видимому, крайней важности, ибо он даже не удосужился сменить одежду и явился во дворец в таком виде. Уж не один ли он из тех, что ищут ее Мишель? Если гонец что-то знает о малышке, ей надо непременно это выяснить. Беатриче распрямила плечи и подняла подбородок. Малек прав, она все выдержит. Ради Мишель.

В этот момент к ним подошел стражник.

– Достопочтенный Малек аль-Саид ибн Тарик, – произнес он, слегка поклонившись. – Наш благородный господин Махмуд ибн Субуктакин, правитель Газны и покровитель всех правоверных, являет милость принять вас.

Малек кивнул. У Беатриче перехватило дыхание. Ей показалось, что земля уходит у нее из-под ног. Сейчас она испытывала такое же чувство, как тогда, много лет назад, когда делала свою первую в жизни операцию. Во время ее ночного дежурства поступил больной с прободением желудка. Все остальные, опытные коллеги – включая главврача и заведующего отделением, – были заняты двумя больными с тяжелыми травмами. Когда у больного началось сильное кровотечение из горла, она не могла больше медлить в ожидании помощи от коллег. Она двинулась в операционную и, борясь со страхом, одна произвела частичную резекцию желудка. Больной остался жив. Конечно, сейчас совершенно иная ситуация, но что касается результата… Это был единственный шанс спасти Мишель. А если однажды она смогла преодолеть страх, то сможет и теперь. Тем более что речь шла о спасении дочери.

Беатриче внутренне напряглась. Она кивнула Малеку, и они в сопровождении слуги проследовали в соседний зал.

По скромности обстановки он мало чем отличался от предыдущего, откуда они только что вышли. Лишь на полу лежало несколько драгоценных ковров. Стены украшали изумительные изразцы, переливающиеся всеми цветами радуги, на которых золотыми буквами были выведены слова: по-видимому, цитаты из Корана. Беатриче снова охватила паника. Если план Малека удастся и ее примут при дворе эмира, эти надписи из Корана рано или поздно выдадут ее. Если вдруг попросят прочитать их – тут же выяснится, что она не умеет читать по-арабски. Что тогда? Как оправдываться?

«Пока не думай об этом, – успокаивал ее внутренний голос. – Придет время – и ты все решишь. Ты всегда находила выход из трудного положения».

Но в такой рискованной ситуации она еще никогда не была, хотя и раньше сталкивалась с трудностями. Ей на память пришел случай, когда она сломала нос Нуху II, эмиру Бухары.

Но то было совсем другое дело. Тогда она действовала в состоянии аффекта. У нее не оставалось времени на раздумья. А здесь… Беатриче глубоко вздохнула и почувствовала легкое головокружение. Не хватало еще рухнуть прямо на глазах Субуктакина. Хорошее впечатление она произвела бы тогда на эмира! Метрах в двадцати от нее стоял его трон. Только бы дойти до него! Ноги не слушались, каждый шаг давался с большим трудом, будто какая-то невидимая сила тянула ее назад, к спасительному выходу, к свободе. Подальше отсюда! Но было уже поздно…

– Подойдите ближе, – раздался резкий, нетерпеливый голос. – Я позволяю вам приблизиться.

Малек тихонько толкнул ее в спину и сам выступил вперед. Они вместе пересекли зал, остановившись в трех метрах от трона. Еще до того как низко склониться перед эмиром, Беатриче успела его рассмотреть. Субуктакин был худощав, с орлиным носом, в безукоризненно белом одеянии – в таких правоверные мусульмане совершают паломничество в Мекку. Эмир восседал на троне, как мраморное изваяние, – прямой, как свеча, и только глубоко посаженные темные глаза с блуждающим взором выдавали в нем живое существо. Окладистая длинная борода, подернутая проседью, опускалась на его грудь. Беатриче не знала, есть ли в Коране специальные указания по поводу длины мужской бороды, но была уверена, что, если бы они были, то эта борода в точности соответствовала бы указанному правилу. Субуктакин был больше похож на священника, чем на правителя: аскет, отвергнувший все плотские утехи, он был полной противоположностью сластолюбцу Нуху II.

– Приветствую вас, Махмуд ибн Субуктакин, благородный правитель и покровитель всех правоверных Газны. Да благословит вас Аллах и да пошлет вам много лет счастливой жизни! – Малек поклонился еще ниже. – Благодарю за дарованную вами милость принять вашего верного слугу Малека аль-Саида ибн Тарика и в знак глубочайшего почтения позвольте вручить вам подарок моего отца, вашего преданнейшего слуги.

Малек развернул перед эмиром ковер невиданной красоты.

– Великолепный подарок, Малек аль-Саид. Передай отцу мою благодарность. Да благословит его Аллах! – Узкие губы Субуктакина вытянулись в безрадостную улыбку. – Ты, я вижу, пришел не один?

Малек выпрямился и тоже улыбнулся. Беатриче почтительно поклонилась, так что ее лоб почти коснулся пола.

– Да, мой господин и покровитель всех правоверных Газны, я привел с собой друга. Это Саддин аль-Асим ибн Асим, высокочтимый друг нашего семейства. Он прибыл издалека, чтобы предложить вам свои услуги в качестве врача.

– Ты хорошо сказал, Малек аль-Саид, но пусть гость сам расскажет о себе, – проговорил эмир, обращаясь к Беатриче. – Поднимись и посмотри на меня, я хочу видеть твое лицо.

«И мою душу», – добавила про себя Беатриче. Сердце бешено стучало. Подняв голову, она посмотрела на эмира.

Он долго и молча разглядывал ее. Его глаза, казалось, пронизывали ее насквозь, словно на нее направили противотуманный прожектор спасательного судна, причем в условиях плохой видимости и в ночное время. В голове стучала одна мысль: только бы не вскрылся ее обман.

– У тебя голубые глаза, – проговорил наконец Субуктакин. Можно подумать, он совершил открытие, увидев цвет ее глаз.

– Да, повелитель, – ответила Беатриче, склонив голову. Надо выдержать этот экзамен, чего бы ей это ни стоило. Ради Мишель. – Эти глаза я унаследовал от моего деда.

Еще одна ложь. Субуктакин повел бровью.

– Ты чужестранец? У тебя странный акцент, – продолжал он. – Откуда ты родом?

– Моя родина – Гранада, повелитель. Два дня назад я прибыл в Газну с караваном.

– О, гость из Эль-Андалуса? Что заставило тебя совершить такой долгий путь?

Разве Малек не объяснил ему? Зачем эмир играет с ней в кошки-мышки? Неужто ее раскусил? Беатриче собрала в кулак всю свою волю.

– Наши семьи, мою и Махмуда, связывают тесные многолетние узы. В каждом письме, повелитель, он воспевал вашу мудрость и доброту, восхищаясь тем, что вы собрали при дворе именитых ученых. Поэтому, завершив свое обучение, я прибыл в Газну, чтобы предложить вам свои услуги.

Малек слегка подтолкнул ее, кивнув на ковер. Держа его под мышкой, она от волнения совсем о нем забыла. Похоже, наступил самый подходящий момент для вручения подарка, который должен был расположить к себе эмира.

– В знак высочайшего почтения и преклонения перед вашим величием и мудростью, позвольте преподнести вам сей дар.

Развернув ковер, она обомлела. По размеру он был не больше обычной циновки для вытирания ног. Ничего прекраснее и изысканнее она не видела в своей жизни. Маленький коврик был соткан не из шерсти, а из шелка, переливающегося изысканным блеском в свете многочисленных масляных ламп. Великолепный узор ковра радовал глаз чистыми яркими цветами. Сколько там узелков, подсчитать было невозможно. Беатриче подумала, что он мог стоить целое состояние. Субуктакин, поднявшись с трона, приблизился к ковру и потрогал его. Его лицо расплылось в улыбке. Вероятно, он уже видел себя на этом шедевре преклонившим колена и молящимся в сторону Мекки.

Субуктакин вернулся на трон. И хотя он по-прежнему задумчиво морщил лоб, лицо его подобрело.

– Ты врач?

– Да, господин. Я обучался на врача в университете Кордобы.

– Повтори еще раз свое имя.

– Саддин аль-Асим ибн Асим, повелитель, – отвечала Беатриче, мысленно извиняясь перед Саддином за то, что присвоила себе его имя. Ничего более подходящего ей в голову не пришло. Сначала она хотела взять имя Али аль-Хусейна ибн Абдаллы ибн Сины, но, вспомнив, что в это время он мог быть еще жив и даже известен при дворе эмира, сразу же отказалась от этой идеи.

– Саддин аль-Асим из Эль-Андалуса, при моем дворе достаточно врачей, и я не вижу особой надобности в твоих услугах.

Беатриче едва сдержала улыбку, испытав явное облегчение. Начался обычный разговор наемного работника с работодателем, так хорошо знакомый ей. Когда-то доктор Майнхофер задавал ей подобные вопросы. Ей тогда пришлось собрать все свое самообладание, и в результате она получила место в хирургическом отделении.

– Всемилостивейший Аллах послал мне превосходных учителей и наградил способностями, – произнесла она, пытаясь вспомнить все, что ей было известно об эмире Газны. – С самой ранней молодости я изучал медицину и посвятил ей всю жизнь. Служить при вашем дворе, продолжить свои научные занятия в Газне на благо правоверным – моя сокровенная мечта и смысл жизни.

Беатриче поклонилась, надеясь, что не переборщила в красноречии.

– Если ты так же хорошо лечишь, как говоришь, Саддин аль-Асим, то можешь оказаться настоящей находкой для Газны. – По его лицу промелькнула едва заметная улыбка. – Ну что же, разрешаю показать, на что ты способен. Даю тебе месяц. Если твоя работа придется мне по душе, ты будешь принят при дворе. А если нет – то я уж позабочусь о том, чтобы отправить тебя с первым же караваном, который держит путь в твои края.

– Слушаюсь, господин, – ответила Беатриче, низко кланяясь. Малек молодец, все правильно рассчитал. Месяца ей вполне хватит, чтобы разузнать все о Мишель. Если же она не управится в отведенный срок – продолжит поиски в другом месте. – Благодарю вас за оказанную честь послужить вам.

– Сразу же обратись к моему писцу, Саддин аль-Асим, пусть отведет тебя к Абу Рейхану Мухамаду ибн Ахмаду аль Бируни. Он посвятит тебя во все премудрости нашего двора и даст задание.

– Благодарю, повелитель, за вашу доброту и…

– Закончим на этом, – бесцеремонно перебил ее Субуктакин. – У меня еще много дел. Правоверные ожидают, чтобы я выслушал и их.

Малек и Беатриче низко поклонились и попятились к двери.

– Вот видишь, все замечательно устроилось, – сказал он. – Ты стала придворным врачом эмира.

Беатриче улыбнулась. Она заметила, что присутствующих стало еще больше. Они передвигались по залу с напряженными бледными лицами. На душе Беатриче было свободно и легко. Так, наверное, чувствовали себя астронавты, впервые высадившиеся на Луне. Ее взгляд снова упал на гонца. Он по-прежнему лежал в углу и крепко спал. Беатриче поняла, что этот человек послужил ей знакам. Знаком того, что надо быть всегда начеку, ни при каких обстоятельствах не теряя головы.

«Теперь я придворный врач эмира. Но, боюсь, все трудности еще впереди».

XIII

Беатриче внимательно разглядывала себя в зеркале. Лицо, обрамленное короткими светлыми волосами, показалось ей совершенно чужим. Почти мужское лицо. Долго ли она сможет обманывать ученых мужей, слуг и самого эмира? Пожалуй, с бородой было бы достовернее, но где ее взять? Отрастить бороду женщине не так легко, как изменить прическу.

Ей выделили комнату в соседнем здании рядом с дворцом. Теперь она будет жить здесь. К ней, разумеется, приставят слугу. Беатриче подошла к окну, из которого прямо на нее смотрели зарешеченные окна. Она догадалась, что это был гарем. Вообще-то ее место там, среди других женщин. А вместо этого она попала в совершенно незнакомый ей мужской мир. Что она знала о нем? Только то, что рассказали женщины и Малек накануне ночью. Это были интересные, увлекательные истории, достойные упоминания в романе. Но всего этого было недостаточно, чтобы жить здесь – в качестве мужчины.

«Боже мой, во что я ввязалась?» – размышляла Беатриче, опершись на подоконник. За зарешеченным окном напротив она заметила какое-то движение. За ней наблюдали. Очевидно, наложницы так же скучали, как и те женщины в Бухаре. Может быть, даже больше, поскольку эмир слыл аскетом.

Беатриче отошла от окна, не желая давать им пищу для пересудов.

В задумчивости она стала расхаживать по своей небольшой, но со вкусом обставленной комнате. Что она скажет завтра утром слуге, когда тот придет, чтобы побрить и помочь в утреннем туалете? А что если ее, как это принято на Востоке, пригласят в баню вместе с другими мужчинами? Долго ли она выдержит такой обман? Один день? Два? А потом? Не надо быть ясновидящей или знатоком истории арабского Востока, чтобы ответить на этот вопрос. Ее ждет неминуемый конец на эшафоте. Беатриче стало дурно. Конечно, конец этой затеи было нетрудно предугадать. Может, стоило подумать о других способах узнать о Мишель?

В дверь постучали.

– Войдите! – сказала Беатриче, стараясь придать голосу больше суровости.

Вошел молодой слуга.

– Добро пожаловать во дворец эмира, господин, – поклонился он. – Меня зовут Ясир. По приказу нашего великого повелителя я буду вашим слугой.

– Хорошо, Ясир, – заикаясь, ответила Беатриче. Глядя на этого красивого молодого человека, она вспомнила Селима – старого, горбатого, хромого слугу Али, с редкими волосами и беззубым ртом. Почему ей не прислали такого? – Мне велели, чтобы я ждал…

– Да, господин. Но Абу Рейхан сказал, что уже готов принять вас. Как только вы оденетесь, я сразу же отведу вас к нему.

Ясир поклонился.

«Глупая курица, – ругала себя Беатриче. – Если бы Ясир был прекрасной молодой женщиной, разве бы ты стеснялась смотреть на него? Почувствуй себя наконец мужчиной, начни играть свою роль!»

– Ясир!

Юноша вопросительно посмотрел на нее.

– Да, господин, у вас еще есть пожелания?

– Прежде чем ты отведешь меня к мудрому Абу Рейхану, хочу сказать тебе кое-что, – начала Беатриче. – Вероятно, тебе известно, что я здесь чужестранец. По незнанию я могу нарушить ваши обычаи или совершить какую-нибудь оплошность. Если это случится, будь снисходительным и укажи мне на ошибки. Еще я хотел бы знать, какие привычки и особенности господ необходимо учитывать, чтобы не попасть впросак.

– Да, господин, я понимаю, – ответил Ясир и поклонился. По его лицу расплылась широкая улыбка. – Я буду всегда об этом помнить, господин. Можете на меня положиться.

– Благодарю тебя. – Беатриче тоже улыбнулась. Все оказалось проще, чем она думала. Наконец она может вести себя естественно, открыто выражать свои мысли, разговаривать с любым человеком, не дожидаясь особого позволения. Кроме гарема, перед ней будут открыты все двери. Она будет ходить везде – без сопровождения и без паранджи. Даже на базар. Или к Малеку. Разве не об этом она мечтала?

Пройдя по длинному извилистому коридору и поднимаясь по винтовой лестнице, она нащупала в кармане сапфир, камень Фатимы. От него исходило такое благостное тепло, как от чашки горячего чая, которую она держала в руках после долгого странствия по холодной степи в Тайту. Беатриче поняла, что сапфир одобрил ее затею.

Ясир проводил ее до двери и остановился.

– Мы пришли, господин, – тихо сказал он, словно опасался, что их услышат. – Вам вовсе не надо бояться Абу Рейхана. Это мудрый и добрый человек. Он не из тех, кто осуждает других людей за то, что они живут иначе. К сожалению, он не всегда может сказать то, что думает.

– А чем занимается Абу Рейхан?

– Он придворный астроном и летописец нашего эмира, господин, – ответил Ясир. – А эта должность далеко небезопасна здесь, в Газне. Надеюсь, вы догадываетесь, что я имею в виду.

Беатриче кивнула головой. Она все поняла. Абу Рейхан, как никто другой в Газне, находился под неусыпным оком эмира. Ясир толкнул дверь, и они вошли внутрь.

Комната в башне по своему виду больше напоминала рабочий кабинет или библиотеку. Вдоль стены располагались стеллажи, до верхних полок можно было добраться только с помощью лестницы. Обилие книг не поддавалось описанию. Среди них были фолианты, размер которых в раскрытом виде составлял не меньше квадратного метра. Книги такой толщины невозможно было взять под мышку. Корешки некоторых томов были настолько изящно сделаны, что их хотелось потрогать руками. Настоящий рай для антиквара и букиниста. Материальная ценность собранных здесь книг – даже во времена Средневековья – не поддавалась определению. Повсюду стояли низкие столы и конторки, на которых размещались открытые книги, стеклянные колбы, наполненные жидкостью и порошками различных цветов, деревянные ящички всевозможных размеров, пронумерованные римскими цифрами. Заглянув в развернутый пергамент, Беатриче увидела таинственные знаки и точки – по-видимому, это была карта звездного неба. Факелы и лампады отбрасывали на стены загадочные тени.

Здесь не было лишь черепа и чучела совы – непременных атрибутов подобных кабинетов. В остальном – все, как в комнате сказочного волшебника. Разглядывая сводчатый потолок, Беатриче заметила наверху несколько окон, выходящих на все стороны света. Узкая деревянная лестница вела на галерею. Там стоял человек, который глядел в подзорную трубу.

– Добро пожаловать, господин, – сказал слуга, стоявший где-то в углу кабинета. В его обязанности, по всей вероятности, входило сворачивать наваленные на столе рулоны пергамента и класть их на привычное место. – Я доложу о вашем приходе.

Он сделал короткий поклон и легко взбежал по деревянной лестнице на галерею. Спустя некоторое время он вместе с хозяином спустился вниз.

Абу Рейхан своим видом совсем не походил на звездочета. Никакого остроконечного колпака и мантии, усыпанной звездами, полумесяцами и таинственными астрономическими символами, она на нем не увидела. У него не было даже длинной белой бороды. Ничего от классического алхимика или волшебника. Наоборот, он выглядел обычным человеком, которого не отличишь в толпе.

– Спасибо за оказанную честь принять меня, Абу Рейхан, – кланяясь, сказала Беатриче. Вежливость – очень важная вещь, особенно на Востоке, Беатриче это уяснила. – Мое имя Саддин аль-Асим.

– Рад вас приветствовать, Саддин аль-Асим, – ответил Абу Рейхан и тоже поклонился. Беатриче показалось, что он изучающе взглянул на нее. По-видимому, ее внешность его удивила. Может быть, дело в отсутствии бороды? Или его смутили белокурые волосы и голубые глаза?

– Проходите и присаживайтесь.

Он положил ей руку на плечо – жест немыслимый по отношению к женщине: Абу Рейхан никогда бы не позволил себе такой фамильярности, если бы знал, кто она есть на самом деле. Потом он дважды ударил в ладоши.

– Салах, принеси нам что-нибудь освежиться.

– Слушаюсь, господин.

Слуга поклонился и направился к двери, бросив короткий взгляд на Ясира.

– Господин, – обратился Ясир к Беатриче, – если я вам понадоблюсь, то…

– Нет, Ясир, ты мне не нужен, – ответила Беатриче, удивляясь сокровенным взглядам, которыми обменялись слуги. – Ступай, твоя помощь может понадобиться Салаху.

Она внимательно посмотрела вслед обоим. Улыбка на лице Ясира, блеск его глаз, легкий румянец на щеках – насколько она могла заметить на таком расстоянии – отразились и на лице Салаха. Неужто такое возможно в восточной стране?

– Мне сказали, что вы врач, – начал Абу Рейхан. Беатриче спросила себя, заметил ли он взгляд, которым обменялись слуги, или был слишком погружен в свои дела. Он выглядел усталым и измученным. – Где вы изучали медицину, Саддин аль-Асим?

– В Кордобе, Абу Рейхан.

– Ах, да. Простите, запамятовал. Вы, кажется, родом из Эль-Андалуса. Прибыли на корабле или?..

– Нет, с караваном.

Он удивленно повел бровью.

– Стало быть, по суше. И вы проделали столь долгий и опасный путь, чтобы служить здесь при дворе эмира Газны?

– Разумеется, – ответила Беатриче. Ей показалось, что Абу Рейхан не слишком ей доверял. Собственно, ничего удивительного в этом нет. Такое путешествие заняло бы больше года, и ее путь пролегал бы через Истанбул, Иерусалим, Дамаск и Багдад. В этих крупнейших городах уже во времена Средневековья существовали университеты. Они ни в чем не уступали университетам XXI века. Трудно было представить, чтобы молодой врач предпочел столь крупным центрам провинциальный городок Газну. – Я наслышан о мудрости и благородстве правителя Газны, Махмуда ибн Субуктакина, посему моя цель стоила всех тягот путешествия.

– О да, – ответил Абу Рейхан с легкой усмешкой. – Вы, вероятно, думаете, что красота рубина в соседстве с простой галькой больше бросается в глаза, чем в россыпи драгоценных камней?

Беатриче сморщила лоб. Она прибыла в Газну не ради науки, но эти слова задели ее за живое. Ни одному человеку не доставит радости слышать, что им движут лишь честолюбие и страсть к самоутверждению.

– Не торопитесь судить о людях по себе, – решительно заявила она, гордо выставив подбородок. – Когда я шел к вам, то не рассчитывал услышать оскорбления в свой адрес. Считайте, что я…

– Прошу меня простить, Саддин аль-Асим, – проговорил Абу Рейхан, сделав поклон. – Я допустил бестактность и беру свои слова назад. Но я обязан был проверить и…

– И что? – перебила его Беатриче. – Я выдержал проверку?

– Да, вы…

– Довольно. Я ухожу.

Беатриче была в таком бешенстве от Абу Рейхана, что готова была залепить ему пощечину. Поднявшись, она двинулась к выходу, но не успела дойти до двери, как тот ее окликнул.

– Остановитесь! Не уходите, прошу вас.

У него был такой жалобный голос и умоляющие глаза, что она осталась.

– Хорошо, – сказала она, снова усаживаясь, – но при условии, что вы объясните причину такого отношения ко мне.

Астроном уставился на свои руки.

– Вы всего несколько дней в Газне, Саддин аль-Асим, поэтому вы не можете себе представить… – Он перевел дух. – Есть звери, которые прячутся, заслышав шаги человека, другие бегут, скалят зубы или кусаются. Каждый зверь спасается как может. Вы меня понимаете?

– Думаю, что да, – ответила Беатриче. – Если я правильно понял, вы принадлежите к тем, кто кусается первым.

Абу Рейхан тяжело вздохнул.

– Должен же я найти способ, как отличать врагов от друзей.

– Поэтому вы с такой легкостью отталкиваете от себя человека, который расположен к вам и мог бы даже стать вашим другом?

– Лучше оттолкнуть возможного друга, чем довериться возможному врагу.

– Вы обрекаете себя на одиночество, Абу Рейхан. – Беатриче снова поднялась. Она все еще не могла простить ему нанесенных оскорблений. Основные правила вежливости везде одинаковы. В каком бы состоянии ни находился человек – в отчаянии или страхе, – никто не имеет права оскорблять его.

– Я понимаю ваш гнев, Саддин аль-Асим, – ответил Абу Рейхан. – Но теперь я, по крайней мере, знаю, что вы человек чести и можете за себя постоять. Это похвально. Честь – это богатство, которое легко потерять – особенно в Газне.

Их взгляды встретились, и Беатриче вдруг поняла, что хотел сказать Абу Рейхан и о чем намекал Ясир. Ученые при дворе Субуктакина пользовались свободой лишь до тех пор, пока их мнение и теории совпадали с позицией правителя, – тоталитарный режим, как сотни подобных ему во все времена. И все-таки… Беатриче вдруг представила свою Мишель – ее белокурые волосы и сияющие голубые глаза. Нет, надо забыть о гордости и наладить добрые отношения с Абу Рейханом. Если при дворе кто-то и мог знать о местонахождении Мишель, то только он. А после этой встречи он наверняка проявит большую готовность помочь ей.

– Ну хорошо. Я вас прощаю, – сказала она и снова вернулась на свое сиденье.

Некоторое время они сидели молча, испытывая неловкость. Оба с облегчением вздохнули, когда явились Ясир с Салахом, держа в руках подносы с хлебом, сыром, овощами в масле и с чесноком, а также кувшин с водой. Поставив все это на столик, они ждали дальнейших указаний.

– Можешь идти, Салах, – сказал Абу Рейхан, – но не отлучайся далеко.

Салах поклонился. Ясир бросил на Беатриче вопросительный взгляд. Она кивнула, и тот тоже исчез.

Абу Рейхан пододвинул ей медную тарелку. Отломив кусочек хлеба, она положила на него лук и огурец и откусила. Вкус был отменнейший. После путешествия в Бухару она полюбила восточную кухню. К счастью, в Гамбурге предостаточно сирийских, пакистанских, афганских и турецких ресторанов, чтобы удовлетворить эту страсть. В ее доме была целая полка для кулинарных книг по восточной кухне. Но разве можно сравнивать свои эксперименты с блюдами во дворце эмира? В чем же секрет? Может быть, дело в качестве продуктов, которые сохранили свой первозданный вкус? Эта еда словно погружала ее в сказки «Тысячи и одной ночи». Вкусная пища и напитки оказали свое действие. Беатриче повеселела.

– Расскажи мне о своей родине, Саддин аль-Асим, – попросил Абу Рейхан. – К сожалению, мне не довелось побывать в Эль-Андалусе, но я много слышал о его красотах.

– Да, это так, – согласилась Беатриче и начала импровизировать на эту тему. К счастью, она провела в Андалусии несколько недель отпуска, побывав в Севилье, Гранаде, Кордобе и Кадисе. Беатриче принялась описывать красоты Львиного двора в Альгамбре, как вдруг осеклась. Она вычислила, что камень занес ее в 1017 или 1018 год. Ее познания в истории Андалусии были довольно скудными. Существовали ли Львиный двор и сама Альгамбра в это время? А если да, то как ее называли арабы? Может быть, как раз в эти годы в результате войн испанцы вытеснили мавров с Иберийского полуострова, сровняв с землей все то, что хотя бы отдаленно напоминало о мавританском прошлом? Существовала ли вообще в это время мавританская Андалусия?

«Боже мой, Беа, – думала она с ужасом, – почему ты так бездумно мелешь языком?» Но потом вспомнила, что отец Малека только что получил прибывшие с караваном ковры из Андалусии, что Субуктакин даже грозился отослать ее туда с караваном, если она не выдержит проверки. И Беатриче успокоилась.

Абу Рейхан вопросительно глядел на нее. Она поняла, что потеряла нить своего рассказа, и замолкла.

– А дальше? – спросил он. – Продолжай.

Беатриче молила Бога, чтобы не покраснеть от стыда. Она чувствовала, как горят мочки ее ушей, словно их натерли перцем чили.

– Не хочу докучать вам своими россказнями.

У вас, наверное, много дел. Ваши занятия наукой…

– Да нет же! – воскликнул Абу Рейхан. – Вы забываете, что я летописец. Меня всегда интересовали другие страны и народы.

– Что ж, я только хотел… – бормотала Беатриче. Наверное, у нее был очень глупый вид. – Вы знаете, я, собственно говоря, пришел к вам потому, что мне это посоветовал мудрый и справедливый Махмуд ибн Субуктакин. Он сказал, что вы можете посвятить меня в обычаи двора и рассказать о моих обязанностях.

– Разумеется, – ответил Абу Рейхан, кивнув головой, и странно посмотрел на Беатриче. Она решила, что тот ее раскусил. Не допустила ли она ошибку, с такой готовностью живописуя Андалусию? Может, ее рассказ не совпадает с описаниями других людей, которым довелось там побывать? Она посетила Андалусию во время отпуска в 1997 году. За тысячу лет мог измениться даже ландшафт страны. – Я расскажу, что вам необходимо знать, если вы горите желанием долго и честно служить при дворе эмира.

Беатриче перевела дух. В последних словах астронома прозвучали нотки угрозы – он, видимо, имел в виду «если вам дорога ваша жизнь».

– Вы врач, Саддин аль-Асим, и вам в основном придется лечить недуги придворных. День следует начинать с утренней молитвы. После завтрака вы будете принимать больных. Думаю, уже сегодня вам выделят комнату для осмотра пациентов. Поскольку здесь все подчинено служению Аллаху и придворные ведут богоугодный образ жизни, вы скоро поймете, что дел при нашем дворе совсем немного. Эмир не терпит широких празднеств, музыки, танцев, чревоугодия и других проявлений невоздержанности. Применение горячительных напитков, кальянов, опиума и тому подобного строго наказывается. Сам Махмуд ибн Субуктакин – святой человек. Он строго следует Корану. Умеренность и воздержание – одна из главных заповедей горожан. Вам не придется лечить испорченные желудки и головные боли, благодарю чему у вас будет оставаться время для своих занятий. Библиотека всегда в вашем распоряжении: ежедневно после дневной молитвы там собираются все ученые Газны. Мы вместе обедаем, обсуждаем результаты наших исследований, обмениваемся советами, ожидая от Аллаха, что он прояснит наши умы и поможет в решении сложных проблем. – Беатриче уловила иронические нотки в голосе Абу Рейхана. – А вечером мы совершаем совместную трапезу с эмиром и его придворными. После ночной молитвы день заканчивается. В святую пятницу эмир являет всем правоверным милость испытать на себе его доброту и великодушие. – Беатриче снова показалось, что астроном не слишком серьезно относится к своим словам. С невозмутимым видом он продолжал: – Лейб-лекари эмира в этот день оказывают бесплатную помощь больным. Вы сами решите, сколько времени сможете провести среди простого люда. Кстати, эмир строго следит за тем, чтобы все придворные, включая врачей, присутствовали на пятничной молитве в мечети. – Абу Рейхан сделал паузу. – Вы все поняли?

Беатриче кивнула.

– Да.

– Если будете соблюдать все эти правила, никто вас не обвинит в святотатстве или других неблаговидных поступках и вам в Газне будет обеспечена приятная и безбедная жизнь.

– А если нет? – спросила Беатриче и сама удивилась дерзости своего вопроса.

Отпив глоток из бокала, Абу Рейхан пристально взглянул на Беатриче. По-видимому, он обдумывал, как лучше сформулировать ответ, чтобы потом не пострадать за собственные слова.

– Махмуд ибн Субуктакин, наш благородный эмир и покровитель правоверных города Газны, терпелив. Он внимательно выслушивает всех, кто приходит к нему со своими бедами и заботами. Как любящий отец, он старается вернуть нарушивших заповеди Корана на путь истины. Тех, кому с его помощью удается спасти душу хотя бы одного из этих несчастных, ждет щедрая награда. Только самые неисправимые, которых уже невозможно спасти, потому что их души принадлежат дьяволу, наказываются в соответствии с Кораном. Но даже им наш милостивейший повелитель дает возможность раскаяться в своих грехах и очистить душу, чтобы потом с чистым сердцем предстать перед Аллахом. Забота о благе правоверных не оставляет нашего повелителя ни на минуту. День и ночь он находится в неустанном поиске богохульников, которых посылает дьявол, чтобы ввести правоверных в искушение. Поэтому Субуктакина почтительно величают «покровителем правоверных», «отцом все