/ Language: Русский / Genre:sci_history,

Рюрик

Галина Петреченко


Петреченко Галина Феодосьевна

Рюрик

Петреченко Галина Феодосьевна

Рюрик

Часть первая

А ЗЕМЛЯ ГОРИТ ПОД НОГАМИ

ВОЛОХИ ПРИБЫЛИ

Рарожский залив ликовал. Казалось, все духи предков древнего Рарожья вместе с его нынешними поселенцами и их гостями вольготно расселись на деревянных ступенчатых обшивках побережья Рарожской бухты и, обогреваемые ласковым летним солнцем, овеваемые теплым влажным ветром Варяжского моря [Варяжское (Венедское, Варанкское) - Балтийское море], бурно переживали за удачу в состязательном заплыве стругов [Струг (слав.) - речное беспалубное нерасписное судно] рарогов [Paрог и - германо-славяно-венетское племя, обитавшее в южной части побережья Балтийского моря] и их гостей - неуемных пиратов-фризов [Фризы (кельт.) - кельтское племя, жившее на юго-западном побережье Балтийского моря]. То тут, то там раздавались радостные, ликующие восклицания, лихие шутки-прибаутки и меткие сравнения, сопровождаемые звонким, раскатистым хохотом, будто выталкивал его из души ярко разодетых зрителей сам бог радости пиратов Радогост; то тут, то там громко славили день морских стругов и их строителей, отважных покорителей морских далей; но вдруг солнце скрывалось ненадолго, и со зрителями Рарожской бухты что-то происходило, ибо с их губ срывались гневные, звенящие недоумением, горечью и грозящие скоротечной расправой своих подопечных за проигранный этап в состязании стругов, короткие, хлесткие обрывки фриз, будто злобный дух соперничества не только заглянул в души зрителей Рарожской бухты, но и заронил в них свои колючие соринки-задоринки.

Да, рароги-русичи! Да, пираты-фризы! Непонятная идет нынче борьба между вашими ратниками и вашими стругами! Слишком явным, очевидным был первый рывок сероватых с ярко-красными парусами стругов рарогов-русичей, шедших под предводительством своего молодого, светловолосого князя Рюрика, который всем своим видом говорил об одном: "Хоть и гости вы, пираты-фризы, но победы вам в день наших птицевидных судов не уступлю!"

Струги пиратов-фризов с бело-синими, полосатыми парусами шли вслед за вояжем Рюрика ровными, мощными бросками и грозили не только достичь русичей, но и оставить их позади. Лихость поз и ярость жестов рук гребцов-состязателей, весла которых с жадной аккуратностью вонзались в теплые воды Рарожского залива и стремительно продвигали свои утконосые судна к заветной цели, были так заразительно-увлекательны, что, казалось, приворожили взгляды всех зрителей бухты к своим магическим действиям и не позволяли никому из присутствующих отвлекать своего внимания на какие бы то ни было события или явления. А событие или явление вот-вот должно было произойти. В самом центре Рарожского залива был огромный серый валун под названием Камень Одина [Один - мифологический герой эпоса - Исландской Эдды, Принадлежал к народу готфов, которые воевали с легионами Древнего Рима, потерпели от них поражение и ушли на Север, где Один, как вождь, создал мощную дружину, покорил значительную часть населения Севера не только оружием, но и мудростью. Впоследствии был обожествлен и считался верховным богом], который своей огромной массой делил залив на равные две части и состязательную дистанцию тоже мог бы поделить на те же равные доли, если бы соперники пожелали прекратить свое противоборство в заплыве стругов сразу же за второй половиной залива, исходящей от самого Варяжского моря.

Камень Одина, существующий в Рарожском заливе со времен самого Одина, магически взирал своими мощными впадинами, как глазницами, на соревнующихся в быстроте заплыва ладей и ждал стругов с алыми Парусами возле своих "щек" первыми. Казалось, он едва дышал, и те каменные расщелинки, что находились под междуглазьем и которые ветер и влага превратили в четкие выемки "ноздрей", обычно выглядевшие слегка опущенными и поэтому равнодушными, нынче смотрелись почему-то напряженно-приподнятыми, слегка вздутыми и оттого гневными.

- "Ну, рароги-русичи, добавьте рьяна! Не уступайте фризам!" - казалось, требовал Камень Одина от своих подопечных и недоуменно вгляделся в первую ладью русичей.

Первая ладья рарогов-русичей, отличавшаяся более широкими бортами, расписанными попеременно то профилем птицы Сокола, широко расправившего крылья и стремительно падавшего на свою добычу, то ярко-оранжевым солнцем с доброжелательной улыбкой во весь лик, быстро шедшая впереди всех стругов, не расписанных и низкорослых, смело вошла во фьордовую волну и, казалось, вот-вот подойдет к заветной отметке - Камню Одина - Камню-прорицателю. Всего один миг до удачи! Ну?! Ну!..

"Что с тобой, смелый Сокол? Твой дух недостаточно закален? Ты не ведаешь, что упускать миг победы никогда нельзя?! Как же ты мог. родиться сыном князя?!" - казалось, недоумевал Камень Одина, и ему громко вторило все побережье Рарожья. Дух соперничества, беспокойно витавший над одной из самых удобных и хорошо укрепленных бухт юго-западного побережья Варяжского моря, словно угадав тайное желание Камня Одина, подхватил вопль недоумения рарогов-русичей и взвился с ним высоко в Небо, чтобы потом обрушить его с новой силой на головы поселенцев Золотого Песочья бывшего германского землячества.

Но дух соперничества торжествовал недолго. Дух мудрости, свойственный всем земледельческим и рыболовецким поселениям, неожиданно широко расправил крылья и не позволил духу соперничества обрушиться на рарожцев со своим запалом задора.

Струги пиратов-фризов неожиданно первыми миновали Камень Одина, и глава их, вождь Юббе, сверкнув на солнце своей яркой, рыжеволосой шевелюрой, озорно пригрозил Рюрику крепким кулаком.

- Знатный русич! Ты хочешь выставить меня перед своими соплеменниками лесной завирушкой? [Завирушка - птица отряда воробьиных, Истребляет насекомых-вредителей] - смеясь, спросил на славянском языке раскрасневшийся фриз, когда его струг обгонял ладью князя рарогов.

Рюрик весело расхохотался над шуткой именитого пирата и залюбовался его статью.

- Нет, Юббе! Голубоголовая птаха тебе к лицу только в качестве украшения на твоем алом плаще! - громко проговорил он в ответ пирату и проследил, чтобы ладьи рарогов нигде не задели веслами струги фризов.

Вождь пиратов отметил про себя эту цепкую вежливость хозяина Рарожья и снова шутливо пригрозил Рюрику кулаком.

- Не люблю, когда мне уступают победу, яко младенцу! - проворчал Юббе.

- Тебе показалось! -стараясь быть серьезным, ответил Рюрик и не отвел глаза от хмурого взгляда вождя пиратов. - А ну, русичи, покажем фризам, чего стоит их победа! - озорно приказал Рюрик своим гребцам, и те быстрее заработали веслами.

Ладьи с красными парусами резко подались вперед, и пират, покачнувшись на волне вместе со своим судном, заметил, как его струги стали отставать от струг русичей.

- Фризы! Придем первыми к берегу рарогов! - азартно призвал Юббе своих соплеменников к новому этапу состязаний, и гребцы-фризы откликнулись на боевой зов своего вождя.

Снова замелькали взмахи весел над зеленоватой водой Рарожского залива, и снова дух соперничества завитал над головами болельщиков Рарожской бухты. Снова стали раздаваться лихие замечания и пожелания своим соплеменникам, и на Золотом Песочье русичей конца не было бы веселым шуткам и задорному смеху, если бы на заливном лугу, примыкающем к Рарожской бухте, не появился высокий, полный, с властным выражением лица, верховный жрец рарогов-русичей Бэрин в своей парадной обрядовой одежде, расписанной сложными многоугольниками в замысловатый рисунок, изображающий солнце, звезды и колесницу великого и безжалостного бога времени Хроноса.

Медленной, важной поступью шел верховный жрец в окружении пестро разодетых молодых наложниц-красавиц, принадлежащих князю рарогов-русичей, и на их руках покоились яркие цветочные венки, сплетенные специально для чествования победителей в дружественном состязательном заплыве стругов.

Восторженный гул пронесся над Рарожской бухтой, когда верховный жрец русичей остановился на самой высокой части прибрежного холма - холма жрецов - и поприветствовал присутствующих жестом своих рук, олицетворяющих солнечный круг и жаркое сияние лучей дневного светила. В это время струги с полосатыми парусами первыми достигли причального помоста и своими веслами, поднятыми вверх, приветствовали подходившие ладьи русичей.

- Фризы победили! - звонко кричали босоногие, загорелые мальчишки, одетые в короткие красные полотняные штаны, и указывали на туго натянутые сине-белые паруса стругов соседнего племени.

Пять стругов, стоявшие ровным рядом возле причального помоста рарогов, напоминали стайку гагар, хлопочущих о своей лучшей доле, ибо, оказавшись в почетном, тройном, окружении стругов с красными парусами, не знали, как переправить своего предводителя, отважного, зрелого красавца Юббе, на берег. Но вот тройное кружение ладей рарогов вокруг стругов фризов завершилось, и Рюрик дал команду освободить для гостей доступ к причалу, на котором уже верховный жрец рарогов в своем белом, торжественном одеянии и в сопровождении княжеских красавиц наложниц готов был совершить обряд чествования победителей в состязании стругов.

Солнце вышло из-за холма жреца и осветило победителя. Юббе, взволнованный, но явно неуверенный в честности своей победы, медленно подошел к верховному жрецу рарогов и хотел было заявить всем присутствующим на Рарожском побережье о своем сомнении, но, вглядевшись в суровое выражение его лица, понял тщетность своего намерения и смиренно склонил голову перед грозным хранителем древних традиций родственного народа.

Праздник стругов морских викингов на Рарожском побережье начинал вступать во вторую фазу...

* * *

Жаркий летний день наконец-то уступил место вечерней прохладе. Из углов гридни [Гридня (слав.) - большая комната в доме князя, служившая для приема военачальников, гостей, послов и др.] княжеского дома сумерки выползали как бы нехотя, медленно преображая ее. Рюрик, скрывшийся в тишину и торжественность этой комнаты от шумных гостей, пристально всматривался в ее убранство. Внимание его прежде всего привлек металлический подсвечник, который широко раскинул свои ветви в центральной части большого деревянного стола и, казалось, сочувственно, внимал душевному беспокойству рарожского рикса. Все семь массивных свечей, что удобно устроились в бронзовых, мастерски изготовленных ажурных чашечках, сначала будто бы с насмешкой смотрели в глаза молодого конунга, но затем пламя их отклонилось в сторону своего владельца, как бы сознавая трудность и безысходность его положения, а потому - жалея его.

Князь воспринял это странное сочувствие бронзового гостя, заметив легкий кивок пламени его мягких толстых свечей, и хмуро улыбнулся. Как часто в последнее время он ловил себя на мысли, что хочет поговорить с глазу на глаз с этим странствующим символом мудрости великих иудеев. Но князю рарогов так редко удается побыть одному...

Вот сейчас выдалась свободная минута, и он ушел от шумных гостей, от этих неуемных пиратов-фризов, которые отдыхают после торжественного обхода рарожского селения и состязательного заплыва стругов по заливу, и князь пристально и с восхищением (в который раз!) рассматривает детали искусно изготовленного подсвечника, месяц назад подаренного ему христианскими миссионерами. Вот сейчас что-то откроется ему, может быть, ужасное, а может быть... Рюрик подошел к столу, медленно и ласково провел рукой по мощной цепкой лапе подсвечника и горько прошептал:

Медного Зевсова сына я видел

в пыли перекрестка,

Прежде молились ему - нынче

повергли во прах...

"Паллад написал поэму "О поверженной Статуе Геракла" около четырехсот лет назад, - думал Рюрик. - И уже тогда он пытался разрешить тот же вопрос, которым озадачили меня ирландские миссионеры сейчас... Неужели близится время, когда мы "повергнем во прах" тех, кто дает нам силы для выращивания хлебов, помогает строить жилье и разводить скот?.. Неужели к концу идет время нашего Святовита? Неужели я должен отвергнуть Сварога и Перуна?.. Неужели и мы должны следовать "Апостольским наставлениям" еще четвертого столетия, которые гласят: "Удаляйся от всех языческих книг и полностью отвращайся от всего чуждого и измышленного дьяволом?"

Князь скользнул рукой вниз по холодному бронзовому стволу подсвечника и передернул плечами. "Неужели хризмы [Хризма (греч.) - монограмма имени Христа] и крест Христа будут всюду сопровождать меня?" - с горечью подумал он и, услышав шум в коридоре, с досадой отпрянул от стола, погасив свечи.

Шум в коридоре нарастал, быстро приближался к двери, и вот уже гридня заполнилась хохочущей, гомонящей толпой.

- Ну, вотати и он! Коварный обманщик! Устроил на ристалище [Ристалище (слав.-кельт.) - поляна перед храмом Святовита, место, где располагался древний календарь и где в особые дни жрецы предсказывали события] мое венчание на героя заплыва стругов, а сам сбежал? - громко, азартно выкрикивал предводитель фризских пиратов Юббе и широко прошагал к Рюрику. Когда ж ты успел скрыться? - весело спросил фриз знатного рарога и пристально посмотрел на него.

- Когда ты на мою наложницу Аггу загляделся! - с усмешкой ответил Рюрик и обнял своего шумного гостя. - Прости, что оставил тебя с Бэрином, - тихо попросил он.

- Уже простил. А почему ты сумерничаешь? И почему ты один?.. - уже спокойнее, но все еще настороженно спросил знатный пират и, кивнув густоволосой головой в сторону бронзового подсвечника, заметил: - Вон на твоем столе какой зверь красуется! Ты что, боишься его зажечь?

- Старик, слышишь? - любуясь возбужденным гостем, позвал князь своего слугу, и тот покорно подошел с зажженной лучиной к подсвечнику.

Медленно вспыхивали и разгорались одна за другой свечи, слабо освещая большую комнату. Гости на минуту вдруг стихли, но тут же, подталкивая друг друга, стали занимать места на широких беседах за столом.

Слуга, понаблюдав за огнем и окинув оценивающим взглядом затаившуюся по углам гридни темноту, решительно направился к незажженному факелу, закрепленному железной дужкой на западной стене гридни, но вдруг услышал сердитый окрик Рюрика: "Незачем!" - и сразу остановился.

Князь фризов зашуршал пурпурной накидкой, скреп-лепной драгоценной фибулой [Фибула - металлическая застежка для одежды] на правом плече, повернул голову в сторону слуги и удивился: который раз нынче Рюрик лютится, а тот в ответ покорно молчит, и все! И это когда среди старых словен-рарогов говорливых слуг - хоть отбавляй, а непокорных и буйных - и того больше. А ежели учесть смешанную кровь старика - мать его была кельтянкой [Кельты племена индоевропейской языковой группы, населявшие в начале I тысячелетия до н. э. территорию современной Франции, Швейцарии, Бельгии (римляне называли их галлами), ппзже - Британские острова. Северную Италию и другие земли. Кельтские этические элементы принимали участие в формировании английской, бельгийской и других европейских народностей], то остается только гадать, почему так покорен нынче управитель княжеского дома.

Да, недовольство князя не возмутило слугу: уж очень хорошо он понимал причину его нынешнего беспокойства.

- И сколь еще будем ждать? - тихо спросил Юббе князя рарогов, не желая пока втягивать своих соплеменников в тяжелый разговор.

Слуга вытянул морщинистую загорелую шею и насторожился: князья говорят при нем - ранее такого не бывало. Видно, дела совсем плохи, коль перестали стесняться даже его. Он одернул под поясом длинную до колен красную рубаху, выпущенную поверх красных же полотняных штанов, и направился к выходу из гридни, но вдруг услышал:

- Руги, а как ты думаешь?

Слуга вздрогнул всем телом: редко за свои пятьдесят лет службы князьям этого рода он слышал имя, которым когда-то его называла только мать.

- Руги, я спрашиваю тебя, за сколько дней ты в молодости добирался до волохов? [Волохи (слав.) - славяно-романо-кельтское племя, жившее в Прикарпатье] - с легкой горделивостью проговорил Рюрик, восседавший за столом, как и полагалось хозяину, на отдельном широком табурете. Он внимательно наблюдал и за гостями, которые почуяли вдруг всю сложность положения князя рарогов, который так долго ждет кого-то, а кого - нельзя спрашивать, и за слугой, который прикрыл свои выцветшие от времени глаза и склонил к плечу седую голову, что-то вспоминая. Но управитель знал, что князь действительно обеспокоен и отвечать своему хозяину надо не медля.

Рюрик совсем молод. Ему недавно исполнилось двадцать лет. Узкое скуластое лицо его с прямым носом, темно-серыми глазами и чистым высоким лбом было сосредоточенным и чуть ли не хмурым. Но пухлые яркие губы и мягкая улыбка выдавали в нем натуру добрую. Густые пшеничного цвета волосы обрамляли лицо, в котором наметанный глаз Юббе угадывал твердость и непоколебимую решительность. Решительность исходила и от той пока еще юношеской порывистости, которая сопровождала каждый жест и каждый взгляд молодого рарожского князя.

- Ну? - не без тревоги переспросил Рюрик старого кельта, слегка бренча тяжелой цепочкой с символическим изображением сокола на овальной бляшке, висевшей на груди поверх тонкой кожаной сустуги [Сустуга (слав.) - верхняя одежда без рукавов]. Отец, умирая, передал единственному сыну эту серебряную цепь как символ княжеской власти.

- Ты дал послам мало дён для первого пути, - негромко ответил слуга и что-то пробормотал себе под нос. Гости засмеялись.

- Это почему же? - удивился Рюрик. - Я учел все. Волок им дадут сразу, - важно заметил он, как человек, за плечами которого большой жизненный опыт, и горделиво добавил: - Волочане со всеми одинаково приветливы, иначе им и не выжить...

- Да! Но ты забыл про вешнее половодье, а из-за него путь всегда труднее, - решительно напомнил старик и с сожалением глянул на своего повелителя.

Рюрик нахмурился: "Слуга прав. Весна шла глухая, затяжная. Это и понятно: зима была сырая и снежная. Воды и поныне много везде, хотя и цветет месяц травень".

Юббе нетерпеливо заерзал на широкой скамье: наконец-то минуло мучительное молчание, и все говорят, словно отходя душой, откровенно, открыто.

- Ну хорошо, - тихо согласился Рюрик, - так сколь же дён надо прибавить еще? - передразнив слугу, но уже спокойнее, спросил он.

- Еще... дён пять! - нерешительно предположил старый кельт, забавно сморщив и без того сплющенный нос. - Так будеве вернее, - добавил он смущенно и почему-то по-словенски.

- Вернее... - проворчал Рюрик. - Тебе дай волюты и месяц готов будешь ждать!

Гости снова засмеялись.

- Ну, тогда хоть дня два подождать надо... не гневаясь, - тихо проговорил слуга и развел руками. - Не хотите верить, - и он выразительно посмотрел на князя бойких фризов, - как хотите} Что вам слушать советы стариков!. Что с вас возьмешь?.. - проворчал он.

Юббе выпрямился, словно принимая вызов старого слуги.

- Я спрошу его? - обратился он к Рюрику, медленно выговаривая тяжелые рарожские слова.

- Конечно, - разрешил тот.

- Как часто ты бывал у волохов? Ведь путь туда очень труден!

Руги вспыхнул и с обидой и гордостью доложил:

- В молодости, с торгом - каждую весну... Потом, как ранили в ногу, реже.

- И... в какой же ты срок справлялся? - продолжал задавать ему вопросы знатный фриз.

- А это - какой дорогой добираться... - бесхитростно протянул слуга.

Юббе мягко улыбнулся: он бывал у волохов, приходилось справляться разными дорогами, но больше двадцати дней, считая и время торга, на это не уходило. А с тех пор, как Рюрик послал солбу [Солба (слав.) - посольство, посол] к волохам, истекал уже двадцать второй день, а надобе [Надобе (слав.) - домой, назад] послы еще не вернулись.

- Да, - соглашаясь с князем фризов, проговорил хромоногий Руги. - дён двадцать на это уходило. Юббе утвердительно кивнул головой:

- Вот именно!

- Так я же говорю, - дорога нонче плоха, - удрученно вздохнул Руги.

- Это верно, - в тон ему сказал знаменитый пират и перевел взгляд на Рюрика.

- Хорошо, Руги, два дня я жду и не буду гневаться, как ты советуешь, но если они не прибудут наутро третьего дня... - в сердцах проговорил Рюрик и, взмахнув рукой, продолжал: - Я не знаю, что со мной будет!

Он сжал кулак и с силой стукнул им по столу. Огромный семисвечник дрогнул от удара. Пламя свечей колыхнулось, затрепетало, как бы негодуя, но через мгновенье успокоилось.

Юббе и Руги беспокойно переглянулись. Рюрик смутился.

- Руги, вели подавать ужин, - справившись с волнением, охрипшим вдруг голосом попросил он.

Старый кельт охотно повиновался: хромая, он быстро пересек гридню, открыл дверь и крикнул в глубь коридора:

- Подавать князю ужин на десять людей!

Затем и сам вышел из гридни.

Тяжелая дверь гридни через некоторое время отворилась, и двое дворовых втащили объемистую деревянную кадь с водой. Ловко поставили ее на скамью, стоящую вдоль глухой стены, и проворно вышли. Руги вошел так же быстро, как и вышел. На правом его плече белело льняное полотенце. В левой руке управитель держал небольшой темный убрус, по краям которого были вывязаны узоры, состоящие из углов и продольных линий, чередующихся попеременно и означающих количество живших и погибших членов когда-то большого рода русичских князей-соколов. Это был платок, который требовал особого, почтительного отношения к себе, ибо он хранил в себе дух целого рода рарожских витязей-полководцев. Полотенце слуга аккуратно положил возле кади с водой, а с убрусом осторожно и с явным почтением подошел к котелку, что стоял в правом углу гридни на большой серебряной треноге, и молча замер.

Князья заторопились.

Вид слуги, торжественно застывшего возле священного котелка, взволновал обоих. Они быстро омыли руки и лицо в кади, молча утерлись полотенцем и тихо подошли к котелку, который пользовался особым уважением у венетов, словен и кельтов. Минуту помолчали, стоя возле священного котелка и думая каждый о своем: Юббе - о трудностях своего визита, а Рюрик молил богов Святовита и Перуна послать ему побольше воинов и как можно быстрее.

Руги поклонился котелку последним. Он тихо пробормотал какие-то слова этому символу жизни рарогов, затем покрыл его убрусом и, словно погладив, ласково провел по котелку рукой.

- Вот и все! - облегченно вздохнув, сказал старик.

- Что?! - неожиданно грозно спросил Рюрик, встав. - Что ты сказал?

- Что ты, Рюрик! - не обидевшись, удивился старик. - Это я поблагодарил богов! Прости меня, старого! - Кельт прижал морщинистую руку к сердцу, смиренно склонил седую голову перед дорогим ему князем и огорченно подумал: "Святовит всегда не вовремя посылает мне какие-то странные слова. Такой важный бог, а всегда спешит...". Но уже в следующее мгновение Руги содрогнулся: "О чем я, старый пес, думаю?! Что значит - бог и спешит?! Как вселились эти мысли в мою грешную голову?!"

Он закрыл глаза, чтобы скрыть смятение души от всех и прежде всего от своего князя - "князя-дитяти", как любовно он называл Рюрика про себя, но услышал жесткое шуршание пурпурной накидки знатного фриза и разомкнул мокрые веки.

Преданный слуга и с закрытыми глазами в любое время мог определить, что делает его князь. Рюрик, словно обиженный ребенок, молча сел за стол и обдумывал вырвавшиеся из уст кельта пророческие слова. Он знал, что неожиданные откровения в уста старых, малых и особо избранных людей вкладываются богом и только богом. Об. этом ему давно поведали жрецы. Об этом ему постоянно твердит и его любимая жена Руцина.

"Значит, и Святовит... ведает... мой скорый конец!" - Рюрик так углубился в свои мрачные думы, что не заметил, как поднялся с широкого, массивного табурета, распростер над столом руки и разжал пальцы...

Юббе наблюдал за быстро меняющимся выражением лица рарожского князя. Его, как и Рюрика, поразило откровение, высказанное устами старого слуги, но он постарался не выдать своего волнения. Он расстегнул драгоценную фибулу с крупным изумрудом и широким, небрежным движением сбросил с плеч пурпурную накидку. Улыбаясь, он уже готов был заговорить с Рюриком, вернуть его из той тьмы, в которую князь погрузился. Слова уже были на кончике его языка, но в это время широко распахнулась тяжелая дверь гридни и двое слуг внесли обильное и горячее угощение.

Руги тотчас же принялся за свое обычное дело: ловко расставил кубки для вина, блюда с жареным мясом, хлебом, яйцами куропаток, овсяной цежой и ранней свежей зеленью - травой-муравой да остролистым сладким луком. Он осторожно разлил по кубкам густое медовое вино и просительно заглянул в лицо своему повелителю. "Я так устал, - говорил его взгляд. - Неужели ты, князь-дитятя, не пожалеешь меня?"

Рюрик поймал его молящий взгляд. Сердито поглядев на виновато опущенные плечи старика, он, вдруг смягчившись, сухо сказал:

- Можешь идти.

Руги поклонился и вышел из княжеской гридни. Оставшиеся слуги вольно стояли возле дверей гридни, перешептывались, бросали хитроватые взгляды в сторону князей, ожидая приглашения к столу. Но князья будто не замечали улыбок слуг. Они, казалось, ждали еще чего-то.

Наконец Рюрик не выдержал и резко приказал слугам:

- Оставьте нас.

Парни недоуменно посмотрели друг на друга и оба разом толкнули двери.

- Возьмите вина там, у котла, - спохватившись, крикнул им вслед Рюрик и, когда те, обернувшись, радостно кивнули князю головами и закрыли за собой дверь, смущенно посмотрел на знатного фриза.

- На днях жду братьев двоюродных, - сказал он, чтобы не молчать.

Юббе склонил голову, ласково улыбнулся Рюрику, как улыбаются младшему и любимому родственнику, и тихо спросил:

- Уж не Сигура ли с Триаром ждешь ты, князь?

- Да... Вместе поедем на охоту в глубь моей полосы... Ты хорошо помнишь их? - Рюрик, казалось, говорил бодро и уверенно, но руки выдавали его неуспокоенность: скользили по поверхности стола, задевая то один кубок, то другой, грозя отодвинуть их на край стола и опрокинуть.

- Помню, - ответил князь фризов, отодвигая кубки от Рюрика на безопасное расстояние. - Что тебя тревожит, отважный князь рарогов? спросил он. - Неужели бред старика так глубоко ранил твою душу? - медленно подбирая нужные рарожские слова, проникновенно спросил знаменитый фриз.

Юббе, этому потомку легендарного бойца датского короля Харольда Хильдетанда в пятом колене, было далеко за тридцать. Он уже второй десяток лет княжил на крайнем восточном побережье Северного моря и давно отведал как сласть, так и горечь княжеской власти. Ныне Юббе мог твердо сказать, что горечи в этой власта было куда больше, чем хотелось бы. Но символическое изображение горы на кожаной сустуге - символ обладания возвышенными землями - носил все с той же любовью и гордостью, что и в юности. Был он высок, строен и быстр. Не любил пустые беседы и разговоры о прошлом и настоящем. Исключением из этого правила были легенды о знаменитом предке, которые ласкали его слух. Но сейчас он, чувствуя, что Рюрик нуждается в его поддержке, говорил себе: "Твоему другу плохо. Протяни ему руку, выслушай его". И Юббе, повинуясь неведомому голосу, тихо, но настойчиво спросил, когда остальные гости, насытившись, оставили их вдвоем:

- Что тебя так тревожит, Рюрик?

- Худой сон из головы нейдет, - вдруг откровенно признался князь рарогов. Он хотел было отвести глаза в сторону, но спохватился: "Не трус же я, а Юббе, возможно, и сумеет растолковать сон". Рюрик придвинул кубок к себе и, обхватив его крепкими смуглыми пальцами, пытливо посмотрел в глаза фриза.

Тот ободряюще кивнул головой.

- Под крышей моего дома ласточка гнездо свила, - хмуро начал свою исповедь Рюрик. - И я будто кормил ее...

Князь фризов старался не пропустить ни единого слова друга.

- И солнышко косым лучом обогревало ее, - хрип-дым голосом, уже не глядя на фриза, медленно продолжал Рюрик. - Потом ласточка пела, щебетала что-то, а я все никак не мог понять, что именно. И вдруг налетел ураган, сорвал крышу с дома и разрушил гнездо. Ласточку убило оторвавшейся от крыши доской. Этой же доской очень больно стукнуло и меня. Я даже проснулся от боли... - тихо и как-то обреченно закончил Рюрик, не разжимая рук, в которых по-прежнему держал кубок, и хмуро взглянул на князя фризов.

Юббе, потрясенный, молчал.

- Третий день не могу опомниться от этого сна, - после небольшой паузы глухо проговорил Рюрик. - Уж очень откровенное видение. Я даже боюсь поведать о нем своему верховному жрецу, - мрачно признался он, а затем твердой рукой отодвинул от себя кубок и с досадой спросил: - Почему Святовит недоволен мною?

Юббе понимал, что молчать нельзя, но ничего не мог с собой поделать. "Вот тебе и зрелость! - вздохнул он про себя. - Молодость просит совета, а ты угрюмо молчишь, как жертвенный камень у реки".

- На какой день... ты видел... этот сон? - вдруг догадался спросить фриз, взволнованно подыскивая нужные слова.

- На второй день молодой луны, - удрученно ответил Рюрик и догадливо, но грустно улыбнулся, - Ты хочешь сказать, что сон долгий?

- Да, - уже твердо ответил Юббе. Резко тряхнув головой, он откинул назад волосы, которые рассыпались по его широким плечам. - Сон не из ближних. Он будет исполняться лет... двадцать. - Князь фризов забавно выдвинул вперед нижнюю челюсть. Он так обрадовался своей находчивости, что явно взбодрился.

Но Рюрик вновь грустно улыбнулся.

- Я думаю, меньше, - возразил он и, спохватившись, добавил: - Спасибо за доброту, отважный Юббе. У нас, рарогов, в почете всегда была правда. Отец перед смертью сказал мне, что я мало проживу, а умру на чужой стороне. Рюрик проговорил это на едином дыхании, быстро, словно боялся, что упустит момент и не выскажется.

- Откуда твой отец это взял? - недоуменно спросил знаменитый фриз, не на шутку обеспокоившись.

- Ему сказала об этом моя мать, - шумно вздохнув, ответил Рюрик и пояснил: - Она родила меня в последний день полнолуния... Наши женщины в предсказаниях не ошибаются, - убежденно добавил он, чувствуя, что облегчения этот разговор ему не несет.

Юббе не знал, что сказать другу на его последние слова, и поэтому только переспросил:

- Не ошибаются? Неужели не ошибаются?

- Не ошиба-а-ют-ся! - нараспев повторил Рюрик. - Ну ладно! Хорош же хозяин! Сном угостил, а ужин-то простыл. - Он решительно поднял свой кубок и кивнул фризу: следуй, мол, моему примеру.

- Горячее жаркое вредно на ночь, - попытался пошутить Юббе, не ведая, как еще можно отвлечь рарожского князя от гнетущих дум.

Рюрик виновато склонил голову.

- Давай нашего медового вина попробуем! - тихо проговорил он, понимая, какую тяжесть взвалил на фриза своим откровением.

- Ну что ж, давай попробуем! - охотно согласился Юббе, пододвинул к себе кубок и, слегка поклонившись

Рюрику в знак благодарности за гостеприимство, молча осушил его до дна, надеясь на быструю перемену в настроении друга.

Хозяин тотчас последовал примеру гостя. Ели они медленно и молча. Как и следовало ожидать, выпитое вино не взбодрило их. Из головы гостя не выходил сон Рюрика, ибо он знал, что пустых снов не бывает. Об этом знали все славяне-рароги. В это верили и все фризы, и все родственные им племена.

Видения всегда будоражили душу людей. И толковать сны учились сызмала. Некоторые люди даже пытались предотвратить то, что предсказано сном, но ни у кого это не получилось. Так как же быть сейчас?

- Полно, забудь о cue, - уловив неспокойные мысли князя фризов, попытался успокоить его Рюрик, но тут же удрученно заметил: - Как бы то ни было, а мне суждено прожить тот срок, что отмерен богами... - Он остановился, словно поперхнувшись, и уже тихо, почти про себя продолжил: Отец завещал мне прожить жизнь достойно. И я сделаю это! Я должен выполнить завет отца, какие бы испытания ни уготовила мне судьба... - с горечью решил рарожский князь, но спохватился: "Громкие слова нужны только дружине, а Юббе - мой гость, и уши гостей ласкают другими речами".

- Молодец, Рюрик! Ты настоящий мужчина! - восторженно перебил мысли рарога фриз и восхищенно посмотрел на него: бесстрашного и предприимчивого предводителя пиратов-фризов покорило мужество молодости.

- Я боюсь только одного: слишком мало я успел свершить, а уже пророческий сон напомнил: приготовься, конец близок. Страшно стало! - угрюмо признался Рюрик, медленно и тяжело выговаривая каждое слово. II вдруг он почувствовал облегчение: "Вот и все! Самое постыдное, слабое и... сказал!" Он расправил свои еще по-юношески узкие плечи, поднял голову и тихо прошептал: "Слава Святовиту!"

- Ну-ну, успокойся. Сон твой дальний. Сначала ласточка совьет гнездо, потом вас будет греть солнышко, лотом и только потом... Нет, подожди, может, ураган - это что-то другое?.. - Фриз все же захмелел от крепкого медового вина, и слова давались ему с трудом.

- Не надо меня утешать, - гордо вскинул голову Рюрик. - Что будет, то и будет. Ничего не изменить. Я хотел бы вот о чем спросить: а словене, какие есть: русции, вагры, рароги, лютичи, ободриты, волохи и ильменские словене сможем ли мы объединиться, разбить германцев и поселиться все вместе на одной земле? Как ты думаешь?

Юббе вздрогнул: молодой двадцатилетний Рюрик, обреченный на короткую жизнь и знающий об этом, замышляет объединить родственные племена, побитые по отдельности, разбросанные в разных местах - спрятавшиеся кто в горах, кто за болотами, кто в лесах... Да мыслимо ли это?!

- Да... Тяжело будет! - задумчиво ответил отважный пират, прикинув все тяготы выбранного Рюриком пути. - Разные вожди и уже разные боги... - Фриз посмотрел на Рюрика, указывая небрежным жестом на семь зажженных свечей в массивном подсвечнике, языки пламени которых склонялись то к одному, то к другому князю, как бы принимая участие в их разговоре.

- Меня волнует пока только то, что ты думаешь, - заявил Рюрик, в упор глядя на князя фризов, не обратив внимания на его жест.

- Мы с тобой и так вместе, - улыбнулся Юббе и ласково пояснил: - Нас ведь разделяет только Эльба. В любое время я готов помочь тебе в битве с германцами. Благо, с моей стороны поморяне не нападают, а лютичи, вагры, ободриты и волыняне "делают" такие же дела, что и я.

Фриз отвернулся от подсвечника, уловив видимое безразличие князя к столь знаменательной детали убранства его гридни, и снова улыбнулся, но теперь уже самому себе.

- Повезло тебе с соседями, не то что мне, - резко вдруг проговорил Рюрик.

- Значит, дня через два будет ясно, что скажут волохи? - после некоторой паузы спросил Юббе, вновь удивленно ловя себя на мысли: откуда у Рюрика взялся такой великолепный светильник...

- Да, - ответил Рюрик и рассеянно проследил за взглядом фриза, направленным в сторону древнего подсвечника.

- А к тевтонам и куршам посылал кого-нибудь? - дипломатично спросил Юббе, переводя взгляд с подсвечника на священный котелок.

- Руальда с Эбоном [В славянском языке ударение в именах было на первом слоге], - ответил Рюрик и уже сознательно перехватил взгляд гостя..

- Храбрые воины и мудрые послы! - похвалил выбор Рюрика гость. - Но Руальд, наверное, уже совсем стар?

Юббе отложил расспросы о семисвечнике на более подходящее время. Он твердо решил отвлечь внимание хозяина от его вещего сна и, не сбиваясь, начал задавать вопросы, на которые князь рарогов, фриз был уверен в этом, будет отвечать охотно.

И Рюрик отвечал, казалось, охотно:

- Да, Руальд стар, но еще крепок. Думал, он сможет уговорить вождей этих племен не поддаваться германцам, да, видно, опоздал я.

- Подкупили? - скорее утверждая, чем спрашивая, сказал Юббе.

- Похоже, что так, - горестно подтвердил Рюрик. Юббе осуждающе покачал головой.

- Не скрою, я думу держал даже о русциях, - усмехнулся над самим собой Рюрик. - Да решил, что накрепко осели они возле своего моря.

- Уж очень далеко они, князь рарогов. Вряд ли кто из них откликнулся бы...

Рюрик согласно кивнул головой.

- Да и у греков на службе много таких, кого отец когда-то питал надежду присоединить к себе, - добавил он, но не успел договорить, как внезапно отворилась дверь и запыхавшийся старый Руги возник на пороге гридни и срывающимся от волнения голосом возвестил:

- Прибыли! Ладьи только что пристали к берегу!

- Сколько? - с радостной надеждой выкрикнул Рюрик, быстро вскочил с места и чуть не опрокинул скамью. Юббе тоже встал и жадно ждал ответа слуги. В это мгновенье в гридню вбежал юноша, раскрасневшийся, большеголовый, светловолосый, в простой рубахе, поверх которой была надета кожаная сустуга, на которой выделялся особый знак - силуэт сокола, пришитый суровыми красными нитками.

- Рюрик, они вернулись! - возбужденно и звонко воскликнул юноша, бросившись князю в объятия.

- Знаю, Олег, знаю! - радостно ответил Рюрик и крепко прижал к себе юношу. - Все целы? - обеспокоенно спросил он Руги.

Олег обиделся, что вопрос пришелся не ему, но сдержался и дал высказаться старому, любимому слуге.

- Наши целы все, а волохи дали... всего десять ладей с людьми. Предводителями у них - Аскольд и Дир, - проговорил Руги, и торжества не слышалось уже в его голосе.

- Десять ладей? - упавшим голосом переспросил Рюрик. - Это всего четыреста человек? Что я смогу сделать с такой горсткой людей?!

Радость у присутствующих как рукой сняло.

- Можа, завтра прибудут еще? - схитрил Руги.

- Ты спрашивал об этом на пристани? - оживился на мгновение Рюрик.

Юббе сдержанно молчал. Руги развел руками:

- Спрашивал, но...

- Зачем же тогда... - вскипел Рюрик, но Руги его перебил:

- Все бывахоть!

- Руальд и Эбон на пристани? - все так же гневно обратился князь к слуге.

- Да. Им постовые донесли за час до прибытия солбы, - пробубнил опечаленный Руги и виновато опустил голову.

- А почему меня не позвали?! - запальчиво выкрикнул Рюрик. Руги молчал.

- Я кого спрашиваю?! - оттолкнув Олега, князь метнулся к старому кельту. Тот спокойно ждал своей участи.

- Боялись тебя огорчить! - вступился за Руги Олег. - Прибыло всего десять ладей, а ты ждал сотню! - Он подбежал к побледневшему старику, забавно расставил ноги, поднял руки и приготовился защищать его от князя.

Рюрик сник. Не хватало только при всех избить своего старого Руги. Ну и ну!

Он взял верного кельта за плечи, молча сжал их и, кивнув, тихо сказал:

- Иди отдыхай. Небось нога вся изнылась... Кельт, не смея прикоснуться губами к руке князя, покорно пошел к выходу.

- Там... твои жены... ждут, когда ты с гостем придешь к ним на вечерю... - неуместно обронил он на ходу и, заметив досаду на лице князя, быстро открыл тяжелую дверь.

- Я иду на пристань! - воскликнул Рюрик, как только старик скрылся за дверью. - Юббе, если ты желаешь взглянуть на жалкие остатки прежде смелых и гордых венетов и романов, следуй за нами, - с натянутой улыбкой обратился он к князю фризов и слегка склонил голову.

Юббе понял все. Он выждал паузу и тихо, но веско сказал:

- Князь рарогов-русичей должен быть всегда стоек!

Рюрик вспыхнул, но, сдержав гнев, почти выбежал из гридни.

* * *

А возле крыльца княжеского дома стояли слуги и приближенные к князю дружинники и возбужденно обсуждали только что полученное известие о прибытии волохов. Они не скрывали своего разочарования, громко говорили, не заботясь о том, что князь ненароком может услышать их бранную речь. В это время из женской половины дома выбежали одна за другой наложницы князя. Дружинники замолчали, а женщины, снуя по двору, как разноцветная стайка канареек, бросались то к одному, то к другому из них и громко кричали:

- Что случилось, куда вы, почему оставили нас?

Дружинники недоуменно взирали на пеструю и крикливую стайку молодых, дерзких женщин и, пораженные их откровенным заигрыванием, вдруг почувствовали что-то неладное... Словно вихревой клубок поднялся и пробежал по двору княжеского дома, проскользнул к крыльцу и свернулся на нем спокойной змейкой.

Тут распахнулась тяжелая дверь, и на пороге стремительно появился князь. Наложницы ахнули и затихли.

Князь, казалось, никого не замечал.

Факелы! На пристань! - резко, почти грубо скомандовал он, сбежав с крутых ступеней крыльца, и первым пересек княжеский двор, огороженный высоким дубовым частоколом. Факельщики не мешкая бросились за ним. Дружинники, спохватившись, метнулись сопровождать князя. Женщины затихли и сиротливо удалились на свою половину. Княжеский двор сразу опустел.

Пристань венето-рарожского поселения на полуострове Пёль, та самая пристань, которая полдня назад звенела шутками и заливистым смехом, своим задорным духом участвуя в состязательном заплыве стругов, находилась в удобной песчаной бухте совсем рядом, локтях в семистах от дома Рюрика. Князь почти бежал. Слуги с факелами за ним едва поспевали. Остальная процессия двигалась значительно медленнее. Все понимали, что Рюрику просто необходимо выбить злость быстрой ходьбой, и не мешали ему в этом.

На деревянных мостках, что были настланы для укрепления песчаного берега, Рюрик увидел группу людей. Руальд и Эбон были здесь же и исполняли свои обязанности: гостям выделялись провожатые, которые должны были довести их до ночлега.

Рюрик подошел вплотную к послам и тихо окликнул!

- Руальд!

- Рюрик?! - удивился высокий смуглолицый солбник, устало улыбнувшись. Умное морщинистое лицо его не выдавало разочарования.

- Да, это я. Неужели их только десять ладей? -сокрушенно спросил князь.

- К сожалению, да. - Руальд указал Рюрику на двух воинов, стоящих с ним рядом. - Говорят, это все, что волохи смогли выделить нам.

Князь посмотрел на воинов и молча наклонил голову. Волохи подняли секиры, вонзили их в землю у ног предводителя рарогов и тоже склонили головы.

- Славим князя венетов-рарогов! - торжественно в один голос произнесли они.

- Славлю храбрых волохов! - приветствовал их Рюрик, невольно задержав взгляд на секирах, задиристо торчавших возле его ног.

Один из гостей был едва ли старше Рюрика. Высокий, черноволосый и широкогрудый, одетый, как и все волохи, в кожаную сустугу поверх красной рубахи и в коричневые самотканые шерстяные штаны, заправленные в кожаные сапоги, он безотрывно смотрел жестким, испытующим взглядом на рарожского князя, но Рюрик не был смущен его взглядом. Князь знал силу данной ему власти и был слишком своеволен, чтобы его волновало, какое впечатление он производит на окружающих.

- Аскольд? - в упор спросил князь и с легкой завистью отметил про себя красоту его лица. В свете факела засверкала низка из бляшек, украшавшая открытую шею волоха, и прикрывавшую подвеску-амулет из астрагала бобра, а драгоценная колта из изящных серебряных проволочек в форме полумесяца тускло мерцала в левом ухе воина.

- Аскольд, - подтвердил тот и, пожав руку Рюрику, хмуро добавил: - Мы с Диром, - он указал на стоявшего рядом рыжеволосого крепыша, - решили помочь тебе в борьбе с германцами.

Князь рарогов ответил на рукопожатие. Волох подумал: "Что ж, рука у него крепкая... Но ежели исполнять его волю, то надо знать, умен ли он". Вглядываясь в лицо Рюрика, освещенное факелом, волох отметил высокий лоб венета-рарога и привычку хмурить брови при обдумывании неожиданных вопросов. "Такое молодое лицо, а лоб весь в морщинах... Несладкая у тебя жизнь, рарог, хоть ты и князь..." - то ли с ехидством, то ли с сочувствием подумал Аскольд о Рюрике. Князь нахмурился - уж слишком явна к нему приглядывается черный пришелец - и неожиданно почуял тревогу.

- Почему вас так мало? - только молодой предводитель дружины рарогов мог позволить себе такой бесцеремонный вопрос.

- Мы решили, что больше вам не прокормить, -дерзко пошутил Аскольд. "Пусть меня в открытую прощупывает", - тщеславно решил он и слегка запрокинул голову, показывая свою удаль.

Рюрик не принял вызов и промолчал.

Аскольд подождал немного, и улыбка исчезла с его самодовольного лица.

Руальд и Эбон переглянулись, довольные сдержанностью своего князя, но их насторожил вызывающий тон черноволосого волоха.

- Значит, вы стали так же малочисленны, как и все другие венетские племена, - словно рассуждая вслух, медленно проговорил Рюрик и, обратившись к рыжему волоху, быстро и четко, не давая Аскольду сказать что-либо в ответ на свои слова, спросил его:

- Каков был путь сюда, Дир?

- Как в любой новый край - тяжел и интересен, - ответил Днр и слегка развел руками. Ему было около тридцати: глубокая складка между бровями яркое свидетельство пытливого ума и беспокойной жизни - сразу бросалась в глаза. Ростом он был заметно ниже Аскольда и Рюрика, но шире их в кости.

"Этот должен быть более добродушным", - отметил про себя Рюрик и протянул руку Диру, задержав взгляд на его массивной серебряной гривне, скрывавшей такую же задористо-острозубую, как и у его предводителя, привеску - амулет из астрагала бобра.

Дир с благодарностью принял руку князя и тепло ее пожал. Рюрик остался доволен рукопожатием. "Жаль, что ты с Аскольдом, - подумал князь. - Тот силен и подомнет тебя под себя... А мне не перетянуть тебя - уж слишком открыто ты верен своему хозяину". Мысль эта промелькнула, как вспышка молнии, и больно ранила чувствительного Рюрика.

- Ну ладно, благодарю вас за отклик, за приезд! Битва с германцами предстоит тяжелая, и неизвестно, кто ляжет первым на поле брани. Жилье вам указали?- поспешно и словно чужим голосом проговорил князь рарогов, взглянув в сторону своего посла.

- Да, все готово, - ответил Руальд и тревожно поглядел на Рюрика: ему послышались слезы горечи в голосе князя.

- Благодарю, Руальд! Благодарю, Эбон! - тихо проговорил Рюрик. Он сдержанно поклонился своим послам, а затем и волохам.

- Князь, а ты не забыл про Юббе? - раздался сзади князя рарогов голос Олега. Рюрик опешил.

- Забыл, совсем забыл! Чурбан... - яро обругал он себя и схватил Олега за руку: - Где он?

- Тут, с нами, - ответил юноша тихо и добавил: - Он все слышал. Мы стояли рядом с Эбоном. Юббе огорчен и сочувствует тебе.

Князь сжал плечо Олега. Из темноты вышла небольшая группа людей, сопровождавшая знаменитого пирата.

- Ну и быстр же ты на ногу, Рюрик! - Юббе постарался, чтобы его голос звучал тепло и мягко. - Не успели и оглянуться, а тебя уж и след простыл. Найдя в темноте руку рарожского князя, он легонько пожал ее.

- Прости! - искренне попросил Рюрик, отвечая на пожатие руки.

- Полно! Не огорчайся! Жизнь еще длинная... Терпенья нужно мно-о-го иметь, а ты - один. Береги себя! - Юббе сжал плечо князя и тихо спросил: Когда же битва с германцами?

- Хотел напасть неожиданно, со свежими силами, но, сам видишь, нападать не с кем. Дай бог, оборониться бы, - прошептал Рюрик фризу и до боли закусил губу.

- В ближайшее время я пришлю тебе две тысячи своих воинов, - решительно сказал Юббе и добавил: - Медлить не будем, завтра же отплыву за ними сам. Надеюсь, примешь? - почему-то сурово спросил князь фризов: он вдруг понял всю трагичность положения своих родичей - венетов-рарогов.

На глаза Рюрику навернулись предательские слезы - хорошо, что темнота скрыла их от окружающих.

- Ты всего-то два дня в гостях...

- Буде рядиться! - по-славянски вдруг заговорил фриз и засмеялся. Пошли почивать! - решительно заявил он.

"Что он затеял? Неужели и впрямь поможет?" - лихорадочно думал Рюрик, глядя на фриза.

Юббе запрокинул голову и властно крикнул:

- Олег, пока твой князь думу думает, дай команду приготовить мои ладьи!

- Иду! - закричал обрадованный Олег, бросился на пристань, схватив за руку одного из факельщиков, и потащил его за собой...

Рюрик удивленно смотрел на гостя, убегающего Олега и затаенно молчал...

ПОДГОТОВКА К БОЮ

Юббе не обманул и не проспал, хотя ночь была на редкость коротка: наложницы рарога умели угождать любому гостю. Едва забрезжил рассвет, он поднялся и, стараясь не шуметь, надел на себя все ту же праздничную одежду: красные штаны, белую длинную рубаху, коричневую сустугу и пурпурную накидку с яркой вышивкой, изображающей голубоголовую лесную завирушку, сидящую на ветке священного ясеня, и с драгоценной фибулой на правом плече.

Рюрик будто бы и не спал - он лежал с открытыми глазами и, не глядя на фриза, то ли ему, то ли себе сказал:

- Опасное дело затеяли. - Он провел по лицу руками, словно совершая омовение. - Ты что не отговоришь меня? Может, лучше согласиться на дань германцам? - устало спросил он и в упор посмотрел на знатного фриза, ожидая искреннего ответа.

- Ты не спал? - вопросом на вопрос не сразу ответил ему Юббе, расчесывая волосы костяным гребнем с длинными частыми зубьями.

- Не знаю, - признался Рюрик и отвел взгляд от лица гостя, затем сбросил с себя меха, которыми был укрыт, и поднялся с ложа.

- Ты затеял большое и праведное дело, - твердо проговорил Юббе. Густая прядь волос упала на его крутой лоб. Потемневшие серые глаза отчаянного пирата остро смотрели из-под лохматых темных бровей. Он глубоко дышал, явно сдерживая гнев, такой лишний в это тревожное для Рюрика утро. Юббе отбросил прядь волос со лба и продолжил, подбирая наиболее точные, по его разумению, словенские слова: - Давай боле не будем впускать смуту в душу. Германцев надоти крепко побить за разбой во твоей земле, и мы их побьем!

Лицо рарожского князя просветлело.

- Ты верный друг, Юббе! - ответил Рюрик, не сводя завороженных глаз с возбужденного лица фриза. Больше он ничего не смог сказать от волнения, перехватившего ему горло.

Фриз не понял, он молча застегнул на правом плече массивную фибулу и поправил складки пурпурной накидки.

Рюрик надел серебряную цепь, оглядел торжественно одетого гостя и снова помрачнел.

Тихо скрипнула тяжелая дверь одрины [Одрина (слав.) - спальня]. На пороге стоял Руги.

- Вы уже не спите?! -удивился он.

- Нет, - сдержанно улыбнулся ему Рюрик. - А сам-то спал ли?

- Спал, а то как же! - гордый вниманием князя, ответил слуга. - Подите в гридню, сейчас вам еду подадут, - радушно пригласил он князей и, сильно хромая, тотчас же вышел из одрины.

Юббе и Рюрик перешли в гридню, где, совершив омовение и торжественно отстояв перед священным котелком положенную минуту, молча сели за трапезу. Слуги подали им подогретую телятину, утиные яйца, большие ломти хлеба и горячий кисель, сваренный из сушеных земляничных ягод...

...На пристани все уже было в движении. Дул холодный ветер, по небу плыли тяжелые облака - ничто не обещало хорошего дня, но Рюрика пока это не беспокоило.

Все шестьдесят фризов, сопровождавших своего князя, невыспавшиеся, но нарядно одетые и возбужденные последними событиями, сидели в ладьях и ожидали своего предводителя. Рюрик оглядел струги: дубовые, крепкие, нерасписанные, они покачивались на волнах неспокойного сейчас Рарожского залива, едва упираясь утиными носами в пологий песчаный берег, и тяжело вздохнул.

- Не печалься, Рюрик, - обнадеживающе проговорил Юббе. - У нас хватит сил, чтобы побить германцев, - воинственно добавил он и слегка встряхнул князя за плечи.

- Я жду только тебя, -тихо вымолвил Рюрик и после некоторой паузы добавил: - И даже не хочу думать, что будет, если ты не вернешься.

Юббе вздрогнул от этих слов, но не снял рук с плеча князя:

- Я вернусь через три дня, как и сказал. Ты же знаешь, до меня пути-то - два дня! Поклонись за меня вождю, жрецу и священному коню. Жаль, что мы не спросили его совета. Кланяйся и друидам. Передай, я скоро вернусь, - с жаром проговорил знатный фриз и заглянул Рюрику в глаза.

- Я жду тебя! - глухо повторил Рюрик. - Только тебя! Иди! - И, склонив голову, он чуть оттолкнул от себя знатного пирата.

Фриз кивнул головой, повернулся и ловко перебрался по мосткам на борт ладьи.

- Сторожевые! - скомандовал береговой. - Отплыть!

Струги вздрогнули, качнулись и тяжело повернулись носами на запад. Затрепетали паруса, и ладьи медленно стали выходить из залива...

* * *

Несмотря на раннее утро, во дворе дома вождя венетов-рарогов было многолюдно. Слуги хлопотали, готовя еду прямо на костровой поляне. Жена вождя, старая женщина с приятным, добрым лицом, которое обрамляли седые, но густые еще волосы, восседала на покрытой мехами лужайке, что оберегалась в правой части двора как святыня, и обсуждала с родственниками сны, которые они видели в эту ночь. Сам вождь вел беседу с охотниками племени в противоположной стороне двора.

Рюрик стоял в воротах двора и ждал, когда его заметят. Он знал, что на пороге этого дома надо было быть терпеливым, осмотрительным и осторожным.

Наконец его заметил один из старых слуг вождя и тихо спросил:

- Так рано, князь, и к вождю?

- Да, Гэл, передай вождю, что я хочу с ним говорить сейчас. Спроси, сможет ли он меня выслушать.

- Но вождь еще не ел, - возразил старый кельт.- Еда только готовится, тихо пояснил он и указал на костровую поляну, где хлопотали слуги.

Рюрик замялся. "Да, - подумал он, - нельзя так спешить. Вождь может обидеться".

- Хорошо, я зайду потом, - спокойно сказал князь и уже было повернулся, чтобы незамеченным для вождя уйти со двора, но тут он услышал, как вождь спросил:

- Гэл, кого ты там скрываешь от меня? Рюрик остановился. Слуга отпрянул от князя. Во дворе стало тихо,

- Князь рарогов очень обеспокоен и хочет поговорить с тобой, - пояснил старый кельт.

Рюрик почувствовал, что все присутствующие удивленно и настороженно разглядывают его.

Он медленно и торжественно, приложив правую руку к груди, низко поклонился вождю, затем, повернувшись в сторону жены вождя, еще ниже поклонился ей.

- Я приветствую вождя племени венетов-рарогов и всю его семью!

Охотники расступились, и перед Рюриком предстал вождь его родного племени: высокий, сухопарый, с длинными синими волосами, спадающими до пояса. На нем была коричневая кожаная сустуга с длинными рукавами, надетая поверх серой льняной рубахи, и красные полотняные штаны.

Рюрик подошел ближе и глянул в лицо вождя: старое, изборожденное морщинами и шрамами, умное лицо его выражало удивление:

- Рюрик? На рассвете? И во дворе моего дома? Что случилось, самый храбрый из моих рарогов? - спросил вождь.

- Я только что проводил Юббе, - виновато произнес Рюрик, склонив голову. - Он просил поклониться тебе, - глухо добавил князь, не глядя в лицо старого рикдага.

- Пират отплыл за дружиной фризов? - спросил уже знавший все вождь.

Рюрик забеспокоился. Он поднял голову и решительно произнес;

- Я знаю, вождь, ты будешь гневаться, но мы решили биться с германцами, не дожидаясь согласия совета племени.

Охотники - невольные свидетели разговора - издали возглас удивления. Вождь повернулся к ним.

- Мы должны были поговорить одни, но вы слышали уже решение Рюрика, так выслушайте и мое, чтобы спокойно прошла у вас нынче охота: я тоже буду биться вместе с ним! - И он указал рукой на князя рарогов.

Охотники переглянулись. Еще до появления Рюрика они свой разговор с вождем закончили и удивились, почему им было разрешено слушать беседу с князем. Повинуясь движению руки вождя, охотники один за другим начали молча покидать двор.

Столь необычный оборот дела привел Рюрика в замешательство, и он, не зная, как себя вести, молчал.

Вождь покойно смотрел на удаляющихся охотников, вид которых внушал страх: длинные синие распущенные волосы, расписанные красками лица, колчаны с остро заточенными стрелами, короткие секиры и двойные кожаные щиты на спине и груди. Затем он обернулся к князю и предложил ему:

- Присядь, сын мой, и давай поговорим. Рюрик покорно сел на шкуру медведя рядом с вождем.

- Вчера вечером, когда ты встречал волохов, - размеренно делая паузы после каждого слова, заговорил вождь, - к нам опять пожаловали ирландские миссионеры, - тихо и настороженно оповестил вождь князя и пристально посмотрел на него.

- Ирландские? - удивился Рюрик, и глаза его сверкнули недобрым огоньком. - Так ли это, мой вождь? - спросил он, прямо глядя в умное лицо старого вождя,

- Я понимаю твою настороженность, - грустно улыбнувшись, проговорил Верцин, - ты прав, они, конечно, скорее германские миссионеры, а у нас с тобой нет времени, чтобы поразмышлять об этом столько, сколько бы хотелось... Hoi - Старый вождь сделал паузу и так посмотрел на Рюрика, словно хотел заглянуть ему в душу.

- Но?! - тревожно переспросил Рюрик и вскочил с места.

- Сядь, - тихо, но властно приказал ему вождь, проницательно глядя в серое от усталости, с воспаленными глазами лицо Рюрика. Старый вождь думал только об одном: сумеет ли понять его этот умный и любимый воинами, но такой горячий князь? От этого во многом зависел благополучный исход дела, которое затеял Верцин.

- Я сяду, - прошептал Рюрик возбужденно. - Я сяду, Верцнн, но знай: их семисвечник стоит на столе в моей гридне, только чтобы освещать ее. Ты слышишь? И клянусь Святовитом и Перуном: ума в моей голове от этого подарка миссионеров не прибавилось! - запальчиво сказал он.

- Ты утверждаешь, что всегда будешь верен Святовиту? Будешь внимать только пророчеству Камня Одина? - с обостренной заинтересованностью спросил рарожский вождь князя и услышал в ответ:

- Да! Своих богов я не променяю ни на Йогве, ни на Христа. Сегодня уступи и предай богов, завтра - землю и жизнь?! Неужели ты не чуешь, куда они целят? - горько спросил он вождя и встал.

Словно меткий стрелок из лука, он поражал одну цель за другой, бросая Верцину одно доказательство весомее другого.

Старый вождь вскинул голову, поднял правую руку вверх и сурово произнес:

- Сядь, Рюрик! Останови свой гнев и не мечи ядовитые стрелы в мою душу! Не зная истории своего племени, не надо давать зарок богам, сын мой!

- Что-о-о? - протянул князь и остановился, словно захлебнувшись от возмущения: уж кто-кто, а он историю своего народа знал назубок. Он попытался вскочить, но спокойный властный голос вождя вновь приковал его к месту.

- Сиди, князь! Скажи, сын мой, ты знаешь, от кого пошло наше племя?

- От Верцингеторига, великого полководца, который сражался с великим Цезарем, - как на уроке, выпалил Рюрик, и тут же понял, куда целит вождь. Он был... саксом? - ошарашенно прошептал побледневший князь и, заклиная себя терпеть и молчать, опустил голову.

- Чистокровным, - сознался потомок великого древнекельтского полководца, но в голосе его не было торжества.

Рюрик произнес какое-то бранное слово, глубоко вздохнул и невольно закрыл глаза. Он старался дышать глубоко, но бесшумно, потому что всеми силами стремился показать себя вождю зрелым мужем, умеющим владеть собой в любой трудной ситуации. Но новость была настолько неожиданной, что от всевидящего ока старого вождя Рюрику не удалось скрыть ни ярость, рвущуюся из груди, ни растерянность. Ему хотелось орать, чего-то требовать, трясти кого-нибудь за плечи, но никого, кроме зорко наблюдавшего за ним вождя, рядом не было. Двор вдруг опустел, и вокруг установилось странное спокойствие.

Верцин смотрел на внутренне бунтующего князя w снисходительно-добрым, то обеспокоенным взглядом. Ему понятно было это состояние души Рюрика, его страстное сопротивление услышанному, но упорного и явно затянувшегося молчания вождь принять не захотел.

- Значит, большая часть наших соплеменников - славяне, венеты, галлы, иудеи и саксы - они не чистокровны? - спросил язвительно Рюрик. И взгляд его, устремленный на вождя, был беспощаден.

- Да, - спокойно ответил Верцин.

- Та-ак, - протянул Рюрик и зло спросил: - Ну и что же мешает германцам и иудеям признать нас своими?

- Древняя ссора праотцов, породивших наши племена. К тому же племен много, миссионеров мало, а иудеи вообще не признают насильственного приобщения к своей вере, - спокойно пояснял Верцин.

- Какова же причина столь глубокой ссоры? - все. так же колко пытался выяснить Рюрик.

- Различия в вере, - проговорил старый вождь, с прежней пытливостью вглядываясь в сузившиеся глаза взъерошенного князя.

- Ну и в чем же суть этих различий?

- Наш прапрадед, потомок Афета, считал, что богов много. Они управляют всеми силами природы и помогают человеку в его делах, - спокойно и сознательно медленно, чтобы унять гнев князя, проговорил вождь и ч ответ услышал:

- Это и умно, и верно!

- Но так думали далеко не все! - продолжил Верцин, предупреждая возражения князя. - А вот потомки Сима, родного брата Афета, признали единого Бога, которого считают Отцом всего сущего - и природных явлений, и человека. Он управляет нами...

- Управляет?! - удивленно переспросил Рюрик и возмущенно повел плечами. - Разве боги управляют, а не помогают нам?

- Да... - скорее самому себе, чем Рюрику, ответил Верцин и, спохватившись, пояснил: - Но ты слишком молод, чтобы постичь это. Да, Рюрик, - грустно заметил вождь, - боги нами управляют, и мы бессильны против их воли.

- Значит, и исход борьбы нашего племени с германцами тоже зависит от воли Христа, либо Йогве, либо Святовита? - В голосе Рюрика слышались горечь и насмешка. Вождь не понял, над кем - над ним или над богами, - и потому грозно потребовал:

- Не глумись над тем, чего не постиг!

- А я не верю тому, что ты сказал, - горячо возразил Рюрик и вскочил. По-твоему получается все легко и просто: германцы - христиане, и они дерутся с нами потому, что мы признаем Святовита и не почитаем их бога. Стало быть, если я признаю наконец Христа главным богом, то германцы сразу же прекратят со мной биться? Так, да?

- Да, - с уверенностью подтвердил Верцин и ласково улыбнулся Рюрику, радуясь, что князь так быстро все понял.

Но у Рюрика был готов другой дерзкий вопрос:

- А ежели я захочу почитать сразу иудейского и мусульманского бога? Ведь они тоже боги-люди, да? Вера в них обоих совместима?

Верцин изумленно раскрыл рот и ахнул:

- Рюрик! Я знал, что ты своеволен, но не предполагал, что в такой мере...

- Хорошо, мой вождь, - с болью согласился Рюрик, видя, как страдает старый рикдаг [Рикдаг (кельт.) - хороший вождь, справедливый предводитель.], и веря.его душевному потрясению. - Я подумаю над твоими словами. Но я не могу поверить, что германцы вытесняют нас из Рарожского песочья только из-за того, что мы другой веры...

- Но это так, - убежденно перебил вождь князя и горячо посоветовал: Посмотри, как живут меж собой христианские государства! Они же не воюют!

Рюрик усмехнулся и отрицательно покачал головой. Настороженность и недоверие не оставляли его.

- Рюрик, нас так мало, а мы все время льем кровь... Наши древние... Вождь поперхнулся и замолчал на мгновение, но затем взял князя за руку и спокойно продолжил: - Наши праотцы завещали нам долгую жизнь без войн друг с другом, а мы что делаем?

- Уж не причаститься ли нам с германским королем из одной чаши? - не унимался, язвил Рюрик и осторожно высвободил свою руку из рук вождя.

Вождь не обиделся. Он смотрел поверх головы мятежного военачальника своих рарогов с горечью. Ему казалось, что он видит, как по пыльным дорогам бесконечной вереницей тянутся деревянные повозки согнанных с обжитых мест соплеменников; развеваются неспокойными ветрами вдоль берегов туманного залива густые, черные клубы дыма от горящих изб, ибо свои жилища рароги, как и другие славяне, покидая, предают огню. Вождь как будто наяву услышал пронзительные крики детей и птиц; протяжный, горестный плач женщин, а затем перед его взором предстали темные, обветренные лица старых гриденей-дружинников, терпеливо укладывающих повозки в долгий путь, и фанатичные, с особым блеском глаза жрецов, тонкие губы которых беспрестанно нашептывали: "Не покидай нас, Святовит! Дай силу нашим душам и телам!"

"...Да, князь, вряд ли кто в молодости бывает терпелив и мудр", беспомощно подумал вождь и удрученно пробормотал:

- Пожалуй, и все племя вот так же яростно, как и ты, верит и будет верить в Святовита и не сменит веру свою на веру в Христа.

- Я не могу ручаться за все племя, вождь, - немного подумав, сказал князь, - это дело каждого, кто имеет душу. - Он проговорил это растерянно и отвернулся от Верцина, боясь, что тот заметит его душевную боль.

- Как верно ты заметил про душу! - восхищенно, но тихо воскликнул вождь и понял, за что Рюрика любят на Рарожском побережье. "Нет, он, наверное, не так уж и фанатичен, как кажется, - подумал вождь. - Здесь дело в другом. Просто он не может, не умеет сдаваться сразу, без боя".

- Хорошо, князь, - вдруг решившись, твердо сказал вождь. - Ты можешь поступать так, как подсказывает тебе твое сердце, а вот я немногие оставшиеся мне годы хочу прожить, испытывая богов.

- Испытывая бо-гов?! - оторопело переспросил Рюрик и неожиданно для себя взял в свои ладони старую смуглую руку вождя. - Возможно ли это? Только огромное почтение, с которым Рюрик с детства относился к знаменитому на все побережье залива вождю, помешало ему больно сжать эту морщинистую, побывавшую в стольких сражениях руку и закричать на все селение:

"Что ты говоришь, вождь племени рарогов? Опомнись! Ведь это... Это же начало... конца!"

- Но я не предам тебя, мой князь, - горячо прошептал старый Верцин, освобождая свою руку из сильных рук Рюрика. - Не предам! - убежденно повторил он, - И не смотри на меня так. Не надо! Я душою... чую, что должен са-ам испытать... богов! Всех! Будь то Христос, Йогве или Святовит! Всех-всех! Понимаешь? Я сам должен понять, кто из богов сильнее...

Рюрик отшатнулся от вождя.

Верцин следил за каждым жестом князя, знал цену его чувствам, но не смог остановиться в своем неизъяснимом стремлении высказать все, что обязан пережить сам.

- Какой из богов сильнее?! - снова оторопело переспросил Рюрик вождя, нахмурив брови. - Значит, и... и всем нам надо служить тому народу, у которого самый сильный бог, так, мой вождь? - Он сузил глаза и не отрываясь смотрел в побледневшее лицо вождя.

- Не смотри на меня так, Рюрик, - снова с горечью попросил старый Верцин и пояснил, усмиряя свой и княжий гнев: - Я не виноват, что под закат лет своих вдруг засомневался в своем боге. Но знаешь об этом только ты! - с болью предупредил вождь, затем встал, положил обе руки на плечи молодого князя и добавил с той беспомощностью и безнадежностью, которые появляются только при безысходности: - Я обязан сказать тебе это. Я вождь - и сомневаюсь!.. Но не это для тебя страшно. Я тебя не предам. Я до последнего вздоха буду предан твоему делу. А вот дружина и друиды [Друиды - кельтское название языческих жрецов] - это наши раны, - горячо прошептал он в лицо князю.

Рюрик вновь отпрянул от вождя, словно кто-то толкнул его в грудь.

- Постой, не уходи! Горько слышать правду, но у нас с тобой нет другого выхода, - жестко проговорил Верцин, силой заставляя Рюрика оставаться на месте.- Выслушай все до конца.

Рюрик поник. Опустил плечи. Не было никакого желания ощущать прикосновение рук человека, который так глубоко ранил его душу. Но Верцин был настойчив. Он упорно держал свои руки на плечах упрямого князя и, уже не щадя ни себя, ни князя, проговорил:

- Страх мне внушают друиды и дружина, но запрещать миссионерам быть среди них бесполезно. А посему я позволил им вести беседы с друидами, дружинниками и даже с твоими женами и наложницами.

Рюрик вырвался из цепких рук старого вождя и в запальчивости крикнул ему в лицо:

- Ни за что больше не подойду ни к одной из них!

- Это твое дело, - не улыбнувшись, прошептал Верцин. - Мое дело предупредить тебя.

Рюрик в нерешительности постоял возле вождя, затем рванулся к выходу, но через некоторое время опять оказался рядом с Верцином.

- А верховный жрец? - выпалил он, и старый рикдаг его понял.

- Бэрин все ведает и внял моей истине, - спокойно ответил вождь, вглядываясь в тревожное лицо молодого князя.

Рюрик вновь задохнулся от нахлынувшего прилива негодования.

Верцин понял его и как можно ласковее проговорил:

- Бэрин, как и я, ручается только за себя, но не за друидов. Этих "ясновидцев" ты знаешь не хуже меня, Рюрик.

Князь опустил руки и горько усмехнулся:

- Ну и благословил же ты меня, рикдаг! Через три дня в помощь ко мне прибудет войско фризов, а я словно пакля... Я не знаю, что буду говорить им!

С этими словами Рюрик рухнул на колени у ног старого вождя. Верцин вздрогнул, вскинул руки на плечи молодого князя, ласково погладил их, коснулся пальцами головы.

- Бедный мальчик! - прошептал Верцин, глядя на Рюрика. - На твою долю, чую, выпало самое тяжкое княжение, но ты... должен выдержать это божье испытание! - пророчески потребовал вождь.

В ответ князь издал звук, напоминающий глухое рычание, и еще ниже склонил голову...

* * *

Три следующих дня Рюрик жил как на углях. В нем пылало все: и душа, яростно сопротивляющаяся услышанному; и ум, кричащий о невозможности подчинения исподволь подкрадывающейся силе и корчащийся в поисках выхода; и сердце, горящее ярче смоляного факела. "Зачем же ты здесь будешь нужен, князь, - напряженно размышлял он, - ежели придет другая, более сильная духом рать и сметет тебя?.. Меня сомнут?.. Меня?.. Нет! Этого не будет никогда!.. Сходить к Руцине и выведать у нее все, что она знает о миссионерах?" промелькнула мысль, но в следующее же мгновение в нем взыграла гордыня. Князь метался в своей маленькой спальне, как зверь в клетке, не зная, что надо сделать, чтобы избежать беды...

Три бессонные ночи сделали лицо князя серым, взгляд - мрачным, душу злой, а ноги - бессильными. И только ум продолжал буйствовать и сопротивляться. Ум предлагал сначала один вариант действий, а затем желчно отвергал его по той простой причина, что план этот основывался на убийстве, но Рюрик мог убить врага только в битве с ним. Убить же за веру? Только за то, что кто-то пытается его вовлечь в другую веру?.. Нет, этого сделать он не сможет. У него рука не поднимется. И пусть живут эти проклятые миссионеры, пусть глаголят о своих заповедях и житии святых, пусть любые толки идут из их уст - не убивать же их за это! Но... и... слушать их бредни он тоже не станет. Да, не станет, хотя где-то в глубине души чувствует, что их правда где-то рядом, она почти ощутима. Стоит только едва напрячь память, и он уже утвердительно кивнет головой, согласившись с их притчей о добре и зле. Да, кивнет головой. Да, согласится, но тут же отвергнет, ибо это не им выстраданная притча. "И ни к чему меня предостерегать, советовать, чтоб я берег свои силы и силы своей дружины... Мне нельзя медлить! У меня одна беда - германцы! И я должен их одолеть! Вот тогда и посмотрим, чей бог будет сильней... Пусть хитрят, пусть ловчат, но я разобью их, этих ненасытных грабителей! - кричал князь в своей маленькой, глухой одрине. - Я положу конец их разбою на нашей земле!" - клятвенно заверил он себя, не переставая метаться.

Он ходил от окна к постели, отшвыривая ногой мешавший ему табурет, снова ставил его в центр одрины и злился на себя за свою неприкаянность. Нет, нет, никаких сомнений не должно быть! Не может быть! Он теперь же у себя в селении уничтожит улицу иудеев. Это они, они во всем виноваты! Их не видно и не слышно, но все в них нуждаются; лучший товар - у них, но кто слышал хоть раз, о чем молит иудей своего Бога? Никто! Предатели! Встретятся - кланяются низко, на вопросы отвечают словоохотливо, всегда угодливы, терпеливы, во всем и всегда умелы, а в душе?! Никогда у них на языке не бывает того, что происходит в душе. "Ну и народ!.. Сильный народ! вдруг сделал вывод князь и, ошеломленный, застыл на месте. - А когда они появились у нас?.. Давно!.. Отец говорил - задолго до появления свеев. Смиренны, сметливы, хорошие купцы и мореходы... С великим городом Волином связь держали... А мой дед по линии матери... кем был? - с испугом вдруг спросил самого себя князь и облегченно вздохнул: - Нет, он был свеем. Да-да, он из рода северных готов... - Рюрик вытер пот со лба, - Так как же быть?.. - прошептал он и сел на табурет. Рванул ворот рубахи - зазвенела тяжелая серебряная цепь... - Нет, мериться силой с их Богом он не будет. Он просто забудет о нем, и все! Нет никакого Иогве! И нет никакого Христа! Есть только Свя-то-вит! И все! Но если так будет угодно Святовиту, то мы померимся силой! - зловеще изрек Рюрик и недобро усмехнулся. - Не подвел бы Юббе! Вот дело, угодное Святовиту!.."

В это время во дворе княжеского дома что-то произошло. Но Рюрик не стал вслушиваться. Он всем своим существом почувствовал, что там, во дворе, все успокоилось и успокоилось так, как бывает, когда собираются все его приближенные - военачальники, их жены и дети, чтобы послушать песни Хетты.

Так и есть. Вот раздались мелодичные, такие родные и теплые звуки кантеле, и что-то встрепенулось в душе князя. Он почувствовал, что злость и неуемность не исчезли, но переместились в те далекие закоулки его души, о которых он боялся и думать. Он сам поразился этой неприятной новости, но понял, что груз его души теперь не просто тяжел, а еще и неразрешим. "Неужели так будет тянуться всю жизнь? Помоги, Святовит!" - чуть слышно прошептал князь и встал с табурета.

Рюрик подошел к окну и вгляделся в происходящее на поляне. Там полукругом сидели дружинники и слушали пение его второй жены. Хетта не звала его и пела не о нем. Он это знал. Она пела о смелом соколе, о соколятах, еще не умеющих летать... И пусть поет... Вот если бы Руцина!.. Все знали, что сердцем Рюрика владеет только она. Идти к ней прямо сейчас?.. Можно, но нет сил...

Он стоял у окна и не шевелился.

Но любимая жена есть любимая жена. И ей дозволено все. Она может даже пройти на мужскую половину княжеского дома, если там нет гостей. И рыжеволосая Руцина решительно направилась к своему повелителю, чувствуя необычность и опасность происходящего. Укрепили ее в желании увидеть мужа и речи мудрого Верцина, который с тревогой говорил о смуте в душе князя.

- Не смей боле оставлять молодого мужа одного! - советовал ей встревоженный вождь, - Ты жена его! И самая любимая! - Верцин знал, как самолюбива Руцина. - Бди его вседенно и всенощно! Слушай все, о чем он будет кричать и стонать! Пусть кричит до хрипоты, а ты молчи и не перечь ему! напутствовал вождь княжескую жену, и та не могла ему не повиноваться.

Но, подойдя к спальне своего мужа, Руцина оробела вдруг и с трудом открыла скрипучую дверь. Рюрик стоял сгорбившись у окна и, не чувствуя духоты, мрачно смотрел на заполненную людьми поляну. Он не оглянулся на скрип двери и не вздрогнул, когда Руцина приблизилась к нему и положила обе руки на его спину, прижалась к ней щекой, поцеловала.

Рюрик закрыл глаза и поблагодарил Святовита за то, что бог понял его тайное желание.

Да, он ждал ее. И это чудо, что она почувствовала его зов и сама пришла в мужскую половину дома. Да, он устал. Устал от бед, свалившихся на его двадцатилетнюю голову. Да, признать он может многое: и то, что жрецы могут изменить; и то, что племя его бедно, и то, что дружине его не хватает оружия, коней, но свое бессилие перед надвигающейся бедой - приходом новых богов - он признать не может! Уйти, спрятаться от этих дум в двадцать лет это так естественно!

- Как хорошо, Руц, что ты пришла... - сказал он тихо, поворачиваясь к ней покорно, как ребенок. Затем обнял ее как-то по-стариковски, почему-то поцеловал в лоб, страдальчески глянул в глаза, а в следующее мгновенье уже лежал с ней на ложе и безропотно отдавался ее горячим ласкам.

* * *

- Ну, в последний раз! - громко скомандовал Рюрик, потный, раскрасневшийся, но, казалось, ничуть не уставший. - Тысячникам! Приготовить своих воинов!

Первыми выходят лучники! - приказал он и зорко проследил за тем, как выполнялась его воля.

...Большое поле возле грабовой рощи, на многих стволах которой были оставлены роковые отметины (роща должна была быть выкорчевана и сожжена, земля вспахана, чтобы принять в свое лоно зерно, но вождь приказал ее не трогать и срока не определил), - заполнила семитысячная дружина. Пятый день подряд воины - рароги, волохи и фризы - учились сражаться объединенными силами, и все это время Юббе наблюдал за Рюриком и поражался быстроте его мыслей и точности в действиях, умению заставить бывалых служилых дружинников выполнять сложные упражнения на конях с мечами и секирами. Пятый день Юббе видел, как слаженно действуют тысячники Рюрика и как изнуряет учение ополченцев.

Ополчением, состоящим из двух тысяч соплеменников Рюрика, командовал коренастый, чуть сутуловатый Ромульд - один из самых близких и знатных друзей князя. Он был ровесником отца Рюрика и верно служил отцу и сыну. Когда князем стал Рюрик, Ромульд первым сказал, что будет до конца дней своих находиться в дружине. Обучать ополченцев правилам боя Ромульду помогал черноглазый, быстрый на ногу и на руку Гюрги, сын Всеволода, который тоже был соратником и другом отца Рюрика.

На Ромульда и Гюрги Рюрик надеялся, как на самого себя: знал, что они смогут сберечь силы ополченцев, научат правильно поднимать руку с мечом, секирой или копьем, чтобы не перетрудить плечи и кисти рук. Пока же ополченцы, добровольно истязая себя, махали мечами что было сил, и Ромульд и Гюрги не знали, как унять их злую прыть.

Рюрик, заметив растерянность своих военачальников, подозвал к себе Ромульда и, глядя на разошедшихся ополченцев, которые в течение всех пяти дней учебы не хотели отстать в ловкости от дружинников, улыбнувшись, проговорил:

- Милый Ромульд, так дело не пойдет. Они измотают себя, а во время битвы не смогут поднять рук. Распусти их по домам.

Ромульд улыбнулся, но не забыл приосаниться: Юббе был рядом, взгляд его - проницателен, а посему не надо, чтоб он заметил усталость бывалого воина.

- Попробую. А завтра как с ними быть? - задержав дыхание, проговорил Ромульд и перевел взгляд с Рюрика на Юббе. Фриз доброжелательно смотрел на того и другого. Ныне он был одет скромно: кожаная сустуга плотно облегала его крепкое мускулистое тело, красные полотняные штаны туго облегали упругие ноги, на голове - серая шерстяная вязанка. Но вся осанка, острый взгляд и особенно ловкие руки выдавали в нем хваткого рикса неуемных пиратов-фризов.

- Пригласи их на учебу позже дружины на полдня. Надо, чтобы они не видели ловкости дружинников, - посоветовал молодой рикс и перехватил потеплевшие взгляды Ромульда и знатного фриза.

- Хорошо! - кивнул головой Ромульд, тронул коня и, поклонившись князьям, рысцой поскакал к ополченцам. Собрав сотников, он передал им приказ всем разойтись по домам. Каково же было удивление князей, когда никто из ополченцев не подчинился приказу. Растерявшиеся сотники беспомощно и недоуменно поглядывали на черноволосого Гюрги. Тот, недоуменно пожав плечами, нахмурился, сосредоточенно соображая, как он может помочь Ромульду.

- Не хотим срама на свою голову! - крикнул рыжий взмокший венет хриплым от натуги голосом. - Биться, так биться умеючи! - добавил он и взмахнул тяжелым мечом в воздухе.

- Вот именно, умеючи! - успокаиваясь, проговорил Ромульд. - А ты еще не умеешь, - мягко, но настойчиво добавил он.

- А коли отправишь меня домой - я опять за соху возьмусь и когда же буду учиться держать в руках меч? - спросил упрямый венет.

Ромульд призадумался. Ополченцы зашумели, загалдели, хотя лица у всех были уставшие, мокрые от пота и грязные.

- Вождь и тот на учениях бывает!

- Не пойдем домой!- кричали они. Рюрик, видя затруднение Ромульда, подъехал к нему на коне и громко крикнул:

- Други мои, дорогие и надобные в деле! Опустите длани свои, положите мечи и слушайте меня!

Ополченцы притихли. Нехотя положили мечи на землю у ног и уставились на Рюрика.

- Дорогие мои! - воскликнул Рюрик, приложив руку к груди, и поклонился ополченцам.

Ополченцы устыдились и совсем затихли, внимая словам молодого князя.

- Когда вы работаете не щадя себя, ваши мышцы превращаются в ядовитых змей для вас, - громко проговорил Рюрик.

- Как это?! - в ужасе загудели ополченцы.

- Так, - ответил князь. - Руки и ноги ваши должны постепенно наращивать силу и ловкость. Если же перетрудить их в короткий срок - они из друзей ваших стану г врагами вашими, - горячо предупредил князь.

- Тогда зачем же позвали нас? - недоумевал рыжий венет.

- Да! - поддержали его другие.

- Вы нам очень нужны. И вы сможете помочь нам, когда не хватит дружинников, - просто объяснил князь. - Сразу в бой вас пускать не будем. Вы придете на помощь только в самый тяжелый час. Понятно?

- Понятно! Понятно! - раздались кое-где успокоенные голоса.

- А сейчас идите домой! Отдыхайте! Меча нынче в руки больше не берите! Берегите силы! Все! Не мешайте лучникам! - скомандовал Рюрик и оглянулся на Юббе. Тот увлеченно распоряжался лучниками, и князь загорелся. Метко стрелять научил его отец. С первого выстрела попадал на лету в любую птицу! Вырос в Дружине. С младых ногтей отец брал его всюду с собой... Оставив Ромульда, Рюрик натянул поводья, и конь быстро помчал его к лучникам.

- Молодец, Юббе! Хорошо получился бой врассыпную! - воскликнул, подъезжая, Рюрик. Он видел, как из сотни, состоящей из плотно прижавшихся друг к другу воинов, выбежали лучники и рассыпались на десятки, стрелки натянули луки в руках.

- Не стрелять! - хрипло крикнул им фриз. - Берегите стрелы!

Стрелки опустили луки. Одеты они были легко: кожаные сустуги надеты были прямо на голые тела, короткие красные штаны не доходили до колен. Ноги почти у всех обуты в кожаные сандалии.

Рюрик улыбался, глядя на лучников.

- Каков бег у них? - спросил он фриза.

- Как у оленя, бегущего от волка! - пошутил Юббе. Говорить по-славянски он стал заметно лучше.

Шутка понравилась Рюрику, и он впервые за пять дней учения громко рассмеялся.

- Этих тоже пора по домам отпускать, - просмеявшись, предложил Рюрик.

- Сейчас отпущу, - ответил знатный фриз и тронул было коня, но увидел быстро несущихся в их сторону трех всадников и в ожидании остановился.

Рюрик перехватил выжидательный взгляд своего сподвижника и удивился:

- Это еще в честь чего?!

- Сейчас узнаем, - едва успел договорить фриз, как сторожевые послы с пристани уже осадили коней.

- Рюрик! - запыхавшись, проговорил один из них. - К вечеру прибудет войско, возвращающееся от ильменских словен!

- Что-о?! - в один голос вскричали Рюрик и Юббе.

- Возвращается дружина из ильменских словен!. Их изгнали бояре! повторил старший сторожевой посол.

- Чем они прогневали Гостомысла? - вырвалось у Рюрика.

- Пока ничего не знаем, - ответил посол и развел руками.

- Хорошо! Я буду на пристани к их прибытию. - В голосе Рюрика легко угадывались удивление и растерянность. Он кивнул послам, и те, развернув коней, помчались к дому вождя венетов-рарогов.

- Вот это весть! А? - воскликнул фриз. Он тоже был не в силах сдержать удивления и присвистнул.- Что ни живу, впервые... такое слышу!

- Да, ни в годы княжения отца, ни позднее я такого тоже не слышал, глухо молвил Рюрик и тут же подумал: "Может, и эти воины вольются в мою дружину?" - а вслух произнес: - Строптивость ильменских бояр всем известна, но изгнание?! - Он пожал плечами, как-то странно повел головой, словно не желая принять и эту грозную весть, а затем вздохнул и обреченно изрек: - Ну и пора выдалась...

Юббе понял по-своему горечь друга, отнеся его слона к тому, что пополнение волохов, влившихся в дружину рарогов, было слишком малочисленным, и ни о чем не спросил его. Немного помолчав, он предложил:

- Я отпущу лучников, а ты езжай к конникам, посмотри - как там у них, а потом я подъеду к тебе.

Знаменитый фриз заторопился, ему уже явно не терце. лось отбыть на пристань...

У конницы учения проходили под предводительством сорокалетнего статного Дагара, одного из благоразумных и преданных тысячников Рюрика, унаследовавшего не только красивое с голубыми глазами лицо, но и прекрасное имя своего отца, происходившего из того знатного рода эстиев, богатые люди которого пьют кобылье молоко, а бедные и рабы пьют мед.

Возле Дагара находились Аскольд и Дир со своими соплеменниками.

- Повтори учение еще раз. Хочу видеть секироносцев первыми! - обратился Рюрик к знатному эстию, слегка поклонившись именитым волохам.

Дагар кивнул головой и, окинув взглядом огромное войско конников, вооруженных кто мечами, а кто секирами, громко крикнул:

- Секироносцы! К бою!

Рюрик заметил, как в любопытном ожидании застыли лица военачальников-волохов.

- Сколько их? - спросил Рюрик Дагара, оглядывая легкую, подвижную конницу секироносцев.

- Всего тысяча, вместе с сотней ополченцев. - В голосе его чувствовалось недовольство.

- Маловато, - хмуро подтвердил Рюрик, невольно перехватив выжидательный взгляд Аскольда, но ничего не сказал ему, подавив в себе какое-то странное чувство отчужденности.

Секироносцы выстроились в две колонны по пятьсот воинов в каждой.

- К бою! - четко скомандовал Дагар.

Взметнулись секиры и, описав в воздухе круги, со свистом врезались в землю. Секироносцы, быстро спрыгнув с коней, ловкими, сильными рывками вытащили секиры из земли и, блеснув оголенными ногами, снова оказались верхом на конях, готовые повторить еще раз наступательное упражнение.

- Довольно! - крикнул Рюрик, зная, что все устали. Секироносцы прижали древки своего боевого оружия к крупам коней, не смея вытереть пот с разгоряченных лиц.

Рюрик внимательно оглядел боевых коней: далеко не на всех под седлами были полотняные покрывала, предохраняющие ноги воина и тела животных от пота.

В таком виде в далекий поход не пойдешь: и кони и люди быстро станут калеками.

- Дагар, ежели нынче к вечеру не все воины найдут покрытия для коней, скажи мне; мы с вождем соберем их у народа племени, - скорее попросил, чем приказал Рюрик.

- Хорошо, а оборонительные упражнения будешь смотреть? - бодро спросил благородный Дагар, чуя, что за ними постоянно и настороженно наблюдают Аскольд с Диром.

- Нет, распусти их по домам и выполни мою просьбу, - подтвердил свое распоряжение Рюрик, стараясь лишний раз не смотреть в сторону знатных волохов.

Дагар, согласившись, кивнул головой и отъехал к секироносцам.

Рюрик, Аскольд и Дир остались одни. Волохи, наблюдая за действиями Дагара, выжидали, скажет ли им что-нибудь князь рарогов. Но тот угрюмо молчал.

- Как ты думаешь, князь, ежели все воины были бы так же легки и быстры, яко секироносцы, биться было б куда легче? - спросил, не выдержав, Аскольд, путаясь в славянских и романских словах. За неделю жизни среди венетов-рарогов он понял, что здесь говорят по крайней мере на шести языках, но венетский и славянский преобладают.

- Легкая секира - завидное оружие в руках умелого воина, но она бессильна против тяжелого меча, а почти у всех соседних племен бойцы вооружены очень длинными мечами и тяжелыми медными щитами, - медленно выговаривая каждое слово, ответил Рюрик, пытаясь скрыть свое превосходство в знании ратного дела.

Аскольд понимающе кивнул.

- А твоя разведка ныне была у германцев? - несмело спросил Дир. Ему тоже понравились ловкие секироносцы.

Рюрик улыбнулся: смешнее вопроса не придумать.

- Да. У них преобладают длинные мечи и плотные щиты, - спокойно ответил он и печально посмотрел на рыжего волоха. Дир понимающе кивнул в ответ и отвел пытливый взор от рарога.

Секироносцы, отпущенные Дагаром, ровными рядами покидали поле. Рюрик посмотрел им вслед и увидел привычную картину: кони несли на своих спинах уставших, но довольных собой воинов. Их головы были обнажены, и длинные волосы, распущенные во время боя, были у всех одинаково забраны в пучки. Крепкие тела бойцов мерно покачивались в такт движению тел животных. Два цвета господствовали в их строю - красный цвет коротких холщовых штанов и коричневый цвет кожаных сустуг и короткой шерсти коней.

Рюрик вздохнул. Аскольд улыбнулся. Дир со смутным любопытством смотрел на того и другого.

- Ну, Дагар, а сейчас самое главное - оборонительные упражнения меченосцев, - спокойно обратился Рюрик к подъехавшему знатному эсту.

- А он молодец! - тихо воскликнул Дир, обращаясь к Аскольду, указывая на князя венетов-рарогов.

Аскольд ничего не ответил. Взгляд, который он бросил на своего сподвижника, был скор и колюч. Дир съежился и отвернулся от Аскольда.

Дагар скомандовал, и оба романских военачальника застыли: среди этих двух тысяч меченосцев находились и две сотни тяжеловооруженных волохов.

Меченосцы грузно восседали на конях, крупы которых были покрыты красными домоткаными полотнами.

- В бой! - бросил клич Дагар и тронул своего коня, отъезжая на позицию, с которой удобно было наблюдать за боем.

Разбитые на два лагеря меченосцы развернули коней и бросились в бой. Тяжело взметнулись мечи, заскрежетали щиты, послышались крики и вопли, возбуждающие воинов.

Дагар и Рюрик, наблюдая за учебным боем, опытным взглядом сразу же определили, что не у каждого воина умный, боевой конь.

- Слабы кони, - вздохнул знатный эстий. Рюрик кивнул головой и обнадеживающе ответил:

- За семь ден до боя друиды будут поить их особым отваром трав. Кони должны войти в силу. Главный жрец мне это обещал.

- Тогда есть надежда на успех, - облегченно вздохнул Дагар. - А как тебе... волохи? - осторожно спросил он, зная, что вопрос этот не будет слышен чуть отъехавшим в сторону от них Аскольду и Диру.

- Которые? - улыбнулся Рюрик. - Те или эти? - Он указал сначала на бьющихся меченосцев, а затем плечом повел в сторону черного и рыжего волохов.

Дагар засмеялся.

- И те и эти, - уточнил он.

- ...Молодцы, что прибыли. За одно за это я уже готов первую же сотню пленных быков принести в жертву богам! - бодро ответил Рюрик и вдруг поймал себя на мысли, что начинает ощущать тот прилив сил, который делает его князем, могущественным витязем и мудрым правителем. "Не расплескать бы силы эти по мелочам!.." - подумал он и сделал паузу, вслушиваясь в то, что происходит в его душе. "Учись... Следи за собой!.. Копи силы!.. Берегись!.." - четко и ясно прозвучал вдруг в ушах знатного рарога голос его отца.

Рюрик сидел в седле как влитой, и удивленный Дагар заметил, что доставшийся князю в наследство от деда Сакровира щит не велик внуку, а, напротив, мал. "И совсем не молод наш князь... А в самый раз! И дружина любит своего предводителя!" - пронеслось в его голове.

- На учениях волохи горячее наших, - тихо заметил Дагар, справившись со своим удивлением.

- Вижу! Пора остановить бой! Пусть отдыхают! - твердо скомандовал Рюрик и тронул коня.

Дагар слегка поклонился князю и отъехал к воинам, чтобы выполнить приказ своего предводителя.

- Я рад был видеть ваших воинов лучшими, чем своих! - четко, но сухо сказал Рюрик Аскольду и Диру.

Те, польщенные справедливой оценкой, склонили головы в знак благодарности перед своим новым предводителем. В это время подъехал знаменитый фриз. Он услышал слова Рюрика, с интересом взглянув на предводителей волохов, и молча ждал, что будет дальше.

- Учения продлятся еще три дня, затем - отдых, а о начале битвы я оповещу, - отрывисто командным тоном молвил Рюрик, не дав волохам что-либо сказать в ответ. Он уже хотел присоединиться к Юббе, но вновь подъехал Дагар и озабоченно проговорил:

- Рюрик, воины хотят видеть твой учебный бой! Все четверо оглянулись на вытянутые ряды меченосцев. "Не время бы! - хотел было возразить Рюрик. Скоро надо на пристань, встречать изгнанников, но... отказываться нельзя! Это их затея..." - понял князь, увидев любопытство на лицах волохов, но на его лице не дрогнул ни один мускул.

- Бой так бой! - спокойно ответил он и даже не взглянул в сторону обеспокоенных Дагара и Юббе. - Кто из вас будет биться со мной? - решительно обратился князь к знатным волохам. Те, переглянувшись, согласно кивнули друг другу, и Дир ответил:

- Аскольд!

"Я так и знал!" - подумал Рюрик, вынул из запасного мешочка кожаные щитки для предохранения локтей и молча надел их. Затем подтянул щит, натянул на голову шлем.

Аскольд проделал то же самое.

- Я готов! - крикнул Рюрик, отъехав немного назад, и, бросив секиру, отметил место битвы. Затем резко натянул повод: конь заржал и, встав на дыбы, начал разбег.

Меченосцы быстро сомкнулись в круг. Рюрик выхватил меч и, держа его на коротком взмахе, ринулся на соперника. И вновь в сознании возник голос отца: "Учебный бой - самый показательный. Ежели хоть раз допустишь промах, воины не простят тебе и всегда будут помнить о нем... Будь ловок, как бес, и хитер, как старый лис...".

Аскольд издал боевой вопль, чтобы разъярить себя, и стремглав набросился на Рюрика.

- Раз! - рявкнул он, нанося удар по щиту Рюрика.

- Есть! - осветил ударом меча князь венетов-рарогов. Далеко был слышен звон их мечей. Удары сыпались один за другим: нападающий, защитный, атакующий - и так без конца.

- Секиры! - крикнул Аскольд и опять, издав гортанный воинственный вопль, налетел на Рюрика с двойным оружием: в правой руке блестел тяжелый меч, а в левой - боевая секира.

Рюрик, вспомнив, что вонзил свою секиру в землю где-то тут, рядом, быстро огляделся и проворно ушел от атакующего волоха.

Восторженный гул пронесся по рядам меченосцев. Изловчившись, Рюрик завладел своей секирой и, держа ее в правой руке, дал на мгновение остыть своей злости. Ему не нравились боевые вопли волоха. Отец говорил: "Кто кричит в начале боя, тот молчит в конце; не следует тратить лишние силы в бою, береги их на ловкость, бери ловкостью и хитростью!"

Рюрик сжал левой рукой верный меч и ринулся на соперника, зная, что тот потерял много сил на холостой, удар по воздуху. Так и есть: Аскольд тяжело дышал и с удивлением поглядывал на Рюрика: "Такой хилый, а дыхание... ровное..."

- А-а-а! - пронесся над меченосцами раздирающий душу крик, и тут же вслед за ним - глухие удары секир друг о друга. Звон! Это удар секиры Рюрика о железный щит Аскольда. Еще звон! Это ответный удар волоха.

Аскольд тряхнул головой и снова издал страшный вопль. Рюрик отпрянул в сторону: конь испугался вопля и едва не скинул своего наездника. Этого Аскольд не ожидал, и опять его удар пришелся по воздуху.

Меченосцы захохотали, ударяя рукоятками мечей по своим щитам: одобряя ловкость одного предводителя, они позорили другого.

- Воины должны быть едины духом! - воскликнул обозленный волох.

Рюрик взмахом меча прекратил шум меченосцев, на мгновенье выпустив из виду противника. Возвращаясь в боевую позицию, он почувствовал резкий холодок в правом предплечье и удивленно посмотрел на волоха; тот поменял в руках меч и секиру.

- Измена! - крикнул Олег, наблюдавший за странным боем из рядов своей сотни меченосцев. - Рюрик ранен! - дико закричал он, рванул коня и помчался к князю.

Да, Олег был слишком молод и слишком горяч, чтобы постичь все хитрости княжеской дипломатии. Он находился возле Рюрика, когда замешательство, вызванное его криком, уже прекратилось.

Аскольд невозмутимо удивлялся:

- Как? Я ранил Рюрика?

- Никто меня не ранил, - оборвал возмущения князь венетов-рарогов. - Я сам неосторожно наткнулся на секиру!

- Наткнулся? - бесновался Олег. - Но я же видел!..

- Я знаю, что говорю! - резко перебил его Рюрик и еще резче добавил: Хоть ты и посвящен в мужчины, но ничего ты не видел! Всем на свои места! быстро и громко скомандовал он. - Учения закончены! Аскольд, дай мне твою руку! Ты победил меня! - звонко крикнул Рюрик, чем окончательно ошеломил всех.

Аскольд, нисколько не смутившись, протянул князю левую руку с секирой, на которой еще поблескивала кровь Рюрика.

Дагар схватился за голову и не знал, что сказать. Юббе закусил губу и выжидательно молчал. Рюрик опустил руку Аскольда и слегка поморщился. Дружинники-рароги и меченосцы-волохи, до предела натянув поводья коней, исподлобья взирали на мужественного князя-рарога. Олег горько рыдал от обиды и безысходности. Дир сокрушенно качал головой.

Дагар опомнился, натянул поводья, скомандовал отбой и первым пришпорил коня. Возбужденные меченосцы стали разъезжаться по домам.

ВСТРЕЧА ИЗГНАННИКОВ

А вечером того же дня князь венетов-рарогов в парадной одежде стоял на пристани и со смешанным чувством тревоги и надежды встречал изгнанников. Князя тревожил исход битвы с германцами - слишком малочисленной была его дружина, но в душе его теплилась надежда, что войско Геторикса укрепит силы рарогов и он наконец-то окончательно разобьет германцев.

Пятитысячное войско Геторикса возвращалось вместе с женами, детьми и стариками, и всех их надо было немедленно где-то разместить, а свободных жилищ на побережье после расселения волохов не осталось. Завтра же необходимо начать строительство больших домов, а коварные германцы могут напасть даже нынче ночью. Было над чем поломать голову, и потому на пристани, кроме князя и его гостя Юббе, собралось почти все племя рарогов. Впереди, чуть в стороне от всех, стояли сам вождь, знаменитый и почитаемый всеми старый Верцин, и пять друидов-жрецов, каждый из которых представлял на земле рарогов одну из стихий - солнце, воздух и ветер, воду и дождь, молнию и огонь, землю.

Чуть поодаль от толпы, изредка беспокойно поглядывая на князя венетов-рарогов, стояли две молодые красивые женщины. Сиротливость их так и бросалась в глаза, хотя каждая из них, соперничая друг с другом, пыталась сохранить горделивый вид. На точеные плечи их были накинуты пурпурного цвета финикийские шелковые накидки, сцепленные причудливыми фибулами. Ноги, стройные, ловкие ноги обеих княгинь, обутые в легкие кожаные сандалии, казалось, готовы были вот-вот сорваться с места. Их тонкие, с золотым загаром руки, унизанные драгоценными браслетами, своим беспокойством выдавали злое бессилие княгинь. Неуютно им было и непривычно, что с ними никто здесь не желал беседовать. Всем по понятным причинам было не до этих гордых красавиц; и самым чужим для них сейчас был их муж, князь рарогов Рюрик.

Старшая - рыжеволосая, темпераментная Руцина, та, что прибыла в Рарожскую бухту из великого города Эмдена, - молча наблюдала за встречей изгнанников и невольно вспоминала своих воинственных соплеменников руссов, которые тоже нередко в поисках средств для жизни нанимались на службу к киевским правителям. Руцина невольно округлила глаза, поразившись своей догадке: Киев и Ильмень так далеко друг от друга, а как только гриденям [Гриден и, гридни (слав.) - именитые, знатные воины князя] нечем становилось платить, так что ильменский Гостомысл, что киевский правитель Хакан устраивали какую-нибудь склоку, затем находили виновного, и этим виновным, как правило, объявлялся наймит, очень быстро становящийся изгоем. И ее дед пережил подобное унижение. И она, будучи ребенком, надолго запомнила слезы позора своего предка. Но сейчас Руцина, хотя и сопереживала изгнанникам, ждала своего момента и была уверена, что этот момент близок. Она то пристально вглядывалась в море, то в лица изгоев, то иногда, украдкой, бросала взор на Рюрика.

Эта рыжая, пылкая русса была старше своего мужа на десять лет и знала, что его интерес к ней еще не остыл. Как опытная и грамотная дочь жрицы любви она ведала все слабости своего мужа и всегда безошибочно угадывала и его настроение, и его желания. Но последнее время она терялась в догадках и не могла понять, почему Рюрик, ее малыш-князь, избегал встреч с нею. И хотя маленькая дочь порою отвлекала ее мысли, старшая княгиня все же частенько с тревогой думала о причинах невесть откуда взявшейся холодности мужа к ней.

Стоя на мостках, она иногда незаметно, тревожно оглядывала с ног до головы фигуру стоящей рядом второй жены Рюрика. Может быть, смуглолицая, сероглазая Хетта перехитрила ее и, пользуясь своей молодостью, прельстила князя упругим телом? Но когда Руцина увидела сузившиеся глаза второй жены своего повелителя, ее тонкие, длинные пальцы, нервно играющие браслетами, то поняла, что ошиблась. Нет, и к Хетте, этой искусной музыкантше, он тоже не приходил. Тогда в чем же дело? Что могло его отвлечь от женщин?.. К наложницам он обычно ходил только после буйных пиров, на то они и наложницы. Пиров же давненько не было...

Неужели это фриз не пускает его к ней? Ну нет, хватит! Сегодня же она придет на его половину и потребует, чтобы он исполнил свои мужские обязанности! Не то, не то... Взгляд Руцины отыскал напряженную спину мужа и потеплел. Нет! Она любит его, как и прежде! Четыре года, как она стала его женой, а он... он даже и не подозревает, как он ей все еще дорог...

Но вот толпа зашевелилась, задвигалась. Сторожевые с факелами ближе спустились к воде. Миновали уже Камень Одина, который в Рарожье всегда первым встре< чает любых посетителей и, в зависимости от цели их миссии, холодеет и сжимается или добреет и расширяется. Рюрику в этот раз показалось, что "Один" раздул "щеки" и улыбается. Рюрик глубоко вздохнул и просветлел лицом. Ладьи изгнанников стали причаливать к берегу. Первой пристала ладья Геторикса, который, едва встав на землю рарогов, бросился в объятия старого Верцина и разрыдался на его груди.

Встречающие смущенно опустили головы. То там, то здесь слышались горестные вздохи.

- Мужайся, Геторикс! Мужайся! - только и смог проговорить вождь, сам едва сдерживая слезы обиды за позор былого предводителя рарогов.

- Я должен был убить себя! - удрученно воскликнул Геторикс, которому было под пятьдесят, и он уже не способен был горячиться, как в годы юности.

Вождь участливо смотрел на него: он знал, что расставаться с жизнью трудно.

- Рюрик! - позвал Верцин. - Верни этому славному военачальнику веру в жизнь! - решительно объявил он свою волю.

На лицах друидов, тесно сгрудившихся возле вождя, застыло недоумение: "Почему Рюрик должен вселять веру в Геторикса, а не они, жрецы, почитаемые богами?"

Рюрик медлил: не передумает ли Верцин?

Друиды, уловив возникшую неловкость, уже торжествовали: Верцин стар думы его неспешны, и он наверняка переменит, он должен переменить свое решение. Но ждали они напрасно. Верцин устремил твердый взгляд своих ясных серых глаз на князя и повторил:

- Рюрик! Я жду!

Друиды вздрогнули и расступились. Рюрик подошел к Геториксу, который, опустившись на колени, ожидал своей участи:

- Я приветствую тебя, о легендарный, могучий воин Геторикс, взволнованно заговорил Рюрик и ритуально завершил эту решающую первую фразу: - ...на древней земле твоих отцов!

Геторикс, потрясенный, медленно поднял голову и удивленно стал разглядывать внука знаменитого Сакровира, едва вслушиваясь в смысл произносимых им слов. Геторикса поразил голос князя. Это был голое предводителя и человека, познавшего уже немало горя. Голос был страстным и звенящим, но в нем слышались участие и печаль и вместе с тем... призыв! Призыв к чему? Неужели он, опозоренный ильменцами военачальник, еще нужен здесь, у себя на родине?

А Рюрик между тем продолжал все так же горячо и убежденно:

- Ты долго и честно служил ильменским словенам, но их вожди и князья не сумели достойно оценить твое воинское искусство и благородство... - Геторикс понуро опустил голову, а Рюрик уже жестко продолжал: - Для них ты стал лишним.

Геторикс взялся за голову и издал тяжкий стон, но рарожский князь поднял его и, держа руки на плечах бывалого воина, глядя ему прямо в глаза, громко и твердо сказал:

- Но твой быстрый ум, твое благородное сердце, твой ратный опыт всегда будут нужны нашему племени.

Геторикс невольно положил правую руку на сердце: он услышал те слова, о которых мечтал! Ведь он еще не стар! Он еще силен! Он, конечно, нужен земле своих отцов, которую терзают неугомонные германцы! Он будет верен этому молодому конунгу, который понял горечь его сердца. Отныне враги князя - его враги.

Рюрик увидел слезы на глазах былого гриденя и проговорил:

- Нынче всей семьей вы переночуете в моем доме, а утром следующего дня мы предстанем перед друидами, и они благословят нас на борьбу с жестокими германцами. - И князь склонил голову перед жрецами в уважительном поклоне.

Друиды вздернули подбородки, удивившись столь необычному повороту дела. Они не поверили в искренность князя. Глядя на изгнанника, смиренно склонившего голову перед верховным жрецом племени, они думали об одном: чем грозит им единение Рюрика и Геторикса?

Рюрик поймал взгляд и едва заметную улыбку Верцина: вождь был доволен находчивостью князя, но пытался скрыть это ото всех. Кое от кого скрыть это, может быть, и удалось, но от друидов ничего не скроешь. Они проследили, как провожатые провели Геторикса с его семьей к дому князя, и удивленно воззрились на самого Рюрика: "У тебя дом полон гостей, а ты все здесь обретаешься. Что еще задумал?.." - казалось, говорил их взгляд. Рюрик же искал глазами в толпе встречавших предводителя пиратов-фризов Юббе.

Фриз, наблюдая за встречей изгнанников, в гуще постоянно двигавшихся разноликих и разноязыких людей высматривал только одного человека, так поразившего нынче всех (и рарогов, и поморцев, и иудеев, и волохов) на учении. Он высматривал Аскольда. Где этот наглый волох? Ранить князя перед битвой - не измена ли это?

- Нет, нигде нет, - проговорил он тихо на языке своего племени и наконец обратился по-кельтски к Олегу, беспокойно сновавшему в толпе: - Ты не видел здесь предводителей волохов?

- Нет! - живо ответил Олег по-кельтски. - И ты их не увидишь! таинственно добавил он.

- Это почему? - улыбнулся Юббе и посмотрел на Рюрика: князь прислушивался к их разговору, но не вмешивался в него.

Рана была не опасной, но довольно глубокой: острая секира распорола Мышцу предплечья, не задев сухожилия. Рюрик с горечью подумал: "Рука через месяц заживет, но душа... душа долго будет помнить коварный лисий укус... Родиться бы жрецом! Носить бы одежду друида... ветра!" Князь отыскал глазами жреца, олицетворяющего силу ветра. Тот стоял в хламиде, украшенной разноцветными лоскутьями, длинноволосый, высокий, прямой, с размалеванным лицом, величественный, как сама стихия, и молча внимал указаниям вождя.

"Сплясать бы бешеный танец бури! Унять бы злость! Или... превратиться в древнего кельта и рубить, и рубить без конца..." - думал Рюрик и ни с кем ни о чем не хотел говорить.

- Так почему я их не увижу? - В голосе фриза чувствовалась заинтересованность.

- Их упрятали друиды! - торжественно шепнул Олег фризу и победоносно добавил, глядя на Рюрика: - Завтра утром - испытание огнем!

- Я не допущу этого! - воскликнул возмущенный Рюрик. - Сейчас не время! - крикнул он, забыв про осторожность.

Друиды повели головами в его сторону, но смолчали. С любопытством смотрели на князя и Руцина с Хеттой.

Не выдержал и Юббе.

- А если это измена, а не искус позорного тщеславия? - тихо спросил он, взяв князя венетов-рарогов за левую руку.

- Нет! - упрямо возразил Рюрик. - Здесь что-то не то. - Он тряхнул головой, припоминая детали дневного боя с волохом, и, высвободив руку, еще тверже сказал: - Если бы это была измена, то мое ранение послужило бы сигналом для избиения моих меченосцев - волохи действительно бойчее их. Так?

Фриз растерянно развел руками.

- А все кончилось быстро и мирно, - спокойно уже рассудил князь рарогов, хотя эта спокойная рассудительность стоила ему больших усилий.

Пока Олег соображал, что можно возразить своему знатному родственнику, Рюрик упрямо повторил:

- Нет! Это похвальное тщеславие! А его прием надо использовать в борьбе против врага! Я обучу ему всех своих воинов! - торжественно заверил он своих гриденей и смело глянул в глаза бойкого пирата.

- А если измена впереди? - нашелся что сказать Олег. - Во время боя?

- Ничего не получится! - уверенно ответил Рюрик и засмеялся. - Все знают, что за час до боя я меняю предводителей, и никто не знает, да я и сам не знаю, как они будут расставлены! - добавил он и хотел сделать было уже прощальный жест, как почувствовал на себе чей-то настороженный и сосредоточенный взгляд. "Кто это? - мелькнул тревожный вопрос. - Где-то я уже видел этих двух... но выражение их лиц было другим? Так кто же они? Волохи?.." - Рюрик откровенно уставился в эти безотрывно наблюдавшие за ним глаза и вдруг догадался. "Миссионеры!.." - со вздохом подумал он, затем почему-то кивнул им головой, но тотчас отвернулся, давая понять, что теперь ему не до них. Его теребил за плечо Олег.

- А почему ты ни разу не переставлял меня? - лукаво спрашивал он князя.

- А-а! Ты еще слишком молод для измены! - отшутился Рюрик, поправив повязку на руке: из-под тряпичной перевязи виднелись листья целительной пареной крапивы. - Пошли спать. Завтра на рассвете необходимо спасти Аскольда, - хмуро проговорил он, еще раз оглянулся на миссионеров: взгляд их темных глаз был непроницаем для окружающих, но Рюрик душой почувствовал вдруг силу их призыва. "Нет! Не сейчас... Нет", - уговаривал себя князь и с трудом перевел взгляд на Геториксову дружину, выгрузившуюся на родной плес.

А в толпе прибывших уже слышались возгласы радости: соплеменники коснулись святыни - родной земли! Рюрик улыбнулся. "Жизнь сильнее всего на свете! Она торжествует и в горе, и в радости", - подумал он и медленно повернулся в сторону своих жен. Они который день ждут его!

Почувствовав взгляд своего повелителя, Руцина поправила на груди изящную фибулу и разочарованно вздохнула: и сегодня Рюрик не придет в ее одрину. Смуглолицая Хетта перехватила выжидательный взгляд старшей жены, и сердце ее сжалось: нынче вновь его не будет рядом...

- Здесь разберутся без нас, - сказал князь скорее самому себе, чем Юббе и Олегу. - Пошли спать! - И повернул к дому.

ВЕРХОВНЫЙ ЖРЕЦ ПЛЕМЕНИ

Рассвет следующего дня пробудил чуткого Рюрика раньше обычного. Совершив омовение и поклонившись священному котелку, он, не отведав пищи, быстро выбежал из дома. Сторожа, не удивившись раннему пробуждению князя, молча отворили тяжелые дубовые ворота и, сонно тараща глаза, спросили, не снарядить ли коня. Князь отмахнулся и, едва закрыли за ним ворота, поспешил в восточную сторону селения, где за такими же тяжелыми и крепкими воротами жили судьи всех мирских дел рарогов - друиды.

Главный жрец племени друид солнца Бэрин жил в центре улицы друидов. Высокий, просторный, дубовый дом Бэрина скрывался за мощным частоколом с крепкими воротами, открыть которые сейчас было невозможно. Рюрик тронул огромное железное кольцо, висевшее на воротах, и громко стукнул им. Никто не отозвался. Он немного подождал и еще раз грохнул кольцом. Где-то в глубине двора загоготали гуси. Залаяли собаки. Чуть спустя чей-то хриплый голос спросил:

- Кто беспокоит дом друида солнца рарогов-русичей-венетов?

- Рюрик, князь, - слегка волнуясь, назвался предводитель рарогов.

Последовало молчание.

Рюрик забеспокоился: неужели опоздал? Он с досадой смотрел на громадные ворота, из бревен которых прямо на него торчали огромные металлические пики. Каким беззащитным и одиноким чувствовал себя сейчас князь рарогов, но признаваться в этом не хотелось.

- Что хочет князь от друида солнца? - услышал вдруг Рюрик осторожный вопрос.

"Ну нет! - возмутился рикдаг. - Разговаривать с собой через закрытые ворота я не позволю!"

- Я хочу немедленно видеть друида солнца и говорить с ним! - подавив в себе гнев, ответил Рюрик.

- Зачем? - пытал за воротами голос, осторожный и вкрадчивый до тошноты.

"Воры! Подглядывают друг за другом!" - зло подумал Рюрик, зная, что друиды устраивают своих родственников слугами друг к другу и получают от них вести обо всем, что делается и о чем говорится в доме соперника.

- Об этом я скажу только друиду солнца! - отчеканил Рюрик.

Наступило молчание, Рюрик еще немного подождал, а затем разгневанно крикнул:

- Если ты, мерзкий слуга, не откроешь ворота сию минуту, я разбужу все селение!

Угроза подействовала: загрохотали засовы, заскрипели цепи, и наконец открылись маленькие ворота для неконных гостей.

- Я решил проверить, действительно ли так рано к нам пожаловал сам князь рарогов! - слащаво пропел старый, с длинными сальными желтыми волосами, в истертой сустуге и в заношенной грязной рубахе хитрый дворовый верховного жреца. Он бежал позади Рюрика через весь двор к дому Бэрина, повторяя эту придуманную им на ходу фразу.

- Разбуди друида солнца, уважаемого и почтенного Бэрина! - приказал ему князь, остановившись у крыльца.

Дворовый взмахом руки указал на верхнюю площадку крыльца дома, на которой уже стоял сам Бэрин, одетый в обрядную одежду: длинная желтая рубаха с красной вышивкой на груди, изображавшей солнце, была заметно грязной и помятой; рукава рубахи спускались до колен, что делало друида еще более высоким; выкрашенные в желтый цвет, давно не мытые всклокоченные волосы его были распущены по плечам и доставали до пояса; лицо свое, раскрашенное, как маска, этот всезнай, казалось, не умывал целую вечность. Но сквозь маску проглядывала хитрая физиономия старого бездельника.

Глядя в лицо Бэрину, Рюрик едва не произнес: "Как жаль, что ты вечно соперничаешь с друидом воды! Ты, наверное, от рождения не совершал омовения!" - но сдержался и торжественно, с поклоном, который полагалось отвешивать верховному жрецу, громко произнес;

- Князь рарогов приветствует тебя, о почитаемый друид солнца Бэрин!

- Да согреют тебя и твою доблесть, наш дорогой князь, первые лучи солнца! - с лукавой благожелательностью ответил Бэрин, взмахнув обеими руками и символически очертив ими в воздухе солнечный круг, - Что привело тебя в мой дом? - настороженно спросил главный друид, не спускаясь к Рюрику, но всем своим видом как бы говоря: "Наконец-то, князь, ты пришел ко мне!"

Рюрик оглянулся на слугу: тот даже рот открыл, внимая обоим. Но Бэрин упорно не хотел видеть того, что возмутило молодого князя.

- Так я жду! - воскликнул друид и демонстративно поежился от рассветной свежести.

- Я могу сказать об этом только тебе одному, - ответил князь, намеренно не отводя взгляда от хитрой физиономии жреца.

- Тогда пошли в дом, - невозмутимо предложил друид, разведя руками, и первый шагнул к двери.

Рюрик взлетел по крутой лестнице вверх и через мгновенье очутился в гридне друида солнца. Здесь все было, как и в других домах жреческой знати: старые ритуальные ковры на скамьях, огромный деревянный стол с массивными подсвечниками. Рюрик невольно пересчитал свечи: их было где восемь, где десять. Он облегченно вздохнул: семи свечей - этого символа семи светлых храмов христианства - в гридне верховного жреца не было. Священный котелок на серебряной треноге победоносно стоял в правом углу гридни, а на восточной стене красовалось большое льняное покрывало с изображением солнца в центре свидетельство того, что хозяин дома принадлежит к высшей касте - к касте жрецов.

- Ну.- заявил Бэрин, откинув все условности, как только за Рюриком закрылась дверь. Он сел как ни в чем не бывало за стол и показал рукой на место рядом с собой Рюрику. - Садись и рассказывай, а то скоро суд над Аскольдом...

- Он у тебя? - в упор спросил Рюрик и сел в стороне от друида.

- Нет, - спокойно солгал Бэрин, скорее по привычке, чем намеренно. Ему явно не понравилось, что Рюрик сел так далеко.

- Бэрин, сейчас не время для игр, - терпеливо сказал Рюрик и, казалось, дружелюбно оглядел друида солнца. - Аскольд у тебя, я это точно знаю!

Они померились взглядами, и хитрый Бэрин неожиданно отступил.

- Да! Он у меня, - как-то опустошенно ответил Бэрин и обессиленно махнул рукой. - Но... не скажешь ли ты мне, зачем тебе понадобилось защищать этого черного волоха? - вдруг яростно спросил верховный жрец и внимательно посмотрел на князя.

- Само солнце может подсказать тебе ответ на этот вопрос, и, я уверен, он уже у тебя на устах, - лукаво, подыгрывая друиду, нашелся Рюрик, а про себя подумал;

"Не хватало только еще объяснений с этим бездельником".

- Тогда ты его не получишь! - медленно и, казалось, безразлично проговорил друид, окинув холодным взглядом слегка обеспокоенного князя. "Ты не знал, к кому ты шел, лихой наездник, сейчас узнаешь", - говорил всем своим видом жрец, на мгновение даже закрыв глаза.

"Ах ты, старый мошенник! Так ты решил поиграть со мной! - зло отметил Рюрик, наблюдая за резко меняющимся выражением лица верховного жреца. - Что ж, держись, старый осел!" - решился князь и вскочил на ноги.

- Когда-то очень давно те самые великие кельты, наследственное имя которых носишь ты, погребли великий Рим, - зловеще начал князь, подходя к друиду.

Бэрин едва заметно встрепенулся. Он лениво приоткрыл глаза, слегка насторожился, вслушиваясь в необычное начало княжеской речи, но не сдвинулся с места.

- Ты помнишь, сколько раз Рим содрогался под натиском наших славных предков? - гневно крикнул Рюрик. - Ты знаешь, как трепетали соседи от приближения кельтских воинов? - почти прохрипел он, подойдя к верховному жрецу и с ненавистью глядя в его размалеванное лицо.

- Я еще с детства отличался хорошей памятью! - холодно ответил Бэрин и презрительно улыбнулся.

Вот теперь он действительно проснулся. Но сейчас ему надо было немедленно охладить разгоряченный пыл молодого прыткого князя, и Бэрин постарался: выпрямил спину, расправил оплывшие плечи.

- Но те времена, о которых ты говоришь, - почти ласково проговорил он, терпеливо улыбаясь Рюрику, - давно ушли в небеса! Сейчас нет... ни того громадного кельтского союзного войска, которое заставляло дрожать все вокруг, ни рарожского, ни славянского союзов. - Он пожал плечами и, казалось, задумался: говорить или нет? И вдруг решился съязвить и съязвил еще более ласковым голосом: - Вчера вечером прыткого князя славных рарогов достал секирой паршивый волох, а потерпевший... - Он протянул руку в сторону Рюрика, как бы желая его приласкать, но понял, что это уже слишком неизвестно, как поступит горячий и гордый князь. Жрец остановил движение руки так естественно и даже изящно, что, казалось, он и не думал уязвить молодого воина. Соединив руки, Бэрин с естественной якобы затяжкой положил их поверх стола. Но в следующее мгновение голос верховного жреца вдруг резко изменился: ни слащавости, ни даже тени заигрывания в нем не было. - А потерпевший хочет припасть к ногам своего оскорбителя, как в свое время сделал несравненный Верцингеториг перед богоподобным... Цезарем! - колко изрек жрец. - Стоило ли смешить мир, освещенный моим могучим божеством, получив за один час позорного триумфа в Риме шесть лет тюрьмы и смерть! Представляю, как гоготал ненасытный на зрелища люд этого адского города: сам главнокомандующий... всего восставшего кельтского народа! добровольно! во всем великолепии царского убранства и при всем вооружении сдался! на милость бесстрашного Цезаря! Если верить сказителям, поведавшим об этом восстании, то Верцингеториг располагал войском, в десять раз превосходящим силы Цезаря! - зло бросил последнюю фразу Бэрин и остановился.

- Великолепно! - прошептал Рюрик и подавил прилив ярости. - Так почему же ты с такой же страстью не вопишь о том, как предали знаменитого вождя жрецы и их не наказали за это ни духи, ни боги небесные? Почему ты не кричишь о том, что золото было для них дороже земли наших отцов? Молчишь, тварь червячная! - задыхаясь от ярости, крикнул Рюрик, схватил друида за плечи и вытащил его из-за стола. - Отвечай, где Аскольд! - прохрипел он в лицо жреца и ожесточенно добавил: - Хоть он и "паршивый волох", как ты его назвал, но он откликнулся на призыв помочь нам в борьбе с германцами! А ты, служитель солнечного бога, - снова съехидничал Рюрик и прислонил жреца к стене, покрытой священным покрывалом, и в голосе его явно прозвучала издевка, - освети этим светом свои мозги. - Он ткнул Бэрина головой в покрывало. - Волохи прибыли на твою землю со священной миссией, и ты немедленно примыкай к ним. Не то... Бойся смеха соплеменников, верховный жрец! Он пострашнее железных стрел германцев! - Рюрик отшвырнул от себя главного друида и перевел дух.

Воздух в гридне верховного жреца стал раскаленным. Бэрин вспыхнул, двинулся было на князя, чтоб наказать его за осквернение жилища друида солнца, но в это время первый луч солнца коснулся его лица и оживил гридню. Жрец остановился на полушаге, тяжело вздохнул и иронично улыбнулся. "Мне в моей жизни уже почти ничего не надо... А честь верховного жреца? Что ж, она оскорблена без свидетелей... А мой бог?.. Пусть он не увидит смятения моей души!" - снисходительно пожелал себе Бэрин и с трудом перевел взгляд на возмутителя своего душевного покоя.

Князь стоял в двух шагах от верховного жреца и, казалось, весь ушел в себя.

"Береги силы на праведный бой!" - вдруг явно, в который раз прозвучали в ушах молодого князя слова его отца, и Рюрик вздрогнул, невольно закрыв глаза. В гридне стояла плотная тишина. Еще мгновение князь прислушивался к самому себе, затем усмехнулся и горько подумал: "Где взять меру и измерить силы, идущие на душевный, словесный бой?.. Правы были греки, когда за победу в словесном бою отдавали в жертву любимым богам быка, а за победу в бою с оружием в руках - лишь петуха..."

Князь мотнул головой, с болью отгоняя воспоминания об отце, и глянул исподлобья на друида солнца.

Бэрин справился со смущением куда быстрее, чем сам ожидал. Он потер шею - после цепких пальцев Рюрика она побагровела - и просто, буднично проговорил:

- Если ты получишь Аскольда просто так, без испытания, то он первый будет смеяться не только над тобой, но и над всем племенем. А во время боя будет беречь силы не только свои, но и всего войска.

- Еще хуже будет, если я силой отниму его у вас: погубить его вам, друидам, я не дам, - зло, быстро ответил жрецу князь, смахнув мокрые пряди с потного лба, и снова презрительно отвернулся от хитрого друида.

- А почему ты решил, что на испытании он погибнет? - загадочно улыбаясь, спросил Бэрин, наблюдая за строптивым риксом, и снова, как ни в чем не бывало, сел за стол. - Садись-садись, князь! Ты мне очень нравишься, - неожиданно искренне проговорил жрец и опять потер шею. - Ну и руки у тебя! Не зря тебя вождь ценит больше нас, друидов, - не без растерянности сознался он и нахмурился. - Я-то с этим мирюсь, но остальные... за-та-ились! - доверительно вдруг прошептал верховный жрец и испытующе глянул на князя.

Рюрик сморщился, задев раненую руку, возмущенно повел плечами, но все же сел за стол, и вновь на солидном расстоянии от друида солнца.

- Отпусти Аскольда! - упрямо и устало потребовал князь.

- Его необходимо... попугать! - вернувшись к взятому в начале разговора с Рюриком лениво-покровительственному тону взрослого советчика, хитрая старая лиса вновь ушла от ответа. - Как ты этого не понимаешь?!

- Но почему?! - Игра Бэрина вновь разозлила Рюрика. - Когда надо сплотиться всему народу в единый кулак и когда это понимают все, и даже гуси, оберегающие двор твоего дома, вы, друиды, как болотные пиявки, ищете себе теплую ранку и начинаете впиваться в нее. Аскольд - смелый, отважный воин! - убежденно добавил князь, и голос его заметно окреп. - Он показал, на что способен, в учебном бою! Это я виноват! Мои щитки оказались короче... Кого бы не прельстила голая рука в бою? Да я первый отрубил бы ее! А он не отрубил! Он только ранил меня, - с горячей искренностью завершил Рюрик.

Бэрин перестал улыбаться. "Если ты действительно думаешь так, а похоже, что это так, - не на шутку призадумался жрец, - то не зря Верцин безоговорочно доверил тебе всю дружину рарогов. От заветов наших богов ты отступаешь, но христианским и иудейским ты следовать тоже пока не хочешь. По-своему хочешь поступать, а к этому боги поначалу относятся с любопытством... Посмотрим, чем же закончится твое противоборство с богами... Молод ты, князь, и потому хочешь показать, как ты крепок духом", - со странным для него чувством растерянности подумал Бэрин и чуть было не изрек:

"Это плохо для нас, друидов..." - но вовремя остановился.

- Аскольда ты не получишь! - настойчиво повторил Бэрин и устроил небольшое испытание князю. Он встал, обошел молча вокруг огромного стола, вернулся на место и несколько раз повернулся вокруг себя с молитвенно возведенными вверх руками. Широкие рукава его рубахи спустились до плеч, обнажив волосатые руки. Запрокинутое к потолку размалеванное лицо рарожского солнцепросителя изображало ужас, мольбу и непоправимое горе.

- О прекраснейший из богов! - проговорил Бэрин, казалось полностью отрешившись от окружающего мира.

- Что ты задумал? - недоуменно спросил Рюрик. Он знал этот особый дар Бэрина - его обращение к богам, всегда страстное, необычное по форме и содержанию, покоряло не только людей их племени, но и пиратов всего славянского побережья Восточного моря. - Прекрати свое кривляние! - попросил князь.

Друид, не обращая внимания на Рюрика, закрыл глаза и продолжал трагическим голосом:

- О величайший из богов! Освети своими волшебными лучами помутившийся разум нашего храброго предводителя! О могущественный! Тебя молит о помощи твой раб, слуга и помощник...

- Прекрати! - закричал Рюрик. - Ты не раб! Не может человек нашего племени быть рабом!

- Твой бедный раб, слуга и помощник в твоих делах на земле рарогов, друид солнца Бэрин, - повторил жрец, не меняя ни тона, ни размеренности, ни весомой трагичности голоса.

Рюрик махнул рукой и встал. Он нарочито шумно и резко вышел из-за стола и направился к порогу гридни.,

- ...и внемли моим горестным стонам, помоги одолеть безудержную храбрость нашего любимого князя, ибо войско доблестных рарогов, русичей, венетов, славян, фризов и волохов может осиротеть...

- Что ты мелешь? - возмутился Рюрик, пытаясь открыть тяжелую дверь гридни. - Выпусти меня отсюда! -не справившись с дверью, потребовал князь.

- ...О великое светило! Пролей свой божественный свет на его горячую голову, чистую душу и незапятнанную совесть! - все так же горячо и искренне продолжал Бэрин. - Скажи этому младенцу от меча, - просил своего покровителя жрец, не глядя на князя, - что черный волох, который так предательски ужалил его в учебном бою, еще отомстит князю рарогов за чистоту его помыслов! Люди - звери! - хмуро пояснил жрец бога солнца и зло добавил: - Они не прощают доброту помыслов другим! Скажи этому неугомонному коннику, что за поругание совести нужно платить тем же! - Жрец вдруг резко остановился и хрипло выкрикнул: - Скажи, о великий и мудрый! Скажи ему! Вразуми его!

Рюрик, так и не сумев открыть дверь, дослушал всю речь жреца и хмуро обдумывал ее.

Бэрин еще несколько мгновений простоял с закрытыми глазами и молитвенно вознесенными вверх руками. Медленно отходя от божественного вдохновения, он, казалось, забыл о присутствии князя.

- Если бы у меня сейчас под рукой был бык, я подарил бы его тебе для жертвоприношения за твое слово-знание! - хмуро проговорил Рюрик, со странным чувством наблюдая за состоянием жреца: - О боги! Ты! Вытираешь слезы?! Неужели же у тебя не иссяк еще их благодатный источник! Я не удивился бы, если такое случилось с друидом Вальдсом. - Рюрик постарался произнести эти слова как можно ехиднее, хотя сам уже понимал, что речь Бэрина застряла у него в сердце занозой.

- Рюрик, ты на опасном пути! - медленно и внушительно молвил Бэрин, стараясь не обращать внимания на ехидство молодого князя, хотя это ему давалось с трудом. - Как рано ты лишился отца! - с сожалением воскликнул вдруг жрец, успокаивая себя этим доводом.

- Ни слова об отце! - крикнул Рюрик так зло, словно его полоснули острой секирой еще раз.

- Почему? - невозмутимо и тихо отозвался жрец и повернул к князю свое вдруг похорошевшее лицо. - Ты думаешь, ежели я не имею детей, то бесконечно порочен и ни к кому не могу испытывать отцовские чувства?

- Почему ни к кому? - уязвил его еще раз Рюрик." - Перед тобой верховным жрецом - все племя в сыновнем долгу.

- Все племя - это не сын, князь! - сорвавшимся голосом вдруг проговорил Бэрин. - Ты храбр! Это прекрасно! Но не ищи, князь, себе смерти раньше времени! - добавил жрец совсем тихо и склонил голову перед Рюриком, чтобы скрыть волнение, боль души и непрошеные слезы.

Рюрик и верил, и не верил в его искренность.

- Послушай, Бэрин, ведь ты жрец солнца, но почему все это утро твоим языком говорит жрец смерти? Или сам он лишился языка? - съязвил Рюрик, все еще не понимая причины столь разительной перемены в облике верховного жреца. И почему он так долго стоит в этом унизительном поклоне?..

Наконец Бэрин поднял голову и улыбнулся: чем больше дерзил ему Рюрик, тем больше он ему нравился. Жрец уже с откровенной любовью оглядел молодого, ладно скроенного, но такого горячего князя.

- Я знаю, князь, ты хочешь свершить над Аскольдом свой самосуд...

- Фу! - вырвалось у Рюрика. - Только друиду солнца могла прийти в голову такая дума! Отпусти Аскольда! - устало потребовал Рюрик, решив больше не верить ни единому слову, ни единому взгляду верховного жреца.

- Прежде всего надо выпустить... тебя! - как ребенку, пояснил князю Бэрин и опять ласково улыбнулся ему.

Рюрик торкнулся в дверь. Сна не поддалась.

- Боги! Неужели ты меня за дурака принимаешь?! Да если я к утренней трапезе не прибуду в свой дом, то частокол твоего двора мгновенно превратится в пепел, - с пренебрежением заявил Рюрик и торкнулся еще раз. Выпусти с миром, пока не поздно! - крикнул он, не на шутку разозлившись. Он не ожидал от верховного жреца такого явного коварства.

Бэрин медленно тяжелым взглядом оглядел князя с головы до ног, словно прицениваясь, хватит ли терпения у молодого предводителя ра рогов выслушать его, главного жреца, н, подавив в себе желание уступить" князю, повелительно сказал:

- Не выпущу! У меня к тебе нынче долгий разговор. Не злись, а внемли всему, что скажу. - Он первым сел за стол, и, чтобы заставить Рюрика слушать его, начал с откровения, которое, как правильно он предположил, остановило князя в его порыве: - Я - верховный жрец и потому могу лишить власти вождя... и тебя. - Рюрик вздрогнул, но от двери не отошел. - Да и друиды склоняют нынче меня к этому. - Князь упрямо выпятил подбородок и нарочно старался смотреть мимо головы верховного жреца. Он сузил глаза и всем своим видом давал понять, что не верит Бэрину, но уж раз так получилось, то придется выслушать все, что жрец решил тут ему наплести.

- Все тридцать лет, с того дня, что я стал главным жрецом племени, я потратил на то, чтобы поддержать Верцина в его замыслах, не разозлив жрецов, - сурово продолжал Бэрин, приняв и эту пренебрежительную позу Рюрика. - Как ты думаешь, почему наше племя до сих пор держится в борьбе против германцев, тогда как другие давно признали их владычество? неожиданно спросил жрец, вглядываясь в глаза князя.

Рюрик отошел от двери.

- Это заслуга вождя, моего отца и всего племени! - уверенно ответил он, злясь на упорство жреца и собственное вынужденное повиновение ему.

- Ты слеп, как новорожденный щенок! - со свистом выдохнул воздух Бэрин. - Это моя заслуга! Я не поз-во-лил себя подкупить! - кипя гневом, жрец хотел крикнуть, но сдержался. Он отвернулся от князя, недовольный собой: "Зачем я ему все это говорю?! Все равно ничему не поверит..."

Рюрик опешил. Он ожидал чего угодно, но только не такого перехода в разговоре.

Наступила минута замешательства.

Князь был ошеломлен обрушившейся на него новостью, а верховный жрец утишал вспыхнувшие в нем гнев и жалость.

Молчание явно затянулось. Рюрик не знал, что возразить. Он новыми глазами посмотрел на жилище друида солнца, на бедность и убогость его быта, я в душе его родилось сознание собственной вины перед верховным жрецом.

- Ты думаешь, я не мог жениться и иметь такого же сильного и красивого сына, какого имел твой отец? - тихо и как-то растерянно спросил Бэрин, не глядя на князя, а потому и не видя его блуждающего и виноватого взора.

Рюрик подошел к Бэрину. Его уже не отталкивало страшное, размалеванное лицо друида. Сквозь мазню он увидел на нем страдание и терпение, почувствовал высоту помыслов своего друида солнца. В одно мгновение князь вдруг причислил Бэрина к рангу своих людей. Кроме того, князь вдруг понял, что сейчас услышит от жреца то, чего тот никогда и никому не доверял.

- Говори, прошу тебя, - вдруг тихо попросил Бэрина князь и сел на скамью, что стояла вдоль восточной стены гридни.

Жрец, с такой жадностью ожидавший доброго порыва со стороны Рюрика, дождавшись, словно спрятал свою душу под замок, и, не улыбаясь, суровым голосом заговорил:

- Ты вряд ли помнишь моего отца. Он был прекрасным оратором. Речь царя Бренна римским послам о причинах нападения галлов на этрусский город Клузий я от него знал почти назубок...

Бэрин медленно, со злым сарказмом, ни разу не сбившись, проговорил, глядя в лицо молодому князю, отрывок из знаменитой речи Бренна, произнесенной более одиннадцати столетий назад:

- "Клузийцы тем чинят нам несправедливость, что вспахать и засеять могут мало, иметь же хотят много и ни клочка земли не уступают нам, чужеземцам, хотя мы и многочисленны, и бедны. Не так ли точно и вам, римляне, чинили несправедливость прежде альбаны, фиденаты, ардейцы и... И, если они не желают уделить вам части своего добра, вы идете на них походом, обращаете в рабство, грабите, разрушаете города и при всем этом не делаете ничего ужасного или несправедливого, но следуете древнейшему из законов, который отдает сильному имущество слабых и которому подчиняются все, начиная с Бога и кончая диким зверем! Да, ибо даже звери от природы таковы, что сильные стремятся владеть большим, нежели слабые. Бросьте-ка лучше жалеть осажденных клузийцев, чтобы не научить галлов мягкосердечию и состраданию к тем, кто терпит несправедливость от римлян!"

Рюрик затаенно молчал, впервые прикоснувшись к столь непонятной и великой судьбе. Он внял смыслу отрывка из речи Бренна, смотрел на одухотворенное лицо верховного жреца и вдруг отчетливо осознал, как глубоко связаны стремления всех великих людей, независимо от того, где и когда они жили. Великих людей отличает стремление постичь силу и владеть ею вечно. И он, Рюрик, тоже хочет быть сильным... Но всегда ли бывает так, как хочет человек?.. Почти никогда так не бывает, горько сознался себе Рюрик и растерянно взглянул в грустные глаза друида.

Бэрин же, казалось, думал, продолжать разговор или нет. "Раз начал, то надо постараться убедить молодого, только начинающего постигать жизнь князя в разумности своих намерений, сделать его своим другом, раскрыв ему страдания своей души".

- Ребенком я уже знал речь Бренна, - повторил жрец уже спокойнее, изредка поглядывая на притихшего и задумавшегося Рюрика, - но не вникал в ее смысл. Отец же строго-настрого запрещал мне произносить ее на людях. "Держи знание для себя и учись понимать жизнь!" - вот был его завет. Я много размышлял и к твоим нынешним годам понял, что движет людьми, но ни разу не сознался в этом отцу. Я решил, что ни за что не повторю его ошибок...

Бэрин встал, вышел из-за стола, чуть-чуть помедлил и вдруг яростно произнес:

- Как я завидовал твоему отцу! Рюрик вспыхнул. Бэрин заметил это и, успокаивая его, торопливо продолжил:

- Нет, здесь не замешана твоя мать, хотя она и была красавицей. Я... добровольно отказался от нее, - пояснил он, не опустив глаз под пронизывающим взглядом князя. - Да она и не подозревала, что я любил ее. Бэрин вдруг обхватил голову руками. - Это была только моя тайна! Но сколько еще тайн витает вокруг тебя, мой рикс!.. - воскликнул он.

Рюрик покачнулся. Звук, похожий на слабый стон, вырвался из его груди и напугал жреца.

- Что с тобой? - испугался Бэрин и бросился к князю. - Сядь сюда, к столу, и выпей вот этот отвар, -настойчиво предложил жрец, заботливо пододвигая глиняный кувшин, стоявший на столе. - Пей, не бойся, изводить я тебя не собираюсь, -заверил он рикса и неожиданно для себя погладил его по плечу. - Как ты слаб! - тихо вздохнул верховный жрец и почти грубо потребовал: - Пей же! И скорее!

Рюрик взял кувшин, подержал его в руках, затем поднес ко рту и попробовал отвара.

- Вкусно, - сознался он и, отпив несколько глотков, нерешительно поставил кувшин на стол.

- Понравилось? - тепло спросил Бэрин. Рюрик молча кивнул головой.

- Тогда пей еще! Ты мало выпил.

- А тебе? - улыбнулся князь. - Это же очень ценный цветочный отвар... удивленно заметил он и нерешительно протянул руку к кувшину.

- Не беспокойся, мне хватит. Пей! - потребовал Бэрин, уже смеясь. Он подвинул кувшин ближе к князю, а сам дотронулся до его шеи. - Да у тебя жар! - воскликнул жрец и засуетился всерьез.

Но Рюрик ощущал только озноб и странную слабость во всем теле.

- Ты должен допить отвар до конца. Он целебный... - уже приказал друид солнца, и князь повиновался ему.

Бэрин облегченно вздохнул.

- Теперь отдохни, - ласково предложил он князю, - полежи. - Жрец метнулся к широкой скамье, покрытой потертым ковром. - Иди сюда. Сон, наверное, давно бежит от тебя: слишком большую ношу принял ты на свои молодые плечи...

- Нет, - твердо ответил Рюрик. - Скоро пройдет... Мне уже лучше, устало проговорил он и спиной привалился к стене.

- Это у тебя от раны. Ты повязку утром менял? - снова заботливо и обеспокоенно спросил Бэрин, суетясь возле князя.

- Не помню, - отмахнулся Рюрик. - Я к тебе торопился: за Аскольда боялся, - слабым голосом добавил он и закрыл на минуту глаза.

- С ним ничего не случится, пока я беседую с тобой, - внимательно наблюдая за состоянием рикса, медленно и опять по-доброму проговорил друид.

- Глашатаи уже бегают по селению? - Сомнение все же не оставляло Рюрика. Он посмотрел на окно гридни, хотел подняться со скамьи, но, к стыду своему, почувствовал, что еще слишком слаб.

- Еще нет. - Бэрин перехватил взгляд князя и потому постарался придать своему голосу особую убедительность. - Если не хочешь лежать, тогда хоть сиди спокойно!

Рюрик решил все же предупредить жреца:

- Знай, всемогущий друид солнца, что глашатаи не успеют и рта раскрыть, как будут схвачены моими людьми: Аскольда я казнить не дам! - Рюрик вдруг почувствовал в себе силу говорить, и говорить громко.

Бэрин весело рассмеялся:

- До чего же ты хорош в гневе! И как похож на мать! - воскликнул он и тут же осекся. "Ну как мне высказать тебе все, что накопилось у меня в сердце?!" - с горечью подумал он.

Рюрик чутко уловил его волнение. В его памяти всплыло слово "тайны", так поразившее его в устах жреца. "Тайны!.. Какие еще тайны могут витать вокруг меня?" - чуть ли не вслух произнес он, но сдержался; страх, неожиданный страх сковал его уста. Он испугался, что не выдержит новых откровений.

Бэрин внимательно посмотрел на князя: лицо Рюрика слегка порозовело и стало сосредоточенным, он чуть собрался, словно для прыжка или ловкого удара по противнику: руки полусогнуты и напряжены - поза ожидания неизвестности.

- Итак, ты завидовал моему отцу, но моя мать здесь ни при чем, поспешил напомнить князь жрецу, чтобы вернуть его мысли в прежнее русло.

Бэрин молчал.

- Ты раздумал говорить? - удивился Рюрик, но тут же понял, что происходит со жрецом, и сделал паузу, давая ему время вновь войти в роль вещего прорицателя. Озноб у князя действительно стал проходить, и он почувствовал себя значительно лучше, но только физически. Состояние его души оставалось трепетным и тревожным, и это не нравилось ему.

Наконец Бэрин решительно продолжил:

- Я завидовал твоему отцу только потому, что он был сыном князя, внуком и правнуком князя, а я был сыном верховного жреца, внуком и правнуком верховного жреца. Наше положение в племени ничто не могло изменить, - с явной досадой проговорил Бэрин, довольный тем, что Рюрик ждал продолжения разговора и так непосредственно проявил интерес к той, скрытой от всех остальных соплеменников второй стороне жизни верховного жреца.

- Уже твой прадед вел воинов племени против данов, свеев и жестоких германцев. Уже дед Верцина вершил дела племени, веря в воинское искусство твоего прадеда! А мой прадед лисой метался из стороны в сторону и выгадывал, что лучше - позор в золоте или нищета в почете. - Бэрин глубоко вздохнул, тайком глянул на Рюрика, который с любопытством слушал его, гут же отвел глаза и продолжил: - В тот день, когда мой прадед должен был встретиться с дозорными данов и передать им боевые секреты твоего прадеда, его спасла разведка твоего предка, решившая, что он за-блу-дил-ся в поисках целебных трав и ракушек. Он так дрожал от страха и был таким жалким, что никто не заподозрил его в измене, - брезгливо проговорил Бэрин, передернул плечами и как-то весь съежился. Рюрик внимал друиду солнца с той жадностью, с какой преклоняют слух только к истине. - Такова наша семейная тайна. Я жил с грузом этой тайны тридцать лет - теперь нет семьи и нет позора, - заключил Бэрин. Он поймал себя на мысли, что его откровения тяжелы для князя, что тот не может понять его, что его отчаяние чуждо ему, но непонятная сила заставила его продолжить.

- Подожди, это еще не все! - тихо сказал Бэрин. - Когда я стал допытываться до первопричины позора своего прадеда, то мой дед объяснил это одним: желанием избавить свою семью от нищеты... Дети - вот что толкает родителей на преступления!

- Неправда! - возмутился Рюрик. - Отец был князем, но он был справедлив. И меня учил тому же!

"Такие люди, как твой отец, - редкость", - хотел было сказать жрец, но сказал другое:

- Ты не понял меня! Твой отец, как и твой прадед, - по наследству! возглавлял борьбу нашего племени против разноликих врагов. А я - по наследству! - должен был возглавить борьбу параситов [Параситы (кельт., греч.) - питающиеся около - помощники друидов] с твоим отцом или пойти против и стать их жертвой. Твой отец был всегда на виду. Его победа - это победа всего племени. - Бэрин боялся, что Рюрик прервет его, и в своем страстном порыве говорил не останавливаясь. - Наше племя единственное, которое выдерживает пока еще натиск германцев. Род князей-соколов единственный род племени рарогов, который дает князей-победителей. "Молитесь богам и взывайте к их благословению, чтоб вечно длился род князей-соколов!" И все молятся богам за твой род! А кто молится за мой род?.. - жалостно спросил вдруг верховный жрец, но ожидать ответа не собирался. Он посмотрел на Рюрика разгоряченным взглядом и тихо продолжил: - Когда в нашем селении, появилась семья свeeв-[Свей (нем., слав.) - шведы - германское племя, жившее в южной части Скандинавии]-pycoв, в которой родилась твоя. мать, изгнанникам никто и никогда не угрожал и не побуждал их к уходу, хотя с их соплеменниками нашим воинам приходилось биться не раз. Твой дед по матери был умелым оружейником. Его мастерство пришлось по, сердцу твоему деду по отцу, и твой отец женился на дочери свея. Никто не возмущался неравным браком, ибо все воины были одинаково бедны. Весь прибыток, и прежде всего серебро, уходил на покупку металлов для изготовления мечей, шлемов, секир и медно-красных щи" тов. Иначе вели себя жрецы и параситы. После удачной битвы они начинали одолевать и князя, и вождя, приписывая победу себе и богам и требуя вознаграждения. И надо думать, ни вожди, ни князья им ни разу не отказали! - возмущенно проговорил жрец, испытующе глянув на князя.

- Они не хотели розни! - тихо пояснил Рюрик, не зная, чем еще объяснить сказанное.

- Ни розни, ни правды! - проворчал вдруг Бэрин". соображая, выдержит ли Рюрик еще и этот круг беседы. "Не слишком ли круто для первого раза?" подумал он, но решил, что второй такой случай вряд ли представится: этот юнак либо воюет, либо с бабами тешится. Пора поговорить с ним как со взрослым мужчиной.

Бэрин сдвинул брови и спокойно выдержал вопросительный взгляд князя.

- ...Ни правды? - переспросил озадаченно Рюрик. - А в чем же она кроется для нас и для... вас?

- Для вас - в праведной борьбе, а для нас... в постоянной заботе о вашем боевом духе, без притязаний на жирный кусок, - грустно пояснил Бэрин.

- А кто же у нас ест жирный кусок? Постного-то не всегда всем хватает, - сокрушенно покачал головой Рюрик.

Они говорили, казалось, от всей души, но Бэрин чувствовал, что князь не полностью раскрывается перед ним. "Уж слишком неожиданно затеял я такой горький разговор с этим отчаянным риксом и чувствую, что смятение одолевает его не только потому, что германцы теснят и Аскольд вонзился в сердце пиявьим укусом. Что-то еще терзает его. Но что?.." - тревожно подумал жрец и пристально вгляделся в сосредоточенное лицо Рюрика. "Верцин говорил мне, что князь терзается, сомневаясь в наших богах, и христианству пока не может внять... И не надо бы силить его душу, ведь не все так просто, - вздохнул Бэрин и вдруг взбодрился. - А это хорошо, что он наших богов так легко не предает забвению... Это хорошо", - решил жрец, с пониманием и сочувствием взирая на князя.

- Мой отец всегда мечтал о жирном куске, - сознательно растерянно произнес Бэрип, надеясь на полное откровение князя, но тот в ответ сказал только одно:

- А мне не хватает моего отца.

- ...Этого я не подозревал, - искренне растерялся жрец. - Я думал, ты рад владеть дружиной один, - осторожно предположил он и осекся: не обиделся бы Рюрик...

Но князь не обиделся.

- Вначале да, был рад, - сознался он и не смутился: откровенность за откровенность, - но по ночам постоянно снился отец, и это меня стало... страшить. Тогда я и женился на Руцине... - И, чтобы больше не бередить рану, Рюрик быстро спросил: - А что еще чуждо было тебе в твоем отце?

Жрец ответил не сразу. Он внимательно вгляделся во вновь посеревшее лицо молодого предводителя, понял, что враз все высказать невозможно, да и незачем, но то главное, что должно было произойти рано или поздно, а именно - признание необходимости друг для друга - произошло, и Бэрин был счастлив от этой мысли. Но глухое одиночество души человека, привыкшего постоянно скрывать свои мысли, сегодня, словно прорванная плотина, не могло сдержать порыва безудержного откровения. Бэрин и злился на себя, и пытался остеречь себя, не распускаться перед сыном своего бывшего соперника, но не высказаться уже не мог. Ему давно нужен был такой собеседник, и вот случай свел их. Святовит видит все!

- Каждый раз, когда мой отец придумывал новые "солнечные" сказания и молитвы для того, чтобы "просветить" головы своих параситов, меня поражала его способность обходить стороной виденное зло, - жестко проговорил жрец, глядя на Рюрика. Тот вопросительно вскинул брови и сосредоточенно ждал продолжения.

- Никто другой не умел так лихо переплетать "советы" солнца и друидов-параситов, как мой отец, - продолжал Бэрин резким голосом, заставляя Рюрика живо внимать себе. - И все верили ему, даже твой дед и отец Верцина! - горячо воскликнул Бэрин и удивленно повторил: - Верили! Ты же знаешь, что у самых умных и достойных людей племени были свои сомнения и тайны, и мой отец умел этим пользоваться. Он не лечил их душевные раны, а, наоборот, бередил их, заставляя их искать успокоения не столько в трудах и боях, сколько в вере... И они всей душой верили действиям его молитв! -с широко раскрытыми глазами тихо воскликнул жрец.

- Я это знаю, - подтвердил Рюрик.

- Но мой отец... видел, как с каждым годом зрелости во мне растет сопротивление его хитростям, - горько продолжал Бэрин, едва кивнув князю в ответ на его замечание. - Я восторгался твоими дедом и отцом, видел их раны и боевые награды, и мне было стыдно за своего отца. Месяцами я не разговаривал с ним, не стремился запоминать его сказания и молитвы, но жадно внимал сказаниям о жизни великих греков, римлян и предков наших племен славян и кельтов. Однажды отец попросил меня сочинить речь перед одной из самых больших в то время битв с данами. Я просидел всю ночь и написал ее без единого упоминания о божествах. В ней я рассказал о героических подвигах наших предков: знаменитого Амбиорига, легендарного Бренна, и о славных битвах галлов в первой галльской войне с гельветами и тигуринами, и о доблести царя Ариовиста.

Я горел лихорадочным огнем, когда писал эту речь, а наутро потребовал от отца, чтобы он позволил мне самому произнести ее перед войском. Отец долго обдумывал мое требование и наконец согласился. Я помню это утро, как будто оно было вчера, - сознался верховный жрец, и голос его дрогнул. - Я трепетал, когда надевал на себя обрядовые одежды друида солнца, и волновался, как греческий жрец перед посвящением в тайны храма Гелиоса, но, когда поднялся на высокий помост, сооруженный для жрецов, и окинул взором огромное войско соплеменников, готовых по-гиб-нуть за свою землю и за землю своих предков, страх покинул меня, и я воскликнул: "О славные воины! О люди солнца, земли и воды рарогов! Вы идете биться за правое дело! И нет человека, который бы не желал вам полной победы и возвращения домой!.." Затем я перечислил псе подвиги знаменитых людей нашего племени и еще раз пожелал воинам быстрой победы, - возбужденно проговорил жрец, и глаза его повлажнели.

- Твой отец... - Бэрин проговорил эти слова быстро, и при этом настороженно бросил взгляд в сторону князя, будто спрашивал: "Ты ничего не заметил? Ну и хорошо... Пока не надо..." - Твой отец был добр, - как бы вспоминая что-то, проговорил жрец и пояснил: - Он сказал, что воины после моей речи стали сильнее духом и в бою были тверже, чем обычно...

Рюрик, с неподдельным вниманием слушавший жреца, кивнул ему.

- Да, они победили, и даны тогда года три не показывали к нам носа, задумчиво проговорил друид солнца и, усмехнувшись, добавил: - Мой же отец после той речи очень долго молчал, а потом грозно молвил, что если бы я не был его сыном, то он высек бы меня за такую речь. "Нельзя подрывать авторитет жреческой касты", - изрек он тогда и напомнил, что кормят жрецов за молитвы-советы, а чтобы их сотворить, надо знать и божье откровение, и дух своего народа. "Не будет пророчества, - сказал он, - не будет и боевого духа у воинов. А ты нынче обидел наших богов, и они вряд ли тебе это простят". Но я был тогда молод, как ты, самонадеян и отцу, конечно, не поверил. Но великий Гавел был терпелив и на прощание мне посоветовал: "Если хочешь убедиться в благосклонности к тебе бога, то попробуй, начни жить только праведным трудом, - сказал он и пояснил: - Паши, но не молись никаким богам, и ты изведаешь все!"

- И ты... изведал?! - скорее утверждая, чем вопрошая, сказал Рюрик, глядя на убогое убранство жилища жреца.

- Изведал! - яростно признался он. - Я пахал, не молясь и не заходя к Камню Одина на исповедь - и у меня не вырастали ни хлеб, ни овощи. Дождь или град уничтожали у меня плоды моих трудов, и я голодал.

Рюрик согласно кивнул головой. Он тоже не представлял, как можно обойтись без молитв перед битвой. Так и должно быть: если забыто божество, покровительствующее тебе, то какое же дело без его благословения могут принять земля или небо?

- И тогда я понял, - словно отвечая на кивок князя, проговорил жрец, пахать не молясь - это одно, а пахать тому, кто должен молиться за всех, кто пашет и воюет, - это другое! Я пробовал пахать и молясь, но бог все так же беспощадно наказывал меня за отступничество.

Рюрик удивленно вскинул голову.

- Не удивляйся! Бог покарал меня однажды, и теперь я смиренно выполняю его волю. Я жрец бога солнца и твердо знаю, что первая моя забота - это молитва, обращенная к богу солнца о твоей победе над германцами, вторая молитва за тех, кто сеет и пашет, охотится. А вот как быть с третьей заботой? - как-то загадочно проговорил жрец и пытливо заглянул в глаза рикса.

- Не понял, - мотнул головой князь.

- Заговор друидов может вспыхнуть в любое время, - пояснил Бэрин и, не дав что-либо сказать Рюрику, продолжил: - Я решил отступить от заветов нашей жреческой касты и не женюсь ни на одной из их дочерей. Но друиды хотят, чтобы и у меня был сын, иначе...

"Не понимаю, - подумал Рюрик. - Я ведь уже дважды женат, имею дочь... Почему же Бэрин упорствует? Ведь у него есть наложницы, и он может дать полные права их детям". Он хотел сказать это жрецу, но не успел, так как тот вновь заговорил:

- Рано еще мне попадать в ловушку параситов. Арестом Аскольда я их несколько озадачил, но... это ненадолго... И я... боюсь собственных слуг... Я все время настороже, как гонимый лис, - глухо, монотонно пробормотал жрец, не глядя на князя и не ожидая уже от него сочувствия.

Рюрик выслушал и это признание жреца и наивно предложил:

- Надо все это поведать Верцину и всем вместе помешать друидам, раскрыть их злые козни. Бэрин в ответ грустно улыбнулся.

- Не было еще такого в жизни племени, чтобы вожди спасали жрецов! Верцин признает наше влияние, но не любит нас. Ты ему и понятнее и ближе, хмуро воскликнул он и взмахнул рукой. - Довольно об этом! Ведь тебя тревожит только волох по имени Аскольд! - огорченно произнес жрец и посмотрел на князя.

Обида, прозвучавшая в голосе главного жреца, неприятно поразила Рюрика, но смущение свое князь скрыл:

- Ты мне столько поведал нынче, что я невольно забыл о нем, - тихо возразил он и с честью выдержал недоверчивый взгляд друида солнца.

Бэрин понял ход мыслей князя и подавил вздох. "Хорошо еще, что хоть соврать сумел, - подумал он и тут же обругал себя: - Старый пень! С чего это ты решил, что этот задира захочет понять тебя!"

Рюрик видел, как жрец уходит в себя, пожалел, что не смог, не сумел удержать его доверие, и вдруг услышал:

- Значит, волох тебе не нужен? - обманчиво простодушно спросил его верховный жрец.

- Аскольда надо немедленно вернуть в дружину, которой я сам объявил о своей ошибке в учебном бою, - тихо возразил Рюрик, сдерживая рвущееся наружу сожаление.

- Я знаю все, - с досадой ответил Бэрин, - но сам хотел понаблюдать за ним. Я увидел в его поступке повадки шакала и испугался за тебя. - Его голос вновь зазвучал по-отцовски нежно. Выдержав удивленный взгляд князя, друид про себя подумал: "Ты же сто раз прав! Все мы должны жить только твоими делами!"

Рюрик молча обдумал доводы жреца и, словно по наитию, тихо спросил:

- Ты разрешишь, я допрошу его при тебе? Бэрин обрадовался, но порыв сдержал: он выдержал долгую паузу, а затем сухо ответил:

- Этого-то я и ждал от тебя. Пошли! - сказал он. Жрец первым подошел к двери и несколько раз условными ударами постучал по ней. Загрохотал наружный засов, и дверь гридни верховного жреца отворилась. Рюрик покачал головой, но ничего не сказал и вступил в коридор вслед за друидом. В коридоре, у стены, что примыкала к двери гридни, словно изваяние, стоял слуга. Князь взглянул в его лицо и узнал в нем утреннего парасита.

- Ты идешь? - обернулся к нему Бэрин.

- Да, - хмуро подтвердил князь.

- Как ты себя чувствуешь? - спохватился жрец.

- После твоего отвара - лучше! - искренне ответил Рюрик, ускорил шаг и чуть не наткнулся на жреца.

- Осторожно, здесь поворот к той клети, где заперт Аскольд, предупредил его жрец.

Рюрик хмуро огляделся и понял, что в клети нет окон. Это заставило сжаться его сердце. "Но почему? - размышлял князь. - Ведь там черный волох, тот самый, который вчера так коварно нанес рану своей быстрой секирой, а сегодня тебе его уже жаль?"

Сделав поворот, Рюрик увидел дверь клети, освещенную неярким пламенем факела. Сторожевых возле клети не было.

Бэрин молча наблюдал за князем и, уловив его внимание, похвалил за осторожность и рассердился на подозрительность. "Ну, чем ты, князь, недоволен еще? Жив твой Аскольд, жив. Сейчас ты увидишь его и все поймешь сам... Поймешь сам! Поймешь сам, иначе и быть не может!.." - думал жрец, идя рядом с князем и чувствуя его растущее недовольство собой.

- Факел возьми с собой, - попросил жрец, когда они поравнялись с клетью, где друиды устраивали свои испытания. На двери клети Рюрик увидел вырезанную букву "И".

Загромыхала связка ключей. Жрец безошибочно нашел нужный ключ и с трудом вставил его в замочную скважину. Скрипнул замок и обнажил мощную дужку. Справившись с замком, Бэрин медленно отворил дверь в зловещую клеть, и в душе Рюрика в то же мгновение что-то произошло.

Чувство отвращения в душе князя нарастало по мере его продвижения по коридору друидова дома, а когда Рюрик увидел дверь клети и замок на ней, это чувство стало настолько ощутимым, что на лбу у него выступил холодный пот. Да, Аскольд - опасный сподвижник. Да, он крепко обидел князя. Но не так же надо обращаться с человеком, который дом свой оставил, спеша к ним на помощь. Картина, которую увидел Рюрик, потрясла его. Дверь клети с той стороны была забрана железной решеткой, за которой на расстоянии двух шагов находилась еще одна решетка, но уже в меньшую клетку. За ней-то и находился Аскольд, сидевший на охапке сухой травы.

Предводитель дружины волохов молча, исподлобья оглядел пришедших и, узнав Рюрика, казалось, удивился, но смолчал. Князь догадывался, в каком состоянии перед испытанием находятся жертвы жрецов, но вид безучастного к своей судьбе волоха сразил его.

Наступила тягостная тишина. Рюрик держал факел взмокшей рукой, а Бэрин переводил взгляд с одного военачальника на другого, ожидая, когда же кончится замешательство, вызванное излишней впечатлительностью князя рарогов.

- Аскольд, - наконец произнес севшим голосом Рюрик, - ты случайно ранил меня вчера в учебном бою, а это карается нашими законами как измена. - Рюрик медленно подбирал только кельтско-романские слова, зная, как трудно дается славянская речь новичкам.

Бэрин выпрямил спину. "Неплохо для начала", - похвалил он про себя рикса и быстро глянул на волоха, - что же тот ответит?

Аскольд молчал. Он с недоумением еще раз оглядел князя и слегка пожал плечами. "Я весь в твоей власти, - казалось, говорил его потухший взгляд. О чем же можно рядиться!"

- Ты правильно поступил, найдя на моем теле уязвимое место и показав всем, как можно легко справиться с беспечным воином, - между тем твердым голосом продолжал Рюрик. - Нельзя выходить на поле брани, не защитив своего тела. Мой отец учил меня ловкости, смелости, хитрости, но ты превзошел меня! - намеренно солгал Рюрик, и на эти его слова ответом было холодное молчание волоха. Дальше Рюрик уже сознательно говорил медленно и торжественно - ему нужно было окончательно убедиться в правоте верховного жреца: - Я пришел к друиду солнца с просьбой снять с тебя обвинение в измене и вернуть в дружину. Твои воины хорошо обучены, преданы тебе и отважны - это радует меня и вождя племени, - убежденно закончил Рюрик.

Бэрин уловил едва заметный всплеск радости в глазах волоха и хотел, чтобы тот хоть что-нибудь вымолвил в ответ князю, но тот продолжал упорно молчать.

"Если я вам нужен живой, то что я должен говорить?" - вопрошали его огромные черные глаза, а уста, словно скованные чьей-то невидимой волей, так и не раскрылись, и он не проронил ни единого звука.

- Что ты скажешь на это? - спросил, не выдержав, князь, вглядываясь в лицо черного волоха и боясь сознаться самому себе, что верховный жрец прав.

Аскольд спокойно выдержал горящий взгляд князя и повернул лицо в сторону Бэрина. "Ты-то знаешь, что такое жизнь! - Глаза его стали колючими. - Этот молод, самоуверен, неосторожен. А вот с тобой, старый лис, следует быть настороже. Что ж! Потерпи, князь paрогов! Потерпи и ты, верховный жрец. Сейчас сила на вашей стороне, и я должен молчать", - угрюмо думал волох и сознательно промолчал еще несколько тяжелых мгновений.

"Да, Бэрин разгадал его! - понял Рюрик. - Он зол на меня, потому что я наследник княжеской власти, вождь в дружине, а он - безродный, хоть и сильный воин..."

- Аскольд, ты не должен быть таким тщеславным, - вырвалось у Рюрика, и волох вскочил. - Ты отважный предводитель, - не удивившись, что попал в цель, спокойно продолжил князь и, не дав ему возразить, добавил; - Все князьями не рождаются, и в том я не виноват, но даю тебе клятву: как только почую, что не в силах держать дружину, тут же распущу ее и уйду в глухой лес умирать!

Аскольд сжал побелевшими от огромного напряжения пальцами прутья решетки, но ничего не ответил и на этот раз.

- О, всемилостивый и всемогущий друид солнца! - торжественно воскликнул князь, обращаясь к Бэрину, намеренно не замечая бури, бушевавшей в душе волоха. - Клянусь, этот храбрый и сильный предводитель войска волохов никогда не совершит измены и покажет великий пример мужества в борьбе против свирепых германцев, - громко изрек Рюрик, низко склонив голову перед жрецом и стойко выдержав минуту просительного поклона.

Бэрин, сдерживая гнев и недоумение, вынужден был ответить:

- К утренней трапезе предводитель волохов будет отпущен в твой дом, князь, под твое покровительство!

Рюрик удивился последнему условию жреца, но не подал вида. Он еще раз поклонился жрецу и, вставив факел в железное дружко, быстро пошел по коридору вон из мрачного дома главного друида племени. Проходя через двор, он снова ощутил ту смутную тревогу, которая им владела в гридне жреца. "Что-то еще... Что-то еще Бэрин должен был мне поведать", - вспомнил вдруг князь и задумался, не замечая ни яркого теплого солнца, ни голубого неба, ни буйной зелени летней листны, щедро украшавшей двор верховного жреца. Рюрик в нерешительности остановился, повернул было к крыльцу, но, увидев на его ступенях слугу, круто развернулся и зло дернул калитку на себя.

В ИУДЕЙСКОЙ ДЕРЕВНЕ

Трудно было князю выбрать свободное время накануне предстоящей битвы, но он все же нашел его, чтобы исполнить свое горячее желание вникнуть в то, как и чем живут евреи в его селении. Да, предлог был, и еще какой! На носу битва с германцами, а у Геторикса не всем воинам хватает оружия. Надо проверить, не припрятано ли оно этими удачливыми и услужливыми торговыми людьми в потайных местах. Да и вообще, крепки ли те изделия, которые евреи недавно привезли от арабов? Почему так мало в дружине металлических шлемов, щитов, секир и мечей для знатных дружинников? Почему? Да и неплохо бы уговорить достопочтенного Абрама попросить у еврейской общины великого Волина денег для покупки у ютов оружия.

Рюрик, разгоряченный, шел размашистым, крупным шагом и громко убеждал Дагара, своего первого меченосца, помочь ему, князю, в столь щекотливом деле. Дагар, искоса наблюдая за князем, про себя отметил, что не помнит Рюрика таким возбужденным. "И чего это рикс так разошелся, - терзался он догадками. - Чем не угодили ему евреи? Еще совсем недавно Рюрик удивлялся их трудолюбию и сметливости. Считал их мудрыми, а тут... прямо пар от него валит, как не терпится, бедному, расправиться с кем-нибудь из них..."

- Ну куда ты так бежишь, князь? - не выдержав, наконец спросил его Дагар и резко добавил: - Ты что, и среди наших евреев нашел врагов?

Рюрик остановился как вкопанный. Ох уж эта проницательность могучего меченосца! "Я-то думал, что ты только отличный воин, Дагар, а ты, оказывается, ясновидящий..." - угрюмо подумал князь, но раскрываться меченосцу не стал. Он натянуто улыбнулся, поскреб взмокшей рукой по небритой щеке и с показной бодростью ответил:

- Нет, что ты! Святовит хранит нас от такой напасти! Я просто знаю, как они бережливы, и надо их потрясти немножко, только и всего!

- Только и всего? - недоверчиво пробурчал Дагар и вдруг взял князя за руку. - Не лги, Рюрик, - тихо, но требовательно попросил он и, глядя в раскрасневшееся лицо своего молодого предводителя, посетовал: - Не хочешь быть откровенным со мной? Не надо...

Рюрик смутился: все сложно было у него с Дагаром.

Добрый сердцем и чистый душой, Дагар был старше Рюрика почти на двадцать лет, и князь глубоко уважал его, а еще - ревновал... Рюрик частенько ловил долгие горячие взгляды своего меченосца, обращенные к Руцине, и хотя он был уверен, что Руцина любит его и только его, ревность мучила князя. А еще он завидовал силе меченосца и поклонялся ей. И это естественно, ибо сила всегда вызывает такое чувство.

- Я... Я не могу быть с тобой откровенным, Дагар, - сознался князь, ответив меченосцу крепким пожатием. - Я должен убедиться во всем сначала сам, а уж потом и твою душу смущать,

- Смущать?! - удивился знаменитый меченосец.

- Да! - хмуро ответил Рюрик и потянул своего дружинника вперед. Пошли! Потом, Дагар, я тебе все поведаю, но сейчас у меня одна забота оружие для дружины Геторикса.

Два коротких предложения на арамейском языке:

"Услышь, Израиль! Господь наш - господь один!" - были вырезаны на воротах еврейской улицы, которая начиналась с приземистого, но длинного дома старейшины иудеев Абрама. Ни Рюрик, ни Дагар не обратили внимание на символическую надпись, которой жители этой улицы предупреждали пришельцев о своей связи с небесным всесильным Богом. Растворив калитку для неконных гостей, они сразу же услышали звонкий мальчишеский голос:

- Князь рарогов и его главный меченосец пожаловали к нам! Сюда! Все сюда! - Босоногий, черноглазый, кудрявый мальчуган трижды оповестил улицу о появлении знатных людей Рарожского побережья и сбил с толку Рюрика: князь хотел внезапно войти в дом Абрама. Он наверняка увидел бы там что-нибудь... любопытное! Его опередили! Улица быстро заполнялась евреями разных возрастов, которые шумной и пестрой толпой стекались к неожиданным гостям. Дагар взглянул на озадаченное лицо князя и подумал: "Ну и что ты будешь дальше делать, князь?"

- Что случилось, Рюрик? - услышали вдруг военачальники тихий, искренне обеспокоенный голос. Рюрик вздрогнул, глазами отыскал в толпе того, кто задал ему этот вопрос, и громко ответил:

- Случилось, Абрам! И вот что! Пятидесятилетний глава иудейской общины, жившей на земле рарожского племени, спокойно смотрел в глаза молодого князя и ждал объяснения столь необычного визита.

- В моем войске теперь много воинов! - сурово, но явно волнуясь, начал объяснять причину своего вторжения Рюрик: ему не нравилась открытость и порывистая доброта евреев, которых он видел вокруг себя. Ему не нравилась и такая приторно доброжелательная и, как ему показалось, заранее обдуманная заинтересованность, выказанная иудейским купцом. Рюрик почувствовал, что беспомощно краснеет, заволновался еще больше, и вся его злость, заставлявшая забрасывать Дагара множеством колких вопросов, понемногу стала куда-то уходить...

- Я знаю, мой князь! - почувствовав смущение Рюрика, Абрам ответил ему с еще более открытой улыбкой. - У нас есть немного оружия...

- Есть, а молчал! - грозно прервал его Рюрик. - Как же ты смог скрыть это от меня?! - Князь почувствовал облегчение оттого, что гнев его обоснован: иудеи действительно хитры и коварны. Толпа зашевелилась, загудела. Послышались возмущенные восклицания, взгляды всех были обращены к Абраму, но того, казалось, нисколько не напугал ни княжеский гнев, ни возмущение толпы. Он спокойно взирал на юного, необузданного предводителя рарогов и ждал, когда улягутся страсти.

- Но оружие еще горячее, Рюрик! - произнес наконец Абрам и, показав рукой в сторону своего дома, громко добавил: - Приглашаю, князь, к себе. Ты все увидишь своими глазами! И тебя, Дагар! Прошу! - Иудейский старейшина слегка поклонился им и первым стал продвигаться сквозь толпу, которая мгновенно затихла. Люди как завороженные шли за ними следом до тех пор, пока хозяин и его гости не переступили порог дома.

Абрам, не останавливаясь, провел Рюрика и Дагара сквозь жилое помещение, вывел их на просторный двор к новой добротной кузне. Здесь все дышало жаром. На земле перед ней гости увидели более двух десятков секир и мечей.

- С чего это вдруг твой сын, Хайм, решил заняться сварожичьим делом? растерянно спросил Рюрик, стараясь не смотреть в глаза иудейскому старейшине.

Абрам тяжело вздохнул, немного помолчал, а затем тихо спросил:

- Скажи, князь, если мы иудеи, то нам и в глаза не надо смотреть?

Рюрик вспыхнул, развернулся всем телом к Абраму и, не дрогнув, выдержал взгляд старейшины:

- Почему кузня построена без нашего дозволения?

- Мой сын, князь, оказался очень плохим мореходом, - чувствовалось, что признание это далось Абраму трудно. - Мы долго думали, чем ему заняться, и решили, что ему под силу кузнечное дело. Вот он и взял себе в покровители вашего бога Сварога.

- Но почему без нашего ведома? - упорствовал недоверчиво Рюрик, но Абрам позволил себе перебить князя:

- Ты решил, что мы предадим тебя, Рюрик?

- Да! - последовал мгновенно ответ.

- Ты глубоко заблуждаешься. - Абрам приложил правую руку к сердцу. - Мы сначала решили себя испытать, способны ли изготовить оружие. Ежели получится, то преподнесем все до последнего клинка в подарок тебе и твоим славным гриденям. Хайм! - крикнул вдруг Абрам. - Иди сюда и покажи князю, как ты работаешь.

Хайм вышел из-за перегородки кузни по пояс голый, потный, грязный и, слегка поклонившись, спокойно сказал:

- Ты прости, князь, что мы решили стать лучше твоих сварожичей. Мои родичи с Понта давно славились кузнечным мастерством, ну и раз я не могу быть ни мореходом, ни купцом... Что же мне, такому детине, оставалось делать? - И он красноречиво обрисовал свою огромную фигуру руками.

- Хватит об этом! - досадливо прервал его князь и, бегло осмотрев оружие, хмуро заметил: - Этого все равно мало.

- Я знаю, что этого мало. - Абрам отстранил сына и, указывая князю па секиры и мечи, продолжил: - Железа мало. Да и та дорога, по которой его доставляли раньше, теперь плохо охраняется...

Дагар во время их разговора внимательно рассматривал оружие, еще горячее, и старался не смотреть на возбужденного князя.

- Ведаю, - хмуро прервал Абрама князь и сухо спросил: - Когда оружие будет у моих воинов?

- Только завтра к утру, - ответил Хайм, выступая вперед из-за спины отца. Раздраженность князя была ему непонятна, а потому смотрел он не на Рюрика, а на его меченосца.

Дагар понял, что иудейский старейшина и его сын г:равы, и согласно кивнул Хайму головой, искоса посмотрев на сконфуженного Рюрика.

- Да, раньше оно готово не будет! - хмуро подтвердил князь и, не глядя на отца с сыном, стремительно вышел из кузни.

Дагар и Абрам последовали за ним, не зная, что еще взбредет в голову их неуемному риксу. Они были готовы к любой неожиданности.

- А там... кто живет? - сдержанно, но явно заинтересованно спросил Рюрик Абрама, когда тот с Дагаром догнали его во дворе. Князь указал на небольшой глинобитный домик, утопающий в зелени ракитника и стоящий рядом с домом иудейского старейшины.

- Мой отец, - ответил Абрам и понял, что должен в эту минуту почувствовать Рюрик: "Да, я знаю, твой отец жив...", и Абрам, набравшись мужества, продолжил: - Я знаю, князь, твой отец погиб от руки злого Лотария. А мой отец жив только потому, что еще твой дед высоко ценил его мореходное искусство и не разрешал участвовать в битвах. Я в чем-нибудь провинился перед тобой, мой князь? - живо спросил Абрам, зная, что мог поставить ему в вину Рюрик.

Князь вспыхнул. Замолчал, заметив мрачный огонек, загоревшийся в черных глазах достопочтенного иудея.

Побагровевшая шея Абрама говорила о той буре, которую невольно вызвал своим вопросом князь в его душе.

"Да, тебя ни в чем нельзя обвинить! - хотел крикнуть Рюрик, но сдержался. - И все равно я не могу простить тебе того, что ты и твой отец еще живы, а мой..." На его глазах появились слезы, он резко отвернулся от Дагара и иудейского старейшины и прямо через огород направился к дому отца Абрама.

- Если ты хочешь, то я нынче же вместе с сыном войду в твое войско! крикнул, не выдержав, Абрам, понявший боль князя.

Он вынужден был бежать за риксом, но делал это осторожно, так, чтобы не повредить грядки с овощами, па которых остались следы от быстрых и неразборчивых шагов князя.

- Если я хочу... - передразнил вдруг князь иудея. - Я хочу послушать... молитвы твоего отца, - желчно ответил, не оборачиваясь на купца, Рюрик, и Дагар понял наконец все. "Ну разве достойно князя так вести себя, Рюрик?" хотел было остановить его меченосец, но опоздал.

Рикс уже открывал деревянную скрипучую дверь, на которой был вырезан треугольник со странным глазом в центре. Глаз смотрел на входящего строго и предупреждающе. Рюрик усмехнулся, вспомнив, как объяснили значение этого символа миссионеры: символ совершенства духа, божеское начало. "Итак, осторожно, здесь живет божеское начало, - иронично подумал молодой князь, но тут же остановил себя: у каждого народа свой бог, и задевать его нельзя!" (То был извечный завет предков, и нарушать его не смел никто из словен.) "Не нарушу и я", - растерянно подумал князь, и вдруг бег его мыслей был остановлен низким, чуть глуховатым старческим голосом:

- Ты хочешь знать, что такое смятение души, Давид? Не верти головой, когда ждешь ответа. Смятение души - это первоначало премудрости. Как золотые слезы пробиваются на мрачном ковре, так и смятение должно пробиться сквозь нашу чувственность и возродить наши падшие духовные силы. - Голос старца звучал спокойно и убежденно. Рюрик вспыхнул и заглянул в комнату. На ковре перед отцом Абрама сидели юноши, едва достигшие пятнадцатилетнего возраста. Они терпеливо внимали старику, но скуку на лицах своих скрыть не могли. Они не понимали, что это за мрачный ковер, на котором выступают золотые слезы, и почему должны возродиться падшие духовные силы.

Вот что такое чувственность, они уже познали и потому тяжело завздыхали и закивали головами в ответ на слова отца Абрама.

Непоседливый Давид вновь обратился с вопросом к учителю, и вопрос его отозвался в душе Рюрика странным звоном:

- А кто такой Адонирам, учитель?

- Добрый и важный вопрос, егозенок, ты задал! Так слушайте, юноши, все! Адонирам - это существо! - И юноши ахнули, не поверив, но старик продолжил: - Да, да, существо! И существо, вечно сокрытое в человеке и вечно пребывающее в нем!

Давид всплеснул руками и, округлив блестящие черные глаза, прошептал:

- Учитель, а я... чувствую его иногда!

- И прекрасно, внук мой! - живо отозвался старик. - И я почувствовал его в себе примерно в твои же годы,- спокойно и без иронии проговорил он и оглядел ласковым взглядом призадумавшихся юношей.

- А... как распознать его в себе, учитель? - обеспокоенно спросил другой юноша, сидевший поодаль от Давида и жадно внимавший каждому слову старого морехода и торговца.

- Очень просто! - охотно ответил старик. - Надо только слушать и слышать... свою душу! - чуть помедлив, посоветовал он.

- А как это? - удивился юноша.

- А так, - пояснил старик. - Вот захотелось тебе сблудить... Прежде чем совершить недостойное отцов твоих и дедов дело, посмотри на свои руки и послушай свое сердце.

Юноши тут же поглядели на свои руки, и каждый, не улыбаясь, приложил правую руку к сердцу.

- Да, да, вот так, - похвалил мастер юношей и продолжал: - Если сердце громко стучит и волнуется, а руки взмокли, значит, твой Адонирам запрещает тебе совершить задуманное, - лукаво, но вместе с тем с убедительной серьезностью проговорил старик, тряхнув седовласой головой.

Дагар улыбнулся, прослушав речь отца Абрама. А Рюрик глубоко задумался. Поучения старого иудея так похожи на советы, которые давал ему отец, но чем-то они и разнятся. Чем? Вот и верховный жрец близок в своих размышлениях к мудрости отца Абрама, хотя у него свои боги и свои страхи. Может быть, он и был прав, когда звал князя хотя бы изредка приходить и слушать жрецов...

Абрам не мешал ни Дагару, ни Рюрику и не проявлял беспокойства. Он, казалось, впитывал в себя мудрые поучения отца, так необходимые для юношей, и начинал понимать причины грозовых всплесков в душе молодого князя.

Однако он понял не все, а лишь то, что лежало на поверхности. В глубь ее Абраму было пока не дано заглянуть.

Все трое стояли в сенях, у раскрытой двери, оперевшись на глинобитную стену, и задумчиво слушали старого иудея.

А тот, вспомнив что-то очень важное, вновь привлек внимание юношей и продолжил:

- Существо Адонирам присутствует в людях в виде особого голоса. Этот голос одобряет только дела и намерения благие, богоугодные... Вот как, например, борьба с врагами, - пояснил иудей и быстро добавил: - Но голос уязвляет нас, если мы думаем о тщетном и преходящем...

Рюрик вздрогнул, повел головой в сторону Абрама и чуть было не крикнул: "Что же это я тщетного и преходящего надумал?", но спохватился и только переступил с ноги на ногу.

- И этот голос всегда звучит в нас? - снова спросил обеспокоенный Давид.

- Нет, - твердо ответил старый нудей и пояснил: - Этот голос иногда умолкает в нас под ударами трех злодеев.

- Злодеев?! - хором выдохнули юноши и в страхе уставились на учителя.

Тот подождал, пока успокоятся его слушатели, и торжественно объявил:

- Этот голос умолкает в нас под воздействием гордости, корыстолюбия и... сластолюбия!

- А-а-а! - разочарованно протянули слушатели: им чудились невероятные злодеи в виде германских воинов, а тут...

Юноши вдруг разом затихли: они услышали тяжелые, быстрые шаги и резкий удар закрывшейся двери...

Растревоженный услышанным Рюрик шел стремительно. "Гордость возвели во грех! - негодовал он, поняв наконец, почему иудеи уживаются с другими народами. - Они искореняют ее уже в душах своих детей! А наши рарожские, венетские, словенские парни... Попробуй скажи им, что германцы сильнее их! Да они животов своих не пожалеют, чтобы добиться победы над врагом! Да если бы не наша гордость, разве держались бы мы столько лет в борьбе с проклятыми германцами?!"

Дагар едва поспевал за князем. Он тоже находился под впечатлением поучений старого иудейского купца и старался осмыслить суть их. "Много мудрости ведает это племя, - изумленно думал знатный меченосец. - Видно, не зря Руцина вняла их вере... Она гораздо суровее и живучее нашей... А Рюрик?.. Похоже, что наш юный князь не принял душой того, что давалось ему само собой... Не может... Слишком молод?! И, наверное, бесполезно ему сейчас доказывать мудрость Христову.

Слишком уж сильна в князе гордыня..."

Головой Дагар понимал, что надо догнать строптивого рикса, обнять его за плечи и согреть ему душу теплым, добрым словом. Но князь бежал так быстро, что меченосец стал отставать от него. "Как ему не хватает отца конунга Белы! - с горьким сожалением подумал Дагар, вспомнив своего друга.Наверное, Бела невольно в Рюрике что-то разрушил... Ведь князь вырос среди нас, дружинников, совсем не зная женской мудрости... Ему надо бы почаще видеть Руцину!" Дагар покраснел: даже имя жены князя вызывало в нем трепет. Она же и не смотрела в его сторону, как бы он ни изощрялся, выискивая всяческие поводы, чтобы подойти к ней, просто постоять рядом, поговорить... Но всякий раз эти попытки были безуспешными, и Дагару становилось жаль самого себя. Он на мгновенье закрыл глаза и представил Руцину: порывистую, стройную, увлеченную только Рюриком. Да, в ее сердце нет места никому, кроме вот этого разбушевавшегося ратоборца, мысли которого заняты предстоящей битвой с германцами и яростным сопротивлением уже неизбежному - мудрости Христовой, которой вняли и которую приняли многие народы.

СВЯЩЕННЫЙ РИТУАЛ

Старый Верцин ходил от одной кади к другой и проверял крепость раствора, которым воины будут красить свои волосы. За ним неотступно следовал друид воды Вальдс, одетый, как и все жрецы в особо ответственные моменты, в обрядовую одежду: длиннополую голубую сустугу, сшитую из домотканого полотна, под которой не видны были простые голубые порты. Волосы Вальдса гладкими прядями спускались до пояса, отливая яркой синевой. Ноги обуты в легкие кожаные сандалии.

- Хороша ли нынче краска? - спросил хитрый Вальдс у Верцина, хотя ответ ему был уже известен.

"Да ежели тебя не похвалить, ты есть не будешь весь день", - усмехнулся про себя вождь и, ласково улыбаясь, как маленькому ребенку, проговорил:

- Мудрость твоя, Вальдс, все чаще поражает меня. Ты так глубоко постиг все тайны сбора красящих трав, что я постоянно восторгаюсь тобой!

Друид, польщенный и довольный, слегка склонил голову перед вождем.

- Удивительно хороша нынче краска! Во всех кадях раствор одинаково стоек и ровен, - продолжал Верцин и вдруг небрежно изрек: - А что тебя еще волнует? Спрашивай, не то скоро воины придут и тогда не до бесед будет.

Вальдс посмотрел на небо: солнце двигалось к закату. Действительно, скоро начнется обряд крашения волос, и время терять было нельзя.

- Что сделалось с друидом солнца, Верцин? Как он мог отдать Аскольда Рюрику без испытания? Он же пошел против нас, жрецов. - Вальдс обеспокоенно посмотрел вождю в глаза.

- И что же, вы решили наказать его за это? - холодно спросил вождь, не отводя взгляда от блуждающего взора друида воды, и сердито сказал: - Вот что, передай параситам и всем жрецам, что, ежели хоть один волос упадет с головы главного друида племени, я превращу вашу улицу в пепелище. Или вы готовы и меня убить?

Вальдс отвел глаза, боясь, что вождь почувствует ту злобу, которая затаилась в его душе. Верцин уловил это движение, все понял и решил, что нужно припугнуть жреца.

- Ты, наверно, спрашиваешь себя, уж не сходит ли с ума старый Верцин. Нет, не схожу! И пока хватает сил управлять народом своего племени! А у вас, друидов, почему иссякают силы? - яростно прохрипел вождь и тут же властно изрек: - Не мне, вождю, учить вас, жрецов, просить помощи и сил у наших богов. Или мне позаботиться об этом и призвать новых жрецов?- Он приблизился к Вальдсу и зловеще прошептал: - Не вводите в гнев ни меня, ни дружину! Угроз своих я дважды не повторяю!

Верцин отвернулся от Вальдса. К обрядовой поляне уже подходили воины с обнаженными до пояса телами и распущенными длинными волосами.

Над поляной сгустились летние сумерки, когда начался обряд крашения волос воинов перед битвой. Воины поочередно с низким поклоном подходили для благословения сначала к вождю племени, затем к друиду воды, а потом выстраивались в очередь перед одной из огромных кадей, заполненных густой синей краской.

Параситы друида воды по двое стояли возле каждой кади. Они большими черпаками доставали оттуда краску, потом важной поступью приближались к воинам и медленно выливали священную синюю краску на их длинные волосы. С мокрыми волосами воины отходили в южный угол поляны, где становились лицом к взошедшей луне и, вращаясь вокруг себя через правое плечо, массировали пальцами кожу головы, сушили волосы. Серебряный свет луны делал их лица неузнаваемыми, загадочными, почти вдохновенными. Обращаясь к ночному светилу, они тихо бормотали. Это были простые просьбы простых людей - о семье, предстоящем бое с германцами, об урожае. Завтра священный конь Свято-вита должен предсказать исход битвы с германцами. В это верили все - и славяне, и те, кто был принят племенем рарогов. Каждый раз взрослые и дети с особым трепетом ожидали, что скажут боги. Но это будет завтра, а сегодня...

Ни вождь, ни друид воды, ни его параситы не покинули священной поляны до тех пор, пока последний воин не просушил свои волосы и не прошептал луне свои заветные мольбы, прося у неба сил для грядущего боя. Сумерки сгустились, и наступила ночь. Поляну освещали лишь небольшой ритуальный костер да ясноокая луна. И тут параситы заметили двух мужчин, одетых в темные одежды. На головах у них были маленькие круглые шапочки. Они были, как братья, очень похожи друг на друга: смуглолицы, темноволосы, черноглазы, горбоносы. Бороды ни у того, ни у другого не было. И только губы у одного полные, красиво очерченные, а у другого, напротив, - плотно сжаты в тонкую линию.

- Кто вы, чужестранцы? - уважительно обратился к ним друид воды. Параситы, обступив их плотной стеной, жадно рассматривали, ожидая ответа.

Тот, с чувственным ртом, ответил на чистом словенском языке, и голос его был звучным, но мягким:

- Мы пришли из других мест. Мы были у ирландцев, жили у данов и ютов, а теперь вот прибыли к вам. Мы служители бога Христа. Ваш вождь Верцин разрешил нам побывать на ваших обрядах и побеседовать с дружинниками князя Рюрика и с вами...

- Верцин?! - переспросил Вальдс, оглядываясь по сторонам и ища вождя.

- Он ушел в свой дом, - ответил один из параситов, наблюдавший за своим друидом.

- Но... - неуверенно протянул Вальдс, - о чем же вы хотите побеседовать с нами? Ведь мы не исповедуем веру Христа и не понимаем его учения. Правда, и у нас есть верховный бог - бог Святовит! Но мы признаем и других богов, и все они могучие боги, - убежденно изрек жрец воды и возвел руки сначала к небу, а затем показал на лес, на море и на землю.

- Мы уважаем ваших богов, но прийти к истине можно только через знание. Мы хотели бы побеседовать с вами.

- Нет, чужестранец, - твердо ответил Вальдс. И чтобы подтвердить справедливость слов своих, он оглядел параситов и спросил их: - Может быть, кто-то из вас хочет послушать беседы пришельцев?

- Нет-нет, друид воды, нет! Святовит покарает нас за это! - дружным хором ответили параситы и отступили на шаг от миссионеров.

- Ну, другого ответа от вас мы нынче и не ждали, - улыбаясь, ответил первый чужак и спокойно добавил: - Но мы терпеливы, как Нов, и навестим вас после битвы с германцами, а пока доброй вам ночи, славные слуги Святовита! Да прославится в веках ваш праведный труд! Да пошлет Христос победу вашему народу над германцами! Славу Христу! - Он мягким, кошачьим движением поднял руку, перекрестился, а затем перекрестил друида Вальдса вместе с параситами и, увлекая за собой молчаливого спутника, быстро скрылся в ночной мгле...

Утром следующего дня разодетые в праздничные пурпурные одежды мужчины племени рарогов собрались возле невысокой каменной кумирни, воздвигнутой на священной поляне в честь Святовита. Сюда с незапамятных времен, когда смелые соколы высоко и свободно парили над Рарожской бухтой, жрецы выводили на испытание священного коня.

Едва солнце коснулось стен кумирни, распахнулись ее врата, и на пороге святилища появился верховный жрец венетов-рарогов в сопровождении трех параситов. На них были алые одежды с изображением четырехглавого всевидящего бога на груди у каждого. Толпа рарогов восторженно ахнула и трепетно отступила.

Бэрин, величественно шагая, выступил вперед и, обращаясь к небу, лесу, воде, земле и соплеменникам, торжественно произнес:

- Не яритесь, боги, на своего слугу за то, что он не принес вам жертвы при сегодняшнем солнце!

Толпа загудела, замахала в ужасе руками на верховного жреца и закричала:

- Жертвы есть! Есть! Пусть их примет бог Святовит!

- Бэрин! Это жертвы - должные богам! Рюрик! Рюрик! - выкрикивала толпа, расступаясь перед князем.

Рюрик, державший на привязи крепкого молодого быка с завязанными глазами, взволнованно обратился к главному жрецу:

- Прежде чем солнце встанет над вершинами леса, прими, служитель Святовита, жертву князя рарогов за победу позади, за победу впереди. Да передай Святовиту низкий поклон и сердечную просьбу испытать своего священного коня, чтобы узнать исход битвы с германцами.

Бэрин поднял правую руку вверх и взмахнул ею. Из-за его спины вышел парасит и принял из рук князя веревку. Бык сделал несколько шагов и развернулся мордой к толпе, блеснув на солнце лоснящейся шерстью.

Народ одобрительно загудел.

- Что отдал ты за этого красавца? - задал князю ритуальный вопрос Бэрин.

- Бурого коня с дорогой уздою! - громко ответил

Рюрик, и толпа опять одобрительно загудела, а князю передали белого петуха. Верховный жрец задал следующий вопрос:

- Какую просьбу еще передать Святовиту?

Рюрик выждал тишину и торжественно сказал:

- Пусть Святовит примет эту жертву в честь волохов, пришедших на помощь племени рарогов! Они храбры и умелы. - С этими словами князь вручил белого петуха другому параситу верховного жреца.

Аскольд и Дир перехватили взгляд Бэрина и немного погодя вывели в центр священной поляны бурую телку.

Толпа вновь ахнула и разноголосо загудела.

Бэрин взмахнул правой рукой, и телка была отведена к порогу святилища.

- Прими низкий поклон от волохов, что пришли на землю твоего племени для правого дела, - громко произнес Аскольд и, спрятав колючий взгляд от ласкового взора главного жреца, склонил перед ним голову.

- Я передам ваши жертвы великому Святовиту, - заверил всех Бэрин и торжественно пожелал: - Да снизойдет доброта Святовита до ваших просьб!

Он поднял обе руки вверх, и три его парасита встали с приготовленными жертвами в маленький кружок. Мужчины племени, взявшись за руки, трижды обошли их с низкими поклонами, а воины, вскинув руки с мечами вверх, все это время дружно выкрикивали:

- Слава богу Святовиту! Слава воле Святовита! Когда ритуальное шествие завершилось, Бэрин дал команду, и к распахнутым воротам храма устремились сначала друиды и параситы, а за ними и все присутствующие на поляне, не исключая волохов.

Аскольд и Дир, дождавшись своей очереди, с любопытством переступили порог святилища рарогов и задержали свой шаг, как и все, кто впервые входил сюда. Первое, что поражало взоры посетителей, - это огромное изваяние Святовита. На четырех шеях изваяния покоились четыре головы, обращенные во все стороны земли рарогов. Тело же бога - огромная каменная глыба - имело всего две руки.

- А-а... он и впрямь всевидящий, - прошептал Дир. Аскольд ничего не ответил. Внимательно вглядываясь в лица Святовита, он отметил их суровость и одновременно выражение покоя, но ни словом не перемолвился об этом с Диром.

В правой руке Святовит держал рог, отделанный золотом. В нем всегда находился хмельной напиток, утоляющий жажду и веселящий сердце бога. Подле изваяния Святовита Аскольд и Дир увидели седло, узду и огромный меч. Рукоять и ножны меча были украшены серебром и поражали своей затейливой, искусной чеканкой.

- Как и у нашего Перуна, - прошептал Дир, - седло, узда и меч необходимы Святовиту как богу-воину и лихому наезднику! - догадался он, облегченно вздохнув, и улыбнулся чужому богу.

Аскольд молча кивнул головой Диру, и взгляд его, брошенный на Святовита, казалось, чуточку подобрел.

Толпа обошла вокруг изваяния Святовита, возложила к его доспехам нехитрые жертвы и, славя бога, снова вышла на обрядовую поляну, где должна была состояться самая сокровенная часть церемонии.

Аскольд и Дир оставили храм в тот момент, когда параситы главного жреца втыкали в землю последнюю, третью, пару копий и приступали к завершающему этапу: поперек каждой пары копий помещали третье копье в виде перекладины. Бэрин торжественно вышел из помещения, примыкающего к кумирне, выводя под уздцы прекрасного белого как снег коня с длинной ухоженной волнистой гривой и хвостом, которые никто и никогда не осмеливался стричь. Сотни глаз устремились на Бэрина. В эту минуту все живое, казалось, не дышало и не двигалось. Все напряженно ждали начала испытания. Рюрик как завороженный смотрел на верховного жреца.

- Открой волю Святовита! - торжественно обратился Бэрин к коню. - Укажи исход предстоящей битвы с проклятыми германцами.

Конь тряхнул шелковой гривой и зашагал вслед за верховным жрецом к испытательным копьям.

- Ступай! - повелел ласково, одобрительно жрец, и конь, обнюхав перекладину, приподнял... правую ногу.

Наступила мертвая тишина. Конь подзадержал правую ногу в воздухе, а затем решительно перенес ее через перекладину.

Облегченный вздох прокатился по толпе, но никто но шелохнулся до тех пор, пока конь не переступил через все три перекладины. И каждый раз он шагал с правой ноги.

- Ура! - завопил взбудораженно Олег и бросился к Рюрику, как только конь отошел от перекладин. - Победа за нами! - Рюрик подхватил Олега и закружил его по поляне.

И все вокруг закричали "ура", закружились в радостном возбуждении от благого предзнаменования.

А на другом конце поляны появились две всадницы. Они пристально вглядывались в ликующую толпу.

- Ты все поняла? - спросила первая всадница, досадливо тряхнув рыжеволосой головой, отчего височные резные кольца, прикрепленные к головной повязке, издали серебряный звон.

- Да! - ответила вторая. - Он опять уйдет в поход.

Мало ему наших наложниц - еще приведут новых женщин. - Ее молоденькое смуглое лицо покрылось румянцем.

Первая всадница натянула поводья и хмуро молвила:

- Они уже поют свои разгульные песни, чуя запах крови. Поехали, вторая жена! - решительно повелела она, не обернувшись к сопернице.

- Поехали, первая жена князя рарогов! - угрюмо отозвалась Хетта, и обе всадницы, мелькнув яркими одеждами, стремглав покинули священную поляну.

БОЙ С ГЕРМАНЦАМИ

В первую же ночь третьего полнолуния после летнего солнцеворота Рюрик провел последний военный совет перед решающим боем.

В большой шатровой палатке, сидя на медвежьих шкурах, тысячники и знатные дружинники внимали своему князю.

- Самые выгодные позиции займут лучники и меченосцы. - Рюрик кивнул головой в сторону Дагара и Юббе. - Самые уязвимые позиции займут подвижные и стойкие секироносцы. Командовать ими будет Аскольд, - объявил Рюрик, мельком взглянув на предводителя секироносцев. Все посмотрели в сторону черного волоха. По лицу того скользнула довольная улыбка. - Геторикс, - властно продолжил Рюрик, - просит учесть его возраст и присоединить к Аскольду. Это тот предводитель, под началом которого Геторикс проявит свои лучшие качества, - решительно заявил Рюрик, перехватив недоуменные взгляды присутствующих, но слова никому не предоставил.

- Дир будет рядом с Олегом. Опыт старшего остудит пыл младшего, объявил далее Рюрик и посмотрел сначала на Дира, а затем на своего брата. Олег вспыхнул, но возражать не стал. Знал, что князь нынче таков, что ему нельзя прекословить. Надо только слушать и запоминать все, что будет сказано.

- Сигур и Триар! - обратился Рюрик к старшим своим родственникам. Вам, как и прежде, поручаю самое тяжелое - боевые машины и метание дротиков, - продолжил Рюрик.

На лицах его двоюродных братьев не дрогнул ни один мускул. Оба они пребывали в зрелом возрасте, оба понимали и ценили в Рюрике умение расставлять людей и боевую технику во время боя.

- Руаль, твоя колонна свеев будет первой. Ты начнешь с малого разбега и, только подойдя вплотную к врагу, нанесешь ему сокрушительный удар. Далее покажут ловкость метатели дротиков под руководством Трпара. Машины уже стоят на местах, ремни готовы. - Рюрик почувствовал, что увлекся: все эти детали его дружинники и военачальники знали давно, но ему хотелось поразить волохов. Взглянув на Лскольда и Дира, он убедился, что цель достигнута, и решил закончить совет. - Нужно использовать боевые крики. Аскольд показал нам, как угнетающе они действуют на противника. - Князь глянул на волоха. Тот вздрогнул и метнул взгляд на Рюрика: "Издевается?" - но князь спокойно продолжил: - Только боевые крики должны раздаваться вовремя: когда воины устанут или растеряются. И напомните своим бойцам: германцы свирепы, дики и неутомимы только в начале боя. Их удали едва ли хватает на треть боевого дня. - Князь выдержал паузу. - Теперь о силах германцев. Разведчики доносят о постоянных раздорах между ними. Нам предстоит биться против объединенных сил Лотария и Людовика Баварского, ежели к этому времени они не побьют друг друга.

Советники засмеялись, а Рюрик, выждав тишину, продолжал:

- Братья ненавидят друг друга лютой ненавистью - вы все знаете об этом. Но после того, как моравский князь Моймир отделился от них, Лотарий и Людовик помирились. А в результате четыре года назад Людовик Баварский сместил Моймира и отдал моравов под власть своего племянника Ростислава. Ныне бушует Моравия, не дает покоя новому правителю. Людовик рассвирепел и совершил несколько разрушительных походов не только к моравам, но и в соседнюю Богемию. Моравы, чехи и сербы не поддаются германцам, поэтому Людовик уговорил Лотария обнажить свои мечи против нас.

Рюрик сжал кулаки и, унимая поднявшуюся злость, тихо, но четко добавил:

- Мы не уступим германцам, чего бы нам это ни стоило!

Присутствующие встали все как один и поклялись:

- Не уступим германцам!

Рюрик, ни на кого не глядя, быстро вышел из палатки.

* * *

Утром следующего дня после военного совета Рюрик был разбужен слугой.

- Почему так рано? - досадливо морща лоб, спросил князь. Он знал, что сам пробудится с пением первых птиц, и чувствовал, что до птичьего пения было еще далеко. Сон был сломай. Но хуже всего, что из памяти стерлось сновидение, а князь был уверен, что снилось что-то очень важное. - Почему ты меня поднял?

Слуга, запинаясь и оправдываясь, робко проговорил:

- Друид солнца уж больно просил. Он что-то узнал о германцах...

Рюрик вскочил с походной постели.

- Бэрин здесь?! - удивился он. - "Что он задумал? - оторопело спросил князь слугу. Тот развел руками.

- Не знаю... Вели ввести? Он только что прибыл. Говорит, два дня и две ночи без отдыха шел...

- Давай его сюда! - потребовал Рюрик. Слуга выскочил из палатки и через мгновение ввел друида солнца, на котором была одежда простолюдина, грязная и разодранная. Лицо его посерело от усталости, щеки ввалились.

- Боги! Что с тобой?! - воскликнул Рюрик, усаживая Бэрина на свою постель.

Бэрин молча посмотрел на князя и закрыл глаза.

- Приготовь отвар наперстянки, пока он не заснул совсем, - приказал Рюрик слуге, а сам принялся растирать Бэрину шею.

Жрец глубоко вздохнул. Веки его приоткрылись и вновь крепко сомкнулись.

- Не засыпай, - попросил его Рюрик. - Ты мне что-то должен сказать?

Слуга уже развел огонь и кипятил воду в небольшом ковше.

Рюрик нетерпеливо еще раз потер шею жрецу, давая ему несколько минут отдыха.

- Ты от кого-нибудь скрывался? - не выдержал Рюрик, видя, как лицо друида солнца понемногу оживает. - Жрецы угрожали тебе?

Бэрин слабо улыбнулся:

- От укусов комаров... не скроешься, - отмахнулся он и, не поднимая головы, чуть слышно добавил: - Карл Лысый идет с войском на соединение с Лотарием и Людовиком...

- Что?! - вскочил Рюрик. -Но он же терпеть не может Лотария, который ему приходится братом по отцу и отцом по второму браку его беспутной матери Юдифи, - все еще не придя в себя от грозной вести, выкрикнул князь.

Бэрин слабо улыбнулся, так и не открыв глаз.

- Когда речь идет о гибели германского государства, то в счет не берутся путаные родственные связи.

В голосе жреца чувствовалась горечь. Он глубоко вздохнул и угрюмо добавил: - Этому учит христианская религия. Пора бы тебе об этом знать!..

- Отвар готов, - напомнил о себе слуга. Князь взял горячий, пахнущий дымом костра и ароматом наперстянки с душицей ковш, вдохнул любимые запахи и подал его жрецу:

- Выпей-ка скорей, потом отдохнешь, поешь и все обсудим. - Взмахом руки он подозвал слугу и сухо приказал: - Подогрей пищу и иди.

Пока Бэрин медленными глотками пил отвар (он чувствовал, как сладкие соки растекались по всем его жилкам), Рюрик ходил по палатке и старался спокойно обдумать грозную весть.

Бэрин проглотил последние капли отвара. Взгляд его стал более осмысленным.

- Не ломай голову...

Рюрик недоуменно посмотрел на жреца.

- Я уже все обдумал. - Бэрин потянулся и кулаками протер глаза. - Что ты на меня так смотришь? - неожиданно задиристо спросил он.

Рюрик улыбнулся и решил молчать, пока верховный друид не выскажется до конца.

- Я уже разослал людей с ложной вестью о месте, выбранном тобою для боя, - медленно проговорил жрец и хитро подмигнул князю. Тот снова улыбнулся и нетерпеливо кивнул ему: продолжай, мол, и жрец продолжил: - Тебе надо нынче же разбить германцев, и тогда Карл Лысый останется с носом, - быстро и горячо сказал Бэрин. Он помолчал минуту. - Нельзя допустить, чтобы его разведка сообщила точное место боя... Ты должен опередить их, - убежденно посоветовал Бэрин и вдруг жалобно попросил: - Дай мне что-нибудь поесть...

Рюрик позвал слугу, который расставил еду на походном столе и вышел, Бэрин прямо руками схватил теплый кусок мяса и запихал его в рот.

Пока Бэрин насыщал свою, казалось, бездонную утробу, Рюрик расхаживал по палатке и рассуждал как бы сам с собой:

- Надо предупредить, чтобы воины берегли дротики и метательные машины. Не забыть припрятать зажигательную смесь... Часть конницы отвести в коад [Коад (кельт.) - лес], навстречу Карлу Лысому, если тот все же выйдет на помощь Людовику... Кстати, как там Гамбург? - Он остановился возле стола. Взгляд его был сосредоточен.

- Норманны все еще держат его в своих руках, - невнятно ответил Бэрин, проглатывая очередной кусок, сразу поняв ход мысли молодого князя и похвалив его за догадливость.

- Это хорошо, - с удовольствием заметил Рюрик. - Неплохо бы там устроить мятеж... Отвлечь силы Людовика. - В голосе его прозвучали и вопрос и просьба.

- Это можно, - охотно согласился жрец. - Норманны терпеть не могут христианскую веру, которую им навязывают германцы. Но ведь это дело нескорое, - охладил он пыл молодого князя.

- Отчего ж? Норманны - это порох. Вспыхивают разом, а повод найти всегда можно: малоземелье, пошлины на немецкие товары, гонения на норманнских волхвов...

- Я подумаю, но это потом, - нетерпеливо перебил его жрец. - Я не сказал о главном: герцог Истрий вооружает подвластных ему славян и хочет направить их против тебя. - Жрец уже перестал жевать. Он сидел выпрямившись, и глаза его загорелись мрачным огнем.

Рюрик тяжело опустился на табурет.

- Он же клялся... еще моему отцу, что никогда не направит войска против соплеменников! - гневно выкрикнул князь.

- Я помню, - кивнул головой Бэрин. - Он не мог согласиться с тем, что земля Славянской марки стала принадлежать Карлу Великому. Старик совсем выжил из ума. Вряд ли он успеет довести своих людей до Людовика, предположил Бэрин, окинув жалеющим взглядом князя, и тихо добавил: - Я целую ночь провел у него в лагере как ополченец. Наутро войско двинулось в путь, но дорога была выбрана дальняя... Я вот уже у тебя, а их еще не слышно.

- Самые дальние наши костры на всех дорогах отсюда стоят на расстоянии одного дня, - пояснил Рюрик.

- Знаю, - отмахнулся Бэрин. Рюрик вспыхнул, но жрец устало продолжил: Ежли бы не они... я бы проплутал еще два дня. - И, услышав, что князь облегченно вздохнул, спросил: - Боишься, что часовые пропустят врага?

Рюрик развел руками и ничего не ответил.

- Выдели мне воинов, я встречу Истрия в укромном местечке и попугаю его. - Силы, казалось, окончательно вернулись к верховному жрецу. Он выглядел спокойным и уверенным в себе.

Рюрик внимательно посмотрел на жреца, словно прицениваясь, и вдруг решился, стыдясь сомнений, которые вновь всплыли из глубины его души. Эти опасения сумел развеять жрец своим поведением во время той, утренней, встречи в его доме, когда князь требовал освободить Аскольда.

- Дам тебе тысячу воинов во главе с Диром - согласен?

Жрец поморщился, но утвердительно кивнул головой.

- Что ж. Нынче же у излуки Ильмары мы их и встретим.

- Но ты не спал ночь! А действие наперстянки скоро кончится!

- Медлить нельзя, - твердо ответил Бэрин, и Рюрик не стал противиться: послать с Диром кого-либо из своих полководцев Рюрик не мог: каждый из них был занят в предстоящем бою.

- Буди Дира, - потребовал друид солнца. - Пока он готовится, я вздремну. Да, пусть приготовят мне в дорогу наперстянки.

- Ложись, Бэрин. Только наперстянка взбодрит тебя на день, не больше.

- А мне и хватит. Неужто восьмидесятилетний старик Истрий бодрее меня, пятидесятилетнего? - озорно спросил Бэрин и подмигнул князю.

Рюрик улыбнулся и ничего не ответил. Бэрин лег, повернулся на бок и почти сразу же захрапел.

Рюрик вышел из палатки в предрассветную темноту. Сторожевые воины размеренно прохаживались возле палатки, ежась от утренней сырости. Князь вгляделся в их лица и, позвав одного из них, тихо приказал:

- Разбуди Дира! Пусть поднимет свою тысячу и ждет меня.

Воин кивнул головой и пропал в тумане. Рюрик посмотрел ему вслед и тут вспомнил свои нынешний сон. Ему снились бесконечные громкие речи разных птиц. Что они вещали? Толковать сон было некогда. Он пожал плечами и, обратившись к слуге, который, как всегда, был уже рядом, распорядился:

- Приготовь в большой бадье отвар наперстянки со стефанией гладкой, чтоб хватило на тысячу воинов. Запас травы найдешь в походном сундуке.

Слуга повиновался. Рюрик выпрямился, глубоко вздохнул. Свежесть холодного утра окончательно отогнала от него сон. Слабый ветерок начал разгонять молочно-серые клочья тумана. Они плыли над высокой сочной травой, которая медленно выпрямлялась, сбрасывая крупные капли росы. По лесу стало разноситься сначала робкое, а затем все более звонкое пение птиц. Рюрик вслушался в этот хлопотливый птичий гомон и не услышал в нем того скандального, крикливого надрыва, какой бывает у птиц в пору их особого предчувствия и который так боялся князь услышать сейчас.

* * *

- Более пятисот лет назад наше племя, теснимое аварами, прибыло на эти земли, издревле заселенные родственными нам словенами. - Рюрик, сидя на коне, произносил речь перед конной и людной дружиной, готовой к решительному бою с врагом. - Наши вожди и жрецы сделали все, чтобы мы смогли здесь жить. Ныне же немецким королям, герцогам и маркграфам стало тесно на земле, отнятой у кельтов, чехов, моравов, саксов, сербов, фризов, ободритов и вильцев. Они хотят уничтожить племена венетов-словен и рарогов-русичей, отобрать у нас Рарожское побережье и забрать нашу землю себе.

Рюрик перевел дыхание и оглядел огромное войско соплеменников разгоряченным взглядом. Он чувствовал, что воины, проникаясь справедливым гневом предводителя своего, зажигались его порывом мести. В их сердца начинал уже проникать тот воинствующий, яростный дух, смешанный с жаждой лютого боя, который был свойственен любому справедливому противоборству. С этим духом когда-то были дружны деды и отцы всех разноязыких рарогов. И вот настал их черед - ибо враг этот не хочет угомониться, оставить в покое родную землю, их жен и детей.

- Более ста лет рароги ведут упорную борьбу с германцами, и не раз наши воины побеждали таких великих полководцев, как Карл, Людовик Благочестивый и Лотарий Первый, - продолжал между тем Рюрик все так же горячо и зло. - Нынче нас ждет бой с войсками Людовика Баварского и Лотария Второго - с сыновьями Людовика Благочестивого и внуками Карла Великого. Не посрамим же памяти легендарного Верцингеторига, Сакровира и конунга Белы, которые наносили сокрушительные поражения своим врагам! - призывно воскликнул князь, чувствуя горячую готовность всей дружины. - Не отдадим земли своей на поругание врагам! Да придаст силы всем нам взошедшее солнце победы! - гордо воскликнул он, указав на небо, где уже сияло солнце. - Вперед, мои воины! - звонко и азартно крикнул наконец зовущее слово Рюрик, надел шлем, взял меч в правую руку, а левой натянул поводья. Конь встал на дыбы и, взяв разбег, понесся вперед.

Через минуту с князем поравнялся знаменитый меченосец Дагар. Рюрик кивнул ему и уступил дорогу, усмирив коня. Мимо пронеслись, вздымая клубы пыли, меченосцы, горделиво неся железные драконовидные знамена. Немного погодя, справа от меченосцев, из-за леса, выбежали первые сотни лучников. Дагар дал команду своим сотникам окружить лучников и полностью прикрыть их от врага до первого удара. Меченосцы быстро исполнили приказ своего военачальника.

Рюрик, наблюдая в укрытии за подходом лучников к, противнику, отметил быстроту бега и ровность рядов воинов. Через Мгновение он услышал воинственный клич Дагара и дикий рев войска, бросившегося на врага.

Развевались длинные синие волосы, вздымались кони, летели копья. То тут, то там слышался скрежет щитов и лязг железных мечей. Корежились, гнулись "драконы", но ни один из них не исчез из поля зрения князя...

* * *

Германцы, в длинных железных кольчугах, вооруженные копьями, тяжелыми мечами и под защитой коротких щитов, были конны, многочисленны и зло возбуждены.

Людовик Баварский, правивший Восточно-Франконским государством уже семнадцать лет, воспитанный своим отцом Людовиком Благочестивым в духе христианской терпимости к иноверцам, не испытывал к ним ненависти. Но когда его казна пустела, то - ничего не поделаешь - он объезжал Баварию с Юго-восточной маркой [Марка - пограничная область в Германском государстве, глава которой, маркграф, и население имели дополнительные свободы] и собирал с подвластного народа подати. Однако эти доходы почему-то очень быстро таяли. Только войны - понял Людовик Баварский - могут наполнить его казну и насытить вечно голодных ландскнехтов. Золото, женщины, рабы - вот цель и причина каждой войны. И хоть не по-христиански обижать тех, кто сдерживает восточный натиск норманнов, но земли, обжитые неугомонными венетами и рарогами, дают хорошие урожаи, и пора эти земли вернуть германцам. Кроме того, рароги прекрасные мореходы. Они с выгодой для себя торгуют с богатым городом Волином, а это кого угодно смутит...

Эти и другие подобные мысли роились в голове Людовика Баварского, восседавшего в низком позолоченном шлеме, с мечом, украшенным изощренной резьбой, в мелкой серебряной кольчуге на прекрасном белом коне. Он предчувствовал, что его войско нынче сильно побьют, но ничего не мог предпринять для его спасения. Уж слишком вздорны были его родные братья, чтобы можно было надеяться на них.

Людовик посмотрел на небо и нахмурился: ни одной тучки, солнце поднялось высоко и яростно печет. "Король Людовик Баварский на поле брани германцев и венетов-рарогов в лето 850 от рождества Христова углубился в воспоминания", - улыбнулся он самому себе и, обратившись к стоявшему рядом герцогу Эриспою, выступавшему против захватнических планов Карла в Бретани, а теперь его сподвижника против венетов, спросил:

- Не терпится в бой?

- Не понимаю, ваше величество, почему именно сейчас надо улыбаться? Наших бьют нещадно, а вы, любезный король, молча созерцаете гибель армии! Эриспой с трудом сдерживал гнев. Молодой и храбрый воин был уверен в том, что только он может спасти положение всей армии. Стареющий король Баварии ни на что не способен. Ему, Эриспою, надо было быть в войске Карла, но отец терпеть не может младшего отпрыска Людовика Благочестивого, и теперь вот надо сносить лень этого тюфяка. - Скажите, ваше величество, отчего вы решили нынче биться с Рюриком? Ведь силы явно не равны! Наших драконов раз в десять меньше, чем их! - зло спросил Эриспой.

Красивый Людовик нехотя перевел взгляд на неожиданного судью своих дел и тихо ответил:

- Это Рюрик... решил нынче биться со мной. Хорошо еще, что Лотарин вовремя подоспел с войском. Карл, я думаю, не подойдет.

- Карл молод! Он успеет! - воскликнул Эриспой.

- Если бы дело было только в молодости!.. - Людовик пожал плечами и замолчал. "Что толку убеждать этого юнца! Неужели он не видит, что воины устали и не верят в победу. А ведь перед битвой я сам, король Людовик Баварский, убеждал их, что земли рарогов плодородны и стоит лишь пальцем пошевельнуть, как они станут нашими. Пора венетов и рарогов выгнать вон! Этих никчемных пришельцев, присосавшихся к нашим рекам и равнинам, можно убить криком, так слабы они!.. Ну и что!.. Четвертый час идет бой... Глашатаи доносят вести только о потерях..."

- Где этот старый поганец Истрий? - крикнул вдруг Людовик. - Он уже должен быть здесь! - Король Баварии казался рассерженным. Он оглянулся на Эриспоя, как бы говоря: "Ну что? Разве я не хочу победы, как и ты? Только где взять силы для победы над этими синеголовыми?"

Королевский слуга выступил из-за спины пышно разодетого Эриспоя и доложил:

- Герцог Истрий принял решение вступить в бой у нижней излуки Ильмары с неожиданным врагом.

- Что-о?! - взревел Людовик. Он глотнул воздух широко раскрытым ртом и задохнулся. Шея его побагровела, глаза полезли из орбит. Слуги окружили короля Баварии, прикрыв драконовидными знаменами, пока он справлялся с неукротимым кашлем, вызванным приступом яростного гнева.

Когда кашель затих, Эриспой сказал:

- Ваше величество, но король Карл должен успеть! В противном случае я бросаюсь в бой и спасаю положение!

- Вы погубите себя, герцог. Нынешняя битва не стоит такой жертвы! - с трудом проговорил король. Голос его был хриплым. - Похоже, синеголовые перехитрили меня, - пробубнил он себе под нос. - Докладывайте мне каждый час о делах на поле! - приказал он офицеру и обернувшись к герцогу, сказал: Эриспой, прошу вас, пойдемте со мной!

Людовик слез с коня, швырнул поводья слуге и направился к своей походной палатке...

К середине дня Рюрик устал: все нити этой решающей битвы находились у него в руках, ибо вестники - и конные и пешие - сообщали ему обо всем, что вершилось на поле боя. Но вот пришла весть: дротиком в ногу тяжело ранен Юббе. Предворитель фризов был сразу же доставлен в походную палатку князя. Юббе, с бледным, болезненным лицом, пока был в сознании, как мог, успокаивал Рюрика, а потом от большой потери крови впал в забытье...

Князь рарогов терзался оттого, что не смог уберечь друга от опасности. Он смотрел на его посиневшие губы и боялся сознаться себе в том, что угадывает на его лице знаки смерти. Что в таких случаях надо говорить?.. Что делать?.. Где жрецы?.. Пусть творят что угодно, лишь бы отогнать посланцев смерти от Юббе! Рюрик метался возле фриза, не замечая деловитой суетливости жрецов, останавливающих у раненого кровотечение и пытающихся вернуть ему сознание.

- Он будет жить? - кричал князь, но ему никто не отвечал. - Вальдс! Ты же знаешь силу живой воды! Сделай все, чтобы Юббе был жив! Слышишь?

- Князь, тебя ищет глашатай, - хмуро проговорил жрец воды и тихо продолжил: - Мы не упустили ни одного завета волхвов. Иди к своим военачальникам, князь...

Сигур с Триаром делали все, чтобы расчленить войска Людовика и Лотария и уничтожить их поодиночке. Однако все их усилия оставались напрасными. Разведка донесла, что Людовик Баварский третий час не выходит из своей палатки и по непонятным причинам не пускает в бой опасного Эриспоя, а Лотария надежно охраняют его преданные воины. Рюрик понял, что Людовик бережет своих людей, ждет, когда подойдет на помощь войско Карла Лысого. И тогда он принял решение направить Дагара с частью меченосцев в тыл к Людовику для разгрома его резерва. Князь приказал немедленно привести к нему Дагара.

Не бойся знаменитого Эриспоя! Он храбр, это знают все, но твое появление будет неожиданным для него, и ты победишь!

Дагар вытер грязь с лица.

- Где разведчики? Пусть укажут путь в ставку Людовика.

- Подожди! - остановил Рюрик Дагара и подозвал Сигура. - Одну машину с дротиками прихватите с собой, - сказал князь, и озабоченно посоветовал: ^ Будьте осторожны! Ударите Людовику в лоб: это собьет с него спесь!

К риксу подошли два молодых разведчика, переодетые германцами: на них были короткополые холстяные серые платья, на ногах - кожаные сандалии, ремни которых оплетали икры до самых колен, и серые шерстяные повязки вокруг головы.

- А теперь - в путь! - Коротко приказал князь и ободряюще хлопнул по плечу Дагара. Тот прикоснулся рукоятью меча к правому плечу своего предводителя и вскочил на коня.

Двухтысячное войско меченосцев, укрытое от врага ветвями деревьев, двинулось в путь...

"Что с Бэрином?.. Справится ли он с Истрием?" - Теперь эта мысль не шла из головы князя, ибо вестей от жреца все еще не было.

- Аскольд убил Лотария! - раздался крик глашатая, когда Рюрик направился к Юббе узнать о его состоянии. - Германцы в растерянности! Карл так и не подошел! Людовик окружен и взят в тиски! - кричал глашатай, подбегая к князю. Из глаз его лились слезы счастья.

"Я не зря верил этому волоху", - подумал Рюрик и невольно погладил правое плечо.

- Коня! - крикнул он, отгоняя неприятные воспоминания. В радостном возбуждении предводитель рарогов обнял и расцеловал глашатая.

Быстро подвели каурого красавца. Через мгновенье князь был уже в седле и мчался в гущу сражения. Воины сразу же узнали боевой наряд своего предводителя: мелкую серебряную финскую кольчугу, щит Сакровира, украшенный изображением сокола, устремленного к добыче, невысокий круглый шлем, увенчанный золотой головой льва, и короткий синий плащ, развевающийся на ветру.

- Князь с нами! Бей германцев! - кричали они, подбадривая друг друга.

- Победа близка! - так же азартно кричал Рюрик, ловко уклоняясь от ударов меча германского воина. Враг уже не нападал, а оборонялся.

- А... а... Бегут! Они бегут! - вопили и визжали синеголовые.

Германцы бросали свои длинные копья и, пришпоривая коней, бегством спасали свою жизнь.

А со всех концов поля боя неслось дикое, яростное и радостное:

- Бегут! Мы победили! Бегут! Ура! Германцы бегут!

ПРАЗДНИКИ

День победы над германцами совпал у русичей-рарогов с великим праздником сбора урожая. Два дня дали отдохнуть всей дружине, а на третий жрецы, военачальники, знатные охотники, земледельцы и рыболовы, возглавляемые вождем племени, торжественным шествием направились к святилищу на священную поляну, чтобы проверить состояние жилища Святовита.

Накануне богослужения главный жрец племени как всегда вошел внутрь кумирни, держа в руках священный веник. Два парасита, состоящие на службе при святилище, радостно наблюдали, как Бэрин, набрав на священной поляне в легкие лугового, ароматного воздуха, с плотно закрытым ртом быстро вбегал в святилище и широкими ровными взмахами тщательно подметал в нем пол. Затем верховный жрец подбегал к двери, чтобы выдохнуть нечистый воздух из своих легких за чертой святилища.

- Да не оскверни своим смертным дыханием помещение, в котором обитает бог! - восклицали каждый раз параситы, напоминая верховному жрецу о передышке, и Бэрин тщательно соблюдал это священное правило.

Освободив от нечисти жилище Святовита, верховный жрец в отдельной комнате омыл руки и, взяв мешок отборного ячменя, пошел в священное стойло кормить священного белого коня,

Два парасита следовали за ним по пятам, не смея прикоснуться ни к лише, ни к самому жрецу. Войдя в стойло, все трое ахнули: прекрасный белый конь был покрыт потом и грязью.

- Опять! - прошептал первый парасит.

- Опять! - как эхо, повторил второй.

Лицо Бэрина приобрело торжественное выражение, хотя в глазах мелькнуло что-то такое, что заставило чутких параситов насторожиться:

- Да! Сам Святовит объезжал поле брани с германцами и воочию убедился в победе. Завтра он будет принимать жертвы и в первую очередь от князя-победителя.

Параситы согласно закивали головами.

Бэрин подошел к коню и ласково погладил его по длинной спутанной гриве. Конь потерся мордой о руку жреца, а затем закусил рукав его рубахи и легонько потянул.

- Сейчас! Сейчас накормлю! - засмеялся Бэрин. - Ишь, проголодался!

Конь выпустил рукав, а параситы с удивлением и страхом переглянулись.

Главный жрец высыпал ячмень в большую плетенку и, погладив коня еще раз, вышел за деревянной бадьей, приговаривая:

- Ешь, ешь, сейчас напою.

Когда священный конь насытился, Бэрин в присутствии параситов тщательно обмыл тело животного, ласково разговаривая с ним о былых походах, расчесал и высушил его гриву и хвост. Затем параситы вывели коня на поляну, дабы жрецу можно было привести в должный порядок священное стойло.

Закончив уборку в стойле священного коня, Бэрин вернул белогривого красавца на место со словами:

- Да хранит тебя Святовит!

Теперь верховный жрец должен был позаботиться о священном роге Святовита. Он всегда был полон: хмельная жидкость - или медовый напиток, или кобылье молоко - утоляли жажду и веселили сердце бога. По уровню напитка Бэрин мог определить, скорая ли будет весна и засушливо ли будет лето, то есть каков будет урожай у его рарожцев. Регулярно раз в десять дней в присутствии параситов отмечал он количество напитка в роге, а те через глашатаев передавали его предсказания о погоде жителям не только всего Рарожского побережья, но и по всем землям от верховья Ильмары до низовья Одера.

...И вот настал торжественный час. Все самые почитаемые люди племени рарогов пришли к священному храму, чтобы проверить, готов ли он к завтрашнему празднику. На пороге храма стоял счастливый Бэрин в чистой обрядовой одежде алого цвета с изображением солнца в центре груди и, гордый, ожидал ритуального вопроса вождя племени.

Старый Верцин, одетый в пурпурную длиннополую одежду, скрепленную старинной фибулой на правом плече, медленно махнул правой рукой и величественно произнес:

- О, верховный жрец рарогов! Ответь верным слугам нашего священного божества: готов ли Святовит принять приглашение для созерцания собранного урожая?

- Да, мой вождь! - взволнованно ответил Бэрин. - Взойди в святое место и узри все своими глазами! - Друид поклонился присутствующим и первым вошел в храм.

Вслед за ним медленно и торжественно ступали Верцин, Рюрик, Ромульд, Гюрги, Эбон, Дагар, Геторикс, Аскольд, Дир и все остальные...

Дойдя до изваяния Святовита, Бэрин взял из руки бога рог с напитком и внимательно рассмотрел его содержимое.

- По состоянию души и тела Святовита, по велению его голосов весь следующий год ожидается плодородным и изобильным, - медленно проговорил друид, уставившись на рог, и в подтверждение того, что все сказанное им правда, пронес рог перед лицами присутствующих.

Все вглядывались в отметки на наружной стороне рога, заглядывали внутрь его, улыбались, довольные благим предсказанием, и ждади, когда Бэрин покажет священного коня.

- Завтра ты покажешь рог всему племени, - повелел Верцин. - А теперь покажи нам священного коня, - тихо приказал он и, поклонившись Святовиту, первым пошел вслед за жрецом...

И вот наступило долгожданное завтра. Мужчины-рароги, собравшиеся со всего Рарожского побережья, вели к священному храму жертвенных животных и радовались, предвкушая пир в завершение торжества. Длинные синие волосы их были перехвачены височными разноцветными повязками с металлическими украшениями, празднично развевались на легком теплом ветерке пурпурные одежды.

На священной поляне уже горели костры, на которых зажарят туши жертвенных животных. Не хватало только бочек с хмельным напитком: их выкатят перед самым началом веселья.

Бэрин ждал, чтобы народу собралось как можно больше. И когда толпа людей заполнила всю священную поляну, жрец поднял руку вверх и провозгласил:

- О люди героического Рарожского побережья! Святовит рад принять ваши богатые жертвы, ибо Свято-вит счастлив. Он благословил вас, и вы победили германцев! И за все ваши подвиги и труды, свершенные в этом году, Святовит дает вам весь следующий год такой же изобильный, как и нынешний!

Толпа загудела, задвигалась, закричала: "Слава Святовиту, давшему нам сильные руки и ноги! Слава Сварогу, давшему нам победоносное оружие! Слава Перуну, делающему нас искусными воинами", - и начала передавать параситам жертвенных животных.

Когда шум стих, Бэрин переступил порог храма и скрылся в глубине его. Мужчины выстроились в ряд длинной цепочкой и молча по двое стали медленно входить в святилище, где главный жрец племени держал в руке заветный рог. Убедившись в том, что предсказания жреца были правильными, пары отходили к противоположной стене и все так же молча ждали кульминации таинства. И все-таки они не могли скрыть возбуждения, которое уже охватило их всех. Они переминались с ноги на ногу, подталкивали друг друга локтями, радостно заглядывали в лица соседей. Наконец прошла последняя пара. Жрец выплеснул из рога старую жидкость и налил в него свежую.

- Мы благодарим тебя за наши успехи, Святовит!

Выпей с нами! - ласково предложил Бэрин и быстро вставил в руку изваяния священный рог. Людям показалось, что Святовит кивнул им всеми своими четырьмя головами.

- Ты, славнейший из всех богов, - начал Бэрин праздничную молитву, вечно творящий жизнь на земле и на небе, милостиво оберегающий край морской от бед и лишений, прими дары малые по сравнению с твоей добротой великой и в день снятия урожая отведай с нами нашу пищу! Да будет вечно силен и добр дух твой! Да прославятся в веках люди-русы, что открыли нам вечное твое благословение! - торжественно проговорил Бэрин, затем ловким движением выхватил рог из рук бога, молниеносно выплеснул из него напиток и тотчас же налил снова.

- Он принял наши дары! - пояснил Бэрин и отошел в центр святилища.

Толпа зашевелилась, задвигалась, и через мгновение возле Бэрнна оказался огромный, величиной с самого жреца, пирог.

Бэрин быстро спрятался за него и весело крикнул:

- Сладок ля пирог этот, соплеменники мои? Все дружным хором отвечали:

- Сладок, жрец, сладок!

- А виден ли я из-за пирога?

- Нет, жрец, не виден, - весело и громко отвечала толпа.

- Я хочу, чтоб всегда наши поля были с хлебом! Чтобы всегда их поливал благодатный дождь! Чтоб всегда на наших столах были теплые пироги. И в будущем году, как и ныне, я хочу стоять за таким же пирогом! - В голосе Бэрина звучала неподдельная радость. После этого он вышел из-за пирога, и те, кто находился к нему ближе других, встали в круг. Он вошел внутрь этого круга и, медленно кружась, звонко и четко выкрикнул первую заповедь:

- Вечно чти бога своего Святовита! Люди, стоящие в кругу, хором повторяли:

- Вечно чти бога своего Святовита! И вся толпа громко и дружно вторила зову верховного жреца:

- Вечно поклоняйся богу своему Святовиту! И соплеменники так же горячо повторили и эти его слова.

- Жертвуй для своего бога Святовита! - изрек Бэрин последнюю, самую важную заповедь и, остановившись, добавил: - Да вознаградит вас Святовит за это успехами на море и на суше.

И толпа обрадованно подхватила:

- Да вознаградит нас Святовит за это успехами на море и на суше!

Люди с усердием кланялись Святовиту и, выполнив весь ритуал, неспешно покидали храм...

А на священной поляне на кострах уже жарилось сочное мясо, и возле каждого парасита стояла объемистая бочка с хмельным напитком...

Сгущались сумерки, и начинался тот знаменитый мужской пир, на котором прославлялось мужество и отвага рарогов и укреплялся боевой дух этих славных потомков венетов и кельтов...

Старый Верцин умел не пьянеть. Он с вниманием слушал своих развеселившихся военачальников и жрецов, восседавших в центре поляны на медвежьих шкурах. Наконец он решил, что пора раздать награды, иначе захмелевшие победители не оценят его щедрости, Вождь поднял руку, привлекая к себе внимание, и торжественно сказал:

- Бэрину за победу над Истрием дарю двадцать наложниц!

Все хором загалдели:

- Ура! Вот это дар!

Бэрин в ужасе схватился за голову, чем вызвал дикий хохот даже у вождя.

- Бэрин, тебе придется подзанять сил на красавиц у Святовита! - кричал ему Рюрик.

- Юббе! Тебе дарю таких наложниц, из-за которых позабудешь своих фризских соблазнительниц! - продолжал Верцин.

Смех грянул с новой силой, так как хромающий Юббе продемонстрировал, что он будет делать со своими новыми наложницами.

- Аскольду с Диром я дарю по пять наложниц! - прокричал Верцин, вытирая слезы, выступившие у него от смеха.

- Мало! - кричали в ответ знатные волохи.

- У вас уже есть пленницы! - пригрозил им пальцем вождь. - Оставьте женщин и для наших воинов, - полушутя-полусерьезно потребовал он.

Аскольд с Диром снова и снова брались за кубки.

- Дагар и Гюрги! - зычно выкрикнул Верцин, покрывая общий хохот. - И вам дарю по пять наложниц! Гюрги склонил голову в знак благодарности. И тут вождь поймал испытующий взгляд, который бросил юный князь на Дагара.

- Рюрик! - властно обратился вождь к князю.

- Мне хватит моих жен... - отмахнулся рикс, прячась от проницательного взгляда любимого вождя.

- Тебе что, не по нраву пленницы? - перебил его вождь.

- Больно костлявы, - пьяно захохотал Рюрик и добавил: - Мои наложницы лучше!..

* * *

Хмельному князю дозволено идти после бурного веселья только к наложницам, многочисленное потомство от которых его наследниками не считалось. Но нынче Рюрик, как никогда прежде, захотел увидеть свою первую жену, свою пламенную Руц. Натыкаясь в темноте на какие-то предметы, проклиная узость переходов и коридоров своего вытянутого в длину дома, он наконец нащупал дверь, за которой находилась уютная одрина его ладушки.

- Руцина, - язык князя заплетался, - это я. Ты спишь? - спросил он, широко распахивая дверь. Руцина спала, разметавшись на постели.

- Руцина, - простонал Рюрик, угадывая под меховым покрывалом тело жены. - Как ты можешь спать, когда я так стосковался по тебе? - Он рванул покрывало с жены.

Руцина проснулась, откинула длинные рыжие волосы с лица, но испуга на ее лице не было.

- Рюрик? - удивленно переспросила она саму себя, а руки уже потянулись навстречу любимому.

Князь сбросил с себя одежду и рухнул на кровать, душа Руцину в объятиях и крепко целуя в губы.

- Ты... пьян? - прошептала Руцина. Голос ее был теплый, ласковый, счастливый. Ей не верилось, что она снова в его объятиях, что снова в ее губы впиваются жадные губы молодого, горячего князя рарогов. - Ты пьян, да? - смеясь, спросила она.

Он не ответил. Он лихорадочно целовал и ласкал это красивое стройное тело, изнемогая от желания.

И Руцина уступила ему, радуясь счастью, выпавшему и на ее долю в эту победную Святовитову ночь...

Проснувшись к полудню следующего дня, оба не спешили вставать.

- Ты возмужал, мой повелитель. - Руцина губами дотронулась до шрама на правом плече мужа. - А это откуда, когда ты был ранен?

Князь не ответил на ее последний вопрос, но глаза его на минуту потеплели. Он положил руку на грудь своей возлюбленной, рассмеялся и спрятал лицо в ее волосах.

Руцина не отстранялась от ласк, но вдруг брови ее нахмурились. Князь почувствовал перемену в ее настроении.

- Что? - недовольно спросил он. - Что-нибудь случилось? Больна маленькая Рюриковна?

- Нет, мой дорогой, - поцеловав мужа, ответила Руцина и встала с ложа. Она прикинулась крайне озабоченной, ибо ей нужно было, чтобы Рюрик, ее князь-малыш, понял, как важно то, что она сейчас ему скажет.

- Не тяни, Руц, - хмуро попросил он, сбросив с разгоряченного тела меховое покрывало. - Ты же знаешь, я терпеть не могу недомолвок.

- Тогда... - она потянулась к лавке и взяла брошенное на нее любимое серое полотняное платье с красной вышивкой на груди, - тогда выслушай меня и не сердись. - Руцина быстро нырнула в платье.

Рюрик поморщился: ему не хотелось видеть Руцину одетой.

- Сними с себя эту тряпку: мы так редко видимся, - хмуро пояснил он, вскочив с постели в мгновение ока, и снял с жены платье.

- Нет, нынче ты невыносим, - смеясь и слабо сопротивляясь, ответила Руцина, уже лежа в постели.

Рюрик ничего не ответил ей, а только жадно целовал, горячо и нежно ласкал любимое тело...

- Слава Христу! Ты наконец-то насытился," - счастливо улыбаясь мужу, устало проговорила Руцина.

Солнце, наверное, ушло на запад-Рюрик тяжело приподнял голову, с любопытством заглядывая в глаза жены.

Она отвернулась, тряхнула копной рыжих волос и попробовала встать, но Рюрик так крепко обнял ее, словно пригвоздил к постели, и хрипло потребовал:

- Ну-ка, повтори, моя дорогая, кого это ты сейчас славила?

Руцина повернулась под тяжелой рукой мужа лицом к нему, смело глянула в его глаза и четко сказала:

- Христа, бога иудейской бедноты!

- Та-ак, - протянул Рюрик и привстал, опершись на локоть, ктобы удобнее было наблюдать за женой.

"Значит, Верцин был прав, - угрюмо подумал князь, - предупредив меня о беседах миссионеров с моими женами... Руцина уже передо мной выступает в роли миссионерки. И она мне покоя не даст, я-то ее хорошо знаю... Закусила удила. Вон как неотрывно следит за выражением моего лица, думает, с чего начать", - размышлял про себя Рюрик, глядя на выжидательную позу жены.

- Знаешь, Руц, у нас свои боги, и мне непонятен этот новый бог, которого еще вдобавок признала богом иудейская беднота, - улыбаясь, ответил наконец Рюрик. - И тебе я не советую его любить, - серьезно добавил он.

- Только потому, что он бог бедноты? - переспросила Руц, не веря ни единому слову мужа.

- Да! - вяло отмахнулся Рюрик. - Ненавижу бедность, потому что она всюду преследует наше племя! - раздраженно пояснил он. - И ты знаешь, моя красавица, мне больше по нраву наш бог Радогост. Он веселит душу, вселяет надежду... Так и полежал бы подольше на пурпурном ложе, как он. Только вот красивого гуся для своей буйной головы никак не поймаю. - Рюрик вдруг весело рассмеялся, изображая выразительным жестом своих рук маленького гусенка на своей голове, как это было на всех славянских изображениях Радогоста.

Руцина грустно улыбнулась, глядя на то, как веселится ее муж, но что-то в этом веселье ее насторожило.

- Ну, а если уж поклоняться богу бедноты, то надо стать безропотным рабом и оставить свое племя, - очень грустно проговорил Рюрик и тяжело вздохнул.

- Мне больше нельзя говорить с князем рарогов? - ласково спросила Руц, пораженная переменой в его настроении, и хотела было поцеловать его, но вовремя сдержалась.

Рюрик еще раз глянул на нее, убедился в ее настойчивости и безнадежно подумал: "Пусть скажет все сейчас, другого такого случая я себе не позволю. Пусть говорит..."

- Говори, женщина! - позволил князь говорить своей первой, старшей, жене с той насмешливой торжественностью, с какой он обратился бы только к полуторагодовалой дочери.

Руцина легко встала с постели, быстро оделась и тотчас же заставила мужа последовать ее примеру.

Рюрик безропотно, но с явным удивлением и недовольством повиновался ей.

- На, поешь. - Руцина дала Рюрику кувшин с овсяным киселем и овсяную лепешку.

"Хорошо еще, что не заставила совершить омовение и постоять перед священным котелком", - хмуро подумал Рюрик и глянул в правый угол одрины княгини: котелок на серебряной треноге стоял на своем исконном месте.

Князь облегченно вздохнул: "Значит, Христос еще не так сильно ранил ее душу. Это уже лучше..." Он перевел взгляд на туалетный столик жены и ахнул; на столе стоял небольшой, но красивый, добротной работы позолоченный... семисвечник! "Так вот где причина ее озабоченности!.. Предки были правы, что запрещали хмельным князьям заходить к своим женам. Войдешь хмельным выйдешь одурманенным... Ну, Руцина!.." - Рюрик жевал лепешку, хлебал кисель и смотрел во все глаза на свою старшую жену.

"Так, значит, побеседуем, моя миссионерка?!" - мысленно он уже звал ее так и, недобро улыбнувшись, подумал: "А что, если ей удастся то, что не удалось тем, двоим..."

Руцина уловила перемену в его настроении, каким-то чудом угадала причину его сопротивления, но отступать уже не могла.

Это было не в ее характере. "Ну, будь что будет", - решила она и ринулась в бой.

- Рюрик, ты так улыбаешься, глядя на меня и семисвечник, будто всеведущ. А между тем, мой любимый, есть вещи, которые не может объяснить даже Бэрин.

Рюрик поставил на стол кувшин. Вот сейчас он понял, за что любит Руц, за упорство: уж если она что-то задумает, то пустит в ход все женские уловки, и слабость, и силу свою, но от своего не отступится. Он улыбнулся ей, кивнул: "Продолжай, я внемлю тебе". Она же, уловив эту его теплую, нежную улыбку, споткнулась на слове, печально подумала: "Господи, дай мне силы! Я так люблю его, что готова за одну его улыбку идти за ним куда угодно..."

Пытаясь нахмуриться, она свела брови и, вздохнув, смиренно попросила:

- Не смотри на меня так, Рюрик! Выслушай меня! - взмолилась она, сложив обе руки ладонями вместе, а затем на мгновение закрыла лицо руками.

Рюрик нахмурился:

- Я внимаю тебе, как самый усердный из сынов Израилевых когда тот услышал в пустыне Хорива знаменитые слова: "Я есмь Сущий!" - почти сурово произнес он, но она уловила в его тоне и едва заметную грусть.

"Отчего же? И как хорошо, что грусть прозвучала в его голосе!" обрадованно подумала было она, но ютчас же поняла и другое: "Ох, как ты не прост, мой Рюрик!"

- Ты мог бы соперничать с Иосифом Флавием... - перебила она его, и голос ее прозвучал глухо, словно Руцина поняла всю безнадежность затеянного ею разговора.

Рюрик же в тон ей продолжил:

- ...написавшим историю еврейского народа от сотворения мира в двадцати книгах.

Руцина вспыхнула, подняла голову и глянула ему в глаза:

- Не надо так, Рюрик! Многие народы уже поверили, что Бог - один! убедительно проговорила она, но князь резко прервал ее.

- Я не Акила! - воскликнул он и решительно встал, - Я не тот грек из Понта, который отрекся от язычества во имя иудейства!

Руцина умолкла. Она поняла, что Рюрик не хочет этого разговора. Он уйдет - и все. А надо, надо сделать так, чтобы не ушел. Но как?! Как убедить его в том, что с верой в Христа не будет больше войн? Не будет кровопролитий?

Не нужно будет ковать шлемы и мечи. Мужчины не будут ходить в эти ужасные военные походы, а женщины и дети не будут оплакивать погибших и рвать на себе волосы от горя. Ну почему он так упорствует? По-че-му?..

Рюрик прошелся по одрине раз, другой и, видя, что Руц затаилась, а не отступила, - не столько решительно, сколько, пожалуй, как показалось Руцине, обреченно, проговорил:

- Вот что, моя миссионерка, - вслух назвав жену так, как уже не раз называл ее про себя, Рюрик не улыбнулся; при этом в его глазах были явная растерянность и досада, но он попытался это скрыть от жены и поэтому резко опустил голову. - Вот что, моя милая, пылкая Руц! Верь ты в этого Йогве или Христа. Мне все равно, как ты будешь называть своего сверхсущего. Но меня, слышишь, меня от Святовита, от моего Перуна, от Сварога, Стрибога - от всех моих богов ты не оторвешь! Я с молоком матери впитал их дух! Я с мечом отца принял их заветы! Я со шлемом Сакровира и его щитом защищал наши земли. Так почему сейчас, когда они даровали мне победу над лютыми германцами, почему сейчас я должен их предать и перейти в другую веру, приносить жертвы чужому богу? --. Он взял жену за плечи и слегка тряхнул ее.

- Рюрик! - простонала Руцина и попробовала погладить его руки, но он отдернул их от нее, как от скверны.

- У вас, женщин, волос долог, а ум короток. Вам все не хватает чего-то. А мы... - Он закрыл глаза и покачнулся. - Юббе! Бедный Юббе потерял столько крови на нашей земле, сражаясь против наших врагов! - прокричал наконец Рюрик и, повернувшись к жене, желчно добавил: - А ты! здесь! в моем доме! с миссионерами!.. Выгнать бы их на поле брани да посмотреть, как они умеют воевать!.. Как ты посмела?! Как ты посмела меня предать? - с ужасом повторил он этот вопрос и готов был повторять его бесконечно. - Не подходи ко мне больше! - угрожающе жестко прошептал он, тяжело дыша.

Руцина испуганно вскрикнула. Если он сейчас проговорит три раза подряд роковую фразу: "Ты мне больше не жена!", то она пропала.

Жена-изгой... Это то, чего больше всего боялась любая женщина ее племени. Она содрогнулась. По спине пробежал холодок.

Руцина испуганно смотрела, как Рюрик неуклюже опустился на единственный в ее одрине табурет, как он тупо уставился в пол, как тяжело дышал, как временами брезгливо передергивал плечами, и в оцепенении ожидала решения своей судьбы.

Рюрик отдышался. Встал. Тускло посмотрел мимо жены и... молча вышел.

СМЯТЕНИЕ ДУШИ

Весь этот вечер и два последующих дня Рюрик не выходил из своей одрины. На все вопросы старого Руги отвечал коротко: "отсыпаюсь", "нет", "потом", "пусть подождут"... Но сколько бы он ни злился на Руцину, на самого себя и даже на Верцина, он понимал, что дело здесь в другом. Все дело в том, что он уже давно не верил в своих богов, но признаться в этом даже себе он не желал, как не желал понять и принять то, что вдруг раньше его поняли Верцин и Руцина. Да и так ли "вдруг" все произошло? Все его мысли, его дела и планы были направлены к одной цели - разгромить германцев. И его дружина его стараниями стала непобедимой. В который раз германцы уходили с Рарожского побережья битыми и долго зализывали свои раны, прежде чем решиться на новый поход. А жизнь шла своим чередом. Все так же день сменял ночь, все так же одни рароги уходили на промысел в море, а другие сеяли рожь и ячмень, и все так же рароги, словене и венеты поклонялись Святовиту, Сварогу, Стрибогу, Велесу, Перуну и Радогосту. Но вот чья-то душа усомнилась в силе молитв, нашептанных в лунную ночь Святовиту... Человек молился, но не был услышан, и вера его поколебалась. Тогда, боясь отвергнуть привычных богов, он обратился к другому богу, над которым, да простит его этот бог, он когда-то позволял себе шутить, глумиться... И... О чудо! Он победил! А душа его в полном смятении и поныне...

Рюрик не помнил, как оказался возле дома старого вождя, во дворе которого на мохнатой темно-бурой медвежьей шкуре как всегда восседал Верцин. Худой, бледный, с горящим взором больших серых глаз, простоволосый, без княжьей накидки, он встал перед Верцином и без предисловия сказал:

- Я не понимаю, что происходит со мной. То ли сон, то ли явь, но я вижу и слышу, как... чья-то душа молится за меня, но не Святовиту, а... Христу. Эти слова звучат у меня не только здесь, - он показал на уши, - но и здесь, в сердце...

- Сядь, сын мой, и выслушай меня! - взволнованно и мягко попросил старый вождь, прервав возбужденную речь князя.

Рюрик не повиновался. Слушать?! Слушать Рюрик не хотел! Он требовал, чтоб слушали только его! Разве он не доказал, что знает и умеет больше других?! Это он, Рюрик, выиграл победу над германцами! Это он готовил дружину! Это он послал за волохами! Это он уговорил фризов!

Рюрик говорил громко, с досадой, сбиваясь и возвращаясь все к тем же доводам, и никак не мог понять, что старому вождю все уже давно ясно. И что ему очевидна причина смятения князя. Слабый идет на поводу, идет туда, куда ведут, а сильный должен сам выбрать дорогу. И чем сильнее человек, тем труднее его выбор. Вот почему князь в жару.

- ...Я не болен, - прошептал вдруг Рюрик и сел. Сел так, как любил сидеть у ног Верцина: спиной к вождю, а голову откинул ему на колени.

Верцин облегченно вздохнул, погладил Рюрика по лицу.

- Я знаю, сын мой, это нелегко дается, - тихо проговорил вождь. Рюрик покачал головой. - Ты успокойся, помолчи. Я все понимаю... Ты умница, наш князь!.. Ты не принимаешь только одного, - с горечью добавил Верцин, тяжело вздохнув. Он заглянул сбоку в осунувшееся лицо Рюрика, будто бы ждал, что вот сейчас он увидит эту черную кошку - гордыню, резвящуюся в душе молодого, храброго князя и ждущую своего часа, чтобы больнее царапнуть хозяина. ...Нашего смятения, - медленно выговорил вождь.

Рюрик вздрогнул. Услышать признание из уст самого Верцина?! Нет, это выше его сил! Он поднял голову с колен старика и попытался встать.

- Прошу тебя, Рюрик, посиди со мной, - настойчиво, но очень ласково попросил опять Верцин.

Рюрик наконец уловил эту отцовскую ласку в голосе вождя и, невесело улыбнувшись, проговорил:

- Вы словно уговорились убить меня своей нежностью. - Он все-таки встал и, не обернувшись к вождю, глухо добавил: - Столько любви! Столько ласки! А на деле - одно предательство! - Он махнул рукой и медленно побрел к воротам.

- Остановись! - грозно потребовал вождь и тоже поднялся, возмущенный несправедливостью князя.

Рюрик не посмел ослушаться. Остановился. Оглянулся на вождя. Ветер развевал длинные седые волосы, пурпурную накидку и, как неведомый ваятель, подчеркивал величие и мудрость главы племени рарогов. Отчаяние и гордость, ожесточение и любовь к вождю - все перемешалось в душе князя и не позволяло произнести ни звука.

Верцин понял и принял к сердцу эту бурю чувств молодого князя и, зная, что говорить в такие минуты незачем да и нечего, обнял Рюрика, и тот доверчиво припал к его груди, как сын припадает к груди отца в такие минуты.

* * *

С тех пор как Рюрик, хмельной и довольный своей победой над германцами, побывал у Руцины, дни и ночи для первой жены князя рарогов стали бесконечно длинными и тревожными. Руцина делала все, чтобы не попадаться на глаза своему любимому повелителю, и большую часть времени проводила с дочерью. Она терпеливо ждала, когда Рюрик сам забудет о том роковом дне и сам придет к ней. Но он не забывал. Он помнил все и не мог простить ей отступничества от Святовитовых заветов, от трепетного молчания перед Камнем Одина в канун первой брачной ночи, от всего того, что так крепко связывало их раньше.

Не напоминал Рюрику о своем смятении и Верцин. Он с обычной строгостью следил за ходом жизни своего племени: вникал во все интриги верховного жреца и друидов, знал новости каждого двора, но только не знал, как подойти к Рюрику, чтобы помочь ему обрести душевное равновесие.

Не добился никаких результатов и Бэрин, придя однажды вечером к князю на застольную беседу. Застолье было, а беседа так и не получилась. И ведь Бэрин здесь ни при чем: Бэрин такая же жертва, что и он, князь рарогов. К тому же Рюрик нутром почуял, что Бэрин скорее подослан Верцином, чем пришел по собственному желанию. И потому не было уверенности и твердости в его словах, когда верховный жрец сказал; "Боги не допустят этого!.."

"Чего не допустят? - смеясь хотел спросить Рюрик верховного жреца. Смятения души? Бэрин, этот хитрец, и сам отлично знает, что смятение души означает начало (!) конца. Начало - принятие другого бога, конец - отказ от богов, которым поклонялись деды и прадеды наши. Бэрин! Ведь мы понимаем, что с нами творится, но только как, как сказать нам об этом друг другу?!"

Рюрик метался в поисках выхода, но, так и не найдя его, решил: надо молчать. Так будет честнее! Пусть думают о нем, князе рарогов, что угодно, а он будет молчать...

Молча он бродил по своей гридне - даже ветвистый семисвечник, все еще стоявший в центре огромного стола, не останавливал, как обычно, на себе его внимание, так глубоко он был погружен в свои думы. Молча ходил по улицам своего селения. Молча посещал торжки и места застроек. Молча ходил по своему огромному двору, не удивляясь, что не натыкается, как прежде, на большое меховое одеяло, на котором играла маленькая златокудрая Рюриковна вместе с матерью или няньками.

Единственный человек, необходимость в котором он вдруг почувствовал, была вторая его жена, смуглолицая, красивая Хетта. Та самая Хетта, которая не знала, что такое гордыня, и с детства была приучена к молчанию и терпению. Сначала Рюрик не понимал, обладает ли она достаточно развитым умом, чтобы вести с его друзьями-князьями или с ним самим беседы. Хетта всегда загадочно молчала на пирах или тихонька пела кельтские песни, подыгрывая себе на кантеле, чем и привлекла к себе внимание Рюрика в ту пору, когда жрецы запретили ему входить в одрину Руцины: первая жена ждала ребенка. Вторая жена для Рюрика оказалась искусной в любви, умела угадывать каждое его желание. И тогда он вспомнил, что дочь кельтов была в храме жрицей любви... В душе его тогда шевельнулось подозрение: может быть, жрецы с помощью этой женщины надеются прибрать его к рукам? Жрецы, возможно, и хотели, чтобы Хетта передавала им слова, что срывались с губ спящего рядом с ней мужа или вырывались у него в гневе, но маленькая кельтянка молчала: она любила. И князь знал, что ее сердце принадлежит только ему, и верил ей так, как не верил даже Руцине.

Вот и сейчас, лежа рядом с Рюриком, она разглаживала своими смуглыми нежными пальчиками его сведенные брови, нежно целовала в шею, подбородок; подкрадывалась своими губами к его губам, ожидая, поцелует он ее первым или ей придется поцеловать его самой. Он ждал, не шелохнувшись, зная, что она поцелует его сама и тем поцелуем, который пробудит в нем желание. Ему приятна была эта игра. И приятно было сознавать, что это не холодное искусство жрицы, а страстное желание молодого, упругого тела, так жадно льнущего к нему. "Как хорошо, что ты молчалива, Хетта! Что мне не приходится спорить и притворяться, что тебе нужно только мое тело, но не моя душа!.."

Рюрик проснулся оттого, что почувствовал на себе чей-то взгляд. Хетта, опершись на локти, смотрела на него загадочно и строго. В комнате был полумрак, хотя па улице уже слышались голоса: там на кострах готовили завтрак.

- А ты не боишься, что твое молчание... - Она не договорила, закусила губу, испугавшись, что он не дослушает ее до конца. - ...что твое молчание, - повторила она уже тверже, - просто... бегство от самого себя? А ты не боишься, что тебя переизберут из князей?

Если бы в одрине его второй жены обрушился потолок, он бы поразился меньше, чем тому, о чем и как его спросила Хетта. Он сел, встряхнул головой, так что волосы его откинулись назад, открыв его удивленное лицо. Затем он покачал головой и задумчиво произнес:

- Ну, Хетта! Ну, женщина с вересковой пустоши, ты... способна, оказывается, удивить... "Кто это заставил ее выпустить в меня такую ядовитую стрелу?" - хмуро и зло подумал Рюрик, и выжидательно закусил губу.

Он искоса глянул на свою вторую жену и перехватил ее взгляд. Она смотрела на него с тем испугом, с которым врачеватель смотрит на больного, ожидая рецидива. Почувствовав его растерянность, Хетта решила действовать только ей доступными средствами!

- Ты пойми меня правильно, мой повелитель! - горячо заговорила Хетта, припадая к груди Рюрика и целуя его. - Не прерывай меня! Выслушай!..

Рюрик погладил ее черные, гладкие волосы и, приподняв лицо, поцеловал в лоб. Хетта что-то хочет сказать ему? Что ж, пусть скажет! Он кивнул ей и закрыл глаза, боясь увидеть в лице своей второй жены то, что когда-то так поразило его в лице Руцины.

- Рюрик! - нерешительно начала взволнованная кельтянка, как только убедилась, что он в состоянии выслушать ее. - Юббе просил передать тебе, что князь рарогов должен быть стоек!

Рюрик открыл глаза и внимательно посмотрел на вторую жену, но ничего не сказал, а только снова кивнул ей головой: продолжай, мол, я тебя слушаю...

Хетта вспыхнула. "Неужели его и это не тронуло? Молчит, как истукан... И эти закрытые глаза!.."

- Рюрик! - решительно начала она снова. - Ты слишком молод, чтоб вот так сразу забыть про все на свете из-за...

- Из-за чего? Тебе помочь, Хетта? - вяло спросил он, не открывая глаз и лениво развалясь на подушках.

- Нет! - разозлилась Хетта. - Я справлюсь сама. - Она отошла от постели и запахнула плотнее большой убрус. - Тебя никто не предал, князь рарогов! Ни старый верный Верцин! Ни Бэрин! Никто из них не посмел дать дорогу своему смятению! Слышишь?! - крикнула Хетта и остановилась, чтоб посмотреть на его лицо.

Он кивнул ей, но глаза так и не открыл. "Милая женщина с вересковой пустоши, - вздохнув, подумал Рюрик. - Да разве можно остановить... смятение души?"

- Ты думаешь, что смятение души остановить нельзя? - словно прочитав его мысль, спросила кельтянка, угадав по закрытым глазам и ленивому кивку головы, что попала в точку. - Ошибаешься! - твердо заявила она.

Он повел плечами: "Как это?"

- Да очень просто! - заявила она, разведя руки в стороны. - Кругом столько забот! Надо просто жить этими заботами! И все!

Хетта тяжело вздохнула и пытливо уставилась в лицо своего обожаемого мучителя.

- Да-да, жить заботами и молить Святовита о его милости к нам! убежденно добавила она немного погодя.

Князь открыл глаза. Сел. Тяжело вздохнул.

- Спасибо, Хетта! - грустно сказал он и глянул на нее исподлобья. - Я понимаю, что молчание мое затянулось и пора хоть как-то объясниться с советом племени, - тихо начал он.

- Ты не понял меня. - Лицо Хетты приняло обычное свое задумчивое выражение. - Не надо ни с кем объясняться! Юббе ждет тебя! - как заклятие повторила она. - Верцин поручил Дагару с Юббе занять дружину, пока ты болен, на постройке жилья для воинов Геторикса. А у Юббе нога разболелась. Он устал заменять тебя всюду, - добавила она глухо и виновато осеклась.

Рюрик удивленно смотрел на нее.

- Не волохам же доверять дружину! - Она пожала плечами и мягко улыбнулась ему. И в этой улыбке было столько любви и понимания, что у князя защемило сердце. Он грустно улыбнулся, наблюдая за быстро меняющимся выражением красивого, смуглого ее лица. Своим поведением она напомнила ему знаменитую ее тезку Хетту - отважную предводительницу одного из германских отрядов, служившую у датского короля Харальда Хильдетанда. "Но та Хетта - из племени фризов, а эта..." - прищурившись, он хитро улыбнулся своей "молчунье" и протянул к ней руки. Счастливая Хетта бросилась в его объятия, дав себе слово больше не бередить ни его, ни свою душу...

* * *

- Юббе! - хриплым голосом, пряча смущение, окликнул Рюрик друга, который что-то объяснял десятку воинов, стоящих возле одного из строящихся домов на городище.

Юббе обернулся, и лицо его искривила легкая гримаса: видимо, движение было слишком резким и он потревожил свою больную ногу. Рюрик покраснел, не зная, куда деваться от стыда, увидев болезненную гримасу на лице знаменитого пирата. Ни разу Юббе не напомнил о своей тяжелой ране, ни разу не посетовал на то, как давно он оставил свою семью и свой промысел, а ведь его заждались в родных местах. И самого его, и воинов-фризов, пришедших вместе с ним.

Князь фризов окинул взглядом смущенного Рюрика. "Что призадумался?.. Наконец-то увидел, что рядом с ним тоже живые люди, со своими бедами и несчастьями. Опять одет как простой рарог". Фриз задержал взгляд на красной рубахе Рюрика, поверх которой не было кожаной накидки с вышитым на груди соколом. "А где же твой великолепный сокол? - хотел спросить Юббе, но передумал. - Значит, обида еще живет в твоей душе? Или ты думаешь, что с принятием новой веры твоему народу не нужен будет князь с дружиной? Дружина нужна и старым и новым богам. Все они нуждаются в защите, в твердой руке, такой, как у тебя, князь! Ну и дитя же ты, князь рарогов!" - Юббе вздохнул, хлопнул широкой крепкой ладонью Рюрика по плечу и пригласил:

- Давай-ка сядем рядом, князь рарогов-русичей, достославный Рюрик, сын конунга Белы!

Рюрик вспыхнул. Вздернул подбородок. Откинул длинные волосы за спину. Нервно провел правой рукой по груди, где висела обычно драгоценная цепь с соколом, которой он любил, разговаривая, слегка позванивать, но тут же колюче, сиротливо опустил руку и молча сел рядом с фризом.

- Почему на тебе нет цепи с соколом? - все-таки спросил Юббе Рюрика, чтобы начать тот серьезный разговор, который он уже давно вел с ним мысленно. - Ты что, ослаб духом? Или головой? - Фриз не отводил сурового взгляда от глаз Рюрика. - Ну, что молчишь? Разве впервые вера твоя подверглась испытанию?

- Нет, - грустно ответил Рюрик и тотчас же быстро добавил: - Но раньше я не принимал все это всерьез. Мне просто понравился семисвечник. Он так красив... В нем есть какая-то тайна. А теперь я, как в паутине, в этих тайнах. Самые близкие мне люди что-то недоговаривают, что-то таят от меня и Верцин, и Бэрин, и Руцина! Я отпустил миссионеров и думал, что на этом все кончилось...

- Нет, не кончилось, - резко оборвал его Юббе. - Семисвечник стоит у тебя на столе до сих пор. Значит, уже тогда, возможно, и не отдавая себе отчета, ты решил, что за словами миссионеров что-то есть, уже тогда тебе захотелось разобраться. Ты задумался, и вот результат! Нужно было сразу гнать их вон!

- Но... я предупреждал их, что разговор наш - просто моя прихоть... растерянно оправдывался Рюрик.

- Пора с детством кончать, князь рарогов, - сердито проговорил Юббе. Мы с тобой воины. Наше дело - биться с врагом. Пусть жрецы решают, чей бог сильнее и от кого из них больше пользы. А миссионеры - они только смущают воинов, отвлекают их от дела.

- Но... это не я позволил им... Это Верцин! - виновато молвил Рюрик и запнулся, поняв, что сказал глупость. Он так растерянно посмотрел на фриза, что Юббе рассмеялся.

- Верцин-то мне понятен. А вот ты со своим семисвечником запутал не только меня, миссионеров, но и старого веждя! Ведь он подумал, что ты сомневаешься в Святовите! - возмущенно пояснил Юббе и вдруг грустно сказал: - Семь свечей говорят о мудрости и стремлении их хозяина познать откровение бога Йогве... Какая же мудрость иудеев неподвластна нам?.. В чем она заключается?.. - хмуро спросил фриз.

Рюрик не знал, что ответить на это, и низко склонил голову. Он уловил непонятную грусть пирата и боялся той правды, которая таилась в ней.

- Ладно, - примирительно сказал знаменитый пират и хлопнул Рюрика по плечу. - Слава Святовиту, все кончилось миром, и мне пора в свою Арконию собираться! - Он испытующе посмотрел на Рюрика. - Так почему ты своего сокола не носишь? Ждешь, когда попросят? Ты что же, решил оставить свою дружину? Да твоя дружина - это награда Святовита и Перуна за твои труды! И если ты забыл об этом, то они быстро тебе напомнят обо всем! Воины преданы тебе, но они ждут того же и от тебя. - Юббе встал, выпрямился, одернул свою княжескую сустугу с изображением горы на груди и с вызовом посмотрел на Рюрика.

"Ты прав во всем, мой дорогой друг, - сконфуженно подумал Рюрик и залюбовался горделивой выправкай пирата. - Но... мне действительно так плохо, что я никому об этом не могу сказать... Мне никто не поверит... Но ты прав! Прав, Юббе! Я не имею права забывать дружину! Отныне и навсегда я буду жить только ее заботами и не буду впускать смуту в свою душу! Да принадлежит она вечно только Святовиту!" - взволнованно думал молодой князь, но вслух произнес только одно:

- Да пошлет тебе Святовит крепкого здоровья, Юббе! Ты настоящий друг!

Фриз порывисто, крепко обнял его и тихо сказал:

- Да ведь я не один у тебя, слышишь?

- Слышу, - как эхо, повторил Рюрик.

- Мне бы такого помощника, как твой Дагар, - ворчливо вдруг пробурчал Юббе севшим голосом и отвернулся, скрывая свое смущение. - А Бэрин! Верцин! Да, князь рарогов, ты родился под счастливой звездой! - убежденно воскликнул знаменитый пират, но на Рюрика эта убежденность мало подействовала.

Нет, он не подал вида, что все еще огорчен и не все для себя выяснил. И он действительно верил Верцину, Бэрину и даже волохам, но то новое ощущение, которое появилось совсем недавно, - ощущение, будто бы кто-то его постоянно слышит, следит за его мыслями и действиями, не давало ему покоя. Да, Юббе прав! Он немедленно облачится во все княжеские одеяния. Он будет жить делами дружины, и это, может быть, избавит его от того навязчивого ощущения, которое так беспокоит его, но о котором он не может поведать никому на всем белом свете.

Рюрик выпрямился и одернул рубаху тем уверенным движением, каким обычно перед боем приводил в порядок кольчугу. Все самое сокровенное, сугубо личное отныне и навсегда будет он прикрывать кольчугой. И никто не должен знать, как закаляется душа молодого князя рарогов, и, главное, - никто не сможет легко уязвить ее.

- Ну вот, - воскликнул Юббе, довольный выражением лица и осанкой князя рарогов, - теперь я уплыву в свою Арконию с легким сердцем! - Наконец-то он увидел в Рюрике ту замкнутость, за которой скрывается мужская зрелость, и ту суровость, которая необходима воину. Но затаенность, которую не смог скрыть князь рарогов от себя и которая едва не выдала в нем княжескую беспомощность, не приметил прыткий пират, увлеченный своими думами. - Я твою Аггу... заберу с собой, - вдруг, запинаясь, произнес пират и улыбнулся; - У нес дитя от меня будет...

РАРОГИ. ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

На десятом году после битвы рарогов с германцами умер вождь племени, старый, мудрый Верцин. Теплым летним днем все население Рарожского побережья собралось на берегу моря. Тело покойного, завернутое в холщовую ткань вместе с амулетами - ножевидными клыками медведя и мечом, слуги на носилках бережно отнесли на высокий холм и там с большой осторожностью положили его на площадку, устроенную поверх аккуратно сложенных бревен. Мрачным хороводом встали вокруг будущего костра друиды племени. Недалеко от них расположились ближайшие родственники вождя - его вдова, старая Унжа, согнувшаяся от непоправимого горя, едва достигший пятнадцатилетнего возраста сын вождя Олаф, семнадцатилетняя красавица дочь Эфанда и заметно повзрослевший князь Рюрик.

Верховный жрец племени друид солнца Бэрин, в чистой одежде, суровый и замкнутый, следил за тем, чтобы прощальный обряд был выполнен в строгом соответствии с ритуалом. Он же приготовил для печальной церемонии прощальное слово. Когда плач и стенания несколько затихли, верховный жрец поднял руки вверх, к небу, и сказал:

- Померкло солнце над нашими головами. Скорбную весть разнесли птицы по всем селениям венетов: нет и никогда не было среди нас человека, чья душа так стойко переносила горести и печали свои и всего племени. - Бэрин говорил убежденно, и неподдельное горе, звучащее в его словах, проникало глубоко в душу каждого соплеменника.

- Нет среди нас русича-рарога, венета или кельта, свея или волоха, словенина или норманна, который бы сказал: "Я не помню советов вождя Верцина", - продолжал жрец, едва сдерживаясь от рыданий. - Нет среди пас человека, который бы сказал: "Я ранен в бою вместо детей вождя..."

При этих словах раздался глухой стон, и безутешная Унжа повалилась наземь. Стоявшие рядом Олаф, Эфанда и Рюрик быстро подняли ее и осторожно усадили на носилки, предусмотрительно захваченные на мрачную церемонию слугами вождя.

Бэрин выдержал тяжкую паузу и, когда прекратились горькие всхлипывания вдовы, твердо проговорил:

- Четырех сыновей потерял вождь Верцин на полях брани с германцами, франками и норманнами.

Унжа схватилась руками за голову, вновь начала рвать на себе волосы, царапать лицо и причитать:

- Зачем? Зачем он это говорит? Зачем он терзает мое сердце? О, Верцин! О, муж мой! О, горе мне!

Бэрин замолчал. Он должен был сейчас решить: уйдет ли вдова в царство теней вместе с мужем или останется с детьми в своем доме. Как правило, женщины добровольно соглашались сопровождать мужа в потусторонний мир, решались на самосожжение. Но дети Верцина были еще так юны. Бэрин медлил. Соплеменники стояли, затаив дыхание, и с печальным трепетом ожидали конца траурной церемонии. Верховный жрец оглядел огромную толпу и, чеканя каждое слово, прокричал:

- Да будем вечно помнить вождя племени рарогов Верцина! Да устремится душа его смелым соколом! Да будет стремительный полет этой птицы напоминать нам об отважном и мудром вожде! - ритуально завершил свою речь друид солнца и, все еще не давая знать пара-ситам друида смерти, что пришла пора разжечь костер, повернулся в сторону Унжи, поднял правую руку вверх и неожиданно звонко выкрикнул: - Живи, вдова вождя, подле детей своих! Такова воля богов!

Толпа ахнула и одобрительно загудела, а затем трижды, как эхо, повторила сказанное верховным жрецом. Друиды, почувствовав настроение племени, склонили головы в знак согласия, не позволив себе осудить это решение.

Бэрин подал знак, и параситы друида смерти с длинными распущенными до пояса черными волосами, слегка прихваченными на голове черными повязками, в черных одеждах, развевающихся на ветру лоскутами, подняли факелы и, издавая низкие гортанные звуки, зажгли огромный костер. И пока пламя разгоралось, люди выли, причитали, били себя в грудь, рвали у себя на голове волосы. И в искрах костра, уже снопами поднимавшихся к небу, они видели огненных соколов - то душа Верцина улетала от них к небу! И им было страшно: что-то будет с ними и их детьми! Верцин, старый вождь, оставил их!

А когда прогорел костер, люди пошли один за другим и бросали на это место землю: несколько дней и ночей шли землепашцы, шли охотники, шли воины и мореходы, шли те, кто были сильны, и те, кто были слабы, и каждый нес свою горсть земли, и рос холм, и стало хорошо его видно с земли и с моря...

* * *

Унжа седьмой день не поднималась с одрины, и если бы не дети, которые не отходили от нее и день и ночь, то она наложила бы на себя руки.

Младшего сына покойного вождя Олафа, стройного, светловолосого юношу, напоминавшего своей стремительностью резвого олененка, мало волновало, кто заменит его отца в верховном совете племени. Друиды и князья все решат сами. Он еще так молод. Впрочем, он уже отличный охотник, прекрасно держится в седле. Отец успел многому его научить. Кроме того, совсем недавно он был посвящен в мужчины. Бэрин и Рюрик сумеют отстоять его права. Отец всегда говорил так!

Дочь покойного вождя, семнадцатилетняя Эфанда, малышка Эф, общая любимица, настолько была потрясена смертью отца, что никого и ничего не хотела слышать и видеть. Она приказала слугам закрыть ворота двора и никого не впускать в дом. Вдвоем с братом сидели они возле матери и вспоминали легенды, которые рассказывал им отец, его доброту и заботу о них, те смешные и трогательные пустяки, которые делают жизнь каждого светлой и радостной.

Старая Унжа то дремала, прислушиваясь к голосам детей, то вдруг приказывала им замолчать: ее воспоминания были более глубокими, как и ее жизнь с Верцином, так богатая опасными событиями.

- Олаф, - хрипло позвала она сына. - Ты - единственный оставшийся в живых сын мой, дай мне, своей матери, слово, что не станешь вождем! - вдруг настойчиво потребовала Унжа.

Олаф вздрогнул и нерешительно посмотрел на сестру. Эфанда гневно сверкнула глазами: как можно перечить матери!

- Да, мама, конечно, - робко заговорил Олаф, - если ты этого хочешь, то я откажусь... навсегда...

- Да-да! - перебила его Унжа. - Навсегда, именно навсегда! Я не хочу, чтоб мой последний сын погиб в боях с этими проклятыми... - Она не договорила, и слезы ручьем полились у нее из глаз. - Столько горя! Столько слез! Одна я... Почему бог смерти не взял меня, как и остальных жен, пока еще был жив Верцин? Нет, женщины в этом племени несчастнее меня! Эфанда! Моя девочка... - с трудом проговорила Унжа, приподнимась с постели.

- Да-да, мама, я все поняла, - быстро ответила Эфанда. - Я не пущу его на совет, - заверила она свою старую мать, обняла ее за плечи и ласково уложила на ложе.

* * *

А через два дня после этого разговора на дворе княжеского дома собрался большой совет племени - знатные люди, самостоятельные хозяева, жрецы и военачальники. Был вечер, и потому в четырех углах двора стояли парами стражники с большими факелами в руках. С моря дул свежий ветер, а со стороны леса появилась огромная оранжевая луна. Длинные волосы собравшихся отливали золотом, а их кожаная одежда от каждого движения меняла свой цвет. Слышался приглушенный разговор, все ждали, когда князь даст знак о начале совета. И вот настала заветная минута - взволнованный, но внешне суровый Рюрик встал в центре двора, вынул старинный меч и ударил им о свой щит. Наступила тишина. После второго удара жрец племени, подняв правую руку вверх, озабоченно и задумчиво проговорил:

- Да благословят боги всех, собравшихся сегодня на большой совет, самых почитаемых и знатных людей нашего племени. Нынче этой священной лунной ночью должен быть назначен опекун Олафу. - Бэрин обвел! взглядом советников, и они заволновались от этого непривычно тяжелого и мрачного взгляда. - Требование Унжи, вдовы покойного вождя, снять с сына наследственное право стать вождем племени мы удовлетворить не можем, - твердо заявил Бэрин и, оглядев членов coвета, сурово пояснил: - Дух Верцина отомстит нам, если мы сделаем это. Бэрин сжал кулак и дотронулся им до груди. Он сделал паузу и с ненавистью посмотрел на друидов. Он знал, что друиды хотят, чтобы опекуном! Олафа стал жрец воды Юнка, сын Вальдса, который погиб, попав, заблудившись, в руки германцев. Темное это было дело, и многие поговаривали, что германцы взяли в плен Вальдса не без помощи засидевшегося в параситах его сына Юнки. Доверить юного Олафа Юнке - это значит... Нет, Бэрин даже не хотел думать О том, что это могло бы значить, и посмотрел с надеждой в сторону военачальников. Как хорошо, что военачальники считают, что лучшего опекуна для Олафа, чем князь Рюрик, и быть не может. Бэрин улыбнулся: Рюрик - это Рюрик!.. Бэрин и сам считал, что именно Рюрик должен стать во главе племени после Верцина, но в глубине его сердца, так глубоко, что и самому себе он не задавал опасного вопроса, все-таки жила надежда. Неужели никто не назовет опекуном его, верховного жреца племени...

Друид солнца еще раз окинул взглядом всех присутствующих, тесно сидевших на медвежьих шкурах на широком Рюриковом дворе, и приступил к опросу по кастам.

- Даю слово друидам, - дружелюбно, казалось, сказал Бэрин, но Рюрик вдруг почувствовал в голосе жреца ту опасную мягкую гибкость, с которой обычно начинается прыжок нападающей рыси.

Встал друид ветра. Пряди его длинных седых волос сливались с серыми лоскутами обрядовой одежды. Па лицу, расписанному серой, зеленой и черной краской, зловеще пробегали отсветы от огня факелов. Все затихли.

- Мы единодушно предлагаем оставить Олафа вождем племени рарогов. Тихий шепот прошел по рядам присутствующих. Вторую фразу друид ветра произнес еще более торжественным тоном, чем первую. - Опекуном при нем назначаем друида воды Юнку. Он тоже молод, но умен и искусен. Его отец был мудр и передал ему тайны бога воды. Вода - это жизнь. Наше племя живет на берегу моря и морем, на берегах речных водоемов и тем, что хранят эти водоемы в себе. Юнка передаст Олафу свои знания и сумеет сделать из него настоящего вождя племени рарогов.

Никто не удивился, и все молчали. Никак не проявил своего отношения к сказанному и Бэрин.

- Даю слово военачальникам. - Голос верховного жреца был строг, а глаза его заблестели, встретившись с откровенно насмешливым взглядом Рюрика.

Встал знаменитый Ромульд. Высокий, седоголовый, с умным обветренным лицом, он спокойно посмотрел на всех, отыскал взглядом друида воды, кивнул ему, как бы призывая к терпению, и заговорил так, как обычно творит человек, уверенный, что его будут слушать все, и будут слушать внимательно.

- Юнка действительно много знает и много умеет как жрец воды, но... Олаф - сын вождя, и ему быть вождем. А вождь нуждается в постоянном военном советнике! Мы все знаем, что Верцин любил Рюрика как сына. И я уверен, что как брат брата будет опекать наш отважный князь Олафа, - торжественно и гордо сказал Ромульд.

Слова его вызвали всеобщий благожелательный шум но Бэрин взмахом руки тотчас же восстановил тишину.

- Даю слово... - Друид солнца по очереди давал слово представителям землепашцев и рыбаков, охотников и мореходов. Мнения их разделились. Одни поддерживали друидов, другие Рюрика. Рыбаки неожиданно предложили посла Эбона, того, которого более всех послов ценил Верцин, как, явно волнуясь, сказал их представитель.

Совет притих. Казалось, призадумался даже невозмутимый Бэрин.

Неожиданная тишина затянулась. Предстояло решить тяжелую задачу. Бэрин искал выход из создавшегося положения: об Эбоне он совсем забыл. Это был серьезный соперник Рюрику. Пожалуй, предложение рыбаков можно было бы даже принять, если бы не Рюрика

- Есть ли еще предложения у каст либо отдельный лиц? - растерянно спросил Бэрин и внимательно оглядел присутствующих. Даже волохи, приглашенные на совет, могли высказать свое мнение. Однако лица их были бесстрастны; им было решительно все равно, кто будет опекуном Олафа. Верховный жрец хотел было уже собирать голоса, но вдруг поднялся посол Эбон.

- Я благодарю за честь, какую оказали мне на совете, - мягко улыбаясь, сказал он, - но... вряд ли мне под силу справиться с этим серьезным и ответственным делом.

Бэрин остановил его:

- Мы все хорошо тебя знаем, и слова твои могут лишь свидетельствовать о гордыне...

Умное, продолговатое лицо посла, с высоким лбом и прямым тонким носом, слегка зарделось.

- Ты должен понять меня правильно, Бэрин. Почтенный рыбак Аннель побывал со мной однажды в гостях у фризов и поэтому... - Эбон обернулся к Аннелю и, улыбнувшись, кивнул ему головой. - Поэтому, да!

Все засмеялись, а Аннель горделиво ответил:

- Да! Я понял, что ты хороший человек.

Все опять засмеялись, а Эбон, выждав тишину, добавил:

- Но Аннель не учел, что я уже много лет служу послом и еще очень нужен именно в этом своем качестве. - Он обернулся к Рюрику. - Так, мой князь?

- Так, - растерянно ответил Рюрик. - Эбон прав. Каждый хорош на своем месте. А я разве гожусь в опекуны Олафу? В военном же совете я и так никому не отказывал...

- Хватит! - гневно крикнул Бэрин и чуть не сказал вслух: "Вы что, слепые котята. Или и вас подкупили, что вы отказываетесь в пользу этого мерзкого Юнки?" Он тяжело дышал, покраснел от злости. Чувствовалось, что он старается сдержать себя, но это у него плохо получалось. Присутствующие затихли, не понимая, отчего верховный жрец пришел в ярость.

И тут Рюрик, пользуясь тишиной, быстро и взволнованно проговорил:

- Я считаю, что опекуном Олафа может стать только... главный жрец племени" друид солнца Бэрин! Мы все почитаем и любим его; кроме того, мы все ведаем, что он дальновиден и прозорлив.

Верховный жрец онемел. Друиды ахнули. Юнка вскочил с места и закричал:

- Я так и знал!

Друид ветра схватил его за плечи и рывком усадил на место.

- Бэрин спас жизнь многим из нас, выступив в поход вместе с Диром против войска Истрия, - немного успокоившись, громко сказал Рюрик, но ему не дали договорить.

- Верно! - восторженно кричали воины.

- Бэрин! Бэ-рин! - неслось со всех сторон все громче и громче. Рюрик, перешагивая через ноги сидящих, добрался до верховного жреца и крепко обнял его.

- Смотри не соврати Эфанду! - озорно шепнул он на ухо Бэрину, зная, что тот наверняка доволен своей новой обязанностью, и вдруг почувствовал, как лицо его вспыхнуло...

СЕРДЕЧНАЯ РАНА

Прошел год, как умер Верцин. Год печали, тоски и щемящего душу горя. Эфанда стала старше на целый год, почти всегда была задумчива, грустна и молчалива. Но молодость берет свое, и красота ее расцвела. Это видел даже тот, кто не хотел видеть в ней женщину.

"Эфанда - ребенок, - так говорил себе Рюрик. - Она девочка!"

Эфанда же любила Рюрика давно. Она еще ребенком любовалась его воинским нарядом, восхищалась его смелостью и мужеством. Она заставляла отца повторять снова и снова рассказы о подвигах князя на поле брани, и глаза Эфанды то гневно разгорались, то темнели от страха за ее героя. Знала она и о сомнениях Рюрика, о его борении с самим собой и жалела его. А жалость сродни любви у словенских женщин...

Унжа своим материнским чутьем угадала любовь дочери и... одобрила ее выбор. Видела она, что и Рюрик тянется к Эфанде. "Так что же он не решается поговорить с ней, с матерью? У него две жены. Они уже стары. И у него нет сына. Третья, молодая, жена родит ему сына, и не одного, а много сыновей". Так думала старая Унжа, принесшая своему Верцину пятерых сыновей, из которых один (c)лаф скрашивал ее пустые отныне, после смерти Верцина, годы. И текли по темным сморщенный щекам Унжи крупные слезы, и она легко смахивала их своей узловатой широкой ладонью.

Олаф также заметил перемены в любимой сестре и не сразу, но все-таки связал эти перемены с Рюриком, который вдруг начал передавать Эфанде поклоны, иногда и по нескольку раз в день.

Как-то на состязаниях, в которых принимали участие самые искусные конники племени, князь в очередной раз попросил Олафа передать привет прекрасной Эфанде. Подождав, когда рикс отъехал в сторону и заговорил с другими наездниками, Олаф наклонился к своему другу Стемиру, конь которого ни на шаг не отставал от коня юного вождя, и тихо, с обидой сказал:

- И долго он будет ей через меня кланяться?

- А ты возьми да и спроси его об этом! - посоветовал тот и рассмеялся. Олаф немного помедлил и, решившись, тронул коня.

- Прости, князь, - взволнованно заговорил Олаф, поравнявшись с Рюриком, и резко натянул повод. Рюрик оглянулся, остановил коня.

- Слушаю, Олаф, - грустно улыбнувшись, сказал он и с легкой завистью, с той доброй завистью, с какой зрелость взирает на юность, окинул взглядом молодого вождя. Но тут же лицо князя помрачнело. - Я слушаю, мой вождь! почти сурово повторил Рюрик.

Олаф вспыхнул. Выражение его лица менялось так же быстро, как настроение князя. Когда он увидел суровые складки на лбу рикса, то совсем растерялся и оробел, не зная, что ему сказать.

Рюрик понял, что напугал Олафа, и ему стало жаль его.

- Мой вождь хочет сказать мне что-то важное? - улыбаясь, спросил он, придерживая горячего коня, который никак не хотел стоять на месте.

- Д-да. - Олаф попытался нахмуриться, но у него ничего не получилось: улыбка Рюрика обезоружила его.

- Так что же? - все еще улыбаясь, спросил князь.

- Я всегда... с радостью передавал твои поклоны сестре. - Голос Олафа от волнения охрип. Он замялся. Рюрик все молчал. Олаф испугался, что князь сейчас усмехнется, скажет что-нибудь ободряющее и уйдет, опять уйдет в себя, от себя. Нет! Он не даст ему спрятаться! Глаза Эфанды ранили Олафа своей беззащитностью и тем ожиданием, что таилось в их глубине.- Сестра Эфанда сначала принимала твои слова с улыбкой, потом - с удивлением, а теперь - со страхом, - быстро и решительно, басовитым голосом выговорил взрослеющий вождь и проницательно уставился на князя.

Рюрик побледнел, но не нарушил молчания.

- Князь фризов Юббе ждет окончания траура, чтобы прислать сватов к Эфанде. Его сын видел сестру, и она понравилась ему.

Конь Олафа, чувствуя волнение всадника, перебирал ногами, и юноша, довольный, что у него есть повод не смотреть в лицо Рюрику, похлопал коня по шее, успокаивая его.

Новость была для князя неожиданной. Он кивнул головой Олафу, натянул поводья и пустил коня вскачь по полю: "Неужели столь очевидна моя привязанность к Эфанде?.. Да и любовь ли это? - думал рикс. - С Руциной, даже с Хеттой все было по-другому". Он вспомнил, как безраздельно более пяти лет властительницей его сердца была Руцина. У него кружилась голова, когда он сжимал в объятиях ее тело. Это была страсть, почти рабство. И он был рад этому рабству...

Затем Хетта... Хетта привлекла его своей молчаливой податливостью, но ее власть над ним не была долгой. После того памятного, теперь такого далекого вечера, когда Хетта сумела задеть в его душе больные струны и подсказала лекарство, которым можно попытаться его, предводителя воинов рарогов, вылечить, он немного привязался ко второй жене. Откровенно говоря, Рюрик надеялся, что она сумеет не только вылечить его душу, но и окрылить ее. Однако второго чуда так и не произошло. Кельтянка была все так же искусна в любви, предугадывала любое его желание, но не было в ней той страсти, той чертовщинки, которые так привлекали в Руцине. И вскоре она совсем ему наскучила, и он все реже заходил в ее одрину. Ведь кроме жен в его доме были и наложницы...

Руцина, перешагнувшая уже рубеж сорокалетия, все еще была хороша собой, но Рюрика к себе так и не смогла вернуть. Он знал, что Руцина втайне от него встречается с миссионерами и ходит в деревню к иудеям. Рюрик, ведавший упорство и настойчивость своей старшей жены, понимал, что всякие разговоры с ней бесполезны, а потому Руцина постепенно отдалялась от него, становясь чужим человеком.

Нет, зачем врать самому себе? Он до сих пор с пылающей от обиды и ревности душой вспоминает Руцину в тот роковой вечер, когда она пыталась воскресить то дорогое, что совсем недавно еще их связывало.

Да, в тот вечер он сам пришел в ее одрину, потому что в дружине слишком открыто стали говорить о любви Дагара к Руцине. Дагар!.. Дагар, конечно, опасный соперник. И если он приглянулся Руцине... Что ж, посмотрим, крепка ли была ее любовь к нему, Рюрику...

Руцина стояла на коленях и не шелохнулась, когда он вошел. Широко раскрытые глаза ее были устремлены вверх, сложенные лодочкой ладони прижаты к груди, губы что-то шептали. Это была новая, незнакомая ему Руцина. Он понял, что она молится. Так молились иудеи. Он это видел. Выражение лица ее было сосредоточенным. В ней была одержимость, но не та одержимость пламенной Руцины, какой любил и знал ее князь, а одержимость человека, полностью отдающего себя чужой воле. "Похоже, что она верит, и вера ее истинна и глубока", - подумал он тогда и со злой решимостью ушел из одрины первой жены. Это его сейчас ранило не так глубоко, как пять лет назад. Что-то произошло в нем... Он уже не чувствовал в себе того сопротивления новой вере, которое испепеляло его душу. Он по-прежнему молился Святовнту, Перуну и Радогосту, Сварогу с Белесом и остальным богам в зависимости от времени года и тех забот, которые в избытке обременяли жителей всего Рарожского побережья и избыть которые эти боги должны были помочь.

Германцы последние десять лет редко появлялись на Рарожском побережье, и Рюрик чувствовал относительную свободу. Он чаще стал заходить к друидам, которые собирали детей племени, рассказывая им о силе своих богов, о мужестве предков и о том, что они, друиды, сделали для людей племени. Рюрик искал в легендах и сказаниях жрецов те мысли, которые он слышал в рассказах об Иисусе Христе, но находил в них очень мало похожего, разве что думы о добре и зле и расплате за содеянное. "Все мы- дети своих добрых поступков", - любили говорить друиды и испытующе поглядывали на учеников... Боги рарогов были понятны. Они - как и люди - могли ошибаться, быть злыми, коварными. Их щедрость зависела от щедрости просящего. Бог иудеев был добр к бедным и строг к богатым. Гдеже истина?.. Почему у каждого народа есть своя правда и своя мудрость, хотя жизнь всех народов состоит из одних и тех же забот и трудов? Собрать урожай, вырастить детей и принести жертвы богам... И он истово молится своим богам, приносит им в жертву жирных быков и коров, но вот уже который год его во время молитв преследует страдальчески искаженное, бледное лицо... Христа! И он чувствует, что этот бог-человек благословляет его, что его глаза следят за ним испытующе и соболезнуя. "Не совращай меня своей благодатью, Христос! Ты зришь, если только зришь, мою праведную борьбу с германцами и не мешаешь ей..." Ум Рюрика больше не корчился в поисках дальнейшего выхода. Он просто приказал не подчиняться воле чужого бога, и все! А вот душа постепенно стала приходить в уныние, и Рюрик не знал, как с этим бороться. Вот если б евреи в его поселении были его врагами, как было бы все легко и просто! Но они живут и трудятся вместе со всеми! Они умелые купцы и мореходы. Через Волин-град они достают столько серебра, сколько нужно, чтобы содержать его дружину. В кузне сына Абрама не гаснет огонь там куется оружие, которым воины князя готовы отразить врага! Они взяли к себе в ученики младшего сына вождя еще десятилетним мальчишкой. Пацан постоянно звонит об их доброте и всезнании... Как же все сложно в этой жизни! Нет, Рюрик больше не ходил к евреям. Если нужно, они сами придут к нему. Он до сих пор краснеет, когда вспоминает свой разговор с Абрамом... Нет, к бесам все мучения!

Он хочет только к Руцине! Что-то там говорят о Дагаре?! Но разве плохо охраняется вход в одрину его первой жены? Он сегодня же отрубит голову тому, кто должен быть у дверей Руцины и не стережет ее...

Стражник был на месте. Глаза слегка округлены. Удивлен или испугался? Князь вгляделся в лицо молодого воина и понял, что тот просто удивлен. Да, редко я здесь бываю. А кто здесь бывает чаще? А? Молчит князь и ни о чем не спрашивает молодого воина, но и тот ни о чем не говорит...

"Что ж, посмотрим, что скажет первая княгиня, раз князь рарогов должен быть стоек!.."

- О чем ты все время просишь Христа? - тихо спросил ее Рюрик.

- О многом, - спокойно ответила Руцина и поднялась с колен легко и непринужденно, зная, что наблюдательный Рюрик отметит изящную грацию ее движений, которую она ревностно вырабатывала в течение многих лет. Князь, как и надеялась Руцина, все заметил и невольно улыбнулся.

- Нынче Рюриковна пришла с поучения жрецов и заявила, что она хочет быть жрецом ветра! - сказала Руцина, улыбаясь той счастливой улыбкой, какой улыбаются только матери, говоря о любимых детях. Она подошла к Рюрику и, легонько коснувшись его грудью, поцеловала в щеку.

Он чуть-чуть придержал ее возле себя, на мгновение почувствовал приятную теплоту, пронзившую все тело, но тотчас же отпустил и, насупясь, спросил:

- А ты не внесешь в душу нашей единственной дочери смуту, если будешь ее учить тому, что противоречит словам друидов?

- Я вовсе об этом с ней не говорю, - ответила Руцина, и взгляд ее был открыт и честен. - Мы уже давно решили с Бэрином, - спокойно сказала Руцина, отступив от Рюрика на шаг и глядя в его суровое лицо, - что я до тех пор не буду рассказывать дочери о Христе, пока она сама того не захочет!

- Такова была моя воля! И Бэрин передал ее тебе! - прервал Руцину Рюрик и почувствовал, как холодная волна отчуждения прокатилась между ними.

- Да, я знаю и беспрекословно подчиняюсь! - сдержанно, но твердо ответила Руцина. "Господи! - подумала она. - Дай мне силы и терпения. Если я не смогу сейчас простить и понять моего мужа, то никогда мы уже не будем близки друг другу, никогда наши разошедшиеся в жизни дороги уже не сольются в одну".

Рюрик подошел к маленькому туалетному столику, увидел на нем христианский молитвенник в деревянном переплете и протянул к нему руку.

- Не бери его! - тихо попросила Руцина. Она испугалась, что сейчас Рюрик посмеется и над ней, и над молитвами, которые стали ей так дороги.

- Хорошо! - послушно согласился князь и улыбнулся. - Я не хотел обидеть тебя, Руцина. Просто я хотел посмотреть, не оставил ли здесь, на столе, своих памятных подарков кто-нибудь... из моих... меченосцев, например, Дагар. - Голос князя сорвался. Руцина недоуменно посмотрела на него, и тут до нее дошло, что Рюрик ее ревнует!

- Господи! Какое счастье, ты еще любишь меня! - почти на едином дыхании прошептала она и бросилась к нему на шею.

Рюрик закрыл глаза. Да, он еще любил Руцину и сейчас высоко ценил и ее страстный порыв, и горячие поцелуи, и жаркие объятия. Она все та же зажигательная Руц, и не может она так же горячо обнимать Дагара.

- А Дагар?.. При чем здесь Дагар? - удивилась Руцина, но не испугалась. - А-а!.. Да, он смотрит на меня... гораздо дольше, чем все остальные и даже ты, но ведь я люблю тебя одного, - ласково улыбаясь, проговорила она и, тесно прижавшись к мужу, поцеловала его нежно и страстно, словно растворяясь в его крепких объятиях...

Проснулся Рюрик так поздно, что в окна уже светило полуденное солнце. Он пошарил рукой возле себя, Руцины рядом с ним не было. Увидев ее на коленях, молящейся, князь понял, что их совместная ночь ничего не изменила. Да, он смирился со всем: со своим смятением, с вынужденным молчанием верховного жреца и вождя, но с упрямством этой женщины он смириться не может и не хочет. А Руцина, почувствовав на себе его взгляд, закончила молитву. Она разогнула спину, тяжело, как-то по-бабьи поднялась и, глядя помрачневшими глазами мимо князя, спросила:

- Ты знаешь, что все мы... маленькие песчинки в этом мире?

- Нет, не знаю, - хмуро ответил Рюрик, почуяв, куда она опять клонит. Зачем ты спрашиваешь об этом? - уже начав злиться, проговорил он и поднялся с постели. - Песчинки мы или люди, не знаю. Может быть, тебе песчинкой быть легче. Но зачем же ты, песчинка, начинаешь хулить моих богов, с которыми я мирно живу и радуюсь...

- Радуешься? - изумилась Руцина, смело прерван его злую речь, и гневно добавила: - Как же можно радоваться наяву, когда во сне ты... рыдаешь?

Рюрик замер:

- Рыдаю... О чем ты?

- Да! И сколько ты можешь держать в оковах свою мятежную душу! Ведь я чувствую, что ты уже... веришь!

- Нет! - дико и зло закричал Рюрик и отпрянул от Руцины. - Я никогда не отрекусь от Святовита и прежде всего потому, что он не заставляет меня подчиняться другому народу! Поймешь ты когда-нибудь это или нет? - прохрипел он в лицо жене и отвернулся от нее.

- А почему ты решил, что Христос заставит тебя... - растерялась Руцина и опустила голову. Длинные рыжие пряди волос ее загородили лицо, она резко откинула их, и Рюрик увидел ее загоревшиеся рысьи глаза. Это была уже не прежняя пламенная Руц. И такая Руц вдруг ему стала неприятна. - Ты должен забыть на время о своей дружине! - горячо потребовала Руцина. - Ты должен думать о каждом воине! О каждом! Понимаешь?

- О чем ты говоришь? - не понял Рюрик. - Как это - о каждом? - сурово спросил он, представив себе почему-то только Дагара.

- Что вас разъединяет сейчас? Знаешь? - цепко спросила она и смело посмотрела в его глаза.

- Разъединяет?! - переспросил он и недоуменно пожал плечами.

- Да! - подтвердила Руц. - Разъединяет... - и пояснила: - Один дружинник поклоняется Перуну, другой - Сварогу, а домой придет - то Стрибогу, то Святовиту, то Велесу. Так?

- Ну и что? - опять не понял Рюрик, но уже почувствовал опасно натянутую нить разговора и решил сразу же ее подсечь.

- Именно это нас и объединяет. Да, мы молимся разным богам, но за наше общее благо! И боремся, чтобы быть свободными! Свободными и от германцев, и от... твоих христиан! - крикнул он, глядя в ее потемневшие глаза.

- Но это же самообман, Рюрик! - прокричала Руцина. - Ты все время закрываешь глаза на то, что уже есть и определяет нашу жизнь! - убежденно проговорила она. не давая себя перебить. Она уже не пыталась ему понравиться и не сдерживала себя, забыв все христианские заповеди. Гнев обострил ее черты, и Рюрик увидел, как постарела его старшая жена.

Рюрик посмотрел на ее злое, такое чужое лицо и понял все.

- Руц, ты веришь, но вера твоя не изменила души твоей, и еще много времени пройдет, прежде чем ты станешь истинной христианкой. Так и я... - в голосе его прозвучала такая обреченность, что Руцина вздрогнула и поняла, что сейчас он произнес приговор себе.

- Но... Рюрик, ты же обрекаешь себя на... беспрерывную борьбу! оторопело прошептала Руцина и посмотрела на князя так, как смотрит мать на своего любимого и опасно больного ребенка. - Опомнись! - взмолилась она. Ведь будут страдать и твоя дружина, и все племя!

- А если мы примем христианство, то... страдать не будем?! - Князь покачал головой и усмехнулся.

- Да! - азартно подтвердила Руцина с такой горячей поспешностью, что Рюрик невольно улыбнулся.

- Ты наивна, Руц! Все было бы слишком просто. Но разве единый бог может владеть всеми тайнами нашей такой многозначной жизни?

Рюрик обреченно покачал головой, в хмуром молчании облачился в свои княжеские одежды, поднялся и направился к двери. Когда он вышел, она упала на постель и зарыдала так горько, как воют простые бабы над дорогим им покойником. Она поняла, что в этот раз он ушел из ее одрины надолго, может быть, навсегда.

Это было два года назад, и тогда же, на празднике весны, князь увидел красавицу Эфанду и был поражен в самое сердце ее юностью и прелестью. Она танцевала, и движения ее были легки и изящны. Все затаив дыхание следили за молодой березкой, которую разлучили с ее возлюбленным. Танец был ритуальным, но Эфанда сумела интуитивно точно соединить в своих движениях тоску молодой девушки и трепет нежной тоненькой березки. В свои тридцать лет Рюрик такого еще ни разу не видел и заволновался. Волнение всколыхнуло в нем душу и напомнило о не старом еще сердце. С этого все и началось.

Он везде искал встречи с ней, а поскольку она редко выходила из дома, то передавал ей поклоны. И если боги посылали князю день, в течение которого он не видел ее или не смог ей передать поклон, то такой день для Рюрика был черным. И понял повзрослевший рикс, что черных дней в последнее время что-то стало слишком много. И вот теперь этот мальчишка разбередил его рану.

- Не передавай ей больше от меня поклоны! - Голос князя сорвался на последнем слове. Он ударил коня плетью и поскакал к толпе друзей-военачальников. "Что ж, - думал князь, - наверно, я, грубый вояка, не стою такого чуда, как Эфанда. Пусть сын Юббе Аркон сорвет этот прекрасный цветок..."

- Трус! - зло прошептал Олаф вслед князю и закусил губу...

- Ну и что? - с любопытством спросил Стемир, настигнув Олафа, как только князь отъехал.

- Ничего! Он испугался более молодого соперника.

- Да ну его! - После того как князь скрылся из глаз, нахальства у Стемира прибавилось. - Он, наверное, устал тешиться со своими женами и наложницами! Он уже старик, а Эфамда настоящая красавица! Я б на ее месте выбрал себе знаешь кого? - разошелся Стемир, но Олаф глянул на него такими глазами, что тот сразу же прикусил язык.

- Хватит болтать! Инга [Инга (кельт.) - дочь] вождя должна быть женой князя! - крикнул молодой вождь и натянул поводья.

Стемир пожал плечами и отъехал к отцу: посол Эбон уже искал своего озорного сына.

Олаф пришпорил коня и не остановился до тех пор, пока не доскакал до ворот своего дома. Оставив слугам коня, он опрометью бросился в дом, желая только одного: не встретить по дороге ни сестры, ни матери.

Распахнув дверь своей гридни, Олаф остановился как вкопанный: Эфанда, давно ожидавшая брата, рассеянно перебирала на столе его вещи: поясной набор, серебряные фибулы, гребни и глиняные шашки. Увидев брата встревоженным, почти злым, таким, каким ни разу его еще не видела, она вздрогнула и замерла, безошибочно почуяв, что его состояние каким-то образом связано с ней. "Что-то нехорошее произошло..." - подумала девушка, и сердце у нее упало.

- Что? - прошептала она и так посмотрела на брата, что у того язык не повернулся сказать ей правду. - Что-нибудь на скачках? - с ужасом спросила она, ощутив, как похолодели у нее руки.

- С князем ничего не случилось, - резко ответил Олаф, пряча свою растерянность за юношеской развязностью. - Ни Аскольд, ни Дир на него не нападали, - съязвил Олаф, но тут же понял, что поступил скверно, и, как бы извиняясь, добавил: - Хотя соперничали с ним.

Эфанда внимательно посмотрела на брата, который, согнувшись, чтобы не смотреть ей в глаза, размашисто прошелся по гридне, и тихо заметила:

- Отец говорил, что только горе сгибает человека.

Отчего же согнул спину ты?

- Я?! - Олаф выпрямился и расправил широкие плечи. - Тебе показалось... Или это от скачек, - нашелся он.

- Мне слуги сказывали, что нынче скачки весело прошли. Состязались старики и были удальцами, - уже бодрее проговорила Эфанда.

- Слуги, слуги, - неожиданно закричал Олаф. - Когда сама будешь выходить на волю, затворница? Посмотри на себя! Одни глаза остались!

Эфанда вспыхнула:

- Ты, верно, устал или с кем-нибудь поссорился, - грустно заметила она. - Но не упрекай меня больше тем, что я не показываюсь на людях. Так долго тянулся этот год печали, а теперь... - Олаф посмотрел ей в глаза и со страхом подумал: "Неужели все поняла?" - А теперь, я думаю, и вовсе никому не надо показываться, - с трудом договорила Эф и, не поднимая глаз на брата, медленно вышла из его гридни.

* * *

- Рюрик, ты должен понять старую Унжу, - терпеливо и по-матерински нежно проговорила вдова вождя Верцина.

Они с Рюриком одни сидели в ее гридне, и Унжа сделала так, чтобы в этот вечер им никто не мешал: Бэрин увел детей на поучение к друидам и обещал их там подольше задержать, а слугам она приказала закрыть ворота и никого не пускать в дом. Унжа, укутанная в большой черный убрус, ежилась от прохлады и тяжелого разговора, затеянного ею самой по воле и зову материнского сердца.

- Ты же любишь Эфанду, - уверенно сказала Унжа, глядя на князя своими поблекшими, когда-то ярко-синими глазами, и грустно спросила: - Но почему ты от нее отказываешься, нe могу понять... - Она пожала плечами и с гордостью добавила: - Мой Верцин был старше меня на пятнадцать лет. Разве это мешало мне любить его и родить ему столько детей! Ну и что же, что у него были еще три жены! Я пережила их только потому, что он больше других любил меня. А таким мужчинам, как мой Верцин и ты, можно иметь и десять жен! - с уверенностью заявила она и опять ласково посмотрела на князя.

- Я люблю Эфанду, это верно. Ее нельзя не любить, - улыбнувшись, сказал Рюрик, а затем так тяжело вздохнул, что вдова беспокойно посмотрела на него, - по моя жизнь - жизнь князя - вечно на коне, постоянно в бою, всегда в тревоге из-за этих проклятых германцев... Да еще две жены, которые соперничают между собой... Я боюсь сделать ее несчастной! - горько сознался он, глядя в умные глаза Унжи.

- Не обманывай ни себя, ни меня. Ты хочешь и можешь быть счастливым с ней! - убежденно проговорила вдова, опуская свои руки к нему на плечи. Если бы мы, женщины, думали так, как вы, мужчины, род людской давно бы перевелся. - На глазах ее показались слезы. - У меня погибали в боях один за другим сыновья. Я рыдала, убивалась, клялась, что никогда не рожу больше, ибо нет для матери сильнее горя, чем смерть ее ребенка. Но время шло, горе за хлопотами и заботами теряло свою остроту, а Верцин был рядом, и во мне вновь возникало желание иметь от него детей. А вот тебе ни одна из твоих жен не подарила сына - а ведь князю нужен наследник! А? Или тебе об этом должен сказать еще и Камень Одина?

Рюрик склонил голову, поцеловал старую женщину в морщинистую щеку и не нашел в себе сил возразить ей...

ВЕСТЬ

- Где Рюрик? - Олаф соскочил со взмыленного коня и одним прыжком оказался на крыльце дома князя. Слуга низко поклонился ему и глазами показал на Руцину, стоящую в проеме входных дверей.

- Князя нет дома, - сдержанно ответила она Олафу и не сделала даже легкого движения, чтобы пропустить вождя в дом.

- Где он? Скажи ему, что он мне срочно нужен!

Руцина вспыхнула и, сверкнув потемневшими от ярости серыми глазами, ответила:

- На это есть слуги! - Она показала рукой на толпу слуг, которые стояли возле крыльца, прислушиваясь к их разговору, и ушла в дом.

- Князь с молодой женой уехал на охоту, - сказал старый Руги, поднимаясь по ступеням крыльца. Он запыхался: видно было, что ему только что сообщили о прибытии Олафа.

- Эфанда на коне? Быть этого не может! Она же и близко боялась подойти к лошадям. Слуги вразнобой зашумели:

- Нет князя дома! И княгини нет! Охотятся! На лису... Можно позвать его вторую жену, она подтвердит...

Олаф сник, наконец поверив сказанному, и, повернувшись к Руги, тихо молвил:

- Олег погиб.

Ноги у старого управителя подкосились.

- Что за черную весть ты принес! Не может этого быть! О, горе! Не зря нынче черный ворон летал и каркал над нашим двором! О, горе...

Слуги растерянно переводили глаза с Руги на Олафа, не понимая, что случилось. И тут звуки рожков и охотничьей трубы оповестили о возвращении князя с охоты.

Распахнулись большие ворота княжеского двора, и на двор во главе с Рюриком и Эфандой верхом на конях въехали охотники. Свора собак, которых держали на длинных поводках слуги, заполнила двор шумом и лаем. Сам князь был невесел. Увидев на крыльце Олафа, он соскочил с коня и дождался, когда тот подбежал к нему.

- Что случилось? - спросил рикс.

- Олег убит германцами, - прошептал Олаф, едва сдерживаясь от рыданий. - Его тысяча неожиданно наткнулась на войско молодого Карла.

- Где? - спросил Рюрик, разом помрачнев.

- Возле Ильмары, у той же излучины, у которой

Бэрин разбил Истрия, - пояснил Олаф.

- Каковы... потери? - Рюрик задыхался от бессильного гнева.

- Триста человек убито, восемьдесят ранено... Три селения выжжено германцами, - ответил Олаф, виновато пряча глаза от князя.

Рюрик побледнел, сжал кулаки.

- Они забыли, как бежали, бросив оружие, раненых и лошадей, от границ нашей земли. Они вновь хотят испытать отвагу наших воинов! Что будем делать, мой вождь?

- Драться! - запальчиво ответил Олаф и насмешливо посмотрел на князя. Ты что ж, женившись на моей сестре, утратил вкус к битвам?

Рюрик вспыхнул, как от пощечины.

- Ты потерял своего первого друга. Мне же не счесть дорогих потерь! жестко произнес он. - И если вече вольно будет послать нас еще на одну битву с германцами, то будем драться!

Князь резко повернулся и, тяжело шагая, направился к младшей княгине, которая, сидя в седле, терпеливо ожидала конца их разговора.

- Прими мои сожаления, - прошептала Эфанда. Князь ткнулся лицом в складки ее платья.

- Триста человек убито! И это при первой же встрече! Как Олег смог допустить... - Он больше не смог произнести ни слова.

- Не горюй, мой князь! - раздался за его спиной низкий женский голос. Рюрик поднял голову: рядом с ними стояла Руцина, придерживая развевающийся на ветру простой серый плащ.- Отпусти меня к викингам.

- Зачем? - удивился Рюрик. Эфанда схватила его за руку и изо всей силы сжала ее.

- Я скажу тебе об этом... в своей одрине, - ответила Руцина, стараясь не смотреть на их сплетенные пальцы. В голосе ее чувствовались одновременно и вызов и неуверенность.

Слуги, до того молча, неодобрительно наблюдавшие за князем, стали расходиться по своим клетям.

Князь внимательно, как-то устало посмотрел на свою первую жену и пожал плечами.

- Я не вижу добра в этом.

- Я сумею помочь тебе. - Она побледнела и тяжело дышала.

Рюрик еще раз пожал плечами.

- Ну хорошо... Я подумаю. - Он повернулся лицом к первой жене и уже решительнее и добрее добавил: - Я приду к тебе, Руц, и мы все обсудим.

Руцина сдержанно поклонилась мужу, выпрямилась, высоко подняла голову и не торопясь пошла к дому.

Эфанда первый раз ощутила себя в роли третьей, младшей, жены. Что бы ни предпринял муж, что бы он ни сказал, но, если это касалось старших жен, младшая должна была терпеливо и покорно подчиниться его решению. Но в их отношениях с Рюриком дело было даже не в этом. Она глубоко верила своему мужу. А теперь... Что это было?.. Измена?.. Могла ли быть измена?.. Эфанда оцепенела на миг... Могло быть все! Этому учил ее отец. Но могло ли такое случиться именно с ней и с ее Рюриком?.. Она зажмурила глаза, вскрикнула и на миг потеряла сознание.

Рюрик испуганно подхватил ее и бережно снял с коня.

- Что с тобой? - прошептал он. Эфанда приникла к его груди и, всхлипнув, тихо попросила:

- Не ходи к ней в одрину...

Рюрик заглянул в потемневшие глаза младшей жены, перевел взгляд на окна одрины старшей жены и молча погладил Эфанду по голове.

* * *

Была уже поздняя ночь, когда Рюрик открыл тяжелую дверь одрины своей старшей жены. Руцина, накрытая меховым одеялом, спала. На маленьком столике в серебряном подсвечнике горела толстая свеча. Это был знак того, что она ждала своего повелителя и была уверена, что Рюрик придет.

Рюрик с любопытством огляделся. Здесь было все так, как и прежде. Впрочем, нет: исчез семисвечник, а вместо него на подоконнике и туалетном столике стояли обычные шандалы. Рядом с подсвечником на маленьком столике Рюрик увидел огромную толстую книгу в деревянном переплете. "Библия", прочитал он. - Значит, это правда, что Руцина в последнее время зачастила к Абраму и тот доверил ей великую книгу иудеев? Ну что ж!.. Пусть постигает священные истины", - решил для себя князь.

Возле одра на полу был постлан разноцветный ковер. Князь вгляделся в его орнамент и задумался: "Не дар ли это миссионеров, которые давно не показывались мне на глаза?"

И Рюрик вдруг почувствовал, что его это не возмутило. Неужели ему совсем безразличным стало все, что касается его первой жены? Он потянул за край мехового одеяла, и Руцина мгновенно встрепенулась:

- А-а, наконец-то! Ложись рядом, разговор будет теплее, - поеживаясь от холода, предложила Руцина - на ней была всего лишь льняная с короткими рукавами рубаха.

И Рюрик, не раздумывая, лег рядом.

Руцина бережно поправила подушку под головой мужа и поцеловала его в щеку.

- Удобно? - жарко прошептала она, ожидая ответной ласки.

Рюрик молча кивнул головой. Каждое ее движение было знакомо, каждый взгляд ее, каждое прикосновение должны были пробудить в нем желание.

- Руц, - устало проговворил он. - Ты же знаешь меня: в день гибели своих дружинников я... - И он махнул рукой. Руцина подавила вздох и отодвинулась от мужа.

- Вот что, князь мой, пошли меня к викингам, - глухо потребовала она.

- Но ведь им нужны большие дары, - тихо возразил он. - А где я их возьму!

- Я заберу все свои золотые фибулы, колты, янтарные ожерелья, меха...

- И они тут же пошлют нам на помощь свое войско! - с горечью перебил ее Рюрик. - Знаю я их! Им бы пограбить, набить карманы, а у нас грабить нечего. - Он поднялся, прикрыл меховым одеялом Руц и, не глядя на нее, хмуро проговорил: - Не торопись делать добро, ибо оно может обернуться во зло. Все должно вызреть!

Руцина резко сбросила с себя одеяло и, не прикрывая своей наготы, выкрикнула:

- Ты никогда, князь, не будешь иметь успеха! Рюрик вздрогнул.

- Сколько пророчеств в последнее время, - с горечью произнес он и покачал головой.

- О каких пророчествах ты говоришь?! - еще больше разозлилась Руц.

- Я сегодня во время охоты подстрелил... хворого сокола.

Руцина ахнула.

- Не может быть! - с ужасом прошептала она, зная, о чем говорит это грозное предзнаменование. - < Хворый сокол и... летал?! - Руцина похолодела. Она мгновенно поняла, какая участь ждет ее и других жен, если предзнаменование сбудется.

- Летал! - горько подтвердил Рюрик. - И как красиво летал!

- Рюрик! - порывисто вскрикнула Руцина, вскочила с постели и бросилась к мужу. - Как я хочу тебе помочь! Отпусти меня к викингам! Я нынче же отплыву к ним и приведу войско!

- Пылкая моя Руц! - грустно перебил се князь. - Ты опоздала! - Он прижал к груди ее рыжеволосую голову, поцеловал ее и повторил: - Безнадежно опоздала! И сама это знаешь...

- Нет! - застонала Руц и обвила его руками за шею. - Нет, нет! - Она рыдала и не хотела поверить в то страшное предзнаменование, в которое не верить было уже нельзя, - Ты не оставишь нас, - причитала она, - ты не убьешь нас... - плакала Руцина.

В это время кто-то позвал: "Князь!" - и в одрину старшей жены Рюрика громко постучали.

- Нет! - закричала Руцина. - Я не отпущу тебя!

- Успокойся! - Рюрик с трудом оторвал от себя первую жену и подошел к двери.

- Что случилось? - спросил он, открывая дверь.

- Жито горит! - едва выговорил дворовый слуга дрожащими губами.

- Где?! - закричал Рюрик.

- За грабовой рощей, - вытирая мокрый лоб, ответил слуга.

Руцина ахнула.

- Буди дружину да пошли кого-нибудь за верховным жрецом, - приказал князь слуге и обернулся к Руцине: - Ну вот и третье испытание послал мне твой Христос, - хмуро сказал он.

- Господи! - простонала Руцина. - Неужели ты не понимаешь, что это испытание... всем нам.

- Одевайся! - закричал на нее Рюрик. - Ты остаешься главной в доме. Да смотри не вздумай обидеть Эфанду.

Он повернулся и быстро вышел из одрины со словами: "Торопятся германцы... Ох как торопятся!"

Руцина взвилась от последнего приказания мужа, но ответить ему ничего не успела - его уже рядом не было.

"Неужели это все же Христос послал нам испытание?" - думала Руцина, и душа ее сопротивлялась необходимости принять неизбежность жестокого испытания, посылаемого Всевышним Отцом, в которого она уверовала. Она смотрела в черный дверной проем и ждала чуда. Внезапно в проеме блеснул свет, и кто-то сказал сонным голосом:

- Руцина, что случилось? Все куда-то бегут, кричат...

Это Хетта, держа в руке факел, куталась в теплый длинный убрус и пристально вглядывалась в Руц. Старшая жена подняла руки и устало попросила:

- Убери факел, Хетта! Он делает тебя страшной. Хетта нашла на правой стене дружко и вставила в него факел.

- Закрой дверь, - попросила вторую жену Руцина и, когда та выполнила ее просьбу, устало добавила: - Надо бы и Эфанду поднять.

- Она уже идет сюда... Хетта не успела договорить, как скрипнула тяжелая дверь и в одрину вошла Эфанда. Она тревожно оглядела двух старших жен и тихо спросила:

- Что будем делать, Руцина?

Руцина растерянно подняла голову на младшую и любимую жену своего повелителя и так же тихо ответила:

- Не знаю, Эф.

Эфанда вздрогнула. Никогда еще она не видела старшую жену такой растерянной и беспомощной.

- Сейчас прибудет друид Юнка и совершит обряд заговора огня, нерешительно напомнила Хетта и вопросительно посмотрела на Руцину.

- Ну и что? - глухо произнесла та. - Мы все равно опоздали...

Эфанда и Хетта одновременно вскрикнули:

- Как опоздали?! Там... в огне... все погибли?! Руцина покачала головой.

- Ничего вы не поняли, - отрешенно проговорила она. - Хворый сокол летал!

В это время дверь одрины широко распахнулась, и на пороге появился молодой друид воды в голубой обрядовой одежде. Огромный железный поднос, покрытый льняным серым покрывалом, покоился на его руках. Рядом с друидом воды стоял молодой парасит с факелом в руках.

- Княгини готовы? - таинственным голосом спросил Юнка и обвел женщин насмешливым взглядом. На жреца воды никто не смотрел, и потому его дерзкий взгляд остался незамеченным.

- Готовы, - за всех ответила Хетта и первая сняла убрус с плеч, распустила волосы, вынув из них драгоценные заколки, и спустила рукава рубашки. Ее примеру последовали Эфанда и Руцина. Юнка медленно переводил тяжелый взгляд с гладких, цвета воронова крыла волос знатной кельтянки на рыжие кудри Руцины, а затем на легкие, светлые, чуть вьющиеся волосы Эфанды, завистливо оглядывая их полуобнаженные тела, и зло думал: "Их жизнь сейчас принадлежит мне! Что хочу, то и сделаю с ними..." Но в темном проеме двери блеснул свет факела, и на пороге одрины показался старый хромоногий Руги с двумя дворовыми слугами.

- Обряд заговора огня Бэрин велел справлять при мне, - громко заявил Руги и выдержал злобный взгляд друида воды.

- Слове верховного жреца - закон для меня! - ответил Юнка, заметно помрачнев, и поискал глазами, куда можно поставить поднос.

Руги пенял его взгляд и по-хозяйски, осторожно выдвинул на середину одрины маленький столик Руцины, предварительно сняв с него свечу.

Друид воды поставил поднос на столик.

- Огня! - приказал он параситу, и тот, сняв покрывало. поджег мелко наломанный хворост и черные угли, лежащие на подносе.

Все присутствующие взялись за руки и трижды обошли вокруг маленького костра. Затем по команде Юнки все остановились и резко выдвинули руки с широко растопыренными пальцами к огню.

- Ты, огонь, остановись! - медленно и торжественно проговорил Юнка, и все шепотом повторили за ним магические слова.

- Ты, огонь, жито не ешь! - продолжил Юнка, и опять все шепотом повторили за ним: - Ты, огонь, жито не ешь!

- Ты, огонь, не делай зла!

И все трижды повторили этот наказ друида воды.

- Огонь, умри! - громко выкрикнул Юнка, и все, еще раз вскинув руки к огню, застыли. Но языки пламени равнодушно лизали хрупкие палочки и не затухали.

- Нужна кровь! - мрачно проговорил Юнка.

- Бери мою! - взволнованно предложил Руги и протянул друиду правую руку.

Друид вынул из-под полы своей рубахи тонкую узкую металлическую пластинку и кинжал. Взяв управителя за правую руку, он поднес ее к огню и быстро прошептал какие-то слова. Затем друид прокалил над огнем кинжал и надрезал кожу на руке у старика. Руги ревностно наблюдал за всеми действиями друида воды.

Вот Юнка собрал кровь слуги на пластинку, затем прокалил ее над огнем и соскоблил в костер. Огонь затрепетал, съежился и мало-помалу на глазах у удивленных зрителей потух.

На некоторое время в одрине стало тихо. Женщины робко отступили от подноса, разогнули напряженные спины и облегченно вздохнули.

Боги приняли жертву. Огонь погас. Пожар за грабовой рощей был слаб. Юнка и сам был удивлен, что все закончилось так быстро.

- Да ты, никак, сожалеешь, что не пришлось прокалить и нашу кровь, насмешливо воскликнула Руцина, закутываясь в убрус. Эфанда и Хетта последовали ее примеру.

Юнка молча набросил на поднос льняное покрывало. Парасит взял свой факел и приготовился освещать дорогу жрецу.

Руги перенес столик Руцины к окну и прислушался к доносившемуся со двора шуму.

- Ба! - растерянно произнес он. - Да, никак, на дворе дождь вовсю льет!

* * *

Эфанда, как и все в поселении рарогов, была охвачена глубокой скорбью: вчера состоялось предание огню воинов, погибших в бою с коварными германцами, и нынче душа ее все еще пребывала в унынии от тяжкого горя рарогов. Скорбь ее была искрения и глубока, но мыслями она нет-нет да и возвращалась к Руцине. Эф ни о чем не спросила князя, когда он вернулся в ее одрину после посещения первой жены. Она не спала, ждала его, а потому знала, что пробыл он у Руцины недолго. Вчера же вечером одна из жриц любви намеками сказала ей о любви Руцины к Дагару. Не очень-то поверила ей Эфанда. Но, поразмыслив, вспомнила, что и сама не раз видела, как Дагар смущался, обращаясь к Руцине, прикасаясь к ее руке или подавая оброненный старшей княгиней убрус. Пожалуй, это меченосец влюблен в старшую жену, ибо взглядом своим она никогда не искала Дагара в толпе, не старалась остаться с ним наедине. Эфанда ревновала и жалела Руцину: она уже стара, хотя еще и говорят о ее красоте. Рюрик же принадлежит только ей, Эфанде. Но тут она вспоминала, как муж ее как бы ненароком, случайно брал Руцину за плечи, пытливо смотрел ей в глаза, затем, как бы с шутливой яростью оттягивал за волосы ее голову и зло рассматривал на ее шее красивый серебряный крестик с распятием Христа-спасителя. Руцина краснела, с вызоВОМ смотрела в глаза князя, ждала, когда он опомнятся, но он не сразу отпускал плечи жены. Чаще всего в таких случаях Руцина тут же уходила в свою одрину и никого не пускала к себе. А Эфанда, видя эти сцены, не знала, как ей вести себя при этом. Ясно, что Рюрик недоволен тем, что старшая жена его открыто показывается в поселении с крестиком на шее, поскольку князь не принимает христианство, но уж очень долго и откровенно пытливо смотрит он в глаза Руцины. Что кроется за этим взглядом? И как может вера в того или иного бога помешать двум людям любить друг друга? Вот и я, женщина, и мой самый дорогой и желанный мужчина, мы оба верим в Святовита; Сварога и Перуна. Но все это мужские божества! Они помогают мужчинам стать сильными, смелыми и ловкими. И слава богам! Мы, женщины, любим таких мужчин! Из-за них нам понятнее и ближе бог Радогост это бог блаженства! Бог, творящий радость! Он всегда со мной! Он во всем! В жесте руки, повороте головы, в моей летящей походке, в счастливом смехе! Во всем, что окружает меня! И во всем, что по праву принадлежит мне! И Рюрик получает от меня то блаженство, которое ниспослано мне Радогостом! И я должна делать все, чтобы мой бог не был на меня в обиде! Я кормлю любимых птиц Радогоста - гусей и голубей; содержу в чистоте свое тело и постель; не переедаю и не ем слишком жирную пищу; ухаживаю за цветами; знаю, когда собирать, лесные растения и как использовать их; слушаю поучения друидов и оберегаю свою душу от скверны. Вот ветер ревет за окнами и холодит людям душу. Я чувствую мятежную душу ветра и говорю с ним о том, что возмущает его. И ветер успокаивается! Он рад, что нашел разумную собеседницу, и уже больше не несет ненастья. Так же, как с ветром, я разговариваю с грозой и дождем, с морозом и огнем. Так велели друиды, так поступали наши матери и наши бабки. И это завет самой Природы! А Радогост - ее властитель! И потому для меня он выше Святовита. Эфанда замерла: открытие, только что сделанное ею, поразило молодую женщину. Но сказать об этом Бэрину или Рюрику она никогда не решится. Слишком смелым было то, что стало для нее откровением!

Возбужденной этими новыми для нее мыслями Эфанде захотелось глотнуть свежего воздуха. Она подошла к окну, цветные стекла которого преломляли неяркие лучи осеннего солнца, потрогала синее стекло и прислушалась к своему ощущению: стекло излучало холодный синий свет, который почему-то нес ей беспокойство и тревогу. "Что еще? Ну что еще может случиться?.. - мучилась Эфанда и старалась думать только о Руцине. - Дагар так хорош собой. Я хочу, чтобы он всегда был рядом с Руциной. Может быть, тогда и она полюбит его. Да поможет им Радогост во всем!"

Тихонько скрипнула дверь, и на пороге одрины появилась немолодая жрица, охранявшая вход в опочивальню младшей жены рарожского князя. Эфанда вздрогнула, обернулась.

- Миссионеры из родственной нам страны очень хотят побеседовать с самой любимой женой князя рарогов, - напряженно произнесла жрица и испытующе глянула в глаза Эфанды. Глаза княгини от удивления расширились.

Жрица еще раз повторила просьбу миссионеров, и, когда наконец Эфанда поняла, чего от нее хотят, служительница Радогостова культа тихо удалилась к себе.

А через минуту в одрину Эфанды вошли Бэрин и миссионер-ирландец. Бэрин, видя удивление на лице маленькой княгини, решил подготовить ее к серьезному разговору. Эфанда нахмурилась, видя, как решительно верховный жрец направился к табуретам, на которых в беспорядке лежали ее платья. Бэрин сделал вид, что не замечает недовольства княгини, и, шумно вдохнув насыщенный ароматом сушеных трав воздух одрины, сказал улыбаясь:

- Прости, княгиня, я привел к тебе ученого человека: он давно хотел поговорить с тобой. Я много рассказывал ему о твоем уме и о том, что ты ведаешь тайны природы.

Эфанда в ответ посмотрела на верховного жреца с таким недоумением, что тот сразу понял: не умеет еще младшая княгиня скрывать свои мысли. "Ну что ж, - нахмурился Бэрин и подумал; - Придется и этому учиться, маленькая Эфи!.."

- Ты уж прости, что мы так бесцеремонно ворвались в твой Радогостов уголок, - виноватым тоном произнес Бэрин и ласково улыбнулся княгине. Совет племени разрешил миссионеру из Ирландии поговорить с тобой о христианстве, но только в моем присутствии. Как ты смотришь на это?

Эфанда пришла в себя. Оказывается, заседал совет, а она ничего об этом не знает. А Рюрик?..

- А Рюрик знает об этом? - беспомощно пролепетала Эфанда, все еще не предлагая присесть столь редким гостям.

- Знает, - спокойно сказал жрец и одну за другой пододвинул к печи три табуретки.

- Давайте посидим у огня, посумерничаем, - мирно предложил Бэрин и первым сел прямо напротив топки, в которой и днем и ночью поддерживался слабый огонь, обогревавший одрину княгини.

Справа от себя жрец посадил Эфанду, а слева - лицеприятного, зрелых лет проповедника Акинфа.

- Я не понимаю, зачем нужен этот разговор, ведь Рюрик и слышать не хочет о христианстве! - воскликнула Эфанда и смущенно посмотрела на Акинфа.

Ирландец промолчал. Он внимательно всматривался в лицо молодой женщины, как будто проверял, насколько его впечатление сходно с тем, что говорили о дочери вождя Верцина Бэрин и другие.

- И уж если... Руцина в свое время не смогла убедить Рюрика в необходимости принять христианство...

- Да-да, княгиня! - с жаром перебил ее Бэрин, не давая ей договорить. Ты повторяешь слова советников своего мужа. Мы думали точно так же, как и ты, но Акинф все же хочет побеседовать с тобой сам.

Бэрину было приятно сидеть в этой тесной, маленькой комнатке, где все выдавало, что здесь живет молодая женщина, любимая своим мужем: и множество безделушек; и пояс Рюрика, оставленный им накануне; и тот неуловимый аромат свежести, смешанный с запахом сухих трав, который волнует и будоражит мужчину.

- Хорошо, - согласилась наконец Эфанда и, не отводя взгляда от проповедника, сказала: - Пусть тогда он сначала ответит на мой вопрос!

Акинф, тряхнув черными кудрями, спускавшимися у него до плеч, тихо рассмеялся и, словно проникнув в мысли маленькой княгини, спросил:

- Какой вопрос изволит мне задать княгиня? Эфанда слегка смутилась: она еще не привыкла к такому обращению; опустила глаза, как бы собираясь с духом, и спросила о том, что ее больше всего мучило, когда она думала о Христе:

- Отчего Бог Отец стал отцом-убийцей своего сына? Бэрин приподнялся с табуретки:

- Ну, Эфи, нельзя же так... толковать!

- А я ждал именно этого вопроса от нее, Бэрин, - спокойно возразил ирландец и тихо попросил: - Не мешай ей узнать все то, что мучает ее мужа.

Эфанда вспыхнула.

- Рюрик знает ответ на этот вопрос. И я могу ответить на него сама.

Акинф удивленно посмотрел на ожесточившуюся маленькую женщину и растерянно кивнул ей головой.

- Бог предал сына своего Христа и не пощадил его, чтобы примирить с собою народ, который враждовал с ним, а затем он сделал этот народ особо избранным,- на память, но волнуясь от необычайности спора, проговорила Эфанда.

- Так! Все правильно, - подтвердил Акинф, пристально вглядываясь в порозовевшее лицо Эфанды.

- Так ли уж правильно? - сознательно обыграла ответ ирландца недоверчиво и насмешливо княгиня.

Ирландец, которому была понятна ее насмешливость, утвердительно кивнул головой.

Эфанда встала. Бэрин никогда не видел ее еще такой рассерженной. Но и в гневе она не позволила себе ни одного резкого движения, ни одного резкого слова.

- Ты считаешь, что можно предать своего сына? Мой отец - вождь Верцин потерял в битвах четырех своих сыновей, но он был рядом с ними. Я не могу поверить, чтобы он смог предать их, сколь бы ни важна была причина для этого. Ваша же вера допускает предательство, причем самое позорное предательство отцом своих детей. - На глазах у Эфанды навернулись слезы. Так чего же вы хотите от Рюрика? И ты, Бэрин, тоже допускаешь это?!

Эфанда не могла уже стоять на месте. Ей стало душно. Она отвернулась от своих собеседников и отошла к окну. Бэрин тяжело поднялся с табурета, подошел к маленькой женщине и осторожно погладил ее по плечам. Княгиня, отстраняясь от этой отеческой ласки, нагнулась и распахнула створки окна. В комнату ворвался свежий морской ветер.

Наступила тишина. Акинф сидел сгорбившись на табурете. Волнение рарожской княгини передалось и ему. До чего же упрямы эти рароги-русичи, один Бог знает! Можно подумать, что нет у них большего греха, чем предательство! И кто в это поверит? Да и о каком предательстве идет речь? Акинф поднял голову и тихо сказал:

- Княгиня, Бог Отец не мог предать своего сына. Эфанда, все еще не поворачиваясь, передернула плечами. Непонятно было, то ли она озябла от холодного ветра, то ли приняла слова проповедника за уловку.

- Бог Сын бессмертен. Человек не мог его убить. Бог Отец знал это.

Эфанда широко раскрытыми глазами смотрела на миссионера, и вдруг стон вырвался у нее из груди:

- И ты хочешь сказать, что Христос не страдал, когда римляне распинали его на кресте?

Акинф с сожалением посмотрел на молодую женщину:

- Ты так молода и прекрасна, княгиня. Ты ведаешь многие тайны природы, но ты еще плохо знаешь законы человеческой жизни. Пока тебя никто не предавал! Но это тебя и только пока! Трудно проникнуть в суть наших поступков. И неизвестно, каково будет следствие, если даже знаешь причину. И так пугающее тебя слово "предательство" тоже многосмысленно... Эфанда гневно прищурила глаза:

- Да-да, вот в этом, во многосмыслии, вы, ирландцы, преуспели! И вам непереносима мысль о том, что есть еще и неподкупные...

- Эфанда, - сурово напомнил ей Бэрин, - ты уходишь от самого главного вопроса...

Эфанда вспыхнула, но сдержалась. Сосредоточиться на самом главном вопросе сию минуту было так трудно.

- Хорошо, - горячо и взволнованно сказала она. - Тогда я повторю свой вопрос: "Разве Божий Сын не страдал, когда римляне истязали его?"

Акинф, не смутясь, твердо ответил:

- Страдал!

- Ну вот! - торжествующе воскликнула Эфанда. - Как же тогда это понять?

Акинф жестом пригласил княгиню рарогов присесть. Эфанда повиновалась, а ирландский миссионер все так же спокойно и твердо продолжил:

- Все мы, живущие на этой грешной Земле, страдаем. Вот и люди вашего племени...

- И что ж, ваша вера возводит страдание в закон? Но я не хочу страдать, я хочу радоваться жизни! - прервала его Эфанда.

- Страдания, как и испытания, посылает человеку Бог, - уверенно изрек Акинф, выдержав напряженный взгляд Эфанды.

- Наши испытания приходят вместе с германцами. Это они убивают и грабят, жгут и насилуют, - гневно отбивалась Эфанда.

Но Акинф был спокоен.

- Христос, которого много раз предавали: и Иуда, и апостол Петр, простил врагов своих. Он ушел смиренно. Ибо зло несет зло, а насилие насилие. И так без конца. Кто-то же должен разорвать эту цепь.

- Я понимаю, - сочувственно проговорила Эфанда, - Но зачем же в жизни Христа на Земле было столько печали и мрака? И нас вы со своей верой хотите повергнуть в этот мрак?

- А ваши боги сумели сделать жизнь племени беспечальной, радостной? В вашей жизни только свет и нет мрака? - Глаза Акинфа блеснули, он выпрямился, и лицо его стало строгим.

- Я же сказала, - холодно ответила ему Эфанда, - наш мрак - это наши враги. И кто-то очень умело натравливает их на нас... Рюрик же изо всех сил старается бороться с этим мраком.

- Если бы мы были столь богаты, - перебил ее возмущенно Акинф, - что могли бы с помощью войны убеждать людей в силе своего Бога, то мы не посылали бы никуда своих проповедников! - Он встал, выпрямился, отошел от Эфанды и жестко произнес: - Ты умна, княгиня, а потому наберись терпения и выслушай следующее откровение Христа.

Эфанда согласно кивнула ирландцу головой, и тот, закрыв глаза, медленно, останавливаясь на каждом слове, произнес:

- Кто убог, тот и есть мой верный раб и мудрый тем, что не ищет сомнения в истине моей. Только такого и поставлю господином над домом его!

Эфанда встала и засмеялась:

- Может быть, верный слуга Христа напомнит еще одну притчу? - Акинф недоуменно посмотрел на нее. - Или мне самой поведать легенду о Вавилонской башне? - все так же смеясь спросила Эфанда и вдруг резко оборвала свой смех. - Может, ты и прав, Акинф. Пожалуй, все наши беды оттого, что мы слишком самонадеянны. - Она произнесла это таким растерянным голосом, что стало видно, как сама испугалась своих слов.

Акинф затаил дыхание. "Неужели маленькая княгиня и до этого нашего с ней разговора старалась постичь истину Христа? Если это так, то она многого стоит... Как бы мне заставить ее до конца открыть свою душу?" - лихорадочно думал миссионер и ласково смотрел на рарожскую княгиню.

- Да, княгиня, люди не всесильны и никак не могут смириться с этой истиной, - тихо проговорил он и протянул к ней руки.

- Но это значит, что ваш Бог жесток и не хочет помочь людям, - хмуро возразила Эфанда, не замечая протянутых к ней рук миссионера.

- Бог есть Бог: он не жесток, а милосерден; испытание людям он посылает с тем, чтобы они поняли истину. И тот, кто постигнет эту истину, становится избранным и как избранный несет свет истины дальше. Именно поэтому мы должны быть едины и молиться, давая ему понять, что мы знаем 6 его грозной силе и всегда готовы смиренно исполнять его любые заветы, ибо только в них содержится мировая мудрость.

Эфанда покачала головой:

- Ты хочешь сказать, проповедник, что нам не дано приблизиться к истине? И если Рюрик не примет вашей веры, значит, мы будем вечно обречены на испытания, посылаемые вашим Богом?

И тот твердо ответил, глядя ей в лицо:

- Да.

- О-о! Это ужасно. - Голос Эфанды прозвучал глухо. - Но Рюрика ведь мне не переубедить, - обреченно проговорила она и беспомощно посмотрела на верховного жреца.

Бэрин понимающе смотрел на поникшую княгиню и молчал. Он верил, что Эфанда сама во всем разберется. А ирландец между тем продолжал:

- Учение Христа, Эфанда, - он впервые назвал княгиню по имени, словно она уже признала его право быть ее учителем, - близко и понятно простым людям. И если сегодня его принимают еще не все, то завтра оно овладеет душами многих. И мы, проповедники этого учения, не боимся никаких каверзных вопросов. Ибо если бы учение это было ложным, то мы бы сознательно изменили историю жизни Христа на нашей земле. А мы ее оставили такой, какой она и была на самом деле. И свидетельство тому - священный холм в Иерусалиме.

Слова ирландского миссионера прозвучали в ушах Эфанды тревожным звоном колокола Сионского храма.

"Ну почему мы все такие разные и так глухи к бедам других?.." - вдруг подумала Эфанда, и лицо ее исказила страдальческая гримаса.

- Акниф, ты действительно веришь, что все наши предки когда-то были единым народом, говорили на одном языке, а затем стали строить высокую башню?

- Княгиня, - устало воскликнул Акинф, - мы все наказаны за свою гордость и самонадеянность! И Бог послал нам испытание в наказание за непослушание и неверие в его силу! И потом, Эфанда, борьба твоего Рюрика с германцами, та борьба, которая связана со столькими жертвами, могла бы давно закончиться... - горячо проговорил Акинф и робко дотронулся до плеча княгини.

- Но Рюрик не верит в это! - горько и отчаянно вскричала Эфанда и высвободила свое плечо.

- Он боится другого, твой Рюрик! - покачал головой Акинф.

- Боится? Чего? Нет того, чего бы боялся Рюрик, -гневно возразила Эфанда.

- Он боится, что будет не нужен рарогам-русичам, если вы примете христианство и перестанете воевать с германцами! Лотарий дал клятву, убеждающе глядя в глаза Эфанде, сказал Акинф, - что оставит вас в покое, если вы окреститесь! Помоги своему мужу, женщина! Спаси его и племя свое! горячо воскликнул ирландец и молитвенно сложил на груди руки.

Но Эфанда, вспомнив совсем недавнюю свою беседу с Рюриком и его горький смех в ответ на ее вопрос:

"А вдруг они правы в своей борьбе за душу твою?" - только покачала в ответ головой и прошептала:

- Вряд ли я смогу это сделать...

Акинф понял, что дальнейший разговор с княгиней бесполезен. Он повернулся к Бэрину, но все-таки скорее для женщины, чем для верховного жреца, сказал:

- Я закончу наш разговор словами Христа из Евангелия: "Смотри, чтобы нам, разлучившись, когда-нибудь не навлечь на себя великого осмеяния и еще большего вреда". И пусть не корит нас Рюрик за то, что он выходит в беспредельное море как ненагруженный корабль и не имеет понятия, с какими свирепыми волнами ему предстоит встретиться в этом море, которое именуется жизнь!

Несколько минут длилось молчание, и в эти минуты Акинф понял, что был услышан.

"Может быть, эти язычники, - вдруг хмуро подумал ирландец, - знают какие-то свои секреты в борьбе с тем мраком, который окружает нашу жизнь, умеют делать ее радостной и именно поэтому упорствуют? Я видел много языческих жрецов, и все они глубоко проникли в тайны природы... Бэрин верховный жрец племени, а он сам вот уже много лет постепенно внедряет идеи христианские в души соплеменников и не боится лишиться их уважения. Да не спугнет ли он стадо свое, коли уведомит их еще об одной истине?.."

Ирландский миссионер взглянул в задумчивое лицо Бэрина. Тот вздрогнул, разогнул спину и виновато попросил:

- Подождать надо, Акинф, пока Рюрик прозреет.

ПРИМИ ПОКЛОН, КНЯЗЬ РАРОЖСКИЙ

В поселении рарогов было неспокойно. Озадаченно шныряли по улицам параситы. Шептались и простые поселяне, и воины, а громче всех, как обычно, женщины. Друиды требовали собрать большой совет, но Рюрик еще не был готов к этому.

Все началось с его двора. Десятилетняя дочь Руцины и Рюрика вышла, как обычно, кормить своего любимца гусенка Серыша. Она принесла ему в глиняном черепке ячменной каши и уговаривала поесть. Гуси хорошо знали девочку, а так как были сыты, то не обращали на нее внимания. Старая нянька Вожанка, приставленная к Рюриковне с детства, была тут же.

Обычно такой спокойный гусенок вдруг вытянул свою длинную, тонкую шейку, которая уже начала покрываться пером, и вдруг так беспокойно закричал, что переполошил всю стаю. Грозно загоготал вожак, скосив свой красный глаз в сторону девочки. Внезапно огромная серая гусыня, широко раздвинув крылья, ринулась на маленькую княжну. Вожанка, бдительно охранявшая дочь рикса, закричала на гусыню и больно хлестнула ее длинным прутом. Гусыня, гогоча, заметалась по кормовой площадке. За ней и другие зашипели и закричали, все больше и больше входя в азарт. Девочка схватила няньку за руку и потянула ее к дому. Неожиданно гуси перестали их преследовать.

- Вожанка, смотри, - испуганно прошептала Рюриковна, - что это они делают?

Старая нянька в страхе остановилась.

- Что это с ними? - изумилась она, крепко прижав к себе дочь князя.

Гуси кружили по поляне, поднимая пыль. Гогот и шум их заразили даже дворовых собак, которые тоже подняли громкий лай и беготню. Внезапно вожак застыл в центре поляны, высоко подняв голову, будто обдумывал причину беспокойства стаи. Но вот он вытянул свою могучую шею в сторону восточного леса и надрывно загоготал. И тут же вся стая гусей вслед за вожаком, вы? строившись ровным полукругом, загоготала, вытянув шеи в ту сторону, что и вожак.

Из всех дверей огромного княжеского дома высыпали слуги. Казалось, проснулся не только дом князя. Казалось, проснулась вся земля Рарожского побережья и чего-то ждала. Руцина тоже выскочила на крыльцо и" увидев, что Вожанка уже стоит с девочкой возле дверей, опустилась перед дочерью на колени, ощупывала ее тревожно руками и все повторяла:

- Тебя не обидели гуси? Ты не испугалась? И тут девочка громко и горько заплакала. Дагар смотрел на встревоженную Руцину и прижавшуюся к ней Рюриковну и не знал, чем помочь этим двум таким дорогим для него существам. Коснуться на людях Руцины он не решился. Нежно и бережно могучие руки знаменитого меченосца подхватили маленькую княжну и ласково прижали к груди. Руцина вспыхнула, но ничего не сказала. Ее глаза благодарно и смущенно смотрели на Дагара. Тот все понял и еще заботливее прижал девочку к себе.

Но вот на красном крыльце дома появился князь, и все затихли. Рюрик оглядел двор, неистово надрывающихся гусей и нахмурился. Сквозь толпу слуг протиснулся Бэрин и, торопясь, направился к князю. Дагар наблюдал за Рюриком и верховным жрецом, стоя возле Руцины и не опуская княжну с рук. Рюрик заметил их, нахмурился, но тут внимание его отвлек взволнованный Бэрин, который сразу же увлек князя в дом.

И долго еще толпа рарогов обсуждала странноеповедение гусей, и долго еще беспокоились чуткие птицы, то затихая, то вновь встревоженно мечась по поляне.

А в полдень того же дня еще одно событие потрясло жителей поселения. Из грабовой рощи на тропу, что вела к ключу, выкатился клубок змей, и одна из них смертельно укусила гончара, шедшего к ключу за водой.

Улица гончаров - в трауре, а во всем селении рарогов - уныние и растерянная задумчивость.

К вечеру же на улице оружейников заблеяли овцы. И не одна, и не две, а все сразу. Жрецы еще больше обеспокоились. И всю ночь они приносили жертвы богу Велесу, прося его отвести беду от рарогов. Всю ночь творил молитвы Святовиту Бэрин, вспоминая подходящие предвещания. Вспотевший, грузный, ходил он от окна к окну и с ужасом пришел к мысли, что даже перед неожиданным нападением германцев ничего подобного с живьем не происходило. А что это были знаки, и знаки грозные, вещие, он был в этом уверен. Может, это он, бог иудеев, готовя нас к новым испытаниям, предупреждает нас: "Ждите, должно свершиться..." Вот только что должно свершиться? Пока Бэрин этого не знал. Что же он должен сказать вождю и князю? К чему готовить соплеменников? Ведь к утру они ждут от него толкования... И тут он вспомнил: гуси гоготали в сторону ольхового леса, на восток. Святовит всемилостив! Восточный ольховый лес! Это же... Нет! Врагов оттуда быть не должно! А улица гончаров? Она на северо-востоке. Так, так, верховный жрец... А улица оружейников? Юго-восточная! Итак, верховный жрец, вести идут с востока!.. Но почему такие злые? (c)т кого такие вести идут с востока? Вот вопросы, на которые надо завтра утром дать ответ князю, вождю и всему племени... Ну, верховный жрец, думай! И Бэрин, заметно оживившись, вспоминая подробности прошедшего рокового дня, стал разгадывать предзнаменование...

Князь в это время находился в доме вождя. Они решали, сколько скота нужно принести в жертву богам, чтобы умилостивить их. А что боги требуют жертв - в этом никто не сомневался.

Старая Унжа не могла настаивать на том, чтобы беседа вождя и князя проходила в ее присутствии, но она приказала, чтобы слуги не входили в комнату, где совещались ее сын и зять. Она сама приносила им горячую еду и вкусное ягодное питье, сама заботливо суетилась возле очага. Наконец, не выдержав, глухо и удрученно проговорила:

- Рюрик, я думаю... весть была богами послана нынче непростая.

- Я тоже так думаю, - ответил князь и вопросительно посмотрел на нее, зная, что у старых людей особое чутье.

Глубоко и тяжело вздохнула в ответ вдова Верцина. Она взяла убрус со скамьи, накинула на плечи н съежилась под ним как от холода. Убедившись, что сын и зять смотрят на нее во все глаза и ждут откровения, она низким голосом сказала:

- Мне который раз снится один и тот же сон... Рюрик вздрогнул, вспомнив свой сон о ласточке под крышей. Он приснился ему более десяти лет назад, но время от времени князь вспоминал его, и эти воспоминания были так свежи, как будто сон приснился ему только вчера. "Уж не пророчество ли то начинает сбываться?" - горько подумал князь, но вопрос задать побоялся.

Вдова угадала угрюмую задумчивость Рюрика и, кивнув головой, начала свой рассказ:

- Будто мы идем далеко-далеко... и будто у всех у нас длинные волосы, и мы путаемся в них. А дорога луной освещена... Волосы не дают нам идти, и мы пытаемся их расчесать, но не можем. И тогда мы стали стричь их друг у друга.

Рюрик, внимательно слушавший вдову, вздрогнул и обреченно произнес;

- Значит, надо готовиться к большой и трудной дороге... Но куда?

- Это сегодня ночью узнает Бэрин, - с горестной безысходностью ответила Унжа. Ее высохшее тело, укрытое серым убрусом, как бы растворилось в вечерних сумерках, и князю стало отчего-то жутко.

Олаф удивленно переводил взгляд с матери на Рюрика и обратно, но ничего не понимал. Ему казалось, что мать и князь уже заранее о чем-то договорились и вот теперь разыгрывают его. Но, внимательно вглядевшись в отрешенное лицо князя и в горестную позу матери, он понял, что происходит что-то важное, ужасное, с чем ему, молодому вождю, еще не приходилось сталкиваться.

- А мне почему-то ничего не снится! - Он хотел сказать это весело, но вышло как-то растерянно и не к месту, и юный вождь засмущался своей так некстати прорвавшейся удали.

Ни князь, ни мать ничего ему не ответили... А в это время первая жена князя рарогов Руцина, сидя на ложе в своей одрине, растерянно и сердито вопрошала себя: "Ну что, Руцина?.. Ты - первая жена рарожского князя, ты прежде всего свейка! Как ты растолкуешь все то, что случилось? Пора тебе по всем разобраться! И прежде всего, как тебе, первая, но нелюбимая теперь жена князя, жить дальше?"

Страх за дочь прошел не сразу. Рюриковна давно уже спала, а Руцина, уложив ее, все никак не могла успокоиться. Она понимала, что князь оставил ее в своем доме только из-за дочери. Год уже, как Рюрик женился на Эфанде и убрал стражу от одрины Руцины. Это было немое дозволение жить свободно. Оскорбленная до глубины души, Руцина тогда целую неделю не выходила из своей одрины. Она то проклинала князя, то билась головой о стену, то звала его. Она болела им. Потом она стала молиться - и к ней не сразу, но пришло успокоение. И она примирилась - ей так казалось. Но когда она увидела счастливую улыбку Эфанды, проходящей по двору рядом с Рюриком, то она решила убить ее. И вновь заболела. И только молитва вернула ей спокойствие духа. Однажды она стояла на коленях всю ночь и просила у Бога смерти. И когда глаза ее от слез опухли так, что она не могла уже поднять веки, то вспыхнул яркий свет, и она увидела Его. И Он сказал: "Терпи. Все пройдет. Ты будешь счастлива. Прости и забудь". И Руцина упала и не помнила больше ничего. Очнулась она на ложе. Старый Руги сидел рядом с ее ложем. В изголовье ложа стоял он, Рюрик. И она простила его и простилась с ним. Она сама отослала его к Эфанде. И вот прошел год. И ей уже приятно, что другой мужчина смотрит на нее влюбленными глазами. Она женщина, а он так привязан к ней, и она так нужна ему... Но когда совсем недавно она увидела, как Рюрик вел Эфанду к жреческой обрядовой поляне на откровения с богами, то поняла силу их любви. Эфанда шла своей летящей походкой, слегка опираясь на крепкую руку князя, и что-то тихо говорила ему. Рюрик в ответ улыбнулся ей, и суровое лицо его преобразилось: оно посветлело, помолодело, стало нежным.

"Откуда в этой венетке столько музыки? Она словно сплетена из солнечных лучей!" - изумленно отметила про себя Руцина и поняла, что эту-то солнечность в Эфанде наверняка и приметил Рюрик, ее-то и не хватало Руцине даже в те мгновения, когда Рюрик целиком принадлежал ей. Ее страстность и тянула к ней князя, и отталкивала от нее. Между ними всегда шел спор. И в этом споре побежденной оказалась она, пламенная Руц! Уймись, Руцина, благодари Христа за то счастье, которое дал тебе твой Рюрик! Такого и у него уже не будет ни с одной женщиной. И она вновь и вновь обращалась сердцем к тому изречению, которое так успокаивало ее: "Бог дал, но время шло, и Бог взял..." А роптать на Бога - великий грех... Все происходит с нами только по воле Божьей. Но слезы обиды навертывались ей на глаза, и что-то сжимало грудь. И вновь ей помогала молитва. Ведь уныние - великий грех, и христианка должна бороться с этой своей слабостью. И она была благодарна Дагару за его ненавязчивое внимание; за то, что он оказывался рядом тогда, когда ей это больше всего было нужно. Никогда и никто не сможет сравниться с ее Рюриком, но ее еще любят, и она еще чувствует себя любимой женщиной.

Да, нынешнее предзнаменование... Она вспомнила, как нежно прижал к себе Дагар маленькую Рюриковну, и сердце ее наполнилось благодарностью к суровому меченосцу. Сказать ему, что вход в ее одрину уже целый год не охраняется? Нет! Он должен об этом узнать сам! Но как?.. Не посылать же к нему девку-служанку! Господи, спаси и сохрани меня! О чем я? Ведь то, о чем я сейчас подумала, это грешно?! Но разве грешно быте любимой и любить? Оставь все до завтра, Руцина! Будет новый день, со светом уйдут ночные страхи. Все прояснится!..

* * *

А еще через три дня дозорные принесли князю весть:

- Прибыли купцы от ильменских словен. Хотят видеть вождя. Рюрик распорядился:

- Оповестите вождя и главного жреца. Встречать гостей будем в моем доме после полудня...

Длинные столы в княжеской гридне обильно заставлены блюдами с едой. В высоких глиняных кувшинах, украшенных синими и белыми полосками и нехитрым орнаментом, настойки медовые и ягодные. Рароги в обычной своей одежде, только черные узкие повязки вокруг головы и черные сустуги говорят о смерти Олега и других воинов-дружинников.

После полудня распахнулись тяжелые двери гридни, и старый Руги. стоявший справа от двери, торжественно назвал первого гостя:

- Князь ильменских словен Вадим!

В гридню вошел лет тридцати пяти, среднего роста, крупноголовый, бородатый витязь и, оглядев хозяев, поклонился им поясным поклоном. Одет он был в теплую домотканую с длинными рукавами серую рубаху, подпоясанную узорным кушаком, украшенную возле шеи металлическими пластинками. Коричневые порты его были заправлены в высокие кожаные сапоги. По виду и не скажешь, что князь. Но уверенность, с какой держался он, и его повелительный взгляд выдавали в нем знатного воина.

Рюрик, Эфанда, Олаф, Бэрин, Ромул, Эбон и Дагар, встречавшие в гридне гостей, молча ответили ему поклоном. Гость подошел ближе к Эфанде и еще раз ей поклонился, сказав:

- Как солнце, прекрасна молодая жена князя рарогов! - Он перевел взгляд на князя, стоящего рядом с княгиней, задержал его на черной головной повязке и сочувственно произнес: - Чту память погибшего смертию храбрых брата князя рарогов Олега! Чту память погибших дружинников!

Хозяева опять склонили Головы, а старый слуга хриплым от волнения голосом объявил нового гостя:

- Посол ильменских словен купец Домослав. Домослав оказался высоким седоголовым человеком с умным, добрым лицом. Одет он был в коричневую корзну и такого же цвета порты, заправленные в сапоги. Он поклонился хозяевам, дал им разглядеть себя, а затем молча встал возле Вадима.

- Посол ильменских словен купец Полюда. Новый гость тоже был высок и седоголов, но гораздо уже в плечах, чем Домослав. Одет он был так же, как и другие словене.

Полюда поклонился хозяевам, задержал свой проницательный взгляд на князе рарогов, словно пытаясь решить что-то важное для себя, и вдруг улыбнулся Рюрику так светло и открыто, что в гридне сразу стало уютнее.

- Передаю рарогам-русичам низкий поклон от старейшины ильменских словен Гостомысла! - сказал Полюда, с затаенным интересом глянул на князя рарогов и тут же перевел взгляд на верховного жреца племени. Бэрин поймал этот взгляд, но не дал послу втянуть себя в опасную игру - отвел свой взор в сторону. Послы еще раз поклонились. Хозяева ответили им также поясным поклоном. Разговор дальше пошел на словенском языке, и повел его самый знатный из русичей;

- На земле рарогов вас приветствуют: верховный жрец племени Бэрин, вождь племени Олаф, наши послы Ромульд и Эбон, военачальник Дагар... - А когда Рюрик назвал имя своей младшей жены, все радостно улыбнулись. Ответив сдержанной улыбкой гостям, Рюрик продолжил:

- Мы рады принять поклон от гордого Гостомысла. Он не в первый раз посылает к нам своих послов, вот только не знаем, что мы ответим им нынче...

Вадим, Домослав и Полюда поняли намек князя рарогов на изгнание Геторикса, но промолчали.

Рюрик, убедившись, что гости все поняли, но вызова не приняли, указал рукой на кадь и священный серебряный котелок.

- Прошу дорогих гостей совершить омовение. Первым подошел к кади с водой Бэрин. Он омыл в ней руки, вытер их льняным полотенцем и торжественно направился к котелку, что неизменно стоял на серебряной треноге в правом почетном углу княжеской гридни. Гости последовали примеру жреца. Когда все оказали честь священному котелку как символу тепла, семейного очага и хлебосольства, Бэрин взмахнул длинными рукавами своей рубахи и торжественно молвил:

- Да согреют животворные лучи солнца встречу родственных племен! Гостям явно понравилось такое доброе начало.

- Прошу всех за стол, отведать пищу нашего народа, - сдержанно пригласил Рюрик и первым подошел к столу.

"Сначала за столом едят и пьют, - вспомнил вдруг князь рарогов веселый совет отца, - и только потом решают дела", - и невольно грустно улыбнулся.

И тут рикс поймал на себе снисходительный взгляд Вадима - князя ильменских словен. Рюрик не выдержал и ответил ему таким же взглядом. "Я понимаю, почему ты так задоришься: тобою недовольны ильменские бояре, подумал Рюрик и первым опустил глаза. - Как, впрочем, и мною - наши друиды... Наши доли одинаковы и в снисхождении упражняться не надо бы..."

Тем временем Руги и двое дворовых слуг молча обслуживали трапезников. За холодными закусками: отварным мясом, яйцами диких и домашних птиц, пшеничными лепешками - последовали горячие блюда: жареное и тушеное мясо, речная и морская рыба. Каждый брал то, что ему по вкусу.

За едой разговор пошел веселее. Бэрин первым решился спросить:

- Так что же хотят от нас ильменские словене? Вадим остановил взгляд на Домославе: говорить князю можно было только после старших по возрасту. Тот начал беседу, путая рарожскую и словенскую речь.

- У нас опять нет лада между племенами, - проговорил Домослав и перевел свой озабоченный взгляд с Вадима на Рюрика. - Помнится, лет десять тому назад мы отпустили с миром Геторикса, который так и не смог унять наших бояревей, но порядок на краях земли нашей навел, - говорил он с тем добродушием к искренностью, какие сразу вызывают у слушателей ответную симпатию. Вот и Рюрик поверил ему, но тут он глянул на Бэрина и насторожился: верховный жрец сидел как-то отрешенно от того, что происходило за столом. Это-неприятно поразило Рюрика.

А Домослав между тем продолжал:

- Нынче вот замучился Гостомысл разбирать кровавые распри соплеменников, да и набеги норманнов и финнов участились.

- Что же Вадим бездействует? - спросил вдруг Бэрин и посмотрел на своего князя. - Вот наш Рюрик не дремлеть, хоть и имает трех женовей.

Эфанда вспыхнула, но не произнесла ни слова. Ее дело молча наблюдать за переговорами, ничего не забыть и не спутать. Ее задача - не забыть те хитрые уловки, к которым прибегают в разговоре словене, чтобы от того не пострадали интересы ее мужа.

- А что же викинги? - спросил Рюрик, остановив свой взгляд на Домославе. - Ходят слухи, что викинги поселились на землях словен. Али весть не верна?

Домослав почувствовал осуждение в словах Рюрика и помолчал некоторое время, соображая, что ответить.

- Два лета назад были изгнаны и оне, - схитрил он. И того понимания, что возникло в начале беседы, как не бывало.

Наступила тяжелая тишина.

Домослав понял, что сейчас на него обрушится лавина гневных вопросов, и приготовился к отпору.

Но тут в разговор вступил Бэрин.

- Зело богато живете, дорогие гости! - вызывающе заметил он. - За последние двенадцать лет двух защитников выгоняете! - Друид солнца возмущенно развел Руками. - Ведь всем надо платить!

- По займам не бегали, - степенно ответил Домослав и успокаивающе взглянул на горячего Вадима: мол буря быстра, да не страшна.

- Так за что же вы изгнали скандинавов? - упрямо добивался Рюрик, довольный тем, как верховный жрец повернул разговор.

- Их думы вышли за пределы Ильменя, - уже спокойнее сказал Словении и только сейчас едва заметно кивнул Вадиму: успокой свое, яко золото, горящее сердце! Дело должно идти миром!

Вадим смирился и промолчал, а Домослав вновь стал открытым и добродушным:

- Скандинавы приплыли к нам сами. Лихие и отважные, они сначала пришлися нам по душе, - сказал он, а так как все молча внимали ему, то посол уже смело продолжил: - Мы научились у них орудийному делу и приноровились снаряжать ополчение по их укладу. За десять лет их бытия на наших землях мы многое переняли от них, но заметили, что со своим главным занятием - охраною наших краев от норманнов и финнов - оне не справляшеся. - Домослав оживился, видя, что его внимательно слушают, и горячо пояснил: - Росяти по рекам ко Днепру зачастили, на юга заглядываются, ну мы их и... - Посол красноречиво взмахнул рукой и, встретившись с понимающим взглядом главного жреца рарогов, сдержанно улыбнулся. - Вот за сие-то и изгнали мы скандинавов, благо те малочисленны были.

- И два года вы охраняли свои земли сами? - насмешливо и с горечью спросил Рюрик. От верных людей он знал, что викинги-варяги создали не одно поселение у словен и не все они вернулись в родные края.

Бэрин метнул на него пытливый взор и понял, что князь рарогов уже решился. И тут он до конца проник в смысл знаков, которые посланы были рарогам их богами. Да, с востока пришли гости, и пришли они именно за тобой, князь. И вот ты уже улыбаешься им. И они уже друзья тебе. Да, никак, ты учуял родную кровь, хоть и не ведаешь, почему Гостомысл зовет тебя княжить в земли ильменских словен.

На мгновение жрец закрыл глаза: не свершиться его намерениям. Уйдет Рюрик, и его, верховного жреца, кончится сила. Друиды постараются даже память о нем стереть у соплеменников. Они запретят проповедникам приходить в поселение, да и самих иудеев, пожалуй, изгонят...

Домослав понял, что с этой минуты все решает только князь рарогов, и, не взглянув больше ни на главного жреца, ни на молодого рарожского вождя, ни на других знатных рарогов, отвечал Рюрику и говорил только с ним.

- Нам ничего другого не оставалось, - вещал посол, не спуская глаз с князя, - но сейчас мы устали от раздоров и распрей. Нам необходим третейский судья. Рюрик, тобе кланяемся в пояс.

Домослав, приложив обе руки к груди, встал и низко поклонился князю рарогов. Бэрин, хотя и ожидал этого, вздрогнул и опрокинул кубок.

Рюрик же растерялся и не поверил своим ушам. Как! Словене его зовут! рядить! сородичей! в качестве третейского судьи?

- Двенадцать лет назад... - гневно начал он, взглянув на юного Олафа. Тот не понял князя и едва заметно пожал плечами.

Домослав тяжело вздохнул: он ждал, что об этом пойдет речь, и не дал князю договорить.

- Вернулся Геторикс?! Сие боле не повторится! - Он поднял правую руку вверх и торжественно произнес: - В твоем племени, Рюрик, словен больше, чем ты ведаешь! Да и других народов в нем много - и влахов, и евреев, и кельтов, и русций... да всех и не перечислить! Но твое племя едино - и ты до сих пор непобедим. Если же объединить наши - рарогов и словен - племена, то не будет врага, который бы не убоялся нас. Ведома нам мечта твоя - объединить все словенские племена. Так и начни свое благое дело с нас!..

Рюрик так резко вскочил после этих его слов, что табурет из-под него отлетел в сторону. Опершись ладонями о стол и глядя прямо гостям в глаза, он возбужденно и горько заговорил:

- Какой рикс не мечтает о благих делах? Но я-то ведаю, чем кончаются благие начинания. И я хорошо помню, как рыдал Геторикс двенадцать лет тому назад, и не хочу оказаться на его месте!

Домослав вытянул вперед руку, словно успокаивая князя, и, растерявшись, замолчал.

Эфанда вспыхнула и ласково положила свою руку Рюрику на ладонь. Князь не принял трепетной поддержки жены. Он повернулся к Бэрину:

- Жрец бога солнца, ответь послам ильменских словен: я не принимаю их поклона!

Бэрин поднял тяжелые веки, медленно и мрачно оглядел гостей, Рюрика и глухо проговорил:

- Князь рарогов должен быть стоек! - Затем он встал, вскинул обе руки вверх и торжественно произнес: - Да услышит вас Святовит и благословит на терпение и понимание бед ваших!

Рюрик круто развернулся в сторону друида солнца и гневно спросил его:

- Разве наши беды, набеги германцев, не тяжелее их бед?

Лицо Бэрина стало спокойным.

- Сядь, Рюрик, сядь, - ласково сказал он князю. Од и сам не мог понять, что им движет в эту минуту. Рюрик молча повиновался.

- Когда-то наши племена жили за Хвалисьским морем [Хвалисьское (Хвалынское, Хвалисское) - Каспийское море], но оттуда их вытеснили дикие авары, - печально проговорил друид солнца и перевел взгляд с Рюрика на Вадима. Вадим недоуменно вскинул брови, но вопроса не задал, а Бэрин продолжил: - Тогда они перебрались на Танаис и Борисфен, но оттуда их изгнали аланоскифы. - Голос жреца сел. Все выжидательно замолкли. Бэрин глубоко вздохнул и горделиво произнес: - Но и, оставаясь верными духу погибших предков, наши воины не покончили с собой на их могилах, а пришла сюда, на эти туманные земли и острова, где жили рутены, курши, вагры, рароги и еще многие словене, и вот уже десять колеи их терпеливо осваивают эти земли. И все эти годы они жестоко боролись с врагами, защищая и себя, и те племена, которые исконно жили здесь. И мы стали едины. Кровь рарогов и кровь словен - это единая кровь. И враги у нас одни и те же! Рюрик! - обратился он к князю, и в голосе его зазвенели металл и скорбь. - Назови мне народ, который, не борясь и не кочуя, прожил бы многие века на своей исконной земле!

Рюрик метнул хмурый взгляд на жреца и пожал плечами.

- Я не ведаю такого народа, - почти беззвучно ответил он.

- И никто не ведает, - продолжил Бэрин. - Но если ты откажешь ильменским словенам, то в беде окажутся сразу два родственных народа: один -от горделивой, но неравной борьбы с набирающим силы врагом германцами, а другой - от братоубийственных распрей. Рюрик оценил суровую правду Бэрина. но сразу сдаться не мог и не хотел.

- Что ты предлагаешь? - спросил он не столько жреца, сколько самого себя.

- Нужно помочь друг другу, - просто ответил Бэрин. - И даже Камень Одина тебе то же рече, - улыбнувшись, добавил он.

Гости зашевелились, довольные поддержкой друида, но последнее слово оставалось все же за Рюриком.

Бэрин сел на место, тяжело вздохнул и уставился на Рюрика: "Ты же все чуял! Там... ведь там же истоки твоей крови! Ну! Сказать?! Нет! Пусть Гостомысл сам... Ох, бояре, ильменские мешки, ну держитесь!.. А Полюда хорош! Крепкий посол!" - хмуро думал Бэрин и ждал ответа от князя.

Рюрик, тяжело обдумывая ответ, уловил все: напряжение поз и взглядов жреца и Полюды, их обоюдную недоговоренность, какую-то затаенность и... свою неожиданную тягу к Восточной Словении, но тело сковала непонятная нерешительность, и он смолчал.

Эфанда не знала, куда деть влажные от волнения руки. Дагар напряженно ждал княжеского решения.

Рюрик молчал. Ему опять вспомнился этот сон - разоренное гнездо ласточки и грозный знак - подстреленный хворый сокол... Князь рарогов уперся взглядом в столешницу и тяжело молчал.

Гости и хозяева боялись обмолвиться словом.

Ромульд настороженно вглядывался в Рюрика. Он хотел по выражению его лица понять, на что решится сейчас князь. Вряд ли жизнь ставила перед ним задачу труднее.

Эбон благодарен был Бэрину за прекрасную речь и знал, что других слов больше не потребуется.

Олаф с беспокойством вдруг ощутил огромную пустоту, пугающую своей неизвестностью. Он весь сжался. Рюрик нужен ему. Рядом с ним спокойно и уверенно. И тут же почувствовал облегчение. Пока Рюрик здесь - не он, Олаф, вождь племени, а князь. Не будет князя рядом, с ним, Олафом, начнут считаться, его воля будет решать судьбу племени.

Эфанда сжала руку брата, взывая молящим взором к терпению: "Не говорите никто и ничего. Он не сделает плохо, я это знаю".

Гости перехватили скрестившиеся взгляды брата в сестры и снова устремили свое внимание на князя.

Бэрин и Полгода не сводили друг с друга тревожных глаз.

Рюрик наконец поднял голову. Он встал. Вид у него был строгий и решительный.

- Мы прибудем к вам всею дружиной и всем народом племени моего, - глухо проговорил он и глянул: разгоряченным взглядом на Гостомыслова посла.

Домослав облегченно вздохнул.

Вадим сжал руки и убрал их со стола.

А князь рарогов с горечью продолжил, едва взглянув на своего верховного жреца:

- Те, кто живет в середине наших земель, останутся на месте. Германцы к ним вряд ли будут наведываться; пути к ним лежат через дрягвы. Покидая свои жилища, мы предадим их огню, и так будет положен конец нашей жизни в Рарожье. Жаль, что Камень Одина брать с собой нельзя... - Затем Рюрик перевел взгляд на Домослава и спросил: - Я слышал, что многие у вас молятся богу-человеку. Не будут ли они чинить козни нашим жрецам?

Словенские послы переглянулись и разом посмотрели на верховного жреца. Они надеялись прочесть в его взгляде интерес или хотя бы волнение, однако большие серые глаза Бэрина были только грустны.

- Ты прав, - тихо ответил за своих советников Домослав. - Но ведь и у вас есть те, кто верит в Иисуса Христа. Однако большинство наших людей поклоняется тем же богам, что и ваши.

Рюрик облегченно вздохнул, не поняв причины печали верховного жреца, и властно заявил:

- Вот и отлично! Бэрин, ты мне тоже там будешь нужен! - Он широко улыбнулся друиду солнца и, отпуская всех из-за стола, сказал: - Все остальное решим завтра...

Часть вторая

НОВАЯ ЖИЗНЬ

СОВЕТ СТАРЕЙШИН

В эту теплую, ясную осень 6370 года от сотворения мира [6370 год от сотворения мира означает 862 год от Рождества Христова] тесный бревнотканый Новгород бурлил, как никогда.

Второй день под предводительством именитого новгородского посадника Гостомысла заседал совет старейшин всех союзных финских и северных славянских племен: ильменских словен, кривичей, полочан, дреговичей, дулебов, чуди, веси и мери. Второй день из уст в уста передавали досужие новгородские сказители как слышанное и виденное, так и еще только задуманное, недосказанное да и втрое преувеличенное. И больше всего слухов приходилось на долю варягов-россов, что прибыли недавно из-за далекого моря Варяжского, да на своего посадника Гостомысла.

Гостомысл, шестидесятилетний боярин с проницательным взором умных серых глаз, высоким лбом, закрытым редкими седыми кудрями, крупным, властно очерченным ртом, мясистым, но аккуратным носом, с укладистой поседевшей бородой и раскрасневшимся от досады и жары лицом в который раз пытался утихомирить шумных старейшин:

- Думу! Думу о земле держати надо бы, а не о животах своех! - зло прокричал он, глядя на советников-старейшин страдальческим взглядом.

- Нет! Ты мне, Гостомысле, душу не мути, - прервал посадника старейшина кривичей, приземистый, широкоплечий, со скуластым лицом и зеленоватыми глазами пожилой человек по имени Лешко, и шумно встал со своего места. - Я что буде глаголити своему роду-племени? Теперь оне что же - никто? Теперь всеми делами ведают россы? Варязи - хозяева? - яростно спросил он и, переведя дух, грозно пояснил: - Да кривичи заманят меня в кирбы! [Кирбы (слав.) - топи, болота] Оттуда ни одна русалка не вызволить меня на свет божий! Ты же ведаешь наши места! - Лешко со злобой глянул на гостей-варягов, на Гостомысла и так же шумно, как встал, уселся на свое место.

Советники засмеялись, а Гостомысл, распоясав от жары меховую перегибу [Перегиба (слав.) - вид верхней парадной теплой одежды у славян] и вытерев потный лоб, хмуро ответил:

- Передай своим кривичам, Лешко, что от нападок норманнов, финнов и прочих соседей твои отважные соплеменники пусть сами ся сохраняють. И союзная казна нашего края не будет выделяти вам ни одной гривны для покупки оружия! Управляйтесь сами как можете? Сможете потопите всех пиратов во своих болотах - топите! - Посадник махнул на Лешко рукой и сердито отвернулся от него,

- А лягушки где квакать будут? - смеясь, спросил старейшина дреговичей Мстислав, сидящий крайним на правом конце беседы, занятой советниками.

Лешко круто развернулся вправо, в сторону Мстислава, отчего его сустуга задела соседа слева, старейшину полочан, боярина Золотоношу. Последний возмущенно отпихнул от себя полу сустуги Лешко и пробубнил:

- Я ведь не варязи-россе, чего махаешься? Советники засмеялись: кто громко, кто - сузив глаза, зло, тихо, а кто лишь хихикнул в рукав сустуги, с любопытством оглянувшись при этом на пришельцев.

- Что смех одолевает людей? - искренне возмутился Лешко. - Вам хорошо! Вы ведаете, что такое норманны и финны! Вы бились со скандинавами! Вы плавали ко грекам! Вас били булгары и буртасы! Вы чуете, что надо сказать своим соплеменникам! А мне каково? Наши кривичи как чуть - так вглубь сховаються во болота и - все! Николи оне и не сражашеся! - горько сознался Лешко и растерянно развел руками. - Судите сами, прав я или нет. - Он тяжело вздохнул и сел на место.

- Мы все поняли, Лешко, - терпеливо проговорил Гостомысл, поглядывая то на старейшину кривичей, то на князя варягов. - Мы не возьмем с вашего племени ни гривны, но и вам не дадим ни гривны в случае любой беды. Ваше племя выходит из нашего союза, сие и передай своим родичам, раз их даже напугал приход варягов-россов.

Заявив об этом, Гостомысл перевел взгляд с Лешко на левую беседу, где на расстоянии локтя друг от друга сидели одетые в полное боевое снаряжение Рюрик и его сподвижники.

Рюрик был хмур и молчалив. Он знал, что без борьбы нельзя утвердить себя, и терпеливо ждал конца совета. Он даже желал, чтобы говорили и спорили больше. Пусть все выскажутся, пусть каждый покажет себя и свое племя. Да, Лешко верно говорит, он не куражится; ежели племя без потерь может сохранить себя, то почему бы и не поторговаться. А вот полочанин Золотоноша молчит, хотя племя его и родственное кривичам. Видно, не забыть ему, как варяги чинили разбой на берегах Полоти. "Интересно бы спросить сейчас Бэрина, что он думает обо всей этой говорильне", - подумал Рюрик и глянул на противоположный конец беседы, где сиротливо приютился его жрец.

Бэрин почуял взгляд своего князя, ободряюще слегка кивнул ему, и довольный Рюрик перевел взгляд на посла ильменских словен и вдруг насторожился: "Вон Полюда опять глядит... все так же тревожно, как и у нас тогда, но только сейчас он почему-то глядит на Гостомысла и... на меня. Что его тревожит?.."

Рюрик с трудом отвел взгляд от словенского посла и прислушался к речам советников.

Олаф беспокойно оглядывал всех подряд, внимательно слушал речи советников, запоминал каждого из них и почему-то заранее тревожился за Рюрика и за себя. Ему нравился Гостомысл и не нравился Лешко. "Какое самонадеянное племя! И какой трусливый старейшина! - подумал молодой вождь раротов и посмотрел с презрением на Лешко. Уж он бы нашел, кого послать на такой ответственный совет!.. - А Рюрик молчит! Почему он не стукнет мечом о щит и не подчинит их себе всех сразу?!" - возмущенно подумал Олаф, глянул, на своего князя, почувствовал его настороженность и затих...

Сигур и Триар с откровенным нетерпением ожидала конца совета и не понимали, почему так медлителен Гостомысл. Далеки от них были беды и кривичей и полочан, и потому каждый торопил про себя время. Иногда они поглядывали на Рюрика, улавливая его печаль н настороженность, но относили все это только на счет ожидаемой их всех неизвестности. "Но ведь не сами же они напросились словенам? Так чего ж хмуриться-то?" - недоумевали они и с нетерпением ждали конца совета.

Ромульд тоже с досадой морщил лоб, но выжидательно молчал: иное племя, иные нравы, необходимо ждать...

Аскольд живо внимал всем речам и жадно запоминал все возражения и благопожелания советников. Он впервые в этих местах. "Какие странные люди! изумился он. - Открыто говорят о своих бедах! Это же опасно!" Он искоса бросил взгляд на князя, рарогов и злорадно подумал: "Да, тут тебе будет несладко. Ты будешь смят и... изгнан, как бедовые викинги... Единства в совете нет и вряд ли будет..." Но вот он посмотрел на посадника" а затем вновь на своего князя. "А Гостомысл и Рюрик кто друг другу?.. - вдруг захотелось ему спросить, и сразу множество других вопросов замелькало в его голове. - Почему посадник выбрал именно этого рарога? Почему не Сигура? Почему не Триара?.. Вадима надо!" Аскольд едва не высказал свои вопросы вслух, но вдруг как молния озарила его догадка: "Чего же ждать мне... здесь? Ведь ясно же, что собрались здесь одни родичи - и явные и тайные! Разве дозволят они мне, волоху, занять достойное место среди себя? И надо же было не понять этого сразу?! Но почему другие-то молчат?.. - В ту же минуту он остановил себя: - Нет! Надо посмотреть, каково все будет дальше!.. Может, моя гордыня разыгралась, сам все это я и придумал? Погодить надо..."

Рыжеволосый Дир беспокоился за всех сразу. Ему было жаль и Рюрика, и Гостомысла, и Лешко, и Золото-ношу, и Аскольда, так жадно следящего за всем, что происходило на совете, и так явно желавшего и здесь играть не последнюю роль, и больше всего - себя. Он никак не мог определить свое место ни в настоящих, ни в будущих событиях и сидел с опущенной головой, лишь иногда вскидывая брови, когда слышал что-нибудь дивное для себя.

Эбон, стареющий, но все еще красивый, как только внимательно присмотрелся к лицу и привычкам Гостомысла, сразу понял, что совет затянется. Он понял и то, что положение их, варягов-россов, в Новгороде будет далеко не таким, какое им наобещали послы Домослав, Полюда и Вадим летом этого года в Прирарожье. "Необходимо собраться духом, продумать все и не торопиться... Только бы Рюрик не погорячился, - думал он. - Единую власть этим племенам показали скандинавы; она им понравилась, но с какого бока взяться ее обустраивать - они не ведают. Пытались, но не получилось, и это понятно. Слишком близко родство правителей, и никто никому не хочет подчиняться... Позвали нас и опять ропщут. Вон как Лешко взмок... Да, его могут потопить в кирбах быстрее, чем поймут необходимость единовластного правления, да еще установленного варягами-россами. Ведь мы, пришлые, званы суд править, мы чужие, как же нам верить!.. Да, тяжела доля Гостомысла, признал Эбон. - И хочет круто взять, да побаивается. А примучивает он Лешко верно, - сочувственно размышлял посол, - ну кому нужен выход кривичей из союза?"

Эбон ещё раз посмотрел на старейшину кривичей. "Да, - подумал он, - они заселяют большие и трудные земли: побережье реки Ловать и верхние земли Западной Двины, Днепра и Итиля и все земли реки Великой! Именно кривичи умелые рыбаки, именно кривичи - умелые волочане, именно кривичи - знатные охотники, именно кривичи - ловкие мастера - строители ладей, именно кривичи - храбрые купцы и мудрые виноделы-ягодники. Так как же допустить их выход из союза племен?" Размышления посла рарогов прервал посадник.

- Ну так как, Лешко? - переспросил Гостомысл, пытливо вглядываясь в лицо старейшины кривичей. - Согласен ты, чтобы всем охранительным войском ведал князь рарогов-русичей Рюрик и он же судил злодеев земли нашей?

Лешко встал, тяжело вздохнул и, покачав отрицательно головой, хмуро ответил:

- Нет.

Все смолкли. Советники как по команде уставились сначала на Лешко, а затем на Гостомысла, мрачно взирающего исподлобья на кривичского главу.

- Сие твое последнее слово? - глухо спросил Гостомысл.

- Да, - так же глухо подтвердил Лешко и неуклюже сел на место.

Молчание длилось недолго.

Гостомысл шумно вздохнул, перевел взгляд на беседу, занятую рарогами-варягами, и громко произнес:

- Рюрик, на край кривичей дружину не ставь. Я покажу тебе сии земли сам.

Рюрик молча кивнул головой Гостомыслу и перевел взгляд с новгородского посадника на своего двоюродного брата Сигура: ему очень хотелось посмотреть, как себя поведет Лешко после слов Гостомысла, но он ре" шил этого не делать. Все определилось и без него! А как. братья восприняли эту весть? Сигур заинтересованно наблюдал за переговорами.

- Золотоноша, что ты молчишь? - Гостомысл обратился к старейшине полочан.

- Наш край не охранять нельзя, - медленно ответил пожилой, благообразной наружности боярин и сокрушенно развел руками. - И судить злодеев надо. Пусть Рюрик ведает веем сиим и у нас, на речке Полоти", в земле полочан, - по-доброму улыбнувшись, проговорил он.

Рюрик поймал настороженный взор полочанина и нахмурился: уста говорят одно, а глаза - другое, или" это только кажется?..

Золотоноша уловил внимание князя-варяга, и выражение лица его стало еще более благожелательным.

- Мстислав, что речешь ты? - глухо спросил новгородский посадник следующего советника, с трудом оторвав взгляд от Золотоноши и Рюрика. Старейшина дреговичей без улыбки переглянулся с Гоетомыслом и зорко оглядел Рюрика. Он тяжело встал и, вызвав общее внимание задержкой ответа, чуть призадумавшись, проговорил:

- Второй день сидим мы во избе Домослава и, как скифы, опьяненные дурманным дымом хмельных трав, думу думаем; жить нам во здравии или готовиться к очередной тризне.

Кто-то удивленно вскинул брови, кто-то стыдливо, а кто-то осуждающе покачал головой, но никто не произнес ни слова. Мстислав чуть вздохнул и продолжил!

- Вот нарекли мы рарогов, особых почитателей бога Сварога, варягами, а когда приплываешь с торгом к грекам, те нас именуют варягами. Так, Лешко? ласково спросил Мстислав и оглянулся на кривичского старейшину.

Тот, не поднимая головы, буркнул:

- Так.

Все зашевелились, а Мстислав, чуть повысив голос, сказал:

- И назвали мы рарогов росами, или русами. Ишь, мол, какие лихие плаватели-воины! А я помню, еще дед мой рек, наших купцов греки давно русами обзывали, Так, Лешко?

Все засмеялись, а Лешко, разозлившись, крикнул:

- Я же изрек свое последнее слово, что ты меня еще пытаешь?

Все смолкли и приуныли. Последнее слово действительно сказано, чего же еще Мстислав хочет? Недоуменные взоры устремились на старейшину дреговичей, на его спокойное, умное лицо, а тот, улыбнувшись, произнес:

- Я ведь тоже родом из топких мест, Лешко, и ведаю нравы и своего и твоего племени. Но ты сказал свое последнее слово единожды, а наши парни возят девушек к дубу и трижды! Объезжают его на санях с любимой и только после этого нарекают ее своею семьяницею. Али ты не так делал, Лешко? спросил он кривича с особой теплотой в голосе.

Все громко рассмеялись, а кое-кто с удовольствием поглаживал бороду, приговаривая: "Ай да Мстислав! Сладкоречивый якой!"

Рюрик удивленно разглядывал Мстислава, смеющихся бояр я нахмурившегося Лешко.

- А я и три раза повторю "нет"! - зло выкрикнул старейшина кривичей, когда смолк смех, и в наступившей тишине яро проорал: - Нет! Нет! Нет!

Мстислав тяжело вздохнул и горько промолвил:

- Ну, нет так нет. А я рече: "Да! Да! Да! Да правит Рюрик!" - И он сел на свое место, ни на кого не глядя.

Гостомысл оглядел всех советников и проговорил, упершись взором усталых глаз в стол:

- Все старейшины свое слово сказали. Решение должен изречь я.

Поднялись с беседы старейшины славянских и союзных финских племен. Поднялись и рароги-варяги. Поднялся и верховный жрец рарогов, оставшийся безучастным к решению совета.

В наступившей тишине Гостом ысл торжественно объявил:

- Две зимы и два лета управлялися союзные племена финские и северные славянские дурно, своему владев телю не подчинялись, отчего встал род на род, начались усобицы, загубили правду, и никто не смог установить внутреннего порядка. Весною года этого, 6370 от сотворения мира, собрались племена: Чудь, Меря, Весь, Кривичи и Словене новгородские и рече: "Поищем себе князя, который бы владел нами и судил но праву". Порешивши так, пошли мы за море, к варягам, к руси, и рече им: "Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет: приходите княжить и владеть нами". Собрались три брата из рода Соколов племени Рарога: Рюрик, Сигур и Триар с родичами своими, взяли с собою всю русь и пришли... - Новгородский посадник перевел дух и продолжил: - Да прими, князь Рюрик заморский, дела племен: Чудь, Меря, Весь, Ильменя Словен, Полочан, Дреговичей и Дулебов, охраняй земли их и блюди правду в них по всей строгости. Пусть дом твой будет в Ладоги вместе с домом Бэрина, друида солнца племени твоего дом брата меньшего Сигура - в Белоозере, у племени Весь; дом брата среднего Триара - во Пскове-городе, у ильменских словен. Олаф, младший родственник, будет дом имати в Полоцке, земле Полочан; Аскольд - на ре" ке Свири, в земле ильменских словен; Дир на реке Шексне, в земле Мери; Рояульд - посол знатный - на озере Чудском, а Эбон, посол знатный, будет дом иметь на Неве-озере. А в городе Новгороде, у ильменских словен, княжить будет князь Вадим, яко и прежде княжил,монотонно закончил чтение указа новгородский владыка; затем осторожно исподлобья оглядел советников и снова уставился в бересту.

Рюрик взметнул было головой в сторону новгородского князя, но тут же сник.

Гостомысл оторвал тяжелый взгляд покрасневших глаз от бересты, посмотрел на зардевшегося Вадима, поникшего Рюрика, затем на старейшину кривичей и глухо проговорил:

- Лешко оповестит кривичей о своем решении, и, ежели племя будет глаголити другое, мы дадим им варягов для охраны и суда во их во краю, - не утруждая себя выбором слов, завершил новгородский посадник.

Все тихо склонили головы в знак согласия, а Лешко, Шумно вздохнув, первым покинул советную гридню.

- Да будет так! - трижды воскликнули в заключение словенские советники во главе с Гостомыслом и, довольные, уставились на варягов.

Рюрик, держа в правой руке меч, а в левой - щит, с низко опущенной головой выслушал троекратное "Да будет так!" и не произнес ни слова. Он знал, что должен стоять с высоко поднятой головой, с презрительным взглядом, скользящим поверх голов советников, но... позади были только пепел и дым сгоревшего селения, а впереди - одна неизвестность.

Аскольд перевел ошарашенный взгляд с Гостомысла на Рюрика, затем на торжествующего Вадима, потом на Полюду и Домослава и ничего не мог понять. "Нас всех разделили?! Разделили! И даже Дира у меня отняли?! Как они посмели?! Кто же здесь правит?! Что ж ты молчишь, щитом прикрытый князь рарогов? Где твой знаменитый меч Сакровира?" - хотел прокричать он, но язык присох к гортани, и волох стоял, как жертвенное изваяние в степи.

Рюрик приподнял голову, увидел горящий взгляд Аскольда, порыв и слезы Олафа, недоумение Дира,сожаление Ромульда и Эбона, отрешенность Бэрина, но никому ничего не смог сказать...

ПРОБУЖДЕНИЕ МРАКОМ

И Рюрик поселился в Ладоге. А что было делать? С думой о Новгороде надо было распрощаться, а запала та дума в душу глубоко, и запала еще в Рароге. Теперь надо бы освободиться от нее, чтобы не жгло обидой сердце, да не получается. Так, с обжигающей обидой душу думой и строил он возле Ладоги свой большой деревянный дом и задиристую крепость при нем.

Гостомысл привез его сюда сам, той же осенью, сразу после знаменитого совета. Заботу, организуя поездку па Ладогу, проявил большую. Дал своих отборных двадцать лошадей, приказал соорудить большую повозку, которую и утеплили, и удобными скамьями снабдили, будто сам на ней куда собирался ехать... Усадил в повозку варяга, его младшую жену, дочь. И все?.. Нет, сходил в избу за меховой перегибой, привел с собой своих послов со стражниками и вдруг запыхтел, полез сам в повозку! Да что уж, терялся в догадках Новгород, некому, чтоль, до Ладоги варягов довезть? Сам полез! Сам! Да! Полюда с Домославом помогли посаднику поудобнее устроиться в повозке, прославили Святовита, и обоз легонько тронулся в путь на север.

Опустел Новгород. Кто куда разъехался... Куда кому совет указал, туда и отправились. Да-да, а как же, под бдительным оком советников. Из-под их взора никто никуда... Ежли б только от взора!..

Рюрик кипел от негодования, наблюдая за новгородским посадником и его стражниками, сопровождающими повозку. Но рядом была Эфанда, подросток-дочь, серые глаза которой внимательно смотрели на окружающих ее людей и которая постоянно беспомощно льнула к отцу. А отец не должен выглядеть слабым в глазах дочери и любимой жены!

Гостомысл видел ожесточение варяга, но ничего не мог изменить. Он говорил мало, больше показывал на необъятные земли, которыми владели объединившиеся словене, и, кажется, невольно хвастался принадлежавшими им огромными богатствами. Смотрел на варяга редко, словно чувствовал вину перед ним. ?Но когда говорил, то говорил медленно, громко и властно, будто приказывал повиноваться. Перечить -новгородскому посаднику было бесполезно, и больше других это понимал сам Гостомысл и, видимо, поэтому старался говорить как можно меньше. Полюда и Домослав, так хорошо чувствующие необходимость своего присутствия именно в этой повозке, осознавали всю тяжесть положения Гостомысла и обреченность Рюрика отныне и навсегда быть в одной упряжке с восточными словенами. Хочешь не хочешь, горделивый варяг, а быть тебе отныне только вместе с нами, и другого тебе Святовит не дал. И радуйся, что так... Все могло быть гораздо хуже. И не отводи ты взгляда от наших лесов и рек, будто не по душе они тебе. По душе - знаем, чуем. Не доволен, что везем тебя на самый край нашей земли?! Ну и что? А-а! Ты хотел сразу! в Новгороде! осесть и сразу нами, как неразумными щенками, править? Ишь чего захотел! Нам тут головы бы сразу срубили, ежели б все сделали по-твоему! Погоди, не торопись, ежели будешь жить средь нас как свой, то и для тебя срубим дом поближе к животам своим. А пока поживешь на краях. Оттуда тебе виднее и дороже земля наша будет. Да-да, не горюй и не хмурься... Береги вон своих женщин! Ишь как прилипли, будто на казнь тебя везем!

- Да не на казнь мы везем вас, дитятко! Что ты так вцепилась в отца, аж пальцы побелели! - не выдержав,. проговорил толстяк Домослав Рюриковне, улыбнувшись своей добродушной улыбкой. - На-ка. вот нашу лепешку, попробуй! Да скажи, чем она отличается от вашей. - И он подал девочке пышную румяную лепешку, добытую им из глубины кармана перегибы.

- Я не хочу, - одними губами пролепетала Рюриковна и отвела, взор в сторону.

- Та-ак, полдня едем, а она не хочет, - улыбнулся Домоелав. - А мы вот как сделаем: ну-ка, Полгода, достань корзинку с едой, - попросил он соседа.

Полюда охотно повиновался. Гостомысл заерзал на своей скамье, искоса глянул на варяга, его маленькую грустную жену Эфанду и: очень серьезную дочь. Все трое безучастно смотрели на засуетившегося посла Полюду, на Домослава, который шумно доставал из корзин теплые лепешки и оделял имипутников.

Рюриковна не выдержала и протянула руку.

Полюда улыбнулся, а Домоелав сказал:

- Давно бы так! - И откусил большой кус от последней лепешки.

Гостомысл жевалсвою лепешку, не глядя на варяга. Знал, что для того она - камень. И камнем ляжет ему на печень. Но что делать? Нечем! пока ему смазать эту лепешку. Нечем! Потерпи, варяг! Ну что ты? все смотришь валком!? Ты смотри на? нас братом! Слышишь? Ничего не хочешь ни слышать, ни видеть. Новгород тебе нужен... Ну, не все сразу, сын мой... Подожди!

На второй день пути: Полюда решил помочь Донославу в его заботах о гостях. После привала и обеда в тихой солнечной осенней, роще он сел в повозке рядом с дочерью князя рарогов и; стал рассказывать ей словенские былины и легенды, Рюриковна раскрыла: рот от удивления: столько неведомого ей услышала она от умного посла, что немного успокоилась, выпрямила спину и даже стала улыбаться. Особенно ее поразила сказка про бобра. Полюда так ясно все представил в лицах, что девочка словно наяву увидела, как бобер чистил свои астрагалы, прежде чем; начать пилить деревья и строить запруды, как он заботился о своих бобрятах, какие строил им жилища и как ссорился с бобрихой, которая баловала детенышей, и как маленький бобренок, не выносивший ссор родителей, взял и царапнул своим остреньким астрагалом бобра-отца, чтобы тот не шумел на мать при потомстве. И Рюриковна так звонко рассмеялась, что вызвала общее оживление в повозке.

Гостомысл засопел, улыбнулся и. потеплел сердцем. Ну... ежели у дочери такой добрый, заразительный смех, значит, и сам варяг не ворог. Заулыбались послы и стражники, глядя на хорошенькую златовласую дочь рарога, расслабились, опустили секиры, которые глухо звякнули, ударившись о деревянный настил повозки. И этот звук напомнил всем о цели их поездки, и снова люди нахмурились, невольно глянув на секиры.

- Расскажи еще, - ласково попросила Рюриковна и погладила посла по руке.

Полюда с трудом улыбнулся хорошенькой варяженке и, будто спохватившись, проговорил:

- Мы с тобой сейчас знаешь что будем делать?

- Что? - удивилась Рюриковна.

- Мы с тобой сейчас дом будем строить, - убежденно и властно предложил Полюда, видя, как Рюрик вздрогнул и отвернулся от них.

- Прямо здесь, в повозке? - напряженно улыбаясь, спросила девочка и посмотрела на отца. - Но из... чего? - с удивлением обратилась она к Полюде.

Она увидела, как у отца покраснела шея, и поняла, что он гневается. Как тот бобренок из сказки, она чуть ли не царапнула ладонь Рюрика, чтобы тот не злился так откровенно на всех. "Они совсем не плохие, эти ело-вене, - хотела она крикнуть отцу. - Такие сказки не могут... рассказывать дурные люди..." Но она не смогла найти нужных слов, не знала, как ей теперь говорить по-рарожски или по-словенски? Она увидела, как Рюрик медленно перевел взгляд на Эфанду, и чуть не заплакала. "Вот, сам едешь со своей любимой женой, а я не могу даже поиграть со словенским послом!" - капризно подумала Рюриковна и отвернулась от отца.

- Полюда! - звонко потребовала она. - Давай строить дом! Из чего угодно и какой угодно!

- Не из чего угодно, а вот из этих прутиков, - охотно отозвался посол, видя всех насквозь, и небрежно добавил, чтобы Рюриковна не расплакалась: Мы с тобой сейчас такой дом построим, какой вы с отцом будете ставить возле Ладоги.

- Да-а? - недоверчиво протянула Рюриковна, еще обиженно глянула на отца и повернулась к Полюде.

Рюрик сделал вид, что ничего не слышит и не видит. Он обнял Эфанду, с молчаливым беспокойством наблюдавшую за всем происходящим в повозке, и лениво закрыл глаза. А когда открыл их, сонные, мутные, то увидел недостроенный еще, но такой красивый небольшой домик, ловко сплетенный из тонких ивовых прутиков...

Повозка мерно потряхивала сидящих в ней людей и неизбежно приближала мятежного князя русичей к его первому пристанищу на пограничной северо-западной словенской земле.

* * *

Долго смотрел Рюрик на Ладогу, на прибрежный клочок равнины, окаймленный дремучим сосновым лесом, в котором кое-где проглядывали уже пожелтевшие березки и клены, и освещенный (в честь чего бы это?!) осенним щедрым солнцем; тяжело вздохнул, пряча горячую слезу от проникновенного взгляда бородатого новгородского посадника. Так хотелось кинуться в лес, забраться в папоротниковую чащу и разрыдаться, как мальчишка, без свидетелей, вволю. Но кругом стояли люди и выжидательно смотрели на князя.

Гостомысл углядел в посеревшем лице варяга глубокую тоску, которую князь тщетно пытался скрыть от него. "От Гостомысла ничего не скроешь, бесполезно, сын мой, - подумал новгородский посадник, сочувствуя Рюрику, но не приведи, Святовит, кто другой это заметит". Он набрал полную грудь воздуха и громко, властно сказал:

- Ну полно, князь, лицом туманиться! Земля наша красавица не всех солнцем встречает! Посмотри на небо!

Рюрик вздрогнул, невольно поднял глаза на ярко-голубое небо, на ласковое теплое солнце и вдруг грустно подумал: "Осень, Везде дожди льют, а у нас, на севере, всегда в это время солнце, как летом, греет". И не удивился, что произнес, пусть про себя, это магическое слово "у нас". Но пусть этот новгородец не старается! Говорить с ним он, Рюрик, все равно не будет.

Рюрик отвернулся от Гостомысла и, подавив вздох, подошел к самой воде посмотреть на место, где должна будет разместиться пристань.

- К полудню твои ладьи прибудут сюда! - крикнул ему вдогонку Гостомысл и поневоле сделал несколько шагов вслед за князем, затем спохватился, оглянулся на Полюду и как ни в чем не бывало спросил: - Волхов хоть и бурная река, но осенью спокойной бывает, не правда ли, Полюдушка?

Полюда понял причину беспокойства Гостомысла в охотно помог ему:

- Да, посадник! Осенью Волхов смирен, ладьи должны скоро появиться.

И он улыбнулся, ища взглядом Рюриковну. Девочка. беспокойно и настороженно наблюдала за отцом и все жалась к Эфанде, единственной женщине в этой большой мужской компании, прибывшей сухопутной дорогой к Ладоге (Руцина плыла вместе с дружиной в одной ладье с Дагаром). Да, на какое-то время Рюриковна подружилась с этим и бородатыми словенами, такими добрыми вроде бы, и ей стало легко и весело. Но сейчас, как только ее нога ступила на новую землю, где суждено теперь ей жить, она съежилась, увидев небольшую равнину с валунами, лес, охраняющий равнину от болот, и вдруг... тихо заплакала. Эфанда, тоже чувствующая безысходную тоску, всеми силами старалась успокоить Рюриковну, но очень плохо справлялась с этой необычной для нее заботой. Она искусала себе губы, чтоб не разреветься вместе с Рюриковной, и наконец, не выдержав, шепнула девочке:

- Перестань! Мы сведем с ум;а твоего отца! Но Рюрдковна уже не могла остановиться. Какое-то, детское предчувствие тяготило и мучило ее. Она оттолкнула Полюду, который озадаченно склонился к ней, протягивая княгине выстроенный из ивовых прутиков, домик. Затем так крепко обняла Эфанду, что та совсем испугалась за девочку. И вот они уже плакали навзрыд. Гостомысл разохался, глядя на них, растерялся:

- Что же с ними делать, Полюда?

- Ничего, пусть поплачут... Видно, этого требуют их души, - растерянно ответил посол и перевел взгляд на князя.

Рюрик подошел к жене и дочери и крепко обнял обеих.

Страсти утихли так же быстро, как и вспыхнули. Солнце все так же тепло пригревало, небо было все таким же чистым. Слуги готовили еду - распоряжений им отдавали Домослав с Полюдой, а Рюриковна с Эфандой обмывали лицо и руки в ладожской воде и уже спорили с князем, где лучше ставить дом, пристань и жилища для дружины...

Дружина прибыла вовремя. Люди, высадившись на берегу, молчаливо оглядели место будущего заселения, кое-кто отметил для себя, что могло быть и хуже. Насытившись вкусной речной рыбой, приготовленной на ужин, все немного успокоились и улеглись спать кто где. На время для жилья были приспособлены ладьи. Лес рубить начали на следующий же день, так как откладывать постройку домов было нельзя. Осень на севере так же коротка, как и лето. И Гостомысл не откладывал свое возвращение в Новгород. Сухо распрощался с варягами, дозволив им пользоваться дарами леса и Ладоги. Внимательно оглядел всех трех жен рарога, которые очень приглянулись шестидесятилетнему боярину, вздохнул... и отбыл, так ничего и не посулив Рюрику.

* * *

Год прошел, как дом князя, поставленный в самом дальнем углу городища, там, где начинался лес и примыкала к реке уютная тихая пристань, на которой двадцать ладей никогда не дремали, приобрел жилой вид, но лишь за счет постоянно курившейся над крышей струйки дыма. В целом же жилище рарожского князя, выглядело сиротливо и угрюмо. Не было уже на дворе Рюрика тех шумных, веселых сборищ, которыми славился его дом в Рарожье. Сюда уже не бегали дети с соседних дворов: мальчики - чтобы похвастаться своей удалью, девочки поучиться рукоделию у жен князя. Здесь не шумели и жены его, словно разучились говорить. Сюда не заходили ненароком соседки поговорить-потолковать о снах, необычном поведении птиц или скотины.

В дом приходили лишь служивые, военные люди и глухими" безучастными голосами докладывали своему окружному военачальнику о том, как идет служба. Рюрик в одежде рарожского князя с неизменной тяжелой серебряной цепью е соколиным профилем на овальной бляшке, висевшей на груди поверх кожаной сустуги, осунувшийся, хмурый, с постоянным взглядом исподлобья, с отросшими до плеч волосами молча выслушивал их, сокрушенно покачивая головой, и лишь иногда, когда все ждали от него решающего слова, произносил:

- Не горячитесь, чую: надо потерпеть.

Дружинники в растерянности разводили руками, в недоумении пожимали плечами. Роптали: что-то князь их уж больно сонным стал - али жены его прихворнули, али замучили наложницы, а может, Эфанда здесь, у словен, слаще стала.

Все-то их князь оглядывается, все-то о чем-то думает... Долго ли так будет-то?

А Рюрик молчал.

Прошла первая зима в чужом краю. Князь все молчит.

Стаял снег. Минула одна весна, наступила другая...

Неожиданно князь ожил, взялся за дело. Проверил, крепки ли ладьи, не рассохлись ли у них донья. Наконец собрал дружину, мрачно оглядел воинов: лица у многих хмурые, сонные; кони вялые, ровно несытые.

"Да... князь рарогов должен быть всегда стоек!" -невесело вспомнил он совет Юббе, оглядывая соплеменников. "Даже когда тебя выбьют из седла?.. зло спросил он самого себя и тут же спохватился. - А кто меня выбил из седла? У меня есть крепость, дом, Эфанда и какая-никакая, но своя дружина!" - трезво оценил он свое нынешнее положение и крепче натянул поводья.

- Что-то не нравитесь вы мне, мои удалые дружинники! - громко крикнул князь, чтоб услышали его все две тысячи воинов, и широко улыбнулся.

Воины не поверили своим ушам и глазам.

- Неужто ожил? - заговорили они. - И впрямь улыбается!..

По рядам разнесся шумный говор, смех, и до Рюрика докатились радостные выкрики: "Слава Святовиту! Живой наш князь!"

- Живой-живой, - смеясь ответил он и твердо добавил: - И вам помереть не дам! - Князь поднял правую руку, приветствуя воинов, и дал дружине просмеяться, - Как подсохнет земля, проведу проверочный бой! - задорно предупредил он и звонко выкрикнул: - Чтоб кони у всех были резвые, сытые, какие только угодны Перуну! Мечи и секиры - острые, послушные вашим ловким рукам и достойные бога Сварога! А сейчас - разминка! И да будет доволен нами Святовит! Дагар! Командуй разминкой! - приказал князь. Он резко повернул голову к своему знатному соплеменнику, а затем так же резко от него отвернулся.

Обрадованный Дагар бодро отозвался:

- Слушаю, князь! - но, заметив эти крутые повороты князя, насторожился: что бы это значило?

Да, Рюрик старался не смотреть на Дагара. Сегодня он не мог видеть доброжелательного взгляда его голубых глаз, могучих плеч и скупых, но удалых жестов. Подумать только, всего одна ночь отделяла Рюрика от трагического шага, едва не повлекшего за собой гибель Дагара!

Ночь! Но как он ее пережил?! Рюрик взмокшей рукой поправил сустугу и вскинул голову. Нет, гордыня его еще не унялась... Ну и что же, что он женился в третий раз! Первая жена обязана блюсти ему верность и ждать его! Он не приходит к ней третий год? Ну и что?.. Хорошо, что с ним разговаривала сама Оршада. Это была одна из жриц. которую он уважал больше других. Именно Оршада не пускала князя к первой жене, когда та ждала ребенка. Именно Оршада терпеливо и настойчиво объясняла ему, как надо обращаться с беременной женой, как необходимо беречь ее. Именно Оршада посоветовала Рюрику жениться на смуглолицей, молчаливой кедьтянке Хетте и не нарушать покой Руцины своими посещениями. Только спустя год после родов она дозволила ему заходить к Руцине. И как высоко он оценил свой первый приход к первой жене после полуторагодовои разлуки... Их встреча была такой жаркой, что в течение трех суток они не отходили друг от друга... А теперь Руцина целует Дагара?! Нет, он этого не перенесет! Он убьет этого медведя-меченосца! Князь рванулся к секире, схватил ее и бросился к порогу гридни.

- Но ты же целуешь Эфанду!- гневно крикнула Оршада, загородив собою выход из гридни.

- Это я! Мне можно все! - заносчиво крикнул Рюрик и потребовал освободить вход в гридню.

Но жрица не пошевелилась. Раскинув руки к косякам двери, она твердо стояла на пороге и, колючим взором уставившись на Рюрика, гневно крикнула: Ты же давал Руцине свободу в Рарожье! А почему здесь передумал? Ревность обуяла? Это несправедливо, князь! И потом, если тебе можно все, то заходи в равной степени ко всем женам! Сможешь?

Рюрик отпрянул от жрицы. Мгновенно представил себе, как сегодня ночью от Эфанды пойдет к Руцине или к Хетте, и вздрогнул.

- Что? - заметив смятение во взоре князя, спросила жрица. - Не представляешь, как уйдешь от Эфанды?.. Вот в этом-то все и дело, горячая твоя голова, - уже спокойнее проговорила Оршада, видя, что князь сник и опустил руки.

Она подошла к нему, молча отобрала секиру и тихонько положила ее на место.

- Успокойся, князь, - ласково проговорила жрица, едва переведя дыхание. - Это тяжело принять душе, я знаю...

- Замолчи! - грубо прервал ее Рюрик. Он мутным взором оглядел дверной проем, нащупал в полутьме тяжелую дверь и медленно закрыл ее.

Жрица испуганно затихла. Она широко раскрытыми глазами наблюдала за действиями князя и напряженно думала, как ей быть дальше.

Князь стоял у двери, держась одной рукой за ее ручку, а другой - за косяк, не оглядываясь на жрицу, и зло думал: "Что со мной? Неужели хмурь Ладоги так въелась в душу, что я готов на все? Ведь Руцина - женщина!.. А женщина... не должна жить без мужчины!" Он стоял опустошенный, противный самому себе и боялся посмотреть благородной жрице в глаза.

Оршада что-то говорила тихим, ровным голосом, и, с огромным трудом сосредоточившись, князь услышал вдруг то, что взволновало его до слез.

- Она перечитала все молитвы Христу, чтоб вернуть тебя, но ты был непреклонен... Тогда Руцнна поняла, что насильно хочет заполучить твою душу, а это великий грех для христианки, и она замкнулась ото всех, проклиная себя и свою любовь к тебе.

Рюрик вздрогнул. "Бедная Руцина! - неожиданно с сожалением подумал он и возмутился: - Как я мог!.. А почему я больше не мог быть с ней? - недоуменно спросил он себя и с усилием вспомнил: - Ах да, я увидел тогда в ее лице что-то чужое, несвойственное ей, и еще что-то, что оттолкнуло... Да-да, я вспомнил... Меня оттолкнула ее надвигающаяся старость. Я вдруг увидел эти ее усилия, эти ее женские уловки. Зачем она их не сдержала? Зачем она их... проявила?! Зачем?! Она погубила этим все! Как хороша женщина своим естеством! Сколько у меня наложниц?! И они все просты в обращении со мной... Вот что мне дорого в женщинах", - хмуро и растерянно думал Рюрик, так и не отходя от двери и не глядя на Оршаду, не отвечая ей, но чувствуя, что неискренен и сам с собой.

Жрица поняла, что гроза миновала, и более свободно, но так же тихо продолжала убеждать князя:

- Руцина и Дагар подходят друг другу и по возрасту! - И ласково добавила: - А Эфанда так украшает тебя! Так любит тебя!

Рюрик улыбнулся. Оршада попала в цель. Да, Эфанда так нужна ему. Без нее он не может прожить и дня. Он разогнал всех жриц, соблюдающих женский цикл Эфанды, перестал бывать у наложниц... Он ненасытен с Эфандой даже здесь, в Ладоге... "Тогда зачем же ты бесишься из-за Руцины? А, князь?"

Рюрик опустил голову и не знал, что ответить.

Как трудно было признаться самому себе в самом темном, страшном! Как трудно было смирить гордыню и княжеское тщеславие! А еще труднее было оповестить всех о том, что он отпускает от себя Руцину.

Он разжал руки, глубоко вздохнул и хмуро сказал, так и не глядя на жрицу:

- Все остается по-старому!

- Н-но... они устали скрывать свою любовь, Рюрик! - недоуменно воскликнула жрица.

- Я сказал: все! Уйди, Оршада! - крикнул он и освободил выход из гридни.

- Ох, князь, как опасны ссоры сейчас, когда нас так мало в этой Ладоге... Ты посмотри, какая опасная тишь вокруг тебя! Береги преданных тебе людей! - словно меткая стрела, пронеслись эти слова Оршады в горячей голове Рюрика, и князь опустил плечи.

"Умные князья не показывают своих разочарований никому! - вспомнил князь совет отца, усмехнулся и угрюмо подумал: - Да, не время сводить личные счеты с верным меченосцем! Он, как и прежде, для меня самая надежная опора!" И, чтобы эта мысль надолго осталась в его душе, князь произнес ее про себя трижды...

Рюрик хмуро огляделся и вспомнил, что находится на первых учениях в Ладоге. Он распрямил плечи и начал наблюдать за разминающимися дружинниками.

- Ты о чем, князь, тужишь? - спросил возбужденный, вспотевший Дагар. Размахивая секирой, он осадил коня и обиженно спросил: -Не нравится разминка?

- Первая разминка всегда тяжела, - сокрушенно заметил Рюрик, упорно отводя взгляд от меченосца. - Жаль смотреть на людей и коней после зимней спячки,- хмуро пояснил он, глядя на вяло двигающихся дружинников.

- И только об этом печалишься? -Дагар пристроил секиру за крепление на спине, одернул кожаную сустугу, закинул длинные волосы за плечи и пытливо посмотрел князю в глаза,

- Нет, - искренне ответил Рюрик и спрятал вздох. - Два дня назад был проситель от Сигура: меньшой о чем-то тревогу бьет/скорей бы лед прошел, навестить его надо, - быстро проговорил он и оглянулся: нет ли рядом посторонних людей.

- Лед будет идти еще дня три, но в путь можно отправляться уже завтра, если держаться середины реки, - тихо отозвался Дагар, тоже оглядываясь по сторонам.

- Ты думаешь? - удивился Рюрик. - А ладьи выдержат?

- Усилим бортовой дозор, только и всего. Ты забыл, что преданный тебе Дагар старше тебя на целых дваддцать лет и участвовал в разных переправах. Так сколько ладей готовить в путь? - быстро спросил он.

- Думаю, четырех хватит, - предложил князь.

- А я думаю, не меньше десяти, - возразил меченосец и объяснил свое решение: - Сигур не дурак и не трус и просто так тревогу бить не станет.

- Не пугай меня, - взволнованно сказал Рюрик. - Я и так два дня не нахожу себе места. Ведь словене нас позвали сами! Са-ми! - Рюрик говорил зло, но внешне казался сдержанным.

- Ну и что! - возразил ему так же тихо и так же зло Дагар. - Геторикса тоже звали сами! Двадцать лет защищал их: то от норманнов, то от финнов, то от поло-чан, а с чем был выпровожен! Ладно, не мне смуту начинать! Посмотрим, что будет в Белоозере. Так завтра в путь?

Рюрик не успел ответить. Мимо них, тяжело поднимая ноги, прошли тесной гурьбой мужики разных возрастов с увесистыми канатами на плечах и здоровенными топорами в руках: наступила пора подсечья. Рюрик вгляделся в озабоченные, хмурые, суровые и настороженные лица ладожан.

- Доброго вам труда! - поприветствовал их князь рарогов, но никто не отозвался.

- Почему они молчат? - тихо спросил Рюрик Дагара. - Или это норманны?

Уже из леса эхом отозвалось чавканье ног по грязи, и все смолкло.

- Да, это викинги, не ушедшие назад, - медленно проговорил Дагар.

- Ну вот и встретились! - тихо воскликнул князь, отводя недоуменный взгляд от бывших лихих пиратов, ставших ныне оседлыми земледельцами.

- Приготовь десять ладей к отплытию да приставь тайно ночной дозор к ним, - добавил Рюрик и еще раз поглядел на дорогу...

А вечером того же дня в мрачной гридне дома варяжского предводителя собрались на совет военачальники рарогов вместе со своим верховным жрецом. Рюрик в красной одежде рикса с неизменной массивной серебряной цепью на груди, соколиный профиль на центральной бляшке которой все так же утверждал военное звание ее хозяина, был бледен и заметно возбужден. События последних дней потребовали от него напряжения всех сил ума и тела, и он старался, чтоб никто из присутствующих военачальников не обнаружил его беспокойства. Он громко говорил, много шутил, но быстро пропадавшая после сказанной шутки улыбка и лихорадочный блеск в глазах говорили о большой тревоге князя.

- Да, - сказал он прямо и открыто, - брат Сигур из Белоозера просит навестить его. Так отчего ж не навестить двоюродного брата? - возбужденно спросил он и оглядел своих военачальников. На Бэрина он боялся смотреть: знал, что жрец с полувзгляда все поймет и пожалеет и его, князя, и дружину и тем самым испортит все. - Вот я и решил завтра же отплыть к нему! - объявил Рюрик и громко рассмеялся. - Вот удивится брат! А мы его сразу за бока и на охоту! Говорят, там леса дюже зверем богаты!- добавил он и снова рассмеялся, но смех его никто не поддержал. Он оглядел дружинников и нахмурился. "Но нельзя же вас правдой пугать!" - уныло подумал он и еще громче рассмеялся, когда увидел, что Дагар ерзает на скамье и явно хочет что-то сказать. "Нет, Дагар, нельзя, ты мне все дело испортишь", - подумал было он, но в это время меченосец промолвил:

- Я согласен плыть с тобой, князь, хоть нынче ночью. Думаю, мы все стосковались по ратным делам, - добродушно проговорил он и широким жестом, как бы обнимая соплеменников, пригласил: - Высказывайтесь, Друзи, что молчать-то?

- Ледоход ведь... - неуверенно начал было один из военачальников, но Дагар его прервал:

- При чем здесь ледоход! - заявил он и, снизив тон, заговорщически проговорил: - Сигур зовет! Впервые за полтора года, что мы здесь живем! Не надо раздумывать, Гюрги! Надо принять благословение от Святовита - и в путь! - азартно предложил Дагар. Он отодвинулся от Гюрги и повернулся к Рюрику: - Князь, по-моему, пора дать слово Бэрину!

Рюрик оглядел настороженные лица военачальников, благодарно кивнул Дагару за поддержку и вдруг ощутил какое-то колюче-холодное прикосновение к спине. Он слегка вздрогнул, повел плечами, хотел было оглянуться назад, но понял, что незачем: за спиной совершенно точно никого не было, он это знал, но ощущение, что кто-то стоит сзади и занес над ним секиру, не покидало его, и дальнейшее ведение совета ему стоило огромных усилий. Он вобрал голову в плечи и, глядя на всех исподлобья, проговорил вдруг тем простым и естественным голосом, которым говорил с друзьями только в особо опасных случаях:

- Я боюсь, что это не просто зов брата... Дружинники затаили дыхание, а Бэрин впервые за весь вечер выпрямил спину и расправил все еще широкие плечи. Он разгладил на себе помявшуюся ритуальную одежду жреца солнца и впился в князя глазами.

- Посланник от Ситура по бездорожью добрался до меня, - продолжал Рюрик, - и тайно-поведал мне, что Вадим не дает брату покоя, - со вздохом договорил Рюрик и уже спокойнее оглядел своих военачальников.

- Да, - согласился Гюрги. - Несладко там Сигуру, хоть у него и есть боевая машина.

- Не в ней ли все дело? - "предположил Бэрин и спросил у Рюрика: - А каково вооружение Вадима?

- Да у него всегда были черепахи кожаные, но, видимо, этого мало ему,хмуро пояснил Рюрик и растерянно добавил: - Вы же ведаете, что таких метательных машин, как у Сигура е Триаром, даже у германцев не было.

Военачальники молча склонили головы.

- Но... это - наши предположения, - заявил Рюрик, - а что там на самом деле, один Святовит знает. А поэтому я спрашиваю вас, мои верные друзья, плывем-ли мы завтра утром в Белоозеро?

Князь проговорил этот вопрос тихим, почти просящим голосом и опять с мольбой оглядел присутствующих.

Все молчали. Откликнуться сразу на зов князя мешал всем суровый, но необходимый вопрос, а вот высказать его пока не хотел никто, а это означало, что никто не хотел обидеть князя. Князь сам должен догадаться, почему молчат его военачальники. Да, это не то затаенное молчание, когда тебя хотят посрамить или предать. Сейчас как раз то трепетное молчание, когда от тебя, князь, ждут твердости и мужества. Так и прояви их! И Рюрик понял, чего ждут от него.

- Вы... думаете: а вдруг это уловка того же Вадима? - сказал он друзьям, и те облегченно вздохнули. -Вдруг он выманивает нас из нашей крепости и... Да? -Рюрик откинулся назад, вытер вспотевший лоб и медленно, но почему-то хрипло проговорил: - Все может быть!

Присутствующие опять промолчали, но были явно довольны той полнотой правды, которая наконец-то зазвучала на совете. Ведь если уж выходить за пределы крепости, то надо знать зачем!..

- Поэтому я и предлагаю разделиться поровну: десять ладей поплывут в Белоозеро со мной, а десять других останутся тут, на всякий случай, для обороны крепости, - сказал Рюрик и снова повел плечами: опять возникло это противное ощущение, будто кто-то проводит по его спине холодной секирой и слегка вонзает ее острие то под лопатки, то под ребра.

Бэрин обеспокоенно заглянул ему за спину: "Что его так тревожит сзади? - подумал он и вспомнил маету Рюрика во время посещения их селения ирландскими миссионерами. - Постой-постой, - догадался вдруг жрец. - Уж не волхвы ли Вадима или Гостомысла взялись за душу нашего рикса? - Бэрин чуть ли не ахнул от этой догадки. - Ну, Гостомысл, - ало подумал он, - заманил нас сюда и никакой поддержки не оказывает. Мало этого, так еще и с Сигуром какую-то шутку сыграли... Нет, князь, ты прав. Медлить нельзя! Плыви в Белоозеро немедля". - И жрец поднял голову, вслушиваясь в последние слова Рюрика.

- Сейчас мы должны решить, кто здесь останется, а кто со мной поплывет, - проговорил Рюрик, сидя все в той же напряженной позе, боясь повернуть голову назад.

- Надо метнуть жребий, - тихо подсказал Дагар и поставил на стол лукошко, наполненное камешками разной величины. - Кто вытащит маленький камушек, тот остается здесь, - предложил Дагар, - а кто вытащит большой...

- Ясно, - прервал его Бэрин и первым приготовился тащить камушек. Все засмеялись.

- Нет, Бэрин! - ласково проговорил Рюрик. - Я прошу тебя остаться здесь.

- Ну, раз просишь, то... остаюсь здесь! - шутливо поклонился жрец, подошел к князю и, положив обе руки ему на плечи, добавил: - Не кручинься, рикс! Не важно, кто из нас с тобой поплывет, а кто здесь останется. Помни, мы все едины! - Жрец сказал это так сердечно и вместе с тем так торжественно, что в гридне сразу воцарилась тишина.

- Жрец прав! - тихо подтвердил Гюрги и встал, чтобы поклясться. Он вынул меч, взметнул его в сторону горящего факела, затем приложил ко лбу и негромко, но твердо сказал: - На земле ли, на воде ли, на коне ли, без коня ли - я всегда с тобою, князь!

Рюрик встал. Встали и военачальники. Каждый из них вынул меч и произнес ту жеклятву и с той же верой и силой, которые всегда покоряли князя...

Когда все вышли, Бэрин задержал возле себя Рюрика.

- Что - у тебя... со спиной? - тихо и по-отцовски чутко спросил жрец, как только убедился, что они с князем остались совсем одни.

Рюрик вздрогнул. Он бы не хотел слышать такого вопроса. Но вопрос задан, и задан Бэрином. А Бэрин... от его пытливого взора никуда не денешься... "Ох, вездесущий жрец, как мне твоя прозорливость иногда не по душе, - хмуро подумал князь и вдруг сознался самому себе: - А ведь больше некому и сказать о своих слабостях! А... вдруг он осмеет?.." Нерешительность мысли отразилась на лице князя, и он замкнулся.

- Ты не бойся, - догадался жрец. - Я ведаю, это не от хвори, убедительно, но тихо проговорил он и встретился со страдальческим взглядом Рюрика. - Больно спину? - участливо спросил он и тут же решительно потребовал: - А ну-ка сядь, я ее тебе всю прощупаю.

Рюрик, колеблясь, топтался на месте.

- Да сядь же, сядь, - умоляюще попросил его жрец. - Это же, пожалуй, волхвы Вадима колдуют над тобой! Не стесняйся меня, Рюрик! Кто же еще, кроме меня, вразумит тебя! -горячо прошептал Бэрин, усаживая Рюрика на скамью.

Рюрик сдался. Покорно сел на скамью. Опустил плечи. Глубоко вздохнул.

- Скажи, а кроме тебя еще кто-нибудь заметил? - хмуро спросил он и отвел взгляд от все понимающего взора жреца.

- Думаю, нет, - спокойно ответил Бэрин, сильными движениями рук массируя спину князя. - Вот что, князь, - пыхтя, сказал он, - терпи, терпи. А нынче ночью я в твою сустугу насыплю ячменя. Это отпугнет злую силу волхвов. А все дни, что будешь в пути к Белоозеру, я буду молиться Святовиту о твоем здоровье, как никогда в жизни еще не молился.

- Благодарствую, Бэрин, - тихо ответил Рюрик.

- Не надо меня благодарить, - горько попросил жрец. - Все мы слуги одного дела! - убедительно добавил он. - Позволь, я обниму тебя, - как-то по-отцовски жалостно попросил вдруг Бэрин и крепко обнял подавшегося к нему Рюрика.

Князь поцеловал жреца в колючую щеку, немного постоял, обняв старика, и, горько вздохнув, тихо прошептал:

- Пора!

- Пора! - так же тихо ответил ему Бэрин и потребовал себе княжескую сустугу.

Рюрик улыбнулся и молча повиновался.

- Да хранит тебя Святовит! - трижды горячо повторил Бэрин, когда за Рюриком закрылась тяжелая дверь.

А на следующее утро, едва лишь рассвело, десять ладей Рюрика тронулись по ледяной воде вниз по течению полноводного Волхова к Ладожскому озеру.

Путь предстоял долгий: из Ладожского озера, которое в те времена, как и реку, звали Невой, надо было проплыть в исток реки Свирь, преодолеть весь ее речной путь, войти вместе с ней в озеро Онежское, затем найти устье коварной, хотя и мелководной Вытегры. А после предстояло поднять ладьи на сушу, волоком протащить их до речки Ковжи, по которой можно попасть в Белое озеро, и идти вдоль всего южного его берега либо прямо плыть в городок Белоозеро к младшему двоюродному брату князя рарогов, отважному предводителю и умелому строителю боевых метательных машин Сигуру.

И в то же утро, но часом позже, из той же Ладоги отправилась маленькая юркая ладья вверх по Волхову в город Новгород к князю Вадиму сообщить весть дивную: заморский князь учуял смуту белоозерскую, идет туда с дружиною. Кто-то в беспутье поведал Рюрику Сигурову беду, а потому берегись, князь новгородский что-то начинается: Рюрик проснулся! Два года терпел заморец обиды, чинимые дружинникам его: то за службу не все, что положено, им выплачивали; то хлеба не давали воинам; то в темном лесу изобьют кого; то дрова от жилищ попрячут, и живи как хочешь в холодной сыром краю! То рыбу нельзя ловить - это речка община ников, то зверя в лесу нельзя стрелять это лес боярина знатного, то по дорогам ходить не смей - бревна клал на ней сам Золотоноша - то не так, се не эдак. Понял Рюрик давно, что гость он, хоть и званый, да нежеланный, но терпел да оглядывался, а думу твердую про себя держал. Теперь с этой думой в Белоозеро плывет, что-то там предпримет!

Да, плывет Рюрик с твердой думой, смуту из души гонит, речей длинных ни с кем не ведет, ночью на звезды глядит, по ветру и небу погоду определяет, днем на птиц смотрит, крик их слушает, внемлет голосу реки, ледохода остерегается, осторожничает, с беспокойством на Эфанду поглядывает.

Верная жена давно научилась скрывать свою печаль по родному краю, ведала все горести своих соплеменников на чужбине и ожидала со страхом все новых и новых испытаний судьбы, моля у богов сил для терпения и преодоления их. Рюрик заметил, как она осунулась, побледнела; большие серые глаза лишь тогда излучали счастливое тепло, когда она ловила на себе взгляды любимого. Брови хмурила она только в его отсутствие, но складочка на лбу уже четко обозначилась и тревожила мужа. "Зачем и ее втянул в эту мятежную жизнь, постоянно терзал он себя вопросом, - может, жалеет обо всем, да молчит?" Уж что-что, а молчать она умеет. Увидит его хмурый взгляд, вскинет брови: "Неужели я всему виной?.. Неужели без меня тебе было бы легче? Неужели я тебе здесь в тягость?" - Глаза широко раскроет, с болью ищет в выражении его лица ответы на свои вопросы, не находит их, вспыхивает от безудержного прилива счастья и, опьяненная, услышит вдруг: "Ладушка ты моя!" "Все уладится! - шепчет она. - Не копи печаль! Копи думы мудрые", - и улыбнется.

"И как похожа ее улыбка на улыбку Унжи! Старая вдова умела, как никто другой, своей добротой растапливать холодные сердца людей... Каково-то ей сейчас с Олафом в Полоцке?.. - Мысли Рюрика беспокойно перебегали от одного близкого ему человека к другому. - Почему с нами так сурово поступили, разобщив и умалив силы наши? Даже Аскольда с Диром в разные места отправили. А Гостомысл, старый лис... Смотрел на меня, будто на родного сына, а теперь ни слуху ни духу... Оборотень болотный!.. - Рюрик стиснул зубы. - Ладно... Скорее бы Белоозеро, там многое прояснится..." - подумал он, постепенно успокаиваясь. Вглядываясь в мутные воды Волхова, князь постарался припомнить и еще кое-что...

В ту знаменитую осень на совете старейшин он вроде бы принял необходимость разделить дружину, а сейчас начал понимать и другое. Внутренний порядок словенам как будто все еще и не нужен. Общинники-ладожане сами чинят суд, ищут свою правду и его не зовут на свои местные веча. Узнает он о свершении суда позже всех и уже предпринять ничего не успевает. Бояре в своих селениях тоже сами управу вершат, о новых судьях-пришельцах и слышать не хотят. Как же он тут управляет? Да никак пока! Уж ежели он, князь, с достаточным опытом борьбы за жизнь и за власть никак не освоится на новом месте и лишь тревога за Сигура заставила его поднять дружину, то что там, в Полоцке, может сделать молодой их вождь, ныне предводитель войска в пятьсот человек?! Разве что мудрая Унжа не скупится на советы, благодаря чему они все и живы еще в этом маленьком туманном городе. И соседние племена не хотят пока изведать меча Рюрика.

Какая-то странная, пугающая кругом тишь... Так в раздумьях о безрадостном бытье своих соплеменников-русичей в земле словен прошла наиболее легкая часть пути.

Беспрепятственно достигли ратники речки Вытегры, которая только летом была мелководной. Ныне же, по ранней весне, вода в Вытегре поднялась и, мутная, с примесью глины и песка, плескалась вровень с берегами. Рюрик облегченно вздохнул и приказал Дагару:

- Бортовой дозор надо бы уменьшить. Пусть последят лучше за плавающим валежником!

Дагар согласился и ушел выполнять княжеское поручение.

Рюрик остался в носовой части ладьи и стал вглядываться в прибрежный лес. Деревья, серые, оголенные, смотрели сиротливо. Солнце едва грело землю, отчего сонная природа медленно пробуждалась после долгой спячки. Но уже хлопотали птицы, юрко пробегали заметные на темных стволах выцветшие белки, удрученно крутили головами белые еще зайцы, смело выпрыгивая на самый край берега. Ладьи проплывали и мимо волков и медведей-рыболовов, настороженно стоявших на берегу. Рюрик любил охоту, жадно присматривался к повадкам зверя, если выдавался случай. Но сейчас его не радовало многообразие вытегровского живья: из головы не выходила тяжкая дума о Сигуре...

Четвертый день они были в дороге. Скоро кончится Вытегра и начнется самая тяжелая часть пути - волок. Шестьдесят тысяч локтей [Локоть - мера длины около 0,5 м] надо протащить ладьи до Ковжи, а там день пути вниз по этой лесной, прохладной речке - и Белое озеро. Скорее бы! Хоть бы что-нибудь подсказало, что там с Сигуром. Но птицы вели себя спокойно, и знака ни от солнца, ни от луны не было...

Вытегра кончилась неожиданно. Ладьи ткнулись утиными носами в берег, который закрывал крутой поворот истока речки.

Дагар, давно ждавший этого момента, распорядился вытащить из ладей заранее приготовленные бревна, смазать их салом, аккуратно закрепить на берегу, подтянуть канаты и, когда опорожнят ладьи, потихоньку поднять их на сушу.

Тем временем дружинники, разбитые на группы, валили лес, срубали с деревьев сучья, укладывали бревна ровными рядами в широкую дорогу, смазывали стволы животным салом - готовили подволок до основного волока. Работали зло и быстро, словно торопили время. Без промедления укрепили берег, освободили ладьи, осторожно вывели коней, впряглись в тяжелые канаты. Кряхтя и подбадривая друг друга, под командой Дагара подняли наверх ладьи и выровняли их на бревенчатом Помосте...

Рюрик с Дагаром вышли к первой ладье и остановились как вкопанные: прямо на них шли большой гурьбой высокие, широкоплечие мужики с огромными канатами на плечах.

- Волочане! - догадался Рюрик.

Весяне хмуро оглядели десяток крупных ладей, смекнули сразу, что это не с торгом люди идут, но спрашивать ни о чем не стали. Молча пересчитали ладьи. молча подошли к Рюрику, единодушно признав его за главного, молча выслушали ответ на невысказанный вопрос: "Твои?" - и молча приступили к тяжелой работе. Перекатывали мощные бревна, терпеливо ровняли их, тщательно смазывали донья ладей салом, дружно впряглись в крепкие канаты по шестеро спереди и по четверо сзади и неторопливо поволокли тяжелые суда до речного пути.

Рюрик с любопытством наблюдал за их работой, но вскоре понял, что без отдыха эти люди долго не продержатся. Он решительно предложил волочанам, чтоб не тянуть время, заменять их своими дружинниками, которые тоже знают все премудрости волочения.

Весянин, крепкий, светлобровый, с обветренным грубым лицом, с большими ладонями сильных рук, привыкших к тяжелой, изнурительной работе, знал несколько необходимых для общения словенских слов. Он вопросительно вскинул брови и немедля спросил:

- И платити вдвое меньше будешь?

- Нет, так же, - быстро ответил князь. - Заплачу сразу же.

Волочанин, окинув понимающим взглядом Рюрика, в знак согласия что-то пробурчал и тут же, запахнув меховую перегибу поплотнее, пошел доложить своим соплеменникам. Те в ответ молча кивнули головами, и через некоторое время рароги-русы заменили весян.

Два дня волока прошли спокойно, и к концу второго дня струги Рюрика были спущены в Ковжу.

Хмурые волочане облегченно вздохнули, подивились на самих себя и рарогов, что так прытко сработали, молча спрятали тяжелые серебряные гривны в меховые одежды и дружно поклонились в пояс, расставаясь ненадолго с варягами-россами.

Рюрик с Дагаром понимающе переглянулись, уловили радостное волнение дружинников, которых тронул поклон волочан, и в прощальном привете подняли руки.

Весяне улыбнулись, обнажив крепкие белые зубы.

Ладьи тронулись, и опять потянулись навстречу путникам берега, покрытые лесом, подступающим к самой воде. И деревья, и сам берег были серыми, голыми, неуютными. Лишь изредка огромная ель, далеко отодвинув от себя озябших соседей, радовала глаз зеленью своих мохнатых лап. И опять душу начали бередить беспокойства и сомнения; опять Рюрик жадным взором искал знамения мятежа или обмана, но ничто пока ни подтверждало его тревоги.

Мутные весенние воды Ковжи на седьмой день общего пути донесли рарогов до Белого озера, которое встретило их холодным ветром, тяжелыми серыми тучами и неожиданным снегопадом. Ладьи дружно встали в удобной бухточке и переждали непогоду.

На следующее утро погода прояснилась, небо просветлело, а с востока выглянуло долгожданное солнце, Рюрик выбежал на помост и жадно вгляделся в солнечный диск. Переведя взгляд с солнца на воду, он вдруг четко увидел кровавое пятно, медленно расплывающееся поверх желтоватой воды в большую лужу. Он глотнул воздух и тихо вскрикнул:

- Не может быть!

Хватаясь руками за борт ладьи, он еще раз вгляделся в солнце и снова перевел взор на тяжелые волны Белого озера. Видение повторилось. Кровавое пятно стойко держалось на поверхности воды.

Рюрик побледнел. Холодный пот выступил на его лице. "Опоздал!.. Неужели опоздал?!" - с ужасом подумал он.

- Дагар! - закричал он что было сил. Дозорный дружинник метнулся вниз за знатным военачальником, и через минуту тот появился еще и с Эфандой.

- Дагар, - сказал уже спокойнее князь, стараясь не смотреть на любимую жену, - надо без ночлега достичь города.

- Мы сделаем все, как ты хочешь, князь, - сказал Дагар, сдерживая удивление: он еще не видел Рюрика таким бледным.

- Мы отправляемся немедленно! - резко приказал Рюрик, поняв по взглядам близких людей, что напугал их своим видом.

- Мы отправляемся немедленно! - повторил меченосец и, чтобы больше не смущать князя тем, что он понимает его состояние, тихо приказал стоявшему рядом дозорному: - Передай сигнал всем ладьям: отправляемся в Белоозеро и следуем до самого города без ночлега! Усилить посты! Всем быть наготове к бою!

Дозорный кивнул головой и, вытащив красный убрус, помчался на корму ладьи просигналить приказ князя.

Рюрик посмотрел на Эфанду и нахмурился.

- Ты очень легко одета, - тихо проговорил он, сдерживая порыв печали и нежности.

- Я пошлю за сустугой, - так же тихо ответила она и ласково сказала проходившему мимо дружиннику: - Будь добр, Кар, спустись за моей сустугой.

Кельт со счастливой улыбкой поклонился княгине и быстро повиновался ей.

Эфанда сняла с плеч серый вязаный убрус