/ / Language: Русский / Genre:prose_military

Вечно жить захотели, собаки?

Фриц Вёсс

Фриц Весс (псевдоним) родился в 1920 г. в Вене. В 1938 г. добровольно поступил на службу в вермахт, был курсантом в звании фанен-юнкера, став лейтенантом, принимал участие в оккупации Франции. Как командир батареи он участвовал в наступлении на Ленинград, в сражениях под Тихвином был ранен. Вернувшись после госпиталя снова на фронт, он попал не только в пекло Сталинграда, но и в плен. В 1950 г. вернулся в Вену, поступил на юридический факультет и получил степень доктора наук. С 1960 г. Весе является директором университета агрикультуры в Вене. В 1960 г. появилась его книга о пребывании в русском плену «Рыба тухнет с головы», а в 1964 г. роман «Немцы на фронте». Но еще раньше, в 1958 г., вышел в свет предлагаемый нашему читателю роман «Вечно жить захотели, собаки?», занимающий особое место в литературе о Сталинграде. Немецко-язычный тираж книги составил более полумиллиона экземпляров. Сенсационным успехом пользовалась и экранизация этого романа.

Фриц Вёсс

Вечно жить захотели, собаки?

К моему читателю!

Написав этот роман, я выполняю свое обещание, данное моим однополчанам: рассказать о том, что на самом деле происходило в Сталинграде. Я не стремился просто фиксировать все ужасы войны и все пережитое, как это уже сделано во многих сочинениях, ставших подобием приключенческих романов.

Речь не о победах, не о наступательном духе и — тем более — не о геройстве смельчаков.

То, что пришлось испытать солдату, и то, как он прошел через все эти испытания, — и составляло его величие!

Не позволить забыть об этом и поднять свой предостерегающий голос ради того, чтобы следующее поколение не вздумало маршировать в новый Сталинград, — вот смысл того, о чем я хочу поведать.

3 февраля 1943 года в районе Сталинграда. Русский грузовик на бешеной скорости несется из Карповки в Городище.

У водителя преотличное настроение, и он жмет что есть мочи, да так, что дребезжат подшипники. Конечно, ему следовало бы остановиться и проверить уровень масла: колымага требует свои пять литров каждые сто километров. Но до Городища он еще успеет проверить.

Все равно — это последний рейс старого «ЗИСа».

В Городище уже ждет выписанное отпускное удостоверение. А когда Николай вернется из отпуска, то пересядет на новый американский «студебекер».

Какое же это счастье катить по шоссе, которое снова в руках русских, не просматривается и не простреливается немцами!

Немцы, правда, все еще здесь, вдоль всего полотна автострады; только теперь они лежат под снегом. Мертвые уже не просматривают шоссе; им нужен покой.

Жаль только, что нет папиросной бумаги поприличнее. Солдат в кабине открывает пачку немецких «Овер-штольц»; табак в них что надо, и из грубой, одеревенелой газетной бумаги он сворачивает папироску с «Овер-штольцем» — русскому как раз по вкусу.

А красноармеец в кузове, широко расставив ноги, прислонился спиной к кабине и настроен не столь жизнерадостно.

Ему приказано следить за грузом, держа автомат на изготовку. Пять тюков, замотанных в грязные рваные одеяла, прислонены к правому борту.

От жуткой тряски грузовика они раскачиваются из стороны в сторону. Из этих жалких тюков высовываются штанины, заправленные в сапоги.

— Николай, собака, прет, как сумасшедший!

Когда шофер резко тормозит или машина громыхает по многочисленным буграм, «слепленным» из мерзлых, занесенных снегом трупов, или, дребезжа, прыгает на ухабах, пять тюков беспорядочно перекатываются по всему кузову. Тут уж красноармейцу надо глядеть в оба.

Когда тюки, накувыркавшись вдоволь, останутся лежать, словно опрокинутые кегли, он сможет прямо на ходу вышвырнуть их через борт — к их камрадам, а сам втиснуться в кабину, где все же поуютнее. Добряку Дмитрию становится как-то не по себе при виде того, как под одеялами всякий раз что-то шевелится, движется и медленно распрямляется — ведь там, внутри, еще теплится завернутая в одеяло жизнь.

Они ничего не предпринимают, эти пятеро немецких пленных, не издают ни звука и стараются не казать носу. Майор, капитан, обер-вахмистр, унтер-офицер и ефрейтор — они попытались бежать в сторону Дона, чтобы добраться до своих. Но схваченные русскими, эти пятеро, полумертвые от голода и окоченевшие, безучастно покорились своей судьбе. Натянув одеяла на головы, они сидят, тесно прижавшись друг к другу, чтобы хоть как-то спрятаться от лютого мороза и ветра.

При очередном рывке грузовика обер-вахмистр выкатывается красноармейцу прямо под ноги. Дмитрий отпускает ругательство. Обер-вахмистр нащупывает борт грузовика, подтягивается и плюхается рядом с майором.

Ему и в голову не приходит слегка приподнять одеяло с лица, чтобы наблюдать за красноармейцем или хоть краешком глаза взглянуть на дорогу и местность вокруг.

За годы военной службы обер-вахмистр привык идти напролом и заранее не ломать себе голову над тем, чем все кончится, и что с ним произойдет. Он довольствуется тем, что ощущает только движение грузовика, и ему глубоко наплевать, куда его везут, лишь бы не надо было переть пехом. Он раскачивается в такт движению машины, и единственное, что его сейчас волнует, — это как спастись от стужи и где раздобыть хоть какой-нибудь еды.

Никудышные водители, эти Иваны! Ехал бы этот парень поспокойнее, ему, глядишь, удалось бы вздремнуть и увидеть сон, будто сидит он в хорошо натопленном вагоне для отпускников.

Красноармеец продолжает поругиваться и толкает ногой обер-вахмистра, который сидит к нему ближе всех.

— Да пошел ты в задницу, глупая свинья! — бурчит обер-вахмистр и еще сильнее свертывается в клубок.

Но красноармеец все говорит и говорит, даже пускает в ход какие-то обрывки немецкого:

— Война — криг — никс гутт!! Ты дома, у матери, это карашо, гутт, да? Ты иметь киндер?

Ему хочется поговорить, почувствовать и показать, что, несмотря на весь ужас, все они продолжают оставаться людьми и что это объединяет их.

А обер-вахмистр хочет только одного — чтобы его оставили в покое.

Только мозг ведь просто так не отключишь. Этот Иван со своими дурацкими вопросами снова бередит мысли, которые не дают покоя. «Конечно, у него есть дети! Поезд для отпускников! В Лемберге будет санобработка-дезинфекция, а там уж и родной вокзал в Бо-хуме.

Тильда и не подозревает, что я возвращаюсь. Дети ходят в школу. Хорошо ли они учатся? Вот бы снова сесть дома на кухне, широко расставив ноги, и просмотреть их тетрадки.

На кухне? Американцы здорово побомбили Бохум, но, судя по последнему письму, его домик пока уцелел.

Пусть Тильда натопит посильнее печь, чтобы лопалась от жара, и кофе, натуральный, конечно, и песочный торт чтобы были. Да, его Тильда все же привлекательная бабенка. А мальчишки, наверное, здорово вымахали за время его последнего отпуска; а вот о последнем ребенке, девочке, он знает — только из писем, — что она родилась. Проклятье! Но сам ли он заделал девчонку? Сто тысяч раз он все пересчитывал на пальцах, и всякий раз у него ну никак не сходилось по времени. Хоть лопни — но получается шесть месяцев. Интересно, бывает ли, чтобы дети рождались шестимесячными? Нет, он никогда не писал об этом Тильде. Приедет — тогда разберется с ней. Вообще-то доверять ей было нельзя. Или все-таки можно? Да кто может поручиться за другого человека? Война! Война, она и в любви война, мужчины достаются женщинам только по отпускному рациону. Некоторым или даже многим этого так же мало, как сахара, жиров и хлеба по карточкам, — а Герке, торгаш, он услужлив во всех отношениях. Иногда отпускает продукты и без карточек, в том числе и Тильде.

Говорят, попалась ему как-то одна ненормальная, которая влепила ему как следует, когда он зазвал ее за куском салями в лавку после закрытия и полез к ней под кофточку.

А на Тильду он всегда зарился. Слишком уж он обходителен, этот парень. Пока я здесь, в Сталинграде, торчал по уши в дерьме, тот боров тем временем возлегал с моей Тильдой на нашем супружеском ложе?

Я тут на какой-то вонючей телеге еду подыхать, а боров наслаждается там с Тильдой в нашей супружеской постели! А не надевает ли она при этом красивое белье с кружевами и не душится ли духами «Шанель», которые я послал ей из Франции? Не угощает ли его моим бенедиктином?..

Ну, хватит об этом думать! Лучше просто не приезжать домой без предупреждения. Да ведь я так и так не вернусь. Да плевать! Пусть только она с детьми не голодает, не мерзнет, главное — пусть выживут. Такое уж нынче время, что каждый сам должен позаботиться о том, как выжить…»

Ефрейтор отчаянно борется за свое одеяло, крепко вцепившись в него, и все время он потихоньку тянет на себя и упирается локтем в бок майору, который сидит рядом и, естественно, хочет заполучить одеяло целиком.

Он был у майора денщиком. Был! Отвратный и надменный пес, этот майор. Ефрейтор ненавидит его. Правда, майор вел себя с ним чуть-чуть поприличнее, но только потому, что не мог без него обойтись; был он такой неумеха, что не мог снять с себя даже сапоги. И даже когда драпали, он не преминул устроить ефрейтору нагоняй за то, что тот не прихватил с собой тонкой туалетной бумаги для его, майорской, задницы.

Ефрейтору доставляет такое удовольствие представить себе во всех деталях, что ожидает майора в русском плену, что недосуг подумать о себе. Он предостаточно всего натерпелся, и хотя бы этому теперь конец. Его утешает и то, что на сей раз его участь разделят также высокие и высшие чины. Пускай русские займутся господами штабистами, а не простыми солдатами.

Он прямо так и собирается сказать русским.

Майор, с обнаженной головой, поскольку ефрейтор наконец-то наполовину стянул с него одеяло, глубоко потрясен таким вероломством, потому как чувствует, что уже не обладает прежней властью: отдать приказ и добиться беспрекословного повиновения. Широко раскрыв глаза, он всматривается куда-то в пустоту, упираясь взглядом в стену из сплошного ужаса.

Он весь истерзался мыслями о том, что его могут оскорбить, унизить, мучить, пытать, возможно даже избить, и он потеряет при этом свой авторитет. Он знает, что слишком слаб, чтобы выдержать все это. Лучше уж заговорить, рассказать русским все, что они захотят знать; он предаст всех своих камрадов и самого себя и проглотит позор, если только этим сможет купить себе сносное обращение. Но как жить потом и смотреть в глаза тем, кого предал, когда это станет явным?

Он ужасно зол на капитана Виссе, который удержал его от самоубийства, лишив возможности достойно уйти из жизни. Он знает, что сам упустил момент, когда у него еще доставало мужества застрелиться. Вины за собой он не чувствует. Но если таковая и существует, то отвечать за все должны другие, вышестоящие, которые отдавали ему приказы.

Он всего лишь слепо подчинялся и готов считать эту позицию безупречной и неуязвимой. Виновен же в том, что он оказался в столь фатальном положении, опять-таки этот проклятый Виссе.

Капитан, пристроившись у заднего борта, оказался на самом неудобном месте, вернее, он сам его выбрал.

Он — самый молодой из этой пятерки, но намного дольше всех участвует в непосредственных боевых действиях на всех фронтах — от Дюнкерка до Волги.

После самоубийства полковника капитан собрал в новоиспеченную боевую единицу оставшихся в живых: майора, обер-вахмистра, унтер-офицера, ефрейтора и Ивана из вспомогательных добровольческих частей, возглавил ее и попытался преодолеть двести километров по вражеской территории, пробиваясь к своим. Операция потерпела крах. Но пока с него не сняли ответственности за его камрадов, капитан продолжает нести ее.

Какое-то время и он пытался спрятаться под одеяло от тридцатиградусного мороза, резкого встречного ветра и снежного вихря, стараясь при этом настроиться на полную отрешенность. Но вдруг каруселью начали кружиться воспоминания — странным образом из самых дальних уголков памяти: какие-то мелочи, эпизоды, люди, которых он считал для себя навсегда забытыми.

Его, к примеру, очень сейчас занимает вопрос, в каком магазине он видел вывески, где обнаружил орфографические ошибки, и какие именно это были ошибки. Он пытается также разобраться, что за намерения были тогда у той высокой, элегантной, надушенной, очень красивой и зрелой женщины, которая под проливным дождем пригласила его, шестнадцатилетнего гимназиста, под свой зонтик; и он спрашивает себя, не превратилась бы та встреча в его первое любовное приключение, поведи он себя тогда не так скованно и посмелее.

Он мучительно пытается вспомнить лицо женщины, той, на Шенбруннер-аллее, которую ему удалось буквально в последний момент спасти от мчащегося автобуса. Неохотно он гонит от себя детские воспоминания, но в его сознании проносится целый вихрь самых нелепых мыслей. Ну, например, как решить задачу с квадратурой круга. Он подавляет в себе эти мысли и оказывается в плену каких-то странных представлений.

Он видит себя в сшитой по спецзаказу форме и стальном шлеме, в белых перчатках, с саблей, как на параде, выпрямившись во весь рост, поднимающимся по ступеням в рейхсканцелярию.

А на площади внизу в снежной круговерти стоят, плотно прижавшись друг к другу, погибшие, умершие с голоду, замерзшие и плененные в битве за Сталинград. Все те, кого предали, и, словно унесенных ветром, списали со счетов, сделали его, капитана Виссе, своим заступником и делегировали к фюреру: «Мы сражались вместе до последнего патрона, ты переносил с нами голод, холод, страх смерти, тоску по родине и невероятные лишения, твои надежды и вера растоптаны так же жестоко — и не может быть, чтобы это чудовищное, трусливое, коварное, позорное предательство было правдой! Ты должен отправиться к фюреру и все ему рассказать!»

И вот он странствует, маршируя, по бесконечным коридорам, устало бредет по пустым залам, и все эти убогие генерал-майоры и генерал-лейтенанты — стоят, ухмыляясь, вокруг, подначивают его, благословляя на эту гонку, в которой нет и не будет финиша. Отчаявшись, из последних сил он кричит:

— Я хочу попасть к фюреру! Я из Сталинграда!

И у него сжимается сердце, словно его затянули в смертельный узел. — Путь ему преграждает рейхсмаршал:

— Нам все известно, мой дорогой капитан, и мы Вас ждали!

Он подходит к капитану, пожимает ему руку и уважительно, и признательно похлопывает его по плечу.

— Я хочу попасть к фюреру! — сдавленным голосом произносит Виссе.

— Он хочет попасть к фюреру! — подчеркнуто громко говорит рейхсмаршал.

— Он хочет попасть к фюреру! — насмешливо повторяют генерал-полковники и фельдмаршалы.

— Прекратите глупый смех! — осаживает Геринг своих сообщников. — Если ему таки попасть к фюреру хочется?! Н-да, с фюрером, — продолжает Геринг, — я не думаю, что с ним сейчас можно поговорить, да к тому же он уже располагает точной информацией обо всем, что Вы хотите ему рассказать. Да, грустная история с этим Сталинградом, но на фоне великих событий войны и нашего продвижения вперед — это не более чем всего-навсего неудача, правда, весьма неприятная, но такое может случиться с каждым. Кроме того, всю ответственность за Сталинград я взял на себя! Я произнес великую речь, даже пришлось специально порыться в учебнике истории; в глазах всего мира я поставил вас на одну доску с героями Леонида и сравнил его борьбу за Фермопилы с вашей!

Вы заслужили погребение по первому классу, и я гарантирую, что в истории человечества ваши имена будут вписаны на странице славы среди незабываемых геройских подвигов.

— Я что, уже спятил или дело к тому и идет? — спрашивает себя Виссе, сдергивает одеяло и снова подставляет голову ледяному ветру, чтобы прийти в себя. Он знает: главное, что ему необходимо, чтобы выжить, — это реально смотреть на действительность.

Многие камрады позднее подтверждали, что и их одолевали самые нелепые мысли и видения, а католический дивизионный священник Кайзер даже полагал, что это естественная реакция, а порой даже и жизнетворная помощь мозга. Душевные потрясения, ранения, голод, истощение и прежде всего чудовищный холод настолько изнуряют человеческий организм, что он просто не выдерживает; тогда подключается мозг и срочно извлекает из всех уголков мысли, воспоминания и представления, чтобы отвлечь человека от страданий, которые его иначе просто погубят.

Лицо красноармейца — его брови, ресницы и борода — покрылось ледяной коркой. Даже он, здоровенный, крепкий парень, дико мерзнет. Ладно, если б был плохо одет, а то ведь на нем и меховая шапка, и мохнатый полушубок, и ватные штаны, и валенки… Его автомат тоже покрылся толстой коркой льда.

Через две минуты капитан снова набрасывает одеяло на голову, закрыв рот и нос и оставив только глаза. Он хочет снова видеть все вокруг.

Воспаленными, слезящимися от ледяного ветра глазами он всматривается поверх заднего борта грузовика в белизну стремительно убегающего из-под колес снега.

Там, где они едут по более низкой местности, дорога, ровно укатанная машинами и танками, утыкана снежными сугробами высотою с дом.

Он знает здесь каждый клочок земли — сколько раз вступал он здесь в отчаянную, безнадежную схватку с превосходящими силами противника. Сплошной линии фронта у немцев больше не существовало. Находясь уже в безвыходном положении, теряя последний шанс вырваться из губительного окружения, преданное своим высшим руководством, немецкое командование в Сталинграде отклонило предложение русских о капитуляции и обрекло остатки армии на гибель.

Окопавшись в какой-нибудь балке, часто даже без противотанкового орудия перед мощным напором танков, они были ими погребены…

Сражаясь за каждую глинобитную избу, за каждый клочок улицы, иногда лишь горстка солдат против сотен русских, цепляясь за каждую высотку, имея иногда лишь пару полуразбитых орудий, отбиваясь до последней гранаты, они оказались сметенными стеной огня — так воевали и погибали немецкие солдаты под Сталинградом.

Это больше походило на бойню, и русские уже тоже устали убивать. У них был приказ не вступать, по возможности, в бой, пробиваться между опорными пунктами. Но немецкий солдат не хотел попадать в плен. Ему был дан бессмысленный приказ сражаться в этой безумной войне до последнего.

На место погибших вставали, шатаясь, истощенные, обессилевшие, полумертвые от голода люди, те, кто еще мог носить оружие. Они вновь овладевали опорными пунктами, держали оборону, пока их не уничтожали: они снова и снова бросались в атаку на врага, отчаянно вгрызались в степь, снова и снова атаковали русских, задерживали их продвижение, оттягивали неизбежный конец и погибали, когда кончался последний патрон, который они нередко пускали в себя.

Но еще больше, чем в бою, солдаты гибли от голода, от холодов, просто от изнеможения. Еще несколько дней назад каждая высотка здесь, каждый дом, каждая балка и улица имели свое название и свое стратегическое назначение.

Генштабисты бросали против врага дивизии, которые соответствовали батальонам по численному составу, но далеко не по боевой мощи; вводили в бой полки, по численности не больше роты, вобравшие в себя все то, что еще обнаруживало признаки жизни; создавали ударные группы из мертвых, умирающих и раненых.

Словно гигантский саван покрыло землю тонкое снежное одеяло. Бой кончился.

Преобразилась и местность. Она, насколько хватает взгляда, усеяна теперь вдоль и поперек крошечными, продолговатыми, заснеженными бугорками. Это покоятся под снегом замерзшие сотни тысяч немцев и русских, которые теперь мирно лежат друг подле друга. В каждом бункере — мертвецы.

Дорожные столбы с привязанными к ним пучками соломы, служившие в степи ориентирами для водителей, повалены бураном; теперь зато замерзшие трупы, которых куда больше, чем было столбов на обочинах дорог, указывают направление на Сталинград.

Холмики еще укреплены орудиями, пулеметы стоят на позициях, танки выдвинулись вперед, но все это, искореженное, искромсанное на куски, вросло в степную землю. Оружие и боевое снаряжение немецкой армии, растерзанные в клочья, разбросаны по земле, превратились в рухлядь и уже начинают ржаветь. Грохот битвы утих. Ни из одного ствола больше не вылетит огонь, не раздастся выстрел.

Как и положено, царит мертвая тишина. Ибо расчеты и экипажи, которые расположились у своих орудий и пулеметов или еще находятся в разбитых танках, пехотинцы, иногда еще с карабинами на изготовку, были застигнуты смертью и отправились на вечный покой. Только время от времени вороны кружатся, каркая, в сером снежном небе над мертвым полем.

С завыванием швыряет буря охапки снежного порошка на высоты, где-то прикрывая следы разрушений, а где-то с яростью срывает саван, вновь обнажая весь ужас случившегося.

Разбитая колонна немецких машин. Груз, колеса, борта, оси, двигатели переплелись в какую-то дикую мешанину, в которую вмерзли оторванные руки и ноги, порванные униформы и смерзшиеся клочья окоченевшей человеческой плоти. У санитарной машины сорвана крыша, и двоих пассажиров в окровавленных бинтах швырнуло взрывной волной прямо на кожух мотора стоящей сзади подвижной радиостанции. Водитель грузовика, зависший в открытой дверце кабины; ноги, оторванные снарядом, стоят на подножке, ступни — отдельно на земле.

А теперь они проезжают мимо аэродрома у Питомника, превратившегося в могилу германского воздушного флота. Сотни самолетов, разрушенные и сгоревшие на земле, холодные и призрачные, как потопленные суда, словно еще тянут в воздух свои продырявленные, расстрелянные носовые кабины и скелеты хвостового оперения. Сломанные тела самолетов, оторванные крылья, разлохмаченные пропеллеры — все словно из картона, по которому ударили гигантским кулаком.

Меньше чем в сотне метров от шоссе лежит четырехмоторный «хейнкель», фюзеляж его разорван, и металл в местах разрыва скручен. И из вскрытого фюзеляжа вылезают в чудовищно гротескных позах перемешавшиеся и переплетенные части тел, головы, туловища, застывшие от мороза трупы.

Рядом стоит тягач с ранеными, привезенными для отправки в госпитали как раз тогда, когда русские танки и красноармейцы со всех сторон штурмовали аэродром, и в аду из пламени и гранатных взрывов было (уничтожено все, что еще не утратило жизнь и форму.

Тянущиеся слева и справа от дороги, ведущей к аэродрому, похожие на насыпи возвышения — это почти десять тысяч раненых, ползущих или опиравшихся на палки или товарищей, которые просто рухнули, застыли окоченевшие, потому что их было во сто раз больше, чем могла выдержать машина для спасительного полета на родину.

И снова грузовик качается из стороны в сторону и подпрыгивает то влево, то вправо, потому что водитель тормозит резко, но слишком поздно, когда колеса наезжают на эти насыпи. Дикий вскрик жестокого удовольствия, вырывающийся у водителя, и его возглас «вот тебе, Фриц!» заставляют всех приподняться и посмотреть назад на перекресток дорог.

Там лежит нечто, что они только что переехали и что еще совсем недавно было двумя немецкими солдатами. Гусеницы и колеса бесчисленных транспортных колонн раскатали смерзшиеся на морозе тела, туловища и раскинутые руки и ноги до длины, в три-четыре раза превышающей нормальные размеры. Голова одного из них с лицом, глядящим вверх, представляет собой огромную, овальную, разглаженную колесами шайбу, на которой еще различимы уши, раздавленный нос, рот и остекленевшие глаза, — все это превратилось в страшную маску, не забываемую для того, кто взглянет на нее.

Пленные снова натягивают одеяла на головы, вновь заползают в самих себя и еще теснее прижимаются друг к другу. Охваченные ужасом, они думают о том, что эти гротескные, раскатанные, смерзшиеся гигантские пироги из человеческого теста, совсем недавно были людьми из плоти и крови, живыми людьми, как и они сами, которые дышали, жили, любили, и их сопровождала судьба из надежд и разочарований, и у них были матери, отцы, жены и дети, которые тревожились за них и ждали их возвращения.

Над холмами в Городище еще пылает половина гигантского, кровавого солнечного диска.

«Там, за этими холмами, должен быть конец света, который я, мальчишкой, всегда предполагал за оградой нашего дома в Хитцинге, — думает Виссе. — Стоя на верхушке одного из этих холмов, вблизи от крутого, обрывающегося в бездну конца нашей планеты, можно заглянуть в космос и там, совсем близко, во всем его страшном величии, увидеть пылающее закатное солнце».

Приближаясь к холму, грузовик вдруг резко сворачивает влево — в Городище.

Капитан приподнимается еще немного и, протянув руку за борт грузовика, словно пытается схватить солнце.

— Стой! — бурчит красноармеец в кузове и нацеливает свой автомат на пустой желудок Виссе.

Окрасив свет последними лиловыми лучами, день по «гружается в заснеженную русскую степь. Они проезжают через какое-то местечко. Виссе знает его, часто здесь бывал. Еще две недели назад здесь географически считалась Россия, но, судя по указателям, надписям, машинам, оружию, униформам, людям, голосам и суете, здесь был немецкий островок, который в этом красном вихре, налетевшем на степь, вновь крошась, погрузился в небытие.

Трое суток они пробирались в сторону Дона, и вот за два часа русский грузовик доставил их обратно. Это было приключение. Возможно, последнее.

Только когда перед русским армейским штабом Виссе стаскивают с грузовика, русский плен становится для нею фактом.

И все же он с любопытством оглядывается вокруг. Его всегда интересовало, как все это выглядит у противника, за его линией. Теперь есть возможность это увидеть.

Быть пленным — это значит быть безоружным во власти настроений, коварства, жажды мести и произвола зловещего врага, в которого ты стрелял и которого хотел уничтожить. Право? Здесь оно утрачено, и вся надежда только на милость.

«Что они сделают со мной? — спрашивает себя капитан. — Будут пытать на допросах, унижать и мучить до смерти? Вдавят гусеницами танков в снег? Разделаются выстрелом в затылок? Изобьют до смерти, а тело вышвырнут на помойку или заставят медленно подыхать в Сибири?

Собственная пропаганда годами забивала нам, солдатам, головы этими страшными картинами.

Может, все же было бы лучше пустить пулю в лоб или подорвать себя хорошей связкой гранат?

А если какой-нибудь красноармеец поднимет свой карабин, чтобы прикладом размозжить мне голову? Что я сделаю? Буду защищаться?

Во всяком случае, это я твердо знаю, буду смотреть, как он это сделает, и, когда буду подыхать, все равно буду смотреть, чтобы знать, каково это».

— Карашо будет! — ободряюще кричит им красноармеец, который привез их сюда, потом он запрыгивает в кузов, и машина уезжает.

Обер-вахмистра, унтер-офицера и денщика командира отделяют от капитана Виссе и майора Гольца.

Низкая крестьянская глинобитная хата. В дверях капитану приходится пригнуться. Первое впечатление: в комнате натоплено. После многих дней — тепло, которое плывущими, подрагивающими волнами излучает раскаленная печь, и Виссе жадно вдыхает это тепло в промерзшие легкие.

Через полчаса растает даже превратившееся от мороза в жесть полевое обмундирование, и пальцы ног, которые еще должны быть где-то в сапогах, тоже потихоньку оживут.

Оба немецких офицера переданы русскому майору в роту пропаганды, которая здесь разместилась.

Стены хаты оклеены пропагандистскими плакатами, листовками, сообщениями с фронтов и красными полотнищами с лозунгами. Над столом, пышно задрапированным красным флагом, висят на стене портреты Ленина и Сталина.

Слишком кричаще, навязчиво, кажется капитану, невероятно примитивное все это убранство. «Словно на празднике!» — Виссе не может подавить улыбку. Русский майор поднимается, следит за взглядом Виссе, и нечто вроде улыбки появляется в уголках его губ.

Русский высок, строен, светловолос, ухожен и не лишен светскости. Возле него, еле умещаясь на стуле, сидит русский капитан, широкий, приземистый, с бычьей шеей. Он тоже проследил за тем, как Виссе осматривал убранство помещения, и, похоже, его злит, что украшение стен не вызвало у немецкого офицера серьезного отношения.

Под черной, неухоженной гривой волос у него толстое, загорелое лицо.

Фанатично поблескивающими глазами из-под густых бровей русский капитан с ненавистью разглядывает немецких офицеров.

«Похоже, он не замышляет в отношении нас ничего хорошего, — думает Виссе. — Известный сорт людей, таких и у нас хватает».

— Ваше имя?

— Имя вашего отца?

— Где родились?

Во время многих допросов капитана уже так часто спрашивали об этом, что он отвечает допрашивающему его комиссару на заданные по-русски вопросы (Фамилия? Имя? Отчество?) без перевода сразу по-немецки.

— Являлись ли членом национал-социалистской партии?

— Почему пошли в вермахт?

— Где воевали?

— Какие функции выполняли в окружении?

— Почему воевали до последнего и не приняли советское предложение сдаться?

Светловолосый майор задает эти вопросы доброжелательно, приятным голосом, он все время подбадривающе кивает Виссе, чтобы тот отвечал, чтобы понял, что за ответы смерть не грозит, и в его глазах и уголках губ ощущаются доброта и сочувствие. Человек! Он бегло говорит по-немецки, и Виссе делает вывод, что он еврей…

Советский капитан следит за допросом, сам не произнося ни слова.

Вдруг он вскакивает, одергивает китель и обрушивает на майора Гольца и капитана Виссе бурный поток русских слов.

По интонации Виссе решает, что речь, должно быть, идет о вопросах.

Снова молчание. Русский молчит какое-то время, пытливо рассматривает немецких офицеров и спрашивает с наигранным удивлением:

— Не понимай? — Жестом он показывает светловолосому майору, чтобы не переводил. Немцы подозревают ловушку и молчат.

— Если вы не понимать русский, — спрашивает капитан с трудом по-немецки, акцент у него жесткий, — что тогда здесь хотите, на Волга?

Он сжимает кулаки, выкидывает их вперед, и в его голосе и взгляде — упрек, ожесточение, вся боль русской души.

Часовой, с автоматом, висящим на шее, уводит Гольца и Виссе. Маленький, широкоплечий, угрюмый и неприступный, он шагает позади пленных и ведет их на свободную площадку за деревенскими домами. Снег там грязный от копоти печных труб и весь перепахан следами колес и ног.

— Стой! — орет часовой, и пленные мгновенно останавливаются.

«Что ж, теперь пули веером вонзятся в мою спину и швырнут лицом на землю?» — Виссе готов к этому, и ему это даже не кажется уже таким страшным. Он чувствует себя легким, словно парящим в воздухе. Он тихо молится. Бог так близко! Мысль о доме и о двухстах тысячах убитых: «Камрады, я иду к вам!»

А Иван просто скрутил самокрутку и толкает офицеров дальше, к щели, прикрытой зеленым брезентом, скрывающим вход в бункер.

Им приходится ползти в щель на четвереньках.

— Давай, давай! — кричит часовой и подталкивает офицеров в задницу, чтобы двигались побыстрее.

«Мой фюрер, два прусских офицера на четвереньках вползают в дыру и при этом простой большевистский солдат еще дает им хорошего пинка!.. Разве это не отличный пропагандистский кадр, способный поднять моральное состояние войск и проиллюстрировать неудержимое продвижение победоносного германского вермахта и на этом фронте?»

В окопе темнота, земляная сырость и холодный спертый воздух.

Виссе чувствует под собой руки, ноги, тела и, осторожно протягивая вперед руку, попадает прямо в чье-то лицо.

— Идиот, поосторожнее не можешь?

— Черт, моя обмороженная нога, ты коленом в нее уперся! — стонет кто-то.

— О, боже мой, больно! — вскрикивает другой.

Виссе самого толкают, пинают, поносят последними словами. В бункере яблоку негде упасть. Все так забито солдатскими телами, что капитану приходится ползти прямо по ним.

Откуда-то из темного угла раздается чей-то раскатистый, смягчающий, успокаивающе низкий голос.

— Камрады, надо нам еще немного потесниться! Юпп, можешь положить свою больную ногу мне на живот. Подождите, я вам посвечу!

В слабом свете вспыхнувшей спички Виссе видит чудовищную тесноту этого загона.

На земле клубок из тел. Прикрытые материей, в брюках и шинелях, они еще похожи на человеческие тела. А лица?

Человек, успокаивающий всех, чуть приподымает догорающий огарок свечи, и в дрожащем крошечном пламени с едва различимым дымком — голова к голове, как картины на стене, как иконы в русской церкви; клубки тел остаются в благодатной тьме, но сквозь щетину, покрывающую лица, сквозь грязь, борозды отчаяния, голод, безнадежность, боль и тоску просвечивает человеческий облик.

Замотанный в одеяло гигант, сидя на земляном полу, чуть наклоняет голову. Мощный череп, широкое, открытое крестьянское лицо и глаза, взгляд которых тверд и вызывает доверие.

— Я католический дивизионный священник из 76-й моторизованной пехотной.

Виссе тоже представляется; он рад, что удалось втиснуться между священником и дивизионным казначеем, которого трясет лихорадка.

Майор Гольц прислоняется к глиняной стене блиндажа.

Священник задувает огонек.

— Огарочек свечи и пять спичек подарила мне милосердная русская крестьянка! Это поможет нам не превратиться в этой дыре в троглодитов.

Даже в темноте ощущается успокоительная сила этого вестфальского священника. У него можно искать защиты и убежища, и те, кто рядом с ним, не покинуты — ни Богом, ни человеком.

Вместе с майором Гольцем и капитаном Виссе в эту жалкую дыру втиснуты двадцать солдат всех воинских званий.

— Нас должны были увезти отсюда уже сегодня! Опять отложили! Всю жизнь солдат ждет напрасно. Да вы и сами знаете!

Священник шепотом продолжает рассказывать Виссе:

— Пять человек так тяжело обморожены, что им придется остаться. Каждый день нам выдают кусок хлеба, а сегодня вечером должен быть гороховый суп с рыбой. Кому повезет и достанется погуще, тот, пожалуй, и дотянет до большого лагеря. Только бы не пришлось опять идти пешком! Парни так ослабли, что и двух километров не осилят.

— Майор Гольц! — раздается женский голос у входа.

— Комиссарша вызывает на допрос! Меня они уже двенадцать раз допрашивали, — рассказывает унтер-офицер из 100-й легкой пехотной дивизии. — Я тоже пытался выбраться из котла, хотел пробиться к своим. Обыскивал замерзшие трупы, забитые мертвыми машины, осматривал каждого, но не смог найти и крошки хлеба и сдался, чтобы не умереть с голоду.

Гольц возвращается, курит, судя по вонючему запаху, папиросу, а женский голос вызывает капитана Виссе.

Виссе оставляет свои одеяла священнику. Покряхтывая, он вылезает на свежий воздух и распрямляется.

— Идем, солдат! — возле него стоит русская, среднего роста, тоненькая, в офицерской форме.

Ночь полна звезд и словно звенит от мороза.

Русская девушка идет рядом с капитаном. Ее сильные, стройные ноги обуты в сапожки из мягкой сафьяновой кожи, которые, словно чулки, облегают икры. Снег скрипит под ногами. Виссе тайком рассматривает лицо девушки.

Оно мягкое, с полными щеками под четко обозначенными бровями, у нее большие, с чуть овальным разрезом глаза. Губы упрямо сложены трубочкой. Густые темные волосы, уложенные узлом на затылке.

Это непривычная русская девушка.

Под бесконечным небом, среди необозримых просторов бледной снежной пустыни, словно тени, теснятся глиняные хижины деревни, расположившейся у глубокого оврага.

Залаяла собака. Словно откуда-то очень издалека раздаются голоса. Русская речь. Часовые, сменяющие друг друга. На высотке, в ста шагах левее от них, стоит солдат. Он пьян, он пританцовывает, громко орет и с короткими перерывами палит из пистолета в небо.

Увидев Виссе и девушку, он радостно вскидывает руки. Одной рукой потрясая бутылкой водки, другой — продолжая расстреливать свой магазин, он, в экстазе бормоча что-то, прыжками приближается к ним.

Комиссарша резко останавливает его: приказ, выговор, порицание. От страха он падает лицом вниз, кое-как поднимается снова на ноги, швыряет подальше бутылку водки, убирает пистолет и, бормоча что-то нечленораздельное, обиженный, опустив голову, спотыкаясь плетется к деревне.

Губы девушки плотно сжаты. Над переносицей обозначилась возмущенная складка. Внезапно она смеется.

— Вот болван, — говорит она, покачивая головой, — но уж так рад!

Тот же дом, то же помещение, где его недавно допрашивали. Сквозь освещенное окно Виссе видит человека, который, заложив руки за спину, беспокойно расхаживает по комнате.

Только теперь, в освещенной комнате, Виссе замечает, что в правой руке девушка держит огромный русский армейский револьвер с барабаном; теперь она кладет его на стол. Он не может удержаться от улыбки.

Он совсем не примирился со своей судьбой и все еще думает о побеге. Когда-нибудь, где-нибудь это ему удастся.

На нем еще хорошее и чистое полевое обмундирование поверх офицерской формы. На сапоги он натянул шерстяные чулки, чтобы жадные до трофеев русские не позарились на них и чтобы не поскользнуться на льду.

Уже два дня во рту у него не было и маковой росинки, внутри, до самых костей, только холод. Физически он изрядно ослабел, а душевно несколько надорван, но не сломлен. Он все еще чувствует достаточно упрямства в себе, чтобы сопротивляться.

Он заставляет себя стать по стойке «смирно».

Что сказал генерал фон Хартман, прикрепляя ему на грудь значок пехотинца за участие в атаках?

— Я горжусь вами — немножко и потому, что Вы прошли мою школу. Человек или является солдатом…

— Или никогда им не будет, господин генерал!

Тепло в комнате даст ему возможность снова оттаять — это облегчит стояние по стойке «смирно».

И красивая женщина! Он незаметно ухмыляется. Уж из одного тщеславия он не позволит себе показаться перед женщиной убогим и слабым.

Он знает, что за ним наблюдают. Именно поэтому он пока не обращает никакого внимания на мужчину, которого видел в окне с улицы и который тем временем сел за стол.

За последние недели в окружении, получая в день ломтик хлеба и жидкий суп, у него появился нюх на все съедобное, как у голодного волка.

Нос его впитывает аромат колбасы, хлеба и горячего чая.

«Подлецы!» — проносится в его мозгу. Перед ним на столе маняще стоит тарелка: куски хлеба и на каждом толстый ломоть колбасы. Из медного самовара с вмятинами на боках струится горячий пар.

Промерзшие кишки болезненно сводит судорога, горло само делает глотательные движения, а глаза?

«Эти собаки наверняка видят, что глаза не в его власти, что они, светясь, как у волков, жадно устремлены на их убогую жратву».

Он отрывает взгляд от тарелки, чтобы отвлечься, смотрит на девушку и мужчину.

Оба напряженно наблюдают за ним. Ждут спектакля? Он покачивает носком правой ноги, крутит губами, демонстрирует разочарованность, скуку и оглядывает обоих.

А больше всего ему хочется вцепиться им в глотку. Он еще не подозревает о безмерности страданий, которые ждут их всех.

«Если бы Христос снова явился на землю, ему надо было бы проделать вместе с нами весь путь из Сталинграда в русский плен, чтобы познать всю меру страданий и вновь спасти мир!»

На мужчине русская офицерская форма без знаков различия. Ему примерно пятьдесят лет. Мясистое, несколько расплывшееся лицо, нездоровая бледность; пытается держаться прямо, следит за выправкой. Но нижняя губа отвисла устало и бесформенно. Он плохо выбрит и задумчиво чешет карандашом за ухом, словно обдумывая, какое же впечатление производит на него капитан.

Высокий лоб. За стеклами очков мутные невыспавшиеся глаза, которые якобы безразлично рассматривают капитана — и пытаются при этом проникнуть в самую его суть.

В этом человеке что-то есть. Это, несомненно, личность незаурядная.

Он знаком показывает Виссе, что тот может сесть. Стул стоит как раз перед тарелкой с бутербродами.

Виссе остается стоять, смотрит на мужчину сверху вниз; тот как раз наливает себе чашку чаю, пьет, закуривает сигарету и открытую коробку кладет рядом с тарелкой.

Но дело еще не дошло до того, чтобы капитана Виссе можно было купить так дешево — или, чего он боится еще больше, подставить ему такую дурацкую ловушку.

Мужчина тоже встает, он раздражен, может быть, потому, что предполагает, будто этот молодой наглый хлыщ приписывает ему совсем не те намерения. Он выходит из-за стола, обходит вокруг Виссе.

— Вы австриец?

— Я немецкий офицер. Я испытываю то же, что мои камрады, и чувствую себя причастным к ним!

— Это лишь фразы! Я Пливье! Говорит вам это имя что-нибудь? Нет? — Он усмехается. — Вы неправильно меня понимаете, господин капитан.

Он оценивающе смотрит на Виссе. До какой же степени этот парень накачан подобными фразами, что забывает даже о голоде?

— Почему вы стали солдатом? — резко спрашивает он.

Виссе вдруг чувствует себя усталым и опустошенным. С этим вопросом ему справиться трудно, выражение его лица становится измученным.

Пливье, по-видимому, неправильно оценивает его состояние и начинает атаку.

— Что заставило вас поставить себя на службу преступнику Гитлеру и вступить в его армию бандитов и убийц? — Родной язык этого русского офицера — немецкий, это становится ясно по первой же длинной фразе. Видимо, эмигрант.

В последние недели Виссе достаточно наспорился с камрадами об ошибках военного руководства. После чудовищного предательства, которое нельзя оправдать никакой военной необходимостью, тот мир, в который он верил, для него рухнул. Он бы не побоялся сказать свое мнение тем, кто нес ответственность, прямо в лицо, но слышать оскорбление армии со стороны эмигранта — это лишь усиливало его сопротивление. Раз на нее нападают, он чувствует свою причастность к ней и готов ее защищать. И он молчит.

Пливье понял свою ошибку и размышляет. Этот молодой капитан вызывает у него интерес. Он мог бы ему кое-что предложить: хорошее питание, выпивку, теплый ночлег. Если бы капитан на это согласился, набил бы себе брюхо, отогрелся бы и за это выдал бы ему какую-нибудь страшную историю, сочиненную им самим.

Пливье выбирает другой путь: капитана, который и так в достаточно жутком положении, раздавить, разорвать, как конверт, разоблачить и проникнуть в его сокровенную суть.

— Что за человек вы были до вступления в армию?

Комиссаршу зовут к телефону, и она выходит из комнаты.

Пливье оставляет капитана на время наедине с самим собой, отходит в сторону, к печке, возле которой греется.

Виссе принял решение не отвечать на вопросы этого Пливье.

В 1940 году он, свежеотлакированный лейтенант, покинул военное училище… В Сталинграде весь этот блеск сначала потускнел, потом слетел защитный слой лака, и сам он стал пористым, как штатский, — вопросы то и дело проникают в него через эти поры и требуют ответа.

Солдаты смотрят и маршируют только внеред и думают они только о том, что впереди. Команды «Назад шагом марш!» не существует.

Воспоминания мучительны. Начало 1938 года, Вена. Гимназист Виссе, последний семестр. Он — высоко вымахавший, живой парень, без комплексов, веселый. Жизнь прекрасна. Мать души в нем не чает, и судьба подарила ему способность легко вызывать симпатию и благосклонность.

Все то, что прячется в глубине его чувств и побуждений, он скрывает от назойливого любопытства чужих.

Пливье замечает, что хотя бы побудил молодого человека задуматься, вспомнить, и хочет ускорить этот процесс, заставить его размышлять.

— Из какой вы среды, каковы были ваши жизненные обстоятельства?

Из среды чиновничества довольно высокого уровня. Стиль жизни и сословное сознание — все строго по предписанию. Поколения, служившие государству, без философствований или сверхтщеславных мечтаний, в самоограничении шли по надежному предписанному пути, рассчитывая лишь на достижимые высоты.

Ничего этого молодой капитан не сообщает Пливье.

— Вы были национал-социалистом?

Виссе продолжает молчать, только отрицательно покачивает головой.

Как говаривал дядюшка, чьи взгляды весьма высоко ценились в семейном кругу: «Национал-социализм — это для тех, у кого нет корней, а традиции семьи Виссе пока тверды, как крепость; он для тех, кто сбился с пути, а у членов семьи Виссе путь обозначен раз и навсегда. Он для авантюристов и фанатиков, для тех, у кого ни силы, ни власти, для парвеню, которые любой ценой хотят приобрести влияние. Он мог бы подходить для мечтателей и фантазеров, если бы чувство прекрасного не было так замутнено…

Национал-социализм слишком криклив и назойлив, он неприемлем, и ему не место в обществе, он не для зрелых людей, это движение для подростков, которым надо излить свой телячий восторг!»

Тем самым все было решено.

Семья молодого Виссе, а значит, и он были в том лагере, в котором не поддерживали Гитлера.

Пливье не торопит молодого капитана.

Его следующие вопросы — редкие по тону и формулировкам:

— Что заставило вас преодолеть свое нежелание и сопротивление и стать солдатом Гитлера?

Я пошел добровольцем, кандидатом в офицеры в немецкий вермахт, а не в СА или СС.

Наличие партийного билета и поведение в партийном духе вовсе не были рекомендацией для вступления в вермахт…

— Может быть, вас привлекли хорошие профессиональные перспективы, возможность продвижения по службе?

Это был путь с помощью способностей и собственных усилий добиться оправдания своего существования и найти признание.

— Ваше сопротивление против нацизма было вызвано чисто внешними влияниями или также внутренними чувствами и инстинктом?

Там, где они нарушали человеческие права, человеческое достоинство и приличие, я испытывал к ним неприязнь!

— Действовала ли на вас, человека молодого и способного восторгаться, их фразеология?

Фразеология? Молодежь легковерна и нуждается в высоких ценностях и образцах для подражания!

— Что подготовило ваше внутреннее изменение — осуществление велико-германской мечты, восторженный немецкий дух, внушенный вашими учителями?

Так было и с большинством моих однокашников. Многие учителя думали и чувствовали в велико-германском духе и воспитывали доверенную им молодежь в этом смысле.

Мне даже угрожали и подвергли аресту за то, что я не был душой и телом предан Гитлеру.

— Признавали ли вы, несмотря на протест и некоторое несогласие, цели Гитлера и моральное оправдание его дел — исправить причиненную немецкому народу несправедливость и вступиться за справедливое в своей основе дело?

Это признавали даже англичане, французы и американцы. Национал-социализм был вынут из купели союзниками в Версале, и его основателем является Клемансо, а не Гитлер!

— Вас привлекла просто солдатская профессия или вы хотели стать немецким офицером?

Поскольку я вступил в немецкую армию, я стал немецким офицером.

Пливье еще пережидает сколько-то времени, наблюдая, как действуют его вопросы на молодого капитана.

— Мои вопросы и ваши ответы не будут протоколироваться, как положено, и вам это не принесет никаких неприятностей!

Я знаю, тот факт, что я говорю по-немецки, не означает для вас, что я тоже чувствую себя немцем.

— Я пережил Сталинград с совсем другой стороны… Я хочу написать об этом книгу… по-немецки и для немцев!

Для молодого капитана этот Пливье — предатель, и, презрительно усмехаясь, отвергая попытки втереться в доверие, он осматривает его с ног до головы.

Пливье устало возвращается к столу, вынимает несколько листков чистой бумаги, протягивает их капитану и кладет сверху карандаш.

— Может быть, вам будет легче написать об этом. Можете не давать мне это читать… Жаль!

И Виссе понимает в этот момент, что с этим человеком.

Движимый ли любовью или ненавистью, он человек, которому пришлось много страдать.

Прошло пятнадцать лет, прежде чем эта книга была написана.

Речь в ней не о победах, не о боевом духе и тем более не о смельчаках. Эта книга о простом солдате, обо всех испытаниях, которые выпали на его долю. Не дать забыть обо всем пережитом — вот высший и главный смысл того, о чем здесь рассказывается.

Харьковская опера, здание, сохранившееся еще с царских времен, находится на Сумской улице. Не бегущие из города советские войска, а, как и всюду, гиены из числа городских жителей, в перерыве между боевыми действиями, разграбили все, что не успела уничтожить война; многое растащили бессмысленно и нанесли театру тяжелейший урон.

Вскоре после боев немцы быстро все восстановили и взяли на содержание украинскую труппу, которая осталась в городе.

Барочные обои все прострелены, местами сорваны и, по-видимому, превращены в платья и рубашки. Плюшевая обивка кресел, если уже не пошла на починку русских брюк, вся протерлась, роскошные лепные украшения разбиты, развалились и позолота стерлась.

Но, несмотря на этот печальный вид, театр стал средоточием кипящей, ненасытной жажды жизни немцев в захваченном городе.

Начальники финансовых частей, высшие чиновники вермахта, почты, железной дороги и многочисленных тыловых служб вплоть до элиты «Золотых фазанов» заполняют зал так, что он вот-вот лопнет.

Между бедствующей родиной и окровавленным фронтом они расположились здесь как оккупанты и вовсю наслаждаются войной, ибо уже чувствуют, что мир будет ужасен.

Они безжалостно высасывают последнее молоко из израненных сосков опустевшего вымени русской дойной коровки — и демонстрируют образцовую организованность. А то, что при таком количестве заботящихся о сражающейся армии самим опекаемым почти ничего не достается, это не их вина.

Все они очень важны и незаменимы, целая армия, обязанная заботиться о зубном порошке, креме для чистки обуви и духовном благоденствии, так что на каждого человека с оружием в руках, противостоящего врагу, приходится как минимум десять таких, кто за его спиной тихо и незаметно кует окончательную победу. А то, что при этом они отщипнут немножко съедобного и прихватят что-нибудь на обмен, чтобы послать любимым домочадцам, так это нормально и естественно.

Некоторые, достаточно дальновидные, хватают и крадут столько, чтобы создать основу безбедного существования после войны.

А иной молодой человек, пышущий здоровьем, розовощекий, как откормленный поросенок, отличный снайпер, который на учебных стрельбах часто попадает в центр, и никогда не выбивает меньше десятки, должен самоотверженно отказаться от бессмертной славы героя, павшего от руки врага, и расхаживать с голой грудью, не украшенной ничем, кроме ордена мерзлого мяса[1].

И ведь как это трудно: дома — всего лишь приказчик или маленький клерк, а теперь принадлежит к числу господ, новой человеческой элите. Разве легко достойно представлять этот возвышенный тип человека, вести соответствующий образ жизни — охота, парусный спорт, жить в конфискованных частных квартирах, в окружении местных услужливых духов…

Или другой вариант: уже слегка поросший мхом, с выпирающим животиком, распространяющейся лысиной, неуверенной походкой и вставной челюстью, дома трепетно ждущая жена и куча детей, а здесь приходится содержать молодую любовницу, одну из дочерей местного народа; такому от природы мирному, безобидному, предпочитающему домашние тапочки и чаще всего подкаблучнику, вовсе не легко подавить в себе то немногое человеческое, что в нем еще осталось, и пробудить в себе брутальные инстинкты и дать волю своей ярости, чтобы надлежащим образом продемонстрировать жалким беззащитным обитателям, что такое господин, и при этом еще себя таковым чувствовать.

Во всяком случае — это лучше, чем отправляться туда, где беспрерывно падают бомбы…

И здесь, в Харькове, тоже приходится принимать активнейшее участие в войне; во всяком случае, в военном билете написано «Донецк-фронт 1941» и «Битва за Харьков 1942».

Завывание гранат, треск пулеметов, ад битвы, когда артиллерия, грохоча разрывами и вздымая земляные фонтаны, изничтожает в клочья людей и оружие, перепахивает землю и покрывает ее глубокими воронками, когда кажется, что все живое уже изорвано на куски; и как тогда в воронках собирается горстка людей и отчаянно противостоит страшному врагу с его многократно превосходящими силами. Все это хорошо известно из кинохроники. Ур-ра! Боевой клич чудовищного противника в громкоговорителе за экраном так действует на нервы, что потом просто необходимо зайти в кафе или еще куда-нибудь, где можно купить музыку и любовь, чтобы отвлечься.

Все это особенно бросается в глаза таким людям, как обер-лейтенант Виссе, который не знает ничего, кроме грязи, лишений, передовых позиций и смерти. И раем на земле ему кажется койка в лазарете, где быстренько и кое-как заштопанные, одни и те же, снова должны двигаться вперед; и пока остается в живых хоть один из них, война будет продолжаться. А если такой парень вздумает уклониться, то в резервных частях его ждет такое скудное довольствие и такие издевательства, что он рад снова попроситься в свою часть на передовую, до того его там допекут. Конечно, необходимы и тыловые службы в достаточном количестве и среди тыловиков тоже попадаются белые вороны.

Просто фронтовой офицер воспринимает все это по-другому. Его мысли — дома, в родном городе; он видит женщин, перепачканных, в грязных промасленных спецовках на заводах, где они выполняют тяжелейшую мужскую работу; лица матерей стали серыми от заботы и тревоги за своих сыновей; и смертный страх в глазах детей, женщин и стариков, которые бегут в бомбоубежище, а над ними, под градом бомб, рушатся города, улица за улицей, дом за домом; и он видит на Востоке Волгу и думает: «Сталинград! Ставший символом, о котором говорят тихо, шепотом; охотнее всего здесь предпочитают помалкивать о Сталинграде: это неприятно и вызывает нервозность».

Генерал фон Ёстеррайх предоставил обер-лейтенанту возможность остаться здесь, в Харькове, и хотя бы еще какое-то время испытать войну как удовольствие.

— Не думайте, что я из-за своего имени испытываю слишком большую слабость к вам, австрийцам; но мне нужны такие парни, как Вы, для подготовки моих калмыков, татар, украинцев и русских. Если их правильно обучить и правильно с ними обращаться, они смогут стать для нас ценным подспорьем. Да и для родины важно, чтобы люди, которые показали себя в боях, пережили войну.

Но на родине и на фронте продолжают погибать! В театре сидят патриоты, работают с прохладцей, высоко держат знамя, железно охраняют свою позицию, держатся до последнего пехотинца и в отличном настроении орут: «Зиг Хайль!», как только из громкоговорителей раздаются фанфары Листа и возвещают, что мы неудержимо продвигаемся вперед.

Только продвигаются они вперед слишком медленно.

— Нельзя так вяло, вам давно уже пора быть за Уралом, господин обер-лейтенант Виссе!

А если в один прекрасный день начнется движение вспять? На этот случай у них заблаговременно запакованы чемоданы и уже стоят у дверей.

Патриоты должны сохранить свою жизнь и по возможности дожить до глубокой старости, чтобы перед будущими поколениями похваляться своими подвигами и доказывать, что война, по сути своей, возвышенна, прекрасна и совсем не так уж страшна. Они должны позаботиться о соответствующем настроении и о том, чтобы снова были войны и был новый Сталинград; и они будут первыми, кто снова помчится к знаменам, в роли казначеев или чего-то похожего, потому что это действительно было прекрасно.

А в ложах сидят высокие офицеры из штабов группы армий «Зюд», многие в деликатном сопровождении. Это не тот цветник из дамской свиты вермахта, которой они себя обычно окружают. Судя по прическам, лицам и подчеркнуто женственным атрибутам, эти женщины — местные, хотя они и пытаются стыдливо это скрыть.

Господа штабные знают свое дело и понимают, что происходит. Если впереди победа, их головы будут увенчаны лавровыми венками, чины и звания повышены, карманы наполнены. И это будет справедливо, потому что они — признанные всем миром лучшие специалисты по ведению войн.

Если же они потерпят тотальное поражение и выяснится, что они авантюристы или жалкие шулеры, что на их счету миллионы убитых и мир в развалинах?..

Встанет хоть один из них и признает свою вину? Выражая свое сожаление, они на какое-то время уползут в свои норы, дождутся вновь хорошей погоды — и вот они снова, свежевыбритые и отутюженные, в блеске орденов. Все забыто, могилы убитых быльем поросли, и все готовы к новым делам.

Их время — война. Они ее переживут; они выглядят на радость прекрасно, проигранные битвы они превратят в новых легендах в блестящие победы и позаботятся о том, чтобы вовремя были посеяны семена, которые дадут новый кровавый урожай.

Чтобы атмосфера казалась подлинно военной, в партере и ложах усадили группку раненых в сопровождении медсестер. А чтобы соблюсти местный колорит и дать гордо почувствовать, что эту «Аиду» исполняют не где-нибудь в немецком оперном театре, а вдали от родины, в Харькове, под самой крышей с правой стороны галереи оставили специальные места для русского населения.

Это в основном служащие различных вспомогательных учреждений вермахта, а также вновь восстановленного украинского городского управления. Они пошли к нам на службу: кто по крайней нужде, кто по доброй воле и с тщеславными надеждами.

Взгляд на занавес, звуки настраиваемых инструментов и журчание оживленных бесед в рядах зрителей — все это вызывает даже у обер-лейтенанта приподнятое, праздничное настроение.

Только у русских там, наверху, в глазах и морщинах запечатлелись тревога, душевная безнадежность — ведь мир все еще так ужасен. Зато русские женщины, словно веселые птички, смеются и весело взвизгивают, оглядываются по сторонам и бесконечно что-то рассказывают друг другу.

Когда раздается первый звонок, обер-лейтенант еще раз бросает быстрый взгляд на русских женщин, и взгляд его задерживается на девушке, которая, выпрямившись, опирается о барьер галереи.

Настроенный услышать и насладиться «Аидой», он, блуждая натренированным взглядом по залу, пока лишь устанавливает, что эта русская девушка с ее весьма выраженными формами и привлекательными округлостями принадлежит к числу наиболее приятных картин этого вечера. Но она словно сигнал тревоги, словно неожиданный, непредвиденный свист бомбы.

Молниеносно он уходит в полное укрытие от своего окружения. Он больше не слышит голоса скрипок и альтов, не видит ничего, кроме женской груди наверху, над ним, она столь очаровательна, что гасит все остальные впечатления.

Он замечает, что множество пар глаз прикованы к этому прелестному ландшафту; что настоящее представление происходит наверху, на галерее, и что надежду на более близкий контакт с этой девушкой ему придется разделить со многими претендентами.

Полные неприкрытого вожделения и горячего желания взгляды, очевидно, доводят до сознания девушки возбуждающую привлекательность ее тела.

Она склонила голову и оживленно рассказывает соседке о своих впечатлениях, поэтому он видит только ее темные волосы, по русскому обычаю уложенные косами вокруг лба и стянутые узлом на затылке, и легкую округлость ее щеки.

Наконец она поворачивает лицо к нему. Оно очаровательно непривычной красотой, и взгляд ее весел и спокоен.

Старые высохшие типы, сидящие вокруг девушки, пытаются привлечь ее внимание; они, которые годятся ей в отцы и деды, а он, молодой парень, высокий, стройный, подтянутый, интересный, часто с удовольствием замечающий, как поглядывают на него девушки и женщины, он вынужден вести жизнь по служебному расписанию, в котором любовь не предусмотрена.

Он испытывает сильнейшее влечение к этой красивой женщине, которое все возрастает по мере того, как он все внимательнее пытается понять язык этого женского тела. Многое бы он отдал, чтобы хоть один вечер, прежде чем снова отправиться на фронт, поближе познакомиться с ней.

Чтобы не привлекать к себе внимания, он время от времени смотрит и слушает, что происходит на сцене. В антрактах он снова тайно наслаждается пышными формами Кати, как он окрестил ее для себя.

Он видит ее глаза, широко открытые и устремленные на него, но и на другие лица. Ее взгляд скользит по рядам и ни на секунду не задерживается на нем, даже не замечает его.

Заключительный аккорд, занавес опускается, аплодисменты, сияние света и шарканье стульев, с которых встает публика.

Последний взгляд на Катю, внезапно мелькнувшая мысль: «Как хорошо все могло бы быть! Ну, ничего!» Она склоняется над перилами и отвечает на его взгляд шаловливой улыбкой, полной радости и как бы признающей, что она его просто дразнила, что давно заметила и приняла его восхищение. Кажется, она даже делает ему тайный знак кончиками пальцев, натягивая перчатку.

Штурмовая группа, в атаку! Извиняясь во все стороны, молодой офицер так стремительно проносится мимо аплодирующих в его ряду, что чуть не сметает с углового места, иронически ухмыляющегося высохшего старого майора с моноклем, не желающего его пропустить.

Виссе стремительно выскакивает на Сумскую, чтобы оказаться у выхода раньше ее, вглядывается в каждого, выходящего из театра. Кати среди них нет.

У входа устроена площадка для разъезда автомобилей, как в блестящие вечера на Унтер ден Линден. Общественное событие! Любезные слова, поклоны, чуть кисло-сладкие перед русскими дамами, продвинувшимися в любовницы, отдание чести, щелканье каблуков, захлопываемые дверцы автомобилей, вспыхивающие фары, заводимые моторы…

Избранное общество, надменно и самодовольно откидывающееся на спинки кресел.

Как хорошо, что идет война!

Бензина, который тратится на этот разъезд, хватило бы для атакующей танковой роты. Сколько сотен тысяч литров каждый вечер расточительно сжигаются ради удовольствия и из высокомерия на всех этапах от Нарвика до Тобрука, Парижа и Харькова! А на фронте нам дорога каждая капля бензина.

Глядя и глядя на происходящее, Виссе не заметил, что русские штатские выходят из театра через правый боковой выход.

Закутанные в жалкие пальтишки, в рваной, стоптанной обуви, они мрачной струйкой под полоской света вытекают из вестибюля в ночь.

И он снова видит Катю в стайке молодых девушек. На ней каракулевая шуба, на голове шелковый платок, на ногах французские туфли на высоких каблуках.

Стоя в пятнадцати шагах от нее, он с ожиданием глядит в ее сторону. Даже не повернув головы, она проходит мимо, возбужденно болтая с девушками.

Он спешит за ними. Как огромная разверстая пасть, черная ночь поглотила девушек. Он слышит их речи, эхом отдающиеся от стен домов, слышит их удаляющийся смех, веселый стук каблучков по вымощенным камнем тротуарам.

В отличие от других русских девушек, она чертовски элегантна, эта Катя! Откуда у нее такие вещи? Наверняка, от какого-нибудь поклонника. Только слепой мог бы пройти мимо такой роскошной женщины. Наверняка она уже является чьей-нибудь собственностью, скорее всего любовница такой шишки, что тот даже не решается открыто появиться вместе с ней.

И этот любовник наверняка уже ждет ее, она идет к нему, а маленький обер-лейтенант опять размечтался, стал строить пустые иллюзии.

Он бредет по улице наугад, примерно в том направлении, где находится его пристанище, и с тоской думает о родном доме.

И вдруг где-то впереди — снова стук каблучков и приглушенные женские голоса. Он сразу ускоряет шаг. Уже привыкший к темноте, он подкрадывается поближе, чтобы не потерять их из виду. Две девушки, взявшись под руку, как раз пересекают улицу у зоопарка.

Не замедляя и не ускоряя шага, даже не оглядываясь, они беззаботно продолжают свой путь.

Но в ночном Харькове люди или останавливаются и оглядываются, или ускоряют шаг и ищут укрытие, если только услышат или почувствуют, что кто-то следует за ними.

Неужели девушки его не заметили?

Это же Катя! Какая у нее походка! Как она при каждом шаге поднимает и ставит ножку — это же просто музыка!

На углу, отделенный теперь от красавицы только шириной улицы, он останавливается, оглядывается: теперь или никогда…

Лихо надвинув фуражку еще ниже на лоб, переместив пистолет чуть дальше назад, постучав сигаретой о тыльную сторону ладони, а потом вдруг резким рывком выбросив ее, он движется вперед — внезапно им овладевает отличное настроение. «Операция «Седая борода». Цель? Предпринять все, чтобы на эту ночь отнять у высокопоставленной сволочи его голубку! Итак, за дело — и без сантиментов!

И вот он уже возле нее, отдает честь, наклонив голову, ибо она даже не достает ему до плеча.

— Добрый вечер, дамы!

— Добрый вечер! — отвечают обе одновременно и по-немецки.

— Разве Вы не заметили, что за Вами кто-то идет? Обе девушки звонко смеются, и смех Кати звучит легко и весело, как колокольчик на русских санях.

— И Вам нисколько не страшно — вот так, одним, ночью?

— Еще как, герр обер-лейтенант! Мы оч-чень бояться! — Это произносит более высокая — очевидно, подруга Кати, и девушки снова смеются, на сей раз несколько смущенно.

— Тогда не позволите ли мне предложить Вам себя в сопровождающие?

Пока он говорит, Катя смотрит на его губы, словно хочет прочесть по ним слова. Сжав маленькую ручку в кулачок, наморщив лоб, она, безмолвно шевеля губами, повторяет то, что сказал немецкий офицер. Он говорил очень быстро, с каким-то другим, более мягким акцентом, чем остальные немцы, и фраза эта была такая длинная и трудная. Она делает маленький перерыв, напряженно раздумывает, как ответить ему столь же изысканно, облизывает губы, берет его за руку, чтобы он посмотрел ей в лицо, сияющее от удовольствия, и торжественно начинает:

— А мы, герр обер-лейтенант, для нас, девушек, это был бы высокая честь и большой удовольствие, если Вы нас проводите немножко! Ух! — выпаливает она после такого напряжения, и обе девушки снова звонко смеются.

— Вы произнесли это просто очаровательно!

Виссе не хотелось бы критиковать девушку; он замедляет шаг, чтобы как раз втиснуться между ними: тут Катя берет его под руку, на какой-то миг прижимает его локоть к своей груди, смотрит на него сияющим взором и спрашивает:

— Хорошо так?

— Карашо! — отвечает он.

— Ка-ра-шо! — поет Катя. При этом она весела, раскованна.

Живо болтая, она рассказывает, что служит в немецком штабе переводчицей, очень любит ходить в оперу и, нисколько не стесняясь, сообщает, что очень рада идти вместе с обер-лейтенантом. Немецкий она учила в школе и в университете.

Потом они беседуют о музыке. Виссе поклонник Вагнера, и он спрашивает, доводилось ли ей слышать концертное исполнение «Лоэнгрина». Он любит и русских, и итальянских, и французских композиторов. Над Красной площадью встает окутанная дымкой луна и заливает серебряным, призрачным светом дома и улицы. Кругом — ни души. Это небезопасно для немца — идти ночью с двумя русскими женщинами по улице, которой он, к тому же, не знает. К северу от Харькова все еще держатся партизанские отряды, которые ночью нередко проникают в город, совершают налеты, а днем скрываются в леса. Однако выстрелы, которые время от времени звучат ночью, — чаще всего результат деятельности перепуганных итальянских патрулей.

Катя, которую в действительности зовут Зоей, живет с подругой в одном из больших, прилегающих к Красной площади, еще не отштукатуренных домов, куда ее вселил германский вермахт.

Девушка вынула руку из-под его локтя, и, стоя перед обер-лейтенаитом, хочет поблагодарить его и попрощаться. Подруга открыла ключом невидимые в темноте ворота и ждет; ворота уже наполовину открыты.

Виссе знаком с разными видами любовных утех, этим неофициальным предметом обучения на военной службе, рассматриваемым как тема номер один. Пребывание солдат в различных странах обогатило их познания обилием вариантов.

Он нередко принимал участие в таких товарищеских мероприятиях, вносил активный вклад в подготовительную развлекательную болтовню, укрепляющую контакты и призванную подготовить девушек к предстоящему штурму, — но в последний момент, как правило, исчезал.

Слишком уж безобидно и по-сестрински весело радовалась эта Катя тому, что он проводил ее домой. Разве может тут что-нибудь получиться?

«Как брат я не должен ее разочаровать», — думает он с горькой самоиронией.

Под его взглядами она опустила голову. Ее лоб не очень высокий, но чистый и ясный, красивые брови вразлет обрисованы четко; ее лицо бледнее, чем более оживленные макияжем лица блондинок, а ее высокие скулы, чуть косо расставленные глаза и плоский носик придают ей какое-то печальное и незнакомое очарование.

Она опустила ресницы.

До этого она была так весела, и все ее лицо смеялось. Теперь у полных губ появилась жесткая, неприязненная черточка, она выглядит намного старше, лицо стало по-матерински строгим. Она чувствует его вожделение и воспринимает его как непростительное легкомыслие.

Она абсолютно спокойна, едва дышит, и ее рука, мягкая и вялая, лежит в его ладони, как мертвая птица.

Когда он хочет отпустить ее руку, он чувствует, как ее пальцы, дрогнув, слегка стараются удержать его кисть. Она поднимает к нему лицо, медленно открывает глаза и одаривает его утешающей, прощающей улыбкой.

Она произносит слова прощания, и, когда он действительно хочет уйти, ее рука притягивает его к себе, и на ее лице появляется загадочная недоверчивая улыбка.

Черт возьми, так еще не все потеряно!

— Моим величайшим желанием было бы, чтобы вы пригласили меня на чашку чая. Я бы себя чувствовал как человек, которого щедро одарил Дед Мороз!

Она смотрит на него, отрицательно качает головой и шаловливо подмигивает.

— Но ведь еще не так поздно. Опера кончилась в восемь часов! — смиренно умоляет он.

— Ну ладно, пожалуйста!

Она энергично берет его за руку и ведет к подъезду.

— Мы даже можем угостить Вас чем-то сладким!

— Чего-то более сладкого, чем Вы, не существует! — при этом он спотыкается.

— Будьте внимательны, не разбейте себе нос! — говорит она строго и уверенными шагами, находя каждую ступеньку, ведет его за собой вверх по лестнице. Они слышат, что подруга уже опередила их на целый этаж.

Это потрясающе: такая восхитительная женщина ведет тебя за руку к своей квартире.

Нежно и ласково окутывает их темнота ночи. «Вот сейчас я должен, не откладывая, обнять ее, почувствовать ее тело, поцеловать».

Он протягивает свободную руку, которой безуспешно пытался нащупать перила, в ее сторону, опять попадает в пустоту, при этом теряет ступеньку — о, черт побери, он полетел бы вниз и сломал бы пару ребер, если бы она не удержала его.

Это слегка отрезвляет его, как и то, что он знает, что подруга будет рядом в квартире. «Ну и чертовскую игру я затеял, пойдя с абсолютно чужой русской девушкой в темный, где ни зги не видно, русский дом. Но когда кровь горит, сознание помалкивает. А не ловко ли это придуманная западня? Я работаю в учреждении, которое как раз готовит вспомогательный персонал из числа русских, заменяю даже майора, мог бы быть весьма лакомым кусочком, а Катя с ее бюстом — подходящей приманкой. Вот идиот, словно на поводке бегу за ней прямо на собственную гибель. Некоторым моим господам-однополчанам такие приключения уже стоили головы. На всех совещаниях об этом долдонят, и все время предостерегают от общения с русскими женщинами.

…Как это получилось, что она вдруг исчезла, потом вынырнула на улице прямо передо мной и, даже не обернувшись, знала, что я иду за ней?»

Внезапно Виссе чувствует горячее дыхание девушки и наталкивается на ее пышную грудь, потому что она неожиданно остановилась.

Он хватает ее за плечи, но она увертывается и отворачивается.

— Ты ждать здесь, я бежать вперед и делать свет, тогда брать тебя!

Она ловко бежит по ступенькам наверх, исчезает, оставляя его в кромешной тьме, где и носа своего не видишь.

Виссе осторожно вынимает из кармана пистолет, снимает с предохранителя и, сжимая его в кармане брюк, нащупывает спиной стену. Напрасно он пытается хоть что-нибудь разглядеть в этой темноте; проклинает себя, что не взял карманный фонарик; он полон решимости защищаться, как бешеный, и дорого продать свою жизнь.

«Если мне суждено сейчас полететь к дьяволу, то, приятели, парочку из вас я захвачу с собой!»

И в этот момент, прямо перед носом, несколькими ступеньками выше, открывается дверь, на лестницу падает луч света, Катя стоит в дверном проеме с керосиновой лампой в руках.

— Тс! Тише! — предупреждает она.

Он следует за ней через абсолютно пустую и голую прихожую, из которой ведут по две двери — налево и направо.

— Сюда, вторая дверь слева и, пожалуйста, тише!

Стены ее комнаты тоже абсолютно голые, только побеленные, и еще пахнет известкой и мокрой кирпичной кладкой.

Посреди комнаты стоит старый стол с обточенными ножками, покрытый искусно вышитой льняной скатертью. У стола два разных стула, а у стены старомодный диван с валиками с обеих сторон и высокой спинкой, украшенной бахромой и кружевными лентами.

В левом углу железная кровать, по-видимому, из казармы, покрытая немецким военным одеялом, а над ней в застекленной рамке семейное фото. Старый растрескавшийся шкаф и полуслепое зеркало довершают обстановку.

Она кажется очень унылой. Но на окнах висят льняные шторы, расшитые ярким, фантастическим рисунком, и всюду, где только есть для этого место, — вязаные кружевные скатерки и салфетки, а одна большая украшает даже уродливую военную койку. Даже под цветочными горшками разложены салфеточки, и это придает комнате уют, который умеют создавать только женщины.

С верхней полки шкафа Катя достает медный самовар и разжигает его. Показывая на убожество обстановки, она смущенно улыбается.

— Эта квартира — не наша! Меня вселила сюда германская комендатура. В этот дом живут только служащие вермахта! Моя квартира была красивее, но… — Она опускает руки. — Война, разбит, сожжен, все капут… У меня даже было пианино, мне его так не хватает!

Виссе на миг отвернулся от нее, рассматривает семейное фото. Оно кажется ему немножко комичным и искусственным.

Она подходит ближе, испытующе смотрит на него, желал понять, хочет ли он, чтобы она объяснила, кто запечатлен на этой фотографии.

— Да, это мой отец, он был профессором в Киеве, мать, братья, да, Алексей и Дмитрий — погибли оба, под Брянском, на Волхове…

Она произносит это громко, растягивая слова и обвиняя.

— Сергей тоже солдат, далеко, в Сибири. И вдруг она хватает его за плечо, и ее лицо искажает гримаса боли:

— Отец, мать, я не знаю, где они, живы или умерли, я совсем одна!

Слезы бегут по ее лицу, и она не может остановить их поток. Похоже, что сейчас, от отчаяния, она начнет плакать громко, навзрыд. Тут раздается резкий, предупреждающий голос ее подруги Марии:

— Зоя!

Виссе все это очень неприятно. Он хотел бы притянуть ее к себе и погладить, но она сопротивляется.

— Нет, пожалуйста!

И она снова улыбается, стирая слезы с глаз, и рассказывает живо:

— Мой отец учился в Германии, он очень любил вашу страну!

И приветливо улыбаясь ему, спешит к шкафу, достает стопку книг и выкладывает на стол возле поющего самовара:

— Я имею много немецкие книги! Она гордо показывает ему собрание сочинений Гейне, томик Гёте, «Будденброкков»[2], «Психоанализ» Фрейда.

— Здесь рядом, в две другие комнаты, живут другие семьи, уже спят! Женщина убирать наши комнаты, когда мы на работе!

В качестве почетного гостя Виссе получает место на софе. Подруга Кати Мария явно не совсем согласна с его присутствием. Он замечает, как она все время делает Кате умоляющие знаки.

— Который час, пожалуйста, герр обер-лейтенант? — спрашивает Мария.

— Девять часов десять минут!

За этим следует быстрый и бурный поток яростно произносимых русских слов, адресованных Марией Кате, в них звучит упрек.

Протестующе и темпераментно жестикулируя обеими руками, Катя что-то отвечает, хватает Марию за руку, тащит ее к окну, и там обе девушки взволнованно шепчутся о чем-то.

Обер-лейтенант неуютно ерзает на софе. Катя, похоже, одержала верх и обращается к Виссе:

— Только вот что — сейчас придти один немецкий майор из комендатуры в гости, всегда принести нам что-нибудь поесть. Снабжение очень мало! — она складывает руки пустыми ладонями вверх и умоляюще глядит на Виссе, чтобы он не проклинал ее так, сразу.

Чай готов. Положив два кусочка сахара, Катя придвигает обер-лейтенанту чашку, садится рядом с ним, пьет маленькими глоточками свой чай, снова и снова влюбленно поглядывает на него сбоку.

Мимолетно, нерешительно она гладит его руку, вынимает из жестяной банки печенье, изготовленное в городе Клеве, что на нижнем Рейне, и кладет кусочек ему в рот.

Поскольку она ведет себя так мило и доверчиво, Виссе не спеша кладет левую руку на ее плечо. Тут раздается энергичный стук в дверь.

Зоя говорит что-то Марии, и та открывает майору.

— Ну и ну! — Майор, весьма толстый человек среднего роста, отнюдь не в восторге, обнаружив в своих владениях другого.

Виссе хочет встать.

— Сиди! — машет рукой майор, прячет в кармане шинели огромный фонарь со светофильтром и швыряет на стол весьма обширный и тяжелый пакет.

— Майор Штейнкопф! Да ладно, ладно! Сиди себе! А то еще опрокинешь стол, — жестом он приказывает Виссе оставаться на месте, тем более что тот сжат с двух сторон, и протягивает ему через стол руку.

Он медлит, снимать ли шинель.

— Ну, крошка Зоя? — спрашивает он с упреком.

— Добрый день, Руди! — чрезмерно весело, скрывая нечистую совесть, лжет она. — Герр обер-лейтенант очень старый добрый знакомый! Встретили его сегодня в Опере и привели на чашку чаю.

— Тогда не буду больше мешать! — майор снова застегивает шинель и осматривает Виссе снизу вверх.

— Я, разумеется, немедленно освобожу территорию, господин майор! Прошу меня извинить! Но я не знал…

Катя держит под столом руку Виссе и вызывающе смотрит на майора.

— Ты должны сегодня заниматься с Марией, — говорит она твердо. Он без возражений подчиняется ее требованию, развязывает сверток и вынимает целый батон колбасы, банку мясных консервов, компот, сахар, конфеты и шоколад — спецпаек для сражающихся на фронте.

— Забочусь немного о девушках, чтобы они тут с голоду не вымерли.

«Этот обер-лейтенант со своим «Железным крестом» I степени и нашивкой за ранение смотрит, как последний болван, злится из-за какой-то ничтожной жратвы из резервов вермахта. Ну и черт с ним! Пусть лучше убирается. У него и шея болит из-за «Рыцарского креста».

Мария привычно забирает пакет и вместе с майором, который обнимает ее за талию, идет в соседнюю комнату.

На какое-то время Виссе остается с Катей один. Он смотрит на нее оценивающим взглядом. Черное, уже поношенное платье обтягивает привлекательные формы. Он обнимает ее. Она кладет руки ему на шею, он чувствует ее горячее тело, ощущает, как кипит ее кровь, и они приникают друг к другу в безоглядной страсти и впиваются губами друг в друга.

— Ты меня любишь? — спрашивает она вдруг, почти деловито.

— Да, конечно, — произносит он, задыхаясь, не желая отвлекаться. Почему же ему не должно ничего перепасть за колбасу, мясо, сахар и шоколад господина майора?

— А вот и нет, наверняка! — Она мгновенно высвобождается из объятий, отталкивает его от себя и показывает на упаковочную бумагу, которую майор оставил на столе.

Война, эта проклятая война! Всего не хватает, нам ведь тоже надо жить! — Она берет его руку в свою, крепко прижимает к своей груди. Пусть он услышит, как бьется ее сердце, и ему станет еще жарче.

Здесь, внутри… — она морщит лоб и смотрит ему в глаза твердым взглядом, чтобы он поверил, — …я не есть плохая!

И обер-лейтенант ей верит. Да и почему он не должен верить? Майор извлекает бутылку водки и открывает ее перочинным ножом. Чувствуя себя здесь как дома, он вынимает из шкафа стаканы, разливает и закуривает толстую голландскую сигару.

Всем своим мощным телом усаживаясь на кровать, он тащит Марию себе на колени.

— На здоровье! Наслаждайтесь войной, ибо мир будет ужасен!

Одним глотком он опустошает свой стакан, наливает себе снова и наполняет стаканы остальных. Катя тоже делает большой глоток.

Держа в одной руке сигару и попыхивая ею, другой рукой майор занимается Марией, словно она инструмент, которым он пользуется.

Он обнимает ее за талию, потом рука его скользит выше. Рассказывая девушкам и Виссе, что через несколько дней он принесет патефон и пластинки, и, освобождая одну руку, чтобы положить сигару и налить свой стакан, он беззастенчиво хватает Марию за грудь, жмет ее, играет ею и при этом хохочет.

Виссе немного удивлен, что девушка, оказывается, прошла огонь и воду и медные трубы, но и он возбужден; — еще более возбужденный алкоголем, он поворачивается спиной к майору и начинает пристально изучать низкое декольте Кати.

Катя только успевает слегка прикрутить фитиль керосиновой лампы, который чадит и коптит, прежде чем прижать лицо лейтенанта к своей груди.

Но, справившись со своей страстью, она выпрямляется, оглядывает его, гладит дрожащими пальцами его лицо и волосы: в голосе ее — страх и надежда.

— Ты долго остаться здесь? Ты еще придти или уже должны снова на фронт?

Виссе признается ей, что скоро уедет, и тут же соображает, что не должен был этого говорить.

В то время как другие перед каждой русской девушкой, работающей на кухне, хвастаются своей особой ин» формацией, он строго придерживается предписаний и молчит.

Она снова и снова спрашивает его, любит ли он ее хоть немножко. Он в ответ лишь бормочет что-то, кивает и почти уклоняется от подтверждения.

Она больше не спрашивает.

— И почему только всегда самые милые офицеры должны на фронт? Молодые, красивые — и умирать там, а старые, уродливые остаются здесь. Брр! — восклицает она жалобно и передергивает плечами. — Ты не веришь, что я за тебя бояться, чтобы ты вернулся невредимый домой, и за мой брат Сергей, за всех вас — да зачем ты верить русской девушке? Да что там, сегодня красная, завтра мертвая! Иди сюда, поцелуй меня!

Она обнимает его одной рукой, другой берет полный стакан водки, выпивает его наполовину, остаток подносит к его губам. Глядя на него влюбленными, полными желания глазами, Зоя открыто признается:

— Ты нравиться мне! Ты молодой, стройный, симпатичный мужчина. У тебя есть все, что нравится женщине и ее… возбуждает! Иди ко мне, целуй меня, забудем войну!

И он рассказывает ей, как уже в Опере пришел от нее в восхищение, был захвачен ею, как был готов на все, лишь бы завоевать ее, — и ей нравится то, что он говорит.

— Я просто не мог оторваться от твоего лица, твоей фигуры!

И он смотрит при этом, чуть насмешливо улыбаясь, на ее роскошный бюст.

Она отворачивает его лицо, при этом даже краснеет, двумя пальцами гладит его щеку.

Они так заняты друг другом, что не обращают внимания на другую пару. Лишь время от времени Виссе посматривает в ту сторону, чтобы определить, наблюдают ли за ними, за ним и Катей.

Но те двое ими не интересуются.

Майор вместе с девушкой уже сменил позу на горизонтальную, к тому же он пьян.

И тут Зоя поднимается, берет Виссе за руку и ведет в соседнюю комнату. Чуть приоткрыв дверь, она прислушивается, заметили ли майор и Мария, что они с обер-лейтенантом исчезли. Перед ревностью майора она испытывает некоторый страх. Но те, похоже, довольны, что их оставили одних.

Осторожным движением она закрывает дверь, и оба они оказываются в полной темноте. По шагам девушки он слышит, что она направляется в глубь комнаты, и, держась за стены и нащупывая углы, ищет ее.

Наконец он хватает девушку со спины. Она смеется, наклоняется над кроватью, как он понимает, судя по железному изголовью, и что-то на ней раскладывает. Он проводит рукой — это мех, каракуль, ее главная ценность, меховое манто, которое она набрасывает на старый изношенный соломенный матрац, чтобы у их любви было нежное удобное ложе…

Генерал снова заводит ту же тему:

— Чтобы правильно выполнить задание и хорошо подготовить моих русских, украинцев, монголов, мне нужно несколько молодых, здоровых парней, чтобы тут все закипело, а не старых, унылых дедушек-ополченцев! И я Вам гарантирую, что заполучу Вас, если затребую Вас из резерва командного состава!

Ах, Вы не хотите? Ну и ладно! А ведь могло отличное получиться дело, если бы они не загнали все власовское движение в тупик. Мне не доставляет ни малейшего удовольствия делать из русских обозную шайку!

И насчет снабжения: я желаю, чтобы все было отрегулировано. Дайте только обер-казначею хорошего пинка под зад!

Добровольно-вспомогательные части имеют право на полное довольствие рядового состава! Если не получится, я лично шепну этому господину кое-что, да так, что стекла из окон повылетят!

Прохладное ноябрьское утро. Крыши покрыты изморозью. Дома — холодные, «покинутые груды камней, многие с разрушенными фасадами и пустыми глазницами окон. Троллейбусы все сбиты в кучу, так и стоят со времени июльских боев.

Некому снова привести их в движение.

Трамваи по линии на Дергачи тоже стоят. Тракторные заводы и фабрики в восточной части города — сплошной хаос разбомбленных остатков стен, упавших крыш и искривленных балок. Работает только электростанция, и то с очень малой мощностью, главным образом для нужд вермахта.

На улицах, вдоль тротуаров, забитые, перевернутые, опрокинутые остовы автомобилей.

А дома, в немецких городах, в это время как раз просыпается, начинает пульсировать жизнь.

«Еще несколько месяцев назад и здесь наверняка было так. Несколько по-иному, чем привыкли мы, но с той же целью — жить.

Две женщины, закутанные в фуфайки, наверное, мать и дочь, роются в мусорных отбросах.

Отдельные жалкие фигурки, в лохмотьях, изнуренные, время от времени появляются на улицах и тут же исчезают: это остатки населения, которые можно увидеть.

И над всем этим мы теперь хозяева — над кучей разбитого кирпича и бетонных колод, над руинами сгоревших домов и горами лома, — над всем, что еще живет в вечной тревоге, что в рубище, изголодавшееся выползает из подвалов, испуганно обходя нас как можно дальше и поспешно исчезая за следующим углом.

Зато мы теперь вносим оживление в эту жизнь.

Но стоит ли оно такого количества пролитой молодой крови и жертв?»

Над покосившимися деревянными домишками у северной окраины города возвышается целый квартал гигантских казарм. В России больше казарм и солдат, чем где-либо в мире.

Над каждой помойкой, каждой кучей отбросов — гроздья людей. Ожесточенные стычки и споры из-за каждого капустного листа и каждой картофельной очистки. Преимущество — за женщинами и детьми из ближайших кварталов. Они поджидают заранее и хватают, что находят, прямо из-под носа у тех, кто иногда целыми часами — и понапрасну — идет сюда с отдаленных улиц.

Старики, мужчины и женщины, слабые и оттиснутые в сторону, стоят вокруг, беспомощно заливаясь слезами.

Может быть, старик с маслобойки, где выжимают Масло из подсолнечника, припас для них кусочек жмыха? Он добрый, отдает все, что может, — и тем не менее ежедневно сотни людей уходят с пустыми руками. Когда он знает, что его не контролируют, он за кусочек мыла или за табак дает даже немножко масла.

На широком плацу, окруженном казарменными блоками бывшей советской военный школы, изрытом глубокими траншеями, еще напоминающими об ожесточенных боях, идет жесткая муштра: казацкие сотни и свыше тысячи русских добровольцев осваивают немецкие команды. Калмыки и киргизы в серо-зеленых формах учатся отбивать парадный шаг.

Немецкие и русские унтер-офицеры, мирно объединившись, носятся бешено по плацу, выкрикивая команды, и как на площадке перед немецкой казармой, несется: «Ложись! Встать! Шагом марш! Ложись!»

Одна из добровольческих рот строится в маршевую колонну. Немецкие и русские унтер-офицеры встают в передние ряды, и обер-лейтенант напряженно вглядывается в плоские монгольские лица, пытаясь понять, что на них выражено. Они добровольно обязались служить Главным образом, чтобы избежать голода в лагерях для военнопленных. Через несколько недель они отправятся вахтерами на склады боеприпасов и продовольствия или обозными в запасные части, где, наконец, смогут отъесться, а это главное для них. Они усердные, преданные и надежные. Попытки сформировать из них армию, как предлагал генерал Власов, чтобы бросить против коммунистов славянско-антибольшевистский блок, застряли где-то в самом начале и были отклонены немецким военным руководством: недостаток доверия, нехватка необходимого военного снаряжения и прежде всего отсутствие понимания других народов!

— Песню! — И действительно, киргизы и калмыки, ухмыляясь от удовольствия, затягивают нечто, что, при некоторой фантазии, можно считать похожим на песню.

Лейтенант Носбергер, который командует этой ротой и как раз велит занять позицию, очень горд.

Он браво встает навытяжку перед Виссе, сияет.

— Ну, что скажешь?

— Феноменально!

— Двух переводчиков я потребовал, чтобы объяснили этим людям текст!

И он мечтательно продолжает:

— Когда посмотришь на этих монголов, не зная их толком, то так и тянет схватиться за спину, нет ли в ней уже кинжала, но на самом деле они действительно настроены против большевиков и так надежны, что я сам пошел бы с ними на фронт!

— Значит, ты не прочь? — улыбаясь, спрашивает Виссе.

— Ну да! Мне эта лавочка здесь осточертела, и больше всего мне хотелось бы найти свою вестфальскую компашку, из которой я после ранения на Волхове, как раз в прошлое Рождество, и выбыл! Кстати, чего генерал от тебя хотел? — спрашивает он у Виссе.

— Отличный парень этот наш старик. Кавалер «Ордена за заслуги». Гибкий, живой, легкий на подъем, В свои семьдесят еще отлично мог бы командовать дивизией. Он очень доволен тем, как идет подготовка добровольческих частей, особенно хвалил нас. Из резерва командного состава очень хочет создать постоянный полковой штаб и чтоб в нем были молодые, толковые офицеры. Он во что бы то ни стало хочет удержать нас здесь, но с меня хватит двух месяцев тыла и этой постоянной возни со снабженцами из-за каждого куска! Сколько жульничества у этих тыловых крыс!

— Говорят, по приказу фюрера раненые и получившие инвалидность фронтовые офицеры, которые пригодны для несения гарнизонной службы в сухопутных войсках, теперь будут использоваться в высших штабах и наведут там шороху! Как думаешь, выйдет из этого что-нибудь? — сомневается Носбергер.

— Как бы не так!

— А мне здесь так осточертело! — жалуется лейтенант. — Если ты уедешь, у меня здесь вообще никого не останется! И надоело мне мотаться курьером. Хочу, наконец, руководить частью и хоть заработать «Железный крест» I степени. А то офицеру стыдно оставаться с одним спортивным значком.

Как представителю командира Виссе приходится выполнять самую неожиданную работу.

Майор Ребхан три дня назад уехал в Днепропетровск.

Он хотел проинспектировать тамошний обоз и подразделения, оставляемые для прикрытия, которые бесконтрольно вели там спокойную жизнь, найти прежнюю квартиру, в которой провел прошлую зиму и прежде всего, хоть чем-то помочь своим людям. Он был комендантом местечка под Днепропетровском, знал, где что можно взять, и на всякий случаи захватил с собой пятитонку.

На Днепре все время, пока созревал урожай, было тихо, и там наверняка можно было кое-чем разжиться.

Бобовые, мясо, рыба для вечно голодных добровольческих частей, которые способны были поглощать невообразимое количество еды. Особенно мука, печеный хлеб — важнейшие продукты для обмена. Захлеб на базаре можно было выменять водопроводные краны, металлические обшивки, дверные ручки и инструменты, заполучить обратно то, что русские отвинчивали и воровали в казармах.

Да и немецкие командные инстанции, ведающие распределением стекла, кожи и обмундирования, ничего не дадут по простому запросу. Если хочешь, чтобы тебе отремонтировали машину раньше, чем кончится война, необходимо сопроводить это намерение бутылкой шнапса и сигаретами.

Майор Ребхан — дока в таких вещах. Жить хорошо, но и давать жить другим — вот его девиз.

С задумчивым восхищением, в котором преобладает удивление, покачивая головой, рассматривает он своего адъютанта, который, полный веры и идеализма, все чудеса принимает за чистую монету. Этот молодой парень готов головой стену прошибить и не устает возмущаться так называемой коррупцией, которая есть не что иное, как просто компромисс, облегчающий жизнь. Он не желает понимать, что рука руку моет, и кипятится. Но он настолько достоин доверия и дисциплинирован, что строго придерживается любого приказа. С такими парнями, как он, еще можно выиграть не один раунд в этой войне, если руководство не подкачает.

Майор и сам когда-то добровольцем пошел на фронт, в первую мировую войну, перенес страшные мучения во французском плену и несколько раз пытался бежать снова на фронт, но его всякий раз снова брали в плен.

Виссе ценит своего командира за его деловитость, энергию и гуманное отношение, но удивляется его взглядам.

Майор сомневается даже в превосходном умении германского военного руководства делать свое дело и потому очень не уверен в ^окончательной победе.

Как и большинство других молодых офицеров, Виссе проникнут идеей окончательной победы над врагом. Он не так не может, как не хочет представить себе побежденной Германию.

Майор как-то рассказал ему, что с оккупационной армией первой мировой войны уже бывал в Харькове и тогда им пришлось бежать от большевиков, сначала в Киев, а потом домой, в Германию.

— На этот раз у нас не будет пещеры льва, в которую можно снова уползти. Союзники займут всю Германию и разорвут на куски.

На примере, который подают его командир и другие кадровые офицеры — сплошь резервисты и большей частью участники еще первой мировой войны — Виссе понимает, что эти старики совершенно не испытывают того подъема, который ощущается у молодых.

За исключением тупых фанатиков, все они нытики, всезнайки и придиры. Все они за кружкой пива стратеги. У каждого свой план Шлифена. Они с удовольствием отмечают чудовищные ошибки высшего руководства, от которых просто волосы дыбом встают; сами они никогда не допустили бы подобных просчетов. Чтобы еще быть солдатами, они недостаточно просты и прямы; у них старые кривые ноги, сами они отяжелели и напоминают суковатые деревья.

Когда-то у них действительно было чутье, теперь они просто критикующие болтуны, беседующие лишь на узкопрофессиональные темы, одетые в военную форму штатские, которые добровольно или мобилизованные, отдуваясь и втягивая животы, вновь втиснулись в свои мундиры. Раз надо, они сыграют еще раз.

Уже нуждающиеся в покое и уюте, привыкшие к удобствам, господа, они скачут и прыгают, изображают военную косточку, притворяются глотателями шпаг, постанывают тайком, обожают поучать, а все сплошной дилетантизм, и вся их выправка — дрожащие колени и ноги врозь.

Подобная позиция вызывает порой подозрение, что у таких людей полные штаны, особенно если они, кроме привычных тыловых шумов, услышат и шум реального боя. Впрочем, что ж тут удивительного? Кто уже участвовал в одной войне и вышел живым и имеет шанс прожить еще долгие годы, к тому же неплохо, и умереть от старости, тот будет вести себя осторожно, избегать геройской смерти, на которую претендуют сыновья, — и пропустит их вперед.

Они со своими мозолями и обмороженными местами, в тесных сапогах, одной ногой — на войне, другой — в нормальной жизни. Они просто одетые в униформу учителя, чиновники, коммерсанты, фабриканты, землевладельцы и коммивояжеры, навязывающие публике пылесосы.

Они слишком научены жизнью и слишком опытны. Когда речь заходит о приоритетном праве на отпуск, они тут как тут: ведь они отцы семейств.

Единственные оковы, от которых они действительно могут освободиться на войне, — это оковы супружеской верности. Еще раз сорвать с чьей-то юной груди набухающую почками весну, устроить атаку на нижние юбки — здесь они куда выносливее и упорнее молодых парней.

В Харькове война происходит в зале.

Виссе и семеро других молодых офицеров из резерва командного состава, временно откомандированные для подготовки добровольческих вспомогательных частей и ежедневно встречающиеся за обедом с ополченцами в зале, превращенном во временное казино, окрестили это казино «Пустомельня», а своих однополчан старшего поколения «суповыми стратегами».

Здесь обсуждаются вести с фронтов, и до бесконечности обмозговывается, перемалывается военное положение, без особого энтузиазма восхваляется военная слава Пруссии, каковая в то же время подвергается бесцеремонной критике.

Сегодня настроение вялое.

В гороховом супе слишком мало свиной грудинки, чтобы заглатывать его с наслаждением. Подносимые ординарцами гренки пережевываются подолгу и задумчиво.

Обер-лейтенант медицинской службы д-р Кизеветтер, самый веселый в этой компании, записной остряк, наблюдал в лазарете (где он брал слабительное средство) как раз поступивший транспорт с ранеными, и принес плохие вести со Сталинградского фронта. Сталинград далеко еще не в наших руках, и раненые рассказывают страшные вещи.

— И зачем мы только пришли сюда, в Россию? — бормочут они. В 1940-м, после прогулки в Польшу и Францию, они были уверены, что весь мир у них уже в кармане.

— Целью фюрера было объединение всех немцев в едином рейхе. Великая Германия у нас уже есть, а что нам делать во Владивостоке, Найроби, Хаммерфесте и Акрополе? Где же предел? Что ж нам надо — омыть ноги в Ганге или поесть в Пекине риса палочками? Никогда больше не повторять старых ошибок и не расщеплять наши силы в борьбе на два фронта — таковы были намерения фюрера, а теперь скоро у каждой дивизии театром военных действий будет целая страна. Только чем это кончится?

— Да просто тошно это слушать! — возмущается Носбергер, притом достаточно громко, чтобы все услышали, и швыряет свою салфетку на стол. Вместе с ним уходят и другие молодые офицеры, которым скоро предстоит отправка на фронт.

Даже Харро, английский сеттер Виссе, опускает уши и хвост от такого ура-патриотического настроения. Виссе вспоминает свой последний отпуск. Перед отъездом он специально затеял ссору и поехал на вокзал один, чтобы избежать прощальных слез у вагонного окна. Его мать, понимавшая своего сына, пошла на это. И так тяжело отрываться от дома, но когда каждая секунда последнего часа отгрызает от него по кусочку, словно волчьими зубами, то это жестоко — и стыдно перед товарищами.

Были ли там дяди, тети, знакомые и кузины, которые передают тебя из рук в руки и все тебя балуют, ласкают и восхищаются тобой. Были ли там жены и дети, матери и отцы, пришедшие на перрон, чтобы проститься.

Но когда ты уже в купе вместе с другими — некая особая разновидность человеческого рода среди своих, — тогда те, кто остался на перроне, за окном поезда, уже просто гражданские, штатские люди, отличающиеся от солдат, как обитатели Марса.

Идите по домам, оставьте нас в покое. Гораздо важнее и лучше, чем ваши причитания, сразу найти приятеля из соседней дивизии и хорошую бутылку шнапса.

Хорошо, если сразу найдутся несколько человек, которые играют в скат или тарок, а то сойдет и «17+4». Дайте нам уже на вокзале спрыгнуть в наши траншеи и почувствовать, что мы готовы и к атаке, и к отражению, иначе, повернув голову в ту сторону, где вы нам все еще машете на прощание руками, можно отвлечься, все забыть и, споткнувшись о собственные ноги, угодить прямо на русский штык или попасть под веерный обстрел вражеской батареи.

Не заражайте нас своим страхом, чтобы он не овладел нами там, где против него выдают только свинцовые и стальные пилюли.

Мы прячем наши слабости и покрываемся панцирем. А вы хотите непременно оставить одно уязвимое место, открытое для вас, через которое проникнет любое ваше письмо. Нарисуйте еще крестик на этом месте, чтобы врагу было легче его найти и уничтожить нас.

Оба грузовика, с которыми возвращается майор, полностью забиты багажом команд прикрытия, комплектным оборудованием для квартиры и даже байдаркой.

А в остальном ничего путного. С мясом на Днепре уже не так богато, как прежде. В колхозах сидят специально присланные сельскохозяйственные руководители, которые собрали все до последней картофелины.

Немного водки, плохое пиво, две засоленные бараньи туши, соленая днепровская рыба, несколько мешков гороха и пшеничной муки — вот и вся добыча.

И все же майор очень доволен продовольственной добычей.

Построены новые дороги, уложены рельсы, из Германии пришли составы с новыми сельскохозяйственными машинами — то есть, несмотря на напряженное военное положение, достигнуты гигантские успехи. Даже один русский, в прошлом председатель колхоза, признал, что никогда еще не бывало таких огромных урожаев, и он восхищался быстрой переработкой, консервированием, хранением и перевозкой сельскохозяйственной продукции, а также образцовым, немецким порядком и организованностью.

— Этим немцам бы работать, а не войны вести, тогда они были бы самым богатым народом на земле, — сказал русский.

Виссе вынимает из кармана бумагу об откомандировании из части, и майор искренне сожалеет, что теряет в его лице надежного помощника и прежде всего человека, с которым можно было поговорить.

Обер-лейтенанту приказано быть в четырнадцать часов на Красной площади. Там, в бывшем отеле «Интурист», где разместился резерв командного состава, уже ждут примерно двадцать офицеров, от лейтенанта до капитана, когда их примет полковник Бутте.

Помещения здесь большие, репрезентативные и содержатся в чистоте. Пол покрыт красными дорожками.

Ровно в четырнадцать часов — сцена, которая удается вполне, — открывается дверь, и появляется полковник Бутте. Рапорт и приветствие капитана, старшего по званию в группе, он выслушивает молодцевато, отвечает в отличной выправкой.

Испытующе оглядывает он молодых офицеров. Двадцать судеб, каждая из которых заключена в папке и полностью решена.

Полковник Бутте, изображающий из себя героя, не пользуется особой любовью. А Виссе импонирует этот высокий, лет пятидесяти, худощавый полковник с лицом Щелкунчика, вырезанного из дерева, с резко выпирающим крючковатым носом и угрюмым ртом.

Обер-лейтенант привык, что из-за первой буквы его фамилии его всегда называют одним из последних, по алфавиту.

Поэтому он очень удивлен, что на сей раз его называют первым.

Полковник пристально рассматривает его, заглядывает то и дело в свою папку, где записано о Виссе решительно все, и испытывающим взглядом окидывает двадцатидвухлетнего обер-лейтенанта.

«Что он меня, разыгрывает, что ли?» — Виссе стоит как вкопанный, но на лице его появляется улыбка, которая делается тем шире, чем мрачнее смотрит на него полковник.

Полковнику нравится, что этот молодой парень не ве «дет себя, как овца, которую привели стричь. Он пытается удержать вставленный в правый глаз монокль, и при этом лицо его искажается гримасой. «Этот юнец позволяет себе смеяться надо мной, да так, что удержаться не может, — в конце концов полковник ухмыляется сам.-1 Да, мой мальчик, все это — театр! И каждый в нем играет свою роль».

— Обер-лейтенант Виссе! Мне рекомендовали Вае как чрезвычайно способного в общении с нашими союзниками. Вы выдвигаетесь на весьма опасное место. Здесь необходимы дипломатическая ловкость, тонкое чутье и такт, чтобы зарекомендовать себя и утвердиться, никого при этом не задев за живое.

С 10 ноября Вы прикомандировываетесь в 20-ю румынскую дивизию, дислоцированную южнее Сталинграда. Там берете под свое начало германскую группу связи № 118 с 20-й румынской дивизией!

Надеюсь, что мы в Вас не ошиблись и Вы будете выполнять свою задачу добросовестно и с энтузиазмом! — строго пробормотал полковник, скрывая удовольствие, что еще может преподносить приятные сюрпризы.

Сейчас как раз подошло время, когда в солдатском клубе раздают хлеб с искусственным медом и чай или зеленое украинское пиво, и Виссе вовсе не хочется пропустить этот момент.

Большой зал с мощными колоннами из красного мрамора. Лепные фигуры потрескались, русские «мраморные» колонны оказались бутафорией из клееной фанеры.

Окаменелые статуи выполнены из гипса, и дыры в них забиты газетной бумагой. Россия осталась империей «потемкинских деревень». Здесь любят ломать комедию. Великий всемирный театр, с ухмылкой разыгрываемый среди картонных декораций. Беда тому, кто дает себя обмануть.

Страна невероятно богата, сильна и, видимо, непокорима. Т-34 сделаны из стали и сминают все, что окажется у них на пути.

В последний раз идет Виссе по гигантской, окруженной со всех сторон домами Красной площади. Широкая асфальтированная площадь пуста и безжизненна, лишь несколько машин выстроились у солдатского клуба.

За кулисами из небоскребов сразу начинается сама действительность русских деревянных и горбатых улочек. День сырой, туманный, холодный. Деревья стоят голые и чахлые. Ветер смёл опавшую листву в водосточные канавы. Вторая русская зима уже на носу.

Носбергер завидует Виссе и злится, что не может убраться отсюда.

Он — судетский немец из Крумау, что в Богемии. Знают ли эти ребята, родившиеся в самом лоне рейха, что это значит — иметь право быть немцем. Быть немцем для Носбергера — это источник жизни! В радости и горе преданный немецкой национальной идее, он живет ради нее и ради нее безрассудно расточает свою жизнь.

Он прервал свои занятия по национальной экономике в Пражском немецком университете и пошел добровольцем в армию. Желание отца, чтобы сын возглавил со временем его процветающее и крупное внешнеторговое предприятие, Носбергер отклонил, потому что хотел стать немецким офицером.

Он подавлен, потому что его до сих пор не отправили на фронт. Он жаждет скорее отправиться на Кавказ или в Сталинград, где бы мог командовать каким-нибудь подразделением, он снова и снова пишет рапорты и просится добровольцем на фронт, но его обходят, якобы потому, что его хорошее знание славянских языков необходимо здесь.

— Как мне действуют на нервы эти усталые пораженцы, — сокрушается он. — Или у меня лопнет желчный пузырь, или я хорошо заработаю на них: устрою им страховку, продам им пуленепробиваемые жилеты, а сам, по подозрению на корь, запишусь «годным для гарнизонной службы»!

Вечером в честь Виссе устраивается прощальный ужин. Но у него настроение не из праздничных. Он бы с удовольствием сейчас уединился, чтобы написать письма матери и Гвен.

С тех пор как Виссе на Восточном фронте, он пишет письма англичанке по-немецки и отправляет своей сестре, которая уже пересылает их Гвен. Так он пытается перехитрить немецкую цензуру.

Уже с утра Харро беспокоен, прыгает вокруг Виссе, скулит, лижет ему руку и тычет его мордой, лишь бы только обратить на себя внимание, словно чувствует, что расстается со своим хозяином на долгое время, а возможно, и навсегда.

Майор согласился взять Харро к себе и пообещал, что если Виссе не вернется забрать пса, то в следующий отпуск он отвезет его к матери Виссе в Вену.

«Ах ты глупый, верный пес, самый близкий друг, как будто мне так легко расстаться с тобой — ведь ты всюду был со мной! Несчастный, бедный ты мой плачущий песик! Было тебе, наверное, недель восемь, и состоял ты из очень больших ушей, слишком тяжелой, еще трясущейся головы, неуклюжих, спотыкающихся лап и крошечного собачьего туловища, дрожащего от непрерывного всхлипывания; твой хозяин, англичанин, которому пришлось бежать из Дюнкерка, или забыл, или нарочно оставил тебя в углу большого вагона.

Дрожа, ты заполз мне на грудь, устроился между кителем и рубашкой и ни за что не хотел оттуда вылезать — ты просто сделал меня своим хозяином. По вечерам ты сидел в углу моей комнаты, чувствовал себя уже как дома и тоненько, но вполне нахально лаял, когда стучали в дверь.

22 июня в пять часов утра ты вместе с нами совершил первую атаку из лесов Таураге на русские позиции.

Вскоре ты знал каждого из нашей батареи и был одним из нас, как командир орудия, как связист, как люди из обоза.

Вместе с тобой мы составляли семью из 171 человека, и тебя — шутки ради — даже включали в строевые списки, чтобы поставить на довольствие.

Мы стремительно двигались вперед через Литву, Латвию и Эстонию и, войдя в раж, даже не замечали, как нас становилось все меньше и меньше.

Когда ты так оплакивал наших первых павших при прорыве «рубежа Ягоды», мы думали, что твое собачье сердце просто не выдержит. Ведь ты искренне дружил со всеми. Ты вспрыгивал на передок орудия или лежал на коленях у связиста, выпрашивая кусок колбасы или сахара. И все любили и баловали тебя, хотя ты был стопроцентный англичанин. Мне кажется, ты даже лаял по-английски.

А помнишь случай под Ревелем[3]? Русские военные суда приняли тогда бой. Я был наблюдателем на передовой. Ты, конечно, со мной. Когда заговорили первые крупные калибры, ты научился ползти по-пластунски и находить укрытие даже в самом небольшом углублении. А уже потом, после разрыва снаряда, когда умолкал свист летящих осколков, ты приползал, лизал меня в лицо, песик ты мой, радостно вилял хвостом. Все обошлось — ничего страшного не произошло!

Через Нарву, Петергоф, Ораниенбаум мы все дальше и дальше продвигались вперед в самый центр русской зимы. В дремучих лесах южнее Ладожского озера мы глубоко окопались и оборудовали опорный пункт. Мороз был свыше сорока градусов. Все окоченело. Лошади замерзли на убийственно холодном, ледяном ветру. Я заказал для тебя зимнюю одежду — ты же, рассвирепев, изодрал ее в клочья. Под твоей лохматой шерстью вырос густой зимний подшерсток, и ты был единственным, кто от удовольствия кувыркался в снегу. Нас сняли с занимаемых позиций, и мы мечтали об отапливаемом лагере отдыха, но вместо этого, преодолевая любую стужу и снега, совершили невероятно суровый зимний марш через Волховстрой, чтобы перейти в наступление на Тихвин. Из 170 человек нас осталось всего 29, когда я получил приказ пробиться с остатками людей, лошадьми и транспортом. Тем, что эта почти безнадежная операция удалась, мы обязаны не в последнюю очередь твоей глубокой неприязни ко всему, что пахло русским, и твоему свирепому предостерегающему рычанию.

Может, ты был моим ангелом-хранителем в облике пса?

Перед Рождеством, во время атаки русских, когда мы, пехотинцы, обороняли штаб дивизии, меня ранило.

Рождественский сочельник 1941 года мы оба встречали в санитарном поезде, который шел в Восточную Пруссию. Ты устроил такой спектакль, что мне разрешили взять тебя с собой. В новогоднюю ночь 1941–1942 года ты был у матери и сестры в Вене и приходил навещать меня в лазарет.

Попасть в число солдат пополнения в Голландию, а потом на курсы командиров соединений во Францию тебе уже не удалось: не пустили, и потому у тебя до сих пор нет воинского звания, глупенький, бедный ты пес, а ведь в Вене тебя чуть не призвали в вермахт на военную службу.

На какой-то миг я заскочил домой, и ты, обезумевший от радости, снова отправился со мной на фронт.

Да, это была настоящая собачья жизнь. Чистокровный охотничий пес — и не испытать никаких охотничьих радостей, разве что вспугнуть пару тощих кошек!

А теперь? Вероятно, самым удачным выходом из положения было бы — если б я только смог! — пристрелить тебя…»

Не так уж они и плохи, эти старые немецкие офицеры-тыловики, на которых мы, молодые, посматриваем свысока и над которыми посмеиваемся. То, что нам еще предстоит, для них уже пройденный этап: Лангемарк и Верден.

Столы покрыты льняными скатертями. Ординарцы щеголяют в белых тиковых кителях. Один старый капитан раздобыл даже бумажные салфетки. Все свежевыбриты и причесаны, одеты с иголочки, и у всех праздничные лица. Лишь на следующий день Виссе узнает, что ради него они до последней капли опустошили все запасы вина, шнапса и ликера.

Они гордились им и тревожились за него. Изо всех сил старались развеять его мрачное настроение, пока он не начинал смеяться вместе с ними. Они по-отечески опекали его — ведь матери были так недосягаемо далеко, — и Виссе охотно верил, что и они в бытность молодыми парнями были такими же удалыми и смелыми. И они старались напоить его, чтобы отвлечь от грустных мыслей.

Однако, когда командир сломал горлышко бутылки сухого «Хенкеля» и наполнил бокалы, все еще держались на ногах. Поднимали бокалы до уровня второй пуговицы мундира: «Да здравствует Германия!»

Некоторое время так все и шло. Стакан пива, стакан шнапса, стакан пива, стакан шнапса — и пение. Д-р Ки-зеветтер аккомпанировал на фортепьяно, пока не упал носом на клавиши и не занял позицию рядом с табуреткой.

Хотя еще было абсолютно темно, но уже наступило утро, когда Виссе вместе с Харро выбрались на свежий воздух, чтобы сделать несколько кругов вокруг казармы.

— Фриц, ты пьян, — блаженно вздохнул он.

Холод и свежий ночной воздух разогнали пьяные видения и несколько отрезвили его.

Он планировал исчезнуть еще до полуночи, чтобы вновь навестить Катю, а теперь было уже половина пятого, и она наверняка крепко спала, возможно, с майором — ну, ничего! Он упрямо твердил себе: «Она еще не знает Харро! Она должна с тобой познакомиться, но если ты не понравишься ей так же, как я, то она останется у меня в проигрыше!»

Харро был вовсе не в восторге, но обер-лейтенант чуть ли не бегом проделал весь длинный путь, и Харро, недовольный и невыспавшийся, бежал за ним.

И вот они оба перед воротами ее дома. Все такое чужое, и Катя недостижимо далека.

Да и что ей какой-то немецкий обер-лейтенант, который был ее врагом! Она — русская девушка, и сны ей снятся русские.

Прощай, Катя, русская девушка!

Несколько старых украинцев, которые уже вышли на улицу, приветливо улыбаются ему, тепло здороваются — завоевывают его сердце.

Старуха, с которой он поздоровался первым: «Доброе утро, мать!» — останавливается, осеняет крестным знамением его лицо и говорит:

— Да хранит тебя Господь, сынок! — Ну а ты, Петр, не хочешь ли ты на фронт?

Петр вздрагивает. Он тщательно складывает белье и не смотрит на обер-лейтенанта.

— Война еще не скоро кончится! Русские в Сибири очень сильны. Германский вермахт слишком маленький. Я не хотел бы быть солдатом, но вместе с обер-лейтенантом на фронт пошел бы!

— Не бойся, Петр, я же все равно не могу тебя взять с собой!

— Петр никс страх!

— Я тебе дам свой адрес, а после войны ты напиши мне, если тебе что-нибудь понадобится!

Петр не благодарит и делает пренебрежительный жест рукой, чтобы выразить, насколько бессмысленно все это. Ему-то виднее. Ведь он живет в стране, где человек — это ничто, которое можно передвинуть куда угодно. Приходит приказ и, будь добр сию же минуту все бросить, что нажил. Перекинул через плечо котомку — и давай, жми туда, куда прикажет Сталин.

А бабушка, мать и ребята останутся в деревянном доме с крошечными окошками и большой кирпичной печью посреди хаты. Уйдет человек — и не вернется. Может, когда-нибудь хоть письмецо пришлет из Архангельска или Уральска. Велика Россия.

Петр доволен. Обер-лейтенант добился, чтобы украинец помогал ему теперь по кухне. У здания штаба собрались несколько офицеров, чтобы попрощаться с командиром.

Носбергер на короткое время отпросился с дежурства. Он не отпускает руку Виссе. За два месяца, что пробыли вместе, они хорошо сдружились, и каждый знал о другом все. Носбергер тоже рад. Нежданно-негаданно он получил новое назначение — командиром противотанковой роты 71-й пехотной дивизии в Сталинграде.

— Будь спок, мы наверняка еще увидимся, — говорит он с надеждой.

Все шло хорошо, как вдруг — уши, спина и хвост — одна мчащаяся стрела — летит Харро. Виссе ведь запер собаку. Он смотрит на Носбергера. Конечно, это Носбергер выпустил пса.

— Возьми Харро с собой — ты же не можешь без него! — умоляет он за собаку.

— Может, мне удастся сделать так, чтобы его привезли мне потом!

Все, надо уезжать!

Петр держит собаку, и она смотрит вслед хозяину — неподвижно, не издавая ни единого звука. Ладно, если б она хоть завыла или завизжала, бедная псина. Пес вдруг прыгает сбоку на отъезжающую машину. Петр падает на землю.

— Харро, назад!

Собака вот-вот попадет под колеса. Водитель прибавляет газу. Высунув длинный язык, собака совершает последний отчаянный прыжок, цепляется на мгновение за открытое ветровое стекло — хочет всунуть морду в кабину, но бессильно соскальзывает.

Виссе быстрым движением еле успевает схватить Харро за ошейник и втягивает его в окно. Сеттер, совершенно выдохшийся, лежит, тяжело дыша, на сиденье возле Виссе; слишком слабый, чтобы радоваться, пес лижет хозяину руку и преданно смотрит в глаза.

На вокзале — страшная суета.

Отсюда отправляется пополнение на Кавказский и Сталинградский фронты. Точно по расписанию, как в рейхе, прибывает идущий из Киева в Ростов поезд с отпускниками с фронта.

В купе сидят три офицера и один нацистский чиновник. Харро сразу же обеспечивает контакт. Обнюхав подполковника, майора и худощавого лейтенанта, Харро уделяет особое внимание карману чиновника, куда бы ему очень хотелось сунуться носом.

— Пес сразу определил, где можно еще хоть что-то раздобыть! — иронизирует подполковник.

Солнце пробивается сквозь осенний туман. Поезд идет на юг, и вдали еще раз всплывает, окутанная туманом, как фата моргана, с освещенными высокими домами украинская столица.

Как мечтал Виссе поскорее уехать из Харькова, а сейчас у него кольнуло сердце, словно невидимая нить связала его душу с этим городом.

— Нессельбарт, — бормочет, представляясь, подполковник.

Он возвращается из отпуска, проведенного на родине. Будучи командиром дивизиона самоходных орудий, он участвовал в летнем наступлении через Дон к Волге и почти без потерь довел свои самоходки до окраин Сталинграда.

— Ну и идиотская же идея использовать мои орудия в городе! Через пару дней две трети моих машин были уничтожены. Еще бы два дивизиона таких, как мой, и мы взяли бы Сталинград за несколько часов и сегодня маршировали бы за Волгой дальше на Восток.

И все эти болваны из службы материально-технического обеспечения! Посреди степи ни капли горючего — вот мы и сидим тут и даем русскому Ивану время, чтобы он приготовил нам горячий прием и имел возможность закрепиться на позициях.

У этих проклятых идиотов любой школьник мог бы на клочке бумаги высчитать, сколько горючего требуется, если столько-то машин должны пройти столько-то километров!..

— А если необходимого количества горючего нет в наличии? — спрашивает чиновник. — Или не хватает транспортных средств?

— Если подвоз провианта и соответствующего количества горючего не обеспечен заранее для столь точно спланированной операции, каковой является наступление на Сталинград, начинать такую операцию — просто преступление!

Лицо подполковника — угловатое, каждый мускул напряжен, и он и не думает брать свои слова обратно. Офицеры смотрят на него озадаченно, партийный деятель — испуганно.

— Вы забыли дать нам новоиспеченные таблетки, чтобы мы их глотали и писали бензином! — с ожесточением продолжает подполковник. — А теперь в Сталинграде мы имеем Верден этой войны!

— Подвоз горючего здесь, в России, — это самая трудная часть всего похода! — горячится чиновник. — Гигантские расстояния, нехватка и непригодность дорог, слишком плохо развитая сеть железных дорог, где, ко всему прочему, необходимо вначале перешить колею да плюс ее расширять, удлинять, усовершенствовать!..

— Так-так, и обо всем это вы узнали только теперь? А нас посылают и про себя думают, как-нибудь да поломают себе ноги!..

— Может быть, вы задумаетесь над тем, что кажется вам совершенно естественным, а именно: что вы этим лейпцигским вагоном доезжаете почти до Волги? Это означает — все время переставлять вагоны на ходовые части другой колеи, и так почти до самого фронта!

Нессельбарт чуть улыбается и молча смотрит в окно, за которым бесконечно и однообразно тянутся поля и фруктовые сады. Украинские мазанки, русский крестьянин с тележкой, русские женщины и дети — широта, бескрайнее небо над ней.

Пока другие, прикрывшись шинелями, дремлют, Виссе листает газету Геббельса «Рейх».

Он узнает, к примеру, что Севастополь был городом готов, пополняя тем самым свои знания, потом переходит к последним сводкам вермахта, которые он, будучи достаточно опытным, умеет истолковывать.

Наступление на Кавказе остановлено и вылилось в бои местного значения. Рука Гитлера, протянутая за бакинской нефтью, так и повисла в воздухе — и эту руку придется убрать. Немцы стоят под Алагиром, где русские окружили их танковое соединение.

Английское наступление под Эль-Аламейном против ослабевающей и отступающей армии Роммеля. Высадка американцев в Северной Африке — они пришли, чтобы очистить эту лавочку.

Единственное утешение: чрезвычайные, потрясающие успехи подводных лодок! Неудачи и провалы, как они пошли зимой прошлого года в России, перед началом этой второй зимы обозначаются снова. Все фронты и защитные валы от Африки до Ленинграда — под угрозой.

В прошлом году, в сочельник, Виссе был в госпита* ле. Однако на сей раз он отправляется прямиком на русские зимние развлечения.

Целую ночь мчался поезд под русским небом, а под утро, разбуженный, заспанный Виссе оттирает покрывшееся инеем стекло.

Встает, осторожно приоткрывает окно, чтобы набрать в легкие свежего воздуха. Холодным ноябрьским утром мимо проплывают бесконечные поля — уже без урожая, обширные фруктовые сады, объехать которые невозможно, кажется, и за сутки, и вдруг возникает уходящая за горизонт равнина, Таганрог и Азовское море, гладкое, как зеркало, сливающееся с зеленоватым отблеском побережья. Словно гигантский деревенский пруд это мелководное море сопровождает поезд на многие и многие километры.

Вагон принадлежит дирекции имперских железных дорог в Ганновере; в купе — Германия, а повсюду вокруг — Россия, через которую серым червем ползет этот немецкий поезд.

Впереди — Дон, справа — Азовское море.

«Мы — оккупанты», — неожиданно приходит Виссе на ум, и его бы не удивило, если б поднялся вдруг этакий гигантский сапог и растоптал этого червя, этот немецкий поезд, заползший в центр России. Как мал и слаб человек, но как самонадеян и дерзок, если отваживается пуститься в бесконечности непостижимых измерений, чтобы их завоевать.

И обер-лейтенанту вдруг кажется, что он понимает, почему немцев занесло сюда.

Они пришли, чтобы неразветвленную, угрожающую, расползающуюся массу этого колосса прорезать шоссейными дорогами и железнодорожными путями, вместить в границы, поделить на логичные части, втиснуть в оковы западной цивилизации, обуздать, обустроить и сорганизовать — наполнить активной жизнью и через все реки перебросить мосты в Европу.

В сумерках наступающего вечера поезд прибывает в Ростов-на-Дону. Подполковник стоит у открытого окна и обозревает местность. Год назад он здесь со своими танками под командованием Клейста стремительным рывком через Сокол, Дубно, Кировоград и Днепропетровск, атакуя, с ходу, ворвался в Ростов.

Если бы так пошло и дальше, немцы сегодня стояли бы на Урале и война, возможно, уже закончилась бы, Нессельбарт стал бы комендантом занятого немцами Уральска, а восковая фигура Сталина была бы установлена в Паноптикуме. А всего-то и нужно было иметь на несколько тысяч легковых автомобилей меньше и на несколько тысяч танков и самолетов больше…

Но силы у немцев были слишком слабы, чтобы догнать и уничтожить отступающего через Дон противника.

Не удалось даже спокойно перезимовать в Ростове. Русские сосредоточили свои силы, атаковали и весной вернули себе город. «Враг разбит, у него сломан хребет, и он уже никогда не поднимется с земли», — заявил тогда фюрер. Но Германия была слабее, чем сильные слова Гитлера, а русские оказались упорнее, чем того хотелось фюреру.

И вот Ростов снова в наших руках — глубокий тыл с немецким ландшафтом: бараки, пункты для раздачи супа и чая, организованные Красным Крестом.

Виссе узнает, что в Сальск его поезд отправится лишь на следующий день. Он оставляет свой чемодан на вокзале, и с Харро на поводке бредет вверх по длинной широкой улице к центру города.

— Отлично путешествуешь, Харро, а?

Хоть какой-то интерес в этой войне: совершить осеннюю вечернюю прогулку по старому казацкому городу на Дону.

— Ремонтная — 14 ноября 1942 года — для нас последняя железнодорожная станция.

Пока тебя вела судьба, а впереди, на востоке, — фронт и неизвестность. Городок на краю калмыцкой степи, которая плоской чашей лежит между Доном и возвышенностью, там, на другом берегу, — уже Сталинград. Летом наши танки бешено мчались здесь, сминая густую степную траву, — и разлетелись вдребезги, разбившись о «подводные рифы» Сталинграда.

На золотисто-серую степь, на высохшие пучки полыни нехотя сыплется первый снег этой судьбоносной зимы.

Школа, казарма и госпиталь — кирпичные постройки, а вокруг — лишь деревянные домики и мазанки калмыков. На окраине города еще сохранились следы летних боев. Здесь не только подбитые Т-34, но и сгоревшие и растерзанные на куски немецкие танки.

Виссе и некий лейтенант Штольц разыскивают калмыцкую хижину, которая отведена им на ночь. Домик, состоящий лишь из одной комнаты и подсобного помещения, — чистый и симпатичный.

Калмычка, среднего возраста, полная и крепкая, ее старик-отец с реденькой седой козлиной бородкой и куча ребятишек, пританцовывая, вежливо и непрерывно кланяясь, окружают Виссе и лейтенанта, загадочно улыбаются своими раскосыми глазами над выступающими широкими скулами и объясняют, что для них — большая честь приютить в своей хижине господ немецких офицеров. Они рассказывают, что — отец детей воюет на фронте, и при этом освобождают для врагов своей страны единственную кровать в комнате, и затапливают печь сухими коровьими лепешками…

Старик просто счастлив от горсти немецких сигарет. Одну за другой он пропускает их через свои пальцы и, предвкушая удовольствие, подносит каждую к носу и с наслаждением вдыхает аромат табака.

Виссе был бережлив, и потому у него еще остались банка гуляша и банка говядины.

— Позвольте мне предложить Вам в качестве маленькой любезности эту банку? — обер-лейтенант протягивает калмычке банку говядины. Он так часто старается быть добрым, но так редко это ему удается. Он слегка кланяется, подбадривающе улыбается ей. Со своеобразной грацией, закрыв глаза, обеими руками эта «монгольская» крестьянка принимает, словно огромную ценность, его дар, приседает благодаря, с почти девичьим шармом, молодо улыбается, поворачивается к семье и, судя по всему, объясняет им, что это за подарок. Дети и старик поднимаются, встают полукругом и кланяются Виссе: всерьез и с достоинством выражая ему свою благодарность.

А калмычка снова обращается к обер-лейтенанту. Показывая на четверых детей, она объясняет ему жестами и на своем монгольском языке, что мясом покормят только детей и что она и старик не попробуют сами ни кусочка.

— Мать! — говорит Виссе беспомощно.

— Да, да, мать! — счастливая, повторяет она и ударяет себя в грудь.

Ее поза, ее лицо-все выражает материнство, а ее глаза — это глаза матери, в них — заботливое, нежное и полное любви выражение, какое бывает у всех матерей этой земли.

И она протягивает к нему руку, словно хочет притянуть его к себе, и нерешительно, на расстоянии как бы гладит его щеку, не смея прикоснуться к ней своими пальцами, и показывает, что она воспринимает его как одного из своих сыновей, и при этом у нее не меньше очарования и достоинства, чем у той высокой, одинокой женщины, у которой он вчера был в гостях в Ростове. (Она потеряла мужа и трех сыновей, теперь руководит отделением Красного Креста в Ростове и каждому, кого встречает, дарит частичку добра, мужества и материнской ласки.)

Даже плитка шоколада «Кола» есть у Виссе для детей, которые робко, тайком разглядывают его из угла комнаты. Они еще никогда в жизни не пробовали шоколада — вежливо, не ссорясь, они делят его между собой. А девочка с черными косичками и большими темными глазами первой решается подойти к Харро и осторожно погладить его. Вскоре дети уже вовсю играют с собакой, и она милостиво разрешает им это.

— Как терпелив, добросердечен и гостеприимен этот народ! — говорит Виссе.

— И это естественная вежливость! — соглашается Штольц. — Неплохо бы побывать здесь действительно в гостях, как друг, как путешественник, а не как враг!

— Они надеются, что мы принесем им лучшую, более достойную жизнь. Таким и должен был бы быть смысл нашей войны, раз уж мы ее ведем.

Самая ранняя возможность продолжить путь — попасть на румынский состав, идущий через Абганерово на Тингуту, последнюю железнодорожную станцию перед Сталинградом.

Поезд окутан клочьями пара, смешанного с тонким, как порошок, снегом. К вою урагана присоединяется бешеное шипение пара, вылетающего из находящихся под высоким давлением цилиндров. Рычаги, двери, окна, подножки и поручни вагонов покрыты снегом и толстым слоем льда, особенно там, где пар растапливает снег, а мороз тут же превращает его в лед.

Вынужденный кричать, поскольку ветер срывает с губ и уносит каждое слово, Виссе рапортует командиру румынского кавалерийского эскадрона, начальнику эшелона, некоему майору Малбаческу.

Тот приглашает офицеров занять места в почтовом вагоне, где разместились румынские офицеры со своими денщиками. Майор предоставляет в распоряжение Виссе и лейтенанта Штольца в качестве ординарца румынского солдата.

Почтовый вагон натоплен так, что можно задохнуться. Румынский солдат специально приставлен к этому делу: толстую докрасна раскаленную печь посреди вагона, над которой движутся струи горячего воздуха, он подкармливает коксом из огромного ящика, стоящего рядом, и доводит печь — в прямом смысле — до белого каления.

В передней части вагона имеется лесенка, ведущая к наблюдательной вышке почтового вагона; она вся уставлена чемоданами и рюкзаками. Виссе усаживается на самом верху на еще свободную ступеньку и смотрит вниз, внутрь вагона. Ведь ему предстоит находиться среди румын, и он с интересом устанавливает первые контакты.

Горы личного багажа, даже радиоаппаратура, кровати, матрацы, пуховые перины. На специальной решетке — коптящая керосиновая лампа, распространяющая вокруг скудный свет.

А в отгороженном закутке под лампой — поочередно просыпающиеся время от времени с громким кудахтаньем двадцать или тридцать кур. Откуда-то из призрачного нагромождения чемоданов похрюкивает живая свинья — зато нигде не видно никаких следов оружия, боеприпасов или какого-либо военного снаряжения, но в изобилии сковородки, горшки, тарелки и в специальной коробке столовые приборы.

По-светски и с изысканной вежливостью румынский майор беседует с немецкими офицерами; он объясняет им: из-за сильнейших северо-восточных ветров, которые летом забивают любое углубление метровым слоем песка, а зимой — снега, все шоссейные дороги и железнодорожные линии прокладываются на небольших холмах степи или насыпях. При такой метели работать лопатой, пытаться расчищать снег бесполезно, и даже использование плугов-снегоочистителей иллюзорно.

Виссе замечает, что редкие поселки, встречающиеся изредка островки домов лепятся для защиты от норд-оста к какой-нибудь насыпи в лощине или ютятся у склона холма.

По степи протянута сеть специального оповещения о надвигающемся урагане; к этому все жители, включая женщин и детей, приучены в обязательном порядке.

Поскольку на верхней ступеньке лестницы жара, как в парилке, и выдержать ее невозможно, Виссе садится пониже. Денщик майора, надев белый фартук, хватает громко кудахтающих кур из-за загородки, берет каждую за крыло, настоящей кавалерийской саблей отрубает ей над краем ящика голову, которую тут же швыряет в шипящее пламя печи, и со всеми тонкостями и приправами, по всем правилам кулинарного искусства зажаривает девять кур. От вида и запаха этой лакомой пищи, которой Виссе не ел уже несколько лет, у него слюнки текут.

Пробиваясь сквозь буран, румынский воинский эшелон догнал другой состав, идущий перед ним, и теперь оба поезда идут конвоем, оставаясь в поле зрения друг друга. Русский машинист тормозит, чтобы не наскочить на хвостовой вагон впереди идущего поезда, всякий раз так резко, что в вагонах все падает и о том, чтобы уснуть, нечего и думать.

Под утро поезд резко останавливается, проезжает еще несколько сотен метров и, скрипя тормозами, замирает на месте.

Виссе выглядывает в дверь. Поезд стоит посреди степи. Солдаты в темных накидках пробиваются через горы снега, переходя насыпь, и исчезают в бункере где-то по ту сторону железнодорожного полотна.

Несколько подземных бункеров расположены в небольшом отдалении друг от друга, и над входом в один из них на табличке написано: «Комендант станции Тингута». Дальше отсюда не идет больше ни один поезд.

Виссе оглядывается вокруг. Опять все то же самое. «Я так далеко, отрезан от дома, как никогда прежде», — проносится в голове. На какой-то миг его охватывает страх: «Если я сойду с этой колеи, связь с Веной оборвется, и я никогда в жизни не попаду домой или это будет очень не скоро».

Судьба снова затягивает его в мясорубку, и каждый раз возникают все те же вопросы: «Куда я попаду? Как будет там? Далеко ли до фронта? Какова обстановка?»

Виссе ищет возможность ехать дальше. Он обращается к водителю тягача, в прицеп которого из одного из вагонов перегружается продовольствие.

Водитель видит идущего в его сторону обер-лейтенанта и поворачивается спиной. «Если ему что-то от меня надо, пусть подходит сам», — думает он. Зная, чти Виссе уже на полпути, он поворачивается, встает, как положено по уставу, и вопрошающе смотрит на обер-лейтенанта. Слегка разозлившись, Виссе тоже останавливается.

— Могу ли я поехать с вами? — кричит он с расстояния более чем двадцати шагов.

Водитель чешет за ухом и идет к Виссе медленной, раскачивающейся походкой, к какой привыкают водители, управляющие тяжелыми машинами, стремясь показать тем самым, что и они — тяжелые, массивные глыбы.

Он идет с подчеркнутым спокойствием, которое демонстрируют обычно водители, ощущающие себя особыми существами; они куда более самостоятельны и даже порой самовластны, им, собственно, даже незачем заговаривать кому-то зубы, что мы, мол, водители и только случайно в военной форме. Хозяева на своих тачках, они не хотят ни в коем случае, чтобы их путали с солдатами, которые маршируют строем, поют песни, писают по команде и вечно должны выполнять приказы.

Они — примадонны среди солдат. Жизнь их куда лучше. Их ненавидят и к ним стараются подлизаться: они — индивидуалисты, вырвавшиеся из загона для рядовых. Но, выступая во множественном числе, они ведут себя как безнадежно упрямое стадо баранов. Их не очень-то интересует продвижение по службе и награды, они ничего так не боятся, как лишиться своего места и сменить род деятельности, почти все они — самоотверженные водители, и на счету многих из них большие заслуги.

Виссе несколько удивлен, как лихо щелкает каблуком водитель. Приветствие уже не такое лихое. Словно генерал-полковник он не — спеша поднимает руку, но к головному убору подносит ее по всей форме. Он даже перед этим выбросил сигарету, зато сам позволяет себе стоять по форме «вольно».

— Куда же вы направляетесь, господин обер-лейтенант? — Вы из Вены?

— Я из Майдлинга. Но ведь и вы тоже, господин обер-лейтенант!

Как Виссе ни рад встрече с земляком, но не позволит себе разговаривать на его лад. Он — офицер, и тщательно следит за тем, чтобы быть ровным со всеми, никого не выделять, из Берлина ли солдат, из Вены или Дрездена.

— Мне надо в расположение 20-й румынской дивизии!

— Я из 29-й моторизованной пехотной дивизии. Вы можете как раз доехать до штаба. А оттуда ежедневно идет транспорт во всех направлениях.

Водитель приглашает Виссе сесть с ним в кабину.

Дорога петляет по степи. Собственно, дороги как таковой нет, следы колес разбегаются по земляным волнам во все стороны. Местность здесь холмистая. То оказываешься в низине, то ползешь по склону вверх — как по гребню волны. В низинах едешь при нуле видимости, потом снова въезжаешь вверх, на холм, словно подброшенный прибоем, и вновь открывается горизонт — так и танцует грузовик, как корабль. В спешке перед отъездом Виссе не обратил внимания в Тингуте на множество указательных стрелок, и теперь они едут куда-то в бесконечность по замерзшей степи. Вокруг — ни деревца, ни звука, только жужжание тяжелого дизеля.

Через каждые несколько сотен метров в качестве указателя торчит из земли шест, к концу которого привязан пучок соломы.

Водитель держится левее от этих шестов. Без них ориентироваться было бы невозможно.

Земля изрезана глубокими канавами и эрозионными трещинами, так называемыми балками. Довольно часто, как рассказывает водитель, машины соскальзывают вниз или попадают, особенно ночью, в такую расщелину, из которой чрезвычайно трудно выбраться наверх, лишь с помощью тягача и лебедки.

— Вы прямо с родины, из Вены, господин обер-лейтенант? Я уже полтора года не был дома! Теперь меня включили в список отпускников, и если ничего не случится, поеду на следующей неделе. Да только что-то не верится. Нашу дивизию должны были перевести в Германию, для доукомплектования, а теперь приказано оставаться здесь, потому что русский Иван концентрирует в Сталинграде все больше и больше войск!

— Ну, может, не так все и страшно! — Виссе знает, какие слухи ходят среди немецких солдат.

— Не так страшно? — вмешивается сопровождающий водителя обер-ефрейтор. — Вот когда выйдете к Волге, сами услышите, как на том берегу день и ночь идут танки. Есть у меня один знакомый, он из службы подслушивания, так они в своем районе зафиксировали семь новых русских дивизий.

— А другой мой закадычный друг, он водитель при штабе корпуса, у Енеке, так он слышал, как офицеры из разведотдела рассказывали, будто русских в районе развертывания — больше миллиона!

— Водителю лично это рассказал сам начотдела? — насмешливо прерывает Виссе обер-ефрейтора.

— Это совершенно необязательно; потому что мы, водители, все равно слышим все, о чем говорят господа, а потому зачастую знаем больше других. Телефонистов и телеграфистов он тоже знает, тех, кто напрямую связан со ставкой фюрера. Он и взаправду часто знает содержание радиограммы из ставки фюрера раньше, чем командующий армией.

— Да вы, пожалуй, все вместе взятые — старые сплетники! Вы никогда не задумывались над тем, как опасно болтать? — спрашивает обер-лейтенант.

— Столько, сколько в германском вермахте, не выбалтывается больше нигде в мире! — говорит водитель.

— Потому что все важничают, хотят показать, как много они знают, — мрачно констатирует Виссе.

— Во всяком случае, офицеры абвера просто вышли из себя! И так поносили тех из ставки фюрера, кто не верит, что русские готовят наступление!

— И именно в машине они все это рассказывали?

— А где же это можно сделать удобнее и без помех, господин обер-лейтенант, если не когда едешь вместе в машине!

— Ну а я тоже не верю, что русские планируют зимнее наступление. И, кстати, нам незачем по этому поводу ломать голову. Для этого есть другие!

— Во всяком случае похоже, что дело дрянь, господин обер-лейтенант! Если русский Иван прорвется тут у нас, то и с севера, и с юга, он возьмет нас в клещи и мы окажемся в мышеловке. Мы, во всяком случае, полагаем, что это начнется, и очень даже скоро!

И опять мой отпуск погорит! У нас там, на юге — румыны, но как далеко продвинулись их части? До Астрахани — пустыня, и там русские проедут, как на прогулке. Недавно одна моторизованная штурмовая группа прорвалась прямо к штабу в Абганерово. Тут штабные офицеры повыпрыгивали из постелей да как были в пижамах и ночных рубахах бросились к своим машинам и мотоциклам и дали деру. Только когда заметили, что это еще не настоящее наступление, решились вернуться на свои квартиры! Так что там героев хватает!

«А как обстоят дела в Сталинграде, в самом городе?»- хотел бы еще и это знать Виссе, но ответ на сей вопрос он лучше получит у компетентных лиц.

Водители кажутся ему недостаточно осведомленными людьми, хотя он знает, что они всюду разъезжают, всюду имеют знакомых и многое узнают.

— Фюрер, наверное, тоже все это знает? — иронически завершает Виссе это солдатско — командирское собеседование. — …И он знает, что делает!

— Надо надеяться! — с сомнением бормочет водитель, и в его голосе чувствуется легкая обида.

Эта первая информация о положении на фронте не очень-то успокаивающая. Даже если она поступает от солдат, в ней наверняка что-то да есть — а насчет спокойной зимы и весеннего наступления в район Урала точно ничего не получится.

— Итак, господин обер-лейтенант, там справа сразу за большой балкой в бункере находится наша группа связи, тут вы можете связаться со своей частью. А нам — ехать дальше, к продовольственному складу. Всего вам хорошего и ни пуха, ни пера! До встречи в Вене!

— Группа связи германского командования 20-й румынской дивизией. На проводе — зондерфюрер Безе, переводчик группы связи. Сердечно приветствую вас, господин обер-лейтенант! Господин капитан Шерер уже как на иголках. Он хотел бы как можно скорее передать вам все дела и немедленно исчезнуть!

— У вас есть какое-нибудь транспортное средство для меня? — прерывает Виссе зондерфюрера.

Этот парень говорит с явно выраженным тирольским акцентом.

— Само собой разумеется, господин обер-лейтенант! Я тотчас же распоряжусь, чтобы за вами выехал наш легковой автомобиль!

В бункере у связистов такой чад от сигаретного и печного дыма, что Виссе предпочитает подождать машину на свежем воздухе. День стоит туманный и влажно-холодный. Теперь он может рассмотреть все ущелье, в котором бункеры лепятся рядом и друг над другом. В этой балке длиной метров пятьсот и с несколькими боковыми ответвлениями под землей скрыта целая укомплектованная дивизия со всем персоналом, служебными инстанциями, штабами, техникой, продовольственными складами и складами боеприпасов, автопарком, танками и орудиями. Стоит жутковатая тишина, словно все вымерло.

Только отдельные часовые в теплых накидках и меховых шапках расхаживают в тумане. Солдаты словно выныривают из-под земли и исчезают вновь.

Для Виссе, у которого сохранились еще вполне свежие воспоминания о Северном фронте, дремучих лесах и болотах Ладоги, все это ново.

— Господин обер-лейтенант Виссе?

— Так точно!

— Ефрейтор Кремер на автомобиле прибыл! — Он встает по стойке «смирно» и отдает честь. Выправка отличная, как на плацу у казармы. Обер-лейтенант удивляется. Неужто этот парень такой тщеславный и с таким служебным рвением? Нет, просто рутина, все хорошо усвоено, каждое движение вошло в плоть и кровь. «Я это еще умею», — вот что он хочет сказать, и это доставляет ему удовольствие.

Парень среднего роста, косая сажень в плечах, свежее широкое лицо, здоровый цвет кожи, приветливая улыбка, производит впечатление надежного человека.

Как он сообщает Виссе, на гражданке он механик, мастер из Клеве. Его движения за рулем заключают в себе что-то деловитое, добросовестное, точное. Своими огромными ручищами он управляет маленьким «опель-олимпией» очень деликатно, едет осторожно и в то же время стремительно.

— Русские сосредоточили свои силы вон там! — он указывает в направлении Волги. — В любой день может начаться заварушка и тогда прощай, мечта!

То, что Виссе слышит от водителей, он считает слухами. Но что-то подтачивает его уверенность.

Прощай, мечта? Значит, Сталинград — та точка, где мир будет перевернут вверх дном?

Полковник с лицом Щелкунчика, с умными, полными таинственности глазами и деловитой манерой изложения, избегающий высказывания личного мнения, обучал молодых офицеров в Харькове стратегии и тактике.

Во всю стену висела огромная карта России, на которой фронты были обозначены цветными флажками.

Следуя указаниям полковника, Виссе толстым графитовым стержнем в двух местах перешел Волгу, повернув немецкие войска на север и, оставив Москву за спиной, с востока окружил, отрезал и стремительным ударом с запада захватил ее.

Этот план главного командования сухопутных войск по вине одного штабного офицера, который слишком подробно вычертил часть плана, из чего можно было судить обо всем замысле, попал в руки русских. Нарушив приказ, этот немец из генштаба взял план с собой в разведывательный полет, был сбит и захвачен русскими в плен.

Учитывая гигантские просторы немецкого театра военных действий, все прежние неудачи и поражения могли считаться мелкими и носили лишь местный характер. Совокупность же успехов была ошеломляющей и усыпляющей всякое сомнение, даже если нередко эти успехи достигались вопреки азам стратегии — принципам решающей силы, решающего места и решающего момента.

Военное везение часто имеет место вопреки всем расчетам и планам, оно издевается над трезвым размышлением, и использование совершенно случайно сложившейся ситуации приводит порой к совершенно неожиданным решениям.

Виссе сидит в маленьком «опель-олимпии», как складной карманный нож. На гребне длинного холма водитель вновь знакомит обер-лейтенанта с близлежащей местностью.

— Справа — это Червленая. А прямо перед нами — несколько деревянных домиков, слева от них — стадо коров, — это Нариман. А дальше, полускрытая высоткой, — это Гавриловка, там ручей протекает. А вот по тем дальним высотам на горизонте, что по диагонали справа, проходит линия фронта, там — наши позиции, под Ивановкой!

Поднявшись на крутой холм и спустившись боковой дорогой, машина въезжает в балку метров двести длиной и пятьдесят шириной, где, бункер к бункеру, располагается штаб 20-й румынской дивизии.

— Вон там как раз и генеральский бункер.

Меньше чем в двадцати шагах от него находится германская группа связи.

Здесь тоже все как будто вымерло. Начались сумерки — все попрятались в теплые бункера.

Из труб струится голубой дымок. Он поднимается строго вертикально. Значит, завтра будет ясный морозный день.

Водитель докладывает о прибытии Виссе. Обер-лей-тенант слышит, как за дверью бункера поднимается какой-то шум, кто-то вскакивает.

— Внимание! Зондерфюрер Безе, телефонист ефрейтор Тюннес и телефонист обер-ефрейтор Зелльнер при передаче вечерних сводок!

Зондерфюрер строго наблюдает, стоят ли они навытяжку, принимая рукопожатие обер-лейтенанта.

Безе — маленький, худенький человечек. Военная форма на нем сидит как влитая, сапоги блестят, грудь, украшенную значком «За Нарвик», он выпятил вперед и вытягивается перед лейтенантом: хоть маленький, да удаленький! Шея загорелая, морщинистая. Нос, как клюв у коршуна, в глубоких глазницах острые, проникающие внутрь человека глаза. Возраст его оценить трудно.

Пожатие его жилистой руки энергичное и твердое, и весь он из кожи вон лезет, чтобы показать, какой он важный.

Бункер размером примерно два на три. Справа от двери — закрытая окном световая шахта, перед ней расставленные друг над другом нары. Из шахты тянется вдоль стены линия телефонной связи; полевой телефон — на полке на уровне плеча.

Под ним грубо сколоченный стол с двумя раскладными брезентовыми стульями. В противоположном темном углу еще одна двухэтажная койка.

— Это наш главный бункер, в десяти шагах есть еще один, там спят радист, телефонист и водитель}

В помещении тепло, печь раскалена, и люди здесь вполне приятные, кроме зондерфюрера, который вскакивает, когда Харро, который за всю дорогу ничем не давал о себе знать, вдруг хватает его за ноги.

Безе улыбается обер-лейтенанту, словно для него это пустяк, а собака воет и рычит. Наверное, зондерфюрер уже отомстил за себя тайным пинком.

Бункер — служебная комната группы связи, телефонный коммутатор и одновременно спальное место для четырех человек.

Помещение едва освещено керосиновой лампой. Никакого иного источника света нет.

Наверху проезжает машина, и Виссе чувствует, что над его головой словно идет дождь. Он проводит рукой по волосам.

Песок, миллиметровым слоем лежит на бумагах на столе, на полке, на стульях — всюду, куда ни посмотри, к чему ни прикоснись, песок, падающий между балками покрытия.

Связисты сдувают, стирают, вытрясают его непрерывно.

— И ничего нельзя предпринять? — спрашивает Виссе.

— Да мы уже заткнули все пазы между бревнами и досками степной травой — ничего не помогает!

Потом зондерфюрер рассказывает, что он уже целый год в этом штабе связи, вспоминает прекрасные дни в Бухаресте, вхождение немецких войск в Бессарабию и депортацию евреев из Одессы, в которых ему довелось участвовать.

Как стол, телефон, как подвижная радиостанция, он, будучи переводчиком, является частью инвентаря группы связи.

— Трижды за это время менялся начальник группы связи — а я оставался!

Он указывает тем самым на важность своей персоны, на то, что, собственно, он со своими людьми все тут делает и решает и что обер-лейтенант поступит умно, если даст ему и дальше все решать и делать самому, ибо он переживет здесь и Виссе.

И он продолжает свой рассказ. Первым начальником был сорокавосьмилетний майор резерва из Кенигсберга, которому оказались не по силам тяготы роскошной жизни с казино и амурными приключениями в Бухаресте.

Сразу же, как начался поход в Россию, он как опытный солдат первой мировой войны понял, что это будет не прогулка. Его ревматизм резко обострился, и с первым же транспортом раненых он испарился — очевидно, был признан пригодным к гарнизонной службе на родине.

Временно ими руководил майор из штаба корпуса, пока в конце августа его не сменил капитан Шерер.

Капитан Шерер был ранен, и после выздоровления, как теперь Виссе, через резерв командного состава группы армий «Б» был переведен в германскую группу связи.

«Дверные петли в бункере скрипят так, что начинается зубная боль; маслом надо смазать!» — думает Виссе, но ничего не говорит.

Наклонясь под низкой притолокой, опустив голову, с мрачным лицом входит пехотный капитан.

Он замечает обер-лейтенанта, резко вскидывает голову, и тут же его настроение меняется. Глаза его вспыхивают, и он радостно протягивает Виссе руку.

— Мне на смену? — он облегченно вздыхает. Виссе представляется, и тот отвечает:

— Капитан Шерер. Сердечно Вас приветствую. К сожалению, у Вас почти нет шансов на то, чтобы спокойно и уютно перезимовать на Волге!

Резким движением головы он приказывает Безе и обоим связистам покинуть помещение. Так же молча, но неохотно, связисты вылезают из-за стола и выходят. Безе вышагивает позади, он взбешен, что должен был выйти, чувствует себя униженным.

За время их короткого совместного пребывания у капитана трижды менялось настроение. «Нервы у него никуда! Ему надо в отпуск, домой, на отдых», — думает Виссе и внимательнее приглядывается к капитану.

Внешне он воплощает активного офицера старой прусской школы. Высок, строен; хороший овал лица, вообще приметное лицо, которое время от времени, несмотря на попытки совладать с собой, вдруг конвульсивно подрагивает.

Хотя он на фронте, на нем мундир, по которому видно, что сшит он у первоклассного портного. Необычно выглядит и сильно надвинутая на лоб фуражка с подбородочным ремнем, которую он не снимает… Черт возьми: он и на фронте ни на секунду не перестает быть кавалером и светским человеком. Шика хватит, чтобы и войну пройти в лайковых перчатках. Это комплекс Потсдама, императорского гарнизона — здесь, в России, это должно стоить нервов.

Капитан напомнил Виссе однополчанина, старшего адъютанта батальона, который одновременно с ним проходил освидетельствование в качестве лейтенанта. Они вместе входили во Францию. Всегда в первом ряду, осколки и снаряды проносятся совсем близко, а он, неизменно прямой, презрительно усмехался, когда кто-то искал укрытия; пилотка заломлена набок на правое ухо, всегда следит за выправкой, белоснежный воротничок и сшитая на заказ форма. Он демонстрировал вы «правку прусского офицера, который презирает врага и презрительно смотрит в глаза смерти. Он был достаточно умен, чтобы испытывать страх, и обладал достаточной выдержкой, чтобы его подавить.

Он был невыносимо высокомерен, самоироничен и остроумен, шутник, к которому нельзя было не привязаться. Даже в гневе придумывал что-нибудь яркое, неповторимое. Какой-нибудь диалог, брызжущий остроумием, от которого просто со смеху умереть можно было. Перед солдатами драл глотку не хуже, чем три фельдфебеля сразу. Издеваться умел, доводил издевательства до своеобразного совершенства, но знал меру, знал точку кипения, добивался требуемого эффекта, но никогда не переходил допустимую грань.

Он баловал и дрессировал своих людей. И в том и в другом чувствовалась его горячая любовь к ним. Он был им верен и мог ради них дать разнести себя в клочья. Требовал от них многого, давал все — и жил ради них. Был блестящим молодым человеком. Каждое слово, обращенное к товарищу, даже необдуманное или брошенное в состоянии опьянения, имело значение честного слова. Он всегда выполнял и самую невероятную придуманную им затею и самое нелепое обещание.

Он понимал свое дело. Для него это было искусство войны. Он умел моментально оценить обстановку принять правильные контрмеры, щадил своих людей, посылал их в укрытие. Только для себя считал позорным проявлять слабость перед противником. Готовый ко всему, он ждал, что встретит силу, намного превосходящую собственную, — и был готов умереть не сгибаясь.

При этом он был добр и мягкосердечен. Умерла его мать. Он не позволил себе ни слезинки, ни дрожания губ, спрятал телеграмму и продолжал службу — но каждый волосок на его голове, каждый клочок кожи рыдал.

В России он продолжал свою рыцарскую игру — и скоро пал с простреленной головой. Даже умирая, он улыбался презрительно и чувствовал себя позорно обойденным: жертвой нарушенных правил игры.

В России эти правила недействительны. Кончилась легенда! Война стала подлой, жестокой и коварной, как борьба за существование цивильных торгашеских душ, бескомпромиссной и необузданной, как бунт народных масс, которых настраивают и подталкивают бессовестные мошенники.

Враг неисчерпаем, набухающая из земли серо-коричневая масса, тупо умирающая, безмерно терпеливая, а в гневе — как стихийное бедствие. За каждого погибшего поднимаются трое и больше, чтобы убивать и погибать.

Противник ожесточен и хитер, он умело прячется в каждой складке земли и за каждым кустом. В России условия борьбы немецкому солдату безжалостно диктует природа, климат, сам противник…

На этом и терпят крушение прусские офицеры. В Сталинграде умирали последние рыцари Потсдама, лишали себя жизни, чтобы не сдаться врагу и не опуститься до необходимости понимать этот новый, вызывающий презрение мир и приспосабливаться к нему.

Генералы, которые нередко получали генеральский чин лишь потому, что давно предали те взгляды, которые проповедовали, были хитрее: они понимали всю невозвратимую одноразовость своего земного существования.

Лучше жить убого, чем умереть заранее и быть мертвым навсегда — вот таков был теперь их лозунг.

Капитан Шерер, прежде чем между ними установился контакт, пытается быть сдержанным.

20-я румынская дивизия, как и 1-я, 2-я и 3-я пехотные дивизии, входит в 6-й румынский армейский корпус. 118-я германская группа связи с 20-й румынской дивизией подчиняется германскому штабу связи с 6-м армейским корпусом. Этот корпус вместе с 7-м румынским армейским корпусом входит в 4-ю румынскую армию.

Он сдувает песок с лежащей на столе карты и показывает расположение дивизии:

— Мы находимся примерно в восьмистах метрах западнее Наримана.

Здесь, на железнодорожной линии, в Абганерово, находится наш армейский корпус и штаб связи с 6-м румынским армейским корпусом.

Вот здесь другой, от восьми до десяти километров восточнее нашей позиции, напротив русского плацдарма Бекетовка, проходит наш фронт. С севера к нам присоединяется 297-я немецкая пехотная дивизия, с юга — первая румынская пехотная дивизия. Все было довольно мрачно, но не безнадежно в прошлом году во время зимнего прорыва на Восточном фронте! Теперь же, если чудо озарения не осенит, высочайшие головы, то для нашего фронта здесь дело выглядит безнадежно! Вы мне позволите это констатировать?

Капитан испытующе смотрит на Виссе и деловито продолжает:

— С октября идет непрекращающееся сосредоточение войск противника, юго-восточнее и северо-восточнее Сталинграда, на противоположном берегу Волги русские собирают такое войско, которое во много раз превосходит наше.

Здесь нам нечего им противопоставить, кроме этих нескольких плохо вооруженных румынских дивизий. Каждый солдат знает, что в самое ближайшее время, возможно уже через несколько дней, следует ждать огромного русского контрнаступления невообразимых масштабов.

В этой ситуации я вам не завидую, хотя само по себе место в штабе связи весьма приятное. Я еще сегодня представлю вас генералу Татарану и введу в сферу ваших обязанностей!

Завтра мы поедем в наш штаб связи и в румынский штаб корпуса в Абганерово, где я попрощаюсь по случаю убытия, а вы доложите о себе по случаю прибытия. Если все пойдет гладко, я уже завтра вечером удираю в мой старый полк!

— Надеюсь, в более приятные места?

— К северу от Воронежа, должен там командовать батальоном! А теперь коротко по поводу ваших обязанностей. Тут кое-чего можно добиться. Если вы себя правильно поставите, то вы второй дивизионный командир, с той разницей, что должны всему штабу противопоставить свою личность! В вашем распоряжении только радио, группа связистов и зондерфюрер в роли переводчика. Осаживайте этого парня время от времени, а то он сядет на шею. Поскольку вы как бы предприятие, где всем управляет и все делает один человек, вы должны справляться со всеми обязанностями, которые обычно выполняют оперативный отдел, отдел тыла, отдел связи разведки, отдел начальствующего состава и так далее. Ваша задача интересная и ответственная!

Мои отношения с румынскими офицерами были вполне сердечными. С ними прекрасно иметь дело. Они ценят и выносят нас, немцев, пока мы уверены в себе, но не надменны. Позвольте дать вам совет: не судите этих румын по немецким меркам. Попытайтесь их понять! Если у них что-то не так, как привыкли вы, то это вовсе не значит, что у них хуже. Конечно, возникают трудности в военных взглядах. Румыны, раньше находившиеся под полным влиянием французов, построили свою армию по французскому образцу. Их инструкторами были французы, и многие румынские офицеры — выпускники французских военных академий. Они демонстрируют многолетнюю тщательную подготовку. Отличные теоретики. А то, что они как воины против русских не достигают наших успехов, имеет свои причины.

Использование дивизии по французскому образцу требует гораздо больше надежности, обеспечения, прикрытия и резервов, чем принято у нас. Так их учили. С нашей беспощадной борьбой до последнего человека, этим изобретением Гитлера, они примириться не могут. Самая большая беда не в том, что их мало, а в том, что они убого вооружены. Во всей дивизии ни одного ствола тяжелой артиллерии. Кроме противотанковых орудий 37 калибра на лошадиной тяге, применение которых против Т-34 — это просто анекдот, у них нет никакой защиты от танков. Бронебойной техники, магнитных мин у них нет. И в подбивании танков они не подготовлены.

Я тут, конечно, спокойненько себе сидел, румыны есть румыны, все проспал, не указал нашему высшему начальству на то, что необходимо позаботиться о соответствующем оружии.

Он берет с полки три папки, раскрывает их, взволнованно листает страницы и протягивает их Виссе.

— Вот, пожалуйста!

Виссе бегло листает материалы, читает несколько донесений, просматривает остальные. В каждом из них с убедительной краткостью и беспощадной откровенностью указывается на недостаточную оснащенность 20-й румынской дивизии, а также на важность того участка фронта, который она занимает; в серьезном случае она окажется под массивным напором противника. Особо подчеркивается необходимость тяжелой артиллерии и действенного противотанкового оружия.

— …А результат? Нагоняй от своих. Я должен позаботиться о том, чтобы и при имеющихся средствах желаемый нашим руководством успех был достигнут. «Немецкий солдат щелкает русские танки, как вшей, ногтем большого пальца. И румыны должны делать так же!» Я обязан добиваться от румын выполнения немецких требований, мягко или безжалостно, держать их в руках и смягчать все. Для этого я здесь!

Вскоре румыны начинают смотреть на меня косо. Думают, что я не принимаю всерьез их вполне оправданные пожелания!

Они чувствуют, что их предают, хотят использовать как пушечное мясо. И как мне им вечно лгать?

Он отчаянно качает головой.

— Все, я сыт по горло! Я ценю этих людей, которые мне доверяют и от меня многого ждали. Мне просто стыдно за некоторых господ в нашем руководстве! И потому я ухожу. Здесь мои нервы пришли в полную негодность. Может, вам повезет больше, чем мне!

Виссе выглядит запуганным. Капитан улыбается и меняет тему.

— Зато радует отличное оснащение штаба связи. У вас есть грузовик, на который вы при смене позиции легко сможете погрузить все барахло. Он стоит всегда заправленный, готовый к поездке. Кроме того, у вас два легковых автомобиля. Маленький «опель» и вездеход для фронта. Ефрейтор Кремер, ваш водитель, следит за машинами, содержит их в порядке и вообще очень надежный, отличный парень.

Днем и вечером вы будете есть вместе с генералом Татарану и его адъютантом. Повар у генерала — один из лучших поваров из отелей Бухареста! — Шерер ухмыляясь, облизывает губы — Завтрак повар будет подавать вам в постель. Ужин всегда начинается ровно в 20 00. Я уже доложил, что сегодня представлю вас этим господам.

Румынские офицеры в большинстве своем, как и в старой Пруссии, происходят из лучших кругов и привилегированных семей. Только «Железная гвардия» Кодряну расширила базу руководящего военного слоя. Среди них есть отличные ребята, смельчаки, которые больше ориентируются на наши духовные ценности.

Майор Биндер, адъютант генерала, шваб из Трансильвании и переводит наши беседы с генералом, который почти не говорит по-немецки. Благодаря этому вы не будете особенно зависеть от Безе!

— А этот парень так невыносим?

— Дальше некуда. Воображает себя сверхважным, особенно сейчас, когда он как бы при деле. Убежден, что все зависят от его знания румынского языка. К тому же все вынюхивает.

Ах ты, Господи, извините меня, пожалуйста, я ведь совсем не подумал, что вам бы надо отдохнуть с дороги. Вам подойдет нижняя койка одного из связистов?

— Конечно. А он как же?

— Переночует в передвижной радиостанции, там у него и радио, и электричество, и электрический обогреватель, к тому же без песка в ноздрях и между зубами!

Эти бункеры любезно оставлены нам русскими. До строительства настоящего жилья у нас руки не дошли, а теперь, раз зимовать, возможно, и не придется… До середины сентября мы принадлежали 4-й немецкой танковой армии. Тактически мы были подчинены 4-му немецкому армейскому корпусу генерала Иенеке.

Действующие южнее нас румынские дивизии тактически также подчиняются 6-му румынскому армейскому корпусу.

О том, чтобы закрепиться здесь, никто не думал: мы предполагали, что русский плацдарм Бекетовка будет освобожден румынскими и немецкими силами.

20-я румынская дивизия в ходе наступления вместе с 24-й немецкой танковой дивизией прорвались через железнодорожную линию у Басаргино и установили связь с 6-й армией. 48-й танковый корпус потом дошел до Елынанки у Волги. К сожалению, он оказался слишком слаб, чтобы взять Бекетовку, и отошел.

Как раз под Бекетовкой самая важная высота! Тот, кто там сидит, владеет Сталинградом и Волгой вплоть до того берега. Это самая благоприятная позиция для вражеской атаки на наше слабое южное крыло. И мы находимся как раз напротив этого места.

Наше руководство, конечно, это знает, оно все знает, да каждый солдат понимает наше положение.

4-я танковая армия тоже должна была взять Бекетовку, а 20-я румынская дивизия должна была помочь.

Все эти планы, названные «Осенняя листва», пока не сообразили, что это кодовое название для противохимической защиты и назвали «Осеннее путешествие»! — все это рухнуло в небытие, осталось планом, как и многие планы. Можно только за голову хвататься. Самолетами доставили спецгруппы, саперов, штурмовые отряды, бессмысленно погубили целые дивизии, чтобы штурмовать развалины, в которых засел Иван, и все только потому, что они называются Сталинградом. Политические штучки. На «Осеннее путешествие» не осталось сил.

Что толку уничтожить в Сталинграде тысячу противников, когда через дыру над Волгой и с севера приходят десятки тысяч!

Надо было попытаться собрать в один кулак все, что еще имеет руки и ноги и может стрелять, и направить против Ивана на нашем берегу, и сбросить его в Волгу или назад за Дон, и лучше прямо сегодня, не откладывая на завтра.

По моему скромному мнению, это вообще была безумная идея — напасть на Сталинград. Пробиться к Волге южнее и севернее Сталинграда, отрезать его от всех связей, и город пал бы сам по себе.

Красноармейск был бы для нас важнее Сталинграда. — Капитан показал на карту. — Здесь круто поднимающийся до 150 метров берег Волги становится более плоским, ряды холмов отходят от реки и вновь появляются южнее Ергени. Это последняя возвышенность до Астрахани. Прямо там, если бы оттуда овладеть волжским коленом с островом Сарпинский. Там, конечно, сидит Иван! Сталинград и весь район сосредоточения войск противника на восточном берегу Волги мог бы контролироваться нами, там мы бы могли побороть врага. Как южный краеугольный камень русской защиты Сталинграда это одновременно исходный пункт единственной связи по земле западнее Волги с Астраханью.

Имея в своих руках Бекетовку и Красноармейск, мы могли бы избежать диких потерь в центре Сталинграда и достичь своей цели, перекрыв врагу доступ к Волге.

Наш фюрер может произносить прекрасные речи, сообщать миру, что он завоевал город, носящий имя Сталина. А Паулюс? Он раздумывает, медлит, ждет указаний, а русские действуют, превратили Бекетовку в место сбора войск и трамплин для контрнаступления.

И вот мы теперь сидим и ждем Ивана!

Капитан говорит с ожесточением.

— Как может сознающее свою ответственность военное руководство принимать такие решения? Это выходит за рамки моего понимания. Я только хотел бы знать, почему они вообще так жаждут именно Сталинграда?

Астрахань, устье Волги и Урала, нужно было нам захватить, если мы хотим отрезать Россию от ее нефти и пшеницы.

Уже начало наступления было ошибкой. Нельзя было раскалывать южную группу войск и двумя слишком слабыми ударными клиньями направлять одновременно на Кавказ и Сталинград.

Направить всю группу войск единым кулаком на Сталинград, и не позднее, чем через 24 часа, город бы пал, без больших потерь с нашей стороны. Тогда мы могли бы решать, пробиваться южнее через Астрахань на Баку или, что в военном отношении было бы разумнее, через Волгу и тогда в благоприятный момент и в самом благоприятном пункте окружить основные силы противника. Прорваться также из центра у Воронежа, и, пока мы еще достаточно сильны, искать и добиваться решения.

У нас были различные благоприятные возможности. Наше руководство выбрало невозможное!

По протестующему виду обер-лейтенанта капитан Шерер видит, что зашел в своей критике слишком далеко.

Конечно, Виссе внутренне признает правоту капитана как более опытного и старшего по званию офицера, особенно там, где он: указывает на ошибки, которые видит и сам Виссе, но он ни в коем случае не одобряет его резкие нападки против руководства. Он молчит, потому что считается с надорванной нервной системой капитана и еще верит в высокую миссию немецкого солдата на Востоке.

— Если разрешите, господин капитан, я пока тут немного обустроюсь? — Отвернувшись от Шерера, он положил свой чемодан на указанную ему нижнюю койку и стал распаковывать.

Маленький деревянный крест, который ему дала с собой мать, он вешает на стену.

Капитан кивает. Ему нравится, что Виссе не скрывает, что он христианин.

Похоже, вполне приличный парень, этот молодой обер-лейтенант. Капитану становится неприятно, что он так откровенно высказал свое волнение и нервозность и предстал скорее как нытик, нежели как солдат, хоть и прав во всем.

— А каков эффект расколотых сил? Группа войск на Кавказе не продвигается, Баку она никогда не достигнет, она истощит свои силы и вынуждена будет вернуться, и все мы застрянем в Сталинграде!

С этими словами Шерер уходит.

Ефрейтор Кремер, любитель собак, берет в свое обиталище и Харро. Пес охотно следует за неторопливым Кремером к месту кормежки и быстро заключает с ефрейтором дружбу.

Виссе тем временем подготовился к ужину с румынским генералом и обдумал, как себя с ним вести. Он предается иллюзиям, что и как сумеет сделать на своем новом посту. Здесь необходимы танки, артиллерия, тяжелые зенитные орудия и противотанковая техника — и тогда главный натиск русских именно здесь, благодаря его инициативе, будет остановлен.

Еще нет двадцати часов, но уже абсолютная темень, когда капитан Шерер заходит за Виссе, чтобы идти вместе на ужин.

Бункер-столовая румынского штаба находится недалеко от немецкого штаба связи. На фасаде окно примерно в квадратный метр, и румынский солдат как раз занят тем, что оборудует — и не очень тщательно — светомаскировку. Яркий свет все равно проникает в темную ночь.

За входной дверью висит в качестве затемнения и защиты от сквозняков серая лошадиная попона.

Шерер отодвигает ее в сторону и пропускает Виссе впереди себя в бункер. Громкий разговор немедленно затихает.

Ординарцы, занятые как раз тем, что раскладывают на покрытом льняной скатертью столе пять приборов, щелкают каблуками и не решаются произнести больше ни слова, застыв в весьма подобострастной позе.

Виссе с интересом оглядывается. Бункер напоминает обыкновенный подвал. Потолок из балок с тем же сыплющимся песком, стены и пол из смешанной с песком глины. В ярком свете керосиново-газовой лампы противоположная стена блестит, совершенно мокрая от снега, который пробивается сквозь щели и, растаяв, стекает по стенкам ручейками.

Помещение за помещением кубиками встраивались в круто обрывающиеся склоны балки, сверху покрывались кругляком и оббивались досками. Русские возили в степь лес, по-видимому, из лесных массивов восточнее Волги.

Немцы и румыны обустроили и усовершенствовали эти бункеры. Отодвигая в сторону попону, энергично входит румынский майор. Высокий, крепкий человек. Лицо пышет здоровьем, глаза живые. Высокая меховая шапка, какие носят пастухи на Балканах, и которыми экипированы румынские войска, делает его еще крупнее. Неуклюжие коричневые сапоги дополняют впечатление мощной грубоватой простоты.

— Добрый вечер, господин Шерер!

— Позвольте Вам представить моего преемника, господин майор?

— Значит, Вы нас желает покинуть и, если можно, своя шкура спасти? — Майор говорит громко, с размашистым швабским акцентом, бросает свою овечью шапку так резко одному из ординарцев, что маленький румын, не удержавшись, плюхается на скамейку.

— Господин майор Биндер — адъютант господина генерала, трансильванский штаб, и Вы можете с ним говорить…

— Абсолютно без утайки! — завершает майор объяснение Шерера, а Виссе вытаскивает свою руку из лапы майора слегка помятой.

Рукопожатие генерала, который только что подошел, обычное, едва ощутимое, слегка касающееся. Виссе обращает внимание на то, что, хотя он любезно и даже сердечно приветствует Шерера взмахом руки, рукопожатия между ними нет. Похоже, здесь это не принято. Или генерал таким образом подчеркивает, что он здесь главный и высший по званию?

Мундир, как и плоская, с красными полосами шапка генерала Татарану, изготовлен по английскому образцу из лучшего сукна.

«Да ведь это союзник из другого альянса, — первое впечатление Виссе, — а теперь он союзник наш? Не нелепость ли это? Может быть, теперь все члены прежних альянсов должны были бы быть союзниками если не Гитлера, то Германии и стоять вместе с нами на Волге, вместо того чтобы нападать на нас с тыла, в то время как мы защищаем здесь их сытую жизнь и их позиции в мире».

Но он с уважением смотрит на румынского генерала.

Тот сидит, несколько ссутулившись, кажется усталым, переработавшимся.

Лицо у него одряхлевшее, перерезано тревожными морщинами и потому он выглядит намного старше своих пятидесяти лет. Мощный череп. Завернутый в тогу, он мог бы быть римским императором.

Внимательно наблюдающие, видящие, казалось, насквозь глаза придают генералу что-то от хищного зверя.

Он завораживает. Человек, в котором от природы заложено повелевать и наслаждаться.

Его парализованная правая кисть бессильно висит и при всяком движении руки причиняет ему, судя по измученному выражению лица, сильные боли.

Как самый молодой Виссе ждет, пока сядут остальные, чтобы последним занять место на маленькой деревянной скамейке, отведенной ему и капитану Шереру.

Пока на стол несут с пылу с жару суп, генерал рассматривает Виссе. Похоже, что молодой обер-лейтенант ему нравится. В глазах генерала — расположение, в голосе — дружеский и искренний интерес. Он велит своему адъютанту майору Биндеру переводить, но обращаете непосредственно к обер-лейтенанту.

— Господин генерал хотел бы узнать о Вашем прохождении военной службы!

Генерал напряженно слушает рассказ Виссе. Особенно его интересует битва под Дюнкерком, в которой участвовал Виссе.

— Как Вы полагаете, если бы немцы двинулись вместе с бегущими англичанами? Использование их военного флота очень бы себя оправдало? Прямая высадка в Старой Англии, вот что я Вам скажу! — раздраженно говорит румынский генерал об упущенной, на его взгляд, неповторимой возможности.

— Когда потом планировали маневр с высадкой было уже, конечно, слишком поздно! — включается Шерер.

Генерал соглашается с ним. Он полагает, что русские только и поджидали момента и при открытии второго фронта сразу же напали бы; что Гитлер 21 июня 1941 года лишь предупредил нападение русских.

— Конечно, это превентивная война Германии против большевизма! Она оправдана, если… Германия достаточно сильна, чтобы ее выиграть!

Злостная русская пропаганда, плакаты, на которых, например, красноармеец-гигант ногой раздавливает карикатурного карлика Гитлера, давала понять, что Россия не принимает всерьез немецко-советский договор.

Эстонцам и латышам русские офицеры говорили: «До сих пор мы откармливали немецкую свинью, теперь придем ее заколоть».

Какого-либо этикета за едой, строго предписанного в немецких казино, румыны не придерживаются. Сидящий напротив Виссе толстый офицер низко наклоняется над своей тарелкой и, громко чавкая, расхваливает отличную кухню генерала.

На фронте целый день спокойно.

Только ночью, как и все последние ночи, в передних траншеях отчетливо слышно лязганье цепей танковых гусениц.

Генерал сообщает:

— Моим настоятельным требованиям воспрепятствовать движению русских с помощью штурмовой авиации и бомбовых атак пошли навстречу. Но, к сожалению, в слишком малом объеме. Мне было обещано, что отныне ночные бомбежки будут мешать переправе вражеских войск через Волгу. То же количество бомб, которое было сброшено на Сталинград, должно сбрасываться теперь день и ночь на концентрирующиеся русские войска!

— Я просил бы господина генерала учесть, что русские осуществляют передвижение своих войск на больших пространствах под защитой гигантских лесов восточнее Волги, которые трудно достаточно эффективно подвергнуть бомбардировкам, — говорит Шерер.

— Я все же полагаю, — возражает генерал, — что немецкое командование ответит на ожидаемое крупное наступление противника мощным контрударом.

Татарану обращается к обер-лейтенанту:

— Знаете ли вы, что большевики построили под Красноармейском мост через реку, который находится на четверть метра под поверхностью воды? От перебежчиков мы знаем его примерное расположение — каждую ночь враг массами переводит войска, танки и артиллерию на нашу сторону. Все говорит за то, что русские построили даже несколько таких мостов. Их необходимо уничтожить пикирующими бомбардировщиками.

— Если они находятся под водой, господин генерал, то наши разведывательные самолеты их не обнаружат. Татарану этого возражения не принимает.

— Соответствующее использование люфтваффе должно прекратить любое пароходное и паромное сообщение по Волге!

— Для борьбы с танками, — продолжает генерал, — я затребовал тяжелую зенитную артиллерию. Мое требование до сих пор игнорируется! Наши передние траншеи даже не обнесены колючей проволокой, не заминированы, потому что южная железнодорожная линия не справляется с подвозкой пополнения. Нам не хватает самого необходимого! — обращается генерал к полковнику Попеску: — Во время последнего осмотра фронта я приказал, чтобы были укреплены позиции. Траншеи должны быть углублены по крайней мере на полметра. Укрытия для личного состава чрезвычайно плохи. Слишком мало топлива доставлено из разрушенных хуторов Наримана и Тундутово!

— Больше не удалось собрать, господин генерал!

— Вы должны приложить больше стараний, господин Попеску!

Он снова обращается к Виссе, притом очень настойчиво.

— Вам должно удаться, господин обер-лейтенант, опираясь на соответствующие документы, убедить германское командование в том, что моя дивизия противостоит образующейся ударной группировке и что мое требование оснащения моего артиллерийского полка тяжелыми орудиями и противотанковым оружием более чем оправданно, оно имеет решающее значение для всего участка фронта!

Я позволю себе указать и на то, что для нас, румын, эта война против Советского Союза воспринимается как святая война во имя западной культуры.

Русские — наш смертельный враг. Я смею утверждать, что среди всех союзников Германии румыны наиболее верные и надежные!

Генералу уже не удается соблюдать продемонстрированное вначале спокойствие, голос его от волнения временами переходит в крик.

— Для нас борьба против большевизма — дело души и сердца! Я не боюсь русских, даже когда их силы во много раз превосходят наши. Но я не могу воевать голыми руками!

Генерал поднимается, чтобы уйти в сопровождении своей свиты.

— Могу ли я попросить господина генерала, чтобы мой преемник, господин обер-лейтенант Виссе, был представлен майору Кодряну и ознакомлен с положением на фронте?

Генерал кивает в знак согласия.

— Майор Кодряну — начальник оперативного отдела! — объясняет Шерер обер-лейтенанту.

— Когда Вы нас покидаете, господин капитан? — спрашивает генерал.

— Как можно скорее, господин генерал. Я хочу скорейшим путем через Калач попасть в Воронеж, в свой полк. Я должен получить там батальон!

— Приходится позавидовать каждому, кто может убраться отсюда, пока не стало слишком поздно! — Генерал подмигивает и смотрит при этом на Виссе. — Мы же, тем не менее, останемся здесь, не так ли?

Штабной бункер находится лишь в нескольких шагах. По виду и размеру он напоминает то помещение, где происходил ужин. Сиденьем служит покрытая грубошерстным одеялом раскладная походная кровать. В центре стоит чертежный стол, на котором развернут лист — квадрат координатной сетки. Напротив двери пылает печурка, которую топят расколотыми скамейками. Вокруг, на уровне плеч, закреплены настенные полки. На них кипами и свернутые в ролики лежат карты, схемы, кроки и несколько телефонных аппаратов.

Майор склонился над столом и остро заточенным красным карандашом делает пометки на разложенной карте.

Возле него стоит румынский капитан, стройный, невысокого роста, с узким лицом, густыми черными волосами и глазами, полыхающими, словно угли. Через большую лупу он внимательно разглядывает фотографии, сделанные с воздуха, и при этом качает головой, словно не верит тому, что видит. Оба офицера так погружены в свою работу, что не сразу замечают вошедших Шерера и Виссе.

Они обмениваются сердечными приветствиями.

Майор с озабоченным лицом, покрытым морщинами, и полными достоинства сдержанными манерами, похож на ученого. Возле него груда остро заточенных одинаковых по длине черных и цветных карандашей.

Раздается звонок, капитан снимает трубку, говорит сначала громко, напористо, металлическим голосом, потом пытается умиротворить собеседника.

— Напротив нашего артиллерийского полка было на слух зафиксировано движение 50–60 русских танков.

«Вы мне, видно, не верите», — спрашивает его взгляд, поскольку это сообщение не вызывает тревожной реакции у немецких офицеров.

— Эти аппараты связывают нас напрямую с полками на фронте, с резервом и нашими снабженческими подразделениями в Абганерово.

Оба штабиста занимались как раз тем, что, сопоставляя поступающие донесения о передвижении врага, анализировали их и заносили результаты на координатную сетку.

Виссе заинтересовался полосой бумаги длиной примерно в метр и шириной сантиметров в двадцать, на которой во всю длину фронта видна территория противника, как ее может наблюдать лишь тот, кто находится на передовой.

Каждый полк изготовил чертеж местности для своего участка, и затем все они были соответственно склеены. Диаграмма дает четкое представление обо всей, в девятнадцать километров, фронтовой полосе дивизии. Местность довольно ровная, чуть холмистая, похожа на поверхность воды с высокими волнами. Абсолютно безлесная и без единого дома. С некоторой долей фантазии обозначены отдельные приметные точки.

Взгляд на эту карту производит на Виссе устрашающее впечатление.

Тактические обозначения собственных позиций отмечены синим, вражеские — красным цветом. Столь очевидное многократное превосходство русских подавляет.

На основе этой карты капитан Станческу дает подробную оценку соотношения сил.

— Мы пользуемся теми же тактическими обозначениями, что и германский генеральный штаб. Напротив нас, сосредоточившись на узком пространстве, располагается 57-я русская армия. Эта армия и подкрепляющие ее танковые бригады, и специальные соединения — наш предполагаемый противник. Южнее находится 61-я армия, а в районе Астрахани — 28-я русская армия.

В самом Сталинграде 6-й немецкой армии противостоит 62-я русская армия. Ее силы подорваны, и она держит главным образом позиции на берегу Волги.

Он кладет сверху карту.

— Здесь я обозначил положение севернее Сталинграда и на Дону согласно донесениям немецкого армейского руководства. Соответствует ли линия фронта и соотношение сил действительному положению на настоящий момент, мне неизвестно!.. — Капитан делает паузу, раздумывает, хочет что-то сказать, предпочитает промолчать, потом добавляет: — Поскольку последнему сообщению о положении дел уже три дня!

Что касается сил противника, непосредственно противостоящих участку фронта нашей дивизии, то их мощность и расположение, по нашим собственным данным, установлены настолько точно и надежно, что у нас картина безупречная и полностью соответствует реальности!

Опасение, — капитан Станческу подчеркивает это слово и повторяет его, — опасение, что русские бросят против нашей дивизии целую армию и, сверх того, как вы видите по нашим обозначениям, танковые бригады, батареи реактивных пусковых установок, саперные батальоны и артиллерийские полки, не лишено оснований. Они считают наш участок самой слабой частью фронта, где можно прорваться без особых усилий.

Противник так же хорошо осведомлен о нас, как мы о нем, и знает, конечно, что у нас нет противотанкового оружия и тяжелой артиллерии, не говоря уж о танках, иначе мы не позволили бы ему безнаказанно прогуливаться перед нашим носом.

Создание ударной группировки противника заставляет предполагать, что русские именно на нашем участке фронта осуществят из Бекетовки свой южный удар. Если германское руководство учитывает это в своих планах, если оно снабдит нас необходимым тяжелым оружием и позаботится о нашем прикрытии, то даже столь превосходящие силы противника могут быть сдержаны и отброшены.

Поскольку русские и на Донском фронте концентрируют невероятные массы войск и, судя по информации, касающейся нашего участка фронта, уже закончили формирование и сосредоточение своих сил и заняли позиции, свидетельствующие об их готовности, мы уже в ближайшие дни можем рассчитывать на начало русского наступления.

При рассмотрении положения становится ясным намерение врага: подавляющей мощью прорваться южнее и севернее Сталинграда, взять в клещи находящиеся между Доном и Волгой немецкие и румынские силы, раздавить их или, если это сразу не удастся, окружить.

А в это время ценные немецкие соединения бессмысленно изнашиваются в уличных боях, в сражениях за дома в городе.

Намерение противника, я полагаю, не в том, чтобы в чреватых большими потерями боях вернуть себе Сталинград. Его цели гораздо масштабнее.

Если его план удастся, то под угрозой уничтожения оказываются не только 6-я армия в Сталинграде, но и переданные ей силы. Зная различную боевую готовность румынских, итальянских и немецких войск, русские поведут свои основные атаки против 3-й румынской армии и 8-й итальянской на Дону, а также против 4-й румынской армии южнее Сталинграда.

Этим армиям широкие части фронта были предоставлены как базы для самостоятельных операций.

Немецкое командование исходило, по-видимому, из того, что нам предстоит спокойная зима и вряд ли случится что-то особенное. Иначе я это не могу себе объяснить; эти взгляды я не разделяю и ожидаю русского наступления. Надеюсь, эти армии имеют достаточное немецкое прикрытие и подстраховку?

По пути из Харькова Виссе с разных сторон узнавал, что это не так, да и сам он не заметил никаких немецких приготовлений или подхода боевых частей.

— Если русским удастся смять румын и итальянцев, то из-за широких прорывов и открытого южного фланга может рухнуть весь немецкий южный фронт!

Это предположение оказывается таким гнетущим, что у Виссе перехватывает дыхание. Не старается ли этот маленький дивизионный стратег доказать свою сверхважность?

— Следует предположить, что главное командование сухопутных войск правильно оценивает положение и принимает действенные меры, если они необходимы! — утверждает Виссе.

— Несомненно! — капитан Станческу снова ограничивает свои рассуждения отведенным ему оперативным участком.

Я хотел бы только добавить, — заявляет Станческу, — что наша 20-я дивизия является единственной в составе действующей на юге румынской армии, которая держит целый участок фронта. Расположенные к югу от нас румынские дивизии, частично только на подходе, выстраивают лишь линию из отдельных опорных пунктов, поскольку для образования сплошной линии фронта они слишком слабы. Наш южный фланг висит в воздухе и не имеет связи с группой армий «А» на Кавказе.

Если наши предположения верны, то 51-я советская армия, усиленная многочисленными специальными подразделениями, выступит из района Красноармейск — Бекетовка, и ее удар неизбежно пройдет через Червленую прямо к Калачу на Дону!

Лишь две не полностью укомплектованные румынские дивизии противостоят этой многократно превосходящей мощи. О недостатках нашего вооружения вы, конечно, уже осведомлены!

Во время этого доклада румынского капитана Виссе чувствует себя так, будто сидит в классе военного училища и слушает лекцию с историческим описанием битвы при Каннах.

— Что бы ни произошло, господин капитан, мы не должны терять надежду, что наше правое дело победит и мы выдержим и это испытание! — декларирует Виссе, словно стоя на трибуне, хотя Шерер при этом улыбается весьма скептически.

Еще плохо знакомый с обстановкой, Виссе остерегается преждевременных высказываний, пока хочет узнать как можно больше.

— Как Вы получили эту удивительную информацию о русских? — спрашивает он румынского офицера.

Польщенный этим вопросом, капитан Станческу сразу же вновь садится на излюбленного конька.

— Во-первых, служба радиоперехвата, которую мы оборудовали в разведывательном отделе, снабжает нас сведениями о радиопереговорах противника, и мы получаем таким образом важную и надежную информацию о противнике.

Мы используем для этой цели румынских офицеров из вновь возвращенной Буковины. Они не только прекрасно понимают по-русски; как бывшие офицеры разведки Красной Армии они знают систему русской шифровки и быстро могут расшифровать русские коды. Они точно знают, являются ли прослушанные разговоры подлинными или передаются только для того, чтобы ввести нас в заблуждение.

Немецкие радиолокационные подразделения могут при передаче частоты определить точное месторасположение вражеского передатчика и тем самым русской части, которая передает.

Указываемые во вражеских радиосообщениях позиции сразу же сравниваются с радиолокационными данными немецких станций, и становится ясно, идет ли речь о подлинных результатах или обманных маневрах русских.

Но и насчет действительно осуществляемых передвижений войск противник пытается ввести нас в заблуждение и скрыть сосредоточение своих сил. В результате наблюдения за другими перегруппировками эти обманные действия разгадываются нашей разведкой.

Например, позавчера: танковая бригада, находившаяся к юго-западу от Красноармейска под Кировоградом, была переведена на несколько километров к северу, в Старую Отраду, чтобы помешать 371-й пехотной дивизии высвободить силы для обороны на юге…

Генерал вызывает капитана Станческу для беседы, и тот вынужден прервать свой разговор с Виссе и Шерером.

В желтой ледяной вуали над холмами появляется луна. В ее свете ландшафт кажется застывшим от мороза, каждый тонкий стебелек замерзшим.

На востоке за линией фронта мертвая тишина.

На стене балки, словно гигантское чудовище, тень прикрытого замерзшим брезентом тягача.

Посреди дороги, широко расставив ноги и не переставая громко орать, похожий в своем лохматом полушубке на стоящего медведя румынский офицер подбадривает солдат, которые бегом разгружают прицеп с продовольствием.

— Это капитан Станческу?.. — спрашивает Виссе.

— Отличный парень — и как солдат, и как человек, держитесь его! — отвечает Шерер.

— Но его информация о противнике, не слишком ли она окрашена каким-то тенденциозным пессимизмом? Виссе не замечает иронической улыбки капитана.

— Я уверен, что она отражает реальную картину действий противника. Когда еще генерал Шведтлер руководил 4-м армейским корпусом, он часто посещал генерала Татарану, и не только из-за его хорошей кухни. Среди его сопровождающих был некий капитан Мёглих. Вам еще придется иметь с ним дело. Этот офицер абвера очень интересовался нашими сообщениями. Он сравнивал свои наблюдения с нашими, и получалось, что румыны лучше информированы об Иване, чем немцы со всей их воздушной разведкой и донесениями агентов.

И генерал Шведтлер не очень-то стеснялся в выражениях, однажды даже назвал господ из главного командования сухопутных войск подхалимами и безжалостно заклеймил их ошибки. Его откровенность и его смелые речи господа из главного командования, конечно, вынести не смогли.

Виссе не по себе оттого, что он должен выслушивать Шерера.

— Те, кто против Гитлера, все равно выполняют свой долг перед отечеством! Когда начинается пожар, его сперва тушат, а не ищут поджигателя! — отвечает он резко.

— А меня в один прекрасный день повесят, а не сменят, как генерала Шведтлера по причинам пошатнувшегося здоровья. Ведь я всего лишь какой-то капитан!

Свой 4-й армейский корпус ему пришлось передать генералу Енеке. Этот пришел с дипломатической службы, был военным атташе, аристократичный, гладкий, ему еще надо как-то огрубеть, чтобы достоверно изображать фронтового начальника. Ему вы подчинены как руководитель группы связи, господин обер-лейтенант Виссе!

Упоминание воинского звания и фамилии — это насмешливое предостережение, товарищеский совет больше шевелить собственными мозгами, а не предоставлять всю мыслительную работу другим.

— Потрясающее кабаре, этот наш «тысячелетний рейх»! Если эта лавочка обанкротится, значит, мы не на то делали ставку, и вся Германия со всеми пожитками, женами и детьми превратится в имущество несостоятельного должника и пойдет на распродажу. А мы?..

Ночное дежурство у коммутатора несет ефрейтор Тюннес.

Он вскакивает, когда возвращаются офицеры, рапортует и начинает болтать, не ожидая вопросов. Он спрашивает, как господину обер-лейтенанту здесь нравится, присмотрелся ли он уже; обещает, что они постараются сделать его жизнь здесь приятной, и просит капитана Шерера подтвердить, что ему здесь было хорошо.

Речь Тюннеса находится в невыигрышном соревновании с его мыслями. Невнятный, расплывчатый поток слов, надо внимательно вслушиваться, если хочешь что-то понять.

— Язык, как моя теща, взгляд, как у вяленой трески, и вообще он поросенок! — такую характеристику дает ему Шерер.

Он светловолосый, с какой-то потрясающей стрижкой, мягкое круглое лицо с большими светло-голубыми глазами. Тощий и ростом под два метра. Все на нем болтается. Его форма, словно ресторанное меню. От шапки и до сапог, стоптанных и нечищеных, чьи слишком короткие голенища отстают от его длинных ног, весь он мятый перемятый. Поэтому Шерер, вместо того чтобы называть Тюннеса «Голодной башней», именует его просто Кнаучем («Вмятина»).

Верный пес Харро устроился возле печурки, сделанной из кирпича и глины, на подстилке из степной травы, прикрытой старым одеялом. Свернувшись калачиком, он виляет хвостом, стучит им по полу. С тихим визгом приветствует Виссе и умоляюще смотрит на него.

Обер-лейтенант гладит его, пес доволен, трется мордой о сапоги Виссе и лижет ему руку.

Второй телефонист лежит на нарах и спокойно спит.

Это обер-ефрейтор Зелльнер, примерно тридцатилетний, густые темные волосы с аккуратным пробором, спокойное, строгое, красиво очерченное лицо. На переносице бороздка от очков. Он свежевыбрит и производит впечатление необыкновенного чистюли.

— Похоже, спокойный, симпатичный человек? — спрашивает Виссе у капитана.

— Он такой и есть! Форма на нем сидит как влитая, сапоги блестят. Всегда точно взвешивает свои слова. Дом его где-то в окрестностях Франкфурта. Он делает церковные витражи и ухаживает за дочерью весьма процветающего аптекаря. На мой взгляд, он какой-то тихий святой! Спокойной ночи! — Шерер ложится, койка под ним трещит, но он уже спит.

Здесь уютно при свете керосиновой лампы. Пол чисто выметен, соломенный тюфяк хорошо набит, простыни чистые и одеяло в пододеяльнике. Здесь можно выдержать. В восьмистах метрах от Наримана, вблизи от Волги.

Бункер даже хорошо проветрен. Время от времени Кнауч открывает дверь и впускает свежий ледяной ночной воздух, высовывает нос, глядя на залитое лунным светом небо. Есть что-то уютное даже в том, как он крутит ручку телефонного аппарата, спокойно принимает и передает ночные сообщения.

Виссе потягивается, он приятно устал и забывает мрачные предчувствия. «Как-нибудь обойдется. Здесь очень неплохо, уже в первый день. Сейчас бы как раз написать по письму матери и Гвен. Ах, простите, мои дорогие, завтра я сделаю это непременно». Его последняя мысль, прежде чем заснуть: он будет ожесточенно защищаться, если Иван действительно придет.

Таков солдат.

Они дали обер-лейтенанту выспаться. Щурясь, он лежит еще пять минут, пока окончательно не просыпается.

Кнауч с бешеным усердием подметает пол в бункере и ругает обер-ефрейтора Зелльнера, который перед открытой дверью точными, равномерными ударами рубит дрова. Капитан выливает грязную воду из таза для умывания, приносит свежую, ставит ее на печку.

На дворе уже совсем светло. Одним прыжком Виссе выпрыгивает из постели. Харро резвится вокруг него, пытается отнять у Кнауча метлу.

Обер-лейтенант выходит на улицу. Солнце, пробиваясь сквозь туман, растапливает снег, тонкий, как иней.

Настроение — словно в воскресное утро!

В восьми — десяти километрах отсюда фронт, и над ним тоже светлое небо и ничем не нарушаемая тишина. Не слышно ни выстрела. Может, все не так уж и страшно, может, и будет спокойная зима?

За завтраком все они сидят вокруг единственного стола, пьют горячий чай; на столе поджаренные ломтики хлеба, крошечные порции масла, джем и по два финика каждому.

Виссе обращается к Шереру:

— Туман рассеивается, видимость хорошая. Если бы Вы могли пару часов обойтись без меня, пока Вы еще здесь, господин капитан, то я хотел бы первым делом осмотреть наш участок фронта.

— К сожалению, ничего не выйдет! — У Шерера трудный день. Его руки не находят себе места, глаза блестят, как он ни старается держаться спокойнее. Он, похоже, не верит мирной обстановке и спешит скорее уехать.

Соберитесь, пожалуйста, Кремер уже пошел за машиной! Мы должны немедленно после завтрака явиться в немецкий штаб связи 4-го румынского армейского корпуса, чтобы я доложил там о Вас и чтобы Ваше назначение командиром нашей группы 118-й было подтверждено вышестоящей инстанцией. Потом Вы займетесь этой лавочкой, а я смогу смыться!

Ехать надо примерно сорок километров в Абганерово. Дорога идет на юг, вверх-вниз по холмам. На высотках время от времени попадается сгоревший или разбитый танк, с мертвым, нацеленным в воздух дулом орудия, словно война давно миновала.

Вокруг, на долгие километры, — ни души.

Исчезают холмы и расщелины; степь, окруженная высотками, лежит словно плоское дно сковородки, прорезанное идеально ровной железнодорожной линией Тингута — Сальск, вдоль которой они едут.

Ветер словно играет на арфе в проводах телеграфной линии связи, пролегающей вблизи от рельсов.

Под бесконечным, высоким, по-зимнему ясным, голубым небом степной поселок с низкими мазанками кажется кучкой крошечных, разбросанных кубиков, которые почти не видны на коричневой, в белых пятнах снега степной земле.

В осторожных выражениях подполковник Бишофф, начальник немецкого штаба связи с 4‑м румынским армейским корпусом, характеризует положение на фронте как неудовлетворительное и дает понять, что Виссе, возможно, будет очень трудно.

Он просит Шерера более тщательно ввести обер-лейтенанта в круг обязанностей группы связи 118-й и желает, чтобы были точно обозначены функции обер-лейтенанта.

— Самое главное — хорошие контакты с румынскими войсками. Каждый лейтенант 20-й дивизии должен знать Вас как представителя немецкого командования сухопутных войск. То, что Вы говорите, должно быть для них обязательным, как если бы исходило из кругов Главного командования.

Только так мы будем в состоянии следовать указаниям нашего высшего руководства и обеспечим наилучшее боевое использование не очень хорошо подготовленных и почти не имеющих боевого опыта румын!

Подполковник дает Виссе ордер на приобретение маркитантских товаров для штаба связи: водка, вино, шоколад, зажигалки, батарейки для карманных фонариков и порошок против вшей.

— Он Вас за пакетик вшивого порошка хочет купить и сделать зависимым!

Кремер, который забирает все это добро, разнюхал, что шоколад привезли и для дивизии. Виссе стрелой мчится к телефону, требует срочно отдел тыла, майора Балтатеску.

— Необходим грузовик, господин майор, и побыстрее. Надо действовать решительно, пока там еще что-то есть. — Виссе верит в этот главный принцип солдата.

— Что есть, то есть, — говорит он Шереру. — Если уж не противотанковые орудия, то хотя бы шоколад, он вкусный, вызывает запоры, и румыны меньше наделают в штаны, когда явятся русские танки.

Шерер кивает: именно так, от полных штанов никто не застрахован!

Чтобы не оказаться беспомощным перед лицом событий, которые, возможно, полностью выйдут из-под контроля, Виссе, еще неопытный, на своем новом месте, пытается на обратном пути выудить у капитана все ценное из его работы в штабе связи. Шерер рад помочь и настроен вполне по-товарищески, рассказывает ему обо всяких уловках и хитростях и признается в собственных ошибках.

Разложив на коленях карту, Виссе прослеживает путь, по которому они возвращаются, сравнивает реальный ландшафт с изображенным на карте, отмечает приметные точки, которые при наличии некоторой фантазии умудряется уловить среди этого однообразия.

Вместе с Шерером они поднимаются на небольшую, кеглеобразную высотку.

Видимость очень хорошая. Холм следует за холмом, все они одинаково покрыты снегом, сквозь который просматривается их подлинный бурый цвет, и сухими стеблями скудной степной травы. Словно покрытая горбами степь волнами спускается к востоку, где, становясь все более плоской, тонет в прозрачном, пробитом солнечными лучами степном тумане.

За высотой 124 виден только короткий поворот дороги, ведущей через Тундутово и оттуда вдоль железнодорожной линии в Ивановку, где плоской дугой проходят позиции 20-й румынской дивизии.

Шерер улыбается такому усердию Виссе и, протянув руку, показывает на местность:

— Там, в пятнадцати километрах западнее, находится Верхне-Царицынский, где расположен штаб 4-й танковой армии, а там, — капитан описывает рукой дугу, — тянутся к Дону румыны!

Настроение румынских офицеров во время обеда в дивизионном командном пункте напоминает тончайшее стекло, которое вот-вот лопнет.

Татарану откладывает в сторону салфетку и неотрывно смотрит на Виссе.

Он говорит, едва скрывая волнение, медленно, подчеркивая каждое слово, и майор Биндер переводит.

— Сегодня утром в наш саперный батальон перебежало большое количество русских!

По своему военному опыту обер-лейтенант знает, что это признак того, что ситуация становится очень опасной. Люди, у которых не выдерживают нервы, перебегают к противнику из страха перед ожидаемой битвой, чтобы спасти свою шкуру в плену.

Перебежчики сообщают, что завтра начинается большое русское наступление. Нам, румынам, противостоит полностью укомплектованная танковая бригада. Тяжелые танки зарылись в землю на крутом берегу Волги.

Хотя они очень плотно сконцентрированы, ни отдельные немецкие бомбардировщики, ни весьма скудный артиллерийский обстрел не нанесли им сколько-нибудь существенных потерь.

В советских ротах красноармейцам зачитали тайный приказ Сталина, что отныне непобедимая Красная Армия переходит в крупное наступление, чтобы изгнать фашистскую бестию на ее исходные позиции. Под Сталинградом решится участь немецких бандитов и их союзников-сообщников.

Так же, как в 1918 году белогвардейцы под началом Деникина, на стороне которых тогда сражались и немцы, были уничтожены славной революционной армией Героя Советского Союза маршала Буденного, так Сталин, в том же месте, в городе, носящем его имя, разгромит врага.

— Советы не скупятся на патетические призывы. Уже не в первый раз, господин генерал, германский вермахт выступает против превосходящих сил русских! — отвечает Виссе на взгляд генерала.

— Об этом не будем спорить. По поводу целей и объема ожидаемого наступления, а также его значения для фронта в целом я не хочу строить никаких догадок, ибо мне не хватает широты обзора, которой обладает главное командование сухопутных войск.

Генерал, широко расставленными руками обозначив широту пространства, сужает расстояние между собственными ладонями до маленького отрезка, словно желая зрительно показать ограниченность его мысли, подчеркнуть концентрацию его воли и ответственность лишь за порученный ему участок фронта.

— Я дивизионный генерал. Все, что я мог сделать, сделано. Мой передний край обороны наилучшим образом использует местность для защиты. Позиции хорошо подготовлены и теперь еще дополнительно укреплены.

Мои люди — при наших возможностях — очень хорошо подготовлены. Я требую железной дисциплины. Оружие и снаряжение, которыми мы располагаем, находятся в безупречном состоянии. Что касается потребностей моей дивизии в настоящий момент, то боеприпасов и продовольствия хватит на несколько дней боев.

— Наша 20-я дивизия — одна из лучших и боеспособных в румынской армии! — добавляет майор Биндер.

— В районе Бекетовки нам противостоит противник, силы которого превосходят наши по крайней мере в двадцать раз. Что касается вооружения, то его превосходство в цифрах и не выразишь. Он направит против нас мощнейшие силы, чтобы легче добиться прорыва, ибо считает румынские войска менее боеспособными, чем немецкие, а о нашей оснащенности он информирован так же хорошо, как и германское руководство!

Генерал широко улыбается, поднимается. Все встают.

— Я еще раз обращаюсь к ответственному за это немецкому армейскому командованию с настоятельным требованием немедленно ввести в действие танки и противотанковую технику для усиления нашего участка фронта.

Если мои солдаты будут знать, что за их спиной имеется противотанковое оружие, они дадут русским танкам пройти по себе, и я сохраню свой отрезок фронта даже против превосходящих сил русских.

Но если мои солдаты поймут, что безоружны против танков, то среди них начнется паника, и фронт быстро развалится.

Необходима поддержка тяжелой артиллерией. Бомбардировщики и штурмовая авиация необходимы прежде всего в местах скопления русской артиллерии, чтобы предотвратить ее ураганный огонь.

Какую моральную поддержку нашим войскам окажут бомбардировщики и штурмовая авиация, вам, как испытанным фронтовикам, можно не говорить.

Поэтому я прошу вас, господа, — генерал обращается и к Виссе, и к Шереру, — в последний час передать мое обращение вашему командованию. Добейтесь хоть каких-то результатов, пока не поздно!

Виссе вопросительно смотрит на Шерера. Капитан отрицательно качает головой и обращается к генералу:

— Не позволит ли мне господин генерал уже сейчас доложить о моем отбытии и попрощаться? Он вскакивает и щелкает каблуками.

В бункере телефонной связи Виссе встречает капитана Шерера, укладывающего свой чемодан в состоянии глубокого ожесточения.

— Мы прекрасно понимали друг друга с генералом Татарану, и вдруг такое прощание? Был не очень сердечен, правда? При этом я даже не могу на него обижаться. В таком положении… Все может начаться в любой момент! И что же предпринимается? Вместо того, чтобы, как в других штабах связи, иметь двух офицеров: того, кто уже вработался, набрал опыта и с трудом завоевал доверие, сменяют новичком. Это не упрек вам, господин Виссе, и не комплимент мне! Я рад, что могу уехать отсюда! Я имею в виду другое: насколько это типично для тех, кто так бездумно и безответственно действует наверху. Может, они специально сейчас ставят на это место человека, который не имеет ни малейшего представления о том, какая идет игра, чтобы у них был козел отпущения, если все пойдет кувырком?! — Шерер ободряюще кивает обер-лейтенанту. — Я совершенно ничего не имею против вас. Наоборот! Я уверен, что вы, несмотря ни на что, справитесь и не станете овечкой, отданной на заклание! Скорее всего, вы даже будете действовать лучше, энергичнее, принимать решения и осуществлять их, не слишком долго раздумывая.

Он внимательно смотрит на Виссе. «Чертовски хорошо выглядит и совсем еще мальчик. Наверняка его высокий звонкий голос прерывается, когда он выкрикивает команды. Эти молодые ребята иногда чувствуют, что более старшие по возрасту подчиненные не принимают их всерьез, и истерически пытаются самоутвердиться, чтобы все чувствовали и выполняли их волю. Они как молодые петухи».

Шерер поднимается.

— Битва нуждается в герое, который становится знаменем, фанфарой, в юноше, который умирает со словами «Хайль Гитлер!» — Шерер пожимает плечами. Звучит смешно, но это так!

Не забудьте, что отныне вы должны перед румынами называть русских только большевиками — ненависть задушит их страх!

— Господин капитан, могу я еще попросить вас представить меня в 4-м армейском корпусе, чтобы я мог доложить только что полученную информацию?

Связь удается наладить за пять минут. Пронзительный звонок. Шерер не спеша поднимает трубку. Виссе слышит голос телефониста на другом конце провода.

— Соединяю с господином генералом! В трубке шум, помехи. Шерер прикрывает трубку левой рукой.

— Похоже, они уже сами знают, что происходит, раз генерал Енеке сам подходит к аппарату, чтобы поговорить со мной!

Шерер внутренне собран, он в напряжении.

— Здесь немецкий штаб связи 118-й, капитан Шерер. Честь имею доложить, господин генерал!

Виссе подходит к капитану, готовый после того, как Шерер доложит о нем, взять трубку и передать свой первый рапорт в качестве начальника штаба связи.

Шерер словно не замечает Виссе, он взволнован, плотнее обхватывает рукой трубку, не собираясь ее отдавать.

— Примерно полчаса назад, господин генерал, нами было перехвачено сообщение о том, что завтра в шесть часов по московскому времени русские переходят в крупное наступление. Уже сегодня большое количество перебежчиков также подтверждают нашу информацию.

Он смотрит на Виссе, который отошел чуть в сторону, и поспешно представляет обер-лейтенанта.

— Разрешите, господин генерал, представить моего преемника. Он уже сегодня днем взял на себя командование штабом связи!

Шерер несколько отдаляет от уха трубку, в которой что-то недовольно бормочет генеральский голос. Капитан стоит навытяжку.

— Слушаюсь, господин генерал, так точно, позвольте мне доложить о своем убытии, господин генерал, покорнейше благодарю, господин генерал! — выкрикивает он в трубку и передает ее Виссе.

Звучный голос генерала приятно любезен. Несколькими точно сформулированными фразами, дружелюбно и изысканно, он указывает Виссе на его ответственность, которую он несет в своем новом качестве.

В генерале и сейчас еще чувствуется дипломат и многолетний военный атташе. Он как бы заставляет маленького обер-лейтенанта вырасти в собственных глазах, почувствовать собственную значимость, свои полномочия, и в то же время дает ему понять, что этим он обязан генералу, который почтил его своим доверием, и Виссе теперь обязан особым усердием и послушанием ответить на это.

«Значит, вот как покупают людей», — Виссе на всякий случай намерен запомнить этот урок, — пригодится, когда сам станет генералом.

— Я сознаю ответственность, которую несу как начальник штаба связи, господин генерал, и надеюсь, что выполню поставленные передо мной задачи к полному удовлетворению моего начальства!

Генерал, вспомнив, что должен казаться огрубевшим в боях воином, что-то довольно хрюкает в трубку.

Немедленно переходя в наступление, звончайшим фанфарным голосом Виссе заявляет:

— Разрешите мне, господин генерал, в качестве первого мероприятия на новом посту изложить следующую просьбу: 20-я румынская дивизия не располагает противотанковыми орудиями, которые можно было бы действенно использовать против Т-34.

Французские орудия, имеющиеся в артиллерийском полку, также бесполезны против брони русских боевых машин, так как у нас для них нет снарядов. Южнее долины реки Червленой находится узкий минный пояс, который при ожидаемом тяжелом артиллерийском обстреле взлетит на воздух и, тем самым, также не будет защитой от танков.

Подготовка румынских солдат к борьбе против танков чрезвычайно слаба. Необходимо первым делом послать людей на специальные курсы в саперную школу в Калач!

«Подумать только, что генерал так долго и терпеливо выслушивает все это, хотя и сам давно знает!» — удивляется Шерер.

— Я изучал донесения отдела разведки румынского дивизионного штаба и убежден, что давно ожидаемое наступление действительно начнется завтра в шесть утра!

Шерер только качает головой.

— Поэтому генерал Татарану еще раз настоятельно обращается в армейский корпус с просьбой о своевременной доставке танков и тяжелых зенитных орудий. Генерал Татарану считает чрезвычайно важным для морального состояния войск, чтобы еще сегодня ночью в тылу его фронта в позиции готовности находились самоходно-артиллерийские установки или танки…

— И больше ничего, даже бомбардировщиков или штурмовиков ему не надо? — недовольно прерывает генерал.

Он еще доступен, но уже говорит гораздо холоднее, наставительно, хотя по-прежнему заманивает доверием.

— 4-й армейский корпус, — генерал даже не употребляет зашифрованных названий, — наилучшим образом осведомлен и информирован как о положении в целом, так и о положении отдельных полков. Поверьте мне, мы знаем, что происходит! — это он говорит лично Виссе. И потом переходит на более патетическую интонацию: — Сообщите господину генералу Татарану, что он, когда все начнется, сможет… рассчитывать… на нашу поддержку! — генерал прерывает разговор, говорит с кем-то, стоящим рядом с ним, и снова обращается к Виссе:

— Я высвобожу дивизион зенитных пушек и дивизион самоходно-артиллерийских установок и пошлю к вам!

Поддерживайте через вышестоящий штаб связи теснейший контакт с нами. Только в самых чрезвычайных случаях или если штаб связи недостижим или не функционирует, можете непосредственно обращаться в армейский корпус!

Обо всех событиях тактического характера в ходе ожидающихся событий вы должны регулярно докладывать! О наших мероприятиях безотлагательно информируйте румынское руководство, следите за тем, чтобы сохранялась авторитетность наших указаний. Полковник фон Бредов рекомендовал мне вас как способного и надежного офицера. Я ожидаю, что обо всем, что вам станет известно, вы будете подробно и точно информировать меня!

— Слушаюсь, господин генерал!

Виссе не успевает усердно заверить генерала, что приложит все усилия, как тот уже положил трубку.

Виссе вопросительно глядит на Шерера. Тот кивает успокаивающе, одобрительно, но с некоторым налетом насмешки.

— Посмел бы я так краснобайствовать, меня бы турнули отсюда уже на следующий день. Ну, вы еще будете иметь случай убедиться, как заносчива и самодовольна эта клика. Мне жаль, что вам придется пережить разочарование и ничего не удастся добиться. Просто сейчас у них от страха штаны полны, вот им и нужны люди, готовые действовать и чего-то добиваться. Но потом, когда они снова будут на коне, плевать им на вас! Потому-то я лучше отправлюсь опять на фронт и буду там говорить то, что хочу. Там уж мне никто не будет грозить переводом в боевые части, если я и так сижу в самом дерьме! Жаль, что было мало времени лучше ввести вас в курс ваших обязанностей!

Капитан ставит свой чемодан возле двери. Виссе помогает ему надеть тяжелое серое кожаное пальто на меху.

— Я позволил себе вызвать Кремера с машиной на четырнадцать часов.

— Конечно, само собой разумеется, господин капитан!

— Ах, да ладно, мне здесь делать больше нечего. Пошлю вам открытку из Верхне-Царицынского. Уж как-нибудь найду, на чем добраться до места. Если позволите, быстро дам вам еще один совет. Вы хотели еще сегодня осмотреть фронт? Слишком поздно. Через час стемнеет. К тому же, я думаю, здесь вы сейчас нужнее, потому что здесь всякое будет происходить, если завтра утром действительно начнется заваруха.

Капитан еще раз снимает фуражку, наклоняется, уже готовый ехать, над картой на столе, показывает на точку очерченного южнее долины Червленой фронта.

— Вот здесь 90-й полк полковника Попеску, наше самое слабое место. А здесь, севернее Червленой, полк полковника Мангезиуса, это самый лучший. Мангезиус из фольксдойче, помещик. Лучший офицер дивизии, даже по нашим меркам отличный. Солдаты его любят, что у румынских офицеров бывает редко. Отличается редкой удалью, выправкой.

Здесь русские легко не пройдут хотя бы потому, что севернее с Мангезиусом соседствует 297-я пехотная дивизия. Мы с лета работаем с ней вместе. Это одна из лучших и мощных немецких дивизий. Они там уже привыкли играть для нас роль пожарных.

Не откладывая свяжитесь с генералом Пфеффером. Он второй по старшинству командир немецкой дивизии в армии, но отличный парень, солдат без всякого высокомерия, участвовал еще в добровольческом корпусе.

Южнее с Попеску соседствует майор Мораро со своим саперным батальоном. Выглядит, как разбойнике Абруццких гор, отчаянный малый. Людей держит в состоянии подъема. Батальон так хорошо подготовил свои позиции, что выдержит и самый тяжелый огневой натиск. Мораро единственный командир части, который постоянно находится на передовой, там и живет. За Попеску находятся два подразделения артиллерийского полка.

Первое подразделение — тяжелое, хотя не имеет ни одного тяжелого орудия, только французские пушки. Несмотря на это, румынскую артиллерию признают и немцы, в боях она хорошо себя показала.

Виссе хочет, чтобы все, кто работает в штабе связи, выстроились проводить своего отъезжающего шефа. Шерер отказывается.

— Никаких церемоний, пожалуйста! Они бы и сами сообразили, если бы горячо меня любили. Я их всех приветствую, прошу меня извинить, часто вел себя с ними отвратительно. Вообще-то я не такой уж плохой, когда нервы в нормальном состоянии. В том числе с Безе. Вот кто вздохнет с облегчением.

Виссе стоит с капитаном перед бункером без шинели. Дует холодный ветер, мороз — 10 градусов ниже нуля. Шерер нервничает. Все уже сказано; последнее ожидание, которое ничего не дает, самое мучительное.

Автомобиль появляется из бокового ответвления балки. Когда раздается скрип тормозов, оба офицера пожимают друг другу руки. Шерер как-то робко спрашивает:

— Вы из Вены?

— Да!

— Я из Магдебурга! Конечно, женат, даже счастлив, двое сорванцов!

Вот и все, короткий личный, человеческий контакт. Шерер смотрит на Виссе, улыбается, стремительно влезает в машину. Недолгое прощальное помахивание рукой. Шерер торопит водителя, машина быстро отъезжает в западном направлении и исчезает за ближайшим холмом.

Звонит майор Биндер и вызывает Виссе на назначенное на восемнадцать часов совещание, в котором приказано участвовать всем командирам полков и других подразделений. Звонят полевые телефоны, не прекращаются сообщения: «Передаю для Фуре Катценштет»! — таково законспирированное название штаба связи.

Друг перед другом, они знают, что происходит — и молчат. Виссе наглядно представляет себе грядущее наступление. Мертвая тишина после артиллерийского обстрела, затем появление русских танков, землисто-бурых красноармейцев — сама смерть, страшная и многотысячная, спускающаяся с холмов на позиции румын; в горле возникает удушающее чувство страха. Он сотни раз участвовал в этом, испытывал это, и чудо, что он еще живой.

О чем могут думать майор и генерал?

Татарану явно испытывает сильные боли в парализованном суставе, лицо его исказилось от страданий, демонстрируемое для окружающих спокойствие стоит ему большого самообладания.

— Надеюсь, танки и зенитные орудия прибудут вовремя? — прерывает генерал тяжкую тишину. Видно, что ему хотелось бы остаться одному.

— Позвольте мне откланяться, господин генерал? Сегодня ночью я, по-видимому, не сомкну глаз и буду в любой момент в распоряжении господина генерала.

Генерал благодарно кивает и протягивает Виссе вялую руку, без рукопожатия.

Сухой снег скрипит под сапогами. Стоит такая темень, что Виссе какое-то время блуждает, прежде чем находит дверь бункера немецкого штаба связи. Обер-лейтенант подходит к печке, держит над ней окоченевшие пальцы, пытается собраться с мыслями и принять первые решения.

Люди с ожиданием смотрят на него, у них вытянутые лица, они ждут, что он даст указания и придаст им уверенности.

Зато Безе в своей родной стихии. В полном военном обмундировании, сидя в освещенном керосиновой лампой бункере, среди ночи, он повесил на шею бинокль.

Виссе не удается остаться серьезным, и его люди тоже смеются, когда он спрашивает:

— Вы никак собрались в разведку? Кремер беззастенчиво ухмыляется. Безе сохраняет серьезность.

— Было бы не так уж и плохо. Я бы сразу же пошел посмотреть, что там делается у Ивана!

— До какого места вы довезли господина капитана Шерера? — спрашивает Виссе водителя.

— До Верхне-Царицынского. Но там ему не удалось найти машину. Я хотел было его быстренько подбросить до Калача. Но по дороге он пересел на грузовик и отослал меня. Господин капитан просил передать еще раз, что желает господину обер-лейтенанту ни пуха, ни пера и всему штабу связи тоже, включая господина зондерфюрера Безе!

— Премного благодарен! — бурчит Безе.

— Все ли подготовлено к перемещению или к возможной обороне немецкого штаба связи? — спрашивает Виссе.

Не прося о помощи, Безе с трудом вытаскивает из-под койки ящик, наполненный ручными гранатами и винтовочными патронами. Сверху лежит автомат и две сумки с магазинами для него.

— Славненькое спальное место, гранаты под задницей! — Не говоря ни слова, Безе протягивает автомат обер-лейтенанту, который вешает его над своей постелью на крючок рядом с каской.

— Каски снять, оружие тоже, — командует он, и люди облегченно вздыхают. — Передвижные радио- и телефонная станции в порядке, «опель» и вездеход заправлены, готовы к отъезду?

Водители могут, если их оружие, походная выкладка и неприкосновенный запас при них, идти. Валяйте, красавцы! — приказывает он Кремеру и Кнаучу, который тоже является водителем.

Можете лечь до четырех утра, выспитесь как следует. Вам очень скоро придется крепко повкалывать!

Оба радиста должны держать в полной готовности свои аппараты; они могут спать до 24 часов, а потом сменят телефонистов. Ефрейтор, ведающий канцелярией, должен подготовить все документы, донесения, дневник и прежде всего секретные материалы для уничтожения в самом крайнем случае!

— Я уже распорядился, господин обер-лейтенант! — усердствует Безе. — Кроме того, я приказал погрузить продовольствие, весь личный багаж, все снаряжение, в общем, весь хлам на грузовик. Так что, если понадобится, мы можем через пять минут смываться!

Теперь Виссе благодарен Безе за то, что тот избавил его от мелочей, и он может полностью посвятить себя основной задаче.

Безе потеет, жутко ругается по-тирольски, рассказывает грязные анекдоты, он вошел в раж и непрерывно заставляет людей что-то делать, чтобы у них не было времени раздумывать и предаваться ненужным мыслям.

Виссе снова внимательно изучает карту, запоминает каждую дорогу, каждый ручей, самый маленький поселок в радиусе тридцати километров.

И тут начинают без умолку трещать оба телефонных аппарата. Телефонист не успевает записывать приказы и сообщения. Он повторяет вслух то, что слышит, и Виссе помогает ему стенографировать донесения.

Позже Виссе на короткое время ложится: хочет заставить себя поспать часа два.

Его тело ноет, словно разбитое, но мозг работает вовсю и нервы так напряжены, что ему не уснуть. То, что он хочет спать и не может, вызывает у него ожесточение и еще больше действует на нервы. Каждые четверть часа, когда он наконец чувствует, что засыпает, заявляет о себе мочевой пузырь, и Виссе в бешенстве выбегает из бункера в ледяную ночь.

А с двадцати трех часов все попытки стали тщетны. Через час он уже не знает, кто звонил, и кто о чем его просил: о самоходно-артиллерийской установке или о тяжелом бомбардировщике. Словно он, по крайней мере, командующий группой войск — от него требуют все! Генерал Пфеффер, командир 297-й пехотной дивизии, тоже берется за телефонную трубку:

— Скажите, у вас там Иван уже как-нибудь проявился? У меня пока ничего не происходит! Разве что несколько пулеметов устроили трескотню, а в остальном у Ивана тишина.

— У нас кое-что происходит, господин генерал! Я тут спарил один аппарат с теми, что стоят в штабном бункере, и поэтому одновременно с ними слышу, что передают полки и более мелкие подразделения.

— И что же вы слышите, господин Виссе, вас ведь так зовут?

— Так точно, господин генерал. С участка саперного батальона докладывает майор Мораро!..

— Старый разбойник!

— Так точно, господин генерал! Он докладывает, что русские проводят свои подготовительные работы к наступлению без всяких мер предосторожности!

— Похоже, Иван лучше знает, что происходит у нас, чем мы сами!

— Так точно, господин генерал! Майор передает, что перед его позициями воздух наполнен гулом моторов тягачей и лязганьем танковых гусениц!..

— Черт побери, очень поэтично!

— В передних траншеях даже отчетливо слышны крики команд, отдаваемых комиссарами и офицерами!

— От оранья толку мало, это мы знаем по себе!

— За высотками русские едут с дальним светом фар. Отдельные моторизованные части проезжают так близко от наших позиций, что светом своих прожекторов освещают наши окопы!

— Потрясающе! Наверное, у некоторых господ, которые поближе к переднему краю, уже штаны полны от страха!

— Перед нашим артиллерийским полком у русских все выглядит, как на долгой стройке, где работают по аккордной системе. Все беспрепятственно разъезжают и бегают взад-вперед, офицеры орут что есть мочи, подъезжают «Катюши», и ночь светла от прожекторов!

— И вы можете спокойно там сидеть и все это наблюдать?

— Я сам артиллерист, господин генерал, и знаю, что продолжающиеся огневые налеты сконцентрированных сил артиллерии разбивают такие исходные позиции или, по крайней мере, сильно ослабляют!

— Почему же вы, черт возьми, не передадите им по радио?

— Три дивизиона нашей артиллерии очень удалены друг от друга. У нас только легкие орудия и к тому же так мало боеприпасов, что мы должны экономить их для атаки.

— Да, печально все это выглядит — смотреть, как противник совершенно спокойно точит нож, чтобы перерезать нам глотку! А что же наши славные люфтваффе!

— Предсказан туман.

— Черт побери, сейчас-то вполне ясная видимость!

— Отдельные самолеты находятся в воздухе, господин генерал!

— Да, несколько старых «Мельниц» там барахтаются и каждые полчаса сносят по яичку. Несколько дней назад они не прекращая бомбили Сталинград, в седьмой раз переворачивая там каждый булыжник, а теперь, когда они необходимы здесь… Тошнит от всего этого. Да, так спасибо вам, и спокойной ночи. Люблю ночью немножко поболтать, когда бессонница одолевает!

— Господин генерал, господин генерал! — кричит Виссе в трубку.

— Да, в чем дело, молодой человек?

— Могу ли я еще раз попросить господина генерала, если потребует положение…

— Помочь вам и сыграть роль пожарных. Сделаю, мой мальчик, будь спокоен, пусть Иван почувствует, что старый перец[4] — еще острая приправа! Спокойной ночи, и с Богом!

— Господин обер-лейтенант!

— Что случилось? — бурчит Виссе. Он только что чуть было не уснул.

— Если вы еще не спите, господин обер-лейтенант, господин генерал просит вас пожаловать в штабной бункер.

— Скажите, что я тотчас буду!

У телефона дежурит Зелльнер. Он рисует человечков, домики и голых женщин в блокноте для донесений, который быстро прячет от Виссе.

— Все важные звонки переводите для меня на штабной бункер!

— Слушаюсь, господин обер-лейтенант.

Кодряну и Станческу работают с большим напряжением.

Генерал лежит на покрытой грубошерстным одеялом походной койке и курит.

Когда входит Виссе, он поднимает голову: под глазами залегли глубокие тени. Постанывая, он выпрямляется и опирается тяжелым туловищем о стол. Он говорит с обер-лейтенантом по-румынски, хотя знает, что тот не владеет языком, и, кажется, недоволен тем, что его не понимают.

Генерал симпатизирует молодому обер-лейтенанту, хотя в голосе его звучат раскаты грома. Он слегка приподнимает парализованную правую кисть, сдержанно стонет.

Гневно подавляет он жалкую слабость тела. Несломленный дух, бушующий в дряхлой оболочке.

Заметно стараясь смягчить речь генерала и как бы отстраниться от нее, майор переводит:

— Господин генерал хочет узнать, господин Виссе, известно ли Вам, что некоторые господа, среди них высшие немецкие офицеры, изволят называть своих румынских союзников свинарями или свинопасами?

Обер-лейтенант поражен, но очень быстро справляется со своей растерянностью.

— Передайте, пожалуйста, господину генералу, что мне об этом ничего не известно, — тоном суровой отповеди готов ответить Виссе. Татарану опережает его, говорит по-немецки.

— Офицеры моей дивизии за спиной подвергались подобным оскорблениям со стороны немецких союзников. У меня есть свидетели! — отрезает он Виссе путь к любым оправданиям или возражениям.

Они словно решили помериться силами. Элегантная форма генерала измята и испачкана сигаретным пеплом. Сочувствие, которое сдавливает Виссе горло, душит любые возражения.

— Вы разрешите, господин генерал? — Виссе берет свой платок и счищает пепел с мундира на груди генерала. «Черт возьми, что я делаю, — соображает он слишком поздно. — Я как офицер потерял лицо».

Прошу вас меня извинить, господин генерал! — заикаясь произносит он.

Генерал улыбается.

— Благодарю вас! — он вытирает рот, поправляет свой мундир, выпрямляется, подбирается и кивает Виссе.

Не показной надменностью, а именно этой маленькой неловкостью совсем молодого человека, в которой проявились признание и почтение к более старшему по возрасту человеку и более высокому по званию офицеру, Виссе завоевал уважение, симпатию и доверие генерала и, совершенно очевидно, присутствующих румынских офицеров.

— Ни дивизион самоходных артиллерийских орудий, ни зенитный еще не прибыли! — снова переводит майор Биндер.

— Я еще раз обращусь с запросом, господин генерал!

— Да что уж там! Они давно должны были быть здесь! — Генерал смотрит на карманные часы Кодряну, которые лежат на столе и громко тикают. — Уже четыре часа сорок семь минут! — Татарану опускает голову, чтобы сосредоточиться, прежде чем он вновь посмотрит на них и начнется разнос.

Я нахожу, что настало время ясно осознать, что произойдет, ибо пока ничего не происходит, и принять некоторые решения! — при этом он смотрит на Виссе.

Я друг и почитатель Германии! Мы уже привыкли видеть, как германский вермахт на Востоке наносит превосходящим силам противника неожиданные, молниеносные удары и добивается блестящих побед. Вязьма, Брянск и весной Харьков — это были великолепные битвы на уничтожение противника.

Хотя Советы для своего наступления в районе Сталинграда собрали восемь армий, немецкое командование сухопутных войск все же выставило четыре армии — две румынские и две немецкие элитные армии: 4-ю танковую и 6-ю.

Итак, отнюдь не такое уж пугающее соотношение сил, особенно если учесть, что генерал-фельдмаршал фон Манштейн в Керчи со своими шестью немецкими и румынскими дивизиями не только сумел укрепить свои позиции против двадцати русских, но и при троекратно превосходящих силах противника сумел развить наступление и завоевать полуостров.

Он также умел правильно и успешно использовать румын.

Теперь о нашем положении здесь, господин обер-лейтенант! Через два часа с четвертью в наступление против нас пойдут восемь русских армий. В Сталинграде им противостоит 6-я армия генерал-полковника Паулюса. Правый фланг — это мы.

Я спрашиваю себя, что происходит?

Абсолютно всем, в том числе и верховному командованию сухопутных войск, детально известно, что враг намерен прорваться севернее и южнее Сталинграда. Немецкие и румынские силы между Доном и Волгой под угрозой окружения! Что же предпринимается против этого?

Главное командование сухопутных войск, генерал-полковник Вейхс, верховный главнокомандующий группы сухопутных войск, и генерал-полковник Паулюс как командующий угрожаемой 6-й армии, несомненно, понимают всю значимость вражеского замысла и, наверняка, разработали соответствующие планы отражения натиска противника и конкретные мероприятия.

В Сталинграде и под ним сосредоточены самые мощные силы 6-й армии. Одних только пехотных дивизий — восемь.

Масса мобильных механизированных частей, моторизованные, танковые, самоходно-артиллерийские, зенитные, дивизионы шестиствольных минометов сметающей мощи и, кроме того, дополнительно двенадцать или тринадцать артиллерийских дивизионов всех калибров из резерва сухопутных войск.

Так как 62-я русская армия, находящаяся в сфере действия этого мощного кулака, понесла тяжелые потери и не может активно атаковать, то наступления против ядра 6-й армии опасаться не приходится.

4-й армейский корпус 4-й танковой армии, которому мы подчинены и тактически, составляет более слабый правый фланг 61-й армии.

Наилучшим решением в плане обороны было бы: усилить частями, бездействующими в Сталинграде, южный фланг, где мы стоим.

Одной трети этой огневой мощи за нашей спиной хватило бы, чтобы остановить любую попытку русского прорыва и сорвать наступление противника уже на исходных позициях.

Меры такого рода уже давно должны были дать о себе знать, и силы для нашего укрепления и поддержки давно должны были быть на месте, раз уж командование не удосужилось предотвратить или, по крайней мере, помешать сосредоточению противника прямо перед нашими позициями.

Я всего лишь дивизионный генерал. Однако, поскольку я со своими частями нахожусь на самом уязвимом месте южного фланга, было бы уместно ознакомить меня хотя бы с той частью оборонительного плана, который касается моего участка. Этого не произошло! Меня заставляют разгадывать загадки и выполнять приказы, смысл которых для меня непостижим.

До этого часа я еще надеялся на то, что главное командование сухопутных войск считает силы 6-й армии достаточно мощными, чтобы использовать их для наступления и планирует неожиданный удар против русских, который вплоть до своего осуществления должен оставаться секретным, чтобы воспользоваться преимуществами внезапности. Дать врагу подойти, прорваться, затем отрезать его от связей с тылом, окружить и уничтожить. Но ведь и подготовка к такому ходу дел должна была бы уже обозначиться!

Что же происходит на деле? Ничего! Ничего, говорю я Вам, мой господин, ничего не происходит!

Почему я придаю такое большое значение своей дивизии? — Генерал насмешливо смотрит на Виссе и отодвигает в сторону стоящего перед картой Кодряну.

Немецкие силы на южном фланге все лето продвигались к Сталинграду вдоль железнодорожной линии Сальск — Тингута и через широкую долину Червленой.

И при диаметрально противоположных обстоятельствах этот путь вполне пригоден для противника, чтобы попасть на Дон и к важнейшей переправе через реку под Калачом. Какие-то попытки найти обходные пути, особенно сейчас, по зимнему бездорожью, обречены на провал.

Направление удара противника, таким образом, определено и известно. А знаете ли вы, какими силами пытаются блокировать движение русских по этому пути? Да всего лишь одной моей дивизией!

Одной слабой дивизии столь мало уважаемых румын поручается на участке фронта шириной девятнадцать километров выдержать натиск почти двадцатикратно превосходящей мощи противника и остановить прорыв, по крайней мере, одной русской армии и многочисленных танковых соединений.

Мне обещают поддержку самоходно-артиллерийскими установками и зенитными дивизионами, — а их нет и в помине.

В Сталинграде сотни артиллерийских стволов стоят без дела, а со мной обходятся так: русским дают совершенно спокойно развернуть свои орудия, которые через два часа накроют нас такой огневой мощью, что от моей дивизии, возможно, мало что останется к тому моменту, когда враг явится со своими танками.

Наши соседи на юге — 1-я румынская пехотная дивизия — растянута так, что она не могла выстроить сплошной линии обороны и держит свой участок фронта отдельными укрепленными пунктами.

Это непостижимо! Наверху знают опасность для всего южного фронта и знают, что враг будет прорываться здесь, у меня! И что же предпринимается в ответ? Ничего!

Может быть, в последний момент будут по тревоге подняты части в Сталинграде и приведены сюда, чтобы избежать худшего? Ничего подобного!

Дивизионный генерал в эпицентре грядущей катастрофы остается один и должен отчаянно и без всякого результата просить хотя бы противотанковые средства.

Молодому обер-лейтенанту, которого мне прислали вчера, поручают выклянчить хоть какую-то помощь и вместе со мной искать выхода из положения.

Главное командование сухопутных войск не осуществило никаких ощутимых оборонных мероприятий! Я вообще не вижу, чтобы группа войск что-либо предпринимала. 6-я армия сидит на своих пушках.

Хорошо, нами решили пожертвовать. Но ведь они обрубают сук, на котором сидят.

Я не знаю, что планирует главное командование сухопутных войск, не знаю также, какова степень свободы действий группы войск и армии. Но не может же быть, чтобы они не обладали достаточными полномочиями, чтобы при надвигающейся опасности самим организовать все необходимые оборонные мероприятия!

Я также не могу себе представить, что между 4-й танковой армией, которой мы подчинены, и 6-й армией, которая обладает достаточными силами, вместо взаимодействия существуют такие разногласия, что в результате мы не можем получить от 6-й армии никакой поддержки?

Я знаю только одно, что наступит неслыханная катастрофа, если ничего не будет предпринято.

Хоть что-то должно быть сделано! — Генерал смотрит Виссе прямо в глаза.

Это все! Я очень хотел бы ошибиться! Вы тоже должны знать, что вас ждет тут вместе с нами и каково ваше положение! Я сделаю все, что в моих силах!

— Разрешите мне, господин генерал, помогать вам?

— Благодарю вас, господин обер-лейтенант! Идите и поспите спокойно хоть немного! — Он протягивает руку и кивает ему.

Виссе словно оглушен. «Спокойно поспать? Хорошо генералу говорить. Тут впору волосы рвать на себе от отчаяния.

Не может быть, чтобы командующие сидели сложа руки и ждали приказов фюрера, не имея мужества действовать по собственной инициативе, потому что фюреру может не понравиться то, что они делают. Неужели они ничего не предпринимают только из-за своего трусливого, рабского, слепого подчинения, лишь бы не нести ответственности? Тогда мне вообще не нужны никакие генералы! Передавать указания сверху — для этого достаточно телефонистов, даже они способны на большее, когда грозит опасность.

Главное командование сухопутных войск не трогает 6-ю армию, не понимая, что инициатива действия переходит к противнику. Всюду царят страх и неуверенность.

Столь достославный германский генеральный штаб проявляет полную несостоятельность, не предпринимает ничего, даже ничего неправильного, как рекомендуют в Пруссии каждому солдату: лучше сделать что-то не так, чем не сделать ничего!

Нас обыграли!»

Телефон звонит непрерывно. Виссе уже знает наизусть все тревожные призывы о помощи.

Еще остается время передать всем командирам полученный только что приказ из корпуса: «Части должны оставаться на своих позициях. Прорывающиеся танки не оправдывают предположения, что враг достиг успеха. Следующая за танками русская пехота должна быть отбита всей имеющейся огневой мощью.

Временно окруженные силы должны держаться. Осада с них будет снята!..»

Безе снова хватил водки — водочный дух так овевает Виссе, что ему становится тошно. Однако зондерфюрер не пьян, он только сверхактивен.

— Плевал я на Ивана! — заявляет он. — Шесть часов по московскому времени — это семь часов одна минута, господин обер-лейтенант!

Обладая такими познаниями, он чувствует себя особенно важным.

— К среднеевропейскому времени прибавляется час и одна минута, — он хочет еще объяснить, почему это так.

Виссе ставит свои часы на московское время. Без десяти шесть. После бесчисленных, взбешенных, отчаянных и панических вопросов по телефону Виссе еще успевает передать, что пока ни одной зенитной, ни одной самоходно-артиллерийской установки на командный пункт дивизии, куда им было положено явиться, не прибыло.

— А Вы действительно поверили, что они придут? — Безе смеется блеющим смехом.

— Значит, нас оставляют на произвол судьбы?

Зондерфюрер стоит посреди бункера, показывает на оконные стекла, которые нестерпимо дребезжат, и молча смотрит на обер-лейтенанта. Оба понимают, что происходит. На улице стоит такой грохот, что он тупыми волнами ударяется о стены бункера. Бурление и клокотание, словно на печи стоит котел с кипящей водой. Дикое шипение, словно поднимающееся из клапанов сотен паровых машин под бешеным давлением, все нарастает, превращаясь в заполняющий все пространство мощный, устрашающий свист.

От напряженного ожидания Безе замер, как обломок камня. Свист и пыхтение все нарастают и, дойдя до кульминации, на долю секунды обрываются. Теперь начнется. Безе весь сжимается, ожидая невообразимого, все сметающего удара, который должен последовать.

Даже Виссе, не раз бывавший в опаснейших ситуациях, опытный артиллерист, съеживается. Ничего похожего ему не приходилось испытывать. Выпущенные в ту же секунду сотни снарядов разных калибров с воем летят по заданной траектории к цели. С закрытыми глазами Виссе видит перед собой гигантскую цепь наземных разрывов — бешеный удар грома, от которого теряешь сознание.

Кровь застывает в жилах, и сердце останавливается.

Разрушающая мощь и все сметающая сила этого огневого удара превосходят возможности человеческого сознания; земля разрывается в клочья. Разрушение кажется неизмеримым, и человек ощущает себя крошечной песчинкой в этом бешеном вихре.

Следующая ударная волна, от которой бункер содрогается и вылетает оконное стекло, снова возвращает сознание обер-лейтенанту и зондерфюреру.

Менее десяти секунд показались вечностью. Бункер наполнен непрекращающимся шипением и свистом и дрожит от громовых ударов.

— Бедняги там на передовой! — Перед глазами Виссе возникают съежившиеся в своих окопах солдаты, на которых обрушился первый страшный удар этого огневого ада.

Он выходит из бункера, в котором с потолка градом сыпется земля и песок.

По лихорадочно дрожащим сухим стеблям степной травы он видит, как дрожит вокруг земля. С разбегу он взбирается по крутому склону балки и встает на земляное покрытие бункера.

С этого своего наблюдательного пункта он видит проходящие дугой гряды высот под Тундутово, занятые румынами; несмотря на туман, видно, как горят их позиции.

С неба на фронтовую полосу спускается занавес из дыма, огня и отливающих желтым клочьев тумана, которые тоже кажутся горящими.

Из сотен стволов с пыхтением и свистом вылетают снаряды. Разрыв за разрывом, превращающие небо в лохмотья; бешеный грохот. Ударная волна за ударной волной. Взлетающие из мертвящего, разрывающегося ада, запускаемые в сумеречное утро огненные грибы, выдыхающие черные пороховые облака.

Все это, отправленное точно в цель, ложится на передние окопы.

На четвереньках вверх взбирается Безе Молча оба наставляют свои стереотрубы на линию фронта и снова опускают их, потому что в этом огневом аду ничего нельзя разглядеть.

Виссе качает головой: постижимо ли, что разрушения такой чудовищной мощи и силы могут быть направлены человеческой рукой?

— Я тоже в это не верю. Мы, люди, только инструмент, которым пользуется и управляет высшая воля. Что такое война, как не состязание космических катастроф в нашем мозгу? Мы лишь часть, зависим от всего этого! — философствует Безе!

— Да, почти хочется в это поверить. Чем больше человек задумывается о космосе, тем более страшные катастрофы он будет учинять! — говорит Виссе.

Безе предлагает Виссе сигарету. Сигарета возвращает их к реальности. Напряженно и со знанием дела они рассматривают разыгрывающуюся у них на глазах военную драму и пытаются оценить ее масштабы.

— Ну и фейерверк! Да там наверняка все развалилось и все, кто мог, убежал! — предполагает Безе.

— Сейчас это невозможно: ни один человек живым не переберется через край окопа. Бедные парни сидят, как парализованные, в укрытии, зарывшись головой в грязь, а над ними несется огненный град. Но самое страшное начнется, когда артподготовка кончится и пойдут танки. За нашими солдатами будет безогневое пространство, и они могут от страха побежать.

— Иван переносит все на более ранний срок! — Безе показывает на стену огня, который с высот обрушивается в низины и расщелины. — Теперь под обстрелом уже командные пункты батальонов! — Безе точно знает расположение позиций.

Вверх взмывают фонтаны земли, огромные земляные обломки, вырванные из почвы и подброшенные в воздух, где они, крутясь в вихре, распадаются на мелкие части.

Взлетают части блиндажей, которые какое-то мгновение висят в воздухе, прежде чем развалиться. Деревянные балки с крыш, вращаясь и взлетая вверх, на миг оказываются в вертикальном положении в воздухе, потом падают на землю.

Теперь, когда стало светлее, снова можно посмотреть в стереотрубу. Винтовки, словно тонкие черные иглы, летают над землей. Ударом тяжелого орудия подброшен в воздух легковой вездеход. Поддерживаемый давлением воздуха, он какую-то секунду горизонтально висит наверху, словно хочет поехать над землей, прежде чем развалиться на части, и его обломки от взрыва следующего снаряда вновь взмывают вверх.

В бешеном огневом ритме беспрерывно падают снаряды, разрываются ракеты реактивных пусковых установок.

Спастись кажется невозможным.

Черная стена дыма, словно молнией освещаемая взлетающими огненными грибами, лениво встает по всей линии фронта вдоль холмов.

Самая мощная огневая сила, вырывающая самые тяжелые куски и обломки, концентрируется на участке бойни прямо перед ними, так что они могут все хорошо видеть. Уже больше часа русская артиллерия размалывает этот участок в три-четыре километра. Тысячи снарядов распахивают землю, глубоко разрывают ее — нет ни единого клочка, который не был бы сожжен пламенем.

Обер-ефрейтор Зелльнер какое-то время тоже наблюдает дьявольское зрелище. С отвращением он возвращает зондерфюреру стереотрубу. Ужас, боль, презрение отражаются на его лице.

Он смотрит на небо, вспоминает свои высокие, цветные церковные витражи, через которые в почтенный мрак церкви на головы молящихся падают лучи света. Люди торжественным хоралом славят Господа своего! Высокими, торжественными, мощно звучащими детскими, женскими и мужскими голосами они поют «Хвала Господу в высях небесных и мир человеку на земле». Они испытывают торжественный, высокий душевный подъем — неужели это те же самые люди, созданные Богом, что сейчас, охваченные сатанинской ненавистью, разрушают свои богоугодные творения? Превращают в развалины то, что построили; сжигают то, что сами создавали; вырывают с корнем то, что сажали и возделывали, и убивают то, что зачинали, убивают в оргии танца смерти, развязанного ими?

Зелльнер соскальзывает по крутой стене балки вниз. Тщательно протирая очки, он медленно возвращается в бункер к своему телефону.

Взводы, целые роты взмывают к небу, живое человеческое лицо разрушается, стройное человеческое тело превращается в бесформенные клочья плоти и раздавленные кости вбиваются в землю.

Среди этого ада — непостижимо! — еще лают несколько легких орудий румын, которые действительно с беспримерным мужеством и ожесточенностью сопротивляются гигантскому русскому огневому удару.

Огненная стена опадает так же внезапно, как она выросла до неба. Секунды мертвой тишины. Где-то высоко извивается пламя отдельных пожаров. Дым и чад тянутся над позициями и постепенно развеиваются. Обер-лейтенант и Безе кивают друг другу. Русские устроили фейерверк, который должен был безжалостно разорвать и изрубить румынский фронт.

Когда завыли первые снаряды, напряжение немного отпустило Виссе.

Он со знанием дела и как опытный человек наблюдает за развитием боевых событий и ждет, холодно и спокойно, того момента, когда сможет действовать. Из полковых штабов поступают отдельные донесения.

Узнать удается не очень-то много. Более отдаленные командные пункты полков, чья связь с дивизией не нарушена, только сообщают, что роты и батальонные командные пункты находятся под тяжелейшим русским артиллерийским обстрелом и несут большие потери.

Связь с ними нарушена. Отдельным связным удалось добраться лично, и они сообщают то же самое.

Несколько солдат одной роты, которые в короткие секунды огневой паузы из своих окопов перебежали на командный пункт полка, там задержаны и растерянно доносят, что от их роты ничего не осталось и они последние пятеро, оставшиеся в живых.

Санитары, которых послали на передовую, были сами ранены или убиты. Выяснить конкретно, как обстоят дела на передовой, что осталось от передних линий, обер-лейтенанту пока не удается. Поэтому он снова и снова взбирается на крышу бункера, чтобы хотя бы визуаль но составить себе картину.

— Танки идут! — кричит Безе.

Виссе машет рукой. Он и сам уже через клочковатый туман разглядел в бинокль изуродованный лунный ландшафт и увидел, как из воронок ползут на холмы стальные чудовища русских танков.

— Теперь дело пахнет керосином, господин обер-лейтенант, и черта с два мы узнаем, удержат румыны Ивана или он пройдет.

Виссе пожимает плечами. Он не может покинуть свой пост, поскольку в любую секунду из высших инстанций могут последовать запросы или важные указания.

Безе предлагает съездить на вездеходе к передним линиям и посмотреть, что происходит. Кремер как водитель тоже готов.

Обер-лейтенант запрещает им это. Безе — переводчик и может в любой момент понадобиться.

— Мы должны ждать, пока не появятся более точные донесения!

— Этого нам совсем незачем ждать, потому что русские танки будут скорее, чем донесения, — ворчит Безе, которому не разрешили отправиться на разведку.

Виссе напряженно следит за развитием русского танкового наступления. Танки выезжают, как на учебном полигоне, выстраиваются в ударные клинья и атакуют широким фронтом. Из орудийных стволов маленькими язычками вырывается пламя, и тонкий дым ползет над глинисто-зелеными корпусами, отчетливо выделяющимися на белой скатерти снега.

Как рождественские огни — на фоне заснеженных холмов.

Тупой, мощный звук залпа и сразу за ним взрывы первых попаданий. Короткий миг самообмана улетучился. Русские стреляют на короткие дистанции. Виссе видит: на танках гроздьями висят русские солдаты. За Т-34 бегут толпы красноармейцев.

Треск пулеметов, русских автоматов. Обер-лейтенант знает, что танки достигли передовых позиций румын.

Теперь должна была бы всей огневой мощью ответить собственная оборона, уничтожить пехотное сопровождение и вступить в борьбу с танками. Но раздаются лишь отдельные выстрелы, и он только может предположить, что они идут из румынских окопов. Давно уже должна была включиться собственная артиллерия: точно нацеленными огневыми ударами выбить из танковой стаи хотя бы несколько Т-34.

Дозвониться до генерала не удается. Отчета о положении не получишь. Виссе раздумывает, может, действительно попытаться самому пробиться вперед? Тут на вездеходе генерала появляется майор Биндер. Он был на передовой.

Машина, которой снарядом разнесло заднюю часть, несет на себе и следы пулеметного огня. Водителю, к счастью, только рикошетом задело плечо.

Лицо у майора серое, выражающее страх и потрясение.

— Почему не стреляет наша артиллерия? — Виссе показывает на участок фронта, где вражеские танки беспрепятственно подъезжают к позициям и берут их под обстрел.

— Потому что артиллерии больше нет! Орудия разбиты, люди почти все погибли, боеприпасы взорвались.

Орудия дивизии были разделены почти по всей линии фронта. Под тяжелым артиллерийским огнем русских половина их была тут же уничтожена или выведена из строя. Оставшиеся на флангах стреляют тем, чем могут, но они слишком маломощны, чтобы по-настоящему сконцентрировать свой огонь и воздействовать на русское наступление. Русские атакуют почти с одинаковой интенсивностью по всей линии фронта.

— Образовали ли они хотя бы противотанковые группы? — Виссе задает этот вопрос, вспоминая собственный опыт. Когда прорываются танки, борьба как бы начинает складываться из отдельных акций. Это те мгновения, когда бойцы идут на танки, когда кто-то из солдат с хладнокровной решимостью, вопреки почти неизбежной гибели, прыгает на стальное чудовище, прикрепляя к нему магнитную мину, или, бросаясь на идущий танк, швыряет гранату в башенный люк.

Это высшее проявление солдатского мужества, и те, кто при этом гибнет, в полном сознании всей смертельной опасности, навстречу которой идут, и есть герои битвы.

Майор отрицательно качает головой:

— Им незачем больше бросаться под танки. Передней линии уже не существует, только вдавленные в землю клочья тел и раздавленные остатки оружия! Ни единого противотанкового орудия, которое могло бы встретить Ивана и вселить мужество в людей!

Это горький укор немецкому командованию, которое бросило румын на произвол судьбы. Биндер пытается смягчить этот упрек, поскольку знает, как старался обер-лейтенант добиться помощи.

— Противотанковое орудие, хорошо замаскированное за позициями, поддерживает людей — им так важно знать, что оно есть! Ведь это в большинстве своем люди без боевого опыта, не то что испытанные в боях немецкие солдаты, которые точно выжидают момент, берутся за свои винтовки, устанавливают пулеметы и косят врага!

Майор поднимает руку и тут же опускает ее.

— Те, кто пережил артиллерийский обстрел, чувствовали себя беззащитными и покинутыми. Они продолжали тупо сидеть в своих окопах, застыли от страха, когда увидели перед собой танки, и от страха нередко даже закрывали лицо руками. Гусеницы прошли прямо по ним и раздавили их, перемешав с комьями земли и превратив в сплошную кашу из глины, крови и мяса! Это было чудовищно. Никогда еще я не видел такого: они гибли без сопротивления. Многие сгибались перед красноармейцами, сопровождавшими танки, и те прикладами винтовок разбивали им черепа.

Зато в саперном батальоне я увидел, что значит толковый и умелый командир части. У майора самые крепкие позиции. Повсюду хорошо обустроенные пулеметные гнезда. Когда к нему подошли танки, он первым подскочил к пулемету и стрелял, как сумасшедший, в пехотное прикрытие Т-34. Он увлек своих людей, а затем пробрался вперед и стал наблюдателем на передовой, корректировал огонь, и люди стреляли так ожесточенно, что уничтожили почти все пехотное прикрытие русских танков перед своими траншеями. Целыми гроздьями падали русские со своих боевых машин. Казалось, что человеческие клубки на танках — это толстый слой глины, а пулеметный огонь — мощная струя воды, которая ее оттуда смывает.

Наши саперы под командованием майора Мораро удержали свои позиции перед лицом во много раз превосходящего их врага и отбили атаку.

Майор Биндер говорит об этом с гордостью, стоит по стойке «смирно», и Виссе непроизвольно так же вытягивается.

Для Виссе прежде всего интересна характеристика положения, которую дает ему майор. На основе поступающих сообщений можно составить довольно точную картину.

— Господин обер-лейтенант! Вас вызывают из 297-й пехотной дивизии!

По низкому спокойному голосу Виссе сразу узнает генерала Пфеффера, который сам у аппарата. Он озабочен.

— Ну, как там у вас, детки?

— Спасибо, не очень-то весело, господин генерал!

— Могу себе представить. Но то, что я говорю с вами, свидетельствует, по крайней мере, о том, что Иван еще не сидит в вашем вигваме. Итак, как обстоят дела?

— Десять минут назад оборвалась связь с нашей пехотой. Господин майор Биндер был на вездеходе на передовой и сообщил, что наши передние линии на среднем участке фронта уничтожены артиллерийским огнем. Об остальном позаботились прорвавшиеся танки. Артиллерийский дивизион южнее Червленой сообщил о сильных танковых атаках русских. Выдающимся образом проявил себя саперный батальон, который пока что отбил все атаки. Последнее сообщение, поступившее пять минут назад, лично от майора Мораро: «Танки уже позади нас! Мы дали им пройти над нашими окопами. Два вражеских танка уничтожены! У нас тяжелые потери, но пока удерживаем позиции против массового напора красной пехоты!»

От нашего соседа справа, 1-й румынской пехотной дивизии, у нас уже около часа нет никаких вестей, прервана связь. Было распоряжение установить радиосвязь, но пока нет сообщений!

— Вот свинство! Ах, я не вас имею в виду! Точно так, как мы предсказали этим господам, в полном соответствии с программой. Приходит Иван, атакует, конечно, румын, и гуляет себе дальше через 4-й румынский корпус, дивизии которого в этом гигантском пространстве не могли создать сплошную линию обороны. И что же предпринимают против этого наши высшие — развысшие? Ничего, кроме дерьма!

— Мы ведь не получили даже обещанные нам зенитные и самоходно-артиллерийские установки, господин генерал!

— Звоните каждые пять минут непосредственно в армию, пока они там не озвереют! У меня сейчас все спокойно. Да и вообще ничего особенного не было. Похоже, нас Иван не жалует. Только на моем правом фланге, на стыке с вами, он попытался прорваться. Ну, мы его вздули как следует. Что там с вашим полком?

— Он отрезан, у нас нет связи.

— Они, что, смылись, что ли?

— Нет, господин генерал! Там стоит наш лучший иолк под командованием подполковника Мангезиуса. Подполковник Мангезиус уклонился от сильного вражеского удара, отвел полк немного назад и теперь с артиллерийских позиций готовит контратаку, чтобы снова состыковаться с вашим правым флангом, господин генерал!

— Это отлично!

— Я передам господину подполковнику Мангезиусу, чтобы он наладил связь с вами, господин генерал, и буду периодически передавать вам боевые донесения, господин генерал!

— Да, так и сделайте! Алло, алло! Какой идиот мешает нам говорить?

Разговор был прерван, и Виссе положил трубку.

Он идет к двери, чтобы отправиться в штабной бункер к генералу Татарану. В балке творится невообразимое. Румынские солдаты, офицеры бессмысленно носятся взад-вперед. Виссе слышит, как они громко кричат: «Танки!»

Румынский лейтенант узнает его и кричит по-немецки:

— Советские танки! Надо уходить, скорее!

— Господин обер-лейтенант! Командующий 4-м армейским корпусом генерал Енеке у аппарата! — кричит ему Кнауч.

Виссе кивает ему:

— Неплохая картинка, а? Тут румыны орут: «Танки!», а генерал Енеке желает с нами побеседовать! Кнауч улыбается:

— Я остаюсь с вами, господин обер-лейтенант! Виссе делает глубокий вдох, чтобы сохранить спокойствие.

— Здесь Фуре Катценштег, обер-лейтенант Виссе!

— Да, так что там у вас? — По голосу Виссе слышит озабоченность и интерес, но и спокойствие тоже, какое бывает у человека, осознающего себя в безопасности.

— К югу от Червленой, господин генерал, положение критическое! Русские танки прорвались всюду. Первый и второй дивизионы артиллерийского полка сообщают о сильном обстреле танковыми орудиями. Господин генерал, нам срочно нужна помощь. Господина генерала Пфеффера из 297-й пехотной дивизии я уже информировал о нашем положении. Только наш саперный батальон, похоже еще удерживает свои позиции!

Безе распахивает дверь бункера и орет:

— Русские танки!

Обер-лейтенант недовольно отмахивается. Зелльнер и один из радистов, сбивая Безе с ног, выскакивают из бункера.

Кнауч дрожит на своем стуле. Он смотрит на обер-лейтенанта, который продолжает свой разговор с генералом, цепляется обеими руками за стул и остается сидеть. Ему хочется говорить, чтобы внушить самому себе мужество. Виссе показывает ему жестом, чтобы он молчал, потому что шум и так достаточно сильный, а связь плохая.

— Что там у вас за спектакль? — спрашивает генерал.

— Сообщают о появлении русских танков перед командным пунктом дивизии, господин генерал. Могу ли я в связи с этим просить господина генерала прервать разговор, чтобы препятствовать распространению паники!

— Оставайтесь у аппарата! Господин обер-лейтенант, я требую сейчас от вас полнейшего присутствия духа! Я приказываю вам удерживать свою позицию. Немецкий штаб связи должен остаться там, где он есть!

— Слушаюсь, господин генерал!

— Будем бороться с танками порошком против вшей! Придурок, этот генерал, настоящий придурок! — ругается Безе.

— Кто там еще болтает? — Генерал становится чуть менее спокойным, но продолжает разговор. — Без моего приказа, — говорит он каким-то жужжащим голосом, — дивизионный штаб не смеет переносить куда бы то ни было свой командный пункт!

— Слушаюсь, господин генерал! — Виссе вынуждает себя говорить еще спокойнее, чем генерал. «Мне уже все равно», — думает он.

— 29-я моторизованная пехотная дивизия с танковым дивизионом уже в наступлении и разгрузит вас. Вы слышите?..

Шипенье, треск, кругом что-то воет, взрывается, и разговор прерывается.

Впервые Харро напуган, вспрыгивает со своей подстилки, зажимает хвост между лапами и, скуля, выбегает из бункера, как раз под ноги зондерфюреру, так что тот летит кувырком и при этом так чудовищно ругается, что даже Кнауч громко смеется, хотя ему не до смеха.

— Обер-ефрейтор Зелльнер! — орет Виссе. Весьма неохотно тот возвращается к двери бункера. — Вы остаетесь с ефрейтором Тюннесом у телефона!

— Слушаюсь, господин обер-лейтенант! — спешит заверить его Кнауч.

— Именно сейчас вы оба очень нужны на своем месте, к тому же здесь, в бункере, вы в наиболее надежном укрытии! Безе, позаботьтесь о том, чтобы связь, если она будет нарушена, была немедленно восстановлена. Тем временем радисты должны наладить связь с армейским корпусом. Водителям быть в полной готовности, но машины пока не заводить. Сохраняйте спокойствие и подавайте пример румынам. Каждый сотрудник немецкого штаба связи должен оставаться на своем посту!

— Слушаюсь, господин обер-лейтенант! — Безе прищелкивает каблуком. Ему не по себе. Он впервые так близко видит атакующие танки.

Снаружи, в балке, настоящий ад. Румыны носятся, одни в полном обмундировании, другие без шапок и шинелей, бегают, совершенно не соображая, что делать, натыкаясь друг на друга, тащат ящики по снегу, волокут рюкзаки, свертки.

Шоферы сидят за рулем и поддают газу вовсю работающим моторам.

С одной стороны на грузовики швыряют всякий хлам, с другой — все летит обратно на землю. Румыны взбираются на машины, висят на грязезащитных крыльях, капотах и дерутся за каждое место.

Офицеры бегают, громко выкрикивая приказы и прихватывая свои вещи. Вбегают в бункеры и тут же выбегают обратно.

Настоящая паника. Бронебойные снаряды шипят над балкой, выстрел и разрыв сразу друг за другом сливаются в детонации.

Воздух дрожит от грохота и отвратительного лязганья гусениц.

Только потому, что они не знают, с какой стороны русские танки вторгнутся в балку, еще не началось полное бегство.

Это типичный штаб: здесь — как всюду. Виссе только качает головой. У него приказ — сдержать врага и сохранить позиции. Если кто-то сейчас решительно не вмешается, в любую секунду паника станет необратимой, и он остается один.

Безе должен удержать собственных людей, у которых тоже нет боевого опыта.

Обер-лейтенант внимательно вслушивается в шумы, раздающиеся со всех сторон.

Идущие в непосредственной близости, параллельно балке, вражеские танки, похоже, не обнаружили командный пункт дивизии и повернули к юго-востоку, в направлении командного пункта 1-й румынской пехотной дивизии.

Молодой румынский лейтенант, обеими руками прижимая к себе груду собственных вещей, натыкается на Виссе и хочет бежать дальше. Виссе хватает его за руку и орет на него по-немецки так громко, что остальные румыны вокруг начинают прислушиваться.

— Уж если вы чуть не сбиваете меня с ног, то потрудитесь хотя бы извиниться, господин лейтенант. Что это здесь вообще за базар? Извольте навести немедленно порядок! При таком гвалте невозможно даже поговорить по телефону!

Он берет у лейтенанта сверток с вещами и кладет на землю. Это в основном рубашки, кальсоны, носки.

— Повесьте потом ваши вещи, чтобы они высохли!

Лицо лейтенанта становится пламенно-красным, он встает навытяжку, подбегает к стоящим поблизости румынам и, расставив руки, как будто загоняя кур, громко ругается, пытаясь отправить людей по местам.

Виссе опять взбирается на край балки над бункером и поднимается на соседний холм, откуда дальше и больше видно.

Лейтенант и румыны стоят внизу, замолкшие, и смотрят вверх, на Виссе. Он заставляет себя подниматься на холм спокойно и неторопливо, наверху стоит прямой, как свеча.

Отсюда видна вся долина Червленой. Через холмы, подползая к балке, русские танки уже подошли на расстояние восьмисот метров. Они палят непрерывно из всех орудий.

Внизу стоят румыны и внимательно наблюдают за ним. Тут уж ничего не остается, как держаться и не терять мужества. Он напрягает мускулы, слышит рядом шипение и разрывы и не отходит ни на шаг, когда веер пулеметного огня ложится в двадцати метрах от него.

Он вспоминает свою офицерскую школу, стискивает зубы. Испытание на мужество! Дух должен быть сильнее, чем опасность смерти.

Оставаться хладнокровным! Подумаешь, несколько снарядов, немного пулеметного огня, все неприцельно. Не всякая пуля достигает цели, а если и достигнет, то есть лазарет и отпуск домой — или, по крайней мере, вечный покой.

Он подносит к глазам бинокль и осматривает район боевых действий.

Словно каска ему мешает, он снимает ее, кладет спокойно на землю, снова изучает поле боя. Он насчитывает двадцать Т-34 примерно в пятистах метрах от себя. Они идут совсем медленно, все время останавливаются и стреляют. В полной панике, беспорядочно, по всем холмам, частично безоружные, побросав снаряжение и аппаратуру, бегут румыны.

Те, кто выдержал русскую артиллерийскую атаку, теперь бегут, пытаясь спастись.

Т-34 въезжают в толпу, в самую гущу бегущей толпы…

«За что все это? Что осталось от человека, от личности? Безжалостнее, чем «зайца на охоте, его травят и убивают».

Большинство сил противника, похоже, спешит, не отклоняясь в сторону, осуществить окружение Сталинградского фронта.

Виссе оборачивается. Танки с запада пробиваются к балке! Как появились там русские? Словно тени, танки внезапно выползают из тумана. Да ведь это немецкие танки! Виссе мчится с холма вниз, кричит румынам:

— Немецкие танки идут!

Румыны останавливаются. Надвигающиеся танки с противоположного направления вызвали у них новую панику: они уже считали, что их взяли в клещи.

С холмов в обрыв спускаются сбежавшие со своих позиций обезумевшие от страха румыны. Хорошо, что появляется Безе. Обер-лейтенант просит стоящих поблизости офицеров удержать бегущих. Безе переводит, используя крепкие выражения.

— Людей необходимо удержать и вернуть на позиции. Танки прорвались. Русская пехота должна быть разбита. Мы должны удержать фронт. Назад! — кричит Виссе. — Назад!

Он достает пистолет, снимает с предохранителя, он готов выстрелить, чтобы подкрепить свои слова, добиться выполнения приказа любыми средствами.

Некоторые смелые румынские офицеры также пытаются справиться с хаосом. Разум и спокойствие постепенно пробивают себе дорогу.

— Немецкие танки идут! — раздается многоголосый крик в балке. Майор Биндер уже стоит перед штабным бункером, ожидает Виссе и приказывает водителю генеральской машины отключить мотор.

На высоте к западу от балки появляются немецкие танки. Они направляются к южному краю балки и становятся видимыми. Это немецкие самоходно-артиллерийские установки.

Генерал, опершись здоровой рукой о стол, вглядывается в карту, в очертания фронта, которого больше нет. Он пристегнул пистолет.

— Немецкие танки, господин генерал, поддержка нам, только что прибыли! — говорит Виссе, а сам думает: «Слишком поздно прибыли».

В глазах генерала на какой-то миг появляется блеск. Он испытывает облегчение, сразу находит шутливый тон.

— А я как раз собирался встретить вас словами: «Я хотел бы, чтобы была ночь и пришли пруссаки. Если бы настала ночь, то ночь вечная!» — Он постукивает по своей кобуре. — Я уже был готов к путешествию!

То, что касается пруссаков, Татарану произносит по-немецки, остальное переводит Безе.

— Подполковник Нессельбарт из 243-го дивизиона самоходно-артиллерийских установок. — Он лихо рапортует генералу Татарану. Видно, что ему доставляет удовольствие стоять навытяжку. Он среднего роста, худощавый, крепкий. Пока он подает генералу руку, на его спокойном, симпатичном лице появляется улыбка, вызывающая доверие. Генерал смотрит на него серьезно. Хорошие глаза, живые глаза у этого человека. От него исходит ощущение, что там, где он, все будет в порядке.

— Поздно вы пришли, но пришли! — приветствует его майор Биндер. Он тоже испытывает чувство облегчения.

— А, да ведь мы знакомы! — Нессельбарт рад встретить своего дорожного попутчика Виссе. — Вот, значит, где вы высадились. Итак, какова картина, господа?

Майор Биндер дает короткое описание ситуации, а в это время над балкой вновь завывают русские снаряды.

— Наш фронт южнее Червленой полностью разорван и смят. Где еще сражаются остатки наших рот, нам неизвестно.

Последнее сообщение передал наш 11-й артиллерийский дивизион. Он окружен русскими танками и обстреливается. Большинство орудий уничтожено. Большая часть офицеров и рядовых погибли. Остальные будут держаться до последнего патрона, хотя у них нет ни одного орудия, способного подбить Т-34!

Лицо Нессельбарта становится серьезным. Он обменивается коротким понимающим взглядом с Виссе. «Вот оно, это проклятое свинство», — говорит его взгляд.

— Как насчет деблокирования? Где обещанные зенитные установки? — спрашивает майор Биндер.

Снова Виссе и Нессельбарт коротко обмениваются взглядами.

— Это, к сожалению, за пределами моей компетентности, господа! Может быть, они в пути? Не знаю!

— Нужно чрезвычайно поспешить, если мы хотим спасти хоть что-нибудь! — заклинает генерал командира самоходно-артиллерийского дивизиона.

— Для этого я здесь, господин генерал! — Он снова обращается к Виссе. — Вы ведь помните? К сожалению, у меня все еще мои старые машины. Новые, которые были мне обещаны, сейчас где-то на пути сюда! — Подполковник спешит предупредить разочарование генерала и его адъютанта. — Но я добыл и захватил с собой некоторое количество кумулятивных снарядов, которые вспарывают Т-34. Однако без пехоты я не могу пускать в ход мои установки. А пехоту мне не дали! Мне нужны две-три роты. — Он смотрит на часы. — Люди уже могут занимать места, и мы немедленно начнем! — В ответ наступает растерянное молчание. Нессельбарт переводит взгляд с одного на другого.

— Я давно пустил в ход мои последние резервы. Кроме обозников и снабженцев, которых я сейчас соберу, у меня больше ничего нет! — Генерал в отчаянии поднимает руку.

— Они, наверное, и выстрелов-то не слыхали? Биндер пожимает плечами, коротко переговаривается с генералом и обращается к Нессельбарту:

— Зенитную батарею обер-лейтенанта Стойки, которую мы держим здесь для своей защиты, я тоже отдаю вам. Не можем же мы бросить на произвол судьбы своих людей на передовой!

— Тогда наскребайте все, что можете, и в путь! — Нессельбарт, словно сжатая пружина, полон нетерпения, распахивает дверь бункера. Виссе едва успевает за ним.

— По мне, они слишком много болтают! — Прыжками Нессельбарт взбирается по крутому склону балки с южной стороны, где уже подъехали две батареи самоходно-артиллерийских установок с двенадцатью танками. Подняв руки, он подает знак своим людям. У него железная дисциплина. Обер-лейтенант и капитан спрыгивают с первых двух орудий и бегут ему навстречу.

Нетерпеливо ждет Нессельбарт, пока генерал и майор Биндер его догонят. Нессельбарт бросает только короткий взгляд вокруг и не обращает ни малейшего внимания на проползающие в нескольких сотнях метров русские танки, хотя пули свистят прямо над их головами. Словно сидя в бетонном бункере, на самом верху холма он совершенно спокойно проводит короткое совещание. Это абсолютно бесстрашное, профессиональное презрение к опасности. Когда снаряд разрывается почти рядом с ним, он удовлетворенно констатирует:

— Похоже, эти ребята тоже расстреляли весь свой порох. Лупят только бронебойными снарядами!

Следуя информации майора Биндера, Нессельбарт и его офицеры заносят на свои карты предполагаемое местонахождение еще сражающихся остатков дивизии.

Нессельбарт не отключает моторы своих установок, пока в балке не собирается примерно чуть более двухсот человек. Многие из них все время бросаются на землю или ищут укрытия, когда над ними с воем проносятся бронебойные снаряды.

Среди этих двухсот много офицеров тыловых служб. Они стараются взять себя в руки. Их неопытность как пехотинцев усиливает их вполне оправданный страх.

Нессельбарт с сомнением качает головой.

— Я не могу взять на себя ответственность за этих людей. Их боеспособность более чем сомнительна. Будет ли от них толк?

— Мы должны собрать людей, сколько попадется! Каждому выдается винтовка и несколько ручных гранат. Некоторые вообще не знают, как ими пользоваться.

— Всем занять места! — приказывает Нессельбарт.

Несколько румынских офицеров подгоняют людей, многие из которых медлят залезать на самоходки Нессельбарт стоит в люке командной машины и отправляется в путь. Дугой двигаются танки, прикрытые холмами, к позициям. За ними следует зенитная батарея со своими четырьмя орудиями. Виссе смотрит вслед танкам.

— Безе, будете замещать меня, пока я не вернусь! — внезапно решает он. Обер-лейтенант хватает свой автомат и впрыгивает в подъезжающий румынский вездеход, в котором майор Кодряну со своим водителем хочет опередить танки. Спокойный, серьезный человек, Кодряну импульсивно протягивает Виссе руку в знак благодарности.

Он, черт возьми, смелый человек! Скоро, обогнав танки и как бы возглавив колонну, он откидывается на сиденье, словно это просто прогулка. Он и думать не думает о собственной жизни, рассматривает в бинокль местность. Его лицо сверхнапряжено, исполнено тревоги и потрясения в связи с гибелью дивизии.

Дав полный газ, со скоростью, пропорциональной его страху, шофер ведет машину через пристрелянные противником холмы, через ущелья, где вездеход не раз угрожает перевернуться.

Майор останавливает машину, велит водителю сесть сзади и сам садится за руль.

— Идите ко мне сюда, вперед! — приглашает он Виссе.

Куда они ни взглянут, убегающие румыны. Майор едет поперек их движения, перерезает им путь, снова и снова останавливается, собирает их и посылает в сопровождении офицера или фельдфебеля к самоходкам Нессельбарта. Майора уважают, у него есть авторитет. Не повышая голос, он приказывает, и обезумевшие от страха люди безропотно подчиняются. Немецкие танки помогают им хоть как-то успокоиться.

— Совершенно непостижимо, почему русские не прорвались к нашему дивизионному командному пункту. Меньше чем в двухстах метрах от нас они повернули на юг. Может быть, они не видели и наши самоходки, которые подошли под прикрытием? — гадает Виссе.

— Нам просто еще раз повезло! Возможно, они как раз увидели несколько самоходно-артиллерийских установок, предположили, что в балке ловушка, и решили не рисковать! — Кодряну оборачивается:

— Посмотрим, куда марширует Иван?

Где-то впереди мощный пулеметный и артиллерийский обстрел, но трудно определить, на каком расстоянии.

— В этом проклятом лунном свете невозможно ориентироваться по шуму боя. Думаешь, до врага еще целый километр — и вдруг оказываешься прямо перед его носом!

Они едут по глубокой низине, где их трудно заметить, и огонь проходит где-то гораздо выше.

— Я вылезу и немного осмотрюсь! — предлагает Виссе.

Противника нигде не видно. Они снова и снова останавливают бегущих румын и посылают их к Нессельбарту.

— Где русские, где Т-34? — хотят они знать.

Но солдаты, безумные от страха, бессмысленно показывают во всех направлениях: они всюду!

Через ближайшие холмы Кодряну поворачивает к широкой и глубокой котловине. Здесь были артиллерийские позиции и здесь война пронеслась со всеми своими ужасами.

В котловине лежит раздавленное, уничтоженное то, что еще час назад было дивизионом артиллерийского полка. Еще час назад Виссе слышал по связи последний крик этого дивизиона о помощи — теперь в живых не осталось никого. Следы танковых гусениц на снегу рассказывают красноречивее, чем это мог бы сделать выживший свидетель, если бы он был, о безнадежной борьбе румынских артиллеристов.

Широким фронтом русские танки, не ожидая серьезного сопротивления на своем пути к западу, натолкнулись на румынскую артиллерию и были встречены яростным огнем. Сотни красноармейцев, сопровождавших танки, лежат мертвые на противоположном склоне, перепаханном и изуродованном снарядами румынских орудий. Т-34 пришлось повернуть. Румыны стали для них преградой перед долиной Червленой. Русские совершали атаку за атакой, но были отбиты.

Их попытки прорыва потерпели крах, они понесли большие потери. Потом они получили подкрепление с северо-востока: многочисленные танки, которые прорвались севернее и южнее дивизиона, повернули и пошли на выручку к своим. И румынский дивизион был полностью окружен подавляющей мощью русских танков.

Должно быть, танки ездили вокруг дивизиона, как карусель, и из всех стволов обстреливали румын в котловине. Многочасовой бой, в конце которого дивизион, лишившийся боезапаса, был задавлен бушующим противником и вмят в землю. Горы пустых гильз. Румыны сражались до последнего патрона.

Трупы своих и врагов, поодиночке и целыми грудами. Разорванные тела, из ран которых еще клубится теплая кровь.

Пять Т-34, арьергард русской танковой колонны, движутся примерно в полутора километрах к юго-востоку. Они установили свои башни в поперечном положении, и дула их орудий все еще направлены на котловину. Один за другим следуют два разрыва, почти у самого вездехода.

Кодряну и Виссе бросаются на песок и пережидают, потом Кодряну отводит вездеход в укрытие, оставляя мотор работающим.

В бинокль Виссе осматривает местность и обнаруживает еще одну группу танков Т-34, которые, видно, очень спешат. И пять танков из прикрытия внезапно начинают двигаться на полной скорости.

Слева от Виссе через холмы появляются самоходно-артиллерийские установки Нессельбарта, направляющиеся к артиллерийским позициям, но внезапно резко сворачивают налево и с ревущими моторами мчатся на юг в явном стремлении перерезать путь пытающимся уйти русским танкам.

Кодряну возвращается от вездехода и становится рядом с Виссе.

Они осматривают поле боя.

— Мы пришли слишком поздно! Кодряну только кивает.

— Они сражались как настоящие герои!

Кодряну смотрит на Виссе, след легкой улыбки пробегает по его лицу. Он потрясен и отворачивается. Виссе стыдится сказанной им фразы. Ведь все это не выразишь словами. Ни в одном языке нет таких слов, чтобы сказать о смерти этих людей.

Раздавленные колеса, искореженные лафеты, сломанные орудия, вдавленные в землю обломки железа, которые еще недавно были орудиями.

Два КВ посреди поля руин, которые еще не догорели. Из башенных люков поднимается жирный дым от трупов танкового экипажа, сгоревшего заживо. Выброшенный разрывом из люка, лежит обугленный красноармеец.

В метре от Виссе еще вздрагивает съежившееся тело румынского артиллериста, который буквально поджаривается в луже горящего бензина. Форма на нем обуглилась, шипящее, красно-коричневое горящее тело обнажено.

Ужас, непостижимый ужас, куда ни глянь.

Кодряну крестится, тяжело поднимается, подходит к Виссе, глаза его кажутся отсутствующими. Он берет обер-лейтенанта за руку и тянет за собой через котловину к горящим танкам, между которыми на спине лежит мертвый румынский офицер. Возле него две гранаты. Рука обхватывает тяжелый пистолет. В правом виске крошечное отверстие, из которого бежит по щеке тонкая, уже замерзшая струйка крови.

Этот румынский офицер бросился навстречу танкам, ворвавшимся на позиции дивизиона, уничтожил их ручными гранатами, заброшенными в башенные люки. И, чтобы не попасть в руки окруживших его красноармейцев, застрелился.

Кодряну смотрит на этого погибшего офицера, словно ничего не может понять, потом отворачивается.

— Это был мой друг! — он плачет. Виссе подхватывает майора под руку и уводит его с собой.

Они безуспешно ищут раненых, чтобы перенести их в машину. Но холод быстро заморозил истекающие кровью тела.

Тишина — мертвая тишина — снова лежит над этой балкой. Чтобы понять, что осталось от северного фланга дивизии, они поворачивают и едут по льду Червленой в направлении высоты 89.

Выйдя из-за холмов, Нессельбарт ударил во фланг русской танковой колонны и взял ее под обстрел.

Сквозь стекло бинокля Виссе насчитывает шесть горящих танков и одну горящую немецкую самоходно-артиллерийскую установку, один танк недвижим, с висящей, оторванной гусеницей. Но Виссе не видит ни одного человека из румынской пехоты.

В овраге, где собралось пехотное прикрытие, они встречают полковника Димитриу, который только что прибыл с командного пункта дивизии. Он привозит сообщение, что позиции саперного батальона еще держатся и русские волнами накатываются на них, чтобы взять штурмом.

Полковник Димитриу и капитан Станческу сразу же отправляются в батальон Мораро; майор Кодряну как руководитель оперативного отдела срочно должен вернуться в штаб по приказу генерала; обер-лейтенанта Виссе ожидает офицер из 4-го армейского корпуса; на обратном пути они должны выловить всех убегающих румын и под руководством старших по званию вернуть на оставленные позиции. Там, где русские, солдаты должны подготовиться к контратакам. По одному и группами румынские солдаты возвращаются. Вместе с ними офицеры, которые, ничего не предпринимая, вышли из боя.

Снова и снова Кодряну останавливается. Он и Виссе знаками приказывают людям собраться. И они покорны, как овцы, рады, что появился хоть кто-то, кто укажет им, что делать.

Сначала, задавая спокойные вопросы, потом все больше возбуждаясь, Кодряну пытается понять, почему офицеры уходят и ничего не предпринимают. Снова и снова он слышит один и тот же ответ: «Мы не знаем, что нам делать, уже несколько часов мы не получаем никаких приказов».

Командиры при начале тяжелого артиллерийского обстрела сели в свои машины и уехали подальше от опасной зоны. Командовать собирающимися в группы остатками рот и батальонов они поручили молодым, неопытным офицерам. Те, как им было приказано, остались со своими людьми в окопах, когда пришли танки. Танки их раздавили.

Там, где им удалось уничтожить сопровождающую пехоту, прорывающиеся вперед танки солдат не заметили и не вели против них никаких боевых действий. Теперь румыны возвращаются, чтобы найти своих командиров и получить новые приказы.

Под гребнем гор группа людей, примерно взвод, стоя одной сплошной линией на коленях, пытается зарыться в крутой, почти отвесный склон ущелья. Несмотря на холод, они взмокли от рытья замерзшей земли. На них немецкая военная форма. Когда Виссе подходит ближе, они откладывают лопаты и рапортуют.

Они из дивизиона артиллерийской разведки.

Виссе удивляет их хорошее настроение и беззаботность, с какой они занимают позицию и ждут врага: ни малейших признаков страха, робости или напряженного ожидания боя. Часовых даже не выставили, и появление вездехода с Виссе и Кодряну застает их врасплох. Похоже, у них вообще нет никакого боевого опыта.

— Что вы собираетесь здесь делать? — спрашивает Виссе унтер-офицера.

— Нам приказано укрепить здесь фронт румын.

— Вам? Целому взводу? — Виссе качает головой.

Вооружены они карабинами и легкими пулеметами. У обер-лейтенанта складывается впечатление, что они вообще не сумеют правильно распорядиться этим оружием. Они делают вид, что ничего особенного не происходит и никакой опасности нет.

— Мы только должны ловить убегающих румын, а если просочится пара русских, то разоружить их и взять в плен!

О том, что впереди нет фронта, они не знают. Они не имеют ни малейшего понятия о том, что с сегодняшнего утра сотни русских танков, сворачивая на юг, уже прошли здесь.

— Вы перекрываете здесь путь к долине Червленой, а это как раз маршрут русских танков. Если придет Иван со своими Т-34, а вы не успеете смыться — вот туда, — Виссе указывает на степные холмы, расположенные к северо-востоку, — то вас превратят в консервированный фарш!

Километром дальше из-за холмов доносится грохот сражения. Высоко в воздухе воют снаряды. Иные из них, заблудившись, с тупым шипением ударяются о мерзлую землю, со звоном рассыпая стальные осколки.

Даже Кодряну, который знает эту местность как свои пять пальцев, нуждается в карте, настолько изменилось здесь все вокруг. Он показывает на север.

Винтовочные выстрелы, треск пулеметов, огонь легких зениток, крошечные человечки, которые вдали бегают по холмам. Еще дальше несколько игрушечных танков. Все это выглядит, как сражение оловянных солдатиков.

— Там сейчас атакует полк Мангезиуса при поддержке 297-й пехотной дивизии и пытается вернуть высоту 108.

Виссе смотрит в бинокль, и потешные оловянные солдатики в высоких меховых шапках вновь превращаются в живых бедолаг, которые бегают, стреляют, убивают, одновременно являются и бестиями и до смерти запуганными людьми, которых ранят и которые погибают.

В балке возле дивизионного штаба снова господствуют порядок и спокойствие. В штабе связи все идеально.

Об этом позаботился Безе. Весь тяжелый багаж погружен на грузовики. Оружие у людей наготове, сами они лишь ждут сигнала тревоги и продолжают, тем не менее, нормальную службу. Безе заслуживает особой похвалы.

Во время отсутствия Виссе он к тому же проделал работу, требующую большого усердия, и так записал и рассортировал все поступающие донесения, что из них складывается полная картина: эти записи он — со своими собственными комментариями — торжественно вручает Виссе.

Он гордо выхаживает по штабу, пока Виссе изучает его отчет.

Севернее Червленой удалось с помощью 297-й пехотной дивизии остановить вражеский прорыв и отсечь противника. Благодаря героическим действиям саперного батальона майора Мораро русским, несмотря на их колоссальное преимущество, не удалось и на южном фланге добиться реального успеха. Батальон, правда, сильно ослаблен, но нанес врагу тяжелые потери.

В центре, а именно южнее Червленой, противник смял главную линию обороны и прорвался. Самопожертвование второго дивизиона артиллерийского полка, вплоть до последнего человека, вынудило русских свернуть на юг в полосу обороны 1-й румынской пехотной дивизии. Здесь, похоже, весь фронт разорван и смят.

Виссе быстро сует в карман приготовленные Кремером несколько бутербродов, обжигает язык, глотнув горячего чаю, отказывается от предложенной Безе бутылки водки и спешит в штабной бункер, где его уже целый час ждет некий капитан Мёглих.

— Меня послали из армейского корпуса в 20-ю дивизию для налаживания непосредственной связи, чтобы в этой серьезной ситуации корпус мог получать постоянную информацию обо всех инцидентах!

— Каких инцидентах? — спрашивает Виссе весьма резко.

— Пардон, я неверно выразился, я имею в виду о положении на фронте, поскольку дивизия занимает самый решающий и труднейший участок фронта. Само собой разумеется, — капитан заклинающе поднимает руки, — это ни в коей мере не означает ограничения ваших полномочий как руководителя немецкого штаба связи. Именно поэтому я в ваше отсутствие не пошел на ваше рабочее место и ждал здесь, чтобы не пошел слух, что я вмешиваюсь!

Слишком тертый калач, этот парень. Ему примерно тридцать, этому капитану Мёглиху, ростом он, как Виссе; маленькое острое мышиное личико, бесцветные губы; нервный, какой-то расплывающийся взгляд, производит болезненное впечатление.

Позиция, которую он занимает по отношению к Виссе, выжидательная. Он еще бормочет что-то о хорошей совместной работе, потом появляются генерал с майором Биндером.

Татарану и Биндер сердечно приветствуют Виссе, в то время как присутствие капитана Мёглиха и его задание не вызывают у них восхищения.

Как офицер в штабе армейского корпуса он известен Татарану, часто бывал в дивизии и всегда находил очень полезными те данные о противнике, которые собирались в дивизионном штабе.

— Вы были с майором Кодряну на местах боев. Он сообщил мне об этом! Я благодарен вам, господин обер-лейтенант! — Генерал протягивает Виссе руку. — Полк Попеску не сумел выстоять! — Генерал испытующе смотрит на Виссе, хочет знать его мнение, которое будет передано в армейский корпус.

— Дивизия, господин генерал, показала себя на деле. Если учесть, что она, не имея противотанкового оружия и тяжелой артиллерии, была главной целью атаки почти целой русской армии, которая всеми средствами, мощнейшей артиллерийской подготовкой и сотнями танков стремилась добиться прорыва, то можно только сказать, что дивизия сражалась очень мужественно. В общем и целом враг, несмотря на подавляющее превосходство, не смог осуществить свое намерение пройти вдоль долины Червленой и добиться обвала всего Сталинградского фронта за нашей спиной.

Лучшие и наиболее мощные силы выстроили свои позиции как опорные пункты, превратив их в заслон в правильно угаданных местах прорыва, тем самым они сохранили свои позиции и не пропустили врага. Более слабые части тем временем, гибко и эластично маневрируя — вплоть до отдельных частей полка Попеску, — поддерживали связь. Благодаря этим правильным тактическим мероприятиям…

— В усовершенствование которых в последний момент внесли решающий вклад и вы, господин обер-лей-тенант! — прервал его генерал. Виссе кивнул благодарно и продолжал:

— Основные структуры дивизии были сохранены, и враг был вынужден свернуть на юг!

Генерал кивает, он доволен и горд тем признанием, которое честно заслужил; Виссе просит капитана Мёглиха передать эту оценку вместе с отчетом в армейский корпус.

— В данный момент напор противника значительно ослаб и нет непосредственной опасности, что нас удастся сломить! — говорит генерал. — Но ближе к вечеру возобновятся атаки тяжелой артиллерии! — добавляет он озабоченно.

— Дивизия потеряла, по меньшей мере, половину людской силы и техники. Беспокоит не только положение со снабжением, но и то, что у нас оборвалась связь с нашими тыловыми частями в Бузиновке. Это означает, что враг прорвался к югу от нас и стоит у нас за спиной! Прервана связь и с 4-м румынским армейским корпусом! — капитан Мёглих так встревожен, что заражает этим весь румынский штаб.

Даже самые мужественные люди, как генерал, майор Кодряну и капитан Станческу, еще никогда не бывали в ситуации, подобной этой, когда надо решать кажущиеся безнадежными задачи. Удача, везение и несомненное мужество пока помогали им компенсировать недостаток опыта. Виссе опасается, что, если румыны окажутся предоставленными самим себе, они сдадут свои позиции как безнадежные. Он чувствует, что румынские офицеры наблюдают за ним. Только вера в непобедимость немецкой армии поддержит их.

— Нам надо, прежде всего, установить, как обстоят дела на нашем правом фланге! — с воодушевлением обращается Виссе к капитану Мёглиху. — Ваш армейский корпус, похоже, не информирован о положении южнее нашей дивизии? Такое ощущение, что наш правый фланг висит в воздухе. Для всех нас это весьма опасная ситуация! («Для тебя тоже, мой друг!» — говорит взгляд Виссе).

— Когда я около полутора часов назад уезжал из штаба корпуса, там стало известно, что русские добились глубоких прорывов на участке 1-й румынской дивизии. Прорвались ли они полностью и насколько они своими ударными клиньями продвинулись в западном направлении, из донесений армейского штаба понять было невозможно. Насколько я знаю, для поддержки должна была быть введена в действие 29-я моторизованная пехотная дивизия. Она только что получила пополнение и обладает мощной ударной силой! — его взгляд призывает Виссе к осторожности. — Мы оба, — он показывает на Виссе и на себя, — должны ждать, пока поступят дальнейшие приказы! К сожалению, погода в данный момент не позволяет воспользоваться разведывательной авиацией! — ловко пытается он загладить неприятное впечатление от своего отказа что-либо предпринять на свой страх и риск.

По пути к бункеру, где находится столовая, он убеждает Виссе:

— Не берите на себя слишком большую ответственность. За это отвечают господа с золотыми погонами, а не какой-то маленький капитан или обер-лейтенант, как мы с вами. У них тонкий нюх, и они вовсе не намерены обжечься на этом деле. Это они предоставляют вам. Не предпринимайте ничего под собственную ответственность. Золотых часов в награду не получите! Если, вопреки ожиданиям, вам удастся что-то сделать, то все равно вам это было приказано сверху: исходило от высшего начальства. Если все пойдет плохо, а почти наверняка так и будет, то окажется, что вы действовали самовольно и еще угодите под трибунал. Мы с вами общее положение не изменим, и потому тупо твердите свое: «Хайль!» и передавайте только то, что вам приказали! Вашей должности здесь сейчас не позавидуешь!.. — прощупывает он Виссе, стараясь убедить его действовать теми же методами, что и он сам.

Еда и в этот день превосходная.

«Без фуража — нет куража!» — таков девиз румынского солдата. Хорошая еда — хорошее настроение. Оно совсем улучшается, когда входит майор Биндер и сообщает, что в соответствии с последними донесениями полку Мангезиуса удалось вновь завоевать позиции на высотах северного фланга. 297-я пехотная дивизия генерала Пфеффера в порядке помощи захватила часть участка северного фланга дивизии, что освобождает силы Мангезиуса, давая ему возможность закрыть прореху в линии фронта к юго-востоку от высоты 89, созданную полком Попеску.

Батарея самоходно-артиллерийских установок Нессельбарта поддержит атаку. 3-й артиллерийский дивизион, хотя и окружен русскими танками и пехотой, продолжает храбро сопротивляться и ждет скорейшего деблокирования.

С саперным батальоном майора Мораро удалось временно установить телефонную связь. Он сообщает о половине погибших, но все еще удерживает свои позиции, хотя и слева и справа он полностью отрезан, а теперь его батальон атакуют и с тыла.

Южнее от него русские, не встречая ни малейшего сопротивления, строем, маршевыми колоннами движутся на запад. Не хватает только, чтобы они затянули свои походные песни. Немецкие самоходки еще не пробились к Мораро, и он ждет дальнейших указаний.

Виссе только успел заглотнуть несколько ложек превосходного, обжигающе горячего супа, как генералу доложили, что русские при мощной поддержке танков — насчитали двадцать пять Т-34 — и значительно превосходящими силами перешли в новое наступление на участке полковника Мангезиуса.

Несколько немецких зенитных орудий вступили в бой, но они слишком слабы, чтобы оказать действенную помощь в борьбе с танками.

Капитан Станческу докладывает, что у третьего артдивизиона, судя по всему, кончились боеприпасы, ибо лишь отдельные орудия продолжают стрелять. Сколько сможет продержаться дивизион? Очевидно другое: что третий дивизион, точно так же, как и второй, будут уничтожены до последнего человека, если не удастся до наступления ночи вызволить их, потому что ночью русские сожмут кольцо сильнее, приведут танки и резервы и сровняют позиции с землей.

Немецкие самоходно-артиллерийские установки, по-видимому, дивизион Нессельбарта, были замечены идущими в направлении третьего артдивизиона.

Виссе вытирает салфеткой рот, откладывает ложку и поднимается.

— Могу ли я просить господина генерала о прикомандировании ко мне кого-то из господ вашего штаба?

Кодряну молча отставляет свой суп, встает и улыбается Виссе, готовый идти с ним. С сегодняшнего утра они друзья, камрады.

Они снова едут по мосту через Червленую у Наримана, и оттуда Кремер на вездеходе немецкого штаба связи за пять минут домчал их до высоты 89.

Наступают сумерки. Никаких следов взвода, посланного отделом тыла, — лишь пятерых удается обнаружить Кодряну:

— Они, видно, с ума посходили: стоят там наверху группой как живая мишень.

Один из них показывает на противоположный холм, где уже легли сумерки. Перед ним быстро вспыхивают один за другим белые язычки пламени, и трассирующие снаряды шипят где-то чертовски близко. Прыжками Виссе взбирается на высотку, чтобы прогнать этих безумцев в укрытие.

— Вас Бог совсем разума лишил или вам жить надоело! — кричит Виссе группе, задыхаясь от быстрого бега на гору.

Выясняется, что это подполковник Нессельбарт с тремя своими офицерами и подполковник Мангезиус обсуждают положение.

— Очень прошу извинить меня, но я думал, что это люди из взвода тылового отдела штаба, которые были здесь в первой половине дня!

Нессельбарт коротко ухмыляется, но лицо его выглядит так, словно его ударили и он старается скрыть боль.

— Этот взвод я отправил домой. Они считают чистку оружия, наведение чистоты и приведение в порядок собственной одежды, а затем сон до побудки проявлением смелого поведения перед врагом! Я слышу: палят из огнестрельного оружия, подъезжаю ближе и вижу парней — просто не верится, — которые упражняются в стрельбе в цель, нацепив обрывки бумаги на лопаты. Наверное, думаю, пьяные русские отмечают победу; подъезжаю ближе, они палят из всех стволов по моей пехоте и убегают. Прежде чем послать им вслед бортовой залп, я обнаруживаю, что это, черт побери, немецкие солдаты! Их счастье, что они ни в одну цель не попали!

Капитан Руккер, самый старший и самый удачливый командир батареи у Нессельбарта, его близкий друг, погиб сегодня утром в оборонительных боях, и теперь батареей командует молодой обер-лейтенант ван дер Хокке, ровесник Виссе.

— Вон они, мои гигантские вооруженные силы, которыми я командую! — ван дер Хокке показывает на три уцелевшие самоходки, которые отвел в глубокую лощину.

Примерно в километре к северу от них, за холмом, стреляют трассирующими снарядами и слышен шум боя, который к ночи затихает.

Из орудий окруженного третьего артдивизиона не доносится больше ни выстрела. Неужели он разделил судьбу второго и тоже полностью уничтожен?

Это означало бы, что враг, используя брешь, созданную гибелью полка Попеску, добился широкого и глубокого прорыва фронта и что дивизии теперь угрожает полное уничтожение.

— Я подготовил усиленную станковыми пулеметами и гранатометами роту, чтобы сразу при наступлении ночи вызволить третий артдивизион. Я настоятельно прошу вас, господин подполковник, поддержать эту операцию своими самоходными орудиями! — взывает Мангезиус к Нессельбарту.

Он говорит на швабском диалекте фольксдойча из Баната. Он высокого роста, с седыми висками, элегантный, импонирующий человек, сорока пяти — сорока шести лет, лучший командир полка в дивизии, выпускник военной академии в Вене и в первой мировой войне был юным офицером старой австро-венгерской армии.

— У меня, к сожалению, нет ночных прицельных устройств, и в темноте я со своими самоходными установками совершенно беспомощен, — признается Нессельбарт. — Я мог бы предложить вам лишь весьма сомнительное подкрепление с помощью неприцельного орудийного обстрела. У меня сегодня уже большие потери. Завтра, с наступлением дня я готов…

— Завтра с наступлением дня дивизион погибнет и фронт будет разорван! — страстно прерывает Мангезиус подполковника Нессельбарта. Возникает напряженность между двумя офицерами, которые с первого же мгновения так отлично понимали друг друга.

Завтра к утру русские бросят в прорыв такие силы, что дивизия сама уже не сможет отбить атаку. Даже если нас поддержит соседняя 297-я пехотная дивизия, возможность успеха очень сомнительна! Наверняка, будут тяжелейшие потери. Я знаю русских! То, чего я надеюсь добиться ночью и, вероятно, добьюсь, завтра потребует страшных жертв: истекут кровью и потерпят иоражение целые полки!

— Я уже обратил ваше внимание на то, господин подполковник, что для ночной атаки не имею нужного снаряжения, — сухо отвечал Нессельбарт. — Я не могу позволить себе дальнейшие потери, притом бессмысленные. Уже при первых признаках рассвета я обеспечу вам желаемую и, главное, действенную поддержку! — говорит он уже жестко.

Мангезиус смотрит на светящийся циферблат своих часов.

— Атака роты по деблокированию третьего артдивизиона будет осуществлена и начнется через… двадцать одну минуту!

Сопровождающему его капитану он по-румынски отдает приказ построить роту; быстро попрощавшись с офицерами, тот исчезает в темноте.

— Я благодарю вас и ваших офицеров! — Мангезиус отдает честь и протягивает Нессельбарту руку; тот медлит какое-то мгновение, прежде чем пожать ее.

Этот миг использует Виссе и обращается к обер-лейтенанту ван дер Хокке.

— У русских есть ночные прицельные устройства?

— Судя по моему опыту, нет! — заявляет ван дер Хокке. Нессельбарт бросает своему командиру батареи предостерегающий взгляд.

— Технически они вооружены гораздо хуже, чем мы! — добавляет ван дер Хокке уже с оттенком вызова.

— Следует ли в этом случае вообще рассчитывать на то, что противник будет использовать танки? — быстро спрашивает Виссе.

— Артдивизион подкреплен несколькими зенитными орудиями и мог бы подбить несколько русских танков!

— Судя по звукам, Иваны отошли. Или дивизиону уже крышка — или русские держат его в течение ночи лишь очень слабыми силами в окружении! — поддерживает ван дер Хокке обер-лейтенанта Виссе.

— Чего вы оба хотите, молокососы? — жестко спрашивает Нессельбарт.

— Я хотел бы просить господина подполковника предоставить в мое распоряжение три ваших танка!

— Если вы еще раз назовете мои самоходно-артиллерийские установки танками, с вас три бутылки шнапса.

— Готов добровольно поставить три бутылки самого высшего качества, господин подполковник… Я хотел бы с разрешения господина подполковника Мангезиуса сам провести эту операцию!

— Я согласен, господин обер-лейтенант! — разрешает Мангезиус.

— Но ведь наверняка русские и ночью окружают артдивизион силами хотя бы одного батальона! — обеспокоено говорит Нессельбарт.

— По собственному опыту, господин подполковник, я знаю, что ночная атака — это единственный шанс отбить у русских наших несчастных парней! — Виссе умоляюще смотрит на ван дер Хокке, чтобы тот поддержал его перед Нессельбартом.

— Если бы господин подполковник разрешил мне участвовать в операции вместе с моей батареей? Отсюда лишь несколько сотен метров до позиции, и неожиданная атака должна удаться!

— Убирайтесь, вы, оба! Горе мне и вам, если мне придется высвобождать вас и я лишусь третьей ночи сна. И если вы мне погубите батарею, ван дер Хокке!..

— Тогда я вообще не вернусь, а сразу прицеплюсь к катафалку, господин подполковник!

— Стойте! — останавливает Нессельбарт Виссе и ван дер Хокке и спрашивает Мангезиуса:- А нет ли там хорошей системы бункеров?

— Есть, в склоны горы вокруг котловины встроено около двадцати бункеров. Там не раз расквартировывались штабы!

— Тогда возможно, что русские уже большими силами закрепились там?

— Если да, то только временно, а это как раз самый лучший момент, чтобы напасть внезапно и выгнать их оттуда!..

— Прежде чем они прочно закрепятся там! — поддерживает ван дер Хокке обер-лейтенанта.

— И вы все еще здесь?

— Наш старик вообще-то не такой. Он последним выстрелом черта из ада вытащит! — защищает ван дер Хокке своего командира.

— Я с ним познакомился уже по пути сюда. Произвел на меня потрясающее впечатление! — отвечает Виссе.

— Капитан Руккер, который сегодня погиб, был его лучшим другом. Это его просто сразило.

Едва видимые, но с ревущими моторами три самоходные установки выползают из котловины. Словно маленькие комочки прилипли к ним румынские пехотинцы, промерзшие и тупо ожидающие событий.

Виссе быстро проводит с румынским капитаном и ван дер Хокке короткую оперативку.

В лунном свете, голубоватом на снежных полях, на фоне невысоких холмов вокруг котловины выделяется вершина стометрового холма, на крутом склоне которого разместилась позиция артиллеристов.

Усиленная, состоящая из четырех взводов рота делится на три боевые группы. Румынский капитан должен взять два наиболее сильных взвода с двумя станковыми пулеметами и тремя легкими гранатометами и провести их, описав дугу к северо-востоку, на более плоский склон.

Пятью минутами позже Виссе с тремя самоходками, на каждой из которых разместилась группа пехотинцев, должен подъехать к предполагаемому месту прорыва.

Четвертый взвод, у которого самый короткий путь, должен под командованием румынского лейтенанта непосредственно продвигаться за самоходками, сопровождая их на расстоянии около двухсот метров, потом свернуть влево, обойти позицию, двигаясь к западу, и приготовиться к атаке, сосредоточившись напротив вершины холма.

Мангезиус выбирает лучших людей.

Даже командиры групп, взбирающихся сейчас на самоходно-артиллерийские установки, — молодые румынские офицеры. Группа, разместившаяся на командирской машине ван дер Хокке, находится под началом румынского лейтенанта, едва ли достигшего двадцатилетнего возраста.

Румынский капитан со своими двумя взводами двинулся в путь и исчез в темноте.

Темнота стоит такая, что ему приходится ощупывать людей за плечи, чтобы не упустить третий взвод, идущий за самоходками.

Он ничего не видит, пока не включает карманный фонарик, слышит только яростные звуки пощечин. В луче света от карманного фонарика он видит, как румынский фельдфебель раздает оплеухи двум солдатам, которых держит за ворот, сталкивает лбами и гонит перед собой.

«Бедняги! Они боятся», — думает Виссе.

Молодой лейтенант, командующий взводом, гневно вмешивается. Не переставая браниться, фельдфебель отпускает солдат, подталкивает их в строй.

— Они хотят остаться и спрятаться! — объясняет румынский лейтенант. — Но бить, это уж чересчур, не положено. Румыны тоже должны быть сознательными, смелыми, честными солдатами, а не тупой скотиной, которую для послушания бьют по щекам и битьем же загоняют на поле битвы! — возмущается лейтенант.

У одного из румынских офицеров Виссе одолжил ракетницу. Приоткрыв крышку, ван дер Хокке выжидательно стоит в люке.

— Двинулись!

Сперва пробуксовывая, гусеничные цепи, уже успевшие примерзнуть к земле, начинают, пронзительно дребезжа, вращаться; ревут запускаемые моторы.

Виссе чуть отходит назад, чтобы убедиться, что двинулась вся колонна. Та чрезвычайная ответственность, которую он взял на себя, придает ему особое напряжение и деятельную силу, так что он не испытывает ни малейшего страха.

Пробежав вперед колонны, он одним прыжком вспрыгивает сзади на ведущую машину ван дер Хокке. Чьи-то руки подхватывают его и втаскивают наверх. Виссе садится рядом с ван дер Хокке на край люка, выше короткого, толстого орудийного ствола. С другой стороны румынский солдат установил пулемет прямо над лежащим головой вперед товарищем.

Виссе не учел одного: выходящая луна гуляет где-то за вершиной горы, и они едут словно на стену из угрожающей темноты.

Ван дер Хокке зажигает одновременно две сигареты, одну протягивает Виссе, и, прикрывая ладонью слабо светящийся огонек, они курят, напряженно вглядываясь в темноту.

— Заткни свою паршивую глотку, думаешь, я вижу больше? — обрушивается ван дер Хокке на водителя, который громко ругается, потому что, несмотря на открытую смотровую щель, не видит перед собой и пяти метров дороги.

— Крест небесный, Святое распятие! Из-за дерьмовых пруссаков должен я здесь свою голову сложить! — Водитель на мгновение включает свет фар.

— Выключить свет! Ты, видно, не в своем уме, чертова свинья баварская! — кричит ван дер Хокке и тут же смеется, когда водитель ругается в ответ:

— Да один баварец стоит, по меньшей мере, трех прусских солдат, которые только делают вид, что они солдаты!

Медленно, метр за метром, продвигается самоходно-артиллерийская установка вперед.

Все они знают, что всего в сотне метров от них ночь полна врагов. Люди напряжены и испытывают страх. Снова и снова румынский солдат возле Виссе прикладывает палец к пусковому механизму пулемета.

— Стрелять только по моему приказу, и ни секундой раньше!

Распростершийся как подставка под пулеметом солдат знает немецкий и переводит. Он приподнимает голову, смотрит на Виссе и говорит на своем распевном трансильванско-швабском наречии:

— Я из Клаузенбурга!

— Тогда скажите людям, — Виссе пытается успокоить и самого себя, — что так же точно, как мы не видим Ивана, он не видит нас: русские ночи до смерти боятся!

— Но слышать они нас могут, господин обер-лейтенант!

«Да, черт побери, — думает Виссе. — На километры вокруг слышно лязганье гусениц, низкое ворчание моторов. Если русские находятся на своей позиции, они должны давно знать, что мы идем. Они могут, оставаясь невидимыми, находиться уже в пяти метрах рядом от нас или в десяти метрах позади — и ни одного выстрела пока не раздалось? У них же наверняка выставлены посты, есть часовые. Может, они уже давно получили сигнал тревоги и ждут нас?» Виссе жалеет, что взял самоходки. С солдатами, без техники, он бы уже давно незаметно проник бы на позиции.

Он испытующе смотрит на ван дер Хокке. Тот по-прежнему напряженно вглядывается в темноту, но только чтобы не сбиться с дороги, а в остальном он спокоен и чувствует себя так уверенно на своем стальном гиганте, словно не существует ни русского противотанкового оружия, ни танков. Этот ван дер Хокке такой же тупой, как его танки, злится Виссе; у него, видно, слоновья шкура и нет мозгов. Тут Виссе обнаруживает, что и ван дер Хокке тайком оглядывает его сбоку. Виссе презрительно крутит губами. «А, все дерьмо!» — бормочет он. Его отношение к опасности продиктовано чистым упрямством. Оба они усмехаются про себя. Если внезапно появится Иван, то пойдет стрельба.

Над вершиной холма медленно появляется диск луны и погружает местность в холодный, призрачный свет…

Внезапно поперек дороги, словно черная зияющая пасть, возникает глубокая тень. Это может быть плоская низина или глубокая котловина.

— Не так мы едем, господин обер-лейтенант, — говорит шваб, лежащий под пулеметом. — Я связист и хорошо знаю местность. Был здесь даже сегодня, когда прорвался Иван. Перед нами, вот эта темная полоса, глубокое ущелье. Слева в тени, прямо возле горы, там въезд. Нам надо пройти, а на горе, с той стороны, сидит Иван, а там, где ущелье кончается и начинается плоский холм, там он тоже сидит — и перед нами, за ущельем, тоже он, всюду, кругом. Там, где ущелье кончается и переходит в склон горы, которая смотрит на восток, там, если ехать вдоль высотки, есть балка. Сегодня утром там прорывались русские танки. Мы должны сделать точно, как Иван: пересечь балку и через высотку прорваться. Тогда попадем в котловину, где засел наш артдивизион.

Передние позиции, где стоят орудия, сегодня утром, когда я там был, временно были в руках русских, а как там теперь, не знаю. В балке много бункеров, где размещались наши штабы, — там теперь сидит Иван!

Судя по нарисованной им картине, Виссе может теперь сориентироваться и в частично освещенной луной местности, и в тени.

— Приятель, так это же прекрасно, что вы все тут так хорошо знаете! Благодаря вашим данным мы уже наполовину выиграли!

Виссе оглядывался назад, на колонну. Идущие на дистанции в двадцать метров самоходно-артиллерийские установки напоминают броненосцы, которые, избегая освещенных луной мест, плывут в темноте кильватерной колонной.

За ним беспорядочным строем, но держа шаг, пыхтят, пригнувшись, румынские солдаты. Огромной тяжестью висят в их руках ящики с боеприпасами, потому что кроме карабинов они тащат еще и пулеметы, и гранатометы. Резкое дребезжание ударяющегося друг о друга оружия, которое они несут, слышно даже сквозь грохот идущих танков.

— Стой! — командует Виссе как руководитель всей операции и спрыгивает с самоходки. — Четвертый взвод, налево! Вы обойдете позицию, займете склон горы и останетесь слева от нас, а оба другие взвода будут держаться справа от нас! — приказывает Виссе молодому лейтенанту. — На красный сигнал, одновременно с взводами справа от самоходок, вы открываете огонь из всех видов оружия. Как только я выстрелю белым и освещу местность, начинайте штурмовать! Все три боевые группы атакуют фронтально, а я пробиваюсь с самоходками на артиллерийскую позицию.

Молодой румынский лейтенант пытается скрыть свою неуверенность и страх. С автоматом, готовым к стрельбе, он ведет свой взвод.

Меньше чем в пятидесяти метрах от самоходных установок, как видит теперь Виссе, поскольку глаза начали привыкать к темноте, держатся два других румынских взвода. Не будучи заметны с самоходок, они все это время шли параллельно.

В несколько прыжков преодолев освещенную луной поверхность, к Виссе подбегает румынский капитан, который командует обоими взводами.

Он на полголовы ниже Виссе. Широкоплечий, с бычьей шеей, приземистый, двигается быстро и плавно.

Несмотря на колючий мороз, он без шинели и без перчаток. Вместо высокой меховой шапки на его крупной голове — кепи с козырьком набекрень.

Как и у Татарану, у него лицо римлянина, только удлиненное, костистое, смелого, классического рисунка. «Почти два тысячелетия назад, — фантазирует Виссе, — один из его предков был капитаном в одном из тех римских легионов, которые своими дерзкими дальними боевыми походами завоевали мир, утверждаясь в своих маленьких опорных пунктах против варварских народов; покрывали завоеванные земли сетью дорог, по которым за ними следовали купцы, художники и ученые, несли культуру и цивилизацию, создавали Европу».

Капитан взмахом руки подзывает румынского солдата, который должен служить переводчиком. Виссе удивляется, как много фольксдойче в румынской армии.

— Я специально шел всю дорогу почти рядом с Вами, чтобы в случае внезапного нападения мы могли прийти на помощь друг другу.

Спокойный, опытный, полный сил и решимости действовать, никак не старающийся выделиться, надежный товарищ, этот капитан — как раз подходящий боевой спутник для такой операции.

Земля дрожит, и далеко вокруг ночь наполнена грохотом танковых моторов, который с воем усиливается, когда водители через короткие интервалы поддают газу, чтобы моторы не заглохли.

— И до сих пор не прозвучало ни единого выстрела? — Капитан кивает, подтверждая, что и он удивлен этим.

«Проклятье, если бы можно было отключить эти штуки, шум от которых слышен так далеко», — думает Виссе. И словно он сказал это вслух, румынский офицер как бы продолжает его мысль:

— Мне кажется, мы так близко от русских, что могли бы услышать, как они храпят.

— И действительно! — Виссе кажется, что он видит русских прямо перед собой после нечеловечески напряженного дня, промерзшие, они сидят плотно друг к другу в окопе, завернувшись в плащ-палатки или одеяла, или заползли в бункер.

Это спокойствие противника таит в себе что-то пугающее.

— Невозможно представить, чтобы русские, не обезопасив себя, расположились здесь на ночной отдых!

— Это исключено!

— И что их часовые не подают сигналов тревоги? Они принимают наши самоходно-артиллерийские установки за свои танки — иначе я не могу объяснить их поведение!

— Они знают, что у нас, румын, нет танков!..

— И считают невозможным, чтобы кто-либо иной, кроме их Т-34, разъезжал здесь среди ночи?

— Наверняка, это так. Вражескую танковую атаку ночью они считают невозможной, и шум моторов, их приближение так успокаивает их и придает такое чувство уверенности, что даже выставленные посты не обращают на это внимания и спят с открытыми глазами. Без шума танков наша пехота не смогла бы незамеченной приблизиться к ним!

— А позиция артиллеристов, которую они держат в окружении?

— Да и они, наверняка, дремлют и ждут утра в надежде, что и без них все в порядке: их танки разъезжают вокруг и бдительно охраняют порядок. Наши люди, если хоть кто-то из них еще жив, наверняка остерегаются и не двинутся из своей мышеловки… А вдруг это ловушка? — румынский капитан считает не исключенной и эту возможность.

— Это мы вовремя заметим, господин капитан. Но вряд ли это требует подготовки, а мне кажется, за то короткое время, что Иван мог услышать нас, это просто невозможно! Разве что…

— Да нет! — Виесе отметает все сомнения. — Мы проедем через ущелье, вот будет спектакль, а вам, господин капитан, я предлагаю в это время попытаться по возможности незаметно достичь той гряды холмов справа. Как только вы овладеете высотой, стреляйте красным как сигнал нападения. Находящийся слева от нас взвод тогда одновременно с вами откроет огонь. Когда мы услышим шум боя, мы прорвемся через балку на артиллерийскую позицию. Как только мы прорвемся, начинайте штурм. Только оставьте нам вершину, чтобы вы не угодили в зону нашего обстрела.

Для русских наша атака наверняка будет неожиданной, потому что в балке мы ворвемся в их собственный фронт!

От солдата к солдату, шепотом, приказы капитана передаются по цепи.

— Итак, ни пуха, ни пера!

Самоходки тем временем в тени горного конуса подъехали к ущелью.

Виссе приходится кричать прямо в ухо командирам боевых машин и групп, чтобы они могли услышать его в шуме моторов.

— Держитесь сзади нас и не теряйте контакта. Мы поедем вдоль ущелья. Примерно в восьмидесяти метрах слева от него отходит балка. Если стреляют красной ракетой, это сигнал к атаке. Если у нас будет время, мы остановимся перед балкой.

Вы остаетесь позади нас, выезжаете на минимальной дистанции, но только до тех пор, пока вам ущелье служит прикрытием, на случай если нас начнут обстреливать. Вы ждете, пока я стреляю белой ракетой и освещаю балку. Тогда вы жмете вперед, палите из всех стволов, идете за нами следом, пересекаете балку наискосок и вместе с нами прорываетесь в котловину к позициям нашей артиллерии! Люди должны по возможности оставаться сидеть на машинах. Если нас начнут обстреливать, и они спрыгнут, то им необходимо держаться возле самоходок и продвигаться вместе с ними! Все ясно? Ну, тогда начали!

Виссе снова стоит рядом с ван дер Хокке на командирской машине, заряжает ракетницу. Еще раз пересчитывает количество сигнальных патронов в кармане. Семь штук, этого должно хватить на несколько минут.

В ущелье ни зги не видно. Медленно продвигаются самоходно-артиллерийские установки вперед. Нервы у людей напряжены до крайности. Каждую секунду перед ними может возникнуть противник. Как-то не по себе от того, что враг до сих пор не подает признаков жизни. Не происходит ничего, что разорвало бы нестерпимое напряжение и начало бы бой.

Как обстоят дела у румынских взводов на левом и правом флангах? Сумеют ли они незамеченными достичь своих позиций?

Ван дер Хокке хватает Виссе за руку, показывает наверх. На правом краю ущелья, над ними, идут двое русских часовых, их силуэты отчетливо видны в лунном свете.

Это означает, что они едут уже по русским позициям. Вдруг часовые останавливаются. Похоже, что они кричат что-то вниз, в глубь ущелья.

— Они принимают нас за Т-34!

— Ну, ясно, приятель, только они быстро раскусят, в чем дело! Идиот! — орет ван дер Хокке. Один из румынских солдат не сдержался, нервы сдали окончательно, и выстрелил вверх, в русских, которые моментально упали на землю и исчезли.

— А теперь быстрее! Включить прожектора! — командует ван дер Хокке. Прожектора разрывают ночь, взвывают моторы, и Виссе чуть не выбрасывает с его места, когда гусеницы вдруг начинают двигаться быстрее и быстрее.

Ван дер Хокке, опершись о край люка, выкрикивает свои команды в ларингофон, вниз, в танк, водителю, наводчику и заряжающему.

Красная сигнальная ракета капитана как знак атаки поднимается по крутой траектории в ночное небо и взрывается, превращаясь в гигантский красный отсвет пламени на небе. Пока она, распадаясь как огненный дождь, падает на землю, уже трещат пулеметы и короткими очередями автоматы, грохают с тупым звуком гранатометы.

Позади самоходно-артиллерийских установок тоже вспыхивают красные сигнальные ракеты.

Капитан, таким образом, обогнув восточнее холм, левым флангом оказался непосредственно за самоходками. Через несколько секунд вспыхивает огонь и у левой боевой группы. Резко затормозив, водитель под правым углом быстро поворачивает самоходку в балку. Сзади от гусениц взлетают фонтаны снега и смерзшихся комьев земли, которые с грохотом падают на передний мост следующего орудия.

— Всем слушать мою команду! — приказывает Виссе, поднимает ракетницу и стреляет вертикально в небо.

Все взгляды следят за шипящим следом сигнальной ракеты, которая, уже снижая траекторию, взрывается и падает, как световой зонтик.

— Огонь! — Из-за отдачи орудия Виссе получает изрядный удар о край крышки люка и, ослепленный пламенем первого снаряда, вылетающего из ствола, быстро бросается назад. Слева и справа, прямо возле боевой машины ван дер Хокке, появляются еще две самоходки.

Интенсивно, словно проливной дождь, рвется огонь с флангов румынской пехоты на земляную волну за балкой. Огонь обоих взводов румынского капитана ложится отлично, охватывая все вокруг котловины, каждый метр, не касаясь лишь того места, где должны прорваться самоходки.

Лейтенант своим огнем открывает самоходкам путь, пока Виссе не выпускает вторую сигнальную ракету и взвод слева перестает стрелять.

Ван дер Хокке держит свои самоходно-артиллерийские установки на месте, стреляет, пока хватает снарядов, и ориентируется. Все-таки надо прорываться через балку, потому что справа, где расположена глубокая котловина, склон слишком крутой и бункер лепится к бункеру.

Вплоть до самого отдаленного уголка, так что мышка не проскочит, балка освещена резким, белым магниевым светом.

Красноармейцы, вырванные этим огневым шквалом из глубокого сна, только в последнюю секунду осознав опасность, в безумном страхе мечутся по балке, пытаясь спастись.

Перед ними, перекрывая путь, всё сметая вокруг, стальные монстры самоходно-артиллерийских установок, выплевывающие мощные снаряды; град пулеметного и автоматного огня сидящей на машинах пехоты накрывает их, и красноармейцам не остается времени на размышление и на простейший вывод о том, что надо что-то предпринять.

Они не успевают применить оружие против внезапно возникшего из ночи врага, и поскольку каждый клочок земли залит ярким светом, у них нет ни малейшего шанса найти укрытие и избежать гибели.

С непостижимой жестокостью начинается рукопашный бой. Словно кровавые, страшные бестии, спрыгивают с самоходок первые румынские солдаты.

— Всем оставаться на машинах! — орет Виссе непрерывно, но никакой приказ уже не может удержать людей. Один солдат, которого он пытается удержать за руку, с проклятиями вырывается, откатывается в сторону, вскакивает и, как бешеный, бьет примкнутым штыком двух убегающих русских.

Смертельный страх, испытанный сегодня утром румынами, когда они оказались в огненном смерче русской артиллерии, беспрерывно уничтожавшей все живое; бессилие, испытанное ими, когда они, безоружные, пережили все сметающую на своем пути танковую атаку; бешеная сила ударов, обрушившихся на них, — все это сейчас вылилось в дикую жажду мести, в необузданную ненависть, превращающуюся в чудовищную кровожадность.

— Их не удержишь! — кричит Виссе командиру боевой машины.

— Прекратить огонь! — приказывает ван дер Хокке своим артиллеристам, ибо уже и справа на склонах, и слева сверху мчатся обе боевые пехотные группы, бросаются на убегающих русских и могут попасть под обстрел собственных орудий.

С каким-то нечленораздельным боевым кличем они уничтожают противника. Некоторые убивают ожесточенно и молча, не издавая ни звука, в холодной жажде убийства.

Они расстреливают, закалывают, забивают, перевернув карабины и держа их за дуло, убивают прикладами всех, кто попадется им на пути.

Они пускают беспрерывные автоматные и пулеметные очереди в обе траншеи, швыряют туда ручные гранаты, так что вверх взлетают клочья человеческих тел, прыгают в окопы, идут по ручьям крови и давят ногами лица мертвецов, уже превратившихся в кровавое месиво, бьют, колют, добивают все, что еще шевелится.

Они вскрывают бункера, швыряют туда гранаты, поджигают, стреляют в наставленные друг на друга канистры с бензином. Они разрушают места расквартирования, ломают винтовки и пулеметы, взрывают противотанковые пушки, делают непригодным все вражеское оружие, которое не могут уничтожить, обыскивают каждый уголок, нет ли где-нибудь красноармейца, которому удалось спрятаться и остаться в живых.

— Проклятая банда! — беснуется ван дер Хокке, ибо кроме стрелка-пулеметчика на его машине не осталось никого, и машины, без пехоты, направляются к высоте, за которой расположена котловина.

Автоматически, одну за другой, Виссе израсходовал все свои осветительные ракеты, кроме двух. Между тем и румынские офицеры стреляют белыми, красными и зелеными осветительными патронами, так что балка погружена в оранжевую смесь резкого света. Пламя, поднимающееся с земли, языки огня, световой дождь, падающий с неба, освещенные клубы дыма. Только так можно себе представить ад, и сквозь него мрачными тенями мечутся в своих высоких шапках румыны в поисках вдруг случайно еще затаившейся чьей-то жизни, чтобы ее уничтожить.

Обер-лейтенант, сам не зная как, находит в кармане, совершенно неожиданно, свисток. Резко врывается этот звук в безумие происходящего. Некоторые вздрагивают.

Оглядываясь вокруг и убеждаясь, что в балке вся жизнь уничтожена, а остаток техники уничтожается огнем, одни медленной трусцой вновь приближаются к самоходно-артиллерийским установкам, другие следуют за ними.

— Проклятые собаки, чертово дерьмо! — клянет их ван дер Хокке, и водитель снизу ругается еще крепче. В третий раз соскальзывает машина с крутого, обледеневшего склона, который водитель пытается взять на полной скорости.

Чудовищная бойня сильно подействовала на нервное состояние ван дер Хокке. Он произносит ругательства главным образом от возмущения самим собой. Подобно румынскому капитану, которого он увидел сидящим на крыше одного из бункеров: держа в руке сигарету, он смотрел вниз, на все это безумие, не способный даже шевельнуться, в то время остро всё осознавая, в какой-то мертвящей околдованности, впитывая в себя глазами и ушами, обонянием, каждой порой кожи весь этот ужас и стараясь, видимо, запомнить его как неповторимое и уже навсегда остающееся страшное переживание, с застывшим от ужасающих подробностей сердцем. Примерно то же испытывал, проезжая через эту балку смерти, и Виссе.

— Спокойно, только спокойно! Задний ход, разбег и вверх! — слышит Виссе собственный голос. Есть ли у него нервы, кровь, плоть, кости, является ли он живым существом? Он больше ничего не чувствует.

Самоходка подает назад, затем с разбегу взмывает вверх, какой-то миг по земле, потом словно по воздуху, на секунду останавливаясь и балансируя подает вперед и скользит по снегу, который скрипит под стальными гусеницами, и резко идет вниз уже на противоположной стороне. Виссе цепляется за край люка, чтобы по инерции не вылететь из машины. И вдруг он видит наполовину освещенные луной, забаррикадировавшие, как заслон, поставленные наискось друг к другу, в три раза большие по объему, чем собственные самоходно-артиллерийские установки, два гигантских русских танка, перегораживающих вход в котловину.

Это сверхтяжелые, медленные русские танки-монстры, с дальнобойными орудиями. При вспышке сигнальной ракеты Виссе видит трех русских танкистов, без шапок и обуви, в одних носках, бегущих к своим танкам. В танке, похоже, сидит только один часовой, который, судя по всему, отчаянно крутит орудийную наводку, потому что ствол опускается, но в сторону, противоположную немецким машинам.

Виссе толкает пулеметчика, а сам, показывая автоматом направление, вгоняет бегущему впереди танкисту, который уже достиг люка одного из двух гигантских танков, полмагазина в тело. Тот падает, как подкошенный, и повисает туловищем на гусенице, с еще болтающимися в агонии ногами.

Под пулеметным веером, оба в одном и том же гротескно ужасающем движении, вскинув вверх руки и в поисках опоры в воздухе, падают лицом в снег двое других танкистов.

Несколько румын, которые, пока самоходки поднимались по склону, снова заняли свои места на машинах, теперь спрыгивают, взбираются на гигантские русские танки и ищут отверстия, чтобы забросить туда свои «лимонки». Они забивают смотровые щели и глазки снегом и глиной. Виссе бросает растерянно бегающим вокруг румынам, которые не могут справиться с этим гигантом, канистру с бензином. Танк и земля вокруг обливаются бензином.

— Все назад, в укрытие, за самоходки! — командует Виссе. Шваб рядом с ним громко орет, переводя приказ. Пока люди бегут назад, Виссе выстреливает последнюю осветительную ракету в переливающуюся всеми цветами радуги бензиновую лужу возле одного из танков.

Лопаясь, взвиваются белые пучки лучей; язычки пламени лижут гусеницы и танк, подбираясь ко второму, затем к бакам с горючим. С бешеным грохотом взрываются пулеметные боеприпасы внутри танков и с тупым хлопком рвутся снаряды за толстыми стальными стенами.

В дикой панике на восток через холм бегут русские к своим позициям, которые они обустроили вокруг артдивизиона. Многие из них становятся жертвами светящихся пулеметных трасс, не щадящих всю местность. Одну патронную ленту за другой пропускает пулеметчик через свое оружие, не оставляя живого места на, всей лежащей перед ним поверхности.

Красноармейцы выскакивают из своих окопов. В смертельном страхе мечутся они перед наезжающими на них боевыми машинами, в диком ужасе разбегаются во всех направлениях, ползут вверх по склонам в надежде спастись и падают, как подрезанные колосья, в огне гранатометов, пулеметов и карабинов.

Снабдив себя новой порцией трассирующих боеприпасов из числа хранившихся в самоходках, Виссе запускает одну осветительную ракету за другой, чтобы осветить место боя. Между выстрелами из ракетницы он сдергивает с плеча автомат и короткими очередями добивает убегающих красноармейцев.

С распростертыми объятиями и радостными криками прибегают вызволенные румыны с первой артиллерийской позиции. Они бегут навстречу своим. Некоторые захлебываются от счастья в потоке слов, радостно жестикулируя, другие молча обнимают спасителей. Иные плачут от потрясения, от пережитого ужаса.

— Ну, это дело сделано! — Виссе и ван дер Хокке кивают друг другу. — Да, теперь бы вот так же хорошо выйти отсюда, как мы пришли сюда! Горе мне, если что случится хоть с одной машиной, — Нессельбарт сожрет меня!

Как договорено с Мангезиусом и Нессельбартом, Виссе с перерывом в пять секунд выстреливает три зеленых патрона, в знак того, что операция удалась.

Уплывая к востоку, утихает шум битвы, если не считать грохота гранатомета и треска отдельных винтовочных выстрелов. Теперь и позади самоходок вспыхивают зеленые огни. Это сигнал, что и высоты за их спиной, между которыми они прорвались, свободны от врага и заняты румынами. Виссе облегченно вздыхает, ибо теперь опасности, что обратный путь окажется перерезанным силами противника, нет.

Оба командира боевых пехотных групп, румынский капитан и молодой лейтенант, тем временем собрались возле самоходок.

Румынский капитан, чьи осторожность, опытность и смелость способствовали успеху операции, сразу же понял важность позиций на высотах и для закрепления достигнутого успеха очистил их от противника и приказал занять.

По предложению Виссе из пятнадцати человек под добровольным руководством молодого румынского лейтенанта создается разведывательная группа, которая тут же отправляется в путь, чтобы выяснить, куда подевался убежавший противник.

Две самоходно-артиллерийские установки разворачиваются к востоку, чтобы в случае необходимости обеспечить огневую поддержку уходящему разведотряду и, возможно, отразить контратаку врага.

Группы по трое человек прочесывают местность, чтобы обнаружить остатки красноармейцев, которые, возможно, укрылись где-то и закрепились.

Один из румынских солдат должен отвести Виссе к командному пункту артдивизиона, но навстречу ему уже идут румынский подполковник, командир и несколько его офицеров.

Румынские офицеры, в том числе и командир, вооружены карабинами и у каждого полные сумки «лимонок».

Молча подходит командир дивизиона к Виссе, хватает его за обе руки, трясет их, обнимает и целует его в обе щеки. Это чисто ложное, спонтанное изъявление чувств не совсем приятно Виссе, тем более что у подполковника жесткая, колющаяся борода.

Сильным рукопожатием он спасается от аналогичных проявлений благодарности со стороны других румынских офицеров.

Несмотря на их слишком бурное и для немецкого солдата даже как бы предосудительное выражение чувств, делать вывод об их изнеженности было бы совершенно неправильно. Эти румынские солдаты тверды и боролись не на жизнь, а на смерть. Они отбили все атаки многократно превосходящего их по силе противника и погибли бы все до последнего человека, но не сдались бы. Оставшиеся у них три пушки и пять легких орудий они, оборудовав свою позицию как укрепленный пункт, разместили для круговой обороны и держались, несмотря на вновь и вновь осуществляемые попытки врага взять их штурмом. Офицер или солдат, не занятый в данный момент у орудий, использовался как пехотинец.

В восемь часов утра русские закончили артподготовку. Уже через двадцать минут перед артдивизионом появились их первые танки, которые размололи полк Попеску. Пехотинцы бежали с прорванного участка фронта и спаслись на артиллерийских позициях.

Командир собрал изможденных и апатично подчинившихся судьбе солдат, а также рядовых артиллеристов и обозных и бросил их навстречу врагу.

— Без пехоты оборонять артиллерийские позиции невозможно, — объясняет подполковник. — Мы бы долго не продержались и были бы полностью уничтожены, если бы большинство русских танков вдруг не повернуло перед нами на юг. Очевидно, у них достаточно свободного от боев пространства, определенные маршевые цели и они, судя по всему, хотели избежать столкновения, чреватого большими потерями.

С гордостью показывает он на пять русских КВ-1 и четыре Т-34, выведенные из строя и безжизненно стоящие перед румынскими позициями.

— Во время боя нам даже в голову не приходило, что мы в течение целого дня, почти до наступления темноты, сдерживали русское наступление на нашем участке! Но что же будет теперь? — спрашивает высокий, еще сравнительно молодой подполковник напряженно и встревожено. Виссе чувствует, что и остальные румынские офицеры вопросительно смотрят на него.

— Я немедленно свяжусь по радио с господином подполковником Мангезиусом и попрошу его оставить пока роту здесь, в вашем распоряжении!

— А самоходно-артиллерийские установки, господин обер-лейтенант?

— Я попрошу также подполковника Нессельбарта об этом, потому что, если вы сможете этими силами защищать позиции до утра, положение станет для нас более благоприятным. Назавтра дивизии обещаны тяжелый дивизион зениток и некоторое количество противотанковых орудий.

Господин генерал Пфеффер из 297-й пехотной дивизии обещал, что поможет нам. На рассвете он отправит мощную боевую группу для атаки на уже дважды за сегодняшний день утраченную высоту 108. Высота 98, севернее Червленой, в результате нашей операции по деблокированию теперь тоже в наших руках, поскольку русские ушли.

Южнее Червленой майор Мораро со своим саперным батальоном все еще держит свой участок, хотя он отрезан и слева, и справа. Завтра утром 29-я моторизованная пехотная дивизия, которая находится в тылу для нашей поддержки, перейдет в наступление и восстановит связь. Но в широком и глубоком месте прорыва, где стоял полк Попеску, теперь располагается только ваш артдивизион, господин подполковник!

— Артдивизион, неплохо сказано! Но батарея — было бы точнее! — подполковник машет рукой. — Если рота и самоходки останутся здесь, то я надеюсь удержать позицию до утра. Правда, русские именно ночью приведут мощные силы и бросят в прорыв. Если же они почувствуют, что у нас их ждет сильное сопротивление, то до завтрашнего, утра они не станут осуществлять решительной и мощной атаки! Я вот еще что хотел спросить, господин обер-лейтенант, у вас большие потери?

— Насколько я мог пока установить, нет! — Виссе вопросительно смотрит на румынских командиров взводов.

Капитан и лейтенант докладывают, что у них нет ни одного погибшего, даже раненого.

— Вот это я называю удачной операцией! Позвольте еще раз поздравить вас, господин обер-лейтенант!

— Это просто невероятное везение, господин подполковник!

Радиостанция артдивизиона не в порядке. Подполковник просит Виссе остаться в дивизионе до тех пор, пока неполадки будут устранены и радиосвязь налажена.

Он полагает, что Виссе скорее удастся уговорить подполковника Мангезиуса и подполковника Нессельбарта оставить подкрепление на ночь у артиллеристов.

— Останьтесь еще немного с нами, господин обер-лейтенант! Я приглашаю вас на моем командном пункте выпить с нами бутылку вина!

В тоне румынского подполковника сквозит благодарность, человеческая симпатия и желание еще немного задержать освободителя — на случай, если русские неожиданно вернутся и снова начнут атаку.

Командиры боевых групп рады приглашению, и Виссе соглашается.

— Хорошо, но тогда дайте вашим людям пока отдохнуть! Им это необходимо: кто знает, какие испытания ждут их завтра!

— У нас здесь достаточно бункеров, где тепло! — говорит подполковник.

— Треть солдат, по возможности добровольцы, должны, однако, остаться на наблюдательных постах! — решает Виссе.

Они сидят в бункере подполковника за бутылкой крымского вина, когда румынский часовой докладывает о прибытии двух немецких офицеров.

Высокий офицер в сером кожаном пальто с меховым воротником и в мятой пилотке вынужден в дверях наклонить голову, чтобы пройти. Он еще молод, у него красиво очерченное, доброжелательное, спокойное лицо.

— Капитан Кюне! — представляется он. В его глазах, в уголках губ не исчезает сдержанная улыбка. Он кланяется, как хорошо воспитанный мальчик. И тем не менее вид у него уверенный: ощущается легкое, презрительное спокойствие в любой ситуации.

Одно его появление избавляет румынских офицеров от тревоги перед грядущим и придает всем уверенности.

— На рассвете мы будем штурмовать высоту 108! — капитан Кюне произносит это так спокойно, что у каждого возникает впечатление, что здесь первоклассный специалист говорит о деле, которое ему вполне по плечу.

— Какое у вас положение? — спрашивает Виссе долговязого капитана из 297-й пехотной дивизии. Тот пожимает плечами.

— Спасибо, удовлетворительное! У нас было тихо, поэтому удавалось пару раз помочь вам. Иван пока не проявляет особой активности.

— Как вы вообще добрались до нас, когда кругом полно русских? — спрашивает румынский подполковник.

— Может быть, было полно русских! Мы услышали шум боя еще на подходе! Черт возьми, что-то происходит, да еще среди ночи, подумал я. Мы идем спешным маршем сюда, чтобы включиться, а видим, как русские удирают, только пятки мелькают, так мы и пришли без столкновения с противником. Я считал, что тут задействована минимум дюжина немецких танков и нападающих не менее полка! Так что отлично сделано! — он кивает Виссе, выражая признание его заслуг. — Мои люди остались там. Я хотел бы просить господина подполковника приютить их на ночь в ваших бункерах, чтобы они утром были свежими и отдохнувшими.

— Разумеется, я размещу вас и ваших людей как можно лучше, господин капитан! Кюне дает короткий боевой отчет:

— В месте стыка, между вашей и нашей дивизиями, русские атаковали превосходящими силами, но всякий раз были отбиты. Полк Мангезиуса, который примыкает к нам, сегодня замечательно сражался. Давление противника на его участке было столь мощным, что лучшие элитные войска не выдержали бы. Как Мангезиус ловко увильнул, уклонившись от встречи с противником, не дав себя расчленить и уничтожить! Это тактический шедевр. То, что он оставил на линии фронта несколько выгодно расположенных опорных пунктов, которые держались действительно очень мужественно, позволило восстановить главную линию обороны без больших потерь.

Мы тогда помогли полку Мангезиуса, продвинулись вместе с его людьми и снова выкинули русских с позиций. Без мощной танковой поддержки русские не обнаруживают особой страсти к атакам. Мы пропустили несколько их Т-34, а затем уничтожили своими противотанковыми орудиями, отдали на съедение саперам!

Между тем ван дер Хокке удалось наладить радиосвязь. Он получил от Нессельбарта приказ переночевать в балке, чтобы утром поддержать штурм боевой группы 297-й пехотной дивизии на высоте 108. Румынские солдаты должны, поскольку их сменяет боевая трупа Кюне, вернуться в свой батальон полка Мангезиуса.

Подполковник Нессельбарт и подполковник Мангезиус поздравляют командиров, осуществивших операцию, благодаря которой положение вплоть до южного фланга дивизии выправлено.

— Но три бутылки шнапса вы все равно должны как можно скорее доставить, передает вам мой командир! — ван дер Хокке ухмыляется. — Впрочем, вы сердечно приглашаетесь распить их вместе с нами!

Возвратившаяся разведгруппа докладывает, что засекла противника в пятистах метрах от высоты 108. Похоже, что у русских там собраны мощные силы.

Сонные, собираются четыре взвода в обратный путь. Румынский капитан, вместо того чтобы демонстрировать гордость за свой боевой успех, твердо сжав губы, с мрачным лицом, словно борясь с самим собой, остается в конце взвода. Он дает понять, что не расположен к разговорам и хочет остаться один.

Виссе вместе с молодым румынским лейтенантом возглавляет отряд.

В голубоватом лунном свете, в чадящих отблесках огня от пылающих бункеров они видят последствия страшного боя.

Погибшие лежат так плотно друг к другу в замерзших лужах крови, что приходится все время перешагивать через эти смерзшиеся тела. Румынский лейтенант несколько раз вынужден опереться о руку Виссе и прикрыть глаза, ибо он не может вынести вид этого месива…

Виссе тоже хотелось бы закрыть глаза во время марша по полю мертвых и не вспоминать, что происходило здесь два часа назад. Страшнее, чем сам бой, вид поля боя.

Он хотел избавить себя и своих людей от этого зрелища и выбрать обходной путь, но что-то в нем воспротивилось этому, по-видимому, воля, жажда самосохранения помешали ему уклониться от этого пути. Он хватает лейтенанта за руку и тащит за собой, когда тот останавливается, не в силах перешагнуть через несколько тел, соединенных смертью и морозом.

Лейтенант в ужасе отскакивает в сторону, увидев труп, живот которого взорван бронебойным снарядом. Глаза, перекошенные и выступившие из глазниц, устремлены в небо. Лейтенант всматривается в мертвого и вдруг зажимает уши обеими руками, словно мертвая тишина вокруг превратилась в дикий крик обвинения.

— Ты нашим судьей не будешь! — обращается Виссе к мертвому. — И не делайте вид, что вы судьи! — говорит он погибшим. — Вы были нашими врагами и вынудили нас сражаться! Я прощаю вас, но и вы должны простить нас! Вы так же виновны, как и мы, и у вас нет права обвинять нас!

— Я хотел стать врачом в Клаузенбурге, как мой отец, и уже записался в Венский университет, когда началась война. Если бы я только знал заранее, что мы тут натворим! Боже мой, Боже мой! — Всхлипывая, лейтенант закрывает рукой глаза, его трясет от этого безмерного ужаса.

Виссе отводит его руку от глаз.

— Почему же? Мы намеревались спасти от уничтожения и освободить наших окруженных товарищей. Можно было догадаться, что при этом придется стрелять и будут гибнуть люди. Мы пошли добровольно и доказали свою смелость и свое солдатское достоинство!

— Да, но!..

— Что: но? Мы показали себя настоящими бойцами. Одним внезапным нападением уничтожить и обратить в бегство противника, чьи силы примерно в десять раз превосходили наши! То, что враг, несмотря на свою силу, оказался побежденным, это его вина и наша заслуга. Мы спасли от такой же участи своих камрадов! — Виссе показывает на мертвых. — Тысячи наших сегодня погибли, и фронт разорван! Если мы не будем защищаться, то завтра, вероятно, будем вмяты в землю вражескими танками. Вперед, вы, усталые воины! — кричит Виссе походной колонне, которая, растянувшись, медленно бредет по мертвому полю: мрачная кучка людей, залитых лунным светом. — Вы должны увидеть и эту сторону славной победы!

— Никогда в своей жизни я не избавлюсь от этого чудовищного воспоминания! — с трудом выдавливает из себя лейтенант.

— Тогда сохраните и более приятное воспоминание о себе как о герое! А я и не хочу избавиться от этого воспоминания, и потому я снова возвращаюсь той же дорогой, чтобы из меня не получился старый хвастливый болтун, который своими речами будет загонять других на следующую прекрасную войну!

Лейтенант не может опомниться и заклинающе поднимает руки:

— Я вообще не понимал, что делаю. Это просто произошло как бы само собой!

— Думаете, я знал, господин лейтенант? Человек только тогда становится настоящим солдатом, пригодным для боя, когда он уже не знает, что творит! Это спасает его, дает ему победу и освобождение от вины, которую иначе невозможно было бы выдержать, — ведь он действовал бессознательно, инстинктивно и правильно!

Они идут по колее, оставленной самоходками. И словно по рельсам скользят мысли Виссе.

«В бою, когда осуществляется последнее решение, правильно действует не тот, кто лучше мыслит, а бестия с его опытом и инстинктом.

Поэтому никто так не ненавидит и так не боится войны, как солдат!

Быть человеком, человечность, как мы ее себе представляем — это утопия, прекрасный сон…

До сих пор я открыл только четыре типа человека! Смелые мечтатели, которым дорога идея человечности.

Люди, извлекающие из войны пользу, которые из трусости требуют человечности от противника, лжецы, которые играют человеческую комедию, чтобы скрыть за ней свое зверство, и солдаты. Они единственные, кто без всякого философствования действуют правильно и сражаются и умирают во имя человечности.

Я солдат; я знаю, что как солдат действовал правильно. Но я и приверженец единственной великой идеи человечности, поэтому я возвращаюсь на месте событий, чтобы понять, справедливо ли я действовал.

И только теперь мне становится ясно: когда горел гигантский танк, внутри был часовой. В моих ушах остается и навсегда останется смертельный крик, который он издал. Я отчетливо вижу его руки, которые судорожно цепляются за край люка, вижу, как он, терзаемый смертью, пытается высунуть голову из люка, но уже не в силах выбраться из танка, падает обратно и заживо сгорает.

Я отчетливо вижу перед собой красноармейцев, которые, присев на корточки, пытались защитить головы руками, прежде чем падали мертвыми. Я видел, как разбивали их черепа и как выпадал наружу мозг.

Там был один, который бросился на землю и руками и ногами бился, сопротивляясь, когда его забивали насмерть.

Я видел русских солдат, которые защищались голыми руками и пытались отнять у румын штыки и винтовки, и я видел, как их закалывали и убивали.

Один русский убегал от самоходки, он бежал, не петляя, не уклоняясь в сторону, упал и был раздавлен гусеницами. Сквозь шум моторов и лязганье цепей я слышал, как хрустели и ломались его кости. И я вижу перед собой русского в балке, который, опустившись на колени, поднимает руки, моля о жизни, складывает руки на груди, но и его безжалостно убивают. Я не хочу этого забывать, и это всегда будет перед моими глазами. Я должен это выдержать, чтобы быть достаточно сильным и оставаться человеком.

Только по результатам поступка можно измерить, был ли он правильным и справедливым — и потому я снова иду на место событий. Но что значит: право, справедливость? Очень изменчивая, умозрительная категория, игра ума с множеством логических ошибок. Мысль, которая хочет определить действие, всегда хромает сзади него и мстит себе за это обвинением и отмщением.

Право, справедливость — это желание человечности… Пока что с этими многими видами права и справедливости и многими видами вины идет оживленная торговля на черном рынке; и разновидностей того и другого существует столько же, сколько точек зрения. То, что меня как гражданское лицо квалифицирует как убийцу, поднимает меня как солдата до уровня героя и, наоборот, как солдат я был бы приговорен за трусость, если бы не решился убить врага. Пока я солдат, я могу позволить себе только тот вид совести, перед которым в ответе за то, насколько правильно я действовал как солдат!»

— Как человек я чувствую себя виновным!

— Как какая разновидность человека? — спрашивает Виссе лейтенанта. — Я солдат и я верю в человечность, даже в то, что мы к ней придем, и она придет к нам, как зрелость и старость!

Усталый, как собака, возвращается Виссе в немецкий штаб связи. Его люди рады, что он вернулся, это он сразу замечает. Харро вне себя от восторга. Он скулит, лает и прыгает на Виссе до тех пор, пока ему не удается облизать лицо хозяина.

— Фу, свинтус ты этакий!

Пес уже не отходит от него. Кнауч смахивает пыль со стула.

— Первым делом надо присесть, отдохнуть, господин обер-лейтенант!

Кремер выбегает куда-то, возвращается с котелком горячего горохового супа с салом, но не допускает, чтобы изголодавшийся Виссе ел прямо из котелка.

Есть он должен из тарелки. В бункере тепло, и даже имеется, если ничто не помешает, постель на эту ночь. Виссе чувствует себя довольным. Как малы стали потребности и как учится человек на войне ценить самое незначительное проявление комфорта.

— Так, а теперь сразу прилягте-ка на пару часиков, господин обер-лейтенант Марш в кровать! — энергично настаивает Безе, когда Виссе отрицательно качает головой. Он уже вновь чувствует себя посвежевшим.

— Может, вам чашечку кофе-мокко сделать? У меня есть сильные сигареты.

Виссе от всего отказывается. Только чтобы отвязаться от Безе, он соглашается на рюмку водки.

— Вы и вправду такой выносливый, господин обер-лейтенант! — удовлетворенно констатирует Безе, который и сам выносливее, чем старый солдатский сапог.

— Кнауч! Что там с телефоном?

— С большинством пунктов связь опять прервана, господин обер-лейтенант.

— Тогда наладьте радиосвязь! — он снова обращается к Безе. — Если теперь господин капитан Мёглих напрямую отвечает за контакт с 4-м армейским корпусом, то и мы должны, как и прежде, поддерживать нашу связь с немецким штабом.

— Думаю, так, потому что попу-дезертиру лучше дорогу не перебегать!

— Я бы хотел просить вас, господин зондерфюрер, выбирать несколько более сдержанные выражения!

— Я только говорю то, что есть на самом деле, господин обер-лейтенант, и уж если вы желаете, я ему прямо скажу в лицо, что он мне не товарищ, господин капитан Мёглих! До войны он был священником, змея подколодная!..

Виссе взрывается:

— Я запрещаю вам так говорить! Безе гневно отмахивается:

— Как Гитлер, господин Мёглих свое жреческое одеяние на гвоздик повесил, потому что у нацистов лучшие возможности унюхал. У него тщеславие болезненное. Он с гражданки ушел, потому что в штабах мест полно, где такой ученый трус в самый раз, там его с распростертыми объятиями встретят, он и заползет в теплое гнездышко. За хорошее место душу продаст и своих камрадов впридачу. Он свою христианскую любовь к ближнему быстренько позабыл и стал акробатом прямой кишки: начальству задницу лижет, а с нижестоящими ведет себя дерьмо — дерьмом…

Теперь у него вкус появился к военной службе и стал он такой активный, дальше некуда. Он с вами сладкий, как сахарин, а за спиной он и вас, и меня, если ему надо, так обольет грязью, шпион проклятый! Негодяй он, говорю вам прямо и вслух, а теперь можете обо мне все доложить, если хотите, господин обер-лейтенант!

— Похоже, что вы именно этого добиваетесь! Мы еще поговорим! — Виссе возмущенно покидает бункер и хлопает за собой дверью.

В штабном бункере собрались офицеры оперативного отдела. По привычке Виссе какое-то время остается у двери и осматривает присутствующих.

Капитан Мёглих стоит в небрежно-надменной позе у стола, где разложены карты, скрестив руки на груди, и смотрит сверху вниз на обоих штабных офицеров, майора Кодряну и капитана Станческу, которые, склонившись над картами, делают свои пометки. Похоже, что штабные офицеры, которые выглядят переутомленными, не очень-то обращают на него внимание, и он реагирует на это высокомерным пренебрежением.

Лицо генерала желтее обычного. Он с трудом держится прямо. Толстым карандашом, которым сильно нажимает на бумагу, он вносит на карты свои тактические знаки. Парализованную кисть он обхватил другой рукой у сустава, водит ею, и подергивание в его лице отражает боль.

Кодряну держит в левой руке сигарету, жадно курит, а правой, сразу же после каждой затяжки, подносит ко рту чашечку с мокко.

Когда Виссе докладывает о своем прибытии, все выпрямляются, поворачиваются к нему, смотрят на него, и их лица радостно светлеют. Он чувствует, как теплая волна симпатии исходит от них, и это его смущает.

Генерал изучающе смотрит на него какое-то время. С благорасположением и почти отцовской нежностью он с удовольствием отмечает свежесть юношеского лица.

Он выпрямляется, напрягает подбородок, его глаза словно хотят просверлить Виссе насквозь; весь его вид показывает, что он хочет сказать нечто, что считает очень значительным:

— Господин обер-лейтенант, я благодарю Вас от всего сердца!

Ваша смелая вылазка на помощь окруженному дивизиону предотвратила разрыв фронта и то, что моя дивизия на северном фланге могла быть отрезана от соседней немецкой дивизии. Это имеет такое значение, что данная операция будет отмечена в румынском отчете.

Обращаясь уже и к другим присутствующим в бункере господам, он продолжает:

— Обер-лейтенант Виссе добровольно руководил операцией, чтобы прежде всего спасти от уничтожения окруженных солдат. Этим он показал пример искреннего и образцового товарищества.

Как человек он завоевал мою симпатию, как солдат — мое восхищение. — Татарану смотрит на румынских офицеров, которые согласно кивают, потом снова на Висее и продолжает: — и, если для него это что-нибудь значит, он завоевал наше товарищество и дружбу! Я представлю господина обер-лейтенанта к высокой румынской награде за мужество! — Он пристально смотрит на Меглиха. — Мы, румыны, полюбили его. Можете передать это господину генералу Енеке!

Капитан Мёглих, который не ожидал такой длинной речи, кивает сухо, формально; у Виссе складывается впечатление, что он доложит о нем отнюдь не в благоприятном свете. «Этот Безе заразил меня своими подозрениями», — злится обер-лейтенант. Тем не менее, он уверен, что Мёглих не покидает бункер только потому, что не желает ретироваться с поля боя.

Кодряну сообщает, что положение к северу от Червленой улучшилось. Благодаря поддержке 297-й пехотной дивизии удалось в основном вновь достичь и занять позиции, за исключением участка Попеску.

— Если бы на нашем южном фланге все выглядело бы так же хорошо! — генерал озабоченно кивает.

— Будем надеяться, господин генерал, что 29-я моторизованная пехотная дивизия, хорошо оснащенная танками и тяжелыми орудиями, и там поможет нам улучшить положение.

Генерал настроен скептически:

— Пора бы уже! Мой саперный батальон по-прежнему полностью отрезан, и я уже несколько часов не получаю известий от него!

Тут включается капитан Мёглих. Его агрессивный тон несколько компенсируется его болезненным, страдающим видом.

— С румынскими дивизиями на южном фланге случилось большое свинство. Они пропустили русских, да так, что те прошли словно на прогулку. Несмотря на свои большие успехи, 29-я моторизованная пехотная дивизия, одна на таком большом пространстве, была не в состоянии удержать фронт. Дивизия уже пустила в ход все резервы. Но трудно предположить, что этим русский прорыв может быть остановлен. Штаб 4-й танковой армии не мог дать нам никакой ясной информации, потому что положение все время меняется и очень запутанное. Телефонная связь многократно прерывалась!..

Виссе думает о словах румынского генерала, который еще несколько часов назад, до битвы, обрисовал ему положение и жаловался горько на то, что немецкое командование сухопутных войск оставляет союзников в беде. Он вспоминает и точные замечания капитана Шерера. Ведь даже любой простой солдат, как, например, водитель, подвозивший его на тягаче от Тингуты, видел, что уже довольно длительное время Южному фронту грозит катастрофа.

Верховный главнокомандующий Адольф Гитлер неустанно поносил своих военных противников как дилетантов и идиотов, а сам не придавал значения реальной опасности.

С сегодняшнего утра, как и ожидалось, русский паровой каток пришел в движение, и уже после первого дня ясно, что немецкое командование более не является хозяином положения.

Волна холодного воздуха заставляет Виссе почувствовать, что дверь бункера открылась. Попона перед дверью отодвигается несколько в сторону, и в щели показывается голова в огромной меховой шапке. Настоящая разбойничья физиономия у этого парня. Под густыми бровями, сросшимися у переносицы, чуть косо расставленные, темные, сверлящие глаза, глубоко запрятанные в жирных складках пышных щек. Высокие скулы, плоский нос, черные, как уголь, монгольские усы, полумесяцем спускающиеся над углами широкого рта с чувственными и упрямыми губами, мощный, угловатый подбородок — человек выглядит, как потомок Чингисхана. Ничего от гордого, властного облика римлянина, присущего многим румынским офицерам из господ. В нем явная примесь славянской крови, как у румынских крестьян и пастухов.

— Майор Мораро! — восклицает Биндер.

Закрывая за собой дверь, с беззвучным смехом, входит майор Мораро. Его глазки подмигивают от удовольствия; каждого он окидывает взглядом. Свой карабин держит как трость в кулаке. Майор Биндер переводит для немцев.

— Да, но как вам удалось пройти через русские линии, Мораро? — Генерал качает головой, столь невероятным кажется ему все это.

Безе рассказал Виссе, что румынские офицеры не жалуют майора из-за его грубоватого, своевольного поведения, из-за вспыльчивости и необузданности.

Он совсем не светский человек, все делит со своими солдатами, пьянствует с ними, играет с ними в карты и при этом, деспот с жестоким юмором, сохраняет железный порядок в своем батальоне. Виссе охотно верит, что этот человек, если его гигантские силы разрядятся в гневе, может быть необузданным, бушующим чудовищем. С его хитрого, дерзко-смелого разбойничьего лица не сходит ухмылка. Заметно, что он заставляет себя умерять свой пылкий темперамент и быть добродушным.

— Как я рад! — Генерал действительно рад и другие офицеры, которые в спокойные времена его не очень жалуют, сейчас демонстрируют живейшее участие, ибо он, казалось бы, уже обреченный, вдруг оказывается среди них, свежий и оживленный, словно пришел с прогулки, а не из ада тяжелейшей битвы.

Виссе приятно удивлен, услышав голос майора: благозвучный, располагающий, интеллигентный и его спокойную, сдержанную манеру говорить.

— Майор замечательно поет, у него великолепный, мощный баритон! Но горе, если он заорет, тогда дрожат стены, — с улыбкой замечает Биндер.

Мораро рассказывает:

— Мы держали свой участок фронта во всю его ширину со всеми позициями. Где Иван нас выгонял, там мы атакой штурмовой группы снова отвоевывали свои бункеры и траншеи. Артобстрелы не принесли нам сильных потерь, и большинство бункеров и позиций с боеприпасами и техникой сохранились!

— Потому что они глубоко встроены в склон и хорошо укреплены! — с удовлетворением замечает генерал.

— А как мои парни кляли все на свете, что должны рыть окопы, надрываться, в то время как их приятели у Попеску полеживают себе на животе!

— Но сегодня-то, небось, они порадовались?

— Во время танковой атаки сопровождающая пехота была уничтожена или отброшена. Из прорвавшихся танков, восемь Т-34 были уничтожены магнитными минами, которые я добыл, и трофейными бутылками «Молотов-коктейль»!

— Вы тоже какой-нибудь из них кокнули? — спрашивает с улыбкой капитан Станческу.

Непрерывно блуждающая на лице Мораро легкая усмешка превращается в издевательскую ухмылку, и он поднимает три пальца левой руки.

— Пока я мог поддерживать связь с соседями слева и справа, мои потери были невелики. Но когда справа от меня 1-я пехотная дивизия под натиском штурмующих русских просто растворилась, превратилась в ничто, а слева от меня не выдержал Попеску, то и мне пришлось весь день на открытых флангах отражать тяжелейшие атаки, и к вечеру мои потери убитыми и ранеными составили пятьдесят процентов.

Майор стал густо красным, и чувствуется, что надвигается взрыв гнева, который генерал пытается смягчить собственным гневным бурчанием и энергичными жестами.

— Боеприпасы, продовольствие, санитарный и горючий материал — всего я запас столько, что мог спокойно продержаться еще четыре-пять дней. Поскольку оружие погибших и раненых я не оставлял врагу, то у меня и этого добра было навалом. Все раненые, насколько возможно, собраны вместе, им оказана помощь, они защищены от холода. Погибшие предаются земле, как раз теперь, когда на фронте спокойно; позиции расчищаются от развалин, а там, где они разрушены или повреждены, снова ремонтируются. Несколько человек из 1-й дивизии примкнули ко мне. О самой дивизии ни слуху ни духу.

Справа от меня путь передвижения русских войск. Вслед за танками весь день непрекращающимся потоком абсолютно беспрепятственно катят мощнейшие силы противника на моторизованном транспорте и на запряженных повозках с востока в западном направлении. Пленные дали показания, что их цель — большая Донская дуга. Я предполагаю, что они хотят разорвать Донской фронт и вместе с напирающими с севера силами попытаться взять нас в котел!

Генерал встревожено кивает.

— С наступлением темноты русские танки и машины, не обращая на нас никакого внимания, идут с дальним светом фар — я сижу и бессильно смотрю на все это!

Мораро обращается к Виссе:

— Когда же, господин обер-лейтенант, 29-я пехотная дивизия вызволит нас, наконец? Ведь самое — время, чтобы отгородить место прорыва, где была 1-я пехотная, и предотвратить дальнейшее наступление врага, иначе… скоро вражеские армии будут у нас за спиной!

Виссе показывает глазами на Мёглиха.

— Господин капитан — офицер, осуществляющий непосредственную связь с 4-м корпусом.

Мёглих отрицательно качает головой, не желая поддерживать Виссе.

Пораженный открытым соперничеством со стороны Мёглиха, но тут же приняв решение скрыть это от румын, Виссе заявляет:

— По многочисленной информации, которую я получил, 29-я моторизованная завтра утром начнет атаку и установит связь с вашим батальоном. Поскольку невозможно предсказать, сможет ли дивизия снова улучшить положение к югу от нас у румынского 4-го армейского корпуса и стабилизировать фронт, я пока не в состоянии ничего посоветовать вам.

— Тогда оставайтесь на ночь у нас! — разрешает и приказывает генерал майору. — А утром на рассвете во время атаки вы присоединитесь к 29-й дивизии!

— Нет, господин генерал!

Татарану резко вскидывает голову. Он не привык к возражениям.

— А мои люди? — Мораро продолжает не соглашаться с генералом. — Они ждут меня! Так же, как я пришел сюда, я вернусь к ним обратно!

— Один, прямо через русские позиции! Мораро кивает, хитро улыбается.

— Я дам вам несколько человек!

— Ни в коем случае! — майор решительно отказывается. — Я прошу только об одном: чтобы было предпринято все, чтобы высвободить нас, если придется отводить фронт назад! — При этом он смотрит на Виссе и дружеская ухмылка не сходит с его лица.

Я останусь на своих позициях и тем самым упущу единственный шанс смыться под покровом ночи! — Пожатием руки он прощается и с Виссе, держит его руку и жмет ее, так что тому кажется, что он сломает ему все пальцы.

Господин обер-лейтенант, я надеюсь, немецкие камрады нас не покинут? — Он говорит на ломаном немецком, и эти несколько слов он произносит с трудом.

— Я сделаю все, что от меня зависит, господин майор! — для Виссе тягостно наивное доверие Мораро, потому что он не знает, сумеет ли оправдать его.

На пару часов обер-лейтенант бросается на койку. «Уже два часа ночи, мне остается не более четырех часов сна! — жалеет он себя. — Надо быстрее уснуть!» Но сон не идет, какое-то время он дремлет, ворочается, ищет удобное положение, но сна нет как нет. Среди смерти и разрушения, в балке, перед ним стоит на коленях русский, сложив руки и подняв их вверх, и просит, понапрасну, сохранить ему жизнь. Ужас не отпускает Виссе, и он чувствует, что переживает тяжелый нервный кризис. В качестве оправдания он вызывает в памяти картину раздавленного русскими 2-го артдивизиона. Как выяснилось сегодня вечером, ни одному человеку не удалось уйти живым. Командир дивизиона, чтобы не попасть в руки к русским, застрелился.

Точно так же будет и с Мораро. Уже половина четвертого, близится утро. Через два с половиной часа снова над степью поднимется шум сражения, и русские тысячами, крича свое «Ура!», появятся вслед за танками и все сметут на своем пути. Он на мгновение открывает глаза, и веки его дрожат.

Он приказывает Зелльнеру установить связь с 29-й моторизованной пехотной дивизией.

— Да, полковник фон Кильман слушает!

— Господин полковник, позволю себе спросить, действительно ли контрнаступление начнется сегодня утром?

Полковник несколько раз отчетливо вздыхает.

— Господин полковник, позволю себе еще раз обратить ваше внимание на то, что саперный батальон на нашем фланге отрезан и окружен, и я хотел бы еще раз настоятельно просить о том, чтобы, как и предусмотрено, в процессе контратаки он был освобожден!

— Как предусмотрено? Приятель! Как бы мне ни хотелось, я ничего не могу вам обещать. Предусмотрено, похоже, только то, что все мы здесь подохнем!

— Господин полковник, я был информирован, что ваша дивизия сегодня утром выступит, чтобы закрыть место прорыва и задержать русских!

— Я все время слышу об этом месте прорыва! Это было сегодня утром. 1-я, 2-я и 3-я румынские пехотные дивизии были съедены Иваном на завтрак, а я должен его одной дивизией сдержать?

— Господин генерал Енеке, господин полковник!..

— Пусть он меня поцелует в задницу. Если бы своевременно фронты румын были укреплены артиллерией и танковыми частями, да при соответствующей поддержке боевых самолетов, может быть, русских и удалось бы сдержать. Теперь, когда румынский фронт разваливается, мой милый, у нас уже не «место прорыва», а русский прорыв по широкому фронту. Как я узнал полчаса назад, передовые отряды русских танковых частей уже находятся в тридцати километрах за нашей спиной, по пути к мосту через Дон у Калача!

— Но я полагаю, их надо остановить прежде, чем они туда доберутся!

— Если там дела выглядят, как у нас, то я в этом очень сомневаюсь, и я сомневаюсь в том, что там дела выглядят лучше! Русские сегодня уже осуществили широкое вторжение на Донском фронте, это вам известно?

— Нет, господин полковник!

— Ну, тогда приготовьтесь к тому, что мы все здесь, между Доном и Волгой, попадем в любовные объятия Ивана!

— Может быть, это соответствует планам главного командования сухопутных войск, господин полковник?

— Возможно. У них, наверное, несколько лишних армий. «В настоящее время осуществляются огромные усилия, чтобы локализовать вклинение противника», — сообщает главное командование сухопутных войск. Вместо того чтобы своевременно убраться за Дон, мы со своими слабыми силами остаемся здесь, только для того, чтобы можно было заявить, что мы стоим на Волге и в Сталинграде. Это, по-моему, новый миф. Такая идиотская линия фронта! Хотел бы я только знать, что они себе думают, эти задницы там, наверху! Я сказал «задницы»?

— Нет, господин полковник!

— Нет? Ну, тогда я просто так, подумал вслух! Спокойной вам, тем не менее, ночи!

Ожидаемый с наступлением дня русский прорыв не происходит, и весь день на оставшемся у дивизии северо-восточном участке сохраняется спокойствие. Телефонная связь с расположенными севернее Червленой полками снова работает, и они сообщают, что кроме разведгрупп и самолетов-разведчиков, никакой враждебной деятельности или каких-либо изменений на фронте не наблюдается.

Запланированная атака на высоту 108 успешно осуществлена, притом без сильного сопротивления противника. Русские, похоже, собираются с новыми силами и отказались от плана прорваться через Червленую на запад.

Об этом говорит и шум боя, который доносит сюда ледяной, завывающий по всей степи ветер.

На юге от дивизии расположились мощные силы врага, которые держат свободными и защищают дороги для следования русских войск на запад.

О судьбе батальона Мораро узнать что-либо не удается.

Находящиеся юго-западнее в тылу дивизии и теперь предположительно оказавшиеся в сфере русского прорыва склады боеприпасов и продовольствия не подают никаких признаков жизни.

Тем самым дивизия отрезана от тыла. Продовольствия хватит, если наполовину уменьшить рацион, еще на два дня. Оба оставшихся артдивизиона докладывают: боеприпасов почти нет. Остаток зимней одежды, лишь очень малая часть которой, была роздана войскам, находится на дальних складах.

Благодаря еще функционировавшей вплоть до раннего утра 20 ноября телефонной связи с 29-й моторизованной пехотной дивизией, единственной резервной дивизией, выяснилось, что начавшиеся контратаки были успешными. О судьбе саперного батальона Мораро снова ничего не удалось узнать, так как 29-я моторизованная до этого участка еще не пробилась.

С половины восьмого утра всякая связь с 29-й моторизованной пехотной дивизией прекратилась. В течение первой половины дня отказывает и связь с 4-м армейским корпусом в Ракотино.

Капитан Мёглих, не готовый ни к каким действиям по собственному решению, в полной растерянности. Он не может получить от генерала Енеке никаких приказов, так как радиосвязь на до сих пор известной частоте не функционирует.

Достигают ли ежечасно посылаемые шифрованные радиограммы своих адресатов, неизвестно, так как их получение не подтверждается.

Безе побывал на поле боя и приволок три ящика из-под боеприпасов, которые сам же теперь рубит на дрова. Так он выплескивает свою злобу по поводу того, что три бутылки драгоценной водки пришлось отдать Нессель-барту.

Кремер при последнем посещении продовольственного склада украл, как он сам признается, несколько банок консервов и пару фунтов картофеля. Из этого он в специально для подобных целей хранимом масляном резервуаре поджаривает кровяную колбасу с картофелем для всего немецкого штаба связи.

Харро лежит на спине и позволяет Кнаучу искать в его шерсти блох. Против втирания «купрекса» он возражает, норовит схватить Кнауча и, в конце концов, кусает долговязого рейнландца за нос.

Виссе лежит в сапогах, готовый к тому, что его сейчас куда-то вызовут, лежит на спине, вытянув ноги.

Возбужденно-нервное состояние держит его в непрерывном напряженном ожидании. Он чувствует, что если и дальше будет пребывать в бездействии, то напряжение спадет, и боится, что тогда им овладеет свинцовая усталость.

В бункер врывается взволнованный капитан Мёглих.

— Ну что, кончилось ваше спокойствие? — возбуждается он.

Виссе слишком устал, чтобы подняться с кровати. Он только вяло машет рукой.

— Есть что-нибудь новое? — набрасывается капитан на Зелльнера, который только отрицательно покачивает головой.

— Извольте открыть пасть и не устраивать тут пантомим! — Мёглих чует запах подгоревшего жира. — Что за адская вонь! — он трясется от омерзения, когда Кремер предлагает ему поесть вместе с ними. Он нервно расчесывает ноги у края сапог. — Извольте искать блох у этой скотины за дверью! — орет он на Кнауча, который не обращает внимания на него.

Снова и снова бегает капитан из бункера в бункер и спрашивает, нет ли известий, чтобы составить картину положения. Его неинформированность повергает румын в неприятное, мучительное удивление, ибо они сами ничего не знают и ждут от него, что он их проинформирует. Своими растерянными вопросами он только добавляет им неуверенности.

То, что он, бледнее обычного и без шинели, в одном мундире, стуча зубами, бегает по балке взад-вперед, действует не слишком успокоительно. Из румын после напряжения предшествующих дней теперь, при наступлении тишины, словно выпустили воздух, и они слишком апатичны, чтобы просто так начать активно действовать. Поэтому капитан пытается вывести из себя офицеров немецкого штаба связи. Он хватает Кнауча за плечо и тянет Кремера за рукав.

— Так, красавчики, чтобы вам было не слишком скучно, — он смотрит на часы, — через пять минут доложить о своей готовности и занять наблюдательные посты на юге дивизионного командного пункта и вести наблюдение как следует! Доложить своевременно, если появятся русские танки! Я сам буду давать вам указания и позабочусь, чтобы вас сменяли каждые два часа.

С нарастающей неприязнью слушает все это Виссе. Безе, который на улице рубит дрова, проявляет любопытство, столь свойственное ему вообще, все слышит, распахивает дверь и бурчит:

— Ну, и бред! Мы будем выставлять посты! Для чего, интересно? Чтобы румыны с ума посходили?

— Да это вы, видно лишились рассудка! — вопит Мёглих самым высоким дискантом и судорожно хватает воздух.

Виссе спускает ноги на пол.

— Ах, пожалуйста, продолжайте спокойно лежать, вам действительно необходимо отдохнуть. С этими господами я уж как-нибудь сам управлюсь. Вам тут, видно, слишком хорошо живется, а? Но я вам быстро обеспечу перемену климата!

Пока Кремер и Кнауч неохотно и медлительно одеваются, Виссе встает с кровати. Он застегивает ворот и одергивает мундир.

— Расставлять посты наблюдения — не задача немецкого штаба связи, господин капитан! — говорит Виссе, после чего Кремер снимает каску.

У капитана на какой-то миг перехватило дыхание. Расставив ноги, руками упершись в бедра, он монументально стоит посреди бункера, раздумывает и неожиданно смеется каким-то дребезжащим смехом.

— Ну и посмеюсь же я, если какой-нибудь Т-34 вдруг нарушит вашу идиллию!

Виссе лишь пожимает плечами.

— До вас еще не дошло, что в данный момент командный пункт находится под большей угрозой, чем весь фронт?

В слово «вас» он включает и обер-лейтенанта, который кивком приказывает людям покинуть бункер.

— Я привлеку зондерфюрера Безе к ответственности за его неподобающее поведение, господин капитан!

— Я позабочусь о том, чтобы он был переведен во фронтовую часть! — выкладывает свой козырь капитан, желая перещеголять обер-лейтенанта.

— Этим вы только доставите ему удовольствие! Из-за тяжелых ранений он не пригоден к фронтовой службе!

— Но что оба они должны занять сторожевые посты, на этом я буду настаивать, господин обер-лейтенант!

Виссе складывает губы трубочкой, опускает веки, оставляя крохотную щелку, и занимает выжидательную позицию, без малейших признаков согласия.

— Раз уж я отдал приказ!.. — раздраженно пытается оправдать капитан свое вмешательство в сферу служебных полномочий Виссе.

«А не надо было», — говорит все выражение лица Виссе, и он обдумывает, как наверстать упущенное и использовать промах капитана.

— Приятель, это же не придирки с моей стороны! — брюзжит капитан. Он кашляет, дрожит, несмотря на то, что в бункере тепло и, похоже, находится в сквернейшем физическом состоянии. — Фронтально нам в данный момент нечего опасаться, но на юге-то у нас задница голая! В нескольких километрах у русских проходит дорога, по которой следуют их части. Между нами и русскими нет ничего, кроме воздуха. Любой, самый маленький разведывательный бронеавтомобиль, который изучает местность или просто заблудился, может подъехать сюда и взять в плен весь штаб, включая нас!

— Я это знаю, господин капитан, и румынские офицеры наверняка знают тоже!

— Я в этом очень сомневаюсь, потому что, как сам мог убедиться, с румынской стороны не предпринимается ни малейших мер предосторожности или подготовки к обороне.

— Они сознательно не делают этого! — возражает Виссе пораженному капитану. — Они даже не хотят представлять себе такую возможность, что дивизионный командный пункт превратится в поле боя!

— То есть этим они демонстрируют, что, если дело зашло так далеко, пора кончать?..

— Поскольку их сильные немецкие союзники не в состоянии обеспечить им соответствующую поддержку, — продолжает Виссе. — Они очень разочарованы тем, что русским удалось просто разорвать фронт!

— И теперь они занимаются пассивным сопротивлением, эти господа? — все больше возбуждается капитан.

— В настоящий момент они просто не знают, что им делать. Они очень подозрительно и внимательно наблюдают за нами, несколькими немцами из штаба связи, как мы себя ведем, и ждут дальнейших приказов и указаний!

— А откуда мне знать, что я должен делать, если ни одна задница из армейского корпуса или армии ничего не передает? — В полной беспомощности он вздымает вверх руки и вылетает из бункера.

«Вот еще один, который ждет приказов», — думает Виссе.

Телефонные аппараты, на которых лежит густой слой песка, словно их не использовали годами, по-прежнему немы и радиосвязь не функционирует. Полнейшее головотяпство и растерянность верховных командных инстанций. Руководящие штабы уже вынуждены, врасплох захваченные врагом, в дикой спешке менять места расквартирования и переносить их из уже охваченных боями мест в более безопасные участки, они еще так оглушены страшным ударом, обрушившимся на них со всей мощью, что им нужно время, чтобы прийти в себя. Связь во многих местах нарушена — всюду прорвались русские, линия фронта меняется каждый час. Доходящие изредка донесения — сплошные послания Иова, и катастрофа принимает такие масштабы, которые выше компетентности командующих армиями. При этом в ящиках их столов лежат донесения разведотделов.

Они первоклассные специалисты, они знают, что предписанную главным командованием сухопутных войск линию фронта удержать имеющимися у них силами невозможно. Они знают лучше, чем их верховный вождь в своей ставке в Виннице, какие оперативные контрмеры следовало бы осуществить, — и не предпринимают ничего.

Они часто и достаточно долго отправляли свои отчеты и предложения главному командованию сухопутных войск. То, что их оценки и их планы были правильными, станет ясно только тогда, когда Гитлер начнет делать все наоборот и доведет дело до катастрофы.

Может быть, это вернет разум безумному ефрейтору в Виннице, и он падет в ноги генералам, когда станет ясна его профессиональная непригодность? Несмотря на свои солидные знания и опыт, они все же склонны, хоть и с сомнениями, полагать, что, быть может, действительно некое высшее провидение направляет Гитлера и его гениальная интуиция одержит верх над всеми правилами военного искусства, и именно обозначившаяся катастрофа станет грандиозной победой и решающим поражением врага.

Поскольку Гитлер не желает видеть опасность, его генералы за немногими исключениями, охотно прячут головы в песок.

«Уж какое-нибудь чудо да произойдет, — надеются они. — Неожиданные ошибки, допущенные противником, которые можно будет использовать, а также превосходная подготовка немецкого солдата предотвратят худшее», — охотно внушают они себе.

Генерал-полковники позволяют добравшемуся до самых верхов ефрейтору обращаться с собой как со школьниками, и дни, даже часы перед русским наступлением они безуспешно ждут спасительных приказов от главного командования сухопутными силами. Больше, чем русских, боятся они Гитлера. Сильнее, чем их чувство ответственности и долга, страх за личное благо — даже если сами они не хотят себе в этом признаться, — и они прячутся за рассуждениями о долге повиновения.

Военная подготовка позволяет им справиться с положением, но они сознательно лучше допустят катастрофу, чем рискнут впасть в немилость фюрера. Не чувство долга мешает им уйти с командных постов. Они любой ценой цепляются за свои места, потому что уже не могут отказаться от пьянящего чувства власти.

Эти несколько человек, оказавшиеся несостоятельными, деморализуют подчиненных им командующих войсками и втягивают их в катастрофу, так как сужающиеся кверху пирамиды властные полномочия не допускают самостоятельных решительных действий.

Мужественные и смелые солдаты, от командира дивизии до фельдфебеля и унтер-офицера, показали свое военное искусство и свою личную отвагу; без приказа и вопреки приказу они действуют на свой страх и риск, спасают, что можно спасти, и совершают, не колеблясь и не спрашивая, решительные действия.

— Ничего, ничего — что же будет? — Капитан Мёглих рвет на себе волосы. — Мы должны прежде всего прояснить положение, установить, где враг и каковы его силы и какие цели он преследует.

«И если мы не получим никаких указаний действовать самостоятельно». Вслух Виссе этого предпочитает не говорить, так как предполагает, что капитан, без приказа сверху, ничего предпринимать не будет. Виссе размышляет.

— Я сам произведу рекогносцировку!

— Это не входит в ваши обязанности! — вмешивается капитан Мёглих.

— Кремер, вездеход сюда! Если позволите, господин капитан, я попросил бы вас пока заменить меня здесь.

Безе притащил ящик с ручными гранатами к машине и спрятал там, пока обер-лейтенант одевается. Он кладет на стол бинокль, автомат и планшет, но не решается просить Виссе, который с ним сух и не говорит ни слова, кроме как по служебной необходимости, взять его с собой.

Выехав из балки в западном направлении и свернув на юг, Кремер едет со скоростью шестьдесят километров в час как поперек по холмам, так и по долинам. Он отлично ориентируется здесь и едет отчаянно смело по превратившейся в каток земле, вдоль краев котловин и ущелий. Ему доставляет удовольствие вновь полихачить за рулем и показать свое шоферское искусство. У него невероятно зоркий глаз, быстрая реакция. На секунду затормозив на какой-нибудь высоте, он убеждается, что поблизости нет противника, и мчит дальше, хотя уже за следующим холмом могут сидеть русские.

Местность, вымерзшая и безутешная, лежит под свинцовым небом. Кремер — одержимый водитель.

— Это моя страсть! — признается он. — Видите ли, я вообще-то автомеханик, господин обер-лейтенант, и можно было бы подумать, что я должен только радоваться, что не приходится особенно много ездить на такой дерьмовой машине, но у меня просто мания, хуже курения или пьянства, как наркотик.

По почти отвесному склону, словно демонстрируя аттракцион, гонит Кремер свой «хорьх» — вездеход со скоростью сто десять — вниз в ущелье, стремительно въезжает на противоположный склон вверх и на маленьком горном плато останавливает машину.

Перед ними открывается широкая панорама, и Виссе раскладывает карту для ориентировки.

— Это высота 105, господин обер-лейтенант! Отсюда наилучший вид на Верхне-Царицынский и Бузиновку!

Виссе уже поместил соответствующий отрезок карты в окошко своего планшета, чтобы сориентироваться. Степь пуста.

— Там внизу, правее от нас, низкие дома и длинные сараи, это ферма Трудпоселок. Оттуда ведут три дороги, серые полосы, которые вы видите, в Верхне-Царицынский, где находится штаб 4-й армии, — объясняет Кремер.

— Находился, мой милый Кремер! Посмотрите-ка чуток левее!

Несмотря на мрачный день хорошо видимая невооруженным глазом вьется змея, начала и конца которой не увидать, выползая из-за холмов через степь, и скрывается в туманной дымке: сотни повозок, запряженных лошаденками, вперемежку с колоннами грузовиков и танков двигаются на запад.

— Румыны это быть не могут, у них нет танков! Виссе кивает:

— Это Иван. Для нас это печально. Они идут с того направления, где еще вчера был наш фронт! Давайте подъедем еще чуть ближе, только медленно, умоляю вас. Вполне возможно, силы безопасности русских патрулируют местность!

— Ах, господин обер-лейтенант, они знают лучше, чем мы, что здесь на огромных расстояниях уже нет противника!

— Останавливайте машину! — приказывает Виссе водителю.

Объезжая холм, они видят в нескольких сотнях метров перед собой орудие с длинным стволом и в воронке рядом тягач. Несколько человек стоят и лежат вокруг орудия.

— Это немецкий вездеходный автомобиль-тягач и зенитка! — определяет Кремер. — У этих людей немецкие каски!

Виссе смеется.

— Это не первый раз, что русские захватывают наши орудия и сразу же пускают в дело, даже не замазывая кресты!

Орудие стоит на краю воронки в четыре-пять метров глубиной и с тыла закрыто волной холмов. Расстояние до проходящих русских примерно два километра по прямой, и противник должен был очень внимательно осматривать местность, чтобы заметить на фоне бесснежных южных склонов выкрашенное в серый цвет орудие с опущенным стволом.

Маленький, худенький лейтенант, стоя слева от орудия, осматривал местность в бинокль.

— Лейтенант Питтер! — представляется он. Он говорит так тихо и осторожно, словно боится громким словом выдать себя прячущемуся поблизости врагу.

— Вот там Верхне-Царицынский, где находится штаб 4-й армии.

В бинокль Виссе видит около двадцати танков, которые кружат вокруг деревни и берут ее в кольцо. Красные пылающие огненные мячи лопаются перед дулами их орудий. Они непрерывно обстреливают деревню. Из местечка, между деревянных домов, многие из которых уже горят, и из траншей, тянущихся вокруг деревни, тоже вспыхивает орудийный огонь. А впереди широкой и бесконечной маршевой колонной с повозками и лошадьми, грузовиками, «Катюшами», орудиями, вслед за тракторами и танковыми колоннами неудержимо и в дикой спешке тянутся к Дону русские.

— Что вы, собственно, здесь делаете? — спрашивает Виссе лейтенанта-зенитчика.

— Мы должны прикрывать фланг 29-й моторизованной пехотной дивизии!

— И ради этого вы стоите здесь один в широком поле?

— Нет, господин обер-лейтенант! У нас еще три орудия там, справа от нас два, и впереди… — он показывает в направлении идущих русских колонн, — находится наш командир со своим орудием. Слева за нами где-то должна быть противотанковая позиция, которая, правда, будет уничтожена, как только наш танковый дивизион вернется!

У артиллериста Виссе руки чешутся. Он показывает на ползущую впереди колонну:

— Вот было бы здорово, жахнуть прямо сейчас! Лейтенант качает головой:

— У меня строгий приказ не привлекать внимания врага! А ведь могло бы получиться дело, например, при наличии танкового дивизиона с большим количеством самоходок и самоходных лафетов, устроить мощную огневую атаку по маршруту продвижения противника. Это вызвало бы жуткую панику у Ивана! Еще лучше было бы с авиацией. Но она здесь, где для нее столько дела, вообще не появляется. Она все перепахивает развалины в Сталинграде! — возмущается лейтенант. Пренебрежительно глядя на Виссе со стороны, он бурчит: — У меня нет впечатления, что именно самые умные люди в нашей стране становятся генералами! Просто волосы дыбом встают, когда приходится видеть, как они спокойно идут, словно на маневрах!

— В наступлении все отлично! Отступление в уставе сухопутных войск не предусмотрено! — острит Виссе.

— Действительно, это и впрямь так. Когда нам приходится отступать, командование теряет голову! У Роммеля, да, там все было по-другому. Еще три месяца назад я был в Африке. Если где становилось опасно, там сразу оказывался Роммель. Нашей зенитной батареей он сам дважды командовал! Его знал каждый. Там было чувство, что тобой руководят, а здесь, что тебя бросили на произвол судьбы.

— Непосредственной угрозы фронту нет, господин генерал! — сообщает Виссе. — Однако дальнейшее удерживание позиций представляется мне бессмысленным, поскольку правым флангом мы висим в воздухе. Так как у нас нет и тылового прикрытия, существует опасность, что враг атакует открытый фланг и сомнет нас.

Генерал Татарану бормочет что-то, подтверждающее эти слова.

— Я только что получил донесение о тяжелых атаках севернее Червленой. Русские пытаются слева отрезать нас от связи с 297-й пехотной дивизией. Южнее долины фронта уже нет, в этом вы сами убедились, господин обер-лейтенант!

— Таким образом, это значит, — вмешивается Меглих, — что мы тут со своим командным пунктом еще более уязвимы, чем сами позиции! Я позабочусь, чтобы мы были переведены в другое, более безопасное место!

Генерал энергично качает головой: он не согласен, он не хочет. По радио, наконец, удается связаться с армейским корпусом. Атака 29-й моторизованной прошла неплохо и достигнуты благоприятные результаты. Удалось вступить в контакт с саперным батальоном майора Мораро, который один на большом пространстве все еще держит свои позиции. Для дальнейших операций по закрытию прорыва в пятьдесят километров между румынскими армейскими корпусами силы дивизии недостаточны и нет пехотных частей, которые могли бы быть введены во вновь отвоеванную главную полосу обороны.

Майору Мораро следует приказать, чтобы разбежавшиеся румыны из развалившегося Южного фронта 20-й дивизии были собраны у него и чтобы он при сдаче фронта с остатками своего саперного батальона присоединился к 29-й дивизии.

Капитан Мёглих добился своего. Неожиданно прибывает связной на мотоцикле и передает приказ перенести командный пункт дивизии еще до наступления темноты в Гавриловку.

— Убогая дерьмовая дыра! — ругается Кремер. — Расположена в четырех километрах за Нариманом. Тяжело нагруженные выезжают грузовики из балки.

Все в мрачном настроении. Здесь, на этих позициях, все было обжито и прекрасно. За несколько недель штаб хорошо обустроился и прижился. Солдат быстро осваивается всюду, как дома, налаживает свой быт и расстается неохотно с налаженным гнездом, потому что знает, что очень редко его ждет что-то лучшее. На новом месте он должен все начинать сначала и, только он успеет прижиться, как пора идти дальше.

Темной ночью Виссе и его люди въезжают в указанный квартирьерами бункер, один из покинутых 297-й пехотной дивизией.

В нем какая-то безутешность казармы. В середине узкий проход, в котором не разойтись и двоим. Слева и справа от него в три этажа по девять голых нар. Ни стола, ни стула, окно выбито и дверь висит на одной петле. Чудовищно холодно, сыро, сквозняк. В мерцании двух свечных огрызков помещение выглядит ужасно. Нет ни печки, ни дров.

Единственное, что утешает: оставаться им здесь недолго. Каждый час поступают указания относительно отвода дивизии. Пока дивизионный штаб полностью отрезан. Никто ни в чем не ориентируется и не знает, что происходит. Из-за переноса командного пункта утеряна и телефонная связь дивизии. Румыны даже не пытаются прокладывать новые связи. Да и телефонного кабеля почти больше нет. Планомерный отход, судя по всему, вызвал у румын абсолютно подавленное настроение.

В новом штабном бункере, мокрой, абсолютно пустой дыре, на чемоданах и мешках со своим личным багажом сидят румыны, курят и сомнамбулически смотрят куда-то перед собой. Подняв меховой воротник шинели, мучимый холодом и астматически кашляющий, сидит на ящике генерал.

Он лишь приподнимает голову, когда с приветствием входит Виссе; усталым жестом молча предлагает ему сесть на ящик рядом и снова, тяжело дыша, опускает голову на грудь. Виссе видит, что решимость румынского генерала, во всяком случае, в данный момент, полностью парализована и необходимы точные указания от немецкого командования, чтобы сделать вновь бое- и дееспособным штаб, офицеры которого не обнаруживают никаких намерений снова браться за дело.

Поскольку при контратаках в бой был брошен каждый имевшийся в распоряжении человек из тыловых служб, и эти люди в большинстве своем погибли, ранены или пропали без вести, то не хватает и технического, обслуживающего состава для возобновления штабной работы.

Румыны знают, боятся и ненавидят русских как опасных и склонных к насилию соседей у своих границ, ворвавшихся в их страну и оторвавших от нее куски.

Как смелые и верные союзники, и боевые соратники они присоединились к вызывающим восхищение, рвущимся вперед немецким армиям. По традиции они союзники Франции, и только маршал Антонеску совершил этот переворот в сторону Германии. Они надеялись вместе, плечом к плечу с непобедимыми немецкими солдатами, так же, как и они, прославлять свое знамя одной победой за другой и совместно с Германией разбить общего красного врага.

Они мечтали с триумфом войти вместе с немцами в Москву, а теперь, жалкие, побежденные, отступая, они застряли в этой необъятной враждебной империи. Родина так недостижимо далека, и очень маловероятно, что они когда-нибудь вновь увидят ее.

Они потрясены тем, что и немецкие дивизии бегут перед русскими и отступают в полной панике. Они понимают, что, вероятно, находятся не на той стороне и что их страна тоже будет втянута в пропасть, если Германий проиграет войну.

Виссе чувствует, что бесконечное разочарование в своих немецких друзьях есть глубокая причина той прострации, в какую впали румыны. Ему жаль их, и он чувствует себя тоже ответственным за несостоятельность германского командования.

Генерал Татарану, должно быть, все это время внимательно наблюдал за ним и читал его мысли. Виссе вдруг чувствует пальцы генерала под своим подбородком. Генерал поднимает молодому обер-лейтенанту голову, смотрит ему в глаза и с улыбкой отрицательно покачивает головой. «Ты ни в чем не виноват», — говорит он этим. Он достает из кармана и протягивает открытым свой массивный золотой портсигар в знак того, что их дружба не пострадала.

— Может быть, до нас уже дошли сообщения и указания? — Генерал резко встает со своего ящика.

Раздраженный тем, что одновременно с ним так же не вскакивают все его офицеры и не одергивают мундиры, он проходит по бункеру, держа здоровую руку за спиной, и возмущенными пинками, которыми не прочь был бы согнать со своих мест собственных офицеров, отшвыривает с дороги рюкзаки и мелкий багаж.

— Пойду к нашей подвижной радиостанции, узнаю, нет ли для нас каких-нибудь известий, господин генерал!

Майор Биндер переводит, при этом он тоже встает со своего ящика.

Виссе открывает дверь радиостанции. Волна света ослепляет его, приятное тепло мгновенно устремляется ему навстречу, из динамика льется немецкая танцевальная музыка: «И снова день кончается прекрасный…» Радистам можно позавидовать. Благодаря радио они через тысячи километров связаны с родиной и — по сравнению с бункерами — устроены с приятным комфортом; внутри машины — крошечный и уютный немецкий анклав.

Один из радистов валяется на постели и читает «Мюнхнер иллюстрирте», другой перед аппаратом ждет возможных сообщений и одновременно жарит на электроплитке картошку.

У ног радиста на кровати, виляя хвостом, с шерстяным шарфом, обмотанным вокруг ребер, повизгивает, приветствуя хозяина, Харро.

— Вы опять держите эту проклятую, полную блох скотину на постели!

Пораженный тем, что слышит голос капитана Мёглиха, Виссе видит, что тот, весьма удобно устроившись в углу машины, вытянув ноги в домашних туфлях и читая газету, сидит со стаканом в руке за бутылкой вина.

Возмущенный Виссе слышит ответ радиста, который объясняет:

— Господин капитан, собачьи блохи не переходят на человека. Если у собаки блохи, которые кусают человека, то это человеческие блохи, которые пес получил от нас!..

Глядя поверх газеты, очки сползли на нос, как у старого школьного учителя, капитан как раз собирается оборвать радиста, когда вдруг видит Виссе.

— Добрый вечер!

Так вот почему капитана невозможно было нигде отыскать. Не скрывая своего удивления, Виссе медленно оглядывает капитана от войлочных тапочек вверх, пока не встречается с ним взглядом. Капитан откладывает газету и подтягивает ноги. Капитан Мёглих не имеет права прятаться в передвижной радиостанции.

Солдату, чтобы выполнять свой долг, необходимо иметь чувство, что он тоже что-то значит. Радисты и не думают скрывать, что капитан — непрошеный гость, интервент.

Виссе гладит Харро и щупает его нос, горячий и сухой. Пса лихорадит, он тяжело дышит. Большими глазами пес умоляюще смотрит на хозяина, словно просит прощения, что заболел и находится здесь, в машине. С его губ капает пена, которую стирает унтер-офицер, большой любитель животных. Шкура собаки влажная и склеившаяся от пота.

— Хотел бы попросить вас оставить Харро в машине. Он, похоже, болен.

— Да это, само собой разумеется, господин обер-лейтенант. У Харро грипп. У меня еще есть немного рома и порошок. Ему придется это принять. Я его вылечу!.. — И с намеком показывает на капитана Мёглиха, давая понять, что он на радиостанции не хозяин. — Харро останется на станции и, пока болен, будет спать в моей постели!

— Извините, если я прерываю вашу беседу! — издевательски — раздраженным тоном вмешивается капитан Меглих. — До сих пор до нас не доходит никаких указаний. Нас абсолютно забыли!

— Я не могу пробиться ни в армейский корпус, ни в армию. На всех волнах и частотах все время что-то передают! — объясняет обер-ефрейтор, сидящий у аппарата.

— Могу себе вообразить. Выжидать и попивать чаек, а когда Иван придет, он уж продиктует, что нам делать! Если что-нибудь все же пробьется, какое-нибудь известие для нас, сразу же мне доложить! Спокойной ночи!

— Слушаюсь, господин обер-лейтенант! Спокойной ночи!

— Я расположился на радиостанции, потому что тоже болен! — слабо защищается капитан Меглих.

Виссе кивает и спускается по лесенке в черную, колюче-морозную ночь. Водители спят в своей машине. Безе и оба телефониста еще не примирились с необходимостью ночевать в бункере. Не распаковав свой багаж, не вынув ни одной вещи, только заделав дверь и окна плащ-палатками, в шинелях и сапогах, подложив под голову шапки, они лежат, завернутые в румынские грубошерстные одеяла на голых нарах и с упреком смотрят на Виссе.

— Я не мог выбрать вам другого ночлега! — он рассержен. — Если бы здесь был отель «Адлон», я, конечно, для каждого из вас заказал бы номер-люкс с салоном и ванной. Если бы мне всегда удавалось иметь такое пристанище, например прошлой осенью и зимой на северном фронте, я бы себе все пальчики облизал! Вам еще живется чертовски здорово и вы еще как следует войны не почувствовали. Ваши камрады на передовой ночуют в землянках и окопах! — раздраженный, он выходит и бродит вокруг бункера.

Там, где находится фронт, стоит абсолютная тишина. Ни единого выстрела. Ни одна осветительная ракета не шипит и не лопается в небе. Ему не хватает зарниц и грозовых разрядов артиллерии. Тишина всегда заставляет солдата вспомнить, что он человек.

«Какая пустынная, варварская, жестокая страна!

Быть солдатом — что же это за убогая, тяжелая, дерьмовая жизнь. Офицер! Беднейший поденщик живет лучше. У него есть теплое жилище, горячая еда, крыша над головой, постель и в ней жена. Он не отделен насильственно от женщины, которую любит, территориями целых стран.

Эта война так держит меня в своих когтях, что я, после дневных приключений, просто брежу, — чувствует Виссе. — Война заставляет забыть, что ты человек, что у тебя есть связи в том далеком, невероятном мире, связи с людьми, которые лишь в редкие часы осмысления болезненно оживают в твоих воспоминаниях. Стремлюсь ли я побороть русских? Нет! Я думаю, мы, противники по обе стороны фронта, стремимся побороть древнее чудище войны, которое, плюя огнем, убивая и опустошая целые страны, буйствует по земле, чтобы снова загнать нас в свою пещеру».

А что эта борьба когда-нибудь кончится и снова наступит мир, этого Виссе себе представить не может, и себя он не может вообразить в спокойном, снова сытом мире…

Как ни странно, ностальгию он испытывает не по Вене, а по Франции. Как вторая далекая родина, с которой он глубоко связан, в чьей земле лежат его товарищи, она будет притягивать к себе солдата, даже его сыновей, их будет снова и снова с горящей тоской тянуть в страну, где он воевал, жил, грешил, страдал и любил. Незабываемым останется для него каждое дерево, каждый холм, каждый дом, где он испытал — как мужчина — свое самое сильное переживание.

Скромная, нежная песенка о любви, возможно, передаваемая парижским радио, несется из динамика радиостанции сквозь варварскую зимнюю русскую ночь, заставляя Виссе думать о Гвен — его английской девушке во Франции.

Была середина августа 1940 года. Для Франции война, прокатившаяся по ее земле, осталась уже позади.

Однажды, во второй половине дня, свободный от службы лейтенант Виссе впервые встретился с Гвен после двух недель немого восхищения ею и понял, какая это прелестная, хотя очень застенчивая, но и весьма живая девушка.

Лейтенант Штейн, лучший товарищ еще по военному училищу, как всегда в свободный от службы день собирался куда-нибудь пойти, а лейтенант Виссе, обычно сопровождавший его в этих похождениях, уже пятый раз (сегодня под предлогом, что ему надо написать письмо) не принимает в этом участия.

— Да катись ты! — защищается Виссе от своего сумасбродного дружка, который душится, чтобы только другим досадить, и теперь, направив разбрызгиватель от флакона с французскими духами на сидящего у окна Виссе, окутывает его душистым облаком.

— Ну не красавчик ли я, разве не порадуются мне хорошенькие девушки? — Он становится в позу перед Виссе, всовывает руки с растопыренными пальцами в перчатки и подносит к миловидному озорному лицу крепкую голландскую сигару.

— Рано испорченный повеса, вот ты кто. Старые бабы и те шарахнутся от тебя с испугу.

— Ну уж, Фриц! Так ты идешь со мной?

— Сегодня нет.

— Сегодня нет! Вчера нет, завтра нет! Видно, придется для тебя что-нибудь придумать.

— Попробуй только! — Виссе замахивается на него деревянной подставкой для сапог. Штейн, увернувшись, элегантно выскальзывает за дверь. Затем он снова просовывает голову в приоткрытую дверь.

— Я докажу тебе, что она из того же теста, что и все!

— Хвастун! — насмешливо бросает ему Виссе.