/ / Language: Русский / Genre:det_espionage

Найти и обезвредить

Григорий Василенко


Найти и обезвредить

НА БОЕВОМ ПОСТУ

Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться…

В. И. Ленин

В марте 1925 года Ф. Э. Дзержинский в письме к старым чекистам писал:

«В будущем историки обратятся к нашим архивам, но материалов, имеющихся в них, конечно, совершенно недостаточно, так как все они сводятся в громадном большинстве к показаниям лиц, привлекавшихся к ответственности, а потому зачастую весьма односторонне освещают как отдельные штрихи деятельности ВЧК — ОГПУ, так и события, относящиеся к истории революции. В то же время кадры старых чекистов все больше распыляются, и они уносят с собой богатейший материал воспоминаний об отдельных моментах, не имеющих зачастую своего письменного отражения.

Поэтому мы, учитывая необходимость подбора материалов, которые полностью и со всех сторон осветили бы многогранную работу всех его органов, обращаемся ко всем старым чекистам с просьбой заняться составлением воспоминаний, охватывая в них не только работу органов ВЧК в разных ее направлениях, но и политическую и экономическую работу, сопровождающую описываемые события, а также характеристики отдельных товарищей, принимавших активное участие в той или иной работе, как из числа чекистов, так и местных партийцев вообще»[1].

Предлагаемая вниманию читателей книга «Найти и обезвредить» — дополненный сборник очерков о работе чекистов Кубани в наиболее ответственные и сложные периоды истории Советского государства, написанных на основе воспоминаний и сохранившихся документов. Они рассказывают о славных боевых традициях чекистов, их мужестве в самоотверженной борьбе с врагами первого в мире социалистического государства, выдержавшего на своем пути тяжелые испытания. Наряду с решением сложнейших задач социалистического строительства советскому народу приходилось вести ожесточенную классовую борьбу с внешним и внутренним врагом. Характеризуя сложившуюся обстановку, В. И. Ленин в записке Ф. Э. Дзержинскому 20 декабря 1917 года указывал:

«Буржуазия, помещики и все богатые классы напрягают отчаянные усилия для подрыва революции, которая должна обеспечить интересы рабочих, трудящихся и эксплуатируемых масс… Необходимы экстренные меры борьбы с контрреволюционерами и саботажниками…»

Для защиты завоеваний Октября, борьбы с контрреволюцией и иностранными разведками Коммунистическая партия и Советское правительство по инициативе В. И. Ленина 20 декабря 1917 года приняли постановление об образовании Всероссийской чрезвычайной комиссии — ВЧК.

Во главе ВЧК был поставлен выдающийся деятель Коммунистической партии и Советского государства, бесстрашный рыцарь революции, верный ленинец — Ф. Э. Дзержинский.

В своей деятельности органы ВЧК руководствовались принципами, которые определил В. И. Ленин. Это — беззаветная преданность делу революции, тесная связь с народом, непоколебимая верность партии и Советской власти, твердость в борьбе с классовыми врагами и высокий пролетарский гуманизм.

В обращении ЦК партии к коммунистам-чекистам 8 февраля 1919 года указывалось, что чрезвычайные комиссии «созданы, существуют и работают как прямые органы партии по ее директивам и под ее контролем».

Партия направила в органы ВЧК наиболее стойких коммунистов, лучших сынов народа, проявивших высокую сознательность и надежность в борьбе за дело Октября.

Под непосредственным руководством Ф. Э. Дзержинского, заложившего славные традиции работы чекистов, опираясь на помощь широчайших трудящихся масс, органы ВЧК в огне гражданской войны обезвредили контрреволюционные организации и диверсионно-террористические группы, раскрыли и ликвидировали многочисленные заговоры против молодой Советской Республики, организованные империалистическими державами, нанесли удар по заграничным центрам монархистов, эсеров и меньшевиков.

В. И. Ленин и Ф. Э. Дзержинский придавали большое значение организации борьбы с контрреволюцией на Северном Кавказе, и в частности Кубани, представлявшей сложный узел классовых противоречий. 28 декабря 1917 года и 18 марта 1918 года ВЧК и ее председатель Ф. Э. Дзержинский обращались к местным Советам по поводу ускорения создания чрезвычайных комиссий на местах. На Кубань, где организация чрезвычайной комиссии задерживалась обострением гражданской войны и иностранной интервенцией, ВЧК направляет профессионального революционера Михаила Федосеевича Власова, который и становится первым председателем чрезвычайной комиссии Северо-Кавказской республики с центром в Екатеринодаре.

Много славных страниц вписано чекистами и в летопись борьбы за Советскую власть на Кубани. Они с честью выполнили свой долг. Первыми чекистами, работавшими в нашем крае и активно участвовавшими в установлении упрочении Советской власти, были Г. А. Атарбеков, К. И. Ландер, Е. Г. Евдокимов и многие другие.

8 апреле 1920 года Дзержинский телеграфировал в Ростов:

«На днях на Кавказский фронт выезжает тов. Ландер, облеченный широкими правами от ВЧК и ОО ВЧК (особый отдел ВЧК), который вполне сумеет продолжать ведение следствия…»

В то время на Кубани был раскрыт контрреволюционный «национальный центр».

Вскоре председателем областной Кубано-Черноморской ЧК был назначен Дмитрий Павлович Котляренко, коммунист с дореволюционным стажем. Вместе с Реввоенсоветом Кавказского фронта аппарат чрезвычайной комиссии, широко опираясь на помощь трудящихся, активно участвовал в разгроме контрреволюционных гнезд на Кубани. Д. П. Котляренко писал в областной газете «Красное знамя»:

«…установлено, что организаторами бело-зеленых банд являются… романовские генералы, полковники, хорунжии. Они не жалеют крови рабочих, крестьян и трудовых казаков… Советская власть не может допустить, чтобы кто-то безнаказанно проливал кровь сочувствующих ей. Пусть знают враги трудового народа, сторонники Врангеля, казнокрады, насильники, что всех их постигнет беспощадная кара».

Весной 1920 года обстановка на Кубани вновь осложнилась. Разгромленная, но недобитая армия Деникина откатывалась к Черному морю в надежде перебраться в создаваемое в Крыму белогвардейское логово. Контрреволюция еще тешила себя надеждой скоро вернуться на кубанскую землю, чтобы отсюда вновь двинуться на красную Москву.

О положении на Кубани в связи с угрозой высадки десанта Врангеля В. И. Ленин писал в записке Ф. Э. Дзержинскому:

«Опасность, по-моему, громадная. Предлагаю: от Политбюро принять директиву: просить Оргбюро по соглашению с НКвоен и ВЧК выработать экстренные меры борьбы с опасностью восстания и мобилизовать достаточное количество сил военных, чекистских и партийных».

9 сентября 1920 года В. И. Ленин телеграфирует Г. К. Орджоникидзе:

«Быстрейшая и полная ликвидация всех банд и остатков белогвардейщины на Кавказе и Кубани — дело абсолютной общегосударственной важности. Осведомляйте меня чаще и точнее о положении дела».

Чекисты Кубани в те тревожные дни приняли самое активное участие в раскрытии готовящегося здесь вооруженного восстания и разгроме врангелевского десанта. Об этом рассказывается авторами в некоторых очерках, дающих представление об остроте классовой борьбы и самоотверженности посланных партией на работу в ЧК рабочих и крестьян.

Чекисты принимали активное участие в борьбе с голодом, разрухой, перебоями на транспорте, в ликвидации эпидемий тифа, заготовке продовольствия и топлива. Незабываемой страницей истории стала ликвидация чекистами детской беспризорности.

После окончания гражданской войны бежавшие с Северного Кавказа в Турцию и страны Западной Европы контрреволюционеры, царские генералы и белогвардейские офицеры, монархисты и казачьи атаманы, объединяясь в различные антисоветские эмигрантские организации, развернули подрывную работу против Советской Республики. Они засылали на Северный Кавказ своих эмиссаров и агентуру, создавали в предгорных районах бандитское подполье. Белую эмиграцию широко использовали разведки империалистических государств.

Чекисты Кубани в этот период разоблачили немало вражеских агентов, ликвидировали контрреволюционные подпольные организации и бело-зеленые банды, терроризировавшие местное население. В ожесточенной борьбе с врагами Советской власти проявились беспредельная преданность партии и народу, бесстрашие и храбрость многих сотрудников Кубанской ЧК, о которых рассказывается в книге.

В восстановительный период и в годы первых пятилеток органы государственной безопасности сорвали опасные замыслы международной буржуазии, направленные на подрыв и ослабление политических и экономических позиций Советского Союза, на реставрацию капитализма в нашей стране. Планы империалистов сорвать социалистическое строительство путем вредительства и диверсий потерпели крах. Выполняя наказ партии, чекисты в те годы разоблачили и обезвредили многих шпионов и диверсантов, обеспечили надежную охрану государственных границ.

Исключительно сложной была деятельность органов государственной безопасности во время Великой Отечественной войны. Гитлеровская Германия бросила против Советского Союза не только свою мощную армию, но и опытную разведку. С ее помощью фашистское государство пыталось подорвать боевую мощь Красной Армии, морально-политическое единство советского народа и дезорганизовать наш тыл.

Коммунистическая партия и Советское правительство поставили перед органами государственной безопасности задачу сосредоточить все силы и средства на борьбе с гитлеровской разведкой, оказать всемерную помощь партизанским отрядам и соединениям в проведении боевых операций против немецко-фашистских войск, оградить Советские войска и тыл от вражеской агентуры, организовать разведывательно-диверсионную работу в тылу врага, принять активное участие в организации партизанского движения. Советские чекисты с честью справились с этой задачей. Они добывали разностороннюю информацию о противнике, которая способствовала успешному осуществлению военных операций. В горниле Великой Отечественной войны проверялась их способность противостоять невиданной по своим масштабам и ожесточенности подрывной деятельности коварного врага, испытывалась преданность своей Родине, партии и народу. Первыми приняли на себя удар вероломного врага и с беспримерной стойкостью и мужеством сражались за каждую пядь советской земли пограничники.

В дни героических сражений Красной Армии с гитлеровскими полчищами на Северном Кавказе в 1941—1943 годах сотрудники управления НКВД по Краснодарскому краю боролись с врагом на фронте и в тылу, многие были направлены в партизанские отряды и в глубокий тыл противника со специальными заданиями, находились в боевых порядках защитников Малой земли.

В боях с врагом погибли многие работники органов госбезопасности Кубани: Ф. И. Рябинин, А. А. Герман, А. В. Галясов, И. Ф. Константинов, Г. Т. Сизоненко и другие.

В послевоенные годы, следуя славным традициям ВЧК, органы государственной безопасности боролись с засылаемой из-за рубежа агентурой противника. С помощью советских патриотов на Кубани был обезврежен ряд шпионов и диверсантов, заброшенных разведками капиталистических стран, разысканы пособники и каратели, прислуживавшие гитлеровцам в период оккупации.

Специальные службы империализма вместе с различного рода зарубежными антисоветскими центрами, буржуазная пропаганда пытаются чернить советскую действительность, клеветать на наш общественный строй, навязывать чуждые социализму взгляды и нравы. Враги социализма уже не раз затевали антисоветскую шумиху вокруг пресловутого вопроса «о правах и свободах».

Конституция СССР, советские законы предоставляют самые широкие политические свободы каждому советскому гражданину. Вместе с тем они ограждают наше общество от попыток отдельных людей использовать эти свободы во вред ему и правам других граждан.

«Острота классовой борьбы на международной арене, — отмечалось в Отчетном докладе ЦК КПСС XXVI съезду, — предъявляет высокие требования к деятельности органов государственной безопасности, к партийной закалке, знаниям и стилю работы наших чекистов. Комитет госбезопасности СССР работает оперативно, на высоком профессиональном уровне, строго придерживаясь положений Конституции, норм советского законодательства. Зорко и бдительно следят чекисты за происками империалистических разведок. Они решительно пресекают деятельность тех, кто становится на путь антигосударственных, враждебных действий, кто посягает на права советских людей, на интересы советского общества. И эта их работа заслуживает глубокой признательности партии, всего нашего народа».

В этой высокой оценке нашла свое отражение деятельность органов КГБ, и вместе с этим в ней определена ее направленность в современных условиях, когда империалистические круги США пошли на резкое обострение международных отношений, подрыв разрядки напряженности в мире, развернули бешеную кампанию антисоветизма и под этим прикрытием усилили гонку вооружений.

В сложившейся обстановке задача чекистов состоит в том, чтобы надежно обеспечивать безопасность Советского Отечества, строя свою работу в соответствии с требованиями социалистической демократии, с законами нашего общенародного государства и с учетом внешнеполитической обстановки. Эта работа должна проводиться на незыблемой основе ленинских принципов, в духе замечательных чекистских традиций.

Сотрудники органов госбезопасности ведут настойчивую борьбу с происками спецслужб и подрывных зарубежных центров противника, борются за каждого советского человека, попавшего под влияние враждебной пропаганды, приходят ему на помощь, помогают разобраться в его заблуждениях, предупреждают государственные преступления. В отношении тех, кто сознательно встал на преступный путь, наносящий ущерб Советскому государству, в строгом соответствии с законом применяются меры уголовного порядка в интересах защиты советского общества от классового противника и подрывных акций империалистических разведок.

Не все героические свершения и имена чекистов, участвовавших в них, известны сегодня. Составители книги и авторы очерков приложили немало усилий, чтобы найти материалы и рассказать о тех, кто на своем боевом посту самоотверженно боролся и борется с врагом, защищая завоевания советского народа.

Помещенные в сборнике материалы не охватывают всех славных дел кубанских чекистов, но дают представление об их деятельности и, мы надеемся, будут способствовать патриотическому воспитанию советских людей, укреплению тесной связи чекистов с трудящимися.

Начальник управления КГБ СССР

по Краснодарскому краю генерал-майор

Г. ВАСИЛЕНКО.

В ГРОЗНЫЕ ГОДЫ

Если мы получим восстание на Кубани, вся наша политика (о которой говорили в Цека) крахнет. Надо во что бы то ни стало не допустить восстания, не пожалеть на это людей и сил…

В. И. Ленин

В. Викулов

ПЕРВЫЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ЧК КУБАНИ

На Кубани чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем была создана в конце марта 1918 года под председательством Михаила Власова. Испытания ее на прочность начались с первых же дней. Большевики стремились в единый кулак собрать все силы, чтобы противопоставить их многочисленным врагам молодой Республики Советов.

В первых числах июля состоялся I съезд большевистских организаций Кубано-Черноморской, Терской и Ставропольской советских республик, которым руководил Чрезвычайный комиссар Юга России Г. К. Орджоникидзе. Съезд принял решение объединить большевистские партийные организации этих республик и избрал Северо-Кавказский краевой комитет РКП(б). Председателем крайкома был избран В. Крайний. Через несколько дней начал работу I Северо-Кавказский съезд Советов, где предложение о создании единой республики было единодушно принято. Центром ее стал Екатеринодар.

Съезд избрал Северо-Кавказский ЦИК под председательством А. А. Рубина. М. Ф. Власов стал председателем ЧК Северо-Кавказской Советской республики.

В необычайно сложной и трудной обстановке шла борьба за упрочение Советской власти на Северном Кавказе. Наступали немецкие войска, возобновила поход реорганизованная Добровольческая армия Деникина. Для отражения их натиска требовалась дисциплинированная, боеспособная армия, опытные военные специалисты. ЦИК и крайком РКП(б) обсуждали кандидатуры на пост главкома. Были названы три фамилии — Федько, Жлоба и Сорокин. Однако в этот момент Жлобы на Северном Кавказе не было, а Федько лежал раненый. В отношении кандидатуры Сорокина — левого эсера — имелось много возражений, против нее выступал и Михаил Власов. Однако ЦИК 3 августа 1918 года вопреки протестам Екатеринодарского комитета РКП(б) назначил Сорокина главнокомандующим советскими войсками Северного Кавказа.

…В ночь с 16 на 17 августа 1918 года белогвардейские войска заняли город Екатеринодар. ЦИК и крайком партии переехали сначала в Армавир, а затем в Пятигорск, который стал центром Северо-Кавказской республики.

Пятигорск, как и весь юг России, был наводнен белогвардейцами. Здесь скопились беженцы, не сумевшие уехать за границу, крупные буржуа, чиновники, офицеры. В отчаянной злобе на Советскую власть они готовы были оказать любую помощь белогвардейским войскам, использовали любые средства, которые могли бы навредить Советам, стремились возбудить недовольство и панику среди населения, запугать его.

Власов с первых дней пребывания в городе установил тесный контакт с председателем Пятигорского Совета рабочих и солдатских депутатов Анджиевским, его заместителем Пащенко, военным комиссаром Янышевским, председателем фронтовой ЧК Рожанским, уполномоченным ЦИК по продовольствию Дунаевским, со многими большевиками на крупных предприятиях города и в ближних населенных пунктах.

Чекисты, возглавляемые Власовым, с помощью актива рабочих Пятигорска организовали охрану общественных учреждений, патрулировали улицы. У населения было изъято много холодного и огнестрельного оружия. В различных частях города обнаружены склады огнестрельного оружия с боеприпасами и другим военным имуществом, что указывало на наличие затаившегося здесь контрреволюционного подполья, готового к выступлению при благоприятных условиях.

Председатель ЧК берет под свой контроль железнодорожные мастерские, где в последние дни эсеры и меньшевики проводили активную агитацию.

Особенно часто и подолгу говорил эсер Лившиц, явно настраивая рабочих против линии партии большевиков. Один из рабочих взялся проводить Власова в мастерские. По дороге он доверительно рассказал чекисту о своих личных встречах с Лившицем. Эсер просил его выяснить сторонников их партии, указать людей неустойчивых, осторожно склонять мастеровых на сторону эсеров.

— А о целях партии эсеров он говорил? — спросил Власов.

— Ну как вам сказать. Он утверждал, что их партия за народ. Но не хочет большевиков. У них имеется секретное «Общество спасения Терека от большевизма». Чтобы попасть в «Общество», нужно вовлечь в него хотя бы одного человека, — рассказал рабочий.

— А вы привлекали кого-либо, чтобы вступить в «Общество»?

— Нет, — решительно ответил рабочий.

Власов посоветовал ему продолжать встречи с Лившицем, беседовать с ним более откровенно… Получив данные о существовании подпольной организации, Власов тщательно перебирал своих сотрудников, стремясь подобрать человека, способного проникнуть в «Общество спасения Терека от большевизма». Наконец остановился на Зорине, показавшем себя в нескольких операциях умным и отважным чекистом. Бывший царский офицер, Зорин порвал со своим прошлым. Это был всесторонне развитой, образованный человек, владеющий несколькими иностранными языками.

Предстоящую операцию с использованием Зорина Власов согласовал с крайкомом РКП(б), а подготовкой сотрудника ЧК руководил сам.

С помощью рабочего из мастерских чекист Зорин был «вовлечен» в «Общество». Как вновь принятого, его подвергли чрезвычайно строгой, можно сказать — провокационной проверке. Однако своим поведением он не вызвал у врагов подозрений. Прекрасные манеры, свободная речь лучше всего доказывали, что он — «из благородных». Служил ревностно, доверие к нему росло. Возрастал и поток важных сведений, регулярно поступавших к Власову. Но самое главное — ему в руки попали данные о связи эсеро-меньшевистских соглашателей со ставленником английского правительства на Кавказе генералом Бриггсом, тайные агенты которого распространяют слухи о готовящейся здесь массовой резне. Призывая народ поддерживать Деникина, генерал Бриггс в то же время отдал секретное распоряжение переправить в казачьи поселения оружие для борьбы с большевиками и «воинствующими» горцами.

Доставку оружия и военного имущества из штаба Деникина в белоказачьи станицы «Общество» поручило эсеру Васюку. Эти данные разведчик сообщил председателю ЧК в то время, когда эшелон уже двигался к Минеральным Водам. Власов связался с Анджиевским, и на срочном совещании чекистов с участием партийного актива было принято решение при любых условиях перехватить оружие. А заодно разоблачить предательскую политику социал-революционеров и раскрыть истинные цели английского генерала Бриггса, его «дружественного» отношения к горцам. Предстояло действовать в районе, где базировались банды Бичерахова, что затрудняло проведение операции и требовало быстрых и смелых действий. По предложению Власова руководителями операции были назначены опытный чекист Ермаков и военный комиссар Янышевский. Проводить ее решили на станции Георгиевск, где бандиты появлялись реже, чем в других местах.

…Имея партийный билет эсера, Васюк быстро добрался в штаб Деникина. Здесь хорошо знали генерала Бриггса, и его посланцу без промедления выделили товарный состав, набитый новыми винтовками, пулеметами, орудиями, большим запасом боеприпасов и другими военными грузами. На некоторых вагонах, опечатанных пломбами, красовалась надпись мелом: «Лесоматериал». И Васюк с отрядом казаков двинулся в обратный путь маршрутом, подсказанным деникинской контрразведкой. Он сиял от удовольствия, радуясь, что сможет передать генералу Бриггсу лично от Деникина пожелания хорошего здоровья и успехов в освобождении России.

Эшелон удачно проскочил линию фронта. Темнело. На станции Георгиевск поезд остановился. Васюк со своим помощником решили обойти состав. Приближалось к концу выполнение ответственного поручения, и Васюк самодовольно бурчал: «Хорошо, все идет хорошо!»

Подошли к одному из вагонов. Там три казака сидели на полу с бутылкой самогона и о чем-то громко спорили.

— А ты знаешь, что за эту новенькую винтовку да за пачку патронов могут дать две четверти самогона?! — и один из них передал винтовку молодому казаку.

— Смотри не проторгуйся, — напутствовал другой казак.

— Постараюсь…

— И зачем эти винтовки? Только бьют люди друг друга… А наше дело сторона, лишь бы живым остаться, — смотря на пачку патронов, вслух рассуждал стоящий рядом высокий казак. Увидев приближающееся начальство, они замолчали, вытянулись в струнку, отдавая честь.

— Эти не подведут! — уверенно заявил Васюк своему помощнику, и они двинулись дальше…

Едва остановился поезд, как Янышевский и Ермаков поспешили к ожидавшим их начальнику станции и уполномоченному Северо-Кавказской республики Мамсурову. Времени было мало. Для успешного проведения операции по захвату эшелона в соответствии с планом Власова решили расчленить состав Васюка и вместе с ним охранников-казаков, а затем по очереди их обезоружить. Мамсурову поручено подобрать в помощь чекистам верных и храбрых людей из железнодорожников, начальнику станции — познакомить чекиста Ермакова с машинистом маневрового паровоза дядей Мишей. Сам Янышевский с несколькими чекистами направился в диспетчерскую — для наблюдения за действиями Васюка.

Машинист маневрового паровоза дядя Миша имел за плечами немалый опыт революционной борьбы, и Ермакову не пришлось его долго инструктировать.

— Рабочий класс не подведет, сынок, все будет в порядке! — и машинист поспешил в депо.

…Маневровый паровоз подкатил к составу, и дядя Миша стал растаскивать вагоны. Казаки попытались было его остановить, угрожая оружием, но он спокойно сказал им, что необходимо поставить тормозные вагоны в середине состава, и продолжал отводить вагоны вместе с охранниками в разные концы станции… Бородатый казак, помощник Васюка, увидев, что происходит с эшелоном, с бранью кинулся на охранников, громко спорящих о том, кому идти на станцию за самогоном.

— Растяпы! Где ваши вагоны? — и он помчался за удаляющимся паровозом с тремя вагонами, но на полпути остановился и бросился к Васюку.

Переведя дух, путая слова, доложил Васюку о переформировании состава. Тот побагровел, глаза налились кровью. В бешенстве ворвался в диспетчерскую…

— Кто дал команду растащить эшелон? Расстреляю! — размахивая маузером, кричал Васюк.

Находившиеся здесь чекисты мгновенно схватили Васюка и двух сопровождавших его казаков…

Уж чего-чего, а этого Васюк не ожидал. В голове — неразбериха. По словам деникинской разведки, на станции должны быть люди Бичерахова, а эти кто? В боковом кармане у него находилось два документа: мандат Деникина — для одних, удостоверение «социалиста-революционера» — для других. За кого себя выдать?

— Успокойтесь, господин Васюк, сядьте, — показывая на стул, заявил Ермаков.

— Я — военный комиссар. Большевик. Вопросы будут? — Янышевский пристально посмотрел в глаза Васюку. Тот молчал. — А у меня будут! — продолжал он. — Откуда и кому везете оружие?

Оценив обстановку, Васюк, спасая свою жизнь, рассказал о секретном соглашении Деникина с Бриггсом, а также о предательской деятельности эсеров и меньшевиков. Подтвердил, что оружие предназначено для белоказаков.

В Минеральных Водах эшелон с оружием был сдан руководству 11-й Красной армии, а эсеро-меньшевистская предательская деятельность разоблачена на страницах газет, на собраниях трудящихся Северного Кавказа.

…Разведчику Зорину каждую секунду приходилось рисковать жизнью, сталкиваться с непредвиденными трудностями, поэтому он привык обдумывать каждое слово, держаться уверенно. Как-то он оказался свидетелем секретного разговора между генералом Дмитриевым и его приближенным, бывшим царским министром путей сообщения Рухловым. Рухлов рассказывал Дмитриеву о своей встрече с Радзиевичем, председателем окружного Совета. Радзиевич доверительно высказал предположение о наличии у председателя ЧК Власова своего человека в руководстве «Общества». Ему якобы доподлинно известно, что благодаря добытым через этого человека сведениям красным удалось захватить эшелон с вооружением. Лицо Дмитриева побагровело, но он выслушал Рухлова до конца.

— Ждать больше нельзя!.. Предательство нам и нашим союзникам слишком дорого обходится! В ближайшее же время соберем чрезвычайное совещание с участием руководителей отрядов, групп, представителей воинских частей и наметим дату всеобщего восстания!

…Сообщение разведчика и другие материалы заставили председателя ЧК задуматься. Об измене Радзиевича и о своих планах он рассказал верному партийцу Анджиевскому. Работая рука об руку с Власовым, Анджиевский понимал, что четко поставленная разведка и своевременно полученные сведения помогут в зародыше задушить контрреволюцию.

Теперь требовалось решительно, смело и внезапно нанести контрудар и разгромить вражеское гнездо. Собранные воедино данные раскрыли перед чекистами картину враждебной деятельности и замыслов «Общества спасения Терека от большевизма». Чекистам противостояла крупная организация отъявленных врагов Советской власти — белогвардейских офицеров, бывших царских чиновников, различного рода претендентов на лидерство в остатках буржуазных партий и другого сброда со всех концов России и Северного Кавказа. Она располагала вооруженными отрядами и группами, размещенными в тайных местах на окраине Пятигорска и в его окрестностях. Главари имели тесную связь со штабом Деникина и ставленником англичан Бриггсом. Заговорщики готовили взрывы промышленных объектов, патронно-пульного завода, арсенала под Машуком, намечали захватить железнодорожный узел и мастерские, склады с продовольственными и промышленными товарами, совершить террористические акты против деятелей большевистской партии и советских работников…

Через некоторое время к Власову поступили данные о дне и точном времени сборища главарей «Общества» и представителей его боевых подразделений, которые должны были назначить дату выступления подпольных формирований совместно с бандами Бичерахова, Шкуро и им подобными.

Чекистам в эту ночь некогда было спать. Дом, где происходило основное совещание руководителей отрядов и групп заговорщиков, заранее окружили группы захвата…

— Именем революции вы арестованы! Кладите оружие, сдавайтесь! — решительным голосом приказал Власов.

Чекисты и красноармейцы держали оружие наготове.

— В чем дело? — резко выкрикнул старый худой генерал.

Остальные как будто онемели. Потом раздались неуверенные возгласы:

— Мы протестуем!

— Вы совершаете насилие!

Власов пронзил взглядом сборище:

— Вам понятен приказ?!

Генерал медленно вытащил браунинг и положил на стол. За ним последовали другие. Наступила тишина, лишь слышался стук складываемого на стол оружия.

— Это другое дело. Теперь успокойтесь! Уверяю, ваши дни… — не успел Власов закончить фразу, как раздался выстрел. У председателя ЧК фуражку сбило пулей. Несколько офицеров кинулись к дверям, окнам.

— Стой, стерва! — красноармеец винтовкой преградил им путь, но был отброшен в сторону.

— Куда спешишь? — Ермаков схватил белогвардейского полковника за ворот. Тот, повернувшись, ударил чекиста по голове…

— Вот тебе, контра! — стоявший рядом боец навалился на полковника, пустив в ход кулаки.

— Кадет сбежал! — и молодой чекист стал стрелять из окна. Белогвардеец как будто споткнулся, медленно осел на землю.

У одной из дверей лежал тяжело раненный чекист…

Операция в основном прошла благополучно. Арестованный генерал Дмитриев выглядел усталым. С трудом справлялись с волнением в необычной обстановке бывший царский министр Рухлов, наказной атаман Бабиев, генерал Рузский, бывший министр Добровольский, сенаторы Кривошеин и Крашенинников и другие белогвардейские главари. Только отдельным заговорщикам удалось скрыться. Среди них оказался и изменник — бывший председатель окружного Совета эсер Радзиевич.

К концу операции было задержано и арестовано свыше ста отъявленных заговорщиков… На допросах главари «Общества», слуги «веры и правды», пытались цепляться за идею возрождения «святой России». Показания их полностью подтвердили имеющуюся у чекистов оперативную информацию.

Власову еще раз стало ясно, что не скоро эта сволочь успокоится. Чекистам предстоит в будущем еще более ожесточенная борьба.

В результате предательской деятельности Радзиевича окружной Совет был засорен враждебными элементами, поэтому его пришлось распустить. Анджиевского назначили чрезвычайным комиссаром, он же возглавил партийную организацию города и округа…

* * *

Михаил Федосеевич Власов давно присматривался к Сорокину. Он видел, что Сорокин злоупотребляет властью, игнорирует партийное руководство в армии. В штабе Сорокина враждовали казаки и иногородние. Главком и его приближенные пьянствовали, бесконтрольно тратили крупные суммы, отпущенные на нужды Красной Армии. Об этом Власов докладывал председателю крайкома партии В. Крайнему и председателю ЦИК А. Рубину, беседовал с другими большевиками.

А время шло. Сорокин с каждым днем укреплял свои позиции и постепенно становился полным хозяином в армии и в городе.

Для руководства Северо-Кавказской армией в октябре 1918 года постановлением ЦИК Северо-Кавказской республики был образован Реввоенсовет, а Северо-Кавказская армия переименована в 11-ю регулярную Красную армию. Созданием РВС Сорокин остался недоволен. В этом он усматривал ограничение своей власти, а во всяком, кто в чем-либо с ним не соглашался, — личного врага. В числе их были командиры Матвеев, Кочергин, Жлоба, Федько. Считая себя по-прежнему неограниченным в действиях, главком Сорокин приказал оставить занимаемые нашими войсками позиции и отступить на восток. Таманскую армию он перебросил к Невинномысской для накопления сил и последующего наступления на Кубань и Ставрополь.

Получив такой приказ, командующий Таманской армией И. И. Матвеев стал убеждать Сорокина в том, что армия, оказавшись в голодных калмыцких степях, погибнет. Матвеев предложил другой план. Он считал необходимым захватить станцию Кавказская, а затем либо наступать на Екатеринодар, либо идти на соединение с войсками Царицынского фронта. План Матвеева в основном совпадал с замыслами Г. К. Орджоникидзе, который находился во Владикавказе.

Сорокин был взбешен. К тому же в войсках 11-й армии прошел слух о замене Сорокина командующим Таманской армией, и главком решил избавиться от него. В начале октября за невыполнение приказа об отводе таманцев из-под Армавира на Невинномысскую Реввоенсовет 11-й армии вызвал И. И. Матвеева для объяснений в Пятигорск. После длительной беседы его отпустили. РВС продолжал заседать, но тогда никто не сумел разгадать намерений Сорокина. Когда Матвеев поздно вечером вернулся в свой вагон, он тут же был арестован конвоем Сорокина и ночью 8 октября расстрелян по постановлению РВС, принятому по настоянию Сорокина.

Весть о расправе с ним облетела все таманские части, бойцы и командиры заволновались, открыто высказывали свое недовольство. Воспользовавшись этим, Сорокин стал требовать от РВС применения к Ковтюху, Батурину, Федько, Кочергину, допустившим, по его мнению, эти волнения, суровых мер наказания. Северо-Кавказский ЦИК, крайком партии и РВС санкции на арест не давали. Тогда Сорокин смещает Кочергина с поста командующего Белореченским фронтом, арестовывает его за сочувствие планам Матвеева.

В Пятигорск Сорокин стянул огромный отряд явно преданных ему людей. «Сорокинцы» — так они себя называли — носили на рукавах красные полоски с его фамилией. Сам Сорокин всегда появлялся в сопровождении сотни личной охраны, со своим знаменем и оркестром трубачей.

Власов понимал, что от Сорокина и его подчиненных можно ожидать всего, и стал предпринимать необходимые меры безопасности. Под его руководством был сформирован Коммунистический полк, главным образом из комсомольцев, молодежи, преданной ленинским идеям.

В свою очередь, Сорокин никогда не выпускал из виду председателя ЧК и в этом шаге — организации молодежного полка — усмотрел опасность для себя. При первом же удобном случае он отправил полк на передовые позиции. Мягкотелость по отношению к Сорокину со стороны А. Рубина и В. Крайнего привела к тому, что Коммунистический полк — надежная опора ЦИК и крайкома — покинул Пятигорск. У руководителей республики не вызвало опасения и назначение комендантом дома ЦИК Пышного — приближенного главкома.

Опасаясь новой кровавой расправы Сорокина над большевиками-командирами, М. Власов лично освобождает Кочергина из тюрьмы.

Кочергин вспоминает:

«Часа в три или четыре утра я услышал, что дверь в подвале отворяется. Подумал, что это конвой за мной, чтобы вести на расстрел. Я увидел перед собой председателя чрезвычайной комиссии т. Власова, который, к моему удивлению, объявил, что я свободен. Он открыл передо мной дверь, и мы вышли вместе на улицу. Власов сказал, что Сорокина надо сместить и предать суду за его авантюры.

Дойдя до гостиницы «Бристоль», т. Власов предложил зайти к жившему там т. Крайнему. Крайний усадил меня, дал поесть и долго затем расспрашивал о фронте, о настроении в войсках и, наконец, спросил, какого я мнения о Сорокине. Я ответил ему, что Сорокин — авантюрист и его необходимо сместить как можно скорее…

К моему мнению присоединился также и Власов. С тяжелым вздохом Крайний опустился на стул, долго молчал. Потом, выйдя из тяжелого раздумья, он сказал, что этот вопрос необходимо поставить на обсуждение в партийных кругах…»

Анализируя причины неудач под Тихорецкой, Кореновской, Екатеринодаром, приведших к отступлению, крайком партии и ЦИК пришли к выводу, что они явились следствием неправильной политики Сорокина, граничащей с авантюрой.

Вскоре органам ЧК удалось получить новые факты о подготовке заговора с целью захвата власти так называемым «революционным» казачеством, вдохновителем и организатором которого был сам Сорокин. Теперь стало ясно, почему екатеринодарские большевики так настойчиво протестовали против кандидатуры этого авантюриста на пост главкома.

Возник вопрос о применении срочных мер в отношении Сорокина. Предполагалось провести слияние штабов главкома и Реввоенсовета в единый штаб, при этом отсеять не внушающие доверия лица, а затем устранить Сорокина с поста главкома. Когда об этом намерении, а также о финансовой ревизии в армии узнал Сорокин, он немедленно дал указание своему адъютанту Гриненко, казначею штаба Рябову, коменданту штаба Костяному, а также преданным ему командирам частей начать кампанию в поддержку его кандидатуры. Тем временем начальник контрразведки главкома Богданов организовал слежку за руководящими партийными работниками республики, за действиями ЧК.

15 октября 1918 года по настоянию крайкома партии и ЦИК в Пятигорске открылся съезд командного состава и делегатов воинских частей. Присутствовали все члены Реввоенсовета, руководящие работники крайкома и ЦИК, Сорокин со своим штабом…

Главком поднялся на трибуну в новенькой черкеске с узорчатым поясом, в кубанке из черного курпея. Окинув делегатов пронизывающим взглядом, растягивая слова, он начал доклад о состоянии армии и ее задачах. Всю вину за тяжелое положение в частях и соединениях Сорокин сваливал на правительство и крайком, обвиняя их в том, что они мешают ему. В заключение, не считаясь с крайне тяжелым финансовым положением республики, он нагло потребовал от правительства два миллиона рублей…

Председатель ЦИК Северо-Кавказской республики А. Рубин, показывая на ухо, посмотрел на председателя крайкома РКП(б) В. Крайнего: дескать, слушай, о чем говорит. И глазами показал, что Крайнему надо выступить. Крайний достает блокнот, торопливо что-то пишет на листке, складывает его вчетверо, передает председателю ЧК Михаилу Власову. Быстро прочитав записку, Власов на обратной стороне написал «обсудим» и бросил ее обратно Крайнему.

— Слово предоставляется товарищу Крайнему, — огласил в этот момент председательствующий А. Рубин.

Крайний на ходу взял записку и затем не заметил, как у трибуны ее уронил. Записку увидел военный комендант Пятигорска — работник контрразведки Сорокина, поднял ее, прочитал, спрятал в карман…

Все присутствующие внимательно слушали большевистского лидера.

— Только что выступивший главком обвиняет руководство Северо-Кавказской республики прямо-таки в умышленном развале нашей славной Красной Армии… — начал Крайний. — Он до сих пор не понимает, что за состояние дел в армии, ее боевой дух, положение на фронтах отвечаем все мы, присутствующие здесь, и в первую очередь партия, коммунисты, а не он один. Он пытается доказать, что якобы армию специально оставляют без боеприпасов, обмундирования и денег… Да, надо признаться, что нам приходится переживать большие трудности. Мало снарядов, патронов, не хватает медикаментов, обмундирования.

Мы это видим. Мы отрезаны от центра, нам некому помочь… И тем не менее 11-я армия в течение нескольких месяцев сражается один на один с войсками до зубов вооруженного противника. И вот в это тяжелое время главком совсем распоясался, ведет себя как хозяин. Он умолчал о тех безобразиях, которые творятся в его штабе и на местах. Пьяные оргии, кутежи — вот куда тратятся народные деньги. Надо принять решительные меры, навести в армии подлинно революционный порядок, положить конец произволу, разболтанности…

Выступающие А. Рубин, члены Реввоенсовета и другие ораторы поддержали В. Крайнего.

Назревал конфликт. В перерыве к Сорокину быстро подошел комендант Пятигорска Черный, сунул записку:

— Очень ценная бумага. На, Иван Лукич, прочти.

Сорокин внимательно прочитал. Сразу оценил ее значение: ему подписан приговор. В записке было написано:

«Мишук! Для тебя ясно, что он говорит? Не много ли помех приходится встречать в некоторых ответственных учреждениях, не много ли? Нет, на днях должен решиться вопрос: или эта сволочь, или мы!»

Сорокин оцепенел, посмотрел на Черного, тяжело спросил:

— Крайнего работа?

— Его.

— А Мишук — это Власов?

— Он самый, председатель ЧК… Иван Лукич, что делать будем?

Весь в ярости, Сорокин вскочил и решительной походкой зашагал по коридору:

— Жди моих указаний, будем действовать!

После закрытия съезда М. Власов выезжает в Кисловодск и другие города, где ЧК продолжает следствие по делу контрреволюционной организации «Общество спасения Терека от большевизма».

21 октября 1918 года в 14 часов Сорокин вызвал своего адъютанта Гриненко и приказал ему арестовать председателя ЦИК Рубина, председателя крайкома Крайнего, председателя фронтовой ЧК Рожанского, уполномоченного ЦИК по продовольствию Дунаевского.

Доложив о выполнении приказания, Гриненко спросил:

— Куда прикажете отправить арестованных?

— Под Машук! — резко ответил Сорокин.

На языке «сорокинцев» это значило — расстрелять.

С помощью многочисленного конвоя Гриненко и Черный усадили арестованных в машины, вывезли их под Машук и расстреляли.

Несколько членов Северо-Кавказского ЦИК, в частности Я. Полуян, Е. Лехно и другие, собрались в Невинномысской, где создали инициативную группу по подготовке II Чрезвычайного съезда Советов Северо-Кавказской республики. Охрану делегатов съезда от возможного нападения сорокинских войск обеспечивала кавалерийская бригада под командованием Г. А. Кочергина.

В Невинномысскую прибыл и М. Власов. Состоялось заседание инициативной группы большевистской фракции II Чрезвычайного съезда Советов Северного Кавказа. Выступивший здесь Михаил Власов настаивал на принятии срочных мер против Сорокина. Фракция постановила объявить Сорокина и его штаб вне закона. От имени съезда были разосланы приказы о его немедленном аресте и доставке в Невинномысскую для гласного народного суда.

Для оправдания своих преступлений на следующий день после трагедии Сорокин и его подручные спешно состряпали листовку «Заговор против Советской власти в Пятигорске», размножили ее и распространили в войсках.

Авантюрист взывал «к товарищам красноармейцам» и гражданам Северо-Кавказской социалистической республики:

«Обращаюсь к вам со следующим печальным фактом. 21 октября раскрыт заговор против Советской власти, армии и трудового народа, устроенный членами Центрального исполнительного комитета: Рубиным, Крайним, Рожанским, Дунаевским, которые расстреляны мною, как предатели. Найденные у них при обыске документы при этом объявляю в копии, за исключением тех, которые стратегическими соображениями не могут быть объявлены во всеобщее сведение…»

Далее перечислялись сфабрикованные приближенными Сорокина «документы и показания», добытые сорокинской контрразведкой у брата В. Крайнего — Антона, секретаря ЦИК Минькова и у других лиц. Однако листовке Сорокина абсолютное большинство бойцов и командиров Северо-Кавказской армии не поверило… После решения инициативной большевистской фракции, не дожидаясь открытия съезда, М. Власов выехал из Невинномысской, чтобы уйти от сорокинской контрразведки. Он остался на разъезде близ станции Минеральные Воды.

…А в Невинномысской начал работу съезд. В отношении погибших товарищей делегаты постановили:

«Обвинения, брошенные бандитом Сорокиным нашим товарищам-революционерам Северного Кавказа, считать подлой ложью, провокацией обнаглевших наймитов буржуазии, съезд глубоко сожалеет о безвременной кончине борцов за народное дело…»

Съезд утвердил решение фракции большевиков об объявлении Сорокина вне закона и отправил ему телеграфное распоряжение явиться на съезд.

Сорокин, получив телеграмму, спешно приказал готовить поезд, распорядился погрузить в эшелон личный эскадрон кавалерии, легковую автомашину и оркестр с двадцатью конными трубачами. В новую папку были уложены многочисленные «документы», которые сфабриковали участники преступления. И эшелон отправился на Невинномысскую…

Верные друзья железнодорожники сообщили об этом Власову. И чтобы предотвратить новые кровавые преступления, Власов решил во что бы то ни стало задержать эшелон Сорокина. Времени было мало. Вот-вот должен показаться поезд. Михаилу Власову с небольшим отрядом ничего не оставалось, как повредить железнодорожный путь, вызвать крушение поезда. Штыком и руками отвинчивали туго затянутые гайки, сдвигали рельсы. Путь был испорчен, поезд остановился.

Контрразведка доложила Сорокину, что это дело рук председателя ЧК. В ярости Сорокин отдал приказ разыскать Власова и его отряд и всех расстрелять. Чекисты скрылись. Вместе с рабочим-железнодорожником Власов добрался до Минеральных Вод и спрятался в квартире этого рабочего. Однако «сорокинцам» удалось напасть на след. Железнодорожники пытались укрыть Власова в другом месте, его переодели в защитную гимнастерку, голову перевязали бинтом.

Но было уже поздно. «Сорокинцы» предательски застрелили чекиста, убитого погрузили на двуколку и увезли под гору, где хоронили всех…

В адрес съезда получена срочная телеграмма, которую тут же огласили:

«Сорокинской кликой убит председатель чрезвычайной комиссии Северного Кавказа М. Ф. Власов…»

Все были потрясены злодеянием Сорокина. Съезд почтил вставанием память первого председателя ЧК.

…Ему было всего 23 года, председателю ЧК Северо-Кавказской республики, когда он погиб на боевом посту. За такую короткую жизнь он успел сделать так много! Времени нужны были герои, и оно создавало их.

В это время Сорокин с поезда пересаживается в автомашину, а остальные — на лошадей, и добираются до станции Курсавка. Там он узнал о приказе и решил не ехать в Невинномысскую, где его ожидал народный суд, а направился в Ставрополь, надеясь, что успешно наступающие здесь войска поддержат его.

Но в Ставрополе о решении съезда стало уже известно. Как только авантюрист появился в городе, его арестовали и привезли в тюрьму. Зашедший туда один из командиров таманцев И. Высланко застрелил Сорокина, сославшись на то, что решением съезда Советов он объявлен вне закона.

4 ноября 1918 года в Пятигорске состоялись торжественные похороны членов ЦИК А. А. Рубина, В. И. Крайнего, Б. Г. Рожанского, С. А. Дунаевского, М. Ф. Власова и других. По постановлению ЦИК они были похоронены у подножия памятнику М. Ю. Лермонтову в Лермонтовском сквере.

В канун 50-летия Великой Октябрьской социалистической революции в Пятигорске проведено перезахоронение их праха на Центральной площади у огня Вечной славы.

Г. Василенко

НАЙТИ И ОБЕЗВРЕДИТЬ

В августе 1920 года особоуполномоченный ВЧК и особого отдела ВЧК на Северном Кавказе докладывал президиуму ВЧК, особому отделу ВЧК:

«Считаю необходимым доложить, что в дни последнего напряженного положения Советской власти на Кубани, в связи с десантными операциями противника Кубано-Черноморская ЧК и особый отдел 9-й армии продолжали свое дело беспощадной борьбы с контрреволюцией и в самые критические моменты, когда противник стал угрожать непосредственно Екатеринодару, немало содействовали поражению противника и победе красных войск.

С 19 по 23 августа коллегия Кубчерчека беспрерывно работала. Сотрудники ЧК и особого отдела рассылались для вылавливания подозрительных элементов.

За последнее время был раскрыт целый ряд белогвардейских организаций, преимущественно задававшихся целью вербовать и переправлять офицерство к бело-зеленым бандам в горы. Под непосредственным руководством особоуполномоченного Реввоенсовета Кавказского фронта и члена Кубревкома товарища Атарбекова были раскрыты весьма крупные организации, которые имели целью путем насаждения агентов в станицах, советских учреждениях и в частях войск подготовить к концу лета вооруженное выступление казаков, поддержанное десантом из Крыма.

…Честь раскрытия и ликвидации наиболее опасных для Советской власти контрреволюционных организаций на Кубани принадлежит товарищу Атарбекову, который недаром считается грозой кубанской контрреволюции.

На долю особого отдела 9-й армии выпала работа изъятия белого офицерства и чиновничества из пределов Кубани. Всего через три пункта прошло 3120 белых офицеров и виновников. Мера эта дала блестящие результаты, так как, освободив советские учреждения и военные штабы от белого засилья и лишившись, правда, некоторого количества спецов, мы обезопасили Кубанскую область от взрыва изнутри и лишили противника внутренней поддержки и готового для него аппарата власти. Во всяком случае, если бы до высадки крымского десанта не было произведено упомянутое изъятие белого офицерства и чиновничества, нам было бы несравненно труднее справиться с десантом.

Почти все врангелевские шпионы, в разное время высадившиеся на побережье Черного моря, были задержаны и дали штабу армии весьма ценный материал.

Нахожу справедливым выразить благодарность товарищам Атарбекову и Котляренко за большую работу, проделанную ими в области борьбы с контрреволюцией на Кубани в самые тяжелые для Советской власти дни».

1

Контрреволюция, потерпев поражение, разбегалась куда глаза глядят, но ее недобитые остатки не успокоились, не хотели складывать оружие, готовились повести атаки на Северный Кавказ из-за границы, с далеких закрытых позиций. В 1920 году по Грузии и Крыму еще кочевала Кубанская рада, в ней продолжалась грызня между линейцами и черноморцами-самостийниками за призрачную власть. Переправив в Крым к Врангелю все ценности, остатки самой рады поспешили туда же, облюбовав себе место в тихой Феодосии.

До этого переезда у генерала Букретова, проведенного самостийниками в атаманы, в Тифлисе отобрали булаву и передали ее члену рады Иванису. Генерал остался не у дел.

Надо было чем-то заняться. И генерал вместе со своим адъютантом подполковником Мацковым, к которому благоволила атаманша, обзавелся в окрестностях Тифлиса молочной фермой.

Фермерские заботы не могли полностью отвлечь генерала от всего того, что происходило в России, но на какое-то время он надеялся за Кавказским хребтом укрыться от невиданной бури, потрясшей необъятную Российскую империю.

Наступил 1921 год. Дни пребывания у власти меньшевистского правительства Грузии были уже сочтены. Высокие горы не могли преградить путь частям 11-й Красной Армии, продвигавшейся к Тифлису. И преданный адъютант по приказу генерала спешно укладывает чемоданы, в одном из которых еще недавно хранилась атаманская булава. Букретов торопился в Батум, а оттуда за границу.

В приморском городе уже скопилось немало разного люда — офицеры, генералы, чиновники и попы, сидевшие на чемоданах, узлах и мешках, а некоторые и вовсе налегке — с одной шашкой на боку. Они всматривались в морской горизонт, поджидая иностранные суда, чтобы отплыть в заморские страны. Благодаря пронырливости адъютанта Букретову не пришлось толкаться в порту. Он расположился на набережной в гостинице «Ланжерон» и оттуда, из окна тоже поглядывал на море. Адъютант почти все время пропадал у причалов и докладывал генералу о новостях, которые черпал в толпе.

В последний день пребывания в Батуме, когда на рейде показалось турецкое судно, ничего не подозревавший, взволнованный адъютант прибежал в гостиницу, чтобы доложить об этой радостной вести. Букретов усадил его напротив и некоторое время выжидал, пока Мацков успокоится. Он знал, что адъютанту уже давно грезилась заграница и прогулки по Константинополю и Парижу.

— Василий Леонтьевич, трагические события последних месяцев заставляют меня распорядиться, руководствуясь высшими интересами попранного безбожниками Отечества, оставить вас на некоторое время в России как преданного офицера, на которого я могу всецело положиться…

Мацков словно окаменел и почти ничего не слышал из высокопарного вступления генерала. Генерал выжидающе смотрел на ошарашенного адъютанта.

— Вы оставляете меня? — растерянно спросил Мацков. — Что я могу один сделать?

— Успокойтесь. Я понимаю неожиданность для вас приказа, но надо было всем показать, что вы уезжаете со мной. Наш отъезд вынужденный и, надеюсь, будет недолгим. Поле сражения остается в России. А солдаты должны быть на поле боя, а не там… С вами остаются есаул Перекотий и подпоручик Бурсо. Вам надлежит пробраться на Кубань, в Екатеринодар, и связаться с полковником Феськовым. Фамилию свою вам надобно сменить, так как вас знают как моего адъютанта. Вот вам документы на имя Зимина, инвалида, освобожденного от службы в армии.

Генерал протянул бумажку подполковнику, которому все еще не верилось, что его оставляют на произвол судьбы. Атаманша, правда, снабдила его адресами своих подруг в Екатеринодаре.

— Полковник Феськов, — продолжал Букретов, — передаст вам сведения, которые вы должны будете доставить мне в Константинополь. Полковника вы хорошо знаете, следовательно, не требуются рекомендательные письма и пароль. Он осведомлен о моем поручении и позаботится об отправке вас, только не через Крым и не через господ из рады, а прямо за границу, когда сочтет это необходимым.

И Мацков остался. В Крым даже годом раньше он ни за что бы не поехал, хотя тогда на полуострове рада чувствовала себя в безопасности, время убивала в беспрерывных заседаниях, обсуждая вопросы вторжения на Кубань и выискивая для этого союзников.

И вдруг поздним ноябрьским вечером 1920 года, когда члены рады за чаем продолжали разговор о создании Кубанского фронта, к ним ворвался полковник Лебедев и объявил тревожным голосом:

— Господа, собирайтесь! Перекоп пал…

— Куда? Каким образом? — растерянно спросил председатель рады Фендриков.

Лебедева передернуло, и он только показал рукой в окно, выходившее на улицу.

Там уже поднялась суматоха. Все, кто собирался бежать из Крыма, потянулись с узлами и чемоданами к морскому порту, где стояли на рейде французские и английские суда.

Французы подбирали остатки разбитого казачьего войска, членов рады, атаманов и всякого рода чиновников и свозили их на безлюдный, усеянный серыми камнями остров Лемнос в Эгейском море. Размещали там русскую эмиграцию в ноябрьскую стужу в палатках, насквозь продуваемых чужими ветрами.

Остров превращался в громадный лагерь, в котором верховодили все те же генералы и офицеры, надеявшиеся получать от французов жалованье по ранее занимаемым должностям. Союзники любезно советовали эмиграции сначала осмотреться, прийти в себя после таких потрясений, а потом снова собираться на Кубань… О жалованье разговоров не было.

Генерал Фостиков не мог ослушаться своих новых хозяев и сразу же энергично принялся формировать полки и батареи, назначал командиров, муштровал казаков. А теми, кто высказывал недовольство тяжелыми условиями, впадал в отчаяние, проявлял вольнодумство либо стремился удрать с острова, занялись контрразведка Лебедева и военно-полевой суд под председательством Косякина. И французы уже принуждали эмиграцию отработать тот голодный паек, на котором они ее держали.

…На Черноморское побережье Кавказа потянулись первые лазутчики, посланные из Константинополя и с Лемноса на Кубань.

20 мая 1920 года в кубанской областной газете «Красное знамя» появилось объявление:

«Кубано-Черноморская областная чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией, саботажем и преступлениями по должности доводит до всеобщего сведения граждан, что все… заявления необходимо направлять в Кубчека непременно за своей личной подписью, с указанием имени, отчества, фамилии, места жительства и места службы подателя. В противном случае все анонимные письма без подписи разбираться не будут».

Рабочий завода «Саломас» Матвей Чучмарь, боец 1-й Конной армии, недавно вернувшийся домой по ранению, прочитав это объявление, после недолгих размышлений написал заявление. Давно не приходилось ему садиться за стол и старательно выводить буквы непослушным карандашом, но тут случай был особый, и пришлось покорпеть над бумагой.

«…В нашем дворе, — писал он, — объявился новый жилец, по имени Яков, фамилию не знаю, не из казаков, скорее иногородний. Квартировал у Кондрата Нечеса, конторщика из пожарной команды.

Нечес говорит, что Яков его племяш, а по-моему, брешет. Кондрата я знаю давно, приходилось видеть и его брата Афанаса и сестру Дарью, живут они в станице Угодной, но о таковом Якове ни разу не слыхал. У них есть родня в Петрограде. Може, и племяш оттудова прибежал».

Далее в заявлении указывалось, что на руках у Якова имеется удостоверение особой комиссии по вопросам военнопленных и перебежчиков из белой армии, которое он показывал только Кондрату. И хотя такие комиссии существовали, этот момент больше всего и насторожил Чучмаря. В удостоверении было записано, что предъявителю Пуханову Якову Захаровичу после опроса его комиссией присваиваются все права гражданина РСФСР.

Все это вызвало у заявителя подозрения, о чем он за своей подписью и сообщал в Кубчероблотдел ГПУ.

Ознакомившись с заявлением, уполномоченный Андрей Крикун сразу сказал про себя: «Контра! Но — скрытая и вредная вдвойне».

В подобных случаях он в своих действиях строго руководствовался памяткой сотрудникам ЧК, которая рекомендовала:

«…не бей во все колокола, так как этим испортишь дело, а похвально будет, если ты их тихо накроешь с поличным, а затем — к позорному столбу».

Без лишних слов и суматохи Андрей тихо проверял заявление. Этот Яков Пуханов в короткое время успел уже поступить на службу в Красную Армию мотоциклистом автоброневого отряда и затем почему-то уволиться «по состоянию здоровья».

Уполномоченный Крикун отметил заметную торопливость Пуханова в оформлении увольнения, его подготовку к спешному отъезду, о котором мало кто знал. Медлить было нельзя. В тот самый момент, когда Пуханов на вокзале подошел к кассе и подал кассирше воинское требование на получение билета до Батума, Крикун взял его за локоть и предложил пройти вместе с ним, а кассиршу записал в свидетели.

Пуханова изобличали не только поддельные документы, изготовленные в Константинополе, но и найденные при обыске шпионские записи, а разработанная французской разведкой легенда его появления в Краснодаре под предлогом посещения родственников была шита белыми нитками.

— Заявление рабочего Матвея Чучмаря, — докладывал неторопливо Крикун начальнику отдела, — подтвердилось. Пуханов Яков Захарович, 1900 года рождения, уроженец Петрограда, из семьи чиновника, по профессии электротехник, арестован и уличен. На допросах немного покуражился, но потом сознался, что еще в 1918 году с отцом на пару бежали в Уфу, служили в армии Колчака в какой-то автокоманде. Затем из Сибири перебрался в Тифлис, поближе к Батуму, работал в авиационном отряде, а сам выискивал пути бегства за границу. Из отряда уволился, уехал в Батум, устроился там матросом на турецкую шхуну. Вместе с контрабандистами ушел на ней в Константинополь. Это была его мечта — бежать из Советской России. Он так и заявил на допросе. Вот какая нам контра попалась. Мечта!..

— Не отклоняйтесь, — прервал Крикуна начальник отдела Фролов. — Ближе к делу.

— В Константинополе, как он показывает, его подобрали англичане, но он им чем-то не понравился. Они отправили его на Лемнос. Там жизнь в палатке на камнях показалась ему невыносимой, и он предложил свои услуги французам. Рассказал им о службе у Колчака, наговорил бочку арестантов, как воевал с красными в Сибири. Какой-то полковник Реню завербовал его как элемента, ненавидящего рабоче-крестьянскую власть. Выписали ему липовые документы, посадили на известный нам «Эттихад» и отправили с репатриантами-врангелевцами в Новороссийск.

В Новороссийском порту наши хлопцы, засекли его и на берег не пустили. Возвращаться с пустыми руками в Константинополь ему было невозможно. Что делает контра? «Эттихад» отвалил от причальной стенки и поплыл вдоль берега до Геленджика. Пуханов выпрыгнул за борт и в темноте вплавь добрался до берега. Пешком дошел до Новороссийска, а уж оттуда подался в Краснодар.

— Какое задание имел от французов?

— Поступить на службу в Красную Армию спецом, собрать сведения о частях на Кубани и вернуться обратно в Константинополь.

— Успел что-нибудь сделать конкретно?

— При обыске изъят лист, на котором он собственноручно записал воинские части, где ему приходилось бывать самому или слышать от сослуживцев, фамилии командиров этих частей, количество людей в частях, их вооружение. Да еще нашли оттиск одной сургучной печати. Вот, сам показывает, — Крикун перелистал протокол допроса и прочел показание: — «За время моей службы никаких подлинных документов достать не смог, но составил дислокацию воинских частей на Кубани». Признался, что в Батуме намеревался сесть на иностранное судно, уйти за границу и передать собранные им сведения французской разведке. Дорога эта ему известна по первому разу.

— У кого он жил в Краснодаре?

— У дальнего родственника по матери, пожарника Нечеса.

— Тот знал, что Пуханов к нему прибыл из-за границы со шпионским заданием?

— Подозревал что-то нечистое, но конкретно не знал. Нечес задержан.

— Отпустите.

— Убежит, — мрачно сказал Крикун.

— Зачем ему бежать, если он ни в чем не виноват?

— Так говорит же, что что-то подозревал, но не придавал значения.

— Отпустите домой, товарищ Крикун.

— Есть.

— Не было ли Пуханову задания с кем-то встретиться на Кубани?

— Нет. Говорит, что случайно видел на улице в Краснодаре одного офицера, которого встречал там, но больше о нем ничего не знает.

— Установили?

— Пока что нет.

— Надо найти.

— Есть.

— Какой нам следует делать вывод из дела Пуханова? — прохаживаясь по кабинету, спросил начальник отдела. Крикун понял, что вопрос к нему, и тут же высказал свои соображения о необходимости перехвата связей и путей заброски агентуры на Кубань по возможности на дальних подступах, когда еще только замышляют операцию.

— Поразмыслим, — выслушав Крикуна, сказал начальник отдела Фролов. — Теперь уже не из Крыма, а вон откуда залетают к нам перелетные птицы. Согласен, что лучше кольцевать их там, когда они готовятся к перелету к нашим берегам. Не мешает побывать в тех краях и посмотреть своими глазами… Как думаешь?

— Не мешает, — согласился Крикун.

— Тогда готовься. Как следует.

— Я?.. — удивился Андрей.

— Ты. А что?

— Меня же вся контра знает. Как увидят… сразу разбегутся, — пошутил уполномоченный, хотя в этих словах была правда. Его знали многие на Кубани.

— Ничего. Знают Крикуна, а ты поедешь Бабичем на том же «Эттихаде». Как?..

2

С большим трудом в марте 1922 года Мацков добрался до Краснодара. Измотанный дальней дорогой, постоянной тревогой за свое нелегальное положение и подложные документы, он раздумывал, к кому же направиться и как объяснить свое появление в городе.

Из всех адресов он предпочел полученный от атаманши. На улице Пластуновской проживала ее сестра — Зинаида Никитична Беловидова. Поздним вечером Мацков постучался к ней. Она приняла его не с распростертыми объятиями, но предложила на время остановиться у нее, хотя и опасалась больше за себя, чем за пришельца. Уже в первый вечер, потушив лампу, в чуть протопленной комнате они вели тихий разговор, как два заговорщика, доверяя друг другу свои тайны, определявшие их дальнейшие взаимоотношения.

Беловидова поведала Мацкову о своей работе машинисткой в Кубсельхозсоюзе, где у нее были близкие знакомые и поклонники, бывшие офицеры, скрывающие свое прошлое. Они ее не выдавали как родственницу бывшего атамана. Этот негласный союз поддерживался еще и тем, что она оказывалась полезной для своих знакомых, выполняя разные их поручения. Об этом она намекнула с легкостью болтливой женщины, за что сразу не понравилась Мацкову, прислушивавшемуся к каждому шороху, но выбора у него не было.

Мацков опасался расспрашивать, что конкретно она имела в виду, хотя уловил ее осведомленность о некоторых уцелевших чинах из белогвардейского «Круга спасения Кубани». Этого ему было достаточно, чтобы осторожно поинтересоваться:

— Где мне найти Бориса Феськова?

— Феськова?.. Не знаю. Могу навести справки.

— У кого?

— У нашего начальника ночной охраны — капитана Мити Ждановского, моего хорошего знакомого. Его жена частенько забегает ко мне с разным рукоделием, чтобы прикрыть нашу связь. Я для него кое-что печатаю на дому. Митя — человек надежный.

Мацков знал Ждановского как однокашника по военному училищу, и у него чуть было не вырвался восторг от услышанного. Но он тут же спохватился и просил Беловидову не наводить справки через Ждановского, хотя поинтересовался, где живет Митя и как найти его контору.

— Можно попробовать устроиться к нему на работу, — предложила Беловидова. — У него там вся охрана из офицеров, всякого рода унтеров, подхорунжих и вахмистров. Они все горой за него…

Мацков слушал Беловидову, а сам уже продумывал, где ему встретиться с Ждановским — на работе или дома. Он еще раз попросил ее пока не говорить с тем ни о Феськове, ни о своем появлении, так как он прибыл на Кубань нелегально.

Беловидова была несколько удивлена такой осторожностью Мацкова, но промолчала и стала расспрашивать о сестре и Букретове, не скрывая своей зависти тому, что им удалось выбраться за границу из кошмарной России.

— Ах, как бы я хотела быть там вместе с ними, — откровенно высказалась она. — А что же вас оставили? Сестра столько мне рассказывала о вас…

— Приказ, милая Зинаида Никитична, приказ… Да и судьба, — вспомнив, как все неожиданно изменилось для него в Батуме, сказал Мацков. — От судьбы никуда не уйдешь.

Разговор незаметно перешел к былым временам, увлечениям, которые пришлось оставить, так как смута, охватившая Россию, все перепутала в жизни благородных людей, к которым они себя причисляли, остались одни воспоминания. А еще недавно Беловидова посещала литературный салон своей знакомой актрисы, где молодые поэты читали стихи, от которых она летала как на крыльях. Да и сама как-то незаметно увлеклась русскими сонетами, о которых много говорила, стремилась обратить на себя внимание своей оригинальностью.

Беловидова обхватила голову руками, помолчала, словно отрешаясь от всего земного, и прочла наизусть:

Все осталось томительным мгновеньем;
Мятежно верю зову вечной воли.
Хочу, чтоб ты горел моим гореньем!
Хочу иной тоски и новой боли.

— Вам, мужчинам, не понять этой боли, — добавила она.

От сестры Беловидова знала, что Мацков тайком пописывал стишки, но не надеялась, что до него дойдет ее настроение.

— Великолепно! — восторженно сказал он. Откинув голову, он что-то припоминал, затем ответил ей словами, которые отыскал в своей памяти, и удивил ее:

Играет ветер тучею косматой,
Ложится якорь на морское дно,
И бездыханная, как полотно,
Душа висит над бездною проклятой.

Беловидова словно очнулась. Стихи усилили ее боль от безысходности своего положения в этом мире. Она уставилась на гостя пронизывающим взглядом, все так же крепко сдавливая ладонями виски. Вдова Беловидова была еще молода, но считала, что жизнь прошла, и поэтому все крайности, которые она позволяла себе в минуты отчаяния, тут же сама и оправдывала внутренним монологом, как молитвой перед неизбежной кончиной. Ей почему-то захотелось в эти минуты переодеться в длинное платье из вишневого панбархата, в талию, с длинным рукавом, слегка собранным у плеча, с воротником стойкой, и покружиться в упоительном вальсе с мечтательным офицером. А потом хоть потоп…

Мацков сидел перед ней уставший и никак не был похож на того офицера, который ей представлялся, да и мысли его заняты совсем другим. В беспросветной тьме мартовской ночи он не увидел, как по ее лицу скатились слезы, которые она тут же смахнула, решительно встала, сказав, что утро мудренее вечера…

Встреча с Ждановским, к которому Мацков пришел под предлогом поступления на работу, ничего хорошего не дала.

Однокашник не только был удивлен рискованному его появлению, но и в назидание грубо высказал несколько советов по части конспирации.

— Пойми же ты, дурья твоя голова, что ЧК разгромила «Круг». Феськов и многие другие арестованы. Извини, но принять тебя на работу не могу, потому что новый человек сразу же привлечет внимание и начнут копаться — кто ты и откуда такой взялся. Бывает, что я сам дома не ночую…

— Что же мне прикажешь делать?

— Ты кто? — спросил его в упор Ждановский.

— Как кто? Подполковник Мацков Василий Леонтьевич, адъютант.

— Ну и наивный же ты, братец, ничему не научился… Впрочем, не обижайся — все штабные на один фасон. Букретов давно не атаман, никакой ты не адъютант и не подполковник. Ты теперь только гражданин Мацков и даже не можешь называть себя своим собственным именем, которым тебя окрестили.

Мацков кое-что понял после этого разъяснения и сказал тихо:

— Я Зимин Александр Иосифович…

— Вот, вот… Советую с этого везде начинать.

Мацков тут же показал документы на имя Зимина, но и после этого Ждановский продолжал ему разъяснять, что время открытых выступлений против Советов прошло, хотя станичники и недовольны продразверсткой. Советы это учитывают и разрешили частную инициативу, организуют кооперативы.

— Значит, ты за Советы?

Ждановский ядовито улыбнулся такой прямолинейности интеллигентного Мацкова. Ему не понравился этот упрек, но он сдержал себя и сказал:

— Надо выждать. Посмотреть… А пока помогать тем, кто в горах и в плавнях, находить преданных людей, поддерживать в них дух «ледяного похода». Если ты пришел ко мне за советом, то ничего другого не могу предложить, кроме как уходить к зеленым и как можно быстрее, иначе тебя поймают, как куропатку.

В планы Мацкова не входило связываться с зелеными. Он намеревался как можно быстрее вернуться к Букретову, но для этого нужно было все же собрать кое-какую информацию о положении на Кубани и поэтому беседу с Ждановским пришлось продолжить.

— А твои идут к зеленым? — поинтересовался Мацков, имея в виду его подчиненных.

— Недавно я пригласил одного сотника и хотел ему поручить ходку к Рябоконю. Кое-что передать… Подвожу его издалека к этому поручению. Знаешь, что он мне ответил?

Мацков даже рот раскрыл в ожидании.

— «Я занимаю приличное место, — говорит он мне. — Службой дорожу. Я идейный кооператор, а посему мне Соввласть приемлема. Она в самых широких объемах проводит в жизнь и развивает кооперацию». Это говорит сотник! Ясно? Пришлось взять грех на душу. Послали мы его в «командировку». Чрезвычайка все же заметила, ищет…

— Ну а как можно оценивать наши отряды в горах? Их боеспособность, оружие, боеприпасы? — допытывался Мацков.

— Я замыкался на Феськове. А вообще, устраивают фейерверки в станицах, — улыбнулся Ждановский. — Отправляйся к Рябоконю, все узнаешь. Правда, за ним ЧК гоняется, но волков бояться — в лес не ходить.

Про себя Мацков отметил, что его устраивало исчезновение Феськова. Это освобождало адъютанта от главного поручения Букретова, а к Рябоконю никаких заданий он не получал и не собирался пробираться к нему.

Мацков и Ждановский договорились еще встретиться. Прощаясь, адъютант извинился за визит, дав понять, что у него другого выхода не было, поблагодарил однокашника за дельные советы. Затем поторопился к Беловидовой, прожил у нее еще больше недели, покидая ее жилище только для того, чтобы послушать на улице кубанские новости, которыми он стремился запастись для доклада Букретову.

Пришел день, когда торопившийся с отъездом Мацков пришел к выводу, что больше он ничего добыть не может, в России его ничто не удерживает и ему пора отправляться в Константинополь. Об этом он доверительно поделился с Беловидовой и поинтересовался, не знает ли она надежных людей, которые могли бы оказать ему содействие в его планах. Зинаида Никитична вначале хотела связать его условием, что он возьмет ее с собой, но потом одумалась. Мацков показался ей не тем человеком, которому можно было целиком вверить свою судьбу. Беловидова дала ему адрес своей школьной подруги Эллы Данассис, балерины, выступавшей в портовых питейных заведениях Новороссийска перед иностранными моряками. По слухам, гречанка пользовалась большим успехом. Ее отец служил переводчиком в порту, бывал на иностранных судах и поэтому, как представлялось Беловидовой, мог помочь Мацкову.

3

Двое русских, врангелевский полковник Лебедев, еще недавно занимавшийся заброской агентуры из Крыма на Кубань, и его агент подъесаул Малогутий нисколько не заботились о том, что их может кто-то подслушать в захудалой пивнушке в Константинополе. Они не обратили внимания на одиноко сидевшего в углу немца и не заметили, как он прошел мимо них к стойке, а затем к выходу.

Говорили они о России, и один из них, помоложе, собирался вернуться по морю на Северный Кавказ, а другой пока предпочитал оставаться в Константинополе. Они обсуждали варианты заброски на Черноморское побережье Кавказа нелегальной группы из русских эмигрантов во главе с полковником Орловым. В нее входил и подъесаул Малогутий.

Полковник Лебедев, напутствовавший Малогутия, монотонно, по отработанному трафарету повторял то, что не раз говорил своим агентам, которых он посылал еще из Крыма на Кубань. Он знал, что мало кто из них возвращался с докладом о выполненном задании, но врангелевская разведка, в которой он служил, настойчиво направляла тогда на Кубань одиночек и группы с задачей поднять казаков против Советской власти. Знал, что авантюра с высадкой десанта на Кубани провалилась и не помогли посланные агенты. Но Малогутия он вновь призывал к активной борьбе с большевиками и опять высказывал надежду на восстание на Северном Кавказе. Подъесаул слушал его внимательно и верил полковнику.

Когда закончился скучный инструктаж, Лебедев предался воспоминаниям о былых временах, называл своих родственников и знакомых, оставшихся на Кубани, и наказывал Малогутию, если представится возможность, заглянуть в Краснодар и дать знать о том, что он жив и здоров. Подъесаул обещал полковнику исполнить просьбу и, почувствовав его сентиментальное настроение, позволил себе поинтересоваться, не собирается ли полковник сам на Кубань. Малогутий и в самом деле считал, что Лебедев мог организовать какую-то вооруженную вылазку на побережье.

Полковник долго раздумывал, как бы уйти от прямого ответа.

— Видите ли, подъесаул, у военных принято перед наступлением провести глубокую разведку, а уж потом, и это неизбежно, все мы будем на Кубани. Там остались преданные нам люди из вашего и нашего, конечно, «Круга спасения Кубани». В горах и в плавнях. Они ждут нас.

Малогутий куда больше знал о «Круге», но так же надеялся, что кто-нибудь из уцелевших обрадуется его появлению на Кубани и присоединится к нему.

В тот момент, когда хозяйка пивной меняла им бутылку, в дальний угол прошла новая пара — жирный турок в феске и красивая женщина, по виду из эмигранток.

— Лидия Павловна? Не может быть! — привстал Малогутий и горящими глазами показал вслед вошедшим. — Вы узнали ее?

— Лидию Павловну? Как же, как же, знаю. Жена полковника-артиллериста. Он служил в Добровольческой армии. Слава богу, выбрался из Новороссийска со своей прелестной супругой. Знаю, знаю, — с каким-то странным спокойствием кивал полковник.

В Константинополе, где скопилась масса разного люда, бежавшего из революционной России, надо было добывать деньги на жизнь, на пропитание. На турецком берегу, в большом разноязычном городе, где все испокон веков покупалось и продавалось, надо было иметь особые качества, чтобы не утонуть в водовороте знаменитых приливов.

Лидии Павловне пришлось поступиться некоторыми своими представлениями и вкусами. Она придерживалась изысканной офицерской публики, но раздумывать долго не пришлось. Довольно скромный номер дешевой гостиницы, который она занимала, требовали освободить. Муж ничего не мог ей предложить, кроме лагеря русского воинства, в котором он жил. Из ценностей, что они привезли из России, почти ничего не осталось.

— Я не могу здесь оставаться и видеть, как она продает себя! — сказал подъесаул Малогутий. — Представьте — мой идеал продает себя… Понимаете, полковник, до чего мы дошли, до чего мы довели наших дам. Я ей ничего не могу дать, но и видеть ее не могу.

— Этот офицер-турок устроил ее в ресторан «Чершикоку» с условием, что она будет выполнять обязанности агента турецкой полиции, ну и… — полковник выразительно прищелкнул пальцами. — Она ведь немного изъяснялась на турецком языке. Научилась в Ялте, у родственников, где подолгу жила в окружении богатого общества, меняя свои модные туалеты.

— Вы мне скажите, полковник: как же она, сойдясь с турком, продолжает жить с мужем? Он ведь знает о ее связи. Какой же он жалкий, этот дворянин… Это мы с вами довели женщин до такого падения. Турки пользуются этим. Я бы на месте мужа застрелился.

Полковник Лебедев, бывший порученец Врангеля, пил пиво и молчал, окуривая себя прозрачным дымком. Теперь он, умело лавируя между монархистами и казачьими атаманами, старался укрепить свои связи с французской разведкой в Константинополе, так как от нее он получал хотя и небольшие, но реальные деньги. Присматривался к жизни в Константинополе, кое-что знал и делился с Малогутием, предлагая ему держаться теперь подальше от таких «баб», как Лидия Павловна.

— Вы мне об этом не говорите. Не хочу слышать. С меня достаточно. Я отправляюсь к зеленым в их берлоги в горах и оттуда буду совершать набеги на большевиков. Я хочу им отомстить за Лидию Павловну, — громким шепотом сказал подвыпивший подъесаул.

— Мстить надо за Россию.

— Господин полковник, извините, но вы ничего не поняли. Лида — это Россия!

— Может быть, может быть, но… — Тут Лебедев, сославшись на слова какого-то эмигранта Гаспринского, сказал Малогутию, что Лидия Павловна активно используется контрразведкой, и не только турецкой, но и русской колонии в Константинополе.

— Гаспринский все знает, — сказал Малогутий. — Плут он… Турки что? Здесь крепко окопались наши союзники — французы и англичане. Да и немцы на берегах Босфора всегда были, как дома. Вот они, как я понимаю, тоже будут охотиться за русскими.

— Виновата, братец, во всем, что произошло в России, русская литература. Она долго готовила все то, что мы сейчас здесь пожинаем, — после небольшой паузы сказал Лебедев.

— Точнее… Я как-то об этом не имел случая подумать.

— Изволь! Тургенев, граф Толстой, Чехов, Горький и другие, помельче, блестяще изображали пороки людей нашего общества. Пороки, а не положительные стороны. Они все сделали, чтобы обнажить эти пороки, выставить их перед русским народом напоказ. Если им поверить, то выходит, что у нас с тобой в государстве Российском ничего хорошего и не было. Что ни книжный герой, то с изъяном, пессимист или нигилист, никчемный человек, прожигающий жизнь. Такая вот литература подготовила русскую революцию.

— Революцию подготовили большевики, — выслушав довольно пространные рассуждения собеседника, упрямо сказал Малогутий.

— Большевики лишь умело воспользовались настроениями тех, кого подготовила литература. Да и сам большевик зародился где-то на ее страницах. Можно сказать — он воспитанник русской литературы. С другой стороны, литература воспитала безвольного русского интеллигента-нигилиста, не знающего, чего он хочет. Много рассуждавшего о чести и долге, вздыхавшего, но не сумевшего защитить себя! Почитай произведения наших писателей, и на тебя нападет такая беспросветная тоска, что ты будешь, как в мареве! Нет уж…

Они вышли из пивной, и перед тем, как расстаться на углу узкой, кривой улочки, полковник Лебедев протянул руку Малогутию:

— С богом… В добрый час, подъесаул.

4

Бело-зеленые банды, на которые так надеялись царские полковники и генералы, бежавшие за границу, не находили поддержки у казачества Кубани, но белогвардейская эмиграция продолжала засылать на Юг России своих офицеров.

С благословения монархистов и высокого русского воинства они отправлялись на Северный Кавказ все с тем же наказом: собрать остатки недобитых бело-зеленых банд, совершавших разбойничьи набеги на хутора и станицы Кубани, сколотить вокруг них казачье войско и поднять восстание на Кубани.

Посланец Лебедева Малогутий свое дело находил проигранным. Но при этом он считал долгом отчитаться перед тем, кто его послал. Не доложить по начальству он не мог. Ему очень хотелось, чтобы знали о нем. На недолгих лесных стоянках он пространно описывал свои похождения и складывал записи в полевую сумку. В расчете на то, что его донесение может в конце концов попасть в руки заинтересованных лиц за границей.

«…В мае месяце 1922 года, — выводил старательно подъесаул, — была получена телеграмма Лебедева на имя полковника Орлова, чтобы он явился в город Трапезунд для получения инструкции. Взяв с собой есаула Лаштабегу, Орлов отправился туда. Оставшаяся в г. Ризе команда ожидала дальнейшего приказания. Не получая от Орлова десять суток никакого указания, я натолкнулся на разные размышления. От старших чинов уже получались недоразумения, хотя я со своей стороны не допускал, чтобы полковник Орлов мог пойти на предательский шаг. Всегда высказывал свое мнение, что может стрястись несчастье. Но полковник Козликин и чиновник Строкун возбуждали в команде недоверие и сбивали ее отправляться в путешествие хотя бы пешком, лишь бы не ожидать. 4 июня получаем сведения, что полковник Орлов уже на пристани, на судне, и чтобы мы были готовы к погрузке вечером. Тихо в тот же день погрузились и с богом отправились, куда все стремились. Когда отошли от берега, полковник Орлов объявил причину своего молчания и почему он долго задержался в Трапезунде. Нужно бы Строкуну и Козликину попросить извинения, но этого они не пожелали. 6 июня вышли на берег около местечка Гудаут. Благополучно расспросивши дорогу, пришлось идти ночами до селения Пеху. Как впоследствии оказалось, Строкун с есаулом Лаштабегой послали расспросить дорогу у встречного монаха, но он их обманул. В Пеху, к нашему счастью, я встретил казака Бондаренко, родного племянника моего друга. Он состоял на службе у сельского комиссара. Отнесся гостеприимно, снабдил продуктами на дальнейшую дорогу, познакомил с одним есаулом. Этот есаул состоял на должности сельского учителя, оказался сослуживцем по полку войсковому старшине Ковалеву и полковнику Козликину. Через него послали первое донесение за границу. Бондаренко указал нам кратчайшую дорогу через перевал на Лабу, где находились зеленые под командой Козлова. Спустившись по реке Лабе до хутора Псемена, повстречали казака станицы Псебайской Чепурного. Его рекомендовал нам Бондаренко. Чепурной бежал от товарищей красных, повел нас к Козлову через Лабу. Строкуна Василия Яковлевича сбила вода, и он утонул. Все мы воротились обратно. Остались ждать от Козлова проводников. На седьмой день прибыли к Козлову, ознакомились с обстановкой, написали донесение. Послали его через Козлова и есаула, находившегося в селении Пеху. Отдохнувши трое суток, шесть человек во главе с полковником Орловым двинулись под станицу Баговскую, где должны были отыскать группу зеленых. Полковник Козликин и войсковой старшина Ковалев остались в Лабинском отделе. Не доходя до хутора Псемена, Орлов послал проводника, казака Чепурного, с целью разведки. Возвратившись, Чепурной доложил о благополучности. Там мы встретили казака Бледных, узнавши от него, что два человека без документов были задержаны чекистами и отправлены в Майкоп. По описанию наружности задержанных мы признали в них полковника Кравченко и войскового старшину Назаренко. Они были посланы впереди нашей группы.

Хуторской комиссар нам предложил, чтобы мы на хуторе задержались, а он пошлет отыскать зеленых. В этом мы узрели западню. Держали его как заложника. Мы послали своего человека, который через восемь суток прибыл с зелеными, они привели для нас лошадей с седлами.

Полковник Орлов назначил меня возглавить зеленых в Майкопском отделе. Ознакомившись с группой, я назначил себе помощников: хорунжего Сапожкова и подхорунжего Супрунова. Людям приказал им подчиняться. Казаки исполнили мое распоряжение. Через несколько суток я с полковником Орловым отправился под Майкоп, чтобы установить связь с городом и выйти на связь с заграницей.

За время нашего отсутствия есаул Лаштабега завел переговоры под станицей Баговской с советскими представителями, приехавшими из Майкопа.

Мы возвратились под станицу Даховскую, окруженную высокими горами, где решили отыскать старых зеленых, которые знакомы с обстановкой. Полковник Орлов поехал за реку Белую отыскивать есаула Шумакова, а меня послал под станицу Благовещенскую отыскивать в горах подхорунжего Терского. Потом я прибыл под станицу Баговскую и передал приказание есаулу Лаштабеге связаться с грузинскими организациями. Отправился обратно под станицу Даховскую к полковнику. Прибывши, доложил, что сделал и что с грузинскими организациями можно связаться через скотоводов имеретин, которые находятся в горах. Вторично отправились с полковником под город Майкоп. При нашем отъезде полковник послал проводников: подхорунжего Шрамова и урядника Нестерова в Екатеринодарский отдел. Под Майкопом мы прожили около месяца, но никакой связи не установили. За это время пришлось убедиться, что представляет собой Советская Россия.

1. Власть. Возглавляют ее в Советской России малограмотные мужики.

2. Войсковые части. Хотя и вводится в них дисциплина, но ненадежны для власти. Воспитаны плохо, обмундированы отвратительно.

3. Население. Ужасно угнетено. Молодое поколение развращено до безумия, отношение к власти отвратительное. Болезни среди населения процветают, средств для лечения нет.

4. Налоги. Власть без налогов жить не может, потому что финансовые отношения Советской России быстрыми шагами идут к банкротству и советская монета ничего не стоит. Служащие все получают натурой.

5. Отношение населения к нам, приехавшим из-за границы, очень недоверчивое, потому что Кубань пережила много всяких восстаний. Без оружия нам тут жить нельзя. У нас спрашивают, верно ли, что мы из-за границы, и не думаем ли мы поднимать восстание. Вера в него подорвана. Непременно здесь нужен человек из старых и известных генералов, который пользуется популярностью и доверием.

Из-под Майкопа мы с полковником Орловым отправились обратно в горы, под станицу Даховскую. Зеленые заготовляли себе продукты для зимовки, потому что по всему видно, что переворота в скором ожидать не предвидится. У зеленых появились люди разного убеждения. Для более конспиративной жизни разделил их на мелкие группы. Ненадежный элемент тоже разделил на группы, назначив начальников групп. Предупредил Сапожкова, чтобы он был осторожен по отношению к ненадежным казакам, чтобы никто, за исключением меня и полковника Орлова, не знал, что предполагается на следующий день, где кто думает зимовать. Орлову я докладывал обо всем, мною замеченном и сделанном, и что предполагаю. Относительно есаула Шумакова докладывал, что таковой ни на какую должность не годится, потому что развращен до невозможности и самостоятельного у него нет ничего. Такой элемент лишний для жизни, в особенности среди зеленых. Полковник Орлов со мною согласен. Когда я кончил распределение команд и назначение начальников, с полковником было решено, чтобы я с группой отправился в горы и связался с грузинскими организациями и с заграницей. Решено было, что полковник напишет донесение за границу и оставит на указанном месте, и когда я возвращусь, отправлю за границу. Было установлено, где мы должны встретиться с полковником и решить окончательно, где будем зимовать. Полковник должен ехать под Майкоп, там достать себе документы для проживания в совдепии.

Я прибыл на место, где полковник должен оставить донесение, но такового не оказалось. Никто не являлся, и неизвестно, что случилось с полковником. Побывал я в нескольких местах, где бы мог его видеть, но никто не мог мне сообщить, где он есть. Из этого я заключил, что полковник попал под влияние Советов. Я стал продолжать заготовку продуктов на зиму. Посоветовался с полковником Сеоевым, как быть. Его группа всегда рядом с нами и самая дисциплинированная. Договорились держаться на зимовке вместе.

Зеленых распределяю на три категории: первая — казаки, скрывающиеся в лесах еще с 1920 года. Они надеются, что придут из-за границы и освободят. Сдаваться Советам не хотят, потому что много сделали против них. Их ждет только веревка, потому что они не подходят ни к какой, категории амнистии. Эти казаки превратились в разбойников за долгое пребывание в лесах. Вид таковых дикий, почти зверский и безжалостный. Вторая — бежавшие от советского правосудия, разного рода проворовавшийся сброд, все преступники, развращены, занимаются только разбоем, грабежом и воровством. Третья — это советские верные служащие, поступают к зеленым с целью разведки и расправы с влиятельными зелеными, внесения раздоров в группы зеленых.

Есть и женщины, которые приходят к зеленым. Их поступки отравляют нашу жизнь, приносят бедствие. Группу есаула Шумакова недавно подбила одна женщина на налет на станицу. Ограбили всю станицу, не разбирая никого, вопреки моим распоряжениям. Я приказывал больше брать у коммунистов и активистов. Мне были заявлены жалобы, что зеленые ограбили всю станицу. Через некоторое время группу Шумакова разбили красные под станицей Баговской, отбили всех лошадей с вьюками.

Создалось тяжелое, безвыходное положение. Чекисты день и ночь преследуют нас. Надвигается зима. Казаки стали сдаваться красным. Тогда я спустился с гор, чтобы справиться, что происходит, собрать остатки зеленых, но получил сведения, что меня ищут и во что бы то ни стало живого. Я подозревал некоторых, что они советские служащие. Расстреливал сам на месте. Шумаков, по моему предположению, тоже работал на большевиков. Он с темным прошлым. Брат его коммунист еще с 1905 года.

Зимой в горах я встретился с грузинами, но было поздно, чтобы отправить связь за границу, из-за снежных заносов главного перевала.

Во время поездки по отделу я узнал, что войсковой старшина Ковалев был пойман в станице Лабинской большевистской контрразведкой, но дальнейшего результата не знаю. В горах я узнал от имеретин, что на хуторе под станицей Псебайской были пойманы чекистами шестеро из нашей группы, прибывшие из-за границы: полковник Макеев, сотники Ильин, Кобань и казаки Федоров и Виртий. Имя шестого не выявлено, кто таковой. Пойман также войсковой старшина Назаренко и посажен в тюрьму в Майкопе.

Когда устроился я на зимовку в горах, посылал в разведку в станицы с целью узнать про полковника и его казаков — зеленых, но выяснить ничего не смог из-за усиленных облав и стремления поймать меня. Ждем от вас помощи».

Донесение Малогутия, конечно, было далеко не полным. Его автор ни словом не обмолвился о кровавых расправах со всеми, кто попадался в его руки.

Чекисты, преследовавшие банду, нашли тайник Малогутия, в котором он прятал архивы своей канцелярии, надеясь представить их чинам, укрывшимся за границей, чтобы доказать документально свое усердие в выполнении их задания. Некоторые свои дела он оформлял протоколами. В протоколе № 1 он записал:

«…1922 года, сентября 24-го дня. Махошевская дача войскового леса под станицей Кужорской.

Я, подъесаул Кубанского казачьего войска И. Ф. Малогутий, составил протокол по поводу поимки заместителя комиссара Майкопского отдела. Спрошенный мной показал:

Я — заместитель комиссара Майкопского отдела Кубанской области Сергей Смирнов, коммунист, на должность назначенный в Майкопский уезд административно из Краснодара, уроженец села Хорошева Костромской губернии, 28 лет, женат.

…В настоящее время Россия переживает большие трудности потому, что кругом блокирование как большими, так и малыми державами. Они в выжидательном положении войны против России. Могу сказать, что ничего у них не выйдет. Существовать эта власть будет, на что направлено все старание РКП(б).

Состав и расположение армии на Кубани не знаю. Больше показать ничего не могу. Смирнов.

Составил протокол подъесаул Малогутий».

В другом протоколе излагался допрос и дело казачки Марии Матвеевой, которую ночью на сеновале захватила банда бело-зеленых Романа Турецкого в станице Роговской. Ее заподозрили в намерении отравить бандитского главаря какими-то ампулами, которые у нее обнаружили.

«…Когда я пришел в землянку, — записал Малогутий, — то увидел Марусю плачущей, Турецкого с наганом в руках, а другого с плетью. Они ее допрашивали. На другой день решили жизнь Марусе не даровать, так как она всего не рассказала, а расстрелять. Приговор привели в исполнение, но не расстрелом, а отрубили ей голову и бросили на тропе.

Так они поступили и с комиссаром Смирновым, и со многими другими советскими гражданами».

5

На пароходе «Апостолос» Зимин-Мацков под покровительством капитана, связанного с белогвардейской эмиграцией, благополучно добрался до Константинополя. В радушном настроении, нигде не задерживаясь, он направился к бывшему атаману с докладом и надеждой, что найдет у него пристанище и ему не придется скитаться по трущобам и ночлежкам чужого города, а потом, осмотревшись, думал перебраться во Францию и зажить там, как ему давно хотелось, — весело и беззаботно.

Букретов удивился неожиданному появлению у себя отставного адъютанта, принял его сдержанно, без ожидаемых Майковым восторгов, расспросил о положении на Кубани, не проронил ни слова сожаления, узнав об аресте Феськова и других из «Круга спасения Кубани». После долгой, тягостной паузы генерал еще поинтересовался движением бело-зеленых, особенно отрядом Рябоконя, о котором среди эмигрантов ходило много разговоров. Мацкову тоже приходилось кое-что слышать об этом бандитском главаре, свирепствовавшем в районе Гривенской и близлежащих к ней станицах, но все это были только слухи, а по существу он не знал, но на ходу сориентировался и не жалел красок для того, чтобы выдать налеты банды Рябоконя за то белое движение, которое все еще грезилось генералу. Несмотря на все старания Мацкова, Букретов понял, что никакой информации тот не принес. Своими многословными рассказами, которые пытался облечь в форму доклада, Мацков раздражал генерала. И если бы в комнату, где они беседовали, не заглянула генеральша, ему пришлось бы уйти без обеда, на который он очень рассчитывал, так как его карманы были совершенно пусты.

За столом больше говорила хозяйка, а мрачный отставной атаман только посоветовал гостю встретиться с Дробышевым, значившимся в эмиграции уполномоченным Кубанского правительства при грузинском правительстве, тоже обитавшем в Константинополе.

В поисках Дробышева Мацкову пришлось заглянуть на посольский двор, где он сразу закружился в бесконечной толчее офицерства, как в водовороте, из которого нелегко было выбраться. Его захватили там самые невероятные слухи о готовящемся десанте на Кубань; из уст в уста передавалась сводка последних сообщений с Кубани, упоминалась сожженная дотла большевиками станица Ханская, куда якобы нагрянул со своим отрядом все тот же Рябоконь, уже вооруженный артиллерией. Сообщалось, что Врангель где-то проводил смотр войск, отправлявшихся в Россию. Тут же раздавались отпечатанные приказы атаманов казачьего войска, из которых Мацков узнал о существовании на Северном Кавказе полков Шкуро, готовых двинуться на большевиков.

Со всеми этими новостями, так далекими от того, что сам видел и слышал несколько дней назад, Мацков и пришел к Дробышеву. Уполномоченный, с красным, чуть посиневшим от частых выпивок носом, более обстоятельно и конкретно расспрашивал Мацкова о дисциплине в Красной Армии, об экономическом положении в России и почему-то больше всего о религиозном энтузиазме населения.

Выслушав Мацкова, Дробышев тоже особого интереса к нему не проявил, порекомендовав, в свою очередь, навестить юрисконсульта Кубанской рады Намитокова Айтека.

— Может, у него что найдется, — неопределенно закончил уполномоченный. — А потом как-нибудь встретимся…

Услышав эти слова, Мацков стал умолять лично познакомить его с Намитоковым. Его бросало в дрожь от того, что каждый от него хотел побыстрее избавиться, а Намитокова он не знал, и ниточка его надежды могла оборваться.

Дробышев согласился не сразу, ссылаясь на свою занятость неотложной работой над проектом административного управления Кубани на случай, если она получит самоуправление.

Мацков не упустил момент показать свой интерес к такому документу и высказать восхищение автором, обладающим государственным умом, поскольку ему поручена разработка такого важного закона.

— Думаю записать в проекте выделение иногородним земельных наделов. Пусть участвуют и в станичных сходах, но атаманом должен быть только казак, — делился своими мыслями польщенный Дробышев.

— Весьма своевременно, — подхватил Мацков. — Они, эти иногородние, внесли немало смуты. Такая запись, безусловно, утихомирит их, а казаки не позволят им развернуться.

После этого обмена мнениями Мацкову показалось, что Дробышев куда добрее и податливее Букретова и за него надо держаться обеими руками. Может, это еще и оттого, думал Мацков, что ему, прибывшему из России, удалось все же создать о себе впечатление, как о человеке осведомленном и преданном, а главное, сумевшем выбраться из Новороссийска, несмотря на все заслоны ЧК.

Намитокова больше всего заинтересовали обстоятельства бегства Мацкова из Новороссийска. Он с ходу задал ему много вопросов, уточняя детали проникновения на «Апостолос», место расположения тайника на судне, кто его видел из судовой команды, знают ли матросы его имя и другие подробности бегства в Турцию.

Мацков и тут отвечал весьма красочно, подчеркивая опасности, которые подстерегали его на каждом шагу, и, видимо, покорил непроницаемого черкеса.

— У вас остались там надежные люди? — спросил Намитоков. — В Новороссийске, Екатеринодаре…

На ум сразу никто не приходил. Надо было подумать, кого назвать, а Намитоков не сводил с него глаз. Адъютантская служба приучила Мацкова ко многим неожиданностям, но он всегда выходил из довольно сложных ситуаций: что именно хотели от него услышать, то и говорил, чтобы не разгневать тех, кому он служил.

— Могу положиться на свою многочисленную родню и только на тех, кого лично знаю. Таковых у меня немало, но они разбрелись, притихли, — уходил от прямого ответа Мацков. — Есть даже в Грузии…

— Где вы были в Грузии?

— В Тифлисе и Батуме.

— А скажите, Мацков, кто знает о вашем отъезде за границу?

— Никто.

— Не торопитесь. Подумайте.

— Да, совсем упустил… Переводчик, конечно, и его дочь. Больше никто.

Мацкова попросили выйти в коридор и там обождать. Намитоков и Дробышев долго совещались за закрытыми дверьми, решая судьбу бывшего адъютанта, в преданности которого они не сомневались. Он им понравился еще и своей покорностью. Мацков ходил по коридору и молил бога помочь ему вылезти из бездны, в которой он оказался, и прибиться к счастливому берегу. В Константинополе такого берега он под собой не почувствовал. Его словно покачивало на мелкой волне, как бревно среди мусора, попавшего в море, и конца этой качке не было видно. Заодно он проклинал большевиков, которых не было на турецких берегах и они не стояли над его душой, а поэтому он мог поступать, как ему заблагорассудится, не опасаясь их вмешательства в свою судьбу. Его страшила больше улица и даже порог дома, где он находился, как некая зловещая черта, переступив которую, он окажется никому не нужным, даже если будет подыхать под забором. В ожидании ему ничего не оставалось, как гадать о возможных предложениях, но то, что он услышал, никак не приходило в голову.

— Вы согласны с нами работать? — спросил Намитоков, ничего не поясняя.

Мацков, не задумываясь, тут же с напускным удивлением ответил:

— Господа, что за вопрос… Я в вашем распоряжении. — Он посмотрел на Дробышева, как бы спрашивая, правильно ли сказал, а тот переглянулся с грозным Намитоковым.

Ему предложили вернуться в Россию, которую он покинул, как полагал, навсегда. Мацков какое-то время стоял, как загипнотизированный, но на его собеседников это не произвело заметного впечатления. Их трудно было удивить какими бы то ни было сценами из жизни эмигрантов.

Получив согласие Мацкова, Намитоков стал его временным опекуном, взяв подопечного на полное иждивение и изолировав от внешнего мира. Намитоков и Дробышев усердно распространяли слух о том, что Мацков уехал в Прагу, а оттуда на лечение в Швейцарию. Поначалу они не раскрывали ему всего того, что предстояло делать в России, иногда приводили к нему бывших высокопоставленных особ, которые излагали свои прожекты, что и как следовало бы предпринять, чтобы укротить русского мужика и расправиться с большевиками. Мацков всем представлялся как Зимин Александр Иосифович, штабс-капитан, больше слушал, а о своих политических взглядах говорил путано, пытаясь, как всегда, подстроиться под собеседника. Почти все посетители старались выяснить его отношение к царю и церкви, самостийности Кубани, знание уклада жизни казачества и многое другое.

После того как Намитоков и Дробышев пришли к заключению, что Мацков выдержал проверку, ему объявили о предстоящем отъезде в Грузию, а оттуда на Кубань, поскольку эта дорога ему была хорошо известна. Существо задания сводилось к организации на Кубани подпольных групп на базе мелких артелей. Авторы этого плана воспользовались тем, что большевики в то время допускали частную инициативу. Это должны быть небольшие мельницы, лесопилки, маслобойки, сапожные мастерские или что-то подобное с числом компаньонов три — пять человек. В дело рекомендовалось вовлекать только надежных людей.

— Нам нужны и подпольные группы и деньги, — разъяснял Дробышев, — для поддержки действующих там зеленых, а здесь нас, иначе мы все подохнем с голоду.

Однако это было далеко не все, чего от него хотели. Задания Мацкову прибавлялись на каждом инструктаже, но от кого они исходили, Дробышев и Намитоков ни разу не обмолвились, а Мацков не решался спросить.

— С чего думаете начать? — спросил Дробышев на одной из встреч.

— Попытаюсь устроиться в Кубсоюз…

— Почему «попытаюсь»?

— Устроюсь…

— Именно так. А потом?

— Организую ячейку.

— Кстати, имейте в виду: «ячейка» — очень модное слово у большевиков. Советую чаще его употреблять. Кубсоюз — то, что надо, но я бы отдал предпочтение небольшой артели. Надежнее: все на виду.

Мацков терпеливо выслушивал инструктажи, задания и, кажется, все понимал, но Дробышев и Намитоков уже в который раз напутствовали, что он должен делать в России.

— Как можно быстрее установите связь с полковником Бересневым, который должен находиться в станице Самурской или Ханской. Полагаем, что он придерживается данных ему инструкций, однако мы весьма обеспокоены продолжительным молчанием полковника. Так ему и передайте. Не найдете Береснева, попытайтесь связаться с самим Рутецким-Беловым и у него навести справки относительно посланной к нему связи.

Мацков обещал выполнить это задание Дробышева, хотя сомневался про себя в успехе своей миссии. Поинтересовался паролем для связи с Бересневым.

— Пароль получите, — сухо сказал Намитоков, дав понять, что всему свое время.

Со слов своих опекунов Мацков узнал, что незнакомый ему Береснев, ранее заброшенный на Кубань, якобы сколотил отряд зеленых чуть ли не в триста человек и должен был поддерживать отряд полковника Рутецкого-Белова. Еще поручалось привезти или найти возможность переслать в Константинополь не больше и не меньше как декларацию, в которой бы содержалось несогласие представителей отделов с монархическими тенденциями в среде кубанской эмиграции, претендующей на представление Кубани за границей. Мацков не сразу понял смысл этой просьбы Дробышева и просил разъяснить подробнее.

— Декларация — это своего рода грамота, — пояснял Дробышев, — которая давала бы формальное право заграничной Кубанской раде сноситься с иностранными державами, заключать с ними военные и экономические договоры.

Он посмотрел на Мацкова и, не будучи уверенным, что до того дошло, добавил:

— Отделы нас как бы уполномочивают от имени Кубани вести внешние дела.

Дробышев напомнил и о прожекте, над которым корпел, и просил поинтересоваться у казаков, как они отнесутся к положениям, касающимся иногородних.

За всеми этими потугами Дробышева стояла грызня в стане эмиграции между монархистами и самостийниками из-за дележки подачек на пропитание, которые подбрасывали французы, англичане и американцы. Но об этом на инструктажах умалчивалось.

— Какая у вас возможность, какая возможность! — подбадривал Дробышев Мацкова. — Успех вашей благородной миссии обеспечен и тем, что вы человек грамотный. Если хотите — светлячок в темной, забитой нуждой мужицкой массе, к которому, вот увидите, потянутся казаки, как мотыльки на свет. Нужно только умело ловить мотыльков.

На этом подготовка к заброске Мацкова в основном закончилась. Обучение зашифровке донесений, которые он должен был направлять в Константинополь, откладывалось на самые последние дни, когда Мацков будет уже на судне.

В сентябре 1922 года его с трудом устроили помощником повара на плавающий под турецким флагом корабль «Гурдистан», направлявшийся в Батум за марганцем.

А через месяц, в хмурый, но еще теплый день Зимин-Мацков оказался в грузинском порту, откуда ему предстояло пробраться по знакомой дороге на Кубань.

6

Подъесаул Малогутий, захваченный чекистами оперативной группы Андрея Крикуна, сидел перед ним на допросе настороженный, в его маленьких, звериных глазах ничего нельзя было разобрать. Он все еще прислушивался к каждому шороху, как будто вокруг был лес. Все это было уже позади, закончилось, но он не мог от него освободиться. Потом его охватила опустошенность. Он не мыслил себе жизни без нагана в руках и чувствовал себя неловко на допросе с незанятыми руками.

Свое донесение он так и не отправил за границу. Когда Крикун спросил, кому конкретно заготовил он свое послание, Малогутий после недолгих колебаний с неохотой признался:

— Генералу Улагаю.

— Улагаю?

— Ему.

Крикун подшил в дело конверт и отложил на некоторое время донесение, чтобы разобраться с его автором, подумать, как можно употребить эту бумагу для непосредственного выхода на Улагая. Использование рекомендательных писем, как визитной карточки, для представления нужной особе было принято в высшем обществе с давних пор. Над этим и задумался Крикун.

Молчаливая скромность Крикуна хорошо была известна всем, кто с ним работал. В его характеристике в личном деле отмечалось:

«Тов. Крикун — один из скромнейших и преданных членов РКП(б). Он способен вывести всех на чистую воду».

Что же касается Малогутия, то он так и не узнал, что рядом с ним долгие месяцы жил один из тех самых «верных советских служащих», который делил с ним все тяготы лесной жизни, ходил по опасным извилистым тропам в горах, чтобы разложить банду изнутри, вывести ее на засаду чекистов, передать в руки закона. Нелегко ему было войти в доверие к бандитскому вожаку Малогутию, невыносимо трудно было жить среди бандитов, которые звериным нюхом ловили малейшие подозрительные запахи и сразу, как разъяренные звери, разрывали на куски свою жертву. Но Николай Гуляев, не раз стоявший под дулом револьвера самого Малогутия, справился с данным ему поручением, иногда даже сам удивлялся своему хладнокровию и презрению к смерти. Это он привел остатки банды на зимовку, которую заблаговременно подготовили чекисты, и указал ему то место Андрей Крикун.

Теперь Гуляев сидел в кабинете на «допросе», уставший, много переживший и еще не освободившийся от потрясений лесной жизни, заросший густой черной бородой, и рассказывал не столько о выполнении им задания, сколько о самих бандитах и их главаре Малогутии, у которого он исполнял роль писаря, не раз выводившего слово в слово его отчет для заграницы.

— Отчет? Это интересно. Кому он предназначался? — спросил Фролов, начальник отдела ЧК.

— Для передачи за границу.

— Отчеты и нам нужны. Борьба с бандитами далеко еще не закончена. Гибнут люди, достается и нашему брату. Вы успешно выполнили задание рабоче-крестьянской власти по борьбе с контрреволюцией, на деле доказали свою преданность пролетариату России, мировой пролетарской революции, поэтому принято решение о зачислении вас на работу в ЧК.

Гуляев встал и стоя слушал Фролова. От неожиданности он не сразу нашел что сказать. Фролов видел, как волновался бородач, понимал, как он ошарашил Гуляева своим предложением, и решил чуть смягчить разговор.

— Брат твой давно уже служит в ЧК, и по его рекомендации зачисляем тебя. Кто же лучше брата тебя знает и кто лучше его может за тебя поручиться? Правильно я говорю, товарищ Гуляев?

Гуляев хотел было сказать, что его отец — полковник царской армии, что он сам пять лет, с 1912 по 1917 год, учился в Одесском юнкерском училище, а затем, уже после Октября, кончал Пятигорское реальное, несколько месяцев служил рядовым в гусарском дивизионе. Гуляев не питал особой симпатии к белому движению, но, подхваченный мутной волной контрреволюции, как сын белого офицера, оказался на какое-то время в стане бело-зеленых. Сейчас он стоял перед Фроловым, все это вспоминал и сожалел, но из прожитого выбросить ничего не мог.

Его брат Юрий работал в ЧК. Однажды братья с помощью Крикуна встретились. Сходились с заряженными револьверами в руках, как на дуэли. Секундантов не было, но Крикун стоял поблизости наготове. Выстрелы не прогремели. Говорили недолго, в темноте, на опушке леса. Договорились без лишних слов, Николай согласился помочь чекистам ликвидировать банду Малогутия. Это согласие явилось переломным моментом в его жизни. Тут же Юрий познакомил Николая с Крикуном…

— Товарищ Фролов, позвольте поблагодарить за доверие.

— Благодарите за это Крикуна. Горой за вас.

«Весь мой остальной сознательный отрезок жизни, — писал Гуляев позднее в автобиографии, — я решил посвятить работе не за страх, а за совесть в органах ОГПУ».

Фролов все это знал, верил ему и уточняющих вопросов к его автобиографии не задавал, а в отношении полковника Сеоева, возглавлявшего банду в горах, вопросов было много.

Гуляеву было поручено в период его пребывания в банде бело-зеленых сойтись с Сеоевым, резидентом терского атамана Вдовенко. Чекисты замышляли через него проложить дорогу к верхушке белоэмиграции и к самому Вдовенко в Константинополе.

— Как у вас с Сеоевым? — спросил Фролов.

— Думаю, что доверяет. Ведь мой отец — осетин. Правда, мать русская, но мы с ним как-то сразу сошлись, подолгу беседовали в лесу. Не раз он отводил от меня подозрения Малогутия.

— Как вы считаете: вы могли бы воспользоваться связью с ним, чтобы в Константинополе явиться к Вдовенко?

Гуляев посмотрел на Фролова с некоторым удивлением. Только теперь он по-настоящему понял, насколько ему верят, если ведут разговор о поездке за границу. Фролов рассеял многие сомнения Гуляева, от которых тот еще не освободился. Они невольно появлялись сами, как только ему задавался прямой вопрос, не всегда приятный, задевающий его прошлое. Гуляев не торопился с ответом, собирался с мыслями, но он уже был согласен.

— Думаю, что мои взаимоотношения с Сеоевым позволяют встретиться с Вдовенко.

— Без подозрений со стороны атамана?

— Подозревать может, но то, что я знаю о Сеоеве, его отношения к Вдовенко и, наконец, пароль для связника из России, должно рассеять подозрения атамана.

— Хорошо. Подумаем. У нас есть теперь отчет Малогутия, который можно с собой прихватить.

— Что даст такая встреча? Вдовенко за границей, а не на Северном Кавказе. Пули оттуда до нас не долетят, и если он залезет на самую высокую мечеть в Константинополе, все равно ничего у нас не увидит. И его никто не услышит.

— Все это так, но они засылают агентуру и бандитов на Северный Кавказ. Через атамана можно кое-что прояснить, связаться и с другими тузами, от которых тянутся нити контрреволюции. Ну, это мы потом обсудим. А сейчас придется побыть с Малогутием. Вас ведь вместе Крикун прихватил.

— С Малогутием? — вырвалось у Гуляева. — В камере?

Он умоляюще смотрел на Фролова, и выражение его лица просило не делать этого.

— Надо поломать голову, как вас вывести из затеянной нами игры, — спокойно рассуждал Фролов. — Отвести от вас всякие подозрения. Одним словом, чтобы вы были чистым, на тот случай, если придется встретиться с представителями белой эмиграции за границей. Потерпите. Недолго осталось, товарищ Гуляев.

— Что делать? Трудно переносить камеру. Одно сознание, что я под замком, на меня действует больше, чем под дулом пистолета. Меня как-то давит ограниченное пространство, и кажется, что я задохнусь.

— Хотел с вами еще посоветоваться по банде Гребенюка. Что можете сказать?

— Гребенюк?.. Бандит из бандитов. Все у него подобрались головорезы. Очень опасная и коварная банда. Он, как и Малогутий, заброшен из Константинополя.

— Пойдет на переговоры с нами?

Гуляев задумался. Он много слышал о Гребенюке от Малогутия и других, о его жестокости, грабежах станичников, убийствах всех, кто попадался на пути.

— У многих бело-зеленых, вы знаете, руки в крови, и они это знают. Путь к переговорам зеленые сами себе отрезали. Но попытаться можно. Если вы найдете нужным меня использовать, я в вашем распоряжении.

— Спасибо, товарищ Гуляев. Попытаемся вызвать на переговоры Гребенюка.

Переговоры состоялись через несколько дней в станице Исправной. Бандиты Гребенюка потребовали участия в них самого начальника отдела. Фролов без колебаний сразу же поехал к месту встречи.

По дороге он подобрал пожелтевший мокрый лист серой бумаги, на котором был напечатан приказ по Ейскому отделу Кубанской области. Атаман Марченко довольно многословно призывал в нем выступить против Советской власти.

«Братья казаки, — читал Фролов, — да проснется в вас дух казака-воина, да не пожалеет каждый из вас себя! С радостью в душе громко прокричим: да здравствует Русь православная! Отбросьте прочь сомнения собственного бессилия и, помолясь богу, ищите себе единомышленников!

Что скажете вы православной России при колокольном звоне святой церкви?

На основании данных мне полномочий приказываю всем организаторам в непродолжительное время соединиться в станичные вооруженные отряды. С богом, братья, за святое дело!»

Это все, что мог сказать православным казакам уже обезвреженный чекистами атаман.

Впереди показалась станица. Фролов разорвал и бросил приказ. Не первый раз он ехал на встречу с бандитами и всегда был уверен в правоте всего того, что предстояло ему сказать. Никакие самые хитроумные приказы атаманов не имели той силы, какую имел он, коммунист-чекист. Не думал он и о том, что ему предстоит последняя встреча с бандитами.

О том, что произошло в дальнейшем, докладывал оставшийся в живых сотрудник ГПУ Андрей Крикун 6 июня 1922 года рапортом заместителю начальника отдела товарищу Смиренину.

«Согласно заданию выехал в станицу Исправную на помощь товарищу Бойченко. Он вел сначала сам переговоры с бандитами. Бандиты, которые считались сдающимися, были в станице Исправной, а Бойченко выехал на доклад. Я встретился с предревкома станицы товарищем Черновым, чтобы выяснить, в каком положении находятся переговоры. В это время зашли два бандита. Я им предложил зарегистрироваться, следовать в Баталпашинск и стать на путь граждан республики, бросить презренную и подлую жизнь бандитов. Они изъявили согласие ехать со мной.

После того я пошел к главарям банды Гребенюку и Васильцову. С ними было еще двенадцать человек. Потребовал, чтобы они явились на переговоры. Пришел Гребенюк. Я назвался. Стали вести официальные переговоры. Предварительно спросили меня, член ли я РКП. На что я ответил — да. Согласились ехать со мной на следующий день в Баталпашинск.

В это время к ревкому подъехали тт. Фролов и Бойченко. Подошел бандит Васильцов. Опять возобновили официальные переговоры. Сам тов. Фролов сказал, что вот вы, бандиты, просили, чтобы приехал я сам, то я налицо — начальник отдела ГПУ.

Касаясь политической стороны, тов. Фролов заявил, что они должны знать — бандиты повсеместно поражены, мечутся, как зачумленные, и время им задуматься, стать на честный путь граждан непобедимой Российской пролетарской республики. Переговоры не получили определенного направления. Решено было отложить до утра.

Измученный неопределенностью переговоров, которые не приводили к положительным результатам, тов. Фролов заявил, что дает срок до семи вечера, и если бандиты не поедут с нами, то будем считать их несдавшимися и вести активную борьбу с ними.

Фролов требовал явки главаря банды, сдачи не только оружия, но и лошадей, а бандиты с этим не соглашались. «Можете ехать опять в горы, продолжать свою черную работу, но нас не устрашите», — сказал тов. Фролов.

В семь вечера в ревком приехали бандиты в полном составе — четырнадцать человек. Под разными предлогами отказывались ехать с нами Гребенюк и Васильцов, но тов. Фролов настоял.

Начинало темнеть, когда выезжали из станицы мы втроем и четырнадцать вооруженных бандитов. Ехали все верхом на лошадях. Гребенюк стал говорить, что его лошадь голодна и нужно попасти. Тов. Фролов сказал: «Ну что ж, давайте подкормим». Проехав глубокую балку, мы свернули с дороги, постреножили лошадей. Я скинул бурку, разостлал на траве, прилег. Ко мне на бурку лег один из бандитов. Тт. Фролов и Бойченко с другими бандитами стояли в стороне, саженях в трех от меня. Тов. Фролов позвал меня и попросил бумажки на цигарку. Гребенюк тоже попросил.

В тот момент, когда я давал Гребенюку бумажку, он выстрелил в меня. Я упал, услышав слова тов. Фролова: «За что же?» Раздались еще пять-шесть выстрелов. Тт. Фролова и Бойченко он застрелил в упор. Меня искали в кустах. С трудом добрался до аула Тартуковского и просил предревкома принять срочные меры для задержания банды».

* * *

Спустя несколько дней после расправы бандитов с Фроловым и Бойченко, на очередном «допросе» раненый Крикун читал Гуляеву воззвание к населению по случаю трагической гибели начальника отдела. Гуляев, опустив голову, припоминал немногие встречи с ним, особенно последнюю.

— Какое же надо иметь мужество, чтобы явиться в стан озверелых бандитов и говорить с ними человеческим языком, — тихо проронил Гуляев.

Он предупреждал о коварстве бандитов, но Фролов пошел несмотря ни на что. Корил себя за то, что не сумел его предостеречь.

В воззвании оргбюро областного комитета РКП(б) и отдела Государственного политического управления к гражданам автономной области говорилось:

«Мы доводим до сведения всех трудящихся области, что 3 июня с. г. группа негодяев под командой палача Гребенюка и Васильцова подло, предательски убила начальника отдела ГПУ тов. Фролова, сотрудника отдела Бойченко и ранила второго сотрудника тов. Крикуна, которые искренне желали вразумить бандитов, желали водворить их в правах граждан РСФСР. Чем же ответили бандиты на это? Они согласились явиться, но по пути в Баталпашинск, когда тов. Фролов и другие товарищи находились в глубокой уверенности, что они исполнили свой долг, исполнили задачу, возложенную на них Советской властью, они, бандиты, следовавшие с ними, которые не могут жить без убийств и грабежей, и на этот раз не удержались от этого. Они подло, предательски убили начальника отдела Фролова и сотрудника Бойченко.

Они еще раз умыли руки в крови товарищей, жизнь которых и без того отдана на алтарь революции. Что это? Не подлость ли извергов рода человеческого? Вы, дети гор и сыны Кубани! Как вы смотрите на это? Слышите ли вы, как бесчеловечно поступают с теми, кто посвятил себя делу трудящихся? Кровь наших товарищей вопиет об отплате, и мы уверены, что трудящиеся массы области сделают это, что мозолистая пролетарская рука отплатит за смерть товарищей. Она могучим ударом раздавит гадин, делающих поползновение на представителей рабоче-крестьянской Советской власти.

Областной революционный комитет и отдел ГПУ заявляют, что борьба с бандитами будет беспощадная.

Смерть палачам!»

7

«Кого же видел Пуханов на улице в Краснодаре?» — ломал голову Крикун, хотя он и сказал начальнику: «Пока не нашли». И как найти того неизвестного только по приметам, которые были настолько скудными и общими, что могли подойти чуть ли не к каждому мужчине средних лет и среднего роста? Ни фамилии, ни имени, ни звания, ни родных и близких разыскиваемого Крикун не знал.

Начальство интересовалось розыском неизвестного пока без упреков и недовольства, но время шло, а Крикун ничего определенного доложить не мог, кроме как «ищем» и своей уверенности в том, что рано или поздно «контру найдем». Эта уверенность жила в нем твердо, и он настойчиво ее внушал всем тем, кто имел отношение к розыску.

На одном из совещаний в отделе Крикун попросил слова и еще раз напомнил присутствовавшим приметы неизвестного, которого видел Пуханов в Константинополе, а впоследствии встретил на улице в Краснодаре. Сотрудники отдела, выслушав Крикуна, усомнились в том, что по таким весьма расплывчатым приметам можно найти подозрительного.

— Любой встречный подойдет, хватай его — и приметы сойдутся, — сказал со смешком кто-то из сотрудников.

Крикун промолчал, возразить ничем не мог. После совещания, куда бы он ни шел, где бы ни был, он присматривался к прохожим, проверяя известные ему приметы, по которым он призывал других искать контру. Крикун был еще уверен, что при встрече тот, кого он искал, ни за что не посмотрит прямо в глаза, а будет их прятать, как человек, чувствующий за собой большой грех. Вот, пожалуй, и все, чем располагал Крикун. Было над чем ему задуматься и поразмышлять, так как контру надо было найти, и эта задача возлагалась прежде всего на него.

Он решил еще раз встретиться с Пухановым. Не допрашивать, а повести наедине непринужденный, даже доверительный разговор по разным вопросам, но главным образом — о неизвестном, который тому случайно встретился в городе, с надеждой получить что-нибудь новое, докопаться до каких-нибудь особых примет, за которые можно было бы уцепиться, и повести розыск по всей Кубани.

— Ну и задал ты мне загадку, — угощая махоркой Пуханова, сказал ему Крикун. — А может, обознался?

— Я мог бы не говорить.

— Значит, видел?

— Видел и по-честному сказал.

— Ото, тебе засчитают на суде.

— Засчитают, жди… — усомнился Пуханов. — Но это доказательство моего полного раскаяния.

— Да… Так какой же он из себя? — спросил Крикун так, как будто и не задавал этого вопроса раньше.

— Какой-то лохматый…

— Лохматый? — удивился Крикун. — Так…

— Волосы у него пластами во все стороны, густые с проседью. И вообще, лицо у него приметное.

— Чем же?

— Оно — как у крота: остроносое, с маленькими глазками, а над ними шапка лохматых волос.

Крикун редко улыбался, но на этот раз, услышав о кроте, скривился в доброй улыбке.

— Значит, лохматый, как я понимаю, такой вихрастый? Да, а уши?

— Уши? Большие, оттопыренные. Усы и бородка жиденькие, как у дьячка.

— Значит, наверное, отпускает, еще не отросли, — рассуждал Крикун и поинтересовался цветом бороды и усов. Пуханов не помнил и ничего определенного на этот счет сказать не мог, но дополнил описания одежды:

— …Был при галстуке. Галстук — трубочкой, скрутился… Пиджак также мятый, с верхними накладными карманами.

— Кто же это такой? — как бы себя спрашивал Крикун.

Пуханов пожал плечами.

— Где ты его видел?

— Я же сказал, в Екатеринодаре, на улице.

— Ото, я не о том тебя спрашиваю, — буркнул Крикун. — Где ты его видел в Турции? Там столько болтается беляков, и как ты его там запримитыв? Ну и память у тебя…

— Видел я его там в порту, на судне «Гурдистан», бывшем «Владимире», в матросской робе, а то судно, на котором я отправился в Новороссийск, стояло рядом, бок о бок.

— Ты с ним говорил?

— Нет, разговора не было, а с другими перебрасывался от нечего делать. Один мне даже на ухо шепнул, что команду набирают в Россию. Наш «Эттихад» отчалил от стенки в темноте, а «Гурдистан» остался в порту.

Крикун все время пристально смотрел на Пуханова и не заметил каких-то признаков выдумки или стремления наговорить того, чего не было. Тот что-то припоминал, надолго задумываясь над ответом. Кое-что Пуханов дополнил к тому, что показывал раньше, но Крикун тут же решил проверить его.

— А ты мог бы его узнать на фотографии?

— Смотря какие фотографии…

— На шо намекаешь? — не понравилось Крикуну рассуждение Пуханова.

— Ежели фотографии старые — это одно, а на теперешних — не знаю.

— Опять за свое? — строго спросил Крикун. — Вижу, куда гнешь: значит, при царе и фотографии были лучше, чем теперь? Так или не так?

Пуханов именно это имел в виду и понял, что Крикуна даже скрытыми намеками не провести. Сидел перед ним молча, потупив глаза.

— Ото, вижу, дошло, — заметил, довольный, Крикун. Вынул из стола несколько фотографий разных размеров, гражданских и военных, и разложил их перед Пухановым: — Ото, погляди.

Всех лиц, заснятых на фотокарточках, Крикун знал. Они арестованы и находились под стражей или были отпущены после допросов домой. Пуханов смотрел внимательно, некоторые фотокарточки брал в руки и не торопился положить на место. Не торопил его и Крикун.

— Нет, — сказал Пуханов.

— Значит, тут нет того?

— Нет.

Крикун был доволен тем, что ему по ходу разговора пришла в голову мысль о проверке, которая убедила в том, что Пуханов не водит его за нос.

«Значит, надо искать, — отметил про себя Крикун. — Запросить Новороссийскую ЧК и другие: не появлялся ли в наших портах «Гурдистан»? Да и в приметах есть кое-что новое… Ото, не дело, что контра, прибывая из-за границы, долго разгуливает руки в брюки по Кубани», — ожидал он такого примерно упрека от начальника отдела.

С новой энергией Крикун принялся за розыск.

8

Следствие по делу Малогутия и его банды подходило к концу. С каждым ее участником разбирались в отдельности. Определялась степень вины арестованных, готовилось обвинительное заключение для передачи материалов дела в суд. Некоторых примкнувших к банде казаков, тяготившихся пребыванием в ней и искавших удобного момента, чтобы сбежать домой, освобождали из-под стражи. По каждому случаю советовались с Гуляевым. Только после того, как Николай Васильевич заверял, что участник банды никого лично не убил, принималось решение об освобождении. Освободили и Гуляева, оказавшего неоценимую помощь следствию.

Разговор о поездке за границу, начатый с ним Фроловым, продолжили Смиренин Василий Васильевич и Крикун.

Поздним вечером, когда часовая стрелка на звонких ходиках приближалась к двенадцати, Василий Васильевич пригласил к себе Гуляева. На столе по случаю предстоящей важной беседы Крикун приготовил три большие кружки с кипятком, заваренным вишневыми ветками, а на бумажке по два полукруглых тонких кусочка сахарной свеклы, побывавшей перед этим в жаркой печке. Мягкая тушеная свекла напоминала сладкий мармелад, о котором в это голодное время у участников чаепития остались только одни воспоминания.

— Сахар и до войны был роскошью в нашей большой семье, — рассказывал Василий Васильевич Гуляеву, — поэтому мать частенько подавала на стол к чаю вот такие же «паренки». Все-таки лучше, чем без ничего.

— У Малогутия в лесу и этого не было. С удовольствием отведаю, — сказал Гуляев.

Они принялись за чай, присматриваясь друг к другу, осторожно нащупывая общую нить, которая бы помогла им установить тот незримый контакт, который так нужен уже на подступах к решению весьма сложного и необычного вопроса.

— Бандитские убийства, грабежи… А ЧК в ответе за это перед народом и перед партией. И правильно сделают, если шею намылят нам в обкоме. В горах еще действуют банды, во главе которых стоят бывшие офицеры, заброшенные из-за границы. Нам пора взять в свои руки канал заброски агентуры на Северный Кавказ и контролировать связь бандитского подполья с белой эмиграцией. Это, так сказать, главная цель вашей поездки за границу, — сказал начальник отдела и надолго над чем-то задумался. Ему хотелось быть предельно кратким, но вместе с этим он заботился, чтобы сказанное дошло до собеседника, соответствовало бы той ответственности и большому риску, на которые шел сидевший перед ним Гуляев.

Ни об ответственности, ни о риске, ни о важности принимаемого в кабинете Смиренина решения никто не должен был знать. Только при этом условии можно было рассчитывать на успех операции, разработанной Крикуном еще при Фролове. Единственным свидетелем их разговора был Ф. Э. Дзержинский, строго посматривавший на них с портрета.

— Для решения этой, далеко не простой, задачи, — продолжал Смиренин, — надо не только потолкаться среди князей, офицеров, генералов и своры бежавших из России чиновников и попов разных калибров, но и войти к некоторым из них в доверие. Это очень нелегко, товарищ Гуляев. Ведь к каждому приезжему из Советской России они испытывают понятное недоверие. Но при этом не могут не проявить интереса, так как им надо показать французам и англичанам свою работу. Как считаете, есть у нас основа для того, чтобы вам справиться с этой задачей?

— Есть, — ответил Крикун, не дожидаясь, пока ответит Гуляев.

— Я не слышал вашего разговора с Фроловым. Может, я повторяюсь? — спросил Смиренин Крикуна.

— Повтор полезный, — сказал Крикун.

— А вы, кажется, высказывали сомнения в целесообразности поездки к Вдовенко? — обратился Смиренин к Гуляеву.

— Высказывал, — ответил тот.

— А теперь?

— Поеду.

— Что изменилось?

— Не знаю, что изменилось в мировом масштабе, — улыбнулся Гуляев, — а для меня лично после всего того, что случилось с Фроловым, — многое. Белая эмиграция все еще питает надежды поднять на Северном Кавказе восстание и засылает сюда людей, которые сколачивают бандитские группы, и продолжает литься кровь. Я должен поехать, чтобы отомстить.

— Отомстить?

— Да.

— Не мстить, а бороться. Ну а если по-вашему, то лучшей местью будет выполнение задания. В этом смысле я не возражаю по части мести.

Перед Смирениным лежали на столе листы бумаги с машинописным текстом. Он пододвинул поближе к себе керосиновую лампу с чуть закопченным стеклом и стал излагать план предстоящей операции, изредка посматривая в текст.

Гуляев направлялся в Константинополь в качестве курьера с почтой для работавшей там советской репатриационной комиссии. Прибыв на теплоходе, который уходил туда за очередной партией репатриантов, Гуляев должен был связаться по паролю Сеоева с Вдовенко, передать ему отчет Малогутия. Все это позволяло рассчитывать на успех миссии Гуляева. Гуляеву предлагалось, заручившись поддержкой атамана Вдовенко, продолжить контакты с монархистами, у которых ранее побывал Крикун под фамилией Бабич, а также встретиться с резидентом французской разведки в Константинополе капитаном Жоссе.

При встречах выдавать себя за одного из руководителей подпольной организации на Северном Кавказе, которая и послала его для налаживания регулярной связи с заграницей и выяснения ряда других вопросов. Таких вопросов набиралось много.

Когда Смиренин закончил изложение основных моментов плана и посмотрел внимательно на Гуляева, тот сидел в глубоком раздумье. Многое в задании было только обозначено, оставалось открытым, а иногда обрывалось на полуслове. Было над чем задуматься исполнителю. Смиренин по выражению лица уловил озабоченность Гуляева и сказал:

— Все предусмотреть в плане невозможно, сами понимаете. Отправляясь на охоту, никогда нельзя исключать встречи со зверем там, где она и не снилась. Опытный охотник в таких местах всегда держит ружье наготове, заряженным. Ему остается только нажать на спуск в нужный момент.

— Пароль, отчет Малогутия, курьер, выезд за границу, мое прошлое, — перечислял Гуляев, — не много ли совпадений для одного?

— Вы рассказываете там о себе все как на духу. Ничего не утаиваете, кроме работы в ЧК. На этот счет у вас железная легенда. Конечно, может возникнуть что-то непредвиденное. Но мы рассчитываем, что вы можете выйти из сложной ситуации. Согласен в части «выезда в качестве курьера». Давайте еще раз подумаем, что можно сделать для придания большей убедительности и подкрепления легенды. Подумаем. Не так страшен черт, как его малюют. Вы успешно справились с заданием в банде, но в Константинополе другая обстановка. Вы встретитесь с думающими людьми. На вас там сразу набросятся, как мухи на мед, представители многочисленных союзов и организаций, все еще мечтающих о реванше в России. Постарайтесь показать себя в выгодном свете перед ними. И они сами за вас крепко уцепятся, как за соломинку утопающий. А они все там утопающие, хотя материально некоторые живут лучше нас. Я, представитель правящего класса, могу вас угостить только вот этой свеклой, но и я и вы защищаем этот голодный класс, ибо в нем наше будущее и будущее страны. А тот класс, что вам предложит в Константинополе тонны сахара, изысканные восточные блюда и устрицы, — грабитель и враг, и мы его ненавидим, иначе не могли бы бороться с ним. Вот что такое революционная идея, овладевшая массами, товарищ Гуляев.

Гуляев внимательно слушал Смиренина и по-хорошему завидовал его убежденности и страстности. Василий Васильевич был увлекающейся натурой. Каждый раз он, начиная разговор, следил за собой, чтобы не затянуть его, где-то не переборщить, но постепенно увлекался и только вдруг, опомнившись, обрывал разговор.

— Я вас заговорил. Время уже позднее, пошли спать.

Спал он в своем рабочем кабинете, за ширмой, с заряженным револьвером под подушкой. Семья жила в Ростове.

Гуляев не торопился уходить, и это нравилось Смиренину. Тот, кому не сиделось в отделе далеко за полночь, попадал к нему на заметку и, по его убеждению, не годился для работы в ЧК.

— Василий Васильевич, — обратился к нему Гуляев, — почему переименовали ВЧК в ГПУ?

— Не переименовали, а упразднили ВЧК и образовали Госполитуправление. У меня где-то вот тут в столе газета со статьей на эту тему.

Он выдвинул ящик, покопался в нем, нашел газету «Красное Черноморье» и, передавая ее Гуляеву, сказал:

— Почитай. Там все расписано.

Гуляев развернул газету и нашел подчеркнутый красным карандашом заголовок «Напрасные волнения. (К упразднению ВЧК)».

«Постановлением Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета упраздняется Всероссийская чрезвычайная комиссия и ее местные отделы, — читал Гуляев. — Это известие, для большинства явившееся совершенно неожиданным, по своему объему вызывает у множества граждан своеобразные волнения. У одних это волнение — радостно-торжественное: наконец-то, думают они, настало то вольготное времечко, когда представится возможным вершить все, что угодно, без риску, что в любую минуту тебя откроет зоркий глаз Чека. У других это волнение тревожно-боязливое, вызванное опаской, как бы без Чрезвычайной комиссии не расцвели пышным цветом все те силы, против которых ЧК с такой энергией боролась.

Из совершенно достоверного источника нами получены сведения, которые позволяют нам вполне спокойно сказать и тем и другим, волнующимся по затрагиваемому вопросу:

— Не волнуйтесь, ваши надежды с одной стороны и ваши опасения с другой совершенно напрасны.

Вспомним, что такое Чрезвычайная комиссия? Само ее название говорит, что она — орган чрезвычайный, то есть вызванный к жизни чрезвычайными обстоятельствами момента. Этот момент и характеризовался нашей революционной борьбой, требовавшей для своего подкрепления и ограждения своих интересов некие чрезвычайные, временные органы. Таким-то органом и являлась ВЧК и ее отделения на местах.

Время чрезвычайных мер прошло. Надолго ли — не знаем, но сейчас наша Республика вступила в полосу мирного строительства. Мы накануне официального признания нас европейскими и внеевропейскими державами. Власть Советов настолько укрепилась, что сейчас никто серьезно не помышляет о возможности ее гибели.

Следовательно, сама по себе отпадает необходимость в чрезвычайных мерах, а значит, и в чрезвычайных органах, практиковавших эти меры.

Постановлением ВЦИК все функции ВЧК и ее органов переданы организуемому при Наркомвнуделе Госполитуправлению, под личным председательством наркома внутренних дел.

Достаточно напомнить, что народным комиссаром внутренних дел является тов. Дзержинский, чтобы быть спокойным, что наблюдение и руководство новым органом, заменяющим отныне ВЧК, возложено на лицо, умеющее как следует соблюдать и охранять интересы трудящихся от замыслов их тайных и явных врагов.

Могут ли при таких условиях торжествовать враги рабочих и крестьян, следует ли опасаться поэтому друзьям трудящихся?

Конечно, нет!

ВЧК и ее органы упраздняются, но не упраздняется решимость, необходимая в устранении злых умыслов и козней наших врагов.

Борьба возложена на новый аппарат, который — и в этом уверены все трудящиеся — сумеет с таким же рвением и самопожертвованием, как ВЧК со своими отделами, вести ее и выходить победителем».

— Ну как? — спросил Смиренин.

— Убедительно.

— Вашей подготовкой будет заниматься товарищ Крикун. Он побывал в Константинополе, знает линию борьбы с бандитами, в этом вы, наверное, убедились. Что еще о нем добавить? — посмотрел Смиренин на молчавшего и несколько смущенного Крикуна. — Сам из казаков, может договориться с любым казаком. Знает все стременные и закурганные…

9

Гуляева поселили у одного надежного станичника и запретили ему показываться в отделе. Андрей Крикун приносил ему в хату материалы, с которыми тот должен был знакомиться в порядке подготовки к командировке за границу.

— Читай, тут много полезного, — передавая папку с бумагами, говорил Крикун. — А потом товарищ Васвас велел организовать беседу с одним беляком, вернувшимся оттуда. Сейчас многие возвращаются, и среди них попадается притаившаяся контра.

— Кто велел? Я что-то не понял.

— Товарищ Васвас! Кратко, по-революционному, и — контра сразу не допрет, что это начальник ЧК. Он не обижается.

— А меня тоже окрестили?

— Само собой, Гуля-оглы Гули.

— Довольно точно, — рассмеялся Николай Васильевич. — Я могу быть, когда нужно, и Гуляевым и Гулиевым. Смотря по обстоятельствам.

— Так мы это и учитывали, товарищ Гуля-оглы Гули.

Гуляев раскрыл папку и начал читать собственноручное заявление бывшего врангелевского офицера, поручика Кривобокова, вернувшегося недавно из Константинополя в Новороссийск.

«…После окончательного поражения белых в Крыму в октябре 1920 года я, как офицер, служивший во врангелевских частях, из боязни суровой ответственности за свои действия перед Советским правительством эвакуировался из г. Феодосии на пароходе «Владимир» в Константинополь, а потом прибыл на остров Лемнос. Туда были перевезены многие кубанцы.

Прежде, во время гражданской войны, как-то не было времени дать себе отчет в своих действиях и прийти к какому-нибудь решению относительно своей роли в междоусобице. Мои политические убеждения явно расходились с тем, что проводилось в жизнь главковерхами белой армии, и с тем, к чему они стремились.

Если же временами и задумывался о происходящем и о перспективах будущего, появлялось сознание о преступной деятельности или закрадывались в душу сомнения в конечность победы над русским народом, так как Красная Армия была именно — весь русский народ. Такие мысли возникли у меня уже в начале гражданской войны, но у многих была надежда на победу над большевиками, и я плелся за ними.

Таким образом, не разделяя лозунгов и стремлений своих начальников и будучи противником их убеждений, я был все-таки с ними, продолжая убивать и грабить русский трудовой народ против своего желания. Моя слабая критика и протесты мало находили сторонников. Начальники же и сослуживцы на меня смотрели, как на вольнодумца, но терпели по службе, даже дорожили мной как офицером, точно и аккуратно выполнявшим свои обязанности, особенно я был на хорошем счету как адъютант.

В первые же дни пребывания за границей, очутившись вдали от родины и семьи и без работы, ничего не видя впереди, невольно пришлось задуматься: что же представляет из себя так называемая белая армия? Что эта армия сделала, к чему она стремилась и о чем мечтает ее офицер?

Там пришлось спокойно, здраво обсуждать все, что было известно, все, что обещали главковерхи и что в действительности дали, пришлось взвесить работу и роль, какая выпала на долю нас, малозаметных службистов.

Что мной сделано и во имя чего и для кого? Что предстоит делать и что могу сделать? Наконец, кто же прав, на чьей стороне справедливость?

Вот мои, может быть неполные, заключения.

Белые, говоря о борьбе за народ, о защите его благополучия, в действительности пошли против народа, и народ выбросил их из России. В будущем, благодаря своей прежней деятельности, белые не могут рассчитывать на поддержку народа, когда бы, где бы и какую бы авантюру ни затеяли. Им народ не может верить и помогать. По моему глубокому убеждению, белые, кроме стремления к личному благополучию, кроме желания свести свои личные счеты, — ни на что другое сейчас не способны. Где будут они — там будет угнетение, слезы, грабежи и кровь.

Я лично должен возвратиться к народу, из среды которого вышел, где остались мои родители и дети, и там уже если не придется или не смогу строить новую жизнь республики, то займусь какой-нибудь работой, чтобы искупить свою вину перед народом и семьей.

В то время, приблизительно в январе 1921 года, мне стало известно, что Кубанским правительством (есть такое в Константинополе) набирается группа лиц, которых отправят на Кубань для организации восстания против Советской власти, я тогда изъявил желание поехать и получил согласие на это. Целью своей поездки я поставил — возвращение домой и службу на пользу Советского правительства, работать только по его указанию.

В начале 1921 года с Лемноса нелегально выехала на Кубань с вышеуказанной целью группа в пятнадцать — двадцать человек. Я в ту группу не попал вследствие слабого состояния здоровья, но меня обещали отправить со следующей группой. Из числа уехавших на Кубань я знал полковника Орлова, полковника Посевина, казака станицы Отрадной Кубанской области есаула Гребенюка, подъесаула Малогутия, подъесаула Лаштабегу.

Из разговора с полковником Лебедевым, у которого я служил в одно время адъютантом, мне известно, что из группы выехавших с Лемноса по разным причинам половина не прибыла по назначению, да и вообще все поехавшие не оправдали тех надежд, которые возлагали на них.

В начале 1922 года Лебедев сказал, что я состою одним из первых кандидатов в формируемую на Кубань команду. До отъезда мне стало известно, что всем ведает какое-то объединенное правительство Юго-Восточного союза, которое готовит восстание на Северном Кавказе. Восстание должно сразу охватить все отделы, округа и уезды на Дону, Кубани и Терской области. Поэтому из-за границы будут посланы готовые ячейки в каждый отдел, округ и уезд, не менее пяти человек.

Состав ячейки должен быть таков: начальник отдельской организации, заведующий строевой частью, он же заместитель начальника, заведующий отделом пропаганды, заведующий разведкой, заведующий связью. Начальник строевой части должен вербовать людей, вести учет и организовывать рядовых, сводя их в отдельные звенья по десять — двенадцать человек, друг друга не знающих.

Начальники отдельских организаций должны держать связь между собой и с начальником областного центра, выполнять все его приказы и константинопольского центра, возглавляемого генералом Улагаем».

Прочитав это заявление, Гуляев вспомнил разговор с Фроловым и пожалел, что однажды усомнился в возможности каких-то секретных действий со стороны эмиграции из Константинополя. Но это было далеко не все, с чем предстояло ему познакомиться перед отъездом.

По поручению Василия Васильевича Крикун организовал Гуляеву беседу с автором этого заявления, поручиком Кривобоковым.

— Ну, расскажи, Кривобоков, как тебе там жилось? — обратился к нему Крикун. — Только больше рассказывай о контре, называй фамилии, имена, ну и о тамошних порядках, конечно, не упускай.

— Что сказать? По поручению полковника Лебедева я бывал в разных лагерях в Турции, поэтому жизнь тамошних обитателей, можно сказать, знаю хорошо, — рассказывал Кривобоков. — Самый большой из всех русских лагерей находится около Константинополя, в Селемье. Население его более трех тысяч человек. Ведают лагерем французы. Управление французов состоит из коменданта, его помощника и небольшой команды. В русскую администрацию входят: комендант, два помощника, комендантская команда и адъютант. Отделы по обитателям назывались: офицерский, дамский, гражданский и казачий, или солдатский. Комендант — полковник Павлов, начальник комендантской команды, своры опричников, — есаул Журин из станицы Елизаветинской, правая рука коменданта. Все они монархисты. Свои идеи внедряют обитателям лагеря. Состав лагеря тоже подходящий для этого. Офицерский отдел состоит из бывших жандармов, командиров полков, воинских начальников — все старые кадровые офицеры. Молодых совсем мало. Это — ранее служившие в контрразведках и других подобных учреждениях. Гражданский отдел состоит из полицейских чинов, смотрителей тюрем и сродни им учреждений. Казачий, солдатский отдел состоит из бывших жандармов и низших служащих полиции и казаков Донской и Кубанской областей, в большинстве случаев бежавших из-за боязни мести иногородних, с которыми они во времена Добрармии сводили счеты.

При коменданте существует для расправы с инакомыслящими судебная часть. Заведовал судебной частью сначала Редькин — действительный статский советник, а затем жандармский подполковник Принцев. В силу такой монархической окраски в лагере процветали такие союзы, как Союз чиновников министерства внутренних дел. С нежелательным элементом расправляются очень жестоко. Сначала в ожидании суда держат в лагерных турецких казематах давних времен. Удовлетворившись этим, передают французам с ярлыком большевика. Совсем мало кто выходит от них. Избиение арестованных французы обращают в какой-то спорт. Так что быть переданным в распоряжение этих просвещенных распорядителей и руководителей лагерной жизни — значило или смерть, или выбитые зубы и поломанные ребра. Этим и глушилась всякая мысль. Распространялись разные небылицы о Советской власти, о ее развале и падении и о скором возвращении в Россию то с Николаем Николаевичем, то с Кириллом Владимировичем. Шло время, а мы оставались на месте.

— Вы могли бы назвать некоторых чинов из этого лагеря? — спросил Гуляев.

— В лагере все чины. И заняты они созданием разного рода организаций. Это болезнь эмиграции. Надо же чем-то заниматься. Союз чиновников министерства внутренних дел возглавляет барон Греневиц, бывший екатеринославский губернатор. Субсидируется Союз от распродажи разного имущества, вывезенного врангелевскими контрразведчиками. Выдавалось Союзу французами и англичанами обмундирование и продукты. В общем, в средствах этот Союз не нуждался.

Гуляев молча внимательно слушал Кривобокова, а Крикун иногда задавал вопросы, уточнял и что-то записывал себе в книжечку.

— О других чинах что можешь сказать? — спросил Крикун, надеясь услышать знакомые имена.

— Ну, например, Баранов, становой пристав, похваляется тем, что лично расстреливал заподозренных в большевизме. Очень гнусная личность, но был ктитором в церкви лагеря. Егоров, заведовавший ссудной частью лагеря. В белой армии тоже заведовал какой-то ссудной частью. Награжден Владимиром III степени. Был членом всех монархических организаций, особенно тех, которые давали какие-либо значки. Всегда ходит увешанный значками и с Владимиром на шее. На его совести масса искалеченных в лагере. Ну, еще жандармский полковник Полубинский, бабник и пьяница, перед самой эвакуацией из Крыма бросил там больную жену, но все ее драгоценности прихватил с собой, слыл поэтому богатым человеком. Член какой-то монархической организации. За распутство был бит по физиономии женой офицера Петровичева. Для полноты представления о чинах можно назвать рыжего Глухова Василия, протоиерея лагерной церкви, бывшего настоятеля какого-то собора в Крыму, словом, придворного спеца. Все жестокости администрации и хищения оправдывал с амвона словом божьим… Трудно всех перечислить, восстановить в памяти.

Гуляев видел, что Кривобоков искренне стремился нарисовать правдивую картину жизни эмигрантов в Турции.

— Ну и компания собралась там, — заметил Крикун. — Домой, выходит, не собираются?

— Почему же? Они много об этом рассуждают, но, как говорят, грехи не пускают.

— Тайком надеются пробраться?

— Вербуют в команды нашего брата, переправляют в Россию, а сами остаются там.

— Говорят, что есть в Константинополе «Союз верных»? Не приходилось о таком слышать? — поинтересовался Крикун.

— Это затея Погорского и Кретова.

— Кто они?

— Полковники-коммерсанты, а точнее — дельцы-монархисты. Лично я их почти не знаю, но слышал, что с помощью французов и англичан их транспортная фирма преуспевает.

Крикун посмотрел на Гуляева, молчаливо предлагая ему задавать вопросы, но тот, зная значительно больше из его, Крикуна, рассказов о «Союзе верных», только улыбнулся.

Отпустив Кривобокова после довольно продолжительной беседы, Крикун спросил Гуляева:

— Ну как, понравился?

— Ничего.

— Выбрал честного и самого толкового. Видно, не контра, а?

— Нет.

— То-то! — многозначительно заметил Крикун. — На сегодня хватит. Завтра пройдемся по Сеоеву.

10

Когда на горных тропах сходились банды, полковник Сеоев, резидент терского атамана Вдовенко, подолгу беседовал с Гуляевым, расспрашивал до мельчайших подробностей его родословную, потом переходил к учебе в Одесском юнкерском, где сам когда-то учился, интересовался, что привело его к бело-зеленым.

Гуляев немногословно и неохотно отвечал на расспросы Сеоева, который под предлогом забывчивости нередко возвращался к тому, что уже слышал от Гуляева. На этот раз они сидели вдвоем в сыром весеннем лесу, только что освободившемся от снега, у костра. Николай Васильевич, ковыряя палкой прошлогоднюю прелую листву, спокойно рассказывал, ничего не выдумывая, свою биографию.

— Мама моя, Вера Дмитриевна, русская, по фамилии Гуляева, а отец — осетин, полковник царской армии. Умер в 1920 году. Мой дед по матери одно время выпускал провинциальную газету на Украине, а потом увлекся археологией, даже имел какие-то труды, но его занятия были не больше чем увлечения. Умер он в бедности. Мать вышла за отца с условием, что она сохранит свою девичью фамилию.

О своих братьях и сестрах Гуляев умалчивал, ссылаясь на то, что о них не имеет никаких сведений. О некоторых он действительно ничего не знал, а о старшем брате, Юрии, ему было доподлинно известно, что он работал в ЧК. С тех пор как он узнал об этом, его не покидала тревога за брата, за их будущие отношения. Он никак не мог разобраться в своих противоречивых мыслях, постоянно преследовавших его. С одной стороны — родной брат, которого он, как ему казалось, хорошо знал и понимал, а с другой — что никак не укладывалось в его представлении — работа в таком грозном советском учреждении. Он не мог найти ответа на вопрос: почему сыну полковника, пусть бедного и умершего, доверили работу в ЧК? Что-то не сходилось в его представлениях о деятельности ЧК и участии в этой деятельности Юрия, пока не встретился с ним тайно. Их свел сотрудник ЧК Крикун, отвечавший за ликвидацию банды Малогутия. Обо всем этом Сеоев, часто бывавший в банде Малогутия, не подозревал. И Гуляев тогда еще не знал, что Сеоев проверяет его через своих людей и готовит для направления за границу к атаману Вдовенко.

Полковник проникся доверием к молодому человеку, похожему на своего отца-осетина, всегда задумчивому, несколько медлительному, с черной копной густых волос. Сеоев не раз говорил о нем с Малогутием и однажды выручил его, когда у главаря бандитской группы зародились сомнения в преданности Гуляева.

Малогутий подходил к каждому и приставлял еще дымящийся от выстрела ствол револьвера к виску проверяемого. Выстрел раздавался у самого уха. Подойдя к Гуляеву, Малогутий взял его за ухо, оттянул, намереваясь прострелить. Такое испытание, если ему не сопротивлялись, главарь считал высшим проявлением личной преданности. Гуляев резким движением крепко ухватился за наган и над своей головой так скрутил чужую руку, что Малогутий вынужден был выпустить оружие.

Сеоев поспешил на помощь Гуляеву, стал между ним и Малогутием.

— Господа, — укоризненно сказал полковник, — будет вам мальчишеством заниматься.

Угроза расправы была отведена еще и тем, что полковник тут же шепнул подъесаулу о намерении послать Гуляева за границу. Узнав об этом, Малогутий решил отправить с Гуляевым свой отчет атаманам.

— Полагаю, что там господа не совсем ясно представляют наше положение, условия, с которыми сталкивается наше движение. Из-за границы ничего не видать. Все можно понять только здесь, в нашем стане, в казачьих станицах, — размышлял как-то вслух Сеоев после очередной стычки в горах с засадой чекистов.

— Здесь тоже трудно понять, — возражал Гуляев после встречи с братом, а потом с Крикуном, вернувшись в стан Сеоева. — Кругом горы, лес, биваки, изнурительное карабканье по горам, набеги на станицы. Движение, господин полковник, как мне кажется, предполагает продвижение вперед, если хотите — развитие и поддержку, а мы прячемся от людей в горах. Я имею в виду тех, на кого мы рассчитываем, кто нас должен поддерживать. Нам в станицах без боя ничего не дают. Какая же это поддержка? Не обманываем ли мы себя?

— Обо всем этом и надо доложить там, — выслушав Гуляева, сказал Сеоев. — Терскому и Кубанскому правительствам. Они надеются на наше движение. Оно есть. Вы не совсем правы в своих суждениях. Если бы только нас не обложили большевики, если бы не их агитация среди кавказцев и казаков… Мы лишены такой возможности. Наше движение получит размах, если мы будем получать регулярную поддержку.

— Мне трудно будет там объяснить все это, господин полковник. Насколько я понимаю, вы вкладываете в понятие «движение» политический смысл?

— Конечно! И то, что вы размышляете над проблемами белого движения, молодой человек, уже вселяет уверенность в грядущие успехи. И вы сумеете обо всем рассказать за границей.

Сеоеву самому хотелось выбраться из гор и встретиться с атаманом, но он не мог его ослушаться. На него атаман возложил обязанность возглавить контрреволюционное подполье в Осетии и на Ставрополье, пока он не вернется. Правда, атаман и не думал возвращаться в Россию. Он обосновался в Югославии и ратовал там за открытие всякого рода божественных храмов для казаков. Не упускал случая принять участие в их освящении. Выступая на торжествах перед понурыми казаками-прихожанами, он уверял их, что для приближения краха большевиков и возвращения домой надо денно и нощно молиться.

— Мы живем в такую эпоху, когда считают, что можно прожить без веры, но мы знаем на примере России, к чему привело безверие. Нет, надо строить больше храмов, надо поднимать веру в дух, в успех грядущих боев за Терек, Кубань, Дон. Это я говорю от имени трех войсковых атаманов.

Казаки-эмигранты молились, но время возвращения домой отодвигалось, и вера в призывы атаманов падала.

— …Передайте атаману, — напутствовал Сеоев Гуляева, — что терская группа считает необходимым координацию действий Терека, Кубани и Дона верховным правителем. А этого у нас здесь нет. Каждый действует по своему разумению. Нужен, очень нужен авторитет, который бы возглавил движение по всему Северному Кавказу.

Гуляев заверил полковника, что он постарается передать его точку зрения, все просьбы и пожелания.

— Не сомневайтесь, — сказал с чувством удовлетворения Сеоев. — Просите у атамана экстренной материальной помощи — деньгами, оружием, одеждой, медикаментами, политической литературой… Не забудьте о стойкости наших офицеров и младших чинов, об их поощрении. Не обходите монархистов. Я лично за монархию. Так и передайте им.

— …Много наказов, — подводил итог беседы Крикун. — Ну а какой главный? — спросил он у Гуляева.

— Нужен авторитет, которого надо заполучить. На худой конец, хотя бы связника…

— Все правильно, — сказал, довольный, Крикун. — Но главное все же — вдолбить атаманам в головы мысль о поражении бандитизма.

— Они убедятся в этом, как только прочитают отчет Малогутия. Кому его передать? Вдовенко или Улагаю?

— Улагаю. Малогутий его воспитанник. Обрадуется… — усмехнулся Крикун и добавил совершенно другим тоном: — В следующий раз придем вместе с товарищем Васвас. Так что приготовься к экзаменам по части подпольной организации, в которой состоишь в активе и от имени которой там будешь выступать. И еще вот что скажу тебе, Николай… Ото, послухай тамошнюю публику, может, почуешь, кого на Кубань выпроводили к зеленым. Слыхав, что Пуханов видел в Краснодаре одного беляка?

— Слыхав.

— Там, конечно, знают его и на каком пароходе отправился к нам. Было это не так давно…

— Андрей Карпович, постараюсь не только послухать, а и порасспросить.

— Ну что касается «порасспросить», то смотри по обстоятельствам, поаккуратней. Контра, она тоже уже не та, многому научилась после того, как ЧК ей по шее дала. Но не угомонилась, и конца борьбы с ней пока не видать. Терять ей нечего, и она лезет на рожон. Ото, не могут многие понять, шо они больше не господа, неохота им брать в руки лопату. Встретишь там и простых казаков. Попали они туда, можно сказать, по своей темноте, поплелись гуськом, как утята за утками, а они за господами. Вот с ними потолковать можно, они могут рассказать кой-какие новости. Понял?

— Андрей Карпович… — укоризненным тоном сказал Гуляев. И хотел добавить, что с ним он обходится все еще, как с маленьким несмышленышем.

— Ну, ладно, езжай. Буду ждать. Может, что и привезешь, а то Васвас уже спрашивает: «Не нашли?» А шо скажешь?.. — развел руками Андрей Карпович. — Пока нет…

11

Крикун дежурил по Кубчеркротделу. Клевать носом в эту ночь не пришлось. Дежурство выдалось, как говорил он в таких случаях, «веселым». Надоедливо звонил дребезжащий телефон. Ему сообщали о перестрелке патрулей с бандитами, о поджогах, разбойных нападениях и убийствах… Приводили задержанных. Одних он тут же отпускал, других поручал своему помощнику допросить, а третьих отправлял под замок в камеру до выяснения личности.

Под утро патрулировавший в городе сотрудник отдела Токарев задержал здоровенного бородатого мужика с мешком за плечами, пытавшегося скрыться в подворотне на темной улице.

— Вот поймали, — с удовольствием сказал Токарев в дежурке, показывая Крикуну на мужика в засаленном пиджаке с короткими рукавами. — Норовил улизнуть.

Крикун, казалось, без особого интереса рассматривал задержанного, но уже обратил внимание на его медвежьи лапы, с толстыми заскорузлыми пальцами, которыми он, как когтями, вцепился в перекинутый через плечо холщовый мешок.

— Шо там у тебя? — спросил Крикун, указав на мешок.

— Мука.

— Развязывай, показывай…

Мужик с неохотой опустил мешок на пол, молчаливо развязал веревку. Крикун окунул руку, зачерпнул горсть муки и растер ее на ладони, как опытный мельник, определяя качество помола.

— А шо там еще в мешке? Граната? — поинтересовался Крикун, видимо что-то нащупав, когда брал муку.

— Кружка.

— Значит, на кружку продавал?

Задержанный мялся, мигал злыми глазами и молчал, стоя перед раскрытым мешком.

— Осталось-то совсем ничего, на блины. Значит, успел продать, — заключил Крикун. — Откуда сам? Кто будешь?

— Павловский я. Карась Трохым. Иногородний.

— Документы есть?

— Нема, — не сразу ответил Карась.

— Где взял муку?

— Купыв.

— У кого?

— Та тут, у одного мужика.

— Сколько заплатил?

Трофим не ожидал этого вопроса и сразу никак не мог подсчитать стоимость муки. Не дождавшись ответа, Крикун спросил:

— Ну тогда скажи: сколько выручил? Почем брал за кружку? Выкладывай наличные.

Карась вывернул, на удивление Крикуну, пустые карманы пиджака и штанов.

— А чего убегал?

— Думав, шо заберут. Так и выйшло.

— Ото, правильно ты думав, Карась. На то и щука в пруду, — копаясь в столе в каких-то бумагах, проговорил Крикун, пока не нашел нужную запись, которую быстро пробежал глазами, посматривая на задержанного.

— Документов у тебя нет, значит, кто ты таков, неизвестно, торговал мукой, а посему закрой его, Токарев, в камеру до утра. Мешок с мукой запиши в акт.

— Так я ж не буржуй, — поняв свое положение, взмолился Карась. — Отпустить…

— Голодному люду продаешь муку, наживаешься, значит, спекулянт. Буржуй…

— Якый я буржуй? Меня наняли на мельницу хозяева. Кручу там своими руками жернова, машины нема. И спасибо им, шо с голоду не дают сдохнуть.

— Значит, компаньон?..

— Та якый я компанен? Вот почитайты, шо там сказано.

Карась достал из бокового кармана помятый лист бумаги, развернул его и подал Крикуну.

«Условие, — читал Крикун. — 1922 года, ноября 13-го дня, станица Павловская Кубчеробласти. Мы, нижеподписавшиеся, с одной стороны г-н Астафьев Емельян Гаврилович и с другой стороны граждане Денисенко Митрофан Георгиевич и Кривенко Василий Леонтьевич, заключили настоящее условие в нижеследующем: Я, Астафьев Е. Г., сдаю в аренду принадлежащие мне постройки и место бывшей мельницы братьев Астафьевых, находящиеся на улице Вознесенской. При постройках арендуются также весы и другие мельничные принадлежности, указанные на обороте сего. Все за сумму сто двадцать рублей в год. Плата со дня подписания настоящего договора по четвертям года, т. е. за каждые три месяца вперед.

Граждане Кривенко и Денисенко имеют право в арендованном помещении устанавливать приспособления для перемола зерна, а также пользоваться всеми постройками как для жилья, так и для ссыпки зерна. Настоящий договор подписали: Денисенко, Кривенко, Астафьев».

— Ото, все сходится, — сказал Крикун. — Только вот тебя в договор не записали. А так все верно. Два компаньона открыли мукомолку в Павловской, а Карась на кружку сбывает пролетариям муку своих хозяев. Кто они такие?

— А хто ж их знае. Один, кажут, козак, недавно до дому вернувся, то — Денисенко, а другой — пришлый. По слухам, вмисти служили, а може, и воевалы. Ничого я про их не знаю. — В подтверждение Карась перекрестился.

— Значит, крутишь жернова на дармоедов, а то и контру, несознательный ты элемент. Для тебя власть завоевали, а ты продався…

Крикун не верил Карасю, что тот ничего не знает о тех, у кого работает. По имевшимся в отделе сведениям, откуда-то появившиеся арендаторы мельницы ищут машину, хотят дело поставить на широкую ногу. Про себя Крикун еще отметил, что мукомолы своей продукцией, как это не раз уже было установлено, могут снабжать зеленых в горах, но спрашивать Карася об этом не стал, раздумывал, что с ним делать.

— Ты знаешь, где находишься?

— Ни, — ответил Карась.

— В ЧК. Слыхав про такую?

— Слыхав.

— Ото, рассказывай правду. Про продразверстку слыхав? Рабочему люду хлеба надо. Дети с голоду мрут, а ты с оклунком муки убегаешь в подворотню. Значит, ты тоже контра, раз крутишь жернова на них, а не на власть Советов. Можно сказать, мировую революцию подтачиваешь. А ЧК защищает власть бедняков и голодного пролетариата. Так шо рассказывай, кто твои компаньоны. Не то в камеру к мешочникам.

— Люды они грамотни, — заговорил Трофим, — не то, шо мы. Балакают не по-нашему, обхождение у них не мужицкое, едят из тарелок, вилками.

— Вот, вот, а говоришь, ничего не знаешь, — подбадривал его Крикун. — Может, и так… А что ж они сами-то, господа, не продают муку, а тебя посылают?

— Так то дело мужицкое.

— Где выручка?

— Отдал.

— Кому?

— Кривенку.

— Зачем?

— Машину собираются купить в Абинской.

Крикуну хотелось очень многое выяснить о мукомолах: не бывшие ли офицеры, нет ли у них оружия, как часто они отлучаются, где бывают, кто к ним приходит?.. Но пока он воздерживался прямо задавать эти вопросы, пытаясь понять, то ли Карась такой забитый от беспросветной нужды, то ли прикидывается незнайкой, будучи проинструктированным.

— Да… Ты что ж, так и не поняв, шо власть новая пришла?

Крикун, задавая этот вопрос, заметил, что Карась что-то знает, но не решается сказать.

— Да ты садись, — предложил ему по-дружески Крикун.

Карась сел не сразу: снял с себя рваную шапку, обнажив взлохмаченные волосы, потоптался на месте, затем сел на табуретку, выжидая, что дальше будет.

— Вот что, Карась, — ничего не дождавшись, объяснял Крикун, — мешок с мукой и кружкой конфискуем по акту, а сам дуй до дому, только молчи, шо был в ЧК. Так тебе лучше будет. Поняв?

Это был продуманный ход Крикуна, твердо решившего отпустить Карася.

Карась не поверил услышанному и все еще сидел, подняв удивленные глаза на Крикуна.

— Тут кажут — мовчи, и господа кажут — держи язык за зубами, не то отрежут.

— Я говорю тебе — молчи, шоб тебя не выгнали твои же хозяева. А они чего пекутся за тебя? А?

Карась не решался об этом открыто сказать, но Крикун утвердился в своих подозрениях к мукомолам и необходимости их проверки. Вопросов больше не задавал, чтобы не насторожить Карася.

— Вот распишись в акте и ступай.

— Так я ж неграмотный.

— Тогда ставь крест.

12

Шумный Константинополь на какое-то время превратился в табор-пересылку для бежавших сюда из России белогвардейцев. Уже несколько дней Гуляев осторожно ходил по его улицам, присматриваясь и прислушиваясь ко всему, что происходило вокруг него в кривых переулках, в кафе, мечетях и на базарах. Часть эмигрантов уходила в Югославию, Болгарию, Чехословакию и Францию, а некоторые все еще оставались на берегах Босфора, но и они продолжали расползаться по белу свету.

Не спешили из Константинополя только главари монархической группы: престарелый и вряд ли на что способный генерал от кавалерии Нератов, представляющий интересы оставшейся здесь до времени русской эмиграции, генерал Хабаев, именовавший себя правителем Осетии, князь Бакевич-Черкесский, бывший правитель Кабарды, ожидавший в случае успеха белого движения назначения командующим Кавказской армией.

Монархическая организация имела связь с Парижем, с французской разведкой, предложившей монархистам работу по налаживанию нелегальных связей с подпольем на Северном Кавказе, на что правительством Франции отпускались денежные средства.

Официальные новости Гуляев узнавал из ежедневного белогвардейского листка «Вечерняя пресса». Бывший издатель его Максимов, скомпрометировавший себя работой в английской контрразведке, сбежал. Ответственным редактором стал турецкий журналист Абдул Вехаб, но фактически руководил газетой какой-то проходимец Варшавский. Абдул Вехаб являлся одновременно и цензором, отстаивавшим англо-французскую точку зрения. С этой газеткой проголодавшийся Гуляев однажды заглянул в дешевое кафе и безошибочно определил за столом русского беженца, одиноко скучавшего над выпитой чашечкой кофе. Торопиться ему было, как видно, некуда. Ни дома, ни работы, ни семьи. Лагерь, где обитал хорунжий Семен Вехов, становился для него невыносимым. Гуляев подсел к нему, и они разговорились.

— Припоминаю набитую людьми и лошадьми пристань Новороссийска, — начал тоскливо Вехов. — На рейде суда… Холодно. Часовые из «добровольцев» пропускали только своих, а другим упирали штыком в грудь или чуть ниже. Люди бродили по пристани, раздавались выстрелы. Один молодой казак на самой пристани поглаживал лошадь. Видно, он прощался с ней, надеясь отплыть в заморские страны. «Что, брат, с домашним конем никак не расстанешься?» — спросил я его. Ничего не ответил мне казак, прижимаясь щекой к голове коня, и даже глаза закрыл. «А ты пристрели его», — посоветовал я казаку. Он посмотрел на меня и сказал с угрюмой надеждой: «Нехай живет, може, когда еще и свидимся». Вы поняли? И этот казак, с винтовкой за плечами и шашкой на боку, в длинной шинели, должен зачем-то оставить свою землю, своего коня и куда-то плыть на иностранном корабле. Зачем?

Вехов помолчал в тяжком раздумье, потом закончил свою мысль:

— С великим трудом, тыча дулом нагана в толпе, я пробрался на посудину и с борта наблюдал за тем казаком. Потеряв всякую надежду пробраться даже к трапу, он отошел в сторону, бросил винтовку и шашку на мостовую, вернулся к коню и повел его за собой. Домой…

— А может, не домой? — вставил, раздумывая, Гуляев.

— Домой, — твердо сказал Вехов. — А я вот смалодушничал. Но вернусь. Можешь доложить на Семена Вехова, что он 7 ноября при выходе с концерта, устроенного репатриационной комиссией в саду Пти-Шан в честь годовщины Красного Октября, имея на груди красный бант, был задержан турецкими филерами. После ареста меня препроводили в полицейский участок Галат-Сарай. Я рассчитывал, что меня посадят на пароход «Эльбрус» и отправят домой, а угодил на двадцать семь суток под стражу, причем на допросах меня обвиняли в большевистской пропаганде. На двадцать восьмой день, найдя за двенадцать бумажных турецких лир поручителя-турка, я был освобожден. В том же помещении со мной было еще четверо, на которых турецким сыском был дан подобный же материал. Понимаете, что с нами происходит?

Вехов довольно подробно рассказывал об активности французов в Константинополе. По его словам, их разведывательный аппарат разделен на два отделения: фильтрационное — для желающих выехать во Францию и разведывательное — для работы на Северном Кавказе.

Фильтрационное отделение находится в здании французского консульства. Во главе стоит капитан Жоссе, помощник у него некий Д. Лиманский, худощавый блондин в пенсне. В фильтрационном отделении работает осетин Багреев, который говорит с сильным акцентом. Из двух ближайших сотрудниц Жоссе Вехов назвал армянку Фросю.

Разведывательным отделением руководит капитан Лобер, проживающий недалеко от Пти-Шан. Оперативной частью ведает грузинский князь Амираджави. Направление его работы — Северный Кавказ, снабжение банд оружием и деньгами.

Заброска агентуры происходит на побережье между Батумом и Поти. Многих агентов французская разведка вербует в русских лагерях в Константинополе. По слухам, недавно послали несколько человек, но они побоялись высадиться.

Когда речь зашла на извечную тему военных — о службе, о полках, дивизиях и знакомых офицерах, Гуляев сказал, что имел счастье служить под началом самого Сеоева и что лучшего полкового командира он не знает.

— А кто такой, этот Сеоев? — равнодушно поинтересовался Вехов.

— Полковник. Кстати, на дружеской ноге с Вдовенко, атаманом. Думаю воспользоваться этой цепочкой. Как по-вашему?

— Придется сначала добыть визу на въезд в Сербию. Он теперь там.

— Не может быть.

— Уверяю, что это так. Здесь его нет.

Перед тем как расстаться с хорунжим, Гуляев, проникнувшись доверием, осторожно посоветовал ему пробираться на родину.

— А ты? — без всякого подозрения посмотрел тот на Гуляева, видимо, рассчитывая найти в нем напарника.

— У меня другое дело, — доверительным тоном, со вздохом сказал Гуляев так, что Вехов не стал ничего уточнять.

— А меня даже на пристань не пустят.

— Преувеличиваешь.

— Я?.. Я ж сказал, что я — красный, — тихо произнес Вехов. — Вот если б записали в команду к какому-нибудь полковнику. Мол, запишите — хочу податься на Кавказ, к зеленым в горы, вот тогда б взяли. А в бандиты, чтоб ЧК поймала и к стенке, не пойду. Вот таким манером выбраться на родину можно, так дома ж, в станице, и знать не будут, что вернулся Семен, и закопают не по-христиански.

— Пробовал?

— А что толку, — махнул безнадежно рукой Вехов. — Недавно тайком отсюда отплывала одна шхуна. Так на той шхуне мой кореш полковника видел матросиком. Я это прослышал и тоже пошел туда наниматься. Думаю: полковник матросом согласился, а хорунжий должен и подавно. Так не тут-то было — прогнали, как чужую собаку со двора. А мне б до нашего берега добраться, а там — ищи Семена… Так что для нашего брата дорога до дому закрыта, — мрачно закончил Вехов. — Вот ты, я вижу по разговору, из офицеров. Скажи, что делать?

— Действовать.

— А как? Я думаю тайком пробраться на пароход и спрятаться в трюме.

Вехов молчаливо посматривал на Гуляева, ожидая ответа.

— А что, можно и так. Без риска ничего не сделаешь.

— Да я вроде б не из пугливых. Сколько раз с шашкой на коне… — вдруг запнулся, не договорил Вехов. — А подумаю — страшновато, если найдут. Турки-нехристи в море живьем выбросят.

Гуляев, вспомнив напутствия Крикуна, заинтересовался полковником, который матросом отплыл на шхуне в Россию, и попытался о нем узнать больше.

— Полковник — матросом?.. Что-то не верится, — как бы между прочим заметил Гуляев. — Кто же это может быть? Есаул, сотник, ну, хорунжий, извини, допускаю, а о полковнике не слыхал.

— Так то ж маскировка. А у нас тут, как в станице, ничего не скроешь.

— Возможно и так, только полковники люди известные, и я, наверное, что-нибудь бы прослышал про такую смелость.

— Он в адъютантах у атамана Букретова служил. Сам атаман тут ресторан открыл, зачем ему в Россию? Послал своего адъютанта. А нас заманили сюда господа атаманы и полковники и не отпускают, пугают большевиками.

Гуляев делал вид, будто кого-то припоминал, но, так и не вспомнив, спросил у Вехова фамилию адъютанта Букретова, но хорунжий не знал.

— А зачем ему ехать, скажем, на Кубань? — все так же скептически рассуждал Гуляев.

— Так у тутошних атаманов, генералов, полковников одно на уме — сорганизовать казаков на восстание против Советов. А казаки, по слухам, давно побросали шашки и винтовки.

Дальнейший разговор с хорунжим ничего нового не дал, но Гуляев запомнил его и собирался по возвращении рассказать Крикуну.

Беседа с Веховым настроила Гуляева на оптимистический лад. Он узнал многое из жизни Константинополя и почувствовал больше уверенности в себе.

«Есть люди и тут, есть», — повторял про себя Гуляев. Больше всего ему понравилась смелость Вехова, его стремление вернуться домой, в родную станицу на Кубани.

* * *

— Полковник Николай Петрович Погорский, — снисходительно протянул руку немолодой высокий мужчина с поседевшими висками.

— Николай Васильевич Гуляев…

— Оба Николаи, — услужливо заметил присутствовавший при этом знакомстве полковник Кретов, на квартире которого в Константинополе происходила эта встреча.

— Рад познакомиться с вами. Я уже слыхал от Сергея Николаевича, что вы приехали сюда в возбужденном состоянии, и как нам сообщил наш общий друг капитан — приехали ругаться и очень сердиты. Но я с удовольствием выслушаю вас.

Погорский уселся в мягкое кресло, раскрыл блокнот, приготовился слушать с карандашом в руке.

— Николай Петрович, ряд серьезных причин заставил меня выехать к вам. Бабич вернулся тогда с неутешительными результатами. В организации создалось тревожное положение. Мы связаны с вами больше двух лет, но, извините, топчемся на месте. Люди должны быть убеждены, что зарубежная эмиграция работает в одной упряжке с нами. На Северном Кавказе Погорский и Кретов неизвестны никому, но мы убедили своих, что вы — люди с положением в монархическом движении. Нам до поры до времени верили, хотя вопросы задавали. Из семи человек мы выросли в организацию, насчитывающую пятьдесят троек, около ста пятидесяти человек, и до двух тысяч учтенных сочувствующих.

— Да, вы проделали большую работу и заслужили благодарность великого князя. Будете награждены по заслугам, когда он сядет на трон в России. Мы не забудем тех, кто помогал его завоевать, — сказал Погорский.

— Спасибо, Николай Петрович. Я думаю все же, что мы заслужили другое отношение и сейчас.

— Позвольте, о чем вы говорите? — возмутился Погорский, бросил блокнот на стол и заходил нервно по комнате, натыкаясь на стулья.

— Разрешите мне, Николай Петрович, последовательно изложить вам все, чтобы картина была ясная.

— Я вас слушаю, — с раздражением бросил Погорский, откинув голову назад и заложив руки за спину.

— Вы сами заявили, что успех нашего дела — в руководстве центра из Константинополя, в соединении двух сил — внутренней и внешней. Знаю, что вы никому не доверяете и обещали приехать посмотреть на нас. Вы сами настояли устроить в Тифлисе явки. Мы их устроили, затратили много средств, надолго оторвали людей от семей. Я уже не говорю, что обещали выслать деньги… Не прислали.

— Ничего подобного, деньги высылали, — остановился Погорский около Гуляева и готов был его разорвать на части. — Но человек, который был послан к вам, не прошел из-за того, что перевалы были под снегом, и, как видно, он струсил. Мы с Лебедевым послали к вам много людей. Среди них известный вам Малогутий, преданный человек. Вы это знаете, — кричал Погорский.

— Малогутий — мальчишка и не авторитет. Возглавил бандитскую группу в горах. У нас таких тоже можно найти, но мы их сдерживаем. Бандитизм позорит наше движение. Он осточертел населению. А полковник Лебедев посылает Малогутия, — повысил голос Гуляев. — Кстати, господа, я привез, не без риска, отчет Малогутия. Прошу…

Погорский с брезгливым видом, неохотно взял помятые листы, пробежал их:

— Кому нужен этот отчет? Его автор нарисовал неприглядную картину. Это не ново. Нужно другое — уверенность и сила. Конечно, автор не может быть авторитетом, но он может быть полезным вашей организации, как член ордена «Союз верных» и как беззаветно храбрый человек.

— Позвольте заметить, что беззаветная храбрость несовместима с разбоями. Мы постоянно рискуем жизнью ради высших интересов России, а вы называете подвигом, что Малогутий приехал в Россию с пустыми руками и застрял в горах с набегами на станицы. Как же вы тогда расцениваете нас, ездящих к вам, и не с пустыми руками?

— Затея с Малогутием больше казаков, чем наша. Лебедев действовал по их поручению, — уточнил Кретов.

— Мне кажется, что вы не совсем понимаете наше положение. Его трудно отсюда представить. Иначе, как понять, что вы посылаете к нам людей, а они не являются, дают о себе знать через сомнительных лиц? Так недалеко и до провала, — возмущался Гуляев. — У нас раздаются голоса: не лучше ли слушать только атаманов Улагая и Вдовенко?.. Должен сказать, что авторитет эмиграции в России падает, меньше людей верят в то, что там остались люди, способные возродить Россию. Все это и заставило меня приехать к вам, Николай Петрович…

— Николай Васильевич, — перебил Погорский, — из ваших слов я заключаю, что у вас существует недовольство и даже озлобление на меня лично.

— Нет, Николай Петрович, не к вам лично как к человеку, а как к одному из руководителей.

— Я не вижу моей вины, из-за которой вы так резко наступаете на нас, — сказал Погорский. — Даже Бабич и тот был более сдержан.

— Хуже того, наши люди убеждены, что вы считаете нас шпионской организацией, которая не успевает выполнять ваши задания. А мы считаем себя политической организацией. Бабич привез от вас двенадцать пунктов задания. Вы связались еще и с англичанами, которые, как мне сказали, обещают платить больше, чем Жоссе, и уже даете задание по Туркестану, не спрашивая, сможем ли мы его выполнить, есть ли у нас для этого средства.

— Как же так? — сразу вмешался Кретов. — Ведь я дал слово англичанам, что они получат материалы. Под мое обещание они ассигновали в течение трех месяцев по семьдесят пять фунтов. Николай Васильевич, вы ставите меня в неловкое положение. Они мне доверяют, верят нам — и вдруг… Вы же знаете, что значит слово офицера.

— Сергей Николаевич, вы беспокоитесь, чтобы не подорвать свой авторитет среди англичан, а мне кажется, что в первую голову нужно побеспокоиться о сохранении своего авторитета среди нас.

— Не перебивайте, Сергей Николаевич, — осадил Погорский Кретова. — Я вас слушаю. Продолжайте, Николай Васильевич.

Временами он присаживался, делал пометки в своем блокноте, что-то подчеркивал, крутил головой, снова вскакивал и ходил по комнате.

— Мы считаем лавирование между французами и англичанами опасной игрой, сидением на двух стульях… Они зажмут нас, и мы превратимся из политической организации в шпионскую. Выгодно ли это для нашего общего дела? И еще один вопрос, если позволите. Учитывая трудности подпольной работы в России, мы считаем неправильным ориентироваться на вербовку людей в члены ордена. До связи с вами мы работали, не зная ни о каких орденах. Орден, конечно, есть нечто целое, придающее вид официальности, но, поверьте, в том, что один является членом ордена, а другой нет, никакой разницы не вижу. Скажу больше: есть люди, которые считают совершенно лишним вступать в члены ордена. Это их пугает.

— Вербовка в орден является необходимой, так как она выявляет количество кадров для будущих действий, на которые великий князь может опереться. Я, как представитель зарубежного центра и член этого ордена, должен вести учет наших сил. Притом я не понимаю одного: как это вы позволяете какие-то толки и критику наших действий? Вы должны проводить строгую дисциплину. Вы говорите, что после доклада Бабича у вас поднялась буря, что недопустимо. Я требую полного повиновения уставу ордена.

— Господин полковник, мы подчиняемся уставу ордена. Но он написан не только для нас, а и для вас. Если я не ошибаюсь, там есть пункт десять, который гласит, что «если начальник не выполняет своих обещаний и его действия направлены во вред ордену, то его члены могут обжаловать действия перед собором». Соберите собор здесь, в Константинополе, я обжалую ваши действия по разрушению нашей подпольной организации на Северном Кавказе. Мы можем найти более реальные зарубежные центры, с которыми будем работать.

Погорский сильно волновался, на лбу у него появились крупные синие жилки, которые все больше набухали.

— Из всего услышанного я пришел к заключению, что организация уполномочила вас передать нам ультиматум. Так? — спросил Погорский.

— Николай Петрович, меня направили для переговоров с вами, но если мы не договоримся, прошу разрешить мне выехать в Париж для непосредственной связи с великим князем. Кроме того, у нас много сторонников Улагая. С ним надо встретиться.

— Как вы думаете добраться до Парижа? — спросил Погорский.

— Жоссе обещал все устроить. По моей просьбе он связался с Вдовенко в Сербии. Тот передал, чтобы по всем вопросам я обращался к Улагаю.

— Не забывайте, что вы член ордена и подотчетны нам, а не Жоссе и Улагаю. Лучше скажите, что нужно, чтобы поднять ваш и наш авторитет и разрядить атмосферу недовольствия.

— Укрепить веру в зарубежные силы.

Гуляев полагал, что беседа подошла к концу, а Погорский уселся поудобнее в кресло и начал отвечать по пунктам, заглядывая в блокнот.

— Вот вы обвиняете меня в том, что к вам не пришел человек, которого я послал. Вы видите, как трудно положиться у нас на людей, сам же я не мог. Послать к вам могу кавалерийского офицера, члена ордена.

— Курьера нам не нужно, Николай Петрович. Мы таковых к вам не посылаем, выезжаем сами, пренебрегая всеми опасностями и колоссальными трудностями.

— Николай Васильевич, — возразил Погорский, — сейчас и думать нечего о выезде к вам. Перевалы занесены снегом, который спадет не раньше середины апреля. Далее, вы говорите, что мы рассматриваем группу, как шпионскую. Довольно сильно сказано, но я не обижаюсь, понимаю — стараетесь сохранить наше общее дело. Я приложу все усилия, чтобы повидаться с вашими людьми и разъяснить им все на месте. У меня в Закавказье есть дела, и положение вещей у вас таково, что требуется посетить вас. Кого послать, Сергей Николаевич?

— Вот такой оборот дела мне нравится. А то сцепились, как два петуха, и я уже думал, что придется краснеть перед англичанами, — сразу оживился Кретов. — Николай Васильевич наговорил кучу кислых слов, но я думаю, что положение не столь катастрофическое и его можно уладить.

— Ваш приезд, Николай Петрович, — настаивал Гуляев, — поднимет настроение в организации. В этом я уверен. У нас даже нет ее наименования. Между собой мы называем ее тоже «Союз верных». Окрестим, когда вы будете у нас.

— О технической части поездки мы поговорим потом, а пока мы разберем то, что вы мне наговорили. «…Рассматриваю, как разведывательную организацию», — читал он из блокнота. — Если бы мы смотрели так, то предоставили бы вам полную свободу действий с Жоссе. Везите ему на здоровье материалы и получайте деньги… Да, мы давали вам задания разведывательного характера. Это необходимо для нас и для вас. Вам и нам нужны средства. Мы их не имеем. Где их взять? У французов и англичан. Вы обвиняете меня в том, что я веду опасную игру между англичанами и французами. Ссориться с Жоссе для нас невыгодно. Он поставил нам условия — все прибывающие из России должны побывать у него.

Как только собеседники умолкали на какое-то время, Кретов назойливо заполнял паузы просьбами не подводить его, сдержать слово, которое он дал англичанам, показать хотя бы видимость начала работы.

— Николай Васильевич, голубчик, не забудьте по части англичан, что мы можем что-то делать в Туркестане.

Его поддержал Погорский, кивая в знак согласия.

Гуляев напомнил, что Туркестан далеко и надо много денег. Без этого сделать ничего нельзя. Погорский заметил, что при получении материалов можно будет договориться с англичанами до ста фунтов в месяц.

— Вы говорили, что я не понимаю подпольной работы в России. Я ее превосходно понимаю. Повторяю — вербовка в члены ордена необходима. И настаиваю на этом.

Беседа затянулась до позднего вечера. Погорский сказал, что он очень устал, и просил, чтобы Гуляев пришел завтра в три часа дня.

— Мы договоримся обо всем. Кстати, Сергей Николаевич, надо достать ему рублей триста денег, — сказал Погорский. — К Жоссе больше не ходите, пока мы не условимся, как держаться с ним.

На следующий день в назначенное время Гуляев пришел к Кретову. Дома тот был один, полон внимания к гостю.

— Николай Петрович — горячий человек, да и вы с перчиком, — пытался как-то сгладить вчерашний разговор Кретов. — Он любит сильные натуры. Я политик и связался с англичанами только ради увеличения наших материальных средств.

Пришел Погорский. Он был в хорошем настроении, радостно поздоровался с Гуляевым и Кретовым и сказал:

— Мы вчера говорили с вами в отношении просьб англичан. Вы согласны?

— Мы постараемся. Я говорил о трудностях…

— Слава богу, я очень рад! — не удержался от восторга Кретов и пожал руку Гуляеву.

— Николай Петрович, если у вас есть еще колебания о приезде к нам, то лучше не давайте слова.

— Разве я только умру до этого! Но имейте в виду, любезный, я сделаю всем головомойку. По вашему примеру.

Тут же он отсчитал Гуляеву 350 лир.

Кретов достал евангелие. Замышлялась какая-то церемония. Гуляев с любопытством наблюдал за приготовлениями. Погорский читал устав «Союза верных», напомнив, что орден основан в 1918 году в Москве и продолжает свое существование. В него принимают только доказавших свою верность монархии и престолу.

— Ценя ваши заслуги в проведенной вами работе, мы решили ввести вас официально в орден «Союза верных», с переводом вас в третью ступень, — сказал Погорский.

Кретов дал Гуляеву лист с присягой, которую тот и прочитал вслух, держа два пальца вверх. Потом его заставили целовать крест на евангелии. После чего Погорский и Кретов расцеловались с Гуляевым и объяснили порядок подчинения и условия конспирации в ордене.

— Так что, — пояснил Кретов, — если вы где-нибудь скажете пароль «Мало толку, коль много толков» и получите ответ «Поменьше слов, побольше дела», то знайте, что это тоже член «Союза верных».

Погорский просил Гуляева сказать Жоссе, что они договорились о совместной работе по политической линии. А по разведке все материалы будут поступать к Жоссе. Далее он предложил Гуляеву собрать сведения — не посылают ли Советы из Новороссийского порта оружие и амуницию туркам, о дислокации некоторых частей СКВО, их вооружении и мобилизационной готовности, сославшись на то, что это просьба Жоссе.

13

Дробышев и Намитоков не знали, что полковник Береснев, после того как прошел примерно тот же путь, по которому они спешно отправили на Кубань Мацкова, был задержан чекистами под Майкопом.

Осознав полный провал своей миссии, о которой он мечтал и которую так горячо поддержали перед отправкой в Россию Борис Савинков и его свита, Береснев попросил бумагу и карандаш и написал собственноручные показания.

«…В 1920 году после окончания повторительных курсов для бывших офицеров я решил уйти за кордон, как только к тому представится случай. Нас, группу бывших офицеров, отправили из Москвы в Смоленск, а оттуда, как нам стало известно, должны были перебросить на польский фронт. В Смоленске расположились в бараках и ожидали назначения. Красная Армия в то время отступала к Минску. Я и члены Кубанской рады Новиков, Филимонов, Терновой решили перейти к полякам. Поездом я добрался до Минска, разузнал у одного местного жителя место происходящих боев и рано утром отправился к линии фронта. Ориентироваться на местности мне было легко потому, что в этом районе я командовал батареей в течение полутора лет в империалистическую войну. В ночь с 14 на 15 октября я перешел фронт красных и попал на сторожевую заставу поляков. Поляки, неожиданно для меня, обокрали меня всего, оставив одно рваное полотенце. Мои протесты и удостоверения о том, что я полковник Кубанского войска, не подействовали. Командир полка, на боевой участок которого я вышел, отправил меня в батарею к некоему поручику Громчакевичу, где я должен был находиться до окончания операции. Никаких допросов не делали и, окрыленные успехом наступления, как видно, не обращали на меня внимания. Я шел с колонной артиллерии по направлению к Минску, как вдруг из близлежащего леска началась частая ружейная трескотня. Поляки выделили примерно роту и две пушки для ликвидации засевших красных, и через небольшой промежуток времени я увидел возвращающуюся роту и впереди нее босого пленного. Из короткого разговора с этим человеком я узнал, что он командир оставленной засады и остался жив только потому, что поляки увидели у него нательный крест, а остальных перестреляли. «Нательный крест жизнь спас, а вот сапоги не спас», — говорил он, стоя передо мной босиком.

Переночевав в Минске, поляки начали отходить назад, и тут я узнал, что заключено перемирие. Громчакевич выдал мне литеру для проезда в Варшаву, и я, без охраны, направился на ст. Барановичи, а оттуда поездом в Варшаву. В Варшаве узнал, что здесь находится кубанская торговая делегация, и пошел по указанному адресу. Кубанцы направили меня к представителю генерала Врангеля генералу Махрову, который рекомендовал мне вступить в ряды «русской армии» генерала Перемыкина. От него же я узнал, что так называемая армия состоит из каких-то разрозненных частей под его командованием. Оборванные, голодные солдаты этих частей ходили по деревням и просили у крестьян хлеба.

Там я случайно встретил знакомого мне есаула Яковлева, который сказал, что он формирует бригаду в составе армии Петлюры и субсидируется им же. По его предложению я согласился служить в бригаде.

Через день или два после этой встречи начался сильный напор кавалерии Котовского на Проскуров, и вся наша бесформенная масса войск, обозов начала поспешно отступать к Збручу. Удар Котовского на петлюровцев был разгромным. За Збручем польские заставы обезоруживали бежавших петлюровцев, в том числе и нас. Остатки обезоруженной бригады Яковлева поляки направили в местечко Ланцут, в концентрационный лагерь. В то время ко мне неожиданно пришел Новиков, который по моим следам перешел границу Польши. В Ланцут Новиков не поехал, а отправился в Варшаву.

Пробыв в Ланцуте несколько дней, видя грабежи и бесчинства над интернированными, я решил также пробраться в Варшаву. Без особого труда я ушел из лагеря и очутился в Варшаве, опять-таки в кубанской делегации. Новиков уже работал на какой-то фабрике. При содействии кубанцев я был определен на службу сторожем при «Экспедиции заготовления государственных бумаг». Оказалось, что в этой «экспедиции» печатались карбованцы для Петлюры. Определенно зная, что нападения на подобные «ценности» не будет, я преспокойно отдыхал на конторском столе, положив под голову выданный мне громадный, дедовский пистолет, и раздумывал, что мне дальше делать, как поступить, куда податься.

Как-то Новиков мне передал, что мной заинтересовался Борис Савинков, откуда-то узнавший о моем существовании в Варшаве, и что он желает меня видеть. Беспрерывная мечта попасть на Кубань не оставляла меня, а для этого нужны были деньги. Деньги можно достать только через какую-нибудь организацию. Пошел к Савинкову. Савинков в это время развил бурную деятельность по организации беженцев, создал «Союз защиты родины и свободы», субсидируемый французами, и усиленно засылал бывших офицеров в Россию. В издаваемой Савинковым газете сообщалось о вспышках крестьянских бунтов и поголовном восстании казачества. В церквах священники произносили проповеди о близком конце антихристов-большевиков, бывшие офицеры истово молились и мечтали о повышениях на служебном поприще.

Савинковский штаб в одной из лучших гостиниц Варшавы осаждался блестящими автомобилями и шикарными женщинами. К Савинкову мы пришли вдвоем с Новиковым. Энергичный, живой Савинков быстро ознакомил нас с положением дела и своими грандиозными замыслами, указал на необходимость постоянного пребывания вблизи российской границы, а если есть возможность, то пробираться внутрь страны. «Это и будут борцы за великое дело спасения родины, а все живущие в Париже, Берлине и Праге — есть люди, которые только говорят и стремятся чужими руками жар загребать», — артистично, как на сцене, говорил Савинков. Тут же он познакомил нас с Философовым и своим братом Виктором.

Через несколько дней я получил пригласительную повестку на заседание, где обсуждались вопросы первостепенной важности. Впоследствии оказалось, что эти вопросы касались исключительно возможных мер борьбы с большевиками. На заседании я увидел Савинкова, Философова и разномастную беженскую публику. В речах выступавших ораторов указывались промахи минувшего похода, озлобление крестьян, недостаток средств. Предполагалось даже идти в Россию с хлебом, мануфактурой. Я вывел заключение, что Савинков просто устраивал смотр той публики, которая его окружает, позировал, изображая из себя диктатора, призывал к борьбе с большевиками, но все это уже не раз я слышал, если не от него, то от других.

Прошло некоторое время, и я послал Новикова к Савинкову позондировать почву относительно нашей поездки на Кубань и как он смотрит на это дело. Новиков принес известие, что Савинков советовался, какой путь избрать: Данциг, Триест — слишком дорогой, а через Галац, Констанцу — трудно добиться визы у румын. Наконец после моих переговоров с Савинковым вопрос был разрешен в том смысле, что через польский штаб нам будут выданы паспорта польских граждан и мы направимся через Галац в Константинополь и Батум.

Перед отъездом Савинков носился с воззванием, в котором призывал опять все к тому же — бороться с большевиками и обещал полнейшую свободу самоопределения всем народам и областям.

Савинков говорил, что, начав борьбу с запада, севера и на Кавказе, центральный орган, состоящий из представителей всех восставших окраин, будет зорко следить за происходящие и оказывать помощь не только деньгами, но и живой силой. Я и Новиков это воззвание не подписали, указывая на то, что нас никто не уполномочивал быть на этом совещании представителями от Кубани.

После этого мы, получив по 150 долларов и переодевшись на европейский лад, отправились в Константинополь. В Константинополе пробыли дней пять. Заходили к польскому посланнику и выпросили у него еще лир по сто.

Новиков все время говорил о необходимости присоединения к организации Савинкова. Кубанцы до поры до времени вопрос этот отложили, так как они были заняты сбором распыленных казаков для формирования своего казачьего отряда.

После многих дней путешествия было решено найти покровительство в Самсуне у Кемаль-паши, предложив ему свои услуги по борьбе с греками. Турки загнали нас в казарму, окружили сильным караулом, а перед тем отобрали оружие. Продержав дня три в казарме, повели темным вечером на пристань, погрузили на «Амвросия» и приказали немедленно отправиться в Кичили, на Босфоре, где был открыт лагерь под американским флагом. Тут был злосчастный «кубанский отряд». Я переехал в этот лагерь и был назначен командиром лагеря, а большинство членов рады постепенно разъехались по различным странам. В Константинополе оставались Дробышев, Фальчиков, Намитоков и другие. Они распихивали казаков в различные страны, а заодно отбирали и в разного рода союзы и организации для засылки на Кубань.

В начале осени лагерь «Кичили» был расформирован, и я с казаками, сделав лодку, купив сети, отправился в Анатолию ловить рыбу и этим жить. Улов рыбы был настолько плох, что начали голодать не только рядовые казаки, но и офицеры. А чем были заняты атаманы и генералы?

Терский атаман Вдовенко запродал Грозненские нефтяные промыслы и решил закупать мануфактуру, нитки, иголки. Генерал Улагай тайком сорганизовал отряд под командой Кржижиновского и направил его к берегам Кубани, но корабль потерпел аварию и вернулся обратно. Генерал Букретов обзавелся рестораном.

Я изложил Дробышеву свое желание поехать на Кубань, и он взялся повести это дело. К этому времени приехал в Константинополь Шкуро, вызвал меня и уверял, что в горах Кубани есть полки его имени, а поэтому, появившись там, можно двинуть полным ходом на большевиков. Я, конечно, большей частью не верил всему этому, но иногда поддерживал слухи, чтобы заручиться денежной поддержкой и выбраться из этой клоаки. Через Дробышева я проник в посольство Грузии и свел знакомство с Джугели, Хомерики, и началась детальная разработка предстоящей поездки. Со мной неотлучно везде был Новиков. Был выработан шифр и заучен нами наизусть. Новиков предназначался как политический руководитель, а я как военный организатор. Нам вменялось в обязанность создать по станицам и хуторам ячейки надежных казаков, связаться с Тереком, черкесами, куда должны быть также посланы люди. Поднять восстание в одно время, захватить власть в свои руки и главными силами выйти с гор. В числе этих главных сил значился и отряд Рутецкого-Белова, с которым я должен был связаться.

Получив паспорта, деньги, отправились на одном из больших пароходов на Батум. В Батуме были задержаны морской ЧК. Новиков волновался и путал показания, что вызвало подозрение. Я объяснил следователю подробно свою прежнюю службу и добился того, что следователь нас выпустил, а за бумагами приказал прийти на следующий день.

Конечно, за бумагами в ЧК мы не пошли. Двинулись сразу на Сухуми, уничтожили паспорта и заменили их удостоверениями советских граждан. Остановились в гостинице. Связаться с нужными людьми не удалось, так как они были арестованы. Через Гагры пошли в Сочи и остановились там при ресторане. Раза два по пути следования оставляли на пунктах шифрованные записки для отправки в Константинополь, где сообщалось о том, что мы находимся там-то.

Из Сочи проводник привел нас на дачу, где мы застали скрывающихся участников нелегальной организации. Новиков на всех пунктах делал доклады, что надо делать. С дачи отправились дальше на Солохаул, Бабукаул и через Тубинский перевал. Ночью подошли к станице Самурской, где проживала семья Новикова. Он не решился пойти к своей жене, тогда пошел я, но она не вышла. Я еле уговорил его идти самому, а сам отправился к своей сестре, живущей в Кубанской. Жил у сестры недели две, а затем перебрался в Ханскую.

Там я узнал, что где-то в горах были горстки зеленых, которые занимались грабежами мирных жителей, мародерством и бессмысленным убийством советских работников. К тому времени Советская власть объявила амнистию. Казаки вернулись большей частью на свои хозяйства.

В Константинополь отправил свою шифрованную записку, где указывал на грабежи зеленых, недовольство мирных жителей их действиями. С гор однажды получил большой шифрованный пакет от Дробышева, расшифровал его и сжег.

Цель — достигнуть Кубань была выполнена. Но оказалось, что люди живут, работают, поддерживают большевиков. Эмиграция этого не понимала. Да и я сам тоже до возвращения домой не понимал. В этом наша трагедия. Мои тяжелые, полные отчаяния мытарства закончились. И посему я могу облегченно вздохнуть. Может, в своих признаниях для ОГПУ ничего нового я не написал, так как понял, что чекисты знали о нас начиная от Сочи, а может, и раньше. С Рутецким-Беловым и другими я не связался, и никаких подпольных групп я не сколотил. Готов обратиться к зеленым, чтобы они поняли всю гнусность своих действий и спустились с гор. Хочу заняться мирным трудом и прошу мне поверить».

Крикун внимательно прочитал показания Береснева и про себя остался доволен работой своих товарищей на сочинской даче и в Майкопе. Он тоже облегченно вздохнул, не только оттого, что обезвредил такого противника, но и потому, что разоружил его по всем направлениям.

14

В каюте французского теплохода, с визой в кармане на въезд во Францию Гуляев перевел дух, но не мог освободиться от напряжения последних дней.

…Капитан Жоссе, резидент французской разведки в Константинополе, первый раз принял его настороженно. С трудом разобравшись, кто к нему пришел, прекратил прием посетителей и, беседуя с Гуляевым, не сразу поверил, что перед ним посланец из России.

— Очень рад, мсье, вашему приезду. Рассказывайте, что вы привезли, — сразу перешел к делу резидент.

— Ничего, кроме привета от мсье Бабича. Важные обстоятельства вынудили не упускать подвернувшегося случая. И вот я здесь.

— Вы уже были у кого-нибудь?

— Да, у полковника Кретова, но Николай Петрович в отъезде, и мы договорились встретиться, когда он вернется. Полковник предложил мне посетить вас.

— Где вы остановились?

— В Галлате, отель Османа.

Жоссе порекомендовал переехать в «Континенталь», где номер в сутки стоит две лиры, а хозяин гостиницы француз. Гуляев согласился.

Его приезд для Жоссе был неожиданным. Тот не знал Гуляева и поэтому предложил встретиться после того, как обсудит свои дела с Погорским и Кретовым. Видимо, капитан надеялся получить у них информацию о посетителе, прежде чем вести с ним деловой разговор…

Вспоминая чаепитие у Василия Васильевича Смиренина, Гуляев невольно улыбнулся и подумал, что, как только вернется домой, начнет свой доклад с обеда у Жоссе. На этот раз капитан, радушно принимая его у себя дома, не пожалел ничего, чтобы завоевать гостя на свою сторону. А как сервирован был стол и какая черноглазая турчанка в легком воздушном одеянии, напоминающая былых невольниц гарема, подавала блюда! Она, как в сказке, молчаливо появлялась с подносом и, украдкой посмотрев на хозяина, тут же исчезала, не смея поднять глаза на гостя. Наверное, таков был наказ Жоссе, а может, хозяин рассчитывал заинтриговать гостя этой обстановкой.

Капитан предложил выпить по случаю приезда по рюмке «Мартеля». Потом они пили кофе по-турецки, курили пахучие турецкие сигары и вели неторопливую беседу, восседая на турецком, разумеется, диване.

Жоссе говорил о том, что приезжавший в Константинополь мсье Бабич не совсем сговорчивый человек, больше имел дело с монархистами, чем с ним.

— Это вполне понятно, так как мы являемся представителями политической организации, поддерживающей связь с монархическим центром, — сказал Гуляев.

Жоссе, видимо, согласился с этим разъяснением, однако сказал, что монархисты обязались снабжать его разведывательной информацией из России, но он хотел бы ее получать сам, а не из рук Погорского. Об этом был разговор и с Бабичем. Гуляев теперь догадывался, почему Кретов настойчиво предлагал ему обязательно побывать у Жоссе.

— Эмигранты — народ особый, — сказал Гуляев. — Когда мне приходится с ними встречаться, я никак не могу понять, где я нахожусь. Как на другой планете. Они сами этого не замечают, а со стороны особенно видно, насколько они далеки от понимания действительности в Советской России. Чувство реальности покинуло их, вероятно, в тот момент, когда берега Крыма и Кавказа скрылись за бортом парохода, на котором они прибыли сюда. Мне уже не раз тут приходилось слышать, извините, бесконечно нудные споры о восстании против большевиков. Видимо, сам разговор на эту тему доставляет им удовольствие.

— У кого что болит, тот о том и говорит, вы что, не знаете? — улыбнулся Жоссе, довольный самим собой и своим знанием русского языка.

— Знаю. Ждать восстания — это же, по меньшей мере, несерьезно, даже наивно. Кто будет свергать сейчас большевиков в России? Рабочие? Нет. Крестьяне? Тоже нет. Они получили землю. Начинают объединяться в кооперативы. Белое движение разгромлено. А его последние представители бежали из России. Они здесь, — взглядом обвел богато убранную комнату Гуляев. — Кто же возглавит восстание в России? Вот я и приехал, чтобы разобраться в этом вопросе. Своими глазами увидеть и своими ушами услышать эмиграцию, чтобы рассказать об этом дома.

— Ваши рассуждения тоже однобоки, — заметил Жоссе.

— Думаю, что мне нужно быть с вами предельно объективным. Если я буду подстраиваться под чьи-то пожелания видеть все в розовом свете, то вы не получите объективной информации.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Я позволю себе в двух словах остановиться на таком излюбленном коньке эмиграции, как рассуждения о любви к Родине, к России. Но Россию в России любят не меньше, чем в эмиграции. Почему-то эмиграции хотелось бы изобразить дело так, что только они, эмигранты, питают высокие чувства патриотизма. Это надуманное. Народ России остался в России. Народ — контроль патриотизма. Эмиграция за границей по сравнению с народом ничтожно мала. Ноль, ноль, ноль процента. Эмигранты любят повторять, что большевики все разрушают. Это слишком примитивное суждение. Большевики создают новое на месте старого, разрушенного. Другое дело, что их новое не всем нравится. Это большевики тоже знают. И они учитывают это в своей политике. Эмигранты, и прежде всего рядовые казаки, здесь ждут «чуда». И живут этим чудом. Оно заключается в двух словах: «домой поедем». Но проходит время, а никто никуда не едет. Вот что самое страшное для эмиграции. И просвета не видно.

— Вы должны понять эмигрантов. Они все время в воображаемом бою, — сказал Жоссе.

— Из-за обреченности своего положения?

— Не только. Среди казачества появились тенденции к политическому самовыражению. Это проявляется в создании разного рода союзов и организаций.

— Сомневаюсь. Может, среди бежавших офицеров, чиновников, купцов, представителей политических партий и возникают политические дискуссии, но среди казачества — вряд ли. Казачество осталось дома, в России — на Дону, на Кубани, на Тереке. То, что здесь, сами понимаете, горсточка, капля в море. У казака ведь всегда конь и шашка на уме, — решил смягчить разговор Гуляев. — Его уклад потревожила революция. Не все довольны ломкой. Вот мы и пытаемся воспользоваться этим.

Памятуя инструктаж Смиренина, Гуляев смело вступал в беседы с эмигрантами и с капитаном, чтобы и при выполнении своей трудной миссии защищать дело Советской Республики.

— Мне кажется, что все, что здесь пишется, бьет по самой же эмиграции и по тем, кто об этом пишет, — продолжал Гуляев, не давая опомниться Жоссе.

— Например?

— Бросилась в глаза статья «Большевики накануне краха», о том, что уже наступила катастрофа, что все скоро рухнет. Это крайности. А чем ближе к краю, тем дальше от истины.

Жоссе тем не менее нравились независимые суждения Гуляева. До них, как он отметил про себя, сам не додумался бы. Капитан хотел установить с Гуляевым деловой контакт, но не решался сразу предложить сотрудничество с французской разведкой.

Смиренин и Крикун наказывали Гуляеву быть начеку как с представителями монархического центра в Константинополе — Погорским и Кретовым, так и с капитаном Жоссе, предупреждая об осложнениях и тем самым о расшифровке.

— Погорский и Кретов занимают солидное положение в монархическом центре, с ними считается наша организация, поскольку она того же направления, — на всякий случай подчеркнул их авторитет Гуляев. — Через них мы связаны с вами.

Жоссе признавал, что это так, но опять вернулся к тому, что материалы получает не из первых рук, а это его не устраивает. Капитана, видимо, сильно задевало то, что монархисты не все ему показывают. Он твердил Гуляеву, чтобы все материалы поступали прямо к нему. Гуляев тактично отсылал его решать эти вопросы с монархистами.

— Мне поручено договориться с Погорским по политической линии. Если не договоримся, то придется искать непосредственные связи с парижским центром, а может, с атаманами Улагаем и Вдовенко.

— Рвать с Погорским я вам не советую. Имейте в виду, что он человек с авантюристической натурой. Если увидит, что вы против него, то он может устроить вам пакость. Спровоцирует перед большевиками — заявит в Советское посольство: что на Северном Кавказе, мол, есть подпольная организация, и вас всех арестуют.

Гуляев возмутился и высказал недоумение — кому же можно верить в этом мире, если люди, к которым он приехал, рискуя жизнью, способны на такое…

— Мсье Гуляев, успокойтесь. Верьте мне. Я ваш друг.

Успокаивая собеседника, Жоссе все же говорил, что Погорский обязательно донесет, если с ним порвать связь.

— Вашей организацией он щеголяет перед парижским центром, и с ее потерей он потеряет свое положение, которое дает ему материальную обеспеченность. Господин Погорский… Я его хорошо знаю! Авантюрист, не остановится ни перед чем.

— Как тогда быть? — спросил Гуляев. — Организация поручила мне окончательно с ним договориться по всем пунктам. Он сам должен побывать у нас. Люди ведь начинают роптать, с недоверием относиться к зарубежному руководству, которое много говорит, но мало делает.

Жоссе не на шутку был озабочен тем, что если он лишится информации по Северному Кавказу, то Париж поставит это ему в персональную вину, и всячески пытался удержать Гуляева от разрыва с Погорским.

— Я сделаю для вас все через генеральный штаб, — сказал Жоссе, — вплоть до представления великому князю, который, безусловно, вас примет после нашей аттестации. Договоритесь с Погорским и Кретовым, и я с вами поеду в Париж. — Ему было выгодно показать в Париже живого посланца подпольной организации из России.

— Договориться можно, если они действительно идейные монархисты и поймут нужды политической организации.

Жоссе заметил, что Погорский защищает только свои интересы, в чем он уже убедился на ряде примеров. Тот не давал ему тех сведений, которые имел. Возможно, это так и было, но Гуляев не стал вмешиваться в их взаимоотношения, заявив, что, видимо, эти сведения были не разведывательного характера.

— Скажите, мсье Гуляев, если вам Погорский предложит больше денег, чем я, за материалы, которые вы даете, вы будете со мной работать? — вдруг спросил Жоссе собеседника.

Гуляев поспешил заверить капитана, что этот вопрос ничем не обоснованный и не должен его беспокоить.

— Мы не думаем разводить торговлю материалами. Даем их вам как дружественной державе.

Довольный, Жоссе улыбнулся и предложил выпить. Смакуя коньяк, он сказал, что рад был лично познакомиться, договориться о совместной работе.

Видя такую заинтересованность Жоссе в получении информации, Гуляев напомнил от «имени организации», что зарубежный монархический центр не имеет денег, а французы все же очень скудно оплачивают материалы. Жоссе сказал, что об этом он уже слышал от Бабича, но сейчас у них урезаны средства в связи с падением франка, а кроме того, он считает, что люди подпольной организации в России работают ради идеи, и поэтому надеется иногда материалы получать бесплатно. Гуляев с ним не соглашался, поскольку лица, у которых они достают материалы, ничего общего с организацией не имеют, работают за деньги, а совсем не ради идеи. Жоссе подумал, загадочно посмотрел на собеседника и высказал пожелание получить мобилизационный план любого военкомата.

— Это дело очень сложное, капитан, но возможное при затрате больших средств. Такой документ можно только купить. Нужны наличные…

Жоссе сожалел, что вперед денег дать не может. Сначала он должен в руках держать мобплан, потом пошлет его в Париж, а оттуда получит деньги.

— Извините, капитан, но это фантастично, Вы знаете: нужно в кармане иметь деньги, перед тем как идти покупать вещь.

Жоссе стал уговаривать Гуляева приобрести документ на средства организации, обещая план держать у себя, а в Париж сообщить, что документ есть и что за него просят такую-то сумму. Он уверял, что за такой ценный документ, несмотря на падение курса франка, заплатят хорошо. Гуляев серьезно не воспринимал этот разговор, но для вида стоял на своем:

— Крупной суммой организация не располагает, и оплата не гарантирована. Да и потом, мобплан будет отослан в Париж, возвратят подлинник и скажут, что план не нужен. Как все это будет выглядеть?

Жоссе засмеялся и сказал:

— Из вас вышел бы хороший разведчик. Я с удовольствием буду с вами работать, но все-таки имейте в виду, что мы, французы, занимающие высшие посты в политических сферах, очень честны по отношению к тем, с кем мы связаны, а в особенности к находящимся в России. Привозите мобплан, и пусть он будет у вас, а я напишу в Париж, оттуда вышлют деньги, после чего я и вручу их вам в обмен на план.

Гуляев обещал подумать, но ничего заранее не гарантировал.

Жоссе намекнул, что он мог бы давать каждый месяц по сто лир, даже прибавлять в зависимости от ценности материалов, и по двести пятьдесят лир каждые шесть месяцев на поездки, если их не будет оплачивать Погорский. Когда же материальное положение Франции улучшится, обещал увеличить названные суммы.

…В своем отчете о командировке Гуляев писал, что

«Жоссе все же не удержался и заявил, что он хотел бы видеть меня в числе своих сотрудников, и просил ни с кем из французов не связываться, но рекомендовал в случае необходимости обратиться в Марселе от его имени к начальнику полиции Борели. А на обратном пути просил связаться с ним. В этом не было необходимости, и я больше с ним не встречался».

…Предстояла встреча с Улагаем, и перед ней надо было основательно продумать все до мельчайших подробностей, хотя поездка и подкреплялась заботами самого капитана Жоссе. Гуляев не знал, что, пока он добирается до Марселя, Кретов послал Улагаю на него характеристику:

«С Н. В. Гуляевым советую войти в контакт. Это человек серьезный и дельный. В душе — монархист. Благодаря вдовенкам он ведет и казачью линию. Во всяком случае, постарайтесь ввести своего человека в организацию, которую он представляет, чтобы быть всегда в курсе работы казаков. В том, что он прибыл от Сеоева, сомнений нет. Представляется необходимым объединить усилия терцев и кубанцев, а возможно, и объединить их на пользу делу».

15

Улагай прозябал в Марселе. Он все еще никак не мог смириться со своим положением безработного, бежавшего на чужбину. Генерал, так привыкший повелевать, оказался без войска. Оставалось размышлять на досуге о том, как провалился десант на Кубани.

То были тяжкие воспоминания, они преследовали его, как кошмарные видения. Улагай не хотел признаться даже самому себе, что затея с десантом была заранее обреченной на провал авантюрой, стоившей многих жертв тем, кто в ней участвовал.

В своем далеком от России пристанище генерал слабо представлял положение дел на Северном Кавказе. Казачество, захваченное бурными переменами, ломавшими вековые устои, начинало строить новую жизнь, а он даже мысли не допускал, что станичники и горцы от него отвернулись навсегда.

Правда, в Марсель долетали слухи, что на Дону и Кубани есть еще сотники, есаулы и всякого рода хорунжии, которым не по душе Советы, и они рыскают по станицам и хуторам с обрезами, убивают активистов, но как до них дотянуться, организовать их и поднять на восстание — генерал ломал голову. Ему льстила иллюзия своей занятости, мысленно он разрабатывал планы похода на Северный Кавказ, подыскивал верных ему людей, назначал и смещал, формировал части. Прогуливаясь вечерами по городу, тоскливо вспоминал близких людей, оставшихся на Северном Кавказе, которым он верил до сего дня. Недалеко от Анапы проживала его родственница Меретукова Гошсох, другие родственники разбросаны по всей Черкесии. Улагай не исключал использования своей многочисленной родни, когда в этом возникнет необходимость. Правда, Гошсох уже старая, но у нее в Турции братья, на которых, как он считал, можно положиться. Один из них служил в армии, возглавляя русский сектор турецкой разведки в Константинополе. В своих планах Улагай отводил ему важное место. Но главная, конечно, надежда на казачество, с которым нужна связь.

…И вдруг к нему, как с того света, явился молодой человек с рекомендациями от Жоссе и Погорского и с донесением на измятой, потертой бумаге, написанным Малогутием карандашом и не по форме.

Надо бы радоваться такой оказии, а Улагай встретил посланца из России крайне настороженно, хотя перед ним спокойно стоял чернобровый и смугловатый человек с определенно кавказскими чертами лица, которые для Улагая значили многое. Кроме того, внушали доверие и подробные ссылки пришельца на его константинопольские связи с французами и монархистами, которые были хорошо известны генералу. Молодой человек долго рассказывал о положении на Северном Кавказе, о настроениях среди казаков, о том, что на Дону и Кубани остались еще казаки, которые не забыли генерала и вот послали к нему за советами и инструкциями…

Генерал с удивлением слушал необычного собеседника, назвавшегося Гуляевым Николаем Васильевичем. Потом стал допытываться: каким образом оказалось у него донесение Малогутия и как ему удалось выехать в Константинополь, кто его послал к нему?

— Имейте в виду, господин Гуляев, что вы находитесь во Франции, и если вздумаете морочить мне голову, то России вам не видать как своих ушей, — пригрозил ему сразу Улагай.

Такая ситуация была предусмотрена планом чекистской операции, а Гуляевым отработана не раз взвешенная линия поведения в беседах с генералом. Каких только каверзных вопросов не задавал ему Крикун на тот случай, если его кто-то заподозрит и начнет подобный разговор. Учитывалось и нетерпение Улагая, с которым тот ждал донесений с родного Кавказа от заброшенных на Кубань полковников. Правда, почти никто из них не возвращался и редко доносил о положении дел. Прибытие Гуляева с донесением Малогутия обрадовало Улагая и насторожило.

— Господин генерал, я к вам прибыл, рискуя жизнью, и только за советом, — твердо сказал Гуляев. — Меня послали к вам и к Вдовенко, а не к кому-то другому. Нам от вас ничего не нужно, кроме руководства теми силами, которыми мы располагаем среди казачества.

— Кому это «нам»? — резко оборвал его генерал.

— Организации, которую я имею честь представлять.

— Организация?.. Может, соизволите назвать эту организацию?

— Нелегальная казачья организация, господин генерал. В ней соединяются подполье в городах и станицах и вооруженные люди в горах. У истоков ее возникновения стоят ваши люди. Доказательством этому — отчет, который я вам привез. Филиалы организации имеются в Ростове-на-Дону, Екатеринодаре, Пятигорске, станице Славянской и в других местах. Это небольшие законспирированные ячейки по три — пять человек. Нам приказано ждать сигнала. Мы ждем. Живем в неведении. Мы хотели бы знать: сколько ждать и что нам дальше делать? Нам нужны и материальные средства. Добывать оружие и боеприпасы становится все труднее. Думаю, вы согласитесь, что подпольная организация должна иметь более четкие инструкции. В противном случае само слово «организация» теряет свой смысл, не говоря уже о ее деятельности.

Гуляев еще раз повторил, что в горах действуют разрозненные группы белого движения, которые совершают набеги на близлежащие станицы.

— Я понимаю, что добывание продовольствия — явление неизбежнее, так как в лесу есть нечего. Но надо же что-то делать. Нельзя же допускать, чтобы наше движение, с таким трудом созданное, выглядело в глазах населения бандитским.

— Что вы предлагаете?

— Я полагал бы установить связь с группами, призвать к порядку чинов, которые их возглавляют.

— Призывайте, кто вам мешает?

— Господин генерал, я на это не имею никаких полномочий. Кто я? Нужен авторитет, которым являетесь вы. Я недавно оттуда и знаю, что говорю.

Гуляев, выполняя данные ему инструкции, стремился уточнить, имеет ли Улагай связь с бандитскими группами, и, если имеет, заручиться его полномочиями для связи с ними. Но Улагай не торопился раскрыть карты Гуляеву. Николай Васильевич не опасался разговора на эту тему. Больше его беспокоил возможный вопрос: как ему, курьеру из России, удалось отлучиться из Константинополя во Францию? Это было довольно уязвимым местом в легенде. Приготовленные Гуляевым и Крикуном ответы вряд ли могли убедить Улагая. К счастью, таких вопросов пока не последовало. Возможно, потому, что Гуляев в беседах не оставлял генералу пауз для размышлений. Судя по выражению лица, Улагай с доверием принял сообщение о твердом намерении Сеоева бороться с большевиками на Тереке. К тому же подробности бандитской жизни и пароль были неопровержимым доказательством, что Гуляев является доверенным человеком Сеоева. И Улагай вынужден был с этим считаться.

— Так что же вы хотите? — спросил Улагай так, как будто он ничего и не слышал от Гуляева.

— Почему я?

— А кто?

— Организация верных вам людей.

Улагай уставился на Гуляева и долго в упор смотрел на него немигающими жестокими глазами. Гуляев чувствовал на себе леденящий взгляд, словно перед его глазами поблескивал острый клинок. Надолго запомнилась ему эта немая сцена. Генерал так больше ничего и не сказал ему, оборвав разговор на полуслове, и покинул номер гостиницы, где они встретились. Оставаясь под пристальным наблюдением верных Улагаю людей два долгих дня, Гуляев жил в неведении, не зная чем заняться в незнакомом городе и как поступить, если к нему вообще больше не придут. Воспользовавшись рекомендациями Жоссе, он решил посетить адресата, показывал видимость полного разочарования и порывался к отъезду. Произносил везде на французском:

— И зачем только приехал?

На третий день, как только до генерала дошли настроения Гуляева, он начал действовать, но на этот раз состоялась уже не простая беседа, был настоящий допрос в присутствии неизвестного Гуляеву полковника, фамилию которого Улагай назвал не сразу. Гуляев, однако, удачно разыграл оскорбленное самолюбие и сослался на капитана Жоссе, который понял его лучше, чем соотечественники. И стал корить себя безбожно: зачем только приезжал?!

— Познакомьтесь, господа, — наконец сказал Улагай.

Николай Васильевич облегченно вздохнул. Эти два слова и были переломными в напряженной перепалке между ним и Улагаем.

— Гуляев.

— Полковник Урумов.

— Полковник поедет с вами, чтобы на месте проинструктировать вашу организацию — отряды Сеоева и Малогутия. На этот счет он получил от меня необходимые инструкции. Урумову я верю, как себе. Передайте Малогутию мои поздравления по случаю присвоения ему чина войскового старшины. Минуя чин есаула. Он достоин.

Урумов, пожилой, болезненного вида кавалерист, молчал, а Улагай много говорил. Ему хотелось охватить все.

— На Кубани работают мои люди, — под конец сказал генерал, — вы будете с ними соприкасаться через краевой фланг. Полковники Орлов и Козликин должны действовать сообща, а также поддерживать связь с Сеоевым. Сеоеву передайте, чтобы и он не уклонялся от связи с Орловым и Козликиным. Каждая группа должна действовать на определенной ей территории. Орлов и Козликин в Баталпашинском отделе, а Сеоев в Осетии и на Тереке. Они должны закрепиться на этих местах, а потом уже приступить к подготовке восстания. Таково мнение Терского правительства.

Прощаясь с Гуляевым и напутствуя его, Улагай не удержался и от поучений:

— Казак — это чисто российское явление, и с ним надо уметь ладить, как это с успехом делал совсем недавно я. И не беда, если казак посчитает ребра комиссару или отберет у него все до иголки. В такой свалке, как в России, мы казакам можем многое простить. Казаки — народ особый. Вот в Турции мне пришлось слышать, как француз спросил одного казака: «Ах, как ты сильно намазал дегтем сапоги, прямо дышать нечем. Зачем ты это сделал?» — «Запах дегтя для меня, — отвечал ему казак, — шо тоби пахучий турецький табак».

Гуляев молча слушал. Он убедился, что Улагай не терпел даже самых малых возражений. Свою миссию Гуляев считал выполненной. С ним ехал в Россию эмиссар Улагая. Об этом думал Гуляев, стоя перед Улагаем, а тот все рассуждал:

— Перед пасхой думаем собрать в Марселе казаков-эмигрантов на вечеринку и организовать их в станицу. Назовем ее Марсельской.

* * *

Накануне Улагай встретился с комендантом эмигрантского лагеря в Марселе Беком и попросил его организовать отправку в Россию на пароходе двух человек, минуя официальные оформления документов. Бека учить этому не приходилось. Он уже не раз занимался подобными операциями и был целиком в курсе дел, так как совмещал должность коменданта лагеря и, по старой привычке, контрразведывательные функции среди русской эмиграции. Бек связался с французской полицией, где его хорошо знали не только как коменданта, но и как человека, занимающегося переправкой нужных людей в Советскую Россию. У него всегда был на примете какой-нибудь хорунжий, есаул или подъесаул, который мог согласиться на любую работу.

Урумов и Гуляев без всяких осложнений прошли на пароход.

— Ни пуха ни пера, — сказал им тихо у трапа Бек.

— К черту, — ответил Гуляев.

Бек стоял на пристани и ждал, пока от причальной стенки отошел пароход. Глядя на него, Гуляеву пришли на ум слова Смиренина, сказанные им в Новороссийске, при прощании: «Россия без них обойдется, а они без России нет. Не забывайте этого изречения великого писателя. Оно вам пригодится там».

Гуляев часто выходил на палубу и всматривался в морскую даль. Родные берега были еще далеко. Урумов в каюте заметно нервничал, ворчал и удивлялся спокойствию своего спутника, которого он называл не иначе как молодым человеком. В то время Гуляеву еще не было и тридцати. Собираясь в командировку, он намечал осмотреть достопримечательности Константинополя, древнего города на берегах Босфора. Но, пожалуй, кроме храма святой Софии, султанских дворцов и мечетей, больше ничего не видел. С тяжелыми думами он ходил по лабиринту константинопольских улиц, насмотрелся вдоволь на бедность и нищету простого люда, соблюдавшего законы шариата и мусульманский месячный пост рамазан. Нередко ему приходилось обходить турка, молящегося на коврике там, где его застало время намаза.

Урумов, поджидавший Гуляева в каюте, поинтересовался, что тот видел на палубе.

— Ничего, кроме бесконечного моря. Кругом — вода, как говорится. Но скоро уже покажутся берега.

— Море можно наблюдать и в иллюминатор, — сказал Урумов кисло.

— В иллюминаторе совсем не то море, какое оно с палубы. Какая ширь, какая сила, какая стихия! Помните у Пушкина?..

— На палубе сквозняк. А у меня ишиас, молодой человек, — не стал слушать рассуждения Гуляева полковник.

— Сквозняки охватили и Турцию. Вы не задумывались, господин полковник, над тем, что и в Турции революция выбросила Антанту? Казалось бы, Антанта защищает турок, а турки попросили ее убраться. Россия дала пример и туркам, не правда ли?

— Молодой человек, когда я слышу такие рассуждения, я всегда вспоминаю, что у нас своих забот предостаточно, и мне нет никакого дела до турок, — с некоторым раздражением отвечал Урумов.

— Господин полковник, извините. Мне хотелось только услышать от вас мудрое слово. Я, пожалуй, пойду все же на палубу. Ужасно хочется не пропустить появление на горизонте берегов Кавказа.

Подставляя лицо свежему морскому ветру, Гуляев подолгу оставался на палубе, радуясь ни с чем не сравнимому чувству — возвращению домой.

16

— Пока ты там курил турецьки табаки, тут у меня разговор был с мужиком из Павловской, — рассказывал Крикун Гуляеву. — Да… Появились там два мукомола. Документы у них как будто в порядке, а вот откуда заявились эти летуны — вопрос. Чую, шо у них что-то нечисто. А шо?.. Откуда деньги? Да еще кружку в мешок бросили. Мужика того, Карася, отпустил домой, он тут же смылся. И они тоже. Получил выговор от Васвас. Ото, Карась муку кому-то приносил. А кому, не признался. Его опять тут же послали с оклунком в лес — и нема. Мы ждем, а он пропал…

Крикун жаловался Гуляеву, что поиски неизвестного зашли в тупик, но он хотя и верит показаниям Пуханова, а контра пока гуляет на свободе.

— Ото, объявились еще два пильщика в Абинской. Арендуют лесопилку.

— Может, те мукомолы? — сказал Гуляев. — Пошлите меня в Абинскую.

— Вместе поедем. Сначала надо найти карточку адъютанта Букретова, показать Пуханову, а потом ехать.

— Можно показать и Урумову, — предложил Гуляев. — Я за дорогу расспросил его обо всех адъютантах Деникина, Улагая, Букретова… Он тоже перед бегством за границу жил в Грузии, встречался с Букретовым, видел его адъютанта.

— Ото, правильно, — коротко одобрил предложение Крикун. — А где найти карточку адъютанта?

— Андрей Карпович, поручите мне. Я в Краснодаре отыщу у родственников Букретова.

— Если Пуханов и Урумов опознают, значит, будем знать хоть, кого шукать.

— Адъютанта Букретова, — с уверенностью сказал Гуляев. — Вот посмотрите, Вехов не врал.

Крикун, как всегда, поскромничал. За время отсутствия Гуляева он побывал в Новороссийске и там дотошно разбирался в порту в морских делах, с которыми ему раньше не приходилось сталкиваться. Его интересовали суда, приходившие из Константинополя под любым флагом, но прежде всего такие, как «Эттихад», «Апостолос», «Три святителя» и «Гурдистан».

Он и не скрывал, что плохо ориентируется по части работы морского ведомства, и попросил выделить ему в помощь работника морской ЧК, который мог бы сопровождать его в порту и при необходимости давать пояснения. Начальник морской ЧК посоветовал ему молодого сотрудника по имени Василь, которого так звали в отделе, а начальник, сделав на этот раз исключение, представил как Василия Романцова, специалиста по морским делам, лучше которого никто не знал порт и все, что там происходило, хотя Василь в ЧК работал всего-то около года, а до этого мотался в порту на разных работах. Ему, как грузчику, одно время приходилось часто бывать на иностранных судах и запросто общаться с матросами из разных стран. Крикун окончательно согласился с предложенной кандидатурой на провожатого, услышав от его начальника, что отец Василя погиб на баррикадах, защищая «Новороссийскую республику» в декабре 1905 года.

— Одним словом, чистый пролетарий и притом грамотный и смышленый, побывал в переделках и доказал свою преданность диктатуре пролетариата, — подытожил характеристику начальник Василя.

— Ну, веди меня в порт и показывай, как там вяжут узлы, — сказал Крикун Василю, длиннорукому и оттого нескладному парню.

По дороге разговорились. Оказалось, что все суда, которыми интересовался Крикун, Василь знал как свои пять пальцев и, больше того, имел на них знакомых матросов, которых агитировал за то, чтобы они не гнули спины на своих хозяев-буржуев.

— Значит, и по-гречески можешь? — спросил Крикун.

— Самую малость, а больше по-нашему толкуем.

— И до чего дотолковываетесь?

— Так, кой-что… Один грек недавно по секрету сказал, что на «Апостолосе» кого-то спрятали и увезли в Константинополь.

— Так и сказал? — удивился Крикун.

— По секрету… — подчеркнул Василь.

Крикун, не перебивая собеседника, внимательно слушал, но больше его все же интересовало не то, что кто-то бежал за границу, а не высаживалась ли какая-нибудь контра с пароходов в Новороссийске. Романцов сразу ответил, что ничего подобного не слыхал, но может потолковать со знакомыми матросами.

— Ото, вы тут прозевали, — прямо сказал Крикун. — А раз туда увозят, то и оттуда привозят. Такой у нас один сидит. Кого ж они тут подобрали? — озабоченно размышляя, сам себя спросил Крикун.

— Не знаю.

— Ото, надо знать, — проворчал Крикун. — Ты тут на то и поставлен, чтобы все знать.

Крикун долго и нравоучительно рассуждал вслух, как это могло случиться, потом спросил о возможностях прохода на иностранные суда и схода иностранцев на берег, заодно выговаривая Василю за прорехи в портовой охране, которые, видимо, используются для заброски агентов с иностранных судов. Настраивался также на крутой разговор с начальником отдела по этому вопросу. Романцов не оправдывался, слушал молча, все замечания на свой счет воспринимал как должное и уже думал, что надо сделать в порту, чтобы впредь этого не случалось.

— Есть у тебя на подозрении люди, которые помогли той контре улизнуть за границу?

— Есть, — сразу ответил Василь.

— Не торопись, — не понравился Крикуну такой скоропалительный ответ. — Как это у тебя легко получается, то — не знаешь, то — есть…

Василь имел в виду переводчика портовых служб Данассиса-Денисенко, который беспрепятственно посещал иностранные суда и мог договориться с кем-либо из экипажей обо всем. В порту, кроме него, никто не мог говорить по-гречески, а также на английском и французском языках, и у Василя не раз возникали подозрения: не ведет ли старый переводчик, служивший до революции в порту, двойную игру — и нашим, и вашим? Об этом он прямо поделился с Крикуном.

— Как говоришь, его фамилия?

— Данассис. Грек, а больше стал называть себя Денисенко. У него есть дочь — балерина, Элла…

— Ну и что? — не понравилось Крикуну упоминание о балерине. — В огороде бузина, а в Киеве дядька… У греков все есть, и дети у них тоже греки.

Крикун с едва заметной улыбкой покосился на своего сопровождающего, но тот не обиделся, и потому дальше пошел деловой разговор, как подойти к переводчику и выяснить, не способствует ли он контре в бегстве за границу и не замешана ли в этом его дочь, гастролировавшая по городам Черноморского побережья. Остановились на том, что Крикун с помощью Василя подкараулит Данассиса в удобном месте и намекнет ему о своем желании перебраться в заморские страны, пообещав расплатиться за услугу золотом.

Начальник местной ЧК, выслушав Крикуна и Василя, согласился с их планом действий, но рекомендовал начать с дочери, которая, по имевшимся у него сведениям, куда больше, чем старик, охотилась за золотом и теми, у кого оно было, Василю также поручалось обстоятельно поговорить со своим знакомым матросом-греком и попытаться навести более подробные справки о бежавшем.

Крикун встретился с переводчиком после того, как Элла, увидев в руках Василя золотые монеты царской чеканки, поведала отцу о некоем неизвестном, пожелавшем его повидать.

Золото, изъятое у контрабандистов, Василю выдано было в отделе под расписку и со строгим наказом смотреть в оба, чтобы не отобрали. Элла протянула руку за монетой, но Василь пообещал расплатиться по окончании дела.

Крикуну тоже пришлось как бы невзначай переложить из одного кармана в другой золотые монеты, так как переводчик оказался неподатлив и наигранно удивлялся, что к нему обращаются по такому вопросу.

— Вы что же думаете, молодой человек, мне жизнь надоела? — сказал переводчик, но уже несколько смягчился, увидев золото.

— Смотрите, — заметил Крикун. — Но я рискую не меньше и без гарантий не соглашусь ступить даже на трап.

Эти слова были решающими.

— Могу познакомить с одним капитаном, — сказал Данассис. — Остальное — дело ваше.

— Капитан надежный?

— Все будет зависеть от оплаты.

— Сколько?

— С ним договоритесь.

— Примерно? — настаивал Крикун. — Может, у меня мало?

— Сколько запросит…

— Значит, будет торговаться?

— Как и все греки.

— Да… — с сожалением протянул Крикун. Он стремился уяснить для себя, как часто принимал участие в подобных сделках переводчик. Данассис уходил от этого разговора, но Крикун из услышанного уже твердо зацепился за его посредническую деятельность и прямо спросил:

— А сколько заплатил тот, кого недавно отправили на «Апостолосе»?

— Вы что же меня допрашиваете? — возмутился Данассис. — Я вас не знаю и знать не желаю. Полагаю, переговоры исчерпаны. Честь имею…

Но Крикуна такой ситуацией удивить или вывести из себя, чтобы разойтись в разные стороны, было невозможно.

— Я тоже честь имею служить в ЧК. Так что честь на честь — это и получится фамилия того…

От неожиданности услышанного у Данассиса соскочило с носа пенсне и повисло на тоненьком шнурке. Переводчик подхватил очки и дрожащими руками надел их, растерянно смотрел на невозмутимого Крикуна, ожидавшего ответ.

— Зимин, — наконец с акцентом произнес Данассис.

— Зимин?

— Да. Больше ничего не знаю. Так он мне представился.

И переводчик поведал кое-что Крикуну из отправки некоего Зимина на «Апостолосе» в Турцию, умолчав, что об этом просила его дочь. Фамилия Зимин ни о чем Крикуну не говорила, но он выслушал Данассиса до конца.

17

Четыре месяца Урумов жил, как он полагал, на нелегальном положении в СССР. Несколько раз виделся с «членами подпольной организации». Памятуя напутствия Улагая, он пытался разобраться во всех деталях деятельности «подпольщиков», но люди, с которыми он встречался, проявляли в беседах с ним большую осторожность, ссылаясь на провалы после визитов заграничных гостей.

— Вам что — побудете и уедете, господин полковник, а нам тут оставаться. Так что не взыщите, — сказал ему один казак из «подпольщиков».

Организацией всех «подпольных» ситуаций, отрепетированных, как в театре, занимались Крикун и Гуляев. Они выступали в роли руководителей подполья, а по сути — постановщиков представлений.

Два раза Урумову были организованы встречи с «членами организации» в Ростове. Донцы оказались хмурыми. Они в один голос заявили, что делают все, что им велят, но у них есть свои атаманы, а Улагая они не знают. Хотели бы с ним погутарить лично, узнать, кто он таков и какую он власть хочет. Присутствовавший при этом Крикун восполнял пробелы в беседах и заполнял паузы ссылками на мнение своих земляков — васюринских казаков, что бы они, к примеру, сказали по тому или иному поводу. Организаторы встреч сразу предупредили Урумова, что в целях конспирации не принято спрашивать фамилии и задавать вопросы, по которым можно было бы установить личность «подпольщика». Правда, один из них, проникнувшись доверием к полковнику, по секрету ему сказал, что он войсковой старшина из станицы Зассовской. От этих встреч у полковника Урумова возникла уверенность в существовании организации во главе с бывшими офицерами. Полковник отметил также размах организации — Ростов, Краснодар, Пятигорск, Славянская… Ему понравилась география, и он собирался с удовлетворением подчеркнуть это при докладе Улагаю.

Система построения организации оставалась для него не совсем ясной, но уточнять ее он пока не решался. Ему давали несколько раз понять, что, наученные горьким опытом на провалах, до поры до времени они, участники подполья, не хотели бы рисковать, просили понять их, если некоторые вопросы, которыми он интересовался, раскрываются неполно. Из разговоров с участниками одной «подпольной группы» он вынес представление, что организация — монархическая, казачья. Урумов пытался провести линию о непопулярности монархии, советовал подумать об ориентации. По его мнению, следовало стремиться только к военной диктатуре во главе с великим князем Николаем Николаевичем, а пока придерживаться линии казачьих атаманов.

Во время встреч «члены организации» задавали вопросы о политической ориентации Улагая, его намерениях и планах. Урумов разъяснял, что планы Улагая не монархические, а основываются на военной диктатуре. И по поручению генералов убеждал «подпольщиков» ориентироваться только на великого князя. Проводником на всех встречах был молодой человек, который вместе с ним приехал из Франции. Другого, постарше, по имени Андрей, он видел при первых встречах с «членами подпольной организации» в Ростове-на-Дону в гостинице «Русь» вскоре после приезда. Урумов тогда лежал больной, мучимый ишиасом. К нему пришли двое. Оба интеллигентные, как определил полковник. Они знали, откуда он приехал, и подробно расспрашивали его о положении за границей, о своих знакомых. Проявляли недовольство малой материальной поддержкой. Беседа не клеилась. С той и другой стороны чувствовалась настороженность, а Урумов мог только голову поворачивать и совсем не был похож на военного, чем разочаровал пришедших к нему «подпольщиков».

— Не встречали там хорунжего Брыля Никиту, сотника Мороку Афанаса Маркыча, полного георгиевского кавалера? Слухи доходили, что где-то они во Франции. Вместе служили в 64-м полку. Пластуны — отчаянные головы, — спрашивал о своих сослуживцах один из них. Тех, кого называли, Урумов, разумеется, не знал, а собеседники долго перечисляли все новых и новых чинов, припоминали подробности. Услышав о монархической направленности «нелегальной группы», которую они представляли, Урумов, скрывая раздражение, заявил, что явно разочарован такой организацией:

— Господа, генерал Улагай просил передать вам, что он ориентируется лишь на великого князя Николая Николаевича, как будущего военного диктатора освобожденной от большевиков России. Монархизм, как вы сами должны понимать, сейчас не приемлем. Вы должны исходить из того, что в данной ситуации он не найдет должной поддержки, хотя среди казачества и встречаются еще монархические взгляды. Понимаю — целые станицы на Дону и на Кубани служили царю и даже охраняли его. Инерция сословия, так сказать.

В Краснодаре Урумов встретился за чашкой чая с тремя бывшими офицерами-казаками и еще с одним чиновником, который достал из бокового кармана и тайком показал ему завернутый в носовой платок орден Владимира. Служит он в почтовом ведомстве и, по словам офицеров, очень нужный для организации человек, так как и сейчас занимает место, которое очень полезно. Один из офицеров, кубанец, говорил только по-украински, и Урумов почти ничего не понял из его доклада о положении в вооруженных группах в горах, хотя слушал очень внимательно. Другой просил разъяснить: почему они должны шпионить? Насколько это допустимо в организации, которая преследует политические цели? Его это оскорбляет, как офицера. Урумов обещал доложить об этом Улагаю. Сам он не уполномочен решать такие вопросы.

На следующий день на лошадях выехали в станицу Славянскую. Остановились у одного местного казака. Вечером состоялось свидание с пятью «членами подпольной организации», простыми казаками, людьми пожилыми, высказавшими много сомнений в успехе дела.

— Сколько казачьих голов полетело, а что толку? — хмуро проронил пожилой казак. — Где то, что было, где атаманы, за что головы сложили?

— Да ниякого дила не вышло! — вторил другой. — Господа много обещали, требовали, чтобы наш брат казак рубил всех подряд. Дошло до того, что своим братам, а то и батькам головы рубили, а шо с того? Да ничого! Так шо мы уже учени, и як браться опять за шашку, то надо все обмозговаты. Казак вже пошов за Совецкой властью, и сейчас трудно с ним балакаты. Не возьмешь у голову, с якого краю до его пидойты.

Урумов, услышав эти рассуждения, даже не стал говорить, что он из-за границы, а разговаривал, как местный. Казаки на него напирали, требовали разъяснений, как им быть, а он не мог говорить с простыми поселянами, лучше у него получалось с офицерами. Те его больше понимали, хотя высказывали тоже всякого рода сомнения и проявляли осторожность.

— А когда вернется старое время? — спросил один казак, все время молчавший. Это был его единственный вопрос к полковнику.

— Старое, каким оно было, вернуть нельзя. Его надо забыть. А вот при падении большевиков выдвигать на пост военного диктатора, временно конечно…

Урумов довольно холодно распрощался с казаками. От беседы с ними он испытал разочарование. Казаки, даже участники подполья, были не такими, как он думал.

Из Славянской Урумов с Гуляевым направились в Пятигорск к терским казакам. Остановились они в городе, в гостинице. Вечером поочередно к нему в номер с большими предосторожностями заходили «члены подпольной организации». Их было пять человек. Один из пяти — бывший вахмистр, терец. Жил ранее в станице Прохладной. Урумова он заинтересовал тем, что проживал недалеко от Осетии. Полковник набросился на него с расспросами об осетинах, но тот ничего интересного не мог ему сказать. В Осетии он не был.

«Туго соображает, мало развитой», — таково было мнение полковника о вахмистре, которое он высказал Гуляеву. Николай пожал плечами и сказал, что в организации он полезный человек и что такие люди тоже очень нужны. Урумов согласился и добавил: «Они бывают добрыми рубаками».

Войсковой старшина из Георгиевской высказал Урумову свое полное разочарование в эмигрантском антисоветском движении и ничего хорошего впредь от него не ждал. Даже сказал, что, по его мнению, большевиков не удастся свергнуть. Он допытывался у Урумова, что он лично получит в случае падения Советской власти, причем хотел знать совершенно точно. Урумов не был готов к ответу, а войсковой старшина настаивал, как ему возместят все то, что он потерял во время службы в армии Деникина.

— При падении Советской власти вы будете иметь возможность занять соответствующее положение. Это все, что могу вам обещать.

— А какое, господин полковник? — уточнял войсковой старшина. — Я же должен знать. И хочу знать точно, раз я рискую заплатить за то положение жизнью!

— Видите ли, об этом трудно сейчас конкретно говорить. Уверен, что мы не забудем вас. Все чины получат по заслугам. Об этом позаботится великий князь Николай Николаевич.

— А я против него, к сожалению.

— Вот как. Почему же?

— Он был груб с офицерами.

— Полно! Перейдем лучше к делу. Какая у вас сила? Насколько реальна поддержка вашей организации населением?

— Десять процентов нас поддерживают, — не задумываясь, ответил «станичник» и с тревогой посмотрел на Гуляева, не перехватил ли. Тот не опроверг и не поддержал ответ.

Про себя Урумов сделал вывод, что организация, с членами которой он беседовал в Пятигорске, слабая и совершенно неспособная к активным действиям против Советской власти. Ее цели не совсем ясны. Террор организация отвергала, агитацией не занималась и прокламаций не распространяла. Сложилось мнение, что она глубоко законспирирована и целей своих не раскрывает перед каждым встречным, охватывает зато весь Дон, Кубань, Терек, и основная ее деятельность сводится к ожиданию падения Советской власти и к подготовке своих членов к последнему этапу, чтобы не быть застигнутыми врасплох. Оставалось сообщить Улагаю о своих впечатлениях и побывать в вооруженных отрядах в горах, а потом уже возвращаться для доклада во Францию.

Улагай разрешил Урумову направить ему на подставной адрес не более двух зашифрованных сообщений. В одном из них Урумов кратко сообщил о необходимости помочь организации, о настроениях ее членов. При этом не удержался и подчеркнул, что из всех наблюдений и разговоров он вынес уверенность — генерал Улагай пользуется у членов подпольной организации большим уважением, и на него надеются здесь как на руководителя.

* * *

Операция чекистов с полковником Урумовым развивалась успешно, однако в самый последний момент, когда он уже собрался возвратиться во Францию, его пришлось задержать.

«…Приехал я нелегально в Россию в конце мая на французском пароходе, — писал он в собственноручных показаниях, — устроил меня и моего спутника, молодого человека, члена подпольной организации в России, на этот пароход комендант эмигрантского лагеря в Марселе Бек, с которым я был очень хорошо знаком. С ним также был знаком и генерал Улагай. Он с Беком переговорил о том, что надо двоих нелегально перебросить в Россию и устроить на идущий туда пароход. У Бека были знакомства среди французской полиции, и он, желая помочь нашему делу, заручился ее содействием. Нам помогли пройти на пароход без выездных французских документов. Бек знал о цели моей поездки. Познакомившись с организацией в России, я решил снова уехать во Францию, имея, с одной стороны, целью проинформировать генерала Улагая об организации и ее состоянии, а с другой, надеясь получить от него за поездку деньги. Для нелегальной переброски меня из России за границу со мной выехал в Феодосию тот самый молодой человек, с которым я приехал из Франции, и еще некий Андрей из станицы Васюринской. В Феодосии они сговорились с одним греком из экипажа греческого парохода, направляющегося в Константинополь. Этот грек обязался устроить меня на пароход, чтобы я мог нелегально выехать. Я прошел на пароход, и грек спрятал меня в трюме. Там я просидел много часов, но так как отход парохода почему-то задерживался и в трюме было очень жарко, а кроме того, страшно хотелось пить, то я не выдержал и сошел на берег. На берегу я очутился без документов. Денег у меня русских не было, а были лишь четыре английских фунта и десять долларов, которые я получил на расходы во Франции. Я стал разыскивать упомянутых молодых людей, с которыми приехал в Феодосию, но найти мне их не удалось. Оставаться в Феодосии было опасно. Я не знал, как поведет себя грек. На пристани был задержан пограничниками и арестован. Я сказал, что работаю на греческом судне. Пригласили капитана и того грека, который меня прятал, но они оба заявили, что меня не знают. Перед этой попыткой отправиться опять за границу я получил от членов организации буханку хлеба, в которой было письмо организации к генералу Улагаю. Этот хлеб остался на греческом пароходе».

Урумов, передав свои показания Смиренину, надолго замолчал. Смиренин не торопил его. Низко опустив голову, полковник раздумывал. На пятьдесят пятом году жизни он оказался в тюрьме.

— Скажите, полковник, что привело вас в стан контрреволюции, ведь вы, насколько нам известно, выходец из крестьянской семьи?

Урумов словно очнулся, посмотрел на следователя и ответил не сразу. В этом вопросе он увидел какую-то смутную надежду.

— Родился я действительно в семье крестьянина-осетина, обрабатывавшего землю своего надела. Жил при отце до поступления на военную службу. До этого окончил духовное училище в селении Ардон и по окончании такового был учителем в селении Садон. Участвовал в империалистической войне, был ранен и произведен в полковники. Придерживался ориентации на Временное правительство. В 1918 году, когда наступал Деникин, я был назначен командиром 3-го Осетинского полка. Из этого полка был направлен в Екатеринодар в распоряжение главного штаба Добровольческой армии, а потом в Царицын, в штаб Врангеля, в его личное распоряжение. При отступлении белых с Кубани бежал домой, в Осетию, со своими планами борьбы с большевиками. В Осетию вступила Красная Армия. Пришлось уйти в горы, где организовывались отряды по борьбе с Советской властью. Красные отряды повели против нас наступление. Однажды ко мне пришел в горы мой племянник и сказал, что все родственники просят меня, чтобы я и мой отряд уходили в Грузию, так как из-за меня могут многие пострадать. Я не хотел идти в Грузию, перебрался ближе к другим родственникам, но они также не пожелали связываться со мной. Все поддерживали красных.

Жил некоторое время в Тифлисе. Вскоре Красная Армия повела наступление на Грузию. Я на пароходе бежал из Батума в Турцию. В Константинополе встретился с черкесом, офицером турецкой армии — Ду. Он устроил меня в ресторан «Мимоза» в районе Пера. В этом ресторане я сначала мыл посуду, а затем был кассиром, но вскоре этот ресторан закрылся. После этого проживал в Константинополе без определенных занятий в эмигрантском общежитии. В поисках лучшей жизни поехал во Францию, в Марсель, где жил одно время при Красном Кресте. Когда же нашел себе работу на мраморных разработках, перешел на частную квартиру. В Марселе часто встречался с генералом Улагаем. С ним я был знаком еще по моей службе в Новомиргородском полку под Варшавой. Взгляды Улагая мне хорошо известны. Он не прочь, чтобы военным диктатором России был великий князь Николай Николаевич. В Марселе Улагай иногда приходил ко мне и даже просил устроить его на работу на тех же мраморных разработках. В последний раз он предложил мне поехать в Россию для инспектирования подпольной организации. Я должен был установить, что представляет из себя эта организация, достаточно ли она сильна и можно ли ей вообще верить. Улагай связал меня с молодым человеком, с которым я выехал на французском пароходе в Батум. Из Батума мы выехали на Кубань. Из членов организации я видел несколько незнакомых мне человек в Ростове, Екатеринодаре, станице Славянской и Пятигорске. Организация есть, но очень слаба. Об этом мной послано сообщение Улагаю, в котором я писал, что «торговля слабая». Так мы условились с ним, чтобы он мог понять о состоянии организации. В августе собрался выехать во Францию, но обстоятельства не позволили.

Смиренин терпеливо выслушал Урумова и спросил:

— Сеоева знаете?

— Ну как же… Хорошо знаю.

— Хотите с ним встретиться?

— Зачем? Чтобы показать ему своей персоной вашу работу?

— Не только! Хотя некоторым полезно знать, как работают чекисты. Главное — убедить его бросить бандитский промысел, выйти из леса.

Урумов задумался. Трудный вопрос ему задал Смиренин, но полковник не удержался и спросил:

— А потом отпустите? Хотя бы — сохраните жизнь?

— Отпустим, — твердо сказал Смиренин.

Урумов недоверчиво посмотрел на него и сказал:

— Подумаю.

18

Гуляев настойчиво предлагал Крикуну поискать фотокарточку Мацкова у местных фотографов. При этом он доказывал, что все адъютанты — щеголи, любители фотографироваться, позировать перед любой камерой, лишь бы запечатлеть свою персону во всех доспехах и подарить даме сердца.

Крикун не отвергал доводы Гуляева, но скептически относился к такому плану своего молодого помощника.

— Ото, все фотографы узнают, кого шукаем, — заметил он, хотя Гуляев и уверял, что он сделает чисто.

Крикун наконец согласился, а сам обдумывал другие планы. В то время как Гуляев навещал фотографов, выдавая себя за сослуживца Мацкова, и интересовался, не сохранилась ли случайно пластинка-негатив приятеля, Крикун отправился в Павловскую и там занимался расследованием исчезновения Карася.

Жена Карася, убитая горем казачка, оставшаяся с тремя детьми, сама показать ничего не могла. Она допытывалась у Крикуна, не слыхал ли он чего-нибудь о пропавшем муже, подозревая, что приезжий интересуется неспроста и, наверное, ему что-то известно.

Крикун, видя ее заплаканное лицо, как мог, успокаивал и даже божился, что ничего не знает, куда запропастился Карась, и потому и приехал в станицу, чтобы разобраться, поговорить с ней и людьми, у которых тот работал на мельнице.

— Вот скажи мне, куда девались хозяева твоего мужика?

— Та хто ж их знае. Мельницу продали, гроши в карман и тягу, а куда, — развела она руками, — не чуть.

— Так и «не чуть»? — усомнился Крикун.

— Може, шо хто и знае. Спросить у жинки, де жив Кривенко.

Крикун расспросил о женщине, у которой квартировал Кривенко, разыскал ее. Она оказалась еще молодой вдовой, жившей в достатке и не горевавшей о муже, погибшем в империалистическую войну где-то в Карпатах. Кривенко, как выяснил Крикун, обещал на ней жениться, но неожиданно и в большой спешке куда-то уехал, ничего ей не сказав. В кармане его брезентовой куртки, оставшейся в доме, она нашла неотправленное письмо, из которого узнала, как он ее обманывал.

— Кому было то письмо? — спросил Крикун.

— Все расскажу вам, як батюшке, — перекрестилась вдова.

Крикун видел, какой злостью наливалось ее лицо при упоминании Кривенко, поверил ей и без крестного знамения. Она начала с того, что квартирант обещал на ней жениться, а сам тайком переписывался с другой, из станицы Уманской, и готовился к свадьбе.

— Скажить, як найдете, я вам четверть поставлю, а его задушу своими руками, — обратилась она к Крикуну.

— Значит, из Уманской, говоришь?

— Так в письме написано.

— А зовут-то ее как?

— Кого? — не понравился ей вопрос.

— Ну, красотку из Уманской?

— Ольга, — помолчав, с неохотой назвала вдова.

— А его? — поинтересовался Крикун, хотя знал имя и отчество Кривенко из купчей, показанной Карасем.

— Василь Леонтич.

— Откуда взялись в станице эти кривенки, денисенки? Може, с луны звалылысь? А?

— Кривенко из Ростова приехал. Казав, шо его в Павловскую послал Кубсоюз. А про Денисенко не скажу. Не знаю. По разговору, из Новороссийска. Там его родня.

— Так, — затягиваясь махорочным дымом, протянул Крикун и продолжал неторопливо рассуждать: — Шо за народ бабы? Не пойму. Прыйшов в курень чужой, може бандит, а ты пригрела его, сала ему, самогон, в жинки навязывалась. А шо ты про его знаешь?

Казачка потупилась, помолчала, раздумывая, что ответить на слова, которые задели ее.

— Правду кажут, шо у бабы волосы довги, а ум короткий. Без мужика жить трудно, а Василь показався хороший хозяином, сурьезным мужиком, обзавелся мельницей…

Все это, признавалась она, сбило ее с толку. Да особо она и не допытывалась, кто такой, а сам он о себе рассказывал, что из казаков, был на войне, чин свой не называл, но пострадал из-за него, пришлось помотаться по России. Родня его проживала где-то на Кубани, однако появляться там он опасался. Иногда отлучался в Краснодар, ездил в Ростов. Вот и все, что она о нем знала.

— Не все сказала, — упрекнул ее Крикун. Казачка уставилась на него, насторожилась, не зная, о чем пойдет речь.

— Ну а про его жинку так ничего и не спрашивала?

— Казав, шо не женатый.

— К нему кто-нибудь приходил или так и жил бирюком? — поинтересовался Крикун.

— Как же… Денисенко часто бував, Карась, Сирота, Некоз, Лопата… Приезжали люди из Ростова. Всих не припомню.

— О чем же они толковали?

— Не слухала. Двери закрывалы и допоздна разговор, та в карты за столом, а як с самогоном, то до петухов.

Заполучив все эти сведения, Крикун посветлел лицом. Возвращался в отдел не с пустыми руками. Было над чем поразмыслить. Он не стал вести никакого разговора со станичниками о Кривенко и Денисенко, а поспешил уехать из Павловской, чтобы его меньше там видели. В Краснодаре, прежде чем отправиться на доклад к начальнику отдела, выслушал Гуляева. Найти фотокарточку Мацкова тому пока не удалось, но он познакомился с бывшим офицером, который занимается фотографией. От него Гуляев узнал, что подполковник, а не полковник, Мацков Василий Леонтьевич учился в Екатеринодарском реальном училище, окончил Одесское военное училище, службу начал в империалистическую в чине хорунжего, командовал сотней, участник «ледяного похода».

— Откуда родом? — спросил Крикун.

— Из казаков Стародеревянской.

— Вот там и ищи его карточку.

— Андрей Карпович, найду. Офицер-фотограф сказал, что в Краснодаре проживают какие-то родственники Букретова и его жены. Прямо под боком.

— Надо найти.

— Ищу. У них могут быть фотографии.

— Долго копаешься, — заметил Крикун. — А как зовут твоего Мацкова? — просматривая свои павловские записи, как бы между прочим поинтересовался Крикун.

— Василий Леонтьевич.

Крикун ничем не выдал своего удивления совпадением имени и отчества Мацкова и скрывшегося из Павловской Кривенко и не обмолвился с Гуляевым по этому поводу ни словом. Он, как всегда, был осторожен в своих выводах, а о догадках и предположениях не хотел говорить с подчиненным. Гуляеву он поставил задание продолжать поиск фотографии Мацкова, побывать у родственников Букретова в Краснодаре, в Стародеревянской и там навести справки о Мацкове. Сам же намеревался отправиться в Уманскую.

У Гуляева было еще сообщение из Новороссийского отдела ГПУ от Романцова. Тот прислал личную депешу Крикуну, своего рода отчет, из которого Гуляев мало что понял.

— Ото, давай я разберусь сам, — сказал Крикун.

Романцов, помня напутствие Крикуна, докладывал ему, что переводчик Данассис вскоре после беседы с ним уехал, якобы в Батум к своей дочери, которая перебралась туда на жительство, и больше не появлялся.

— Все разбежались, — проворчал Крикун. — И фотокарточки нема.

Гуляев принял этот упрек на свой счет и взялся за выполнение данного ему поручения с небывалым усердием. Дальнейший поиск фотографии Мацкова привел его к Беловидовой, которая подрабатывала на дому печатанием на машинке. Гуляев воспользовался этим занятием родственницы Букретова, явился к ней для переговоров о печатании деловых бумаг, интересуясь ценой и сроками, а также намекнул, что может заплатить не только деньгами, но и продуктами.

Для того чтобы у Беловидовой не возникло никаких подозрений, он сослался на рекомендации верных людей, давших ей лестный отзыв.

— Немного зная вашего именитого родственника, по-другому я вас и не представлял, Зинаида Никитична, — намекнул Гуляев на Букретова, стараясь расположить ее к себе. — Мне пришлось самую малость служить под его началом, и я даже имел честь сфотографироваться с ним и другими господами. Сожалею, что снимок в этой суматохе где-то затерялся, а я, направляясь к вам, хотел прихватить его с собой, как визитную карточку.

Беловидова согласилась напечатать только за продукты. Она заинтересовалась упомянутой им фотографией, положила перед ним толстый семейный альбом. Вместе перебирали фотографии, вспоминали прошлые годы. Гуляев расспрашивал обо всех, кого видел на фотокарточках, пока Беловидова не указала на адъютанта.

— Василий! — обрадовался Гуляев. Но тут же спохватился, зная, что у Букретова не один был адъютант, да и Беловидова могла заинтересоваться какими-либо подробностями, которые поставят его в затруднительное положение. — Не узнать, — добавил Гуляев.

— Васенька, — подтвердила Беловидова.

Осталось как-то выпросить отложенную им групповую фотографию.

— Эта мне больше всего нравится, — сказал Гуляев, — тут генерал, адъютант и кое-кто из моих однокашников по Одесскому училищу. Подарите, Зинаида Никитична, — умоляюще смотрел он на Беловидову. — У меня ничего не осталось.

— Зачем она вам?

— На память. Я собираю однокашников. Как знать, может, еще встретимся.

— А не боитесь?

— Чего бояться?

— Белого генерала, атамана… Чекистов…

— Неужели я похож на боязливого?

— Бог с вами, возьмите.

Гуляев поблагодарил за такой дорогой подарок и сказал, что зайдет через несколько дней уже с бумагами для печатания.

19

— Посмотри, никого тут не узнаешь? — обратился Крикун к Пуханову, передавая ему в руки групповую фотокарточку, добытую Гуляевым.

Тот долго рассматривал, но, как заметил Гуляев, следивший за выражением его лица, ни на ком не останавливался.

— А вот этого не знаешь? — указал Крикун на Мацкова, не называя его.

Пуханов пристально посмотрел на офицера в форме, стоявшего рядом с генералом, но бывшего адъютанта в нем не опознал. Тогда Крикун напомнил его показания о неизвестном в Краснодаре, которого пришлось ему видеть в Константинополе. Пуханов еще раз посмотрел на фотокарточку и неуверенно заявил, что как будто бы похож.

Крикун и Гуляев были огорчены такими показаниями и не могли им верить, так как сами указали на Мацкова. Правда, Пуханов по-прежнему стоял на своем, не отказывался от того, что говорил раньше, но надежда на него уже была не та, его неуверенность вызвала у чекистов разного рода сомнения.

— Ото, може, он никого и не видал, — сказал Крикун, после того как увели Пуханова. — А задал нам работу…

— У нас в запасе козырный туз, — не терял уверенности Гуляев, — сам полковник Урумов! Предъявим ему карточку, а потом будем решать, покажем ли Пуханову живого адъютанта Букретова.

— Ото, торопишься. Его еще надо найти.

— Найдем.

Урумов сразу опознал Мацкова, как адъютанта Букретова, но заявил, что ничего не знает о его пребывании за границей. Никаких разговоров ему слышать не приходилось и показать о его намерениях против Советской Республики ничего не может. Что и было записано Гуляевым в протокол.

— Ото, ты был прав насчет Мацкова, — с удовлетворением признался Крикун, пообещав Гуляеву доложить об этом начальнику отдела. — Толк будет, — уже про себя добавил он, имея в виду сообразительность своего помощника.

Они обсудили свои дальнейшие действия, сойдясь на том, что, прежде чем ехать в Уманскую, следует снова побывать в Павловской, показать там фотографию Мацкова, с тем чтобы проверить, не является ли Кривенко и Мацков одним и тем же лицом. Гуляев в этом не сомневался, а Крикун предупреждал его, что только после подтверждения личности разыскиваемого Гуляев может выехать в Абинскую и Холмскую для задержания владельца лесопилки Кривенко.

Крикун выдержал свой характер. На пути из Павловской в Уманскую сообщил Гуляеву, что вдова опознала Кривенко, и предлагал ему немедленно отправиться в Абинскую. Однако ни в Уманской, ни в Абинской и Холмской Кривенко-Мацкова не оказалось. Лесопилка была продана, а ее владельцы сразу уехали, и о месте их пребывания никто не знал. Единственное, что успокаивало Крикуна, — отсутствие в станице невесты Кривенко, которая якобы выехала к матери и сестре в Краснодар. Крикун, раздобыв в Уманской нужные ему для розыска невесты адреса, спешил в Краснодар. А невеста, девичья фамилия которой, как оказалось, была Феськова, уже собиралась с женихом в Новоминскую к своим родственникам.

Эту фамилию и многие родственные связи Феськова Крикун хорошо знал по «Кругу спасения Кубани», что облегчало ему розыск Ольги в Краснодаре.

И он не ошибся в своих предположениях, нагрянув прямо с дороги вместе с Гуляевым и еще одним сотрудником отдела к сестре Ольги, которая оказывала ранее разного рода услуги бывшим офицерам, уклонявшимся от регистрации. Об этом тоже не позабыл Крикун.

Мацков-Кривенко при появлении чекистов в квартире все понял, сразу скис. Оружие выложил сам. Другого выхода у него не было.

— Карта бита, — вырвалось у него с отчаянием. Сестры тоже находились в подавленном состоянии и упорно молчали.

— Фамилия? — спросил Гуляев, проверяя изъятое у задержанного удостоверение личности, выданное Кубсоюзом.

— Кривенко.

— А еще? — не терпелось Гуляеву услышать настоящую фамилию задержанного.

— Вы же знаете.

— Знаем. А все же?

Мацков, низко опустив голову, старался не показать своего волнения.

— Начнем все по порядку, — сказал Крикун, когда задержанного привели на допрос. — За границей был?

Мацков молчал. Он несколько пришел в себя от первого шока, и лицо его было злое. Крикун ждал ответа. Гуляева он предупредил, чтобы на допросе тот помалкивал. Ответ затягивался, поэтому Крикун пояснил, что ЧК ни с сего ни с того не забирает, и посоветовал не тянуть кота за хвост.

— В Турции был?

— Ну был.

— Был, — подтвердил Крикун. — Где?

— В Константинополе.

— Как туда попал?

— Выехал из Новороссийска на пароходе.

— На каком?

— «Апостолосе».

— Под какой фамилией?

Опять надолго замолчал Мацков, удивляясь про себя тому, что чекистам многое было известно.

— Не Зимин случайно? — преднамеренно подсказал Крикун.

— Зачем эта комедия, если все знаете? — возмутился Мацков.

— Ото, не комедия, а следствие, — спокойно поправил его Крикун.

— Следствие… — скривился в язвительной улыбке Мацков.

Крикуну не понравилось такое пренебрежение к следствию, и он тут же ему выговорил:

— Слыхал ли ты про диктатуру пролетариата? Если нет, то я тебе расскажу, шо она значит и с чем ее едят.

— Слыхал.

— Так вот. Мы ее исполнители, и, будь добр, отвечай, а не умничай. Под какой фамилией выехал за границу?

— Зимин. Что еще?

— Не торопись. Все по порядку. Кто помог пробраться на заграничное судно?

— Переводчик.

— Фамилия?

— Не помню.

— Вспомнишь — скажешь. Сколько заплатил ему и капитану за услуги?

— Отдал золотые часы.

— Одни на двоих? Дешево…

— Какое это имеет значение?

— Ладно. С кем имел дело в Константинополе?

— С Дробышевым.

— Кто таков?

— Алексей Исидорович, член Кубанской войсковой рады. Был председателем от кубанцев на Терском войсковом круге. Хорошо разбирается в политике и политических партиях…

— С кем еще встречался в Константинополе?

— С Намитоковым.

— А это что за птица?

— Юрисконсульт.

— Чьи интересы защищает? — спросил Гуляев, заметив, как Крикун над чем-то задумался.

— Кубанской рады.

— То бишь — контрреволюции, — уточнил Гуляев.

— Кто еще с тобой там занимался? — допытывался Крикун, надеясь услышать фамилии белоэмигрантов, которые были известны в ЧК как лица, проводившие вербовку и засылку агентуры на Северный Кавказ.

— Полковники Роговец Тимофей Кононович, Гамалий Василий Данилович, князь Трубецкой Сергей Евгеньевич…

— Ну и компания там собралась. А Трубецкой — это не тот начальник разведки, который в штабе великого князя?

— Угадали.

Крикун хотел было тут же выговорить контре за «угадали», но Гуляев жестом руки призывал пропустить мимо ушей дерзости Мацкова.

— По своей охоте вернулся на Кубань или послали эти господа хорошие? — продолжал Крикун.

Для Мацкова-Зимина-Кривенко это был трудный вопрос.

— Молчишь, — сказал Крикун. — Ясно. Чем интересовались там белые господа?

— Отношением казачества к Советской власти, бело-зеленым движением, отрядом Рябоконя…

— Бандой Рябоконя, — поправил его Гуляев.

— Что же ты им порассказал? — спросил Крикун.

— Я давал информацию о голоде, экономическом положении на Кубани, об отношении к религии, движении зеленых…

— Ну а откуда ты знаешь, скажем, о бандитах, или, как ты называешь их, движении?

Мацков потупился и уже который раз замолкал, когда надо было отвечать на вопрос, застававший его врасплох.

— Значит, выдумывал, а проще — врал. Так?

Мацков не мог признаться в этом, а Крикун упрекнул его еще и в том, что поступал он за границей не по-офицерски, продался публике, у которой святого ничего нет, коль она бежала из России и теперь оттуда посылает пополнение к бандитам.

— С каким заданием пожаловал?

— Связаться с полковником Бересневым.

— Где и как?

— В станице Ханской, под Майкопом.

— Зачем?

— Передать ему, что посылали к нему из Константинополя связь, ждут от него информацию, обеспокоены его молчанием.

— Лично знаешь Береснева?

— Не знаю.

— Значит, пароль дали?

— Да. «Я из Поти от Павла, хочу видеть Павла».

— Нашел Береснева?

— Нет.

— С кем должен был поддерживать связь, перед кем отчитываться?

— С полковником Бересневым.

— Но его же не нашел. Что дальше?

О Рутецком-Белове Мацков пока умалчивал, хотя и предпринимал попытки связаться с этим бандитским главарем, после того как не удалось найти Береснева.

— Откровенно, я обрадовался, что не встретился с Бересневым. Меньше риска попасть в руки ЧК.

— Это потом, — перебил его Крикун. — Дальше…

— Я отправил связь в Константинополь о том, что Береснева не нашел.

— А другие задания?

— Доносил, что выполняю. А что я еще мог доложить?

— Потом все расскажешь, что и как выполнял. А сейчас, что за связь отправил в Константинополь?

— В Константинополе Намитоков меня обучил шифрам на основе первой и пятой глав из «Евгения Онегина» и стихотворения «Утопленник». Эти вещи я знаю наизусть, нетрудно их достать, и они не вызывают никаких подозрений, если бы их кто-то даже увидел у меня. Зашифрованный текст записывался в виде дроби.

— Через кого отправил зашифрованное донесение?

— Я отослал в Батум, директору гимназии Кикнадзе, а он, видимо, должен направить дальше, как я полагаю, через курьера на иностранных судах.

— Береснев тоже в этот адрес направлял сообщения?

— Не могу знать. Я должен был ему передать, чтобы он позаботился о собственной связи через Новороссийск и Туапсе.

Гуляев листал потрепанную книгу — пятый том Полного собрания сочинений Леонида Андреева, изъятую у Мацкова при обыске, пробегал страницы, искал пометки, закладки…

— Тоже для зашифровки? — спросил он, показывая книгу.

— Нет, это мы с Ольгой Петровной на досуге «Сашку Жигулева» читали.

— Когда же ты успел найти Ольгу? — поинтересовался Крикун.

— С ней я встречался еще до отъезда за границу, когда разыскивал Феськова. Она его родственница.

— Зачем понадобился тебе Феськов?

— Генерал Букретов приказал мне найти Феськова и поступить в его распоряжение.

— Нашел?

— К тому времени он был уже арестован.

— Кто тебе сказал?

— Ольга Петровна.

Крикун и Гуляев переглянулись. Мацков пожалел, что назвал Ольгу, насторожился, предчувствуя, что с ней будет разговор.

— Ольгу Петровну вы не трогайте, — сказал он угрожающе, изображая из себя заступника слабого пола. — Она женщина горькой судьбы. Первый муж умер от туберкулеза, и я не жилец. Она ничего не знает.

— Какие еще получил задания? — продолжал допрос Крикун.

— Я сказал все.

— Так уж и все? Купил мельницу, потом лесопилку. Зачем они тебе понадобились? Карася нанял в батраки и убрал, а жинка его плаче. По ночам в Павловской засиживался с бывшими офицерами. Яки таки дела решали? Давай рассказывай.

Мацков уходил от ответов на эти вопросы, пытаясь все свести к тому, что время убивали за игрой в карты. Крикун не соглашался с ним, намекая на то, что все участники сборищ известны и играть в карты можно было с открытыми дверьми, вместе с хозяйкой. Это заставило Мацкова-Кривенко заговорить о том, что реально действующих подпольных групп, которые предлагалось ему организовать, создать не удалось, хотя разговор об этом он вел.

Что касается мельницы, то купил с компаньоном, чтобы как-то прокормиться в тяжелое, голодное время, но не смог объяснить, откуда взял деньги на покупку, и очень неохотно говорил о Карасе. Из показаний выходило, что послал он Карася продать муку и тот больше не вернулся.

— Куда послал Карася? — снова спросил Крикун, нащупав уязвимое место в показаниях Мацкова.

— Я сказал.

— А сам чего смотался из Павловской? Ото, Карась рассказал, шо был в ЧК, и его решили убрать, шоб не узнали, кому муку носыв. Так?

— Зачем спрашиваете, если все знаете? — нервничал Мацков.

— Значит, так, — подводил итог первому допросу Крикун, — приехал к нам тайком, под другой фамилией, с револьвером в кармане, понятно, чтоб стрелять большевиков и всех, кто попадется на дороге, смутой заражать казаков, подбивать их против пролетарской власти, бандитам помогать и сообщать шифром своим господам-буржуям за границу. На первый раз хватит, — решил усталый Крикун. — Подписывай протокол.

Чекистам предстояла большая, нелегкая работа по расследованию дела Мацкова-Зимина-Кривенко, но главное уже было сделано — тот неизвестный, который, выполняя задание контрреволюции, мог причинить много зла на кубанской земле, был обезврежен.

* * *

Все реже и реже на горных тропах и в плавнях раздавались бандитские выстрелы, разносившиеся тревожным эхом в округе.

В станицах и на хуторах уже не полыхали по ночам пожары, не рыскали с обрезами бандиты, установилась тишина. Станичники пахали поля, сеяли и убирали урожай без винтовок за плечами. Все реже к ним наведывались чекисты, жившие все эти годы напряженными, полными самоотверженности буднями борьбы с теми, кто посягал на завоевания Великого Октября. Врагов настигло неотвратимое возмездие.

«Вчера, 17 апреля 1923 года, — сообщала газета «Правда», — военная коллегия Верховного Суда начала слушание в открытом заседании дела о 15 белогвардейцах, ведших ожесточенную борьбу с Советской властью.

Начало «операций» подсудимых относится к двадцатому году, когда после разгрома деникинской армии на Кубани и подавления восстания генерала Фостикова остатки их армии скрылись в лесах Кубанской области и положили начало бандитизму. Отдельные бандиты объединялись под командой офицеров бывшей царской армии и совершали налеты на населенные пункты Кубанской области; грабили и убивали представителей Советской власти. Одним из организаторов таких банд, особенно проявивших себя ожесточенностью, был бывший полковник Рутецкий-Белов, скрывавшийся в лесах, чтобы не регистрироваться в числе военных специалистов. Около трех лет Белов скрывался в лесах, принеся Советской власти и населению Кубанской и прилегающих областей неисчислимый вред. Все подсудимые признали себя виновными в части преступлений, инкриминируемых им обвинительным заключением».

В. Назаренко

РАССКАЗЫВАЕТ В. В. ПАВЛОВА

«Посылаю вам воспоминания о работе Кубано-Черноморской чрезвычайной комиссии в 1920—1921 годах. Посылаю и фотографию членов коллегии ЧК.

В. Павлова, персональный пенсионер».

Это письмо было получено управлением КГБ СССР по Краснодарскому краю от Валентины Васильевны Павловой, бывшей сотрудницы ЧК Кубани.

Я приехала к ней в Минск. Энергичная, подвижная женщина с удивительно молодыми черными глазами приняла меня очень приветливо. Она с интересом расспрашивала о современной жизни бывшего Екатеринодара, где довелось ей работать в 1920 году.

Мы листаем альбом со старыми фотографиями.

— Вот такая я была в то время, — показывает она на одну. На снимке — темноглазая девушка с коротко остриженными волосами. На обороте надпись:

«Июль 1920 года. Екатеринодар. Кубчероблчека».

— А это — фотография мужа. Познакомились мы с ним в Ростове, когда работали в ревтрибунале 9-й армии. Оттуда с группой товарищей нас направили в июле 1920 года на работу в Кубанскую ЧК. Иван Данилович работал секретарем коллегии Кубано-Черноморской ЧК, а в 1921 году переведен на работу в Батумскую ЧК. Я работала в этих же чрезвычайных комиссиях, а позже мы с ним учились, трудились в народном хозяйстве, растили детей…

С волнением рассказывала Валентина Васильевна о той поре своей жизни. Молодость ее поколения совпала с молодостью Советской Республики, безопасность которой им пришлось защищать.

…Сложная обстановка была в то время на Кубани. Весною 1920 года Красная Армия окончательно освободила города и станицы Кубани от белых. Остатки Добровольческой армии Деникина бежали в Крым, за границу, частично укрывались в плавнях, горах и лесах. Деникинцы оставляли свою агентуру. Они еще надеялись вернуться. Скрывающиеся белогвардейские офицеры организовывали восстания, бандитские налеты, терроризировали население. О замыслах белогвардейцев после разгрома Деникина газета «Красная Кубань» в апреле 1920 года писала:

«Деникинцы, учитывая возможность краха всех стратегических планов, разработали гнусные планы провокации: они в последние дни своего пребывания разослали по станицам и хуторам тайных агентов и агитаторов для провокаций и подпольной работы среди населения».

Кубано-Черноморской партийной организацией были приняты решительные меры по упрочению Советской власти на освобожденной территории. В станицах учреждались ревкомы. Они с революционным порывом брались за дело. Национализировались земли, промышленные предприятия, налаживалось распределение продовольствия среди рабочих, восстанавливались школы и больницы.

Однако утверждению новой жизни мешали контрреволюционные силы. Кулачество враждебно относилось к решению земельного вопроса. Бывшие деникинские офицеры и различные авантюристы, пробравшиеся в советские органы, выступали против революционных преобразований. Под руководством Кубано-Черноморского областного комитета РКП(б) и Реввоенсовета Кавказского фронта активную борьбу с контрреволюцией, шпионажем, спекуляцией и преступлениями по должности вели Кубано-Черноморская чрезвычайная комиссия и особый отдел 9-й армии.

На заседании Кубано-Черноморского революционного комитета в мае 1920 года председателем Кубано-Черноморской чрезвычайной комиссии был назначен Долгов. При окружных ревкомах в Туапсе, Новороссийске, Майкопе и Армавире также были созданы чрезвычайные комиссии. В качестве особоуполномоченного ВЧК борьбой чекистских органов с контрреволюцией на Кубани руководил Георгий Александрович Атарбеков. Он был беспощаден к врагам Советской власти и исключительно чуток к нуждам трудящихся. Жизнь его трагически оборвалась в 1925 году при авиационной катастрофе.

Всю деятельность органов ЧК с момента их создания пронизывала постоянная забота о неукоснительном соблюдении революционной законности. Об этом свидетельствует приказ Реввоенсовета 9-й Кубанской армии от 3 июля 1920 года:

«Особый отдел 9-й армии и Кубано-Черноморская чрезвычайная комиссия являются органами Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности. Во исполнение этой задачи указанные органы зорко и строго следят за неуклонным и точным исполнением всех декретов, постановлений и распоряжений центральной и местной власти всеми гражданами, равно как всеми советскими учреждениями и должностными лицами. При этом особое внимание означенных органов направляется на беспощадную борьбу и искоренение контрреволюционных и бандитских организаций…»

В этот период ряды чекистов Кубани пополнили молодые сотрудники ревтрибунала 9-й армии: Д. П. Котляренко, К. Н. Симонова, И. Д. Павлов, В. В. Якушева и другие.

— Самому старшему, Дмитрию Павловичу Котляренко, было только тридцать лет, — вспоминает Валентина Васильевна. — До работы в ЧК Котляренко был председателем революционного военного трибунала сначала 9-й, а затем 10-й армии. Кубано-Черноморский областной революционный комитет утвердил его председателем Кубчерчека. С первых же дней в новой и столь ответственной должности он зарекомендовал себя как чрезвычайно вдумчивый и серьезный работник, умеющий справляться с трудными задачами, поставленными перед ЧК.

На фотографии рядом с Котляренко — Сергей Владимирович Виноградов. В свои 23 года он успешно возглавлял один из отрядов Кубчерчека.

Иван Афанасьевич Волков до перевода на Кубань был председателем железнодорожной ЧК в Бузулуке, в 1919 году — председателем реввоентрибунала 7-й дивизии 9-й армии. Членом коллегии Кубано-Черноморской ЧК утвержден в сентябре 1920 года.

Валентина Васильевна показывает на фотографии Клавдию Николаевну Симонову, сотрудницу ЧК. Впоследствии она стала женой Котляренко и вместе с ним в 1921 году переведена в Батумскую ЧК.

Сама Валентина Васильевна (до замужества Якушева) не раз выполняла ответственные, а порой и опасные поручения. По одному из срочных дел выехала она сразу после свадьбы в станицу Васюринскую. О характере поручаемых ей дел и обстоятельствах того времени говорит сохранившееся с тех пор командировочное удостоверение.

«31 декабря 1920 года

Удостоверение

Дано сие сотруднику Кубано-Черноморской областной чрезвычайной комиссии товарищу Якушевой Валентине в том, что она действительно командируется по делам службы в станицу Васюринскую Кубанской области. Товарищу Якушевой предоставляется право: ареста, обыска, выемки разного рода бумаг, а также допросов как частных, так и должностных лиц.

Кубчека предлагает всем властям оказывать тов. Якушевой самое широкое содействие в выполнении возложенного на нее поручения.

Тов. Якушевой предоставляется право пользоваться всеми средствами передвижения, а также пользоваться обывательскими подводами, что подписями и печатью удостоверяется».

Помнится тот пасмурный, дождливый день. Непривычна для ростовчанки Валентины Якушевой кубанская зима — темная от бесснежья и сырая. Колеса брички скрипят, покачиваются. Веки то и дело смыкаются, но она старается побороть сон. Заводит разговор с молчаливым ездовым:

— Товарищ Сорокин, что-то мы медленно едем? Новый год полагается встречать у наряженной елки или хотя бы у теплой печки, а?

Красноармеец, согласно кивнув головой, энергичнее дергает вожжами, щелкает над мокрыми спинами лошадей длинным кнутом. Лошади тянут бричку с трудом, на колесах — по пуду грязи.

Приехали в станицу к вечеру, разыскали стансовет. Вышел председатель, высокий молодой мужчина, вместо ноги — деревяшка. Встретил приветливо. Долго разговаривали о жизни в станице. Рассказывал он, как после тяжелого ранения на гражданской вернулся в родные места, здесь выбрали председателем стансовета. Вот теперь он помогает станичникам строить новую жизнь.

…Темнота уже окутала дома и деревья, когда председатель повел Валентину на ночлег. Ему, понятно, хотелось городскую женщину устроить как можно лучше. И тем не менее они обошли стороной большие кирпичные дома. Через огороды и пустыри привел он гостью в невзрачную хатку.

— Здесь будете спать спокойно, — заверил он.

Старушка-хозяйка жаловалась: мужа убили на империалистической, сын погиб в гражданскую. Живется в станице трудно и неспокойно. Не все станичники поддерживают новую власть, некоторые надеются на возвращение старой, многие оружие припрятали…

Утром забежал сынишка председателя, тем же кружным путем привел Валентину Васильевну в стансовет. А по станице уже разнесся слух: «Приехала комиссарша».

На сходе предложили всем сдать оружие в назначенное время. Станичников предупредили, что после указанного часа не сдавшие оружие будут нести ответственность вплоть до ареста.

Вскоре к зданию станичного Совета потянулись люди со свертками. Многие несли винтовки, револьверы, шашки… Но не все пришли сами. Председатель стансовета сказал, что оружие еще есть у богатея, который живет на краю станицы. Он не появлялся. Отправились к нему с Валентиной. Долго стучали в ворота высокого дома. Вышел работник, ответил, что хозяев нет дома. Действительно, те дворами ушли к родственникам. А когда их вернули, раскричались, что никакого оружия у них нет и сдавать нечего. На крик собралась толпа, слышались злобные угрозы. Особенно старались те, чьи родственники скрывались в лесах и плавнях. И вдруг в этом шуме прозвенел мальчишеский голосок:

— Тетка Дарья, а что это вы недавно в огороде у нас закапывали?

Шум стих. Хозяева растерянно переглянулись, вытянули шеи, высматривая дерзкого. Но того и след простыл.

— Идите сюда! — вскоре раздался его голос с соседнего огорода, который принадлежал вдове красноармейца. Там среди бурьяна, под бодыльями кукурузы обнаружили винтовки и патроны, завернутые в тряпье. Пришлось хозяину во всем сознаться.

Возвращаться обратно на подводе председатель Якушевой рассоветовал. Предложил доехать на лошадях только до железнодорожной станции. Валентина Васильевна так и сделала, подводу отпустила, а красноармеец с двумя станичниками, назначенными председателем ему в помощь, отправились кружным путем с изъятым оружием в Кубчерчека. Немало оружия привозили сотрудники ЧК и из других станиц.

Запасы его обнаружили и в самом Краснодаре, в женском монастыре. Группе чекистов, в том числе и Валентине Васильевне, дано задание изъять его.

Чужому вход в монастырь воспрещен. Предъявив документы, чекисты попросили показать им хозяйственные помещения. Настоятельница не вышла, сказавшись больной, прислала мать-казначейшу. Та провела по службам — ничего подозрительного нет. Собирались уже уходить, да проходившая мимо молодая послушница шепнула: «В сарае».

В заброшенном сарае обнаружили едва заметный лаз, он вел в подвал, а в нем — ящики с оружием. Впоследствии выяснилось, что оружие вывозили с мусором в лес, а там передавали бандам.

Валентина Васильевна вспоминает, как требовательно относился Котляренко к выяснению и уточнению всех обстоятельств при выполнении сотрудниками любого задания, поручения. Как-то привезли в ЧК подозрительную личность — монаха. Документы он имел на имя Дышлевого Трифона, проживавшего в одном из монастырей. Кроме документов, носил он с собой послание патриарха московского и всея Руси Тихона, в котором тот выступал против законодательных актов новой власти.

Монах, читавший станичникам это послание, клялся всеми святыми, что новая власть не продержится на Кубани и года: офицерские роты в горах готовы к выступлению. Кроме отпечатанного в типографии послания Тихона, Дышлевой сам составил и распространял послание, в котором разъяснялось, что Советская власть не от бога, а люди, отступившие от своего царя, церкви и законной власти и принявшие новую власть, «которая есть от диавола», уже запечатаны антихристом и будут гореть в аду.

Тщательным расследованием этого дела было установлено, что Дышлевой никогда монахом не был, ни в одном из монастырей не проживал, а принадлежал к партии монархистов и выполнял ее задания.

…Белогвардейскому офицерству в станице Варениковской удалось поднять зажиточных казаков, имевших лошадей и оружие. Восстание угрожало распространиться на другие станицы. На помощь трудовому населению пришли красноармейские части, в том числе и эскадроны ЧК. Трудность заключалась в том, чтобы главарей восстания отделить от рядовых казаков, спровоцированных офицерами.

Одним из отделов ЧК руководил товарищ Ицковский. Это был удивительно выдержанный человек, воспитанный, начитанный. Ему пришлось сыграть главную роль в операции, разработанной Котляренко, по задержанию одного из родственников бывшего князя Султана Килыч-Гирея, белого офицера, пробиравшегося в Краснодар для руководства контрреволюционной группой. Операция завершилась успешно. Белогвардеец попал в засаду, доставлен в ЧК. Высокий, небритый, выдает себя за демобилизованного красноармейца. Но вот из папахи вытряхнули маленькую книжечку — коран. У красноармейцев таких не бывает. Молчавший до тех пор Ицковский спросил:

— А это? — и показал снимок стоявшего перед ним человека в парадной форме белогвардейского офицера. Карточку нашли на квартире женщины, к которой направлялся княжеский родственник. И тот сдался.

Все сложное бывает порой удивительно простым… Так, контрреволюционную деятельность эсеров в Краснодаре помогла раскрыть простая женщина, прачка в доме члена правления потребкооперации. Член правления жил в двухэтажном особняке с большим садом. Во дворе — летняя кухня и прачечная. Однажды на заре прачка увидела, как открылась дверь в доме и хозяин вывел двух человек через сад. Это обстоятельство показалось ей подозрительным, и она сообщила в ЧК. Контрреволюционное гнездо обезвредили. Хозяин дома, эсер, помогал скрываться белогвардейцам. При задержании у одного из них нашли маленький лоскуток материи, зашитый под воротником рубашки. На нем напечатано своего рода удостоверение:

«Предъявителю сего, лицу, принадлежащему к русской армии, надлежит верить. Июнь 1920 года».

Заверено оно печатью штаба Врангеля. Задержанный рассказал о деятельности своей организации, выдал адреса участников, которых впоследствии арестовали.

В то время на территории Северного Кавказа свирепствовали банды бело-зеленых, особенно в районе Армавира, в предгорных станицах. Борьбу с ними вели части Красной Армии и чекисты. Валентина Васильевна вспоминает, как радовались члены коллегии Кубчерчека прибытию на Кубань 26-го отдельного батальона внутренней охраны Республики, находившегося в распоряжении Симбирской губчека. Во главе одного из отрядов этого батальона храбро сражался Андрей Максимович Коровин, ставший первым комендантом Армавирской ЧК. Вместе с другими его отряд отважно вступал в единоборство с белобандитами.

Несколько раз пришлось отбивать у банд станицу Вознесенскую и прилегающие к ней хутора. В одном из боев погибло много красноармейцев 26-го отдельного батальона ВОХР и среди них командир батальона Дмитрий Васильевич Маршаков. Останки их захоронены в братской могиле в Армавире. А незадолго до их гибели произошло в Армавире значительное событие. Рота получила от командира батальона приказ сняться с линии сторожевого охранения и прибыть в станицу к зданию штаба.

Ровно через два часа бойцы выстроились. Комбат Маршаков и комиссар Войков вышли из штаба и объявили, что в Армавир приезжает Всероссийский староста Михаил Иванович Калинин. Он прибыл на Кубань 14 августа 1920 года с агитпоездом «Октябрьская революция» в период объявленной Кавказским бюро РКП(б) «Недели борьбы с Врангелем». Комбат сказал, что Михаил Иванович будет выступать на митинге в Армавире и на батальон возлагается несение почетного караула. Не исключено, что белобандиты попытаются совершить нападение на товарищей из Москвы и местных представителей Советской власти.

На площади в Армавире, где потом установили памятник героям гражданской войны, собралось много народу, пришли люди из соседних станиц и хуторов. Над деревянной трибуной, покрашенной красной краской, развевались знамена, лозунги. Рота плотным кольцом выстроилась возле нее. Наконец со стороны вокзала появилась группа товарищей. Михаил Иванович Калинин принял рапорт и поднялся на трибуну.

В своей речи Михаил Иванович отметил, что белогвардейские армии Деникина, Юденича, Колчака разбиты окончательно и возврата к прошлому нет. Казаков, обманутых контрреволюционными генералами, он призвал сдать оружие, а самим вернуться в родные станицы и хутора, к своим семьям, и начать трудовую жизнь. Рассказал Михаил Иванович о положении в стране, о том, что в крупных промышленных городах, в центральных губерниях Российской Федерации рабочие сидят на голодном пайке, в то время как у зажиточной части населения Кубани имеются запасы зерна. Необходимо помочь рабочему классу хлебом, а он даст сельскому хозяйству машины, ткани, одежду.

Тысячи людей на митинге горячо приветствовали выступление Михаила Ивановича: «Да здравствует Советская власть!», «Да здравствует Ленин!», «Да здравствует Всероссийский староста товарищ Калинин!»…

Одно время в лесах под Армавиром появилась банда белогвардейцев. Они уводили лошадей, коров, грабили жителей пригородного хутора. Население обратилось за помощью к чекистам, послав для этого одного из хуторян в Армавир.

Председатель ЧК по тревоге собрал сотрудников, и ночью отряд вышел к хутору.

Снег валил густыми хлопьями. Люди и лошади сильно устали. На рассвете отряд добрался до поляны, заросшей густым кустарником и колючей ожиной. Только расположились, чтобы отдохнуть, как заметили в зарослях человека с обрезом в руках. Его быстро обезоружили. Неподалеку оказались две землянки и камышовая конюшня. Там было пусто. Однако чекисты решили внимательно осмотреть окрестности, и не зря — нашли склад с оружием.

Захваченный в плен бандит сообщил, где скрывались остальные. Вернувшись в Армавир, разработали план их окружения и захвата.

Следующей же ночью выехали в намеченный район. По опыту зная, какое сопротивление им могут оказать бандиты, приготовились к ожесточенному бою. Но в этот раз окруженные бандиты отстреливались словно нехотя, и то не все. Как потом выяснилось, внутри банды давно зрели разногласия, многие хотели сдаться властям, чтобы спокойно трудиться в своей станице.

В этом бою участвовал отряд А. М. Коровина — мужественного, стойкого борца. Именно в тот период молодой чекист вступил в ряды Коммунистической партии. В декабре 1920 года А. М. Коровина назначили комендантом Армавирской ЧК. В его обязанности входила охрана порядка в городе, это и означало борьбу с бандитизмом.

— Да, рисковать своей жизнью приходилось многим товарищам, — продолжала рассказывать Валентина Васильевна. — А работы было столько, что домой мы уходили только ночью, а то и оставались до утра. Перерывов на обед у нас не было. Кабинет председателя ЧК никогда не пустовал: шли совещания, давались поручения, обсуждались операции. Но если выдавались свободные вечера, то мы собирались на чьей-либо квартире. Вели дружеские беседы за чаем, шутили, пели. Новь всей жизни и энтузиазм сближали нас. Такие встречи навсегда оставались в памяти как светлые праздники. Чаще всего мы собирались в доме № 93 на улице Рашпилевской, где жил в то время Дровяников Василий Евдокимович, будущий знаменитый певец. Выделялся он неиссякаемой энергией, задором. Располагал и своей внешностью — высокий, стройный, с короткими усиками на загорелом лице.

А как он пел! Его мощному басу тесно было в стенах комнатки. Мы до поздней ночи просили его петь русские и украинские песни, которые он очень любил. Песни в его исполнении вызывали в товарищах и светлые слезы, и грусть, и радость. Многие советовали ему посвятить себя профессии артиста, серьезно учиться пению, но он отшучивался:

— Куда уж мне в тридцать лет за учебу браться!

Отшучивался, но и мечтал о такой учебе и в тридцать пять лет начал со всей серьезностью учиться пению. Расцвету его таланта во многом способствовали пролетарский писатель Алексей Максимович Горький и А. В. Луначарский. Будучи на лечении в Сорренто, Горький был свидетелем успешных выступлений в Италии нашего талантливого певца и в газете «Известия» 14 июня 1929 года в статье «Голос беспредельных возможностей» восхищенно отметил, что «еще ни один иностранный певец никогда не добивался в Италии таких триумфальных и заслуженных успехов, как этот непревзойденный бас».

Много лет затем голос Дровяникова звучал в Большом театре СССР, где он исполнял ведущие партии в операх «Князь Игорь», «Евгений Онегин», «Дон Карлос», «Садко», «Ромео и Джульетта», «Мазепа».

С гордостью читали сотрудники Кубанской ЧК в газетах об успехах Дровяникова. Знавшие его и работавшие с ним собирали заметки о нем, хранили и заметку из «Известий», где говорилось, что Дровяников является живым примером огромных дарований трудящихся масс Советской России, что он при содействии Советской власти сумел подняться на вершины искусства. Гордились тем, что работали с ним, слышали его красивый голос.

…А в тот далекий 1920 год здоровье Дровяникова было очень слабым. Особенно плохо ему стало осенью. Узнав об этом, Котляренко вызвал к себе секретаря Павлова. Осведомившись, что Дровяников уже неделю ходит на работу, превозмогая боль, Котляренко распорядился сделать ему все возможное для его лечения:

— Этого товарища нам следует особенно беречь. За короткое время он показал себя убежденным коммунистом, хорошим, инициативным работником. И талантлив необыкновенно. Трудно, конечно, сейчас представить будущее — кругом разруха, голод, но для того-то мы и воюем теперь с контрреволюцией, чтобы такие редкие люди, как Дровяников, могли в полный голос талант свой проявить. А сейчас мы обязаны помочь ему. Каким находят его состояние врачи?

— В нашей амбулатории его обследовали, — ответил Павлов. — Прописали лекарство, строгую диету — ничего, кроме хлеба с водой, и дали временное освобождение от работы. Но Дровяников на работу приходит ежедневно…

— В таком случае, на бланке Кубано-Черноморской чрезвычайной комиссии напишите следующее:

«В войсковую областную больницу. Старшему врачу. Кубчека просит тщательно и вне очереди освидетельствовать здоровье сотрудника тов. Дровяникова Василия Евдокимовича, так как амбулатория вверенной мне комиссии находит в нем признаки опасного заболевания.

Председатель Котляренко, секретарь Павлов. 1 октября 1920 года».

— И распорядитесь, Иван Данилович, от моего имени освободить его от службы до полного выздоровления.

Павлов ушел, а Котляренко вдруг припомнил день знакомства с Дровяниковым.

В ЧК к нему вошел высокий стройный парень с небольшими усиками на приветливом лице, протянул удостоверение:

«Политический отдел Революционного военного совета 9-й армии настоящим удостоверяет, что Дровяников Василий Евдокимович направляется в распоряжение Кубано-Черноморской чрезвычайной комиссии для назначения в должности по усмотрению.

Начальник политотдела Реввоенсовета 9-й армии. Подпись».

Прочитав документ, Котляренко мягко сказал:

— Рад вашему назначению к нам. Задачи Чрезвычайной комиссии вам известны? Расскажите о себе.

— Опыт борьбы с контрреволюцией у меня есть: участвовал в гражданской войне, в политбюро Майкопского отдела работал заведующим…

Но в этот момент в кабинет председателя Кубчека вбежал взволнованный Виноградов, один из членов коллегии ЧК. Извинившись, он передал Котляренко распечатанный конверт. Быстро ознакомившись с его содержанием, Котляренко сказал Дровяникову:

— Нам необходимо срочно выехать, а вы отдохните с дороги и напишите автобиографию, а завтра приступите к работе.

Утром следующего дня Котляренко читал аккуратно написанные рукой будущего знаменитого певца строки автобиографии:

«Я, Дровяников Василий Евдокимович, родился 1 января 1890 года в селе Великое (бывший Царский Дар) Майкопского отдела Кубанской области в семье бедного крестьянина.

В 1912—1917 годах проходил военную службу.

В марте 1917 года вступил в партию большевиков при штабной фракции. За агитацию против войны, против июньского наступления в 1917 году был заключен в Луцкий замок, но как председатель полкового комитета взят товарищами на поруки и отпущен. За проведение большевистской агитации посажен в киевскую тюрьму, но восставшими солдатами освобожден.

В октябре 1917 года бежал из Киева на Кубань, прибыл в родное село Царский Дар. В то время там шла предвыборная кампания по выборам в Кубанскую раду. Своим выступлением на съезде в Майкопе подорвал голосование за представителя от богатой верхушки села. В выступлении агитировал против контрреволюционно настроенных организаторов съезда, против военной политики царя, вел усиленную пропаганду за партию большевиков.

В декабре 1917 года был избран комиссаром села Царский Дар и его окрестностей, где и работал под страхом смерти среди атаманов и прочей своры.

Участвовал в боях против Корнилова и сам был организатором и начальником штаба Коммунистического полка имени В. И. Ленина в Майкопском отделе. И первый отпор Корнилову в 1918 году в районе Некрасовская — Филипповская — Царский Дар был дан моими отрядами, которые я организовал, обучил, вооружил, будучи комиссаром данного района.

В районе Владикавказа, будучи болен сыпняком, попал в плен и угодил в лапы белой контрразведки. Посажен в екатеринодарскую тюрьму, откуда по болезни был отпущен под надзор. Если бы контрразведка выяснила принадлежность к партии большевиков, был бы расстрелян. Пришлось уйти в подполье, где скрывался до прихода Красной Армии.

В 1920 году, до прихода в Кубанскую ЧК, работал в Майкопском ревкоме, позже заведующим политбюро Майкопского отдела».

В Кубано-Черноморской ЧК Дровяников работал недолго, но запомнился всем как отзывчивый товарищ, способный работник, истинный талант в пении.

…О многих сотрудниках тех лет следует еще рассказать. Никогда не забыть товарищей, которые погибли при исполнении служебных обязанностей. Это были Михаил Полуян, Михаил Трофимович Сизоненко, Михаил Дмитриевич Клепиков.

— Немало все мы получали писем с угрозами, — продолжает вспоминать Валентина Васильевна. — Вместо подписи на них часто стоял крест. Но эти угрозы на нас мало действовали. Мы были молоды, наших сверстников в ЧК работало много. У нас не было личных интересов, которые бы вступали в конфликт с нашими убеждениями, целями борьбы с врагами Республики Советов…

Валентина Васильевна и Иван Данилович Павловы, как и многие сотрудники ЧК двадцатых годов, прожили большую жизнь, полную борьбы. Всех их объединяла беззаветная любовь к Родине и народу, глубокая убежденность в правоте дела, за которое они боролись, огромное трудолюбие.

…Попрощавшись с В. В. Павловой, иду по широким улицам Минска. Да, молодость не кончается. Она, как и жизнь, продолжается в других. Я думаю о судьбе этой женщины, о только что рассказанном ею и незаметно для себя шепчу: «Спасибо! Спасибо ей, Валентине Васильевне, и всем тем людям на старой, пожелтевшей фотографии…»

П. Иншаков

ЧЕКИСТ ГРИГОРИЙ ГАЛАТОН

Григорий Галатон за четыре года вдосталь хлебнул на фронте солдатского лиха. И когда вернулся в начале 1918 года домой, в станицу Варениковскую, жадно принялся хозяйствовать, подправил обветшалую отцовскую хатенку, спрягся с соседями, вспахал две десятины земли. Отец его много лет арендовал у помещика Сумарокова клочок земли, а Григорий с детства батрачил да помогал отцу в немудрящем хозяйстве. Революция повыковыривала помещиков из их роскошных гнезд, уравняла в правах батраков, иногородних и казаков. Получили земельный надел и Галатоны. Засеял Григорий землицу-кормилицу, а вот пожать плоды своих трудов не довелось. На молодую Советскую Республику со всех сторон поползла недобитая контра. И пришлось опять сменить плуг на винтовку.

Ранней весной 1918 года Григорий Галатон, командуя взводом красногвардейцев, дрался с офицерскими полками генерала Корнилова под Екатеринодаром. После разгрома корниловщины Григорий вернулся в станицу в надежде снова заняться хлебопашеством. Но получилось другое. Из Крыма немцы вкупе с украинскими гайдамаками полезли на Таманский полуостров, а с Дона на Кубань двинулись деникинцы.

Туго пришлось таманцам. В лоб наступали вооруженные до зубов немцы с украинскими националистами, в тылу полыхали кулацкие восстания, а к Екатеринодару подступали войска Деникина.

Небольшой отряд красной гвардии, ведя упорный бой с наседавшим противником, был отрезан от основных частей Таманской армии. С горсткой храбрецов Галатон вырвался из окружения, но найти таманцев они не успели. В лесу Галатон встретил одностаничника коваля Ивана Пугачева, тоже фронтовика, бывшего унтера. Они организовали отряд из бойцов-таманцев, оторвавшихся от своих частей. Отступать было некуда, Кубань уже захватили войска генерала Деникина. Решили действовать в тылу белых партизанскими приемами.

Командиром отряда избрали Ивана Пугачева — смелого и решительного человека, Григория Галатона — его заместителем по разведке. Он еще на германском фронте приобщился к этому опасному делу, имел награды за храбрость. Отряд вскоре стал самым большим из всех отрядов красно-зеленых, его называли 5-й партизанской армией. Действовал он в районе Новороссийска.

Этот город для Добровольческой армии был основным портом, куда приходили транспорты с оружием и снаряжением для русской контрреволюции. Деникин держал в Новороссийске крупный воинский гарнизон. В порту день и ночь разгружались суда под флагами стран Антанты.

Партизанский отряд Пугачева держал под контролем шоссе и железную дорогу Новороссийск — Екатеринодар. Против Добровольческой армии только в лесах и горах Причерноморья действовала 50-тысячная армия красно-зеленых.

С первых же дней проявился в отряде талант смелого и удачливого разведчика. Переодевшись в черную форму офицера марковского полка, он со своими, тоже переодетыми, разведчиками проникал в Новороссийск и добывал нужные партизанам сведения.

…По центральной улице Новороссийска молодцевато шагает высокий, отлично сложенный офицер. На плечах — погоны капитана, на одном рукаве шевроны, на другом — повязка патрульного. Смоляные пышные усы, безукоризненная выправка, строгое лицо, маузер на ремне — все внушает одним уважение, другим — страх. Рядом идет поручик, чуть поодаль — шесть солдат, вооруженных карабинами и гранатами. Капитан, что называется, ест глазами встречных военных. На приветствие младших по чину небрежно вскидывает к фуражке руку, равным себе и старшим картинно отдает честь. Вот он встретился с солдатом.

— Как приветствуешь офицера, болван?

Солдат растерянно смотрит на строгого офицера.

— А выправка?! Увольнительная имеется?

— Никак нет, вашескородие… Я — вестовой.

— Какой части? Пароль не забыл?

— Никак нет, ваше… Затвор.

— А отзыв?

— Курок, вашескородие.

Пароль и отзыв на сегодня разведчик Галатон уже знает.

…После того как Григорий Галатон установил тесную связь с подпольщиками Новороссийска, действия партизанского отряда Ивана Пугачева стали более результативными. Смелые до дерзости операции разрабатывались совместно с подпольщиками. Партизаны в хитрых засадах наголову разбивали карательные отряды белогвардейцев, пополняя свои батальоны людьми и трофейным оружием.

Полковник Кутепов, возглавлявший войска Причерноморья и несший охрану портов Туапсе и Новороссийска, безуспешно посылал один за другим карательные отряды на борьбу с партизанами. Пытаясь навести порядок в тылу своих войск, Деникин часто менял командующих: Кутепова сменил генерал Туркевич, его — генерал Добровольский, а последнего — генерал Лукомский. Все они не в силах были справиться с армией красно-зеленых, настойчиво требовали дополнительных войск. И Деникин вынужден был слать на юг полки, а потом и целые дивизии, снимая их с фронта.

В очередной разведке Галатон узнал от подпольщиков, что в Новороссийск прибыла «волчья» сотня генерала Шкуро, который поклялся Деникину, что его отчаянные рубаки разобьют партизанский отряд Ивана Пугачева, а самого командира, как когда-то бунтаря Емельяна Пугачева, привезут верховному главнокомандующему в клетке.

В это время в Новороссийск прибыла иностранная миссия. Бойкий командир «волчьей» сотни на банкете пригласил английских и французских офицеров приехать в Абрау-Дюрсо, славившееся прекрасными винами. Там гости увидят воочию, как есаул на аркане приведет самого главного партизана. Гости согласились. Почему бы не развлечься.

Генералы разработали хитроумный план разгрома отряда Пугачева. Два карательных отряда выгоняют партизан в направлении Новороссийска, и тут, в районе Абрау-Дюрсо, встретят их «волки» генерала Шкуро.

Встреча «волчьей» сотни с партизанами произошла на берегу моря близ Абрау-Дюрсо. Но только не такая, о какой мечтали белобандиты и зарубежные гости. За поселком командир сотни решил сделать привал, чтобы дать отдохнуть приморившимся коням. «Волкам» разрешил искупаться в море, а сам со своими помощниками в тени огромного дуба по карте уточнял маршрут дальнейшего следования.

Жарко припекало солнце. Командир сотни, успев изрядно выпить вина Абрау-Дюрсо, томился от безделья, дожидаясь вестовых от ушедшего в горы передового отряда. Со стороны Новороссийска послышался стук катерного мотора. Это прибыли ровно в назначенное время офицеры миссии. Катер причалил к берегу, матросы установили трап. На берегу сразу образовалась толпа. Многие «волки» стояли в чем мать родила. Всем интересно было поглазеть на заморских гостей.

— Разойдись! — скомандовал есаул…

И тут случилось такое, чего никто не ожидал. Из лесу, со скал застучали пулеметы, ударили винтовочные залпы, раздались взрывы гранат. Послышалось дружное «ура!». Партизаны? В непосредственной близости от города? Невероятно! Может, свои по ошибке обрушили огонь на «волчью» сотню? Ведь с партизанами предстояло встретиться в 10—15 верстах западнее Абрау-Дюрсо, куда выгонят их два карательных отряда.

Падали сраженные пулями лихие рубаки. Личный конвой генерала Шкуро — триста «волков» превратился в стадо испуганных баранов. Те, кто был на берегу, бросились в море, чтобы укрыться от пуль, другие голяком кинулись в лес к оружию. Триста отчаянных вояк не смогли оказать организованного сопротивления и были либо перебиты, либо ранены, или захвачены в плен…

В новороссийской тюрьме при белых находилось много красноармейцев, матросов, горожан, заподозренных в связи с подпольщиками и сопротивлении военным властям. Галатон в очередной разведке совместно с подпольщиками разработал смелый план — провести внезапный ночной налет на тюрьму и освободить заключенных. Изучили подступы к тюрьме, численность охраны, связь с гарнизоном, смену караулов. Подпольщики нашли надежных солдат среди тюремной охраны.

Операция удалась блестяще. Все 800 узников были освобождены и уведены в горы. Потом Галатон узнал, что в ту ночь, когда партизаны Пугачева провели налет на тюрьму, можно было освободить весь город. Там вспыхнула страшная паника и растерянность. Воинский гарнизон вряд ли был способен дать партизанам организованный отпор.

С той поры мысль захватить Новороссийск не давала покоя Ивану Пугачеву. Галатон, знавший силы вражеского гарнизона, не советовал подвергать отряд такому риску, долго отговаривал командира от опасной авантюры. Но Пугачев не любил отступать от задуманного. Частые удачи вскружили ему голову…

Верховный главнокомандующий Добровольческой армии генерал Деникин по донесениям своих служб был хорошо осведомлен о положении на непокорной Кубани, о партизанском движении на Черноморье. Всюду саботаж, диверсии, дезертирство. Чего стоит освобождение партизанами узников новороссийской тюрьмы! Плачевный исход многих карательных экспедиций в леса и горы Черноморья приводил генерала в отчаяние. Ведь красно-зеленые могут если не захватить, то блокировать морские порты. Тогда еще больше осложнится обстановка в глубоком тылу и на фронте. Мобилизованные в Добровольческую армию не хотят воевать с большевиками.

Деникин сердито выговаривал своему заместителю по тылу генералу Покровскому:

— Странные дела творятся на вашей Кубани и Черноморье. Я вынужден снимать с фронта полк за полком и посылать их для наведения порядка в тылу. Только на перегоне Новороссийск — Екатеринодар держу шесть бронепоездов. А красные партизаны все-таки продолжают бесчинствовать. Черт знает что! Сегодня получил депешу, что партизаны в горах задержали бронепоезд «Орел», расстреляли офицеров, забрали оружие, солдат увели с собой. Пора кончать с этой вакханалией, господин Покровский.

Известный авантюрист, бездарный генерал, прославившийся зверскими расправами над мирным населением, Покровский в тот же день на аэроплане вылетел в Екатеринодар. Вызвал к себе начальников гарнизонов со всей области и, в свою очередь, отдал строжайшее распоряжение: прочесать плавни, леса и горы Причерноморья, в городах и станицах арестовывать всех подозреваемых в пособничестве партизанам или подпольщикам, расстреливать, вешать без следствия и суда…

А тем временем красно-зеленые заманили в горное ущелье крупный карательный отряд и наголову разбили его. Под откос летели эшелоны с вооружением и боеприпасами. Шоссейные и гужевые дороги в горах стали почти непроходимыми для белогвардейских частей.

Покровский хоть и был бездарным генералом, но заслужил славу ловкого карьериста. Он понимал, что силой в лесистых горах не утихомиришь партизан, и прибегнул к коварным уловкам. Дал задание контрразведке любыми способами засылать своих агентов к подпольщикам Новороссийска, к партизанам Пугачева и в другие отряды.

В это время подполье Новороссийска готовило вооруженное восстание, рассчитывая на поддержку партизан. Галатон выступал против этой затеи, зная, что в городе белые держат большой воинский гарнизон. Но Пугачев принял другое решение и начал подтягивать к городу подразделения своего крупного отряда.

Уже с самого начала смелой, но очень рискованной операции выявились неувязки. Оборвалась связь с подпольщиками. Это должно было насторожить Пугачева. В таком случае благоразумнее приостановить операцию, перенести ее сроки. Но Пугачев и слушать об этом не хотел. Он верил в свою удачу.

Намечалось внезапно обрушиться на вражеский гарнизон. А вместо этого группы отряда попали в западню, их разбивали поочередно. Стало ясно, что хорошо продуманная операция провалилась и надо давать отбой. Но разгоряченный боем, взбешенный неудачей, Пугачев полез на рожон — сам повел в атаку свою группу, предназначенную для развития успеха. Но и ее разбили деникинцы. А командира еле вытащил из схватки Галатон со своей группой разведчиков.

Белогвардейцы знали о планах Пугачева, о намечаемом восстании в городе и успели подготовиться ко всему. Сработали провокаторы, засланные белой контрразведкой в отряд Пугачева и в Новороссийское подполье.

Иван Пугачев был настолько травмирован неудачей, что пытался застрелиться. Самоубийство предотвратил Галатон.

В отряде осталось мало людей, не хватало оружия, боеприпасов, продовольствия.

Галатон был убежден, что из любого затруднения можно найти выход. У него появилась смелая идея — добыть оружие и продовольствие у противника. Он знал, что у начальника снабжения белых полковника Морозова есть единственная дочь. А что, если ее увезти в горы и потребовать у родителей выкуп — пару вагонов оружия, обмундирования, продовольствия? Белые не брезгуют никакими способами в борьбе с партизанами, почему же не прибегнуть к такому, пусть не очень гуманному приему?

Знал Галатон и то, что дочь Морозова — взбалмошная девица, любит танцы, ухаживания офицеров.

Выждав, когда в гарнизоне намечался бал, устраиваемый тыловыми офицерами, Галатон со своими разведчиками раздобыл автомобиль и под видом сопровождения дочери полковника на танцы увез ее в горы.

Утром полковник получил пакет, а в нем письмо пропавшей дочери:

«Вчера меня увезли к себе партизаны. Но не тревожься, папочка, со мной ничего не случится, если ты дашь им за меня выкуп. Если ты любишь меня, не жалей ничего. Дай партизанам все, что они потребуют от тебя, ничего не жалей. Я жить хочу. Я ужасно люблю тебя. Не говори маме, где я, она очень нервная, у нее плохое сердце. Придумай какую-нибудь историю, чтобы успокоить ее.

Целую несчетно раз. Твоя любящая дочь Зюзя».

Не хотелось полковнику идти на преднамеренное преступление. Что значит отгрузить партизанам два вагона оружия, боеприпасов, снаряжения, продовольствия? За это — полевой суд и расстрел. Но нельзя же потерять единственную, любимую дочь. Втайне полковник Морозов давно уже не верил в силу Добровольческой армии. На востоке Красная Армия разбила войска адмирала Колчака. Не состоялось наступление войск Деникина на Москву. Конница бывшего вахмистра Буденного разгромила лучшие дивизии белых. Наиболее умная часть офицерства потихоньку уезжает за границу. Пьянство, воровство, дезертирство в Новороссийске приняли массовый характер. Жена давно настаивает уехать за границу, пока не поздно. А теперь вот пропала дочь…

— Отдай все, что требуют партизаны. Дождешься, что они и меня увезут в горы, а тебя убьют. Не понимаю, в городе столько вооруженных лоботрясов и не могут поймать этих бандитов?! — говорила жена полковника.

И вот два товарных вагона отправлены на Екатеринодар. В горах в условном месте их перехватили партизаны, быстро выгрузили все содержимое и увезли в горы…

Отполыхали пожары гражданской войны. Партизаны вернулись в свои семьи, занялись своим кровным, хлеборобским делом.

Григорию Галатону хоть и было всего двадцать пять лет, но он устал от войны, от постоянной игры со смертью. Хотелось заняться мирным трудом. Он вернулся в родную станицу, с азартом взялся за работу.

Осень 1920 года для Галатона стала незабываемой вехой — его приняли в партию. О подвигах бесстрашного, умного разведчика знали далеко за пределами района. Его пригласили в губчека и предложили работать здесь.

В начале апреля 1921 года Галатон с мандатом чекиста был откомандирован в Ейский отдел с важным поручением. Ему должны были оказывать всяческое содействие воинские части, местные ревкомы. В Ейском отделе Галатон начал с того, что внимательно изучил тактику и повадки бело-зеленых, их численность, вооружение, места расположения банд, командный состав.

Воинские части, губчека и ревкомы обращались к бандитам с воззваниями, чтобы они добровольно возвращались к мирному труду. Мало кто из бандитов верил обещаниям относительно амнистии. Считали, что это хитрая уловка властей. Но находились и такие, кто приходил из плавней с повинной. С ними наедине часто беседовал Галатон. Они дали ему много ценных сведений о численности банд, об их главарях, вооружении.

Чекист Галатон редко гонялся с оружием в руках за бандитами. Его задача была иной: выявлять места нахождения банд, их численность, предотвращать буйные набеги на станицы и железные дороги. Для этого он искал надежных людей не только из среды сдавшихся, но и среди жителей станиц и хуторов. Такие сведения намного облегчили действия чекистов и чоновцев.

В 1920—1921 годах в Ейском отделе бесчинствовала банда Лубенца, насчитывавшая более 150 сабель при 10 пулеметах. За нею числилось много налетов на мирные хутора и станицы. Ворвавшись в станицу Кущевскую, бандиты разгромили ревком, зарубили чекиста М. В. Полуяна, члена ревкома Воронько, освободили из-под стражи преступников и увели их с собой. В банде Лубенца собралось много отпетых головорезов.

Галатон установил связь с одним из участников банды Лубенца, через него узнал численность отряда и намерения бандитов разгромить недавно организованную коммуну. Связался с уполномоченным СКВО, который в Ейском отделе занимался непосредственно ликвидацией банд. Совместно они разработали план разгрома Лубенца. Навстречу ему уполномоченный СКВО послал отряд под командованием Рогачева. Он встретил Лубенца в балке. Бело-зеленые с ходу атаковали небольшой отряд Рогачева, смяли его и пустились вдогонку. Но разгоряченных бандитов перехватил другой конный отряд. Лубенец догадался, что попал в засаду, повернул к переправе, чтобы уйти на Дон. Однако возле переправы Галатон заранее поставил пулеметный взвод. Лубенец повернул на хутора, разбросанные вдоль реки Еи, и у хутора Носкова опять напоролся на засаду. Банда металась по степи, как стая волков, обложенная охотниками.

В степи одиноко стоял хуторок казака Ивко — хата, сарай, помещение для скота. Весь двор обнесен высокой изгородью — загатой из соломы. За нею и укрылись бандиты. Им предложили сдаться, в ответ атаман Лубенец открыл усиленный огонь.

Загорелась соломенная изгородь. Сильный ветер раздул пламя, оно быстро охватило все постройки хуторка. Из горящего хутора вышли только пять сдавшихся бандитов и семья казака Ивко — жена и пятеро детей.

Так чекист Григорий Галатон помог ликвидировать еще одну банду.

Отчаянная банда орудовала и в Ейском отделе. Ее возглавлял сын богатого казака, опытный и ловкий кавалерист Седельников. Хоть и небольшая была у него банда — всего 25 сабель, но держала в страхе глухие степные хутора и станицы. Много бед причинила она жителям. Налетит внезапно на станицу или хутор, вырубит членов ревкома, активистов и исчезнет.

Рота красноармейцев, вышедших из Ейска на ликвидацию банд, в балке сделала привал. Командир не позаботился выставить дозорных. Утомленные походом и жарой, красноармейцы спокойно спали.

Узнав об этом от станичников, Седельников со своими головорезами внезапно обрушился на красноармейцев. Началась жестокая рубка. Командиры и бойцы, не успев опомниться, падали под ударами острых казачьих шашек. В короткой схватке бандиты вырубили почти всю роту, оставили только фельдшера, чтобы он перевязал их раненых.

Галатон получил от губчека задание помочь ликвидировать опасную банду Седельникова. Чекист узнал от станичников, куда чаще всего приезжает главарь на отдых. Это была станица Новощербиновская, расположенная вдали от столбовых дорог. Поздней ночью тихо заявится банда в станицу, бандиты разбредутся по хатам своих сообщников и отдыхают несколько дней.

Галатону сообщили надежные люди из Новощербиновской, что кулаки со дня на день ожидают в гости Седельникова. Чекист переоделся в гражданскую одежду, взял с собой двух боевых ребят из своего небольшого отряда, вооружился ручным пулеметом, гранатами. Приехал поздней ночью и остановился не в ревкоме, как это делают все уполномоченные, а у своего знакомого, жившего на окраине станицы. Тайком встретился с председателем станичного ревкома Виктором Хоменко.

— Сколько у тебя надежных вооруженных людей? — спросил Галатон.

— Наберется десяток.

— Почему так мало?

— Станичники боятся Седельникова. И этих трудно удержать. В нашей станице у него много покровителей.

— Давно он был у вас в гостях?

— Точно не знаю. Говорят, недели две тому назад. После того как вырубили в балке роту красноармейцев, он на некоторые хутора заглядывает даже в дневное время. Осмелел, подлец!

Галатон решил так: силами небольшого отряда из местных жителей, главным образом комсомольцев, скрытно сделать засаду в огородах и садах на той улице, где вероятнее всего появится Седельников. Отряд Галатона состоял всего из 14 человек. Маловато, конечно. Но главное, чтобы матерый главарь банды не почуял, что ему грозит опасность. Галатон предусмотрел все мелочи, чтобы не случилось этого.

В засаде провели всю ночь. Седельников не появился. Может, проехал по другой улице, может, все-таки узнал о засаде? Галатон уже хотел распустить людей по домам, но председатель ревкома сказал ему:

— Седельников может пожаловать к нам и днем.

Прав был Хоменко. В полдень послышался частый топот лошадиных копыт. Из степи в улицу въезжали бандиты, держа оружие на изготовку.

— Приготовиться! — подал команду Галатон.

Впереди на красивом карем скакуне — сам Седельников.

Ворот рубахи распахнут, серая кубанка сдвинута на затылок. Слева — казачья шашка в серебряной оправе, на правом боку маузер в деревянном футляре. За ним цепочкой по двое растянулись 15 всадников.

Один из активистов Новощербиновского ревкома выстрелил из винтовки в Седельникова и уложил его наповал. Главарь банды рухнул на дорогу. Его подхватили два телохранителя и повернули обратно. За ними помчалась вся банда, низко припав к гривам коней. Вслед им захлопали выстрелы. Свалились два коня, три всадника. Остальные, не приняв боя, умчались в степную даль.

Бандиты знали, что их главаря убили люди председателя ревкома Виктора Хоменко. Они выследили его, когда он на тачанке возвращался из отдельского ревкома, напали на него и зарубили, отомстив за смерть атамана.

Потеряв отчаянного и опытного вожака, банда Седельникова распалась…

Много сделал Григорий Галатон для ликвидации банд на северо-западе Кубани. По его данным отряд красноармейцев окружил и разгромил на хуторе Ляха между Уманской и Староминской банду Дрофы.

Чекист помог выследить и выманить из плавней крупную банду хитрого и осторожного есаула Пацюка. В жестокой схватке, в которой принимал непосредственное участие и Галатон со своей ударной группой, чекисты наголову разбили банду — 40 человек убитыми и 75 ранеными потерял есаул в этом бою и сам сложил голову. Было захвачено 15 пулеметов, 137 коней, 12 линеек, 3 тачанки, много винтовок и шашек.

В апреле 1922 года в одной из схваток с бандитами Галатон был ранен и отправлен в госпиталь.

После госпиталя губчека направляет его в Новороссийск сотрудником по особым поручениям. Поработав там некоторое время, он подает рапорт о переводе его в секцию по борьбе с бандитизмом. Просьба была удовлетворена. Его с ударной группой чекистов перебрасывают из одного места в другое. В районе станицы Шкуринской он ликвидирует особо опасные банды. Потом в Анапском районе со своей ударной группой выловил в горах мелкие группы бандитов.

Смелый, решительный, расчетливый Григорий Галатон считает борьбу с оголтелыми бандитами, где на каждом шагу подстерегает вражеская пуля или острая шашка, своей будничной работой. Жестокости и нахальству бандитов, их боевой выучке и отчаянности Галатон противопоставлял военную хитрость, хорошо поставленную разведку, связь с местным населением, со всеми, кому дорога Советская власть. Бандитов боялись из-за жестокости, но их и смертельно ненавидели за то, что они несли мирному трудовому люду разор и смерть.

Григорий Галатон привык уже, что его часто перебрасывают из одного района в другой. Вот ему выдают уже новый мандат, в котором записано:

«Предъявитель сего сотрудник Чрезвычайной комиссии тов. Галатон Григорий Федорович действительно командируется с ударной группой в станицы: Абинская, Шапсугская, Эриванская, хутора Малогреческий, Черный аул, Холодный Родник, поселок Папайский, Дербентская, Холмская по оперативным заданиям для борьбы с бандитизмом».

Много жарких схваток с отпетыми головорезами было у чекиста Григория Галатона. Много раз довелось ему смотреть смерти в глаза, но ни разу он не проявил малодушия, честно, как и положено чекисту, выполнял нелегкую миссию, возложенную на него социалистической революцией. И выстоял, и каждый раз выходил из смертельной схватки победителем. Он знал, во имя чего подвергает свою жизнь опасности, и это помогало ему в борьбе с отчаянными бандитами, для которых «судьба — злодейка, а жизнь — копейка». Выходя на самое ответственное задание, связанное с большим риском, он почти всегда был уверен в успехе. Чем больше риск, тем тоньше и точнее расчет.

Григорий Федорович был талантливым, можно сказать, прирожденным разведчиком, боевая страда была его родной стихией. Долго бросала его судьба по стране, его посылали туда, где требовался его опыт чекиста. Он принимал самое активное участие в ликвидации бандитизма не только на юге страны, где, кстати сказать, банды были наиболее многочисленными.

Много лет проработал Григорий Федорович Галатон в органах ЧК, отдав делу борьбы с контрреволюцией лучшие годы. Напряженная работа, частые бои, ранения подорвали здоровье Григория Федоровича. Ему грозила инвалидность. Он не мог уже работать в органах госбезопасности, уехал в Пермь и поступил там на завод слесарем. Коммунисты избрали его секретарем цеховой партийной организации. Однако болезнь развивалась, и Григорий Федорович по настоянию врачей переехал в солнечную Анапу, где жил на пенсии до конца своих дней.

Всю свою сознательную жизнь Григорий Галатон посвятил служению Коммунистической партии и социалистической революции. О его героических подвигах в годы гражданской войны и ликвидации бандитизма я рассказал в документальной повести «Вихри враждебные», только по его настоятельной просьбе заменил его фамилию на Голота. Уверен, что о нем еще напишут книги, и они расскажут молодым о том, как их отцы и деды отстаивали завоевания Октября в суровых боях с контрреволюцией. Вся жизнь чекиста Григория Федоровича Галатона являет собой пример мужества, героизма, преданности партии и народу.

Добрый след он оставил на земле.

А. Дергачев

ОПЕРАЦИЯ «КУРЬЕР»

На станции Кущевская возле бака с кипятком был задержан высокий пассажир в пальто с меховым воротником и английских рыжих ботинках. Был он в золоченом пенсне, худ и, по крайней мере, неделю не брит. Вряд ли вызвала подозрение эта несколько странная экипировка пассажира, скорей наоборот — весь поезд, идущий из Новороссийска, был набит публикой, щеголявшей в коротких итальянских шинелях, французских беретах, английских пробковых шлемах… Эта «разноязыкая» амуниция переполняла черный рынок Новороссийска, потому что, торопясь на пароходы, Добрармия старалась уничтожить все, что не могла взять с собой. Были подожжены порт, пристани, элеватор, склады с обмундированием, присланным странами Антанты. Новороссийский обыватель тащил с пожарища все, что попадалось под руку — от шотландских юбок до трехъярусных армейских сейфов.

В пассажире показалось странным другое — каждый раз, выходя из вагона за кипятком, он ни на минуту не расставался с чемоданчиком, похожим на докторский саквояж. И как свидетельствует протокол задержания, который велся поздней весенней ночью в комнате дежурного по станции, при осмотре у пассажира было обнаружено 180 тысяч рублей и пачка писем — переписка деникинских офицеров с людьми, проживающими в Ростове, Таганроге и Новороссийске. Задержанный назвался гимназистом Лицыным. На предварительном следствии было установлено, что живет он в Таганроге по улице Александровской, 6, беспартийный, имеет отца и мать, по происхождению — дворянин. В ноябре 1918 года, укрываясь от мобилизации, уехал в Новороссийск — к знакомому семьи Кочеткову, агенту Азово-Черноморского пароходства. Теперь же возвращался в Таганрог, чтобы продолжить учебу в гимназии.

И хотя следствие велось весьма корректно, гимназист Лицын вдруг расплакался навзрыд, как барышня, и попросил дать поесть:

— Целую неделю пью один кипяток!

Заспанный дежурный в широчайших галифе пошарил в ящике стола и достал две сухие таранки. Одну рыбешку он, подумав, протянул гимназисту, вторую положил обратно. Гимназист отвернулся и с жадностью набросился на сухую, как жесть, тарань.

А в то время из его чемоданчика извлекались аккуратные пачки денег.

— Чьи это деньги?

Гимназист оторвался от еды.

— Мне их передал господин Кочетков, у которого я квартировал в Новороссийске.

— Кому они предназначены?

— Для Беккер, Диамантиади… Они живут в Ростове…

Письма белых офицеров и самого Кочеткова были полны условностей и туманных намеков. Документы, удостоверяющие личность самого Лицына, а также его прошение на имя председателя следственной комиссии о выдаче пропуска на выезд из Новороссийска оказались фальшивыми — печати на них были проставлены заранее, а подписи ответственных лиц отсутствовали.

— Придется вас, гражданин хороший, задержать, — устало сказал следователь, — судя по всему, вы такой же гимназист, как я папа римский!

Дежурный по станции, который тихонько похрапывал, сидя на стуле, спросил вдруг хриплым голосом:

— Что, подали паровоз?

* * *

Лицына оставили под стражей для окончательного установления личности, а его дело поступило в особый отдел 9-й армии, которому поручалось в самом срочном порядке направить сотрудников в Новороссийск, чтобы проверить Кочеткова и его окружение, а в Ростове и Таганроге взять под контроль тех людей, на имя которых вез Лицын письма.

Таким вот исходным материалом располагали Соболев и Ярцев, сотрудники особого отдела 9-й армии, отправляясь в июне 1920 года в Новороссийск… Кто он, Кочетков? Какое он имеет отношение к Диамантиади, Беккер и другим лицам, находящимся у белых? Может быть, он через них пересылает в белый стан секретные сведения? Как поддерживает с ними связь, с какой целью посылает деньги? Зачем держит Лицына возле себя и какие дает ему поручения?

Поезд шел по Кубани, подолгу останавливаясь на станциях и полустанках. По обе стороны железнодорожного полотна зеленела степь. Но не радовала она глаз, потому что лежала дикой, неухоженной. В серых островках прошлогоднего сухого бурьяна виднелись разбитые орудия, повозки. А там, где рядом с железнодорожным полотном пролегала гужевая дорога, казалось, что кто-то ее тщательно перепахал — тянулась она широкой черной лентой, изрытой глубокими колеями: всего несколько месяцев назад, в ранневесеннюю распутицу, деникинская Добрармия, откатываясь к морю, месила здесь чудовищную грязь тысячами конских копыт, солдатских сапог, ботинок беженцев…

Чем ближе подходил поезд к Новороссийску, тем отчетливее становились следы поспешного отступления деникинцев. На запасных путях крупных станций образовались кладбища взорванных паровозов, которые белогвардейцы согнали сюда со всего юга России. А при подъезде к Новороссийску больше стало попадаться искореженных бронепоездов, бронеплощадок с подорванными орудиями.

Следы минувших боев были еще свежи: разбитые станционные будки, окопы с колючей проволокой… За станцией Тоннельная дорогу пересек небольшой табун одичавших лошадей. К окну, возле которого стояли Ярцев с Соболевым, подошел плотный, кряжистый казак. Посмотрел на коней, которые удалялись в бешеном намете, и сказал грустно:

— Хозяева-то ихние уплыли. А лошадям теперь страдать приходится…

— Почему — страдать? — обернулся к казаку Соболев.

— Как почему, как почему? — вскричал вдруг собеседник. — Они же копыта до кровей разбили, а в руки никому не даются — хозяина только признают!.. Это же строевые кони!

Казак махнул рукой и отошел от окна.

…В Новороссийске царила страшная разруха: в развалинах и пепелище лежал порт, громоздились руины элеватора, замерли цементные заводы, еле теплилась жизнь на железной дороге. Да это и понятно — совсем недавно здесь был, как говорится, конец света — в бешеном водовороте крутило у новороссийских причалов последние «осенние листья» Российской империи… Обыватель никогда не видел подобного — по головам друг друга лезли к пароходам титулованные чиновники, аристократы и прочие «бывшие», которые даже здесь, в Новороссийске, все никак не могли расстаться с огромным багажом и челядью.

Красная конница 20 марта 1920 года с развевающимися знаменами ворвалась в Новороссийск сразу с трех сторон — через Неберджаевский перевал, Цемесскую долину и по старой Анапской дороге. А в городе не умолкала перестрелка, ухали пушки с военных кораблей Антанты, стоявших на внешнем рейде. У пароходных трапов завершался последний акт последнего действия той трагедии, которой неизбежно должно было закончиться белое движение. Совсем не театрально стрелялись деникинские офицеры и крупные царские чиновники, которым не нашлось места на судах. Но эти пистолетные выстрелы все-таки звучали опереточно — старую Россию не могли вывезти никакие пароходы. Старая Россия оставалась, она продолжала бороться — яростно, не на жизнь, а на смерть.

Новороссийск был забит готовыми сдаться в плен солдатами и казаками, оставшимися без своих командиров. Офицеры переодевались в солдатскую или цивильную одежду, пытаясь скрыться, но их вылавливали и сдавали красноармейцам. И тем не менее многим удалось надежно укрыться в городе или уйти за перевал, в леса, где до конца 20-х годов они с бело-зелеными бандитами терроризировали окрестное население.

И вот это возникавшее белое подполье особенно настораживало Соболева и Ярцева. А то, что оно организовывалось, подтверждал факт задержания курьера…

Строжайший контроль, который установили за квартирой Кочеткова в первый же день, результатов не принес. Следовало расширить зону действия.

В то время между Новороссийском и Геленджиком ходил грузопассажирский экспресс «Сандрипш». Это был обыкновенный баркас с дизельным мотором и парусом. Он брал грузы в трюм, пассажиров на палубу, где не было даже скамеек. Вмещал он до 30 человек. Рейсы совершались нерегулярно, но ходил экспресс не менее трех раз в неделю, во всяком случае по субботам он обязательно шел в Геленджик, а в воскресенье к концу дня возвращался обратно. Под мерный гул дизеля он покрывал расстояние в один конец за 3—4 часа.

Соболев возвращался на «Сандрипше» из Геленджика, куда он выезжал по адресу, имевшемуся в перехваченной у «гимназиста» переписке белых офицеров. Поездка в Геленджик оказалась на редкость неудачной. К тому же задувал норд-ост, он гнал крупную волну, и баркас начал отчаянно скрипеть, то поднимаясь на бутылочно-зеленую волну, то проваливаясь в очередную яму. Пассажиры, люди местные, спокойно переносили качку, безразлично поглядывая по сторонам. И только один из них откровенно нервничал, что-то спрашивая то у команды, то у невозмутимых попутчиков, однако от него молча отворачивались. Это все более усиливало беспокойство пассажира. Наконец он налетел на Соболева:

— Скажите, мы скоро приедем в Новороссийск?

Соболеву стало ясно, почему отворачивались пассажиры от этого растерявшегося человека. Во-первых, не «приедем», а «придем». Это известно здесь каждому мальчишке, во-вторых, зачем задавать такие вопросы и тем самым испытывать судьбу, особенно когда находишься в море — когда придем, тогда и придем! Эти несложные наблюдения позволили Соболеву сделать вывод о том, что этот человек — приезжий, и притом попавший в эти края недавно.

— Не волнуйтесь, — успокоил его Соболев, — в Новороссийске мы будем вовремя. Видите — баркас крепкий, а команда опытная…

— Спасибо, — горячо сказал пассажир, — я сразу понял, что вы человек интеллигентный, а эти скоты только морды в сторону воротят и сплевывают за борт!

Завязался разговор. Новый знакомый назвался Чеботаревым, доверительно отрекомендовавшись бывшим офицером 1-го конного полка Мамонтова. Из Новороссийска не смог эвакуироваться из-за ранения. Соболев, быстро войдя в игру, представился Грековым и тоже деникинским офицером. Он намекнул, что у него есть в Новороссийске верные люди. Чеботарев пожал ему руку и сказал, оглянувшись:

— Да, я понимаю. Условия конспирации…

«Греков» познакомил с Чеботаревым Ярцева, отрекомендовав его офицером, знакомым по Добровольческой армии. Но фамилию его также изменил, назвав его «Графовым». Сами по себе имена «Греков» и «Графов» произвели на Чеботарева впечатление, что он имеет дело с представителями солидной, глубоко законспирированной организации.

— Я постараюсь заслужить ваше доверие, — сказал Чеботарев. И, в свою очередь, пообещал познакомить «Грекова» и «Графова» со своими знакомыми офицерами, которые скрываются в Новороссийске и его окрестностях.

О том, как события развивались дальше, известно из сохранившегося отчета Соболева и Ярцева.

19 июня вечером на Французском бульваре состоялась встреча чекистов с Чеботаревым.

— Самое главное в достижении нашей цели — это дружная работа и взаимное доверие, — солидно сказал Графов, которого Греков представил Чеботареву как человека немногословного.

— Я рад всей душой служить святому делу, — ответил Чеботарев. — Вы успеете убедиться в этом.

Чеботарев оказался работником морского управления, но моряком он никогда не был — в союз моряков записался, чтобы избежать отправки на принудработы. Ему было известно, что где-то на огородах скрываются офицеры, уклонившиеся от регистрации. Им надо помочь уйти к бело-зеленым. Графов сказал Чеботареву:

— Сперва им нужно помочь материально: среди сочувствующих соберем деньги по подписному листу.

Чеботарев охотно согласился.

— Подписной лист будет документом: когда наши вернутся, они смогут убедиться в том, что мы не сидели в бездействии…

20 июня вечером Чеботарев привел на тайную квартиру к Грекову и Графову штабс-капитана Попова, бывшего офицера-марковца, который сейчас служит в военном комиссариате.

Попов:

— Я, военрук Олешко и один солдат должны уйти в горы к бело-зеленым. Мы хорошо вооружены, лошади имеются, нет только проводника.

Графов:

— В 9 часов 3 августа буду здесь ждать вас вместе с проводником.

Попов пообещал прихватить с собой несколько лошадей — может, к этому времени еще кому-либо из офицеров нужно будет уехать в горы.

21 июля Греков и Графов встретились с Чеботаревым на его квартире, где уже находился поручик Косевич. Поручик рассказал о заместителе начальника радиотелеграфа как о «своем» человеке. Этот чиновник обещал жене одного убитого офицера отправить ее в Крым, снабдив документами на девичью фамилию. Через эту женщину Косевич надеется достать шифр и чистые бланки комиссариата радиотелеграфа. Косевич собирался на следующий день связаться с прячущимися на огородах офицерами, передать им материальную помощь и выяснить, что их больше устраивает — отправка в горы или расквартировка в городе в надежном месте. Поручик также сообщил о том, что в городе есть мясная лавка и хлебопекарня, которые снабжают бело-зеленых.

22 июля. Круг «знакомых» стремительно расширяется! Поручик Краснов рассказал о высадке в Кривой балке белого десанта в 5000 человек. Значит, необходимо активизировать вовлечение новых членов в организацию — в поддержку десанту. Поручик наметил привлечь офицера, которого в своем кругу называют «Ильей Муромцем», а также через завхоза Новороссийского комендантского управления достать чистые бланки этого учреждения. Он также взялся сагитировать командира караульного батальона — бывшего офицера. Сам Краснов служит в этом батальоне.

22 июля, вечер. Неутомимый Чеботарев знакомит «Грекова» с новым лицом — инженером. Тот рассказал о штабс-капитане Вишницком, имеющем тесную связь с офицерами, скрывающимися на огородах. Их 9 человек. Инженер сообщил также, что на днях в Новороссийск прибыл генерал Султан Килыч-Гирей и что его, инженера, с ним должны познакомить. Видимо, генералу и подобает стать во главе боевой организации — у него и авторитет, и опыт!

Щедрый на новости инженер проговорился, что в какую-то женскую организацию под видом сестры милосердия Ивановой проникла жена бывшего петроградского губернатора графа Толстого, которая также хочет вступить в боевую офицерскую организацию.

25 июля. На квартире Чеботарева состоялось очное знакомство со штабс-капитаном Вишницким. От него известно, что игуменья монастыря, который находится за цементным заводом, связана с бело-зелеными, переправляет к ним офицеров из Новороссийска с проводниками-монахами. С игуменьей можно связаться через княгиню Мещерскую. Князь Мещерский в настоящее время арестован, и княгиня добивается его освобождения. Она часто бывает в ЧК, знает почти всех ее сотрудников. Княгиня очень осторожна и осмотрительна в своих действиях.

Вишницкий оказался прямо-таки кладезем интересной информации. В лазарете, на пункте для военнопленных, работает сестрой милосердия некая Грабовская. Она является членом офицерского кружка при этом лазарете. Имеет связь с бело-зелеными через одноногого полковника, который лежит в лазарете.

В этой же беседе штабс-капитан вдруг вспомнил, что княгиня Мещерская рассказала о конфликте, происшедшем среди бело-зеленых и старых зеленоармейцев, во время которого белый офицер застрелил одного из «старых». Для улаживания конфликта в Кабардинку срочно выехала светлейшая графиня Грузинская. По данным той же Мещерской, в Новороссийске специально остались пять английских офицеров, чтобы воочию увидеть мероприятия, проводимые красными. Эти офицеры хорошо говорят по-русски и скрываются под видом рабочих-слесарей.

27 июля. Утром опять встреча с Вишницким. Он пришел без предупреждения, чтобы сообщить новости. В Новороссийск на турецком судне прибыл повар (фамилия неизвестна), который, по словам барона Корнелия Ивановича Тиссена, человек надежный. И они — Вишницкий и Корнелий Иванович — предлагают использовать этого повара в качестве связника с Крымом.

И еще одну новость сообщил штабс-капитан. В уголовной милиции Новороссийска служат в основном бывшие белогвардейцы, их легко можно привлечь на свою сторону и через них обзавестись оружием. Успех здесь обеспечен, потому что армянин Каспар Иванович, который работает секретарем председателя ЧК в уголовной милиции, свой человек. Каспар Иванович помогает освобождать из-под ареста офицеров, способствует вынесению им смягченных мер наказания. Он имеет большое влияние на своего шефа, да шеф, видимо, и сам относится сочувственно к белогвардейцам (из 34 арестованных 31 был освобожден, остальные получили лишь по нескольку лет тюрьмы).

Встреча с бароном Тиссеном Корнелием Ивановичем у него на квартире. Барон сообщил, что белыми войсками занята станция Зверево, за Ростовом-на-Дону все железнодорожные мосты взорваны и движение прекращено. Затем Корнелий Иванович посоветовал «расколоть» на миллион рублей ювелира Вальдгуста. Сейчас он в тюрьме в качестве заложника, до этого Вальдгуст выдавал по 40—50 тысяч рублей на нужды организации.

Барон передал Графову полученный у княгини Мещерской список лиц, выдававших белых офицеров советским властям. Эти люди должны быть уничтожены.

28 июля. Был барон Тиссен. Сообщил, что армянин Каспар Иванович старается освободить полковника без ноги (Тимофеева). Он также принимает все меры к освобождению полковника князя Мещерского. Барон утверждает, что Каспар Иванович в свое время издавал кадетскую газету «Речь».

Вечером встреча с княгиней Мещерской. Та сразу же предложила войти в контакт с игуменьей монастыря, а также познакомиться с графиней Грабовской — сестрой милосердия лазарета военнопленных.

Мещерская рассказала о 7-м Бугском уланском полку, состоящем в основном из кадетов, связник (доктор) к ним уже послан. Она высказалась против отправки офицеров в горы — они нужнее в городе. К концу беседы пришла сестра милосердия Иванова (графиня Толстая) вместе со своим родственником Альбертом Петровичем Шулером. Иванова обещала достать три револьвера с боезапасом.

29 июля. Вишницкий, выполнявший обязанности ходока, сообщил, что разыскал богача-еврея, который обещает дать для нужд организации 100 тысяч рублей, если ему будет выдана расписка, а после переворота предоставлено право разместить свои магазины в центральной части города.

29 июля. 4 часа дня. В лазарете была встреча с графиней Грабовской, которая с радостью сообщила об освобождении полковника Тимофеева. Грабовской это стоило больших трудов.

Греков встречался с Мещерской. Она считает, что одной организации в городе мало, надо создавать организации во всех пунктах Новороссийского округа с единым командованием.

Барон Тиссен передал Грекову фамилии 38 ответственных советских работников, подлежащих немедленному уничтожению. Вишницкий добавил к этому списку 2 человека и Чеботарев — 6. По словам Чеботарева, у бывшего директора банка тайно проживает полковник Николаев, который является агентом Деникина, оставленным в Новороссийске при отступлении. Чеботарев доложил и о том, что он достал морфий, которым одна дама постарается усыпить комиссара радиотелеграфа и выкрадет у него шифр.

30 июля. Вишницкий познакомил Графова с есаулом Пидченко. Есаул, скрывающийся под фамилией Сабинин, передал, что в 190-м стрелковом полку начальником пулеметной команды является офицер-донец в чине корнета. Корнет получил предписание отправиться в горы для облавы на бело-зеленых. Однако он решил вместе со своей командой, состоящей в основном из казаков, со всеми четырьмя пулеметами перейти к бело-зеленым.

Вишницкий принес с собой карту-пятиверстку, 5 тысяч рублей и 32 бланка с печатями и штампами различных организаций Новороссийска, которые он купил у знакомого поляка, работающего в ревкоме. Неутомимый Вишницкий рассказал о том, что ему удалось завербовать служащего городского телеграфа Кондратенко, проживающего на Станичке. Кондратенко взял на себя обязанности доставлять копии всех секретных телеграфных сообщений. Одно из них он уже передал — получен приказ о регистрации 2 августа всех без исключения офицеров, юнкеров и вольноопределяющихся. Неявка на регистрацию грозит наказанием вплоть до расстрела.

1 августа. Чеботарев, явившись на Садовую, 9 (квартиру Грекова и Графова), рассказал о своем знакомстве через княгиню Мещерскую со священником Пыжовым, бывшим под следствием, но недавно освобожденным по решению ревтрибунала. Пыжов взялся установить контакт с начальником почты и телеграфа в Кабардинке. Проявили интерес к предложениям Чеботарева лейтенант Дмитриев, который руководит установкой шести 130-миллиметровых пушек на побережье, и мичман Демидов. Мичман сразу предложил свои услуги — взялся доставить в необходимом количестве явочные карточки, которые будут необходимы организации в связи с обязательной регистрацией офицеров. Чеботарев же сообщил о прибытии в Новороссийск трехтысячного отряда моряков и об установке в бухте плавучих мин.

Вечером пришел Вишницкий, он же Макаров. Доложил о том, что виделся с адъютантом командира 194-го стрелкового полка Кольчиком Семеном Филипповичем, бывшим офицером конвоя Деникина. Кольчик находится в Новороссийске в служебной командировке. Он принял решение в полк не возвращаться, а перейти к бело-зеленым. План побега Кольчика с 6 офицерами состоит в том, чтобы при выезде из города ликвидировать возницу-красноармейца, а затем без лишних свидетелей укатить в горы. Документы всем офицерам будут доставлены. Собраться они должны вечером 2 августа на квартире у некой Александры Николаевны в доме по улице Милютинской, 3, где временно находится Кольчик, и на рассвете 3 августа выехать из Новороссийска.

2 августа. События стремительно нарастают. Графиня Грабовская передала медикаменты для отправки в горы. С нею же обусловлено, что 4 офицера из обслуживающего персонала лазарета отправятся не к бело-зеленым, а в Екатеринодар — в распоряжение уполномоченного организации. В Екатеринодаре по улице Графской, 52 (ныне улица Советская) находился сотрудник особого отделения, выдававший себя за екатеринодарского уполномоченного от подпольной офицерской организации.

Барон Тиссен обещал направить на Садовую, 9, полковника и капитана, поручик Краснов — сразу 15 офицеров, шестерых — княгиня Мещерская для отправки всех их в горы (условный знак — красный помидор в правой руке). Обещала прислать хорунжего Дулина и генеральша Черная — для последующей его передачи в распоряжение Улагая.

3 августа, 12 часов дня. На Садовую, 9, верхом прибыли военрук военного комиссариата Олешко со старшим по команде Поповым (бывшим штабс-капитаном). Они приехали в полном воинском снаряжении, не скрываясь, оставили солдата Кузнецова с тремя лошадьми в лощине неподалеку. Переезд до Кабардинки, уверяли они, обеспечен: вся группа имеет необходимые документы.

Олешко передал также несколько чистых бланков с печатями различных учреждений и сообщил пароль и отзыв в ночь с 3 на 4 августа.

Пообещали группе Олешко проводника, но не раньше 6 часов вечера…

* * *

На этом записи чекистов обрываются, потому что настала пора действовать — стремительно и точно. Объявление о регистрации подтолкнуло многих офицеров к решению немедленно уйти в горы. И прежде всего тех из них, кто, причисляя себя к организации, деятельно готовился к свержению Советской власти.

Многое уже стало известным — ниточка, потянувшаяся от курьера Лицына, задержанного на станции Кущевская, помогла выявить целые гнезда белого подполья, которое успело образоваться всего за несколько месяцев.

…Каждое утро и вечер информация, передаваемая Соболевым и Ярцевым, ложилась на стол руководителя новороссийских чекистов. И всякий раз она скрупулезно сверялась с теми данными, которые поступали от других доверенных лиц и от населения. Знали о работе Соболева и Ярцева и в ревкоме, куда регулярно отправлялось с докладом руководство ЧК. Многие факты совпадали, но их надо было еще и еще раз проверить.

А пока…

На квартире графини Грабовской шел доверительный разговор между хозяйкой дома и бароном Тиссеном.

— Барон, предупреждаю вас, что наш разговор должен остаться между нами. — Графиня, ощущая неловкость от того, что она была плохо причесана и скверно одета, говорила не в своей обычной, мягкой манере, а отрывисто и резко. — Корнелий Иванович, голубчик, не нравятся мне эти двое, которые называют себя Грековым и Графовым. Простите, это похоже на дешевый водевиль. Но он идет не на сцене, увы, и мы с вами являемся героями этого провинциального водевиля. А это уже серьезно…

Графиня подошла к окну и, чуть отодвинув портьеру, глянула на улицу, по которой норд-ост гнал облака цементной пыли.

— Что за город, что за проклятый город, о который споткнулась наша несчастная Россия! Нет, я больше не могу!

Барон поднял руку:

— Ирина Николаевна, вы, мне кажется, немножко преувеличиваете…

— Нет! У меня развита интуиция. Вы это знаете. И я решительно прошу вас проверить этих типов… Бр-р! Они были у меня вчера. Просили медикаменты и проводника в горы… Вы понимаете, у них отвратительные манеры, они не умеют разговаривать с женщиной. Да, я вынуждена была продолжать с ними разговор в сочувственном духе, потому что я их боялась.

Тиссен слушал графиню и думал о том, что сейчас, в их положении не до хороших манер, а потом — у Грабовской явно сдают нервы и не приведи господь попасть ей в руки ЧК — она раскроет всю организацию!

— Эти двое офицеров, — сказал он настойчивым тоном, — самые исполнительные и аккуратные люди. Сейчас не до правил хорошего тона, поверьте, Ирина Николаевна!

— Их надо проверить, отправив обоих в горы, — жестко сказала графиня, — там все точки над «и» будут расставлены — в горах есть люди из контрразведки Деникина…

— А на кого же мы переложим их обязанности?

— На вас, барон…

Утром 1 августа, после продолжительного совещания в ЧК, на котором обсуждалось положение в Новороссийске, пришли к решению безотлагательно начать официальное следствие по белогвардейскому подполью. По делу подлежала аресту большая группа его участников.

…Барон, утомленный беседой с Грабовской, запросил пощады:

— Ирина Николаевна, мне пора уходить.

Графиня подошла к окну, отодвинула штору и охнула:

— Корнелий Иванович!..

Тиссен глянул в окно. Возле дома графини стояла пролетка. Из нее торопливо выходили, решительно направляясь к дому, два матроса и один человек в гражданском.

— Мы пропали, барон…

Тиссен метнулся к запасному выходу через кухню. В дверях он столкнулся с перепуганной кухаркой и тут же услышал твердый и спокойный бас:

— Предъявите ваши документы.

На него в упор смотрел усатый матрос с маузером в руке.

Резко стучали в запертую парадную дверь.

…Аресты наиболее опасных заговорщиков начались вечером 3 августа и продолжались всю ночь. Благодаря тому, что адреса квартир, в которых собирались офицеры для ухода в горы, были известны ЧК, все происходило так ошеломляюще быстро, что почти никто из задержанных не успел применить оружие. Группу военрука Олешко удалось перехватить без особых помех с помощью коновода Кузнецова. Солдат, стреножив лошадей в лощине, поросшей вишенником, безмятежно спал, положив под голову скатанную шинель. Его осторожно разбудили. Кузнецов отчаянно протирал глаза, не веря тому, что видит чернеющие в сумраке вечера матросские бушлаты и наведенное на него дуло карабина. Лошади были уже оседланы, но их держали под уздцы чужие люди.

— Значит, так: ты идешь в дом и передаешь — пришел проводник. В лощину выходить по одному… Ясно?

И дальше все шло как по плану: офицеры с интервалом в несколько минут выходили один за другим из дома и, крадучись, направлялись в лощину. Здесь их без звука арестовывали и выводили на дорогу… Последним вышел из дома коновод Кузнецов.

— А меня куда?

— Туда, куда и твоих начальников. А трибунал рассудит — кто виноват, а кто нет!

И все-таки группе заговорщиков в 25 человек удалось скрыться — видимо, их кто-то успел предупредить. Но главные силы подполья оказались в руках советского правосудия. Затем, в процессе расследования, около 20 человек за отсутствием состава преступления были освобождены из-под ареста: Иванова, Черная, Кочетков и другие. Материалы на остальных были переданы на рассмотрение коллегии губчека, которая на заседании 19 августа 1920 года постановила 13 человек явных контрреволюционеров, активно боровшихся против Советской власти, расстрелять. В их числе — Н. Косевнч, М. Чеботарев, А. Олешко, В. Вишницкий и другие.

Белое подполье в Новороссийске, готовившее мятеж как «достойную встречу» барону Врангелю, было разгромлено. Чекисты Соболев и Ярцев вскоре получили новое и, как всегда, срочное задание. В плавнях бесчинствовала банда Ющенко, новоявленного «атамана».

А. Темрезов

СОКРУШЕНИЕ ДЖИННОУДЖИПА

Сегодня едва ли сыщется человек, своими глазами видевший джинноуджип. Немного остается и таких, что знают ныне точное значение редко применяемого адыгейского слова. Только какой-нибудь долгожитель да еще, пожалуй, ученый — знаток обычаев, нравов и суеверий горской старины — растолкуют вам, что джинноуджип — это шабаш злых демонов, гульбище духов тьмы.

А между тем в пору, от нас не столь уж далекую, нечистая сила всяческого ранга и пошиба подстерегала человека на каждом шагу, одолевала своими кознями. И горе тому из смертных, кто волей случая, по неосторожности или же из любопытства оказался очевидцем джинноуджипа — свистопляски шайтанов.

В любом ауле могли припомнить множество случаев страшной кары и имена поплатившихся. Джинны в слепом гневе могут все. Отнять разум. Вырвать сердце. Выжечь очи. Замкнуть уста. А на них — никакой управы. Говорят, только нарты — бесстрашные витязи древности — отваживались мечом врубаться в гущу джинноуджипа…

В междуречье Лабы и Белой, где происходили описываемые события, такая бесовская оргия разыгралась в начале двадцатых годов неподалеку от аула Ассоколай.

Шестеро здешних крестьян, выгодно распродав на белореченском базаре дрова, возвращались домой. Было знойно, в небесах неторопливо плыли круто сбитые облака. Аробщики то и дело понукали изрядно уставших волов, норовя засветло миновать курган Сараежь-ошх, издревле известный всей округе как вертеп шайтанов.

Хмурое чернолесье у подошвы кургана наконец осталось позади, на душе у всех отлегло. Джинны — даже малому ребенку о том ведомо — творят зло во мгле предрассветной или в сумерки вечерние. К тому же появлению их предшествуют запах горелой серы, пыльный смерч, завывание ветра… Ничего подобного, слава аллаху, не было и в помине, солнце стояло высоко, дорога впереди чиста, и ничто не предвещало худого. А до аула — рукой подать.

И когда из зарослей боярышника выскочили наперехват трое всадников в бурках, с намотанными до самых глаз башлыками, ни у кого из возниц не екнуло сердце. Люди они многосемейные, нищие, можно сказать, и поживишься у них разве что жалкими грошами, вырученными за дрова. «Джинны» между тем суматошной пальбой в воздух уложили всех на землю, кинулись отпрягать быков. Один из наездников лихо погнал тягло от дороги, двое оставшихся принялись трясти ошалевших от страха артельщиков.

Старший бандит глухо орал в башлык, жвыкал нагайкой и буравил бешеным взглядом. Конь под ним крутился чертом, напирал грудью, топтал копытами. Второй грабитель у опрокинутой фуры схватился врукопашную с замыкавшим обоз Берекетом, прикладом карабина понуждая его расстаться с узелком, выпиравшим из-за пазухи изодранного бешмета. Согнувшись в три погибели, намертво сцепив руки на груди, безумно кружась, горец в животном отчаянии отбивался головой и ногами.

Страшным пинком в пах он отбросил бандита — и в это мгновение другой с лета достал его нагайкой по бритому черепу. Берекет стал оседать, загребая постолами и широко зевая, покорно свернулся калачиком в дорожной пыли… Головорез спешился с проворством дикой кошки. С маузером наготове хищно склонился над поверженным. К нему суетливо подскочил второй, вырвал из залитого кровью бешмета то, с чем Берекет не хотел добровольно расстаться.

В линялую застиранную тряпицу, источавшую запах кукурузной лепешки и брынзы, были увязаны два аршина ситца — для самой младшенькой, Сайхат, три с полтиной деньгами и… книжица. На серой ее обложке в лучах восходящего солнца рабочий с молотом и крестьянин с серпом соединились в крепком дружеском рукопожатии. Разглядев это, главарь налетчиков, казалось, даже взвыл от злобы. Разодрав книжку, он скомкал листы в тугой кляп и стволом пистолета стал загонять его в рот коченеющего Берекета вместе с раздробленными зубами…

Ограбленные лишь глубокой ночью добрались до аула. Тело убитого на бурке принесли прямо в ревком — сюда стекается вся боль округи, все людское отчаяние, здесь бедняк всегда найдет сочувствие, защиту от обид, неправды и притеснений. Предревкома Пшемаф Гедуадже, вникнув в подробности несчастья и поднимая чоновцев на облаву, не мог от гнева говорить членораздельно, слова команды прорывались сквозь комок слез.

Всякое случалось на дорогах в это беспокойное время, много бандитских шаек бродило вокруг, умножая людское горе, но чтобы решиться на такое кощунство — до нитки обобрать нищего! Пострадавшие все, как на подбор, — голытьба сермяжная, издавна живут так худо, что даже кошки и собаки сбегают со двора. Ребятишек у каждого куча, слоняются они по чужим дворам за милостыней, босые, голодные и холодные, чуть ли не нагие. Не только видеть это, но даже подумать — и то душа от боли сжимается.

Берекета уже не воскресить. Теперь его вдове, чтобы возместить лавочнику Аслану цену угнанных быков, со всеми чадами придется месяцами в черной работе в семь потов гнуться. Да не в том главная беда. Вдове можно помочь выбраться из кабалы — деньгами из средств общины. А вот как быть с красноармейской книжкой, найденной на месте преступления? Ее вместе с другими бумажками «случайно» подобрал в придорожном чертополохе и услужливо доставил в ревком Исмаил, промышляющий мелочной торговлей с одноконной повозки.

И уже перекидываются из аула в аул слухи, тлеет зловещий шепот, науськивание мулл и кулацких прихвостней, искусно разжигающих вражду между русскими и адыгейцами, неприязнь народа к новой власти. «Слыханное ли дело?! — кликушествует эфенди под чинарой возле мечети. — Гяуры хватают правоверного мусульманина, забивают свободный выход его душе священными страницами корана! Именем пророка Мохаммеда, милостивого милосердного, поклянемся…» И уже грызут удила нетерпения гиреевские и улагаевские недобитки, мечутся в ночи темные призраки…

Сильно озадачила ревком подлая эта вылазка. Случись такое хотя бы месяцем раньше — все было бы куда проще. Повсюду в закубанских станицах и аулах стояли на отдыхе, приводились в порядок и пополнялись красноармейские части, от самого Орла до Новороссийска без роздыху гнавшие деникинскую Добровольческую армию. Буденновские эскадроны и стрелковые подразделения других соединений еще весной истребили и рассеяли наиболее крупные банды.

Когда засевшие в горных, лесных и плавневых логовищах поняли, что грозная сила взяла под свою защиту рабочего, трудового казака и горца, рядовые участники банд сотнями, тысячами стали являться с повинной. Прозрению их способствовали декреты Совнаркома об отмене смертной казни, о всеобщей и полной амнистии. Прокламации об этом разбрасывали с аэропланов в районах возможного сосредоточения мятежников, расклеивали в многолюдных местах. Всякому добровольно сложившему оружие гарантировались прощение былых преступлений против Советской власти.

Весной 1920 года, после трех лет сражений, крови и слез на Кубани наступил долгожданный покой. Повинуясь классовой тяге к большевикам, трудовой горец доверял свою судьбу ленинской партии. Затишье, однако, было недолгим. Воинские части — опора Советской власти и надежда трудового народа — в считанные дни погрузились в эшелоны, были брошены против улагаевского десанта. В партийном и советском местном аппарате мобилизован почти весь актив, отправлен туда же — в Приазовские плавни. В тыловых ревкомах остались нести круглосуточное дежурство солдат с костылем и винтовкой, старики да подростки…

В разбойном деянии близ древнего языческого кургана члены ревкома не сразу усмотрели руку Люлю Анчока, бандитского атамана, известного на обоих берегах Кубани. Сын нищенки Сикок и престарелого муллы Беча, он с малых лет ходил в пастухах и не слышал от хозяев иного обращения, как «ублюдок». Рос нелюдимым, доверяя из всего живого на свете только собаке и коню. Джигитовал на сельских празднествах с отчаянной, какой-то почти обезьяньей ловкостью.

Когда войска кайзера начали войну против России и полковник Султан Килыч-Гирей в закубанских аулах вербовал добровольцев в «дикую дивизию», пастуха нанял и сдал на службу вместо своего сына один из князей рода Хануко. В галицийских поместьях и замках Анчок изрядно награбил «на черный день». А вернувшись домой, в пирушках и карточной игре быстро спустил добычу. Но остались страсть к рисковой сладкий жизни и презрение ко всякому труду.

Он ударился в новые кровавые авантюры. С безрассудной жестокостью и наглой дерзостью грабил и убивал на большой дороге, не щадя ни русского, ни адыгейца. Людская молва, не склонная отличать правду от вымысла, а вернее, негласные опекуны и вдохновители Анчока, создали вокруг его персоны ореол «благородного разбойника», чуть ли не народного героя, защитника сирых и обездоленных, вроде тех абреков былых времен, которые отнятого у князя барана делили между рабами, сами же довольствовались постной мамалыгой.

Эта досужая легенда долго сбивала с толку людей. На первых порах заблуждались и ревкомовцы, полагая, что Анчок не мог опуститься до насилия над земляками, позариться на нищенскую суму.

По ложному следу, в сторону от версии о причастности Анчока к этому делу, ревкомовцев повела и недавняя ориентировка особого отдела, согласно которой в шайке бело-зеленых, взятой при ликвидации гнезда бандитов близ аула Джамбечи, предположительно находится и Анчок и что ведется личностное опознание арестованных. Не мог же, в самом деле, матерый этот вражина в одно и то же время находиться за решеткой краснодарской тюрьмы и разгуливать на свободе в пятидесяти верстах от нее!

Хоть и доброй была весть о поимке Анчока, но что-то не находилось у ревкомовцев повода для успокоения — тревога и обида снедали душу. Тем более что слухи, будто он убит или арестован, вспыхивали и затухали по меньшей мере раз пятнадцать.

К осени, оправившись от потерь, страха и паники, пережитых в результате жестокого разгрома улагаевского десанта, по-звериному зализывая раны в укромных щелях, враг, чувствовалось по всему, стал осторожен и, уже не рассчитывая на снисходительность, сильнее лютовал в безысходном остервенении. Мелкие бандгруппы укрываются теперь искуснее, и удары иногда наносятся ощутимее. Резко участились террористические акты, расправы над активистами, просто сочувствующими Советской власти.

По хитроумному выбору времени и места во всех почти диверсиях угадывается «почерк» Анчока, тактика волчьей стаи: хорошо высмотреть цель, подползти незаметно, в стремительном броске кинуть сильного огня и уйти врассыпную… Средь бела дня выхвачен крупный куш из лабинского банка. Неделю спустя ограблен почтовый вагон туапсинского поезда, остановленного перед разведенными рельсами. Убит из засады землеустроитель во время раздела земельных паев. На Гиагинском ссыпном пункте предано огню восемьдесят тысяч пудов пшеницы, заготовленной продкомиссией для голодающих Москвы и Петрограда…

* * *

Ревкомовский толмач, восемнадцатилетний Аюб Шеуджен, который до того как стать бойцом чоновского отряда лишь однажды нюхал порох — на фейерверке в день торжественного выпускного акта в Майкопском механико-техническом училище, в угрюмом одиночестве, прикидываясь праздношатающимся бездельником, вот уже вторую неделю околачивается по Габукаю, кружит возле одного дома неподалеку от базарной площади. В его брезентовом мешке с замком, в каких почтовые егеря развозили секретную переписку, покоится крупнокалиберный кольт, горсть патронов к нему и нечто завернутое в лоскут ситца в незатейливых цветочках — незабудках.

И хотя молодой сотрудник Майкопской ЧК за последние сутки, кроме снега да морковного чая, что подают на постоялом дворе, ничего не держал во рту, он крепится, не падает духом и даже вполголоса напевает под нос мелодию «лезгинки».

Джигитскую эту пляску он исполнит над трупом Анчока, при упоминании имени которого невольно ежатся даже бывалые оперработники. Ощущая в нагрудном кармане своей форменной тужурки билет члена рабоче-крестьянского союза молодежи, который, как талисман, придает ему силу и уверенность, Аюб тешит себя мыслью, что голова бандита рано или поздно упадет в брезентовую его торбу, будет доставлена куда надо и брошена к ногам Хакурате…

Правда, относительно того, как следует распорядиться головой Анчока, председатель оргбюро только-только создаваемой Адыгейской автономии, большевик Шаханчерий Хакурате, любовно прозванный в народе «табунщиком адыгов», высказывался в несколько ином смысле.

— Будь Анчок ханского роду, алчный кулачина или, скажем, отъявленный белогвардеец, сознательно выступающий против народной власти, — внушал он на аульском сходе, — мы с ним не церемонились бы — уничтожили беспощадно, как неисправимого в своих антисоциальных свойствах. Но он всего лишь валет, хотя и козырный, во вражеской колоде. Следует сперва попытаться склонить его к добровольной явке с повинной, вернуть к честной жизни.

И позже, на заседании особого совещания по борьбе с бандитизмом, при уточнении подробностей задуманной операции Хакурате призывал всех мыслить и действовать по-большевистски, в духе человечности.

— Бандитом Анчок не родился, — вслух размышлял он, ни к кому, собственно, не обращаясь, — человека в нем сгубило прогнившее общество, проклятая жизнь. Для того и революция свершилась, нива глубоко перепахивается, чтобы не было изгоев, не всходили сорняки. Новый, пролетарский закон гласит: нет совсем пропащих людей, надо бороться за каждую живую душу…

Разговор происходил задолго до трагедии близ Сараежь-ошха. С той поры многое прояснилось. Как иногда бывает в жизни, тайное стало явным благодаря чистой случайности. Один из участников печально памятной поездки с дровами на базар как-то отправился в соседний аул к двоюродному племяннику на чапщ — посиделки у ложа тяжело больного, с песнями и плясками, играми и угощением для облегчения телесных и душевных страданий. Ходили неясные слухи, что больной якшался с конокрадами, слыл за барышника. Теперь, прикованный к постели, хирел от огнестрельной неизлечимой раны, полученной неведомо где и как.

Бедовый, ловкий был малый, но дни его — это становилось ясно с первого взгляда — уже сочтены. То ли из побуждения дать ему возможность покаяться в смертный час и очищенным от земных грехов явиться к вратам дженнета, то ли повинуясь первому порыву возмущенного сердца, дядя на следующий день прямым ходом отправился в ревком. Велел пригласить эфенди и при нем, не страшась накликать позор на весь свой род, присягнул на коране, что шея его племянника перевязана точно такой же материей, какую его сосед и друг Берекет сторговал у русской беженки на белореченской ярмарке…

И умирающий, должно быть, тоже счел последним своим долгом очистить совесть перед аллахом и людьми. Старуха Кадырхан, родительница его, ползая на коленях в присутствии родни, предревкома и муллы, во имя пророка заклинала открыть истину. И он внял материнским мольбам. Он прохрипел, с большими паузами, с десяток слов, из которых можно было понять, что с пулей в горле вывалился из седла, когда уходили от погони после налета на общественную конюшню в Хатажукае, и рану ему замотал тряпкой подобравший его в свою тачанку Анчок.

В эти именно мгновения у ревкомовского писаря и переводчика Аюба, заносившего показания в протокол, закипело сердце. Заколотило парня в ознобе безысходного гнева. Нескоро потом смог руки и колени унять. А когда немного успокоился, силился понять разумом, отчего же оно «закипело», отчего чаша терпения переполнилась, — вдруг открылось то, что долго теплилось робкой мыслью: «Хватит разговоров о спасении заблудших душ. Анчока надо убить, как бешеную собаку. Он не уйдет от моей руки…»

Клятва мстителя на другой же день начала воплощаться в действие. Глуша в душе неверие в задуманное, изложил в ревкоме свои соображения. Они сводились к тому, чтобы внедриться в бандгруппу, разложить ее изнутри.

— Среди втянутых в неправедное дело путем обмана и устрашения, — рассуждал он, — непременно найдутся уставшие от неприкаянной жизни, сознающие, что каждый лишний день множит бессмысленные жертвы и утяжеляет бремя вины, способные внять голосу рассудка — и покориться. Если же это не удастся — буду дырявить башку главарю при первом же удобном случае, и все тут.

К этому времени, похоже, и сам Хакурате понял тщетность своих попыток воздействовать на головорезов увещеванием, добротой и справедливостью. Предложение ревкома, однако, вызвало у него возражения, идея чуть не была убита в зародыше. Несогласие свое он мотивировал тем, что «юный джигит, замысливший обращать матерых волков в кротких овец, возрастом своим, внешним обликом и духовным складом не производит впечатления человека, которому свойственны коварство и лицемерие, без чего роль лазутчика, искусная двойная игра едва ли удастся».

— Возможно, у ревкома найдется другая, более подходящая кандидатура… — Заметив, как залился краской и потупился Аюб, он улыбнулся, словно извиняясь, и продолжал неторопливым, тихим и каким-то очень сердечным голосом: — Здесь не должно быть места чувству обиды, берущему верх над здравым смыслом. И азартным импровизациям тоже — они всегда чреваты плачевными последствиями… Хотя вас и рекомендовали как человека с большим самообладанием, но поймите — одно-единственное необдуманное решение или действие может привести к непоправимым бедам…

Не привыкший быть в центре внимания Аюб растерялся окончательно, безбожно терзай на коленях бескозырку, что выменял на кубанку у русского моряка. Проваливалась затея, не дававшая ему житья! Измученный страстями и болями последних недель, он готов был расплакаться. И только необходимость безропотно внимать поучениям старшего смирила мальчишеский порыв. Хотелось на людях, без всякого стеснения высказать наболевшее. Что душа тоскует по большому героическому делу, поднимающему над ежедневной беспросветной обыденностью. Что он постоянно ловит себя на мысли, которая не может не угнетать: в масштабах всенародной борьбы ты — всего лишь жалкая пылинка. И что нет никакой мочи сложа руки ждать часа мести…

— Втереться в доверие к Анчоку — дело совершенно невозможное: болезненно подозрителен и осторожен до крайности. Даже к самым своим близким, — продолжал Хакурате. — Можно бы, конечно, попробовать усыпить его бдительность засылкой ложного перебежчика, якобы натворившего бед и спасающегося от суровой кары. Но на простом конокрадстве или, скажем, поджоге скирды казенного сена Анчока не проведешь — требуется злодейство пострашнее. Временем же для более серьезного спектакля мы не располагаем, дорог каждый день.

— Товарищ Хакурате! — наконец-то решился Аюб после долгой напряженной паузы, голос его дрожал от волнения, и речь выходила довольно сбивчивой. — Вы как-то говорили нам, что не заслуживает чести именоваться чекистом тот, кто не обладает известной долей безрассудства в отношении к такой ценности, как собственная жизнь… Еще вы рассказывали, что когда в молодости начинали революционную деятельность, у вас было предчувствие, что эти годы потом будут самыми счастливыми в вашей жизни… Почему же вы теперь не сочувствуете другим? Я прошу: дайте мне полную свободу действий — и бандюга, этот мучитель трудового народа, сам падет, как говорится у адыгов, на выставленный вперед нож…

Гул одобрения почти заглушил последнюю фразу. Члены ревкома переглянулись со всем понятной усмешкой в глазах: ловко, красиво малый поймал на слове человека вдвое старше себя. Молодец, честно положил Шаханчерия на обе лопатки!

Усталое лицо Хакурате разгладилось, живая игра его черт отражала тонкую и чуткую работу духа. Сраженный правотой комсомольца, он улыбнулся, потрогал карандашом за ухом.

— Юный джигит, оказывается, не так прост, как показалось с первого взгляда… Ну что ж, дадим ему возможность проявить свою доблесть. Чтобы в старости не стыдно было вспомнить о минувшем. Есть дело, достойное настоящего чекиста, заслуживающее того, чтобы обратить на него горение души, жажду подвига и славы… Я имею в виду вызволение Баязета…

На долгую, томительную минуту воцарилась тишина, в которой слышались лишь биение собственного сердца да шипение пламени в каганце. Растерянно оборачиваясь на чей-то тяжкий вздох, Аюб вдруг четко и ясно осознал, в какой переплет он угодил из-за своей горячности. Лихорадочно прикидывал в уме, каким образом, не роняя достоинства, выйти с честью из щекотливого положения. Повинуясь какой-то внутренней подсказке, твердо отчеканил:

— Спасибо за доверие, товарищ Хакурате. Не подведу.

Только потом, когда прошло опьянение общим вниманием и настала пора рассуждать трезво — ужаснулся: явно не по зубам показалась вожделенная добыча. Ум и сердце долго маялись в разладе. Оставалось лишь уповать на то, что правда и добро всегда берут верх над кривдой и злом. Баязет — это воистину мечта заветная, сокровище бесценное. И не только в понятиях юнца, которому верования и обычаи предков сызмальства внушили чувство преклонения перед добрым конем.

Баязет, золотисто-гнедой масти скакун, за минуту пролетал версту и был так красив и изящен, что глаза мутились от восторга и умиления у каждого, кто любовался им. Если бы даже бог захотел создать что-либо более совершенное, и то, пожалуй, не сумел бы. Породу шагиде вывел человек. По неписаной родословной, предок жеребца Баязета в девятом колене происходил от черкесского рысака и неджеда, породы, которая даже у себя на родине, в далекой Аравии, давно уже выродилась. Он вобрал в себя все лучшие качества предков: благородный темперамент, иноходь, стать, выносливость, быстроту — и был одним из немногих племенных производителей, уцелевших к концу военного лихолетья.

Прежде он принадлежал одной из княжеских фамилий и оценивался знатоками в полторы тысячи голов обычных лошадей. При конфискации ханских поместий Баязет был передан под опеку хатажукайского аульного общества с предписанием холить и оберегать как зеницу ока. Даже в самую тяжелую пору его держали в сытости. Надеялись с наступлением лучших времен начать размножение уникальной породы.

Неделю назад шайка во главе с Анчоком дотла спалила конюшню, перерезала поджилки почти полсотне лошадей, в том числе трем чистокровкам-маткам, и увела с собой Баязета.

Погоня хатажукайских ополченцев по горячим следам, поднятые по тревоге наперехват конные отряды самообороны соседних аулов не достигли желаемых результатов. Бандиты, по сведениям очевидцев, понесли значительные потери и рассеялись по степи. Отбить жеребца все же не удалось. Пользуясь тем, что за стремительным шагиде никому не угнаться, а достать всадника без риска погубить коня дальним огнем едва ли кто отважится, Анчок, нагло погарцевав на виду у всех, благополучно ушел из-под удара.

Не однажды он похвалялся среди своих, что не расстанется с конем — заложником и хранителем, покуда сам жив будет. «За мгновение до собственной гибели — поклялся, — пулю атаману в ухо или гурдой — по холке…»

В глубине двора, в который Аюб изредка заглядывает как бы мимоходом, в заваленной снегом подслеповатой халупе под камышом коротает годы старик по кличке Лагимэ, что в переводе на русский означает Динамит. Аюб и сам толком не знает, чего он хочет от старика, хотя перелистал в отдельском архиве папку с его именем на обложке и почерпнул из скупых документов кубанской жандармерии сведения, проливающие свет на его мрачное прошлое. Людская молва сохранила не то сплетню, не то анекдот, будто карьера Лагимэ началась с того, что однажды у майкопского гарнизонного коменданта он украл рыжего коня, перекрасил его в гнедого и продал прежнему хозяину. Полгода спустя снова увел из табуна того же рысака и перекрасив в карего, опять продал ему же. Так поступал он будто бы трижды. В более зрелые годы неисправимый абрек Лагимэ повидал и ростовскую пересыльную тюрьму, и олонецкую ссылку, и енисейскую каторгу. В родные места возвратился после Февральской революции.

— Говорить об этой личности что-либо хорошее невозможно, — дополнил оперработник отдела борьбы с бандитизмом, — но истина обязывает признать, что Лагимэ в свое время был фигурой очень популярной в уголовном мире Закубанья. Участник многих крупных разбойных набегов. Хладнокровно жестокий, он брался за любое кровавое поручение, всегда выходил сухим из мокрого дела… Отважен — всякий раз прикрывал при отходе. Стрелял редко, спокойно выбирая цель, бил без промаха. На допросах тверд, как кремень, нем, словно рыба… Что еще? Слишком уж наглядно внушает теперь окружающим, что завязал навечно. Однако не исключено…

Логово с видом на мечеть и базарную площадь старик приобрел год назад, при деникинцах, в обмен на шашку дамасской работы. Привык к своему одиночеству, ничуть не страдает от него, скорей даже наслаждается. Во всяком случае, за те восемь ночей, что Аюб с чердака соседнего сарая наблюдал за хижиной, никто его не навещал. И сам Лагимэ выходит на люди редко — в мечеть, в лавку за табаком. Хозяйничает у него пожилая глухонемая женщина, его сестра. Видеть Лагимэ вблизи довелось лишь однажды. Рваный полушубок, лохматая, как старое воронье гнездо, черная папаха, разбитые козловые сапоги…

Аюб знает всю подноготную Лагимэ, не знает только, как к нему подобраться. Оставив надежду подстеречь Анчока во время визита к старику, решается начать с другого конца. Озарение, как обычно, пришло внезапно, в смутные мгновения между сном и пробуждением. В тот же вечер местный парень занял пост на чердаке сарая, а сам Аюб робко постучался в мутное окошко. Послышалось старческое шарканье, скрипнула дверь. Лагимэ силился разглядеть в потемках позднего гостя, после недолгого колебания пригласил войти.

Хозяин расположился на тахте у стены, увешанной старинным оружием. Пока гость доставал из своей торбы и выставил в сени обернутую в мешковину баранью ляжку, а на круглый низкий столик пристроил коробку ароматного трубочного «самсуна», Лагимэ настороженно выжидал. Тонкая, жилистая его шея вытянулась, в тени глазниц таилось нетерпение. Аюб почтительно, как подобает всякому уважающему адат, приблизился, держа руку у сердца, и присел на предложенный табурет лишь после третьего приглашения.

— Дорогой Лагимэ, человек я маленький, состою кучером в конторе по скупке скота, и лишь выполняю чужое поручение… На днях в нашем доме один гость ворожил за ужином на бараньей лопатке, — Аюб освободил от обертки и положил на столик вареную и очищенную от мяса белую кость, — но он не такой великий оракул, каким являетесь вы… Сомневаясь в правильности своих толкований, Хакурате просит вашего совета…

— Во сичаль![2] — вскинулся Лагимэ, вся фигура его являла испуг и недоумение. — Сын мой, не гневи аллаха, грех насмехаться над стариком! — Жалобный фальцет готов был сорваться. — Ты хочешь сказать, что столь именитый муж может знать о существовании на белом свете дряхлого, непутевого Лагимэ?

— Вот именно. Встречи и знакомства между вами, конечно, не было, но он слышал о вас от почтенных стариков во многих аулах… Он шлет вам свои благопожелания.

Лагимэ опустил веки, ушел в себя. И сразу стал похож на каменного истукана, сумрачного хранителя древних могил. Бормотал что-то невнятное про себя, перебирая на животе самшитовые четки. Когда он открыл глаза, они лучились такой готовностью, а улыбка была так угодлива, что становилось ясно: старый ворон поддался обаянию лести и расположен к доверительному разговору.

— Честно признаться, — голос Лагимэ приобрел вкрадчивость, — едва ли смогу пророчествовать лучше, чем приславший тебя человек… Будь милостив, скажи, что же разглядел Хакурате в хитросплетении кровеносных ходов этой скрижали?

— Он увидел там скорбный символ — коня, изнемогающего в борозде от стаи злых слепней. Уничтожая оводов, он болезненно морщит кожу, отмахивается хвостом в крайнем изнурении. Надо помочь труженику избавиться от мучителей. Говорят, Лагимэ знает надежное средство…

Старик призадумался, скосив глаза и попыхивая длинным чубуком.

— Любое ремесло опирается на свои секреты. Оставь эту кость, во избежание ошибки вещие письмена надо разглядывать на солнечный свет, с молитвой на устах и в сердце… Явишься в следующую пятницу, в эту же пору.

Мучительным было ожидание. Как поведет себя Лагимэ? Надежда сменялась отчаянием, череда дней тянулась убийственно медленно. В назначенный час под покровом темноты Аюб проскользнул в знакомую дверь.

— Да, Хакурате прав, — старик чуть улыбнулся своей странной, осторожной улыбкой и продолжал: — Мне увиделось то же самое, что и ему. Я всю жизнь обдирал ожиревших, чтобы кормить отощавших. А эти шакалы… Жадность и жестокость затмили им рассудок, они погрязли в таких пороках, что дальше терпеть невозможно. Слушай внимательно, запоминай. Послезавтра, на рассвете, будешь ждать в священной роще Чыгыудж на полпути между серным источником и поляной. Придет тот, кто тебе нужен. Не вздумай покушаться на его жизнь — будешь тотчас убит. Лагимэ зря слов на ветер не бросает.

В февральское туманное утро по схваченной морозцем лесной дороге Аюб добрался до места. Расседлал своего маштачка, облюбовал поваленное буреломом дерево. Завернувшись поплотнее в бурку, скорчился у костерка. Чувствуя вес пары лимонок в карманах и теплоту хорошо прилаженного под мышкой пистолета, с безумным волнением, в тысячный, наверное, раз принялся мысленно репетировать свои действия на случай, если вдруг придется расставаться с жизнью…

Скрипнул снег где-то справа. Вскакивая на ноги, торопливо приосанился. Видеть Анчока в лицо приходилось много лет назад, в детстве, и в подходившем человеке не сразу его опознал. Но это несомненно был он. Анчок остановился в двух шагах, обдав запахом мокрой овчины, раскинул над огнем медно-красные лапищи. Нет, он не выглядел валетом, скорее — пиковым королем. Ничто в его облике не выдавало выродка, злодея. Всем видом своим он старался показать, что ему легко и даже весело.

Оба, не питая друг к другу никаких иных чувств, кроме глубоко затаенных страха и ненависти, с минуту выжидали в тягостном молчании.

— Неужели у большевиков не нашлось настоящего мужчины, что Хакурате прислал для переговоров безбородого юнца? — с издевкой осведомился Анчок зычным, хрипловатым голосом.

— Если бы Хакурате наперед знал, что достоинство собеседника вы определяете по длине бороды, — принял вызов Аюб, — он, конечно, прислал бы сюда козла, а не меня. — Поняв, однако, что вести разговор в таком ключе не имеет смысла, переменил тон. — Ограбление беззащитных, похищение в личную собственность народного достояния, прочие подлые дела, ставящие вас вне адата освобождают меня от обязанности оказывать вам, как старшему, знаки почтения… Прошу выслушать внимательно. Если к Лагимэ я нашел дорогу по собственному почину, то теперь действую в качестве полномочного представителя Советской власти в Адыгее. Готов предъявить официальную бумагу за подписью товарища Хакурате. Предлагается вам в недельный срок пригнать в аул Хатажукай и передать властям племенного жеребца по кличке Баязет с тавром султанского рода Гиреев на правом бедре. В целости и сохранности, в противном случае…

Повелительный, не терпящий возражения тон, подчеркнутое сильной интонацией имя Хакурате не произвели, однако, должного впечатления. Анчок ответил презрительным ледяным взглядом — и посмотрел в сторону. Там, шагах в двадцати, маячили, вполголоса обменивались сердитыми междометиями трое его подручных. Усач без левой руки, в бекеше и маньчжурской папахе свирепо зыркает антрацитовыми глазами, нещадно дымит цигаркой. Это — Бандурко Трофим, есаул, врангелевский выкормыш, ейский казак, второе лицо в банде. Отъявленный враг, контра, вместе с Анчоком бежал из тюрьмы… Рядом с ним, отломив осиновый прутик, сумрачно жует набухшую почку ротмистр Аксентов. Петербургский сыщик, бывший сотрудник деникинского «освага» по связям с прессой. Кокаинист, деспот, не знающий удержу ни в жестоких прихотях, ни в извращенных издевательствах над своими жертвами.

Отдельно от них, прислонясь плечом к корявому дубу, застыл коренастый кривоногий страхолюд, обвешанный оружием. Тяжелый, давно небритый подбородок, рассеченный косым шрамом, в глазах какое-то особенно зверское выражение. Каждый раз, когда Аюб бросает взгляд в его сторону, он считает нужным улыбаться. Отсутствие переднего зуба делает его ухмылку паскудной. Это, по-видимому, Азмет, телохранитель атамана. Говорят, без вскидки, прямо с бедра, стреляет без промаха. И никогда не сводит с хозяина недреманного ока. Даже спит у него в ногах по-собачьи преданный бывший объездчик…

— Послушай, мальчик, — Анчок уже вытоптал круг, сцепив руки за спиной, тщательно подправляет носком смазного кованого сапога кромку талого снега, — давай потолкуем как адыг с адыгом. За твои старания шапку золота или орден большевики тебе не дадут, в лучшем случае — поднесут именные часы, почетный маузер в серебряной оправе. Советую от души — переходи ко мне. Полной грудью вдохнешь воздуха, свободы, вольной жизни! Скоро леса распустятся. Прекрасен зеленый шатер!.. Наверное, не ошибаюсь — ты ведь еще ни разу за девичью грудь не держался, не вдыхал ее аромата… А у нас…

— Гражданин… бандит! — прервал его разглагольствования Аюб тем глухим, дрожащим голосом, которым прорывается в чистой юношеской душе уязвленная гордость и который звучит сильнее всякого крика. — Я требую ясного и четкого ответа по существу. Повторяю, вам дается выбор: верхом на знатном коне явиться к народу и склонить шею — или же ваш труп привязанным к хвосту клячи проволокут мимо материнской сакли… От себя добавлю: после того как вы обобрали нищих, нам вдвоем стало тесно в этом мире. Рано или поздно кто-то кого-то должен вытолкнуть на тот свет. Между прочим, темное пятно у шейки бараньей лопатки, которую, полагаю, известное лицо показывало вам, предвещает близкие неотвратимые бедствия…

— Лагимэ, к сожалению, становится слаб глазами. Он не рассмотрел меж темных извилин крупные светлые пятна. Одно из них означает, что генерал Килыч-Гирей за хребтом, на благодатной грузинской земле, собирает против большевиков несметную силу. Не уразумел старик и значения острой, как исламский полумесяц, завитушки чуть левее — это генерал Кучук Улагай в трабзонской и синопской гаванях с сорокатысячным десантном выжидает удобного часа… Не разгадал он и смысла одного бугорка, а он говорит, что продразверстка гонит в горы, леса и плавни новые сотни казаков и горцев. Похоже, сынок, в самом скором времени я буду иметь возможность въехать в родной аул на Баязете, насадив твою поганую голову на острие своего клинка…

— Если недостаточно предостережений, заключенных в лопатке жертвенного барана, то хоть газеты читайте. В них пишется, что грузинский народ восстал против предательского меньшевистского правительства. Красная Армия выступила на помощь и уже освободила Тифлис, двигается на Батум — последний оплот контрреволюции на юге… У османов с большевиками договор о братстве и дружбе, так что Улагаю твоему здорово не развернуться. Не до жиру ему теперь… А продразверстка — она отменена, временно была введена такая крайняя мера.

Это было подобно удару в солнечное сплетение. Анчок слушал недоверчиво, напряженно и не отводил мутно-тяжелого взгляда. Потом, словно спохватившись, напустил на себя прежнюю безмятежность. Но спокойный, веселый вид уже не мог обмануть — в глубине смятенной души он был повержен, убит. Скорбные складки у рта углубились. И следа не осталось от бодрячка, какой явился час назад, — высокомерного и спесивого.

На какие-то мгновения даже жалость у парня шевельнулась. Аюбу хотелось посочувствовать земляку, обездоленному судьбой-мачехой. Но подходящих слов не находилось, язык не поворачивался произнести что-либо доброе, человечное. И он подытожил:

— Биты козыри бандитских атаманов, всяких гиреев, улагаев, хвостиковых, булдыгиных, секерявых, шмыткиных… Будет и твоя карта бита. Не явишься в указанный срок — пеняй на себя.

— Не бывать по-вашему. Никогда.

* * *

Восвояси Аюб возвращался удрученный исходом встречи и в то же время довольный собой. Теперь, по крайней мере, сложилось более или менее зрелое представление о том, с кем имеешь дело. И что еще важнее — стряхнул с себя, как конь после купания стряхивает влагу, романтическую фикцию, надежду на легкую победу и громкую славу в единоличной схватке с матерым врагом. До тошноты становилось стыдно при воспоминании о похвальбе в месячный срок обуздать Анчока. Пять полных лун уже сменилось с того дня…

Неделю-другую после переговоров в роще Чыгыудж о банде не было ни слуху, ни духу. Сама эта зловещая тишина внушала серьезное беспокойство, была насыщена множеством неясных фактов, оценка которых могла строиться лишь на догадках. Предпринималось все, чтобы обложить волчью стаю огневыми вехами, не дать ей возможности опомниться. Хакурате в солдатской шинели, с патронными лентами накрест, с карабином поперек седла кочевал во главе опергруппы, организуя охрану аулов, хуторов и государственных объектов, круглосуточное патрулирование на большаках, проселках и тропах.

И вдруг — как просверк из нависшей тучи, и с той же мгновенной быстротой распространившаяся весть: бандит Анчок по доброй воле вернул властям аргамака. Действительно, Баязет в яркое апрельское утро, весь взмыленный, с оборванной, болтающейся меж передних бабок уздой примчался к родным яслям. С тихим ржанием бродил вокруг холодного пепелища — остатков бывшей конюшни. То воздевая морду кверху, то роняя ее к самой земле, жадно ловил трепетными ноздрями смрадные запахи тления и боязливо трогал изящным копытом головешки.

Комиссии, принимавшая коня под охрану государства, отметила в протоколе, что вреда его здоровью не причинено, если не считать порванной железными удилами губы. Это обстоятельство дало повод старому конюху Кадыру, выкохавшему его из сосунка, высказать догадку, что конь не отпущен, а сам вырвался на волю, движимый тягой к месту, где погибла подруга.

— Случается, — пояснил, — такое у бессловесных тварей.

Предположение это вскоре подтвердилось самым неожиданным образом. Двое бандитов, взятых при попытке поджечь урупский арсенальный склад, поведали в числе прочего и о том, что Анчок нагайкой забил насмерть не углядевшего за жеребцом коновода.

Такой исход дела обрадовал Аюба, как и всех отчаявшихся, хотя где-то в глубине души невнятно шевельнулась досада. Отрадно, конечно, сознавать, что Баязет в полной безопасности и сама по себе отпадает тяжкая забота и необходимость рисковать жизнью во имя данной клятвы. Но и обидно, как ни говорите: коновод ротозейством своим, в сущности, упредил наступление момента истины, перевеса, когда становится ясным, кто взял верх и кто кого должен бояться. В том, что Анчок не посмел ослушаться, сломлен уже и сам вернул бы коня, Аюб почему-то ни на минуту не сомневался.

В размышлениях о силе и воле случайная оговорка Лагимэ относительно того, что всякое ремесло имеет свои секреты, приобрела неожиданно глубокий смысл. Профессиональное мастерство чекистом постигалось трудно, долго, через множество обидных и нелепых промахов и просчетов. Порой ужасался, что ничего не успел, что время утекает меж пальцев.

Хакурате, общение с которым становилось все более доступным, исподволь открывал молодым бойцам то, что довольно расплывчато стояло перед их неопытными глазами, зрело в сознании.

— Вся «тайна» заключается в том, — повторял неустанно, — что борец за правое дело чувствует себя твердо и надежно, лишь когда спину ему греет любовь трудового народа. Чем более чекист вбирает этого тепла, чем более он чуток к людским чаяниям — тем он сильнее и неуязвимее…

Аюб давно уже избавился от мальчишеской блажи изображать из себя загадочную личность. В любом ауле каждый мальчишка знал, что всадник в бескозырке и черкеске с газырями — тот самый отчаюга, который ворожил атаману Анчоку на бараньей лопатке и поклялся собственноручно обрить ему бороду. Окруженный вниманием, Аюб хорошо понимал, что оказываемые почести пока еще не заслужены им.

Люди, среди которых он жил, как ему казалось, возлагали на него слишком большие надежды — верили, наверно, в его счастливую звезду. Коваль и паромщик, лесничий и продавец, дорожный рабочий и почтальон, учитель и батрак были его верными друзьями, не стеснялись в просьбе, совете, добром пожелании. Связанные прочными звеньями, они сообща вели точный счет Анчоковым подлым делам, и каждый в меру своих сил и умения приближал час возмездия.

По природе своей чуткий к внутреннему голосу, стал замечать, что все чаще почему-то встречаются ему люди, в глазах которых читались сочувствие, а то и явная усмешка: дай боже теляти волка поймать. Сознание своего бессилия вгоняло в черную меланхолию. В пору одного из таких самобичеваний, словно бальзам на кровоточащую рану, легло сообщение Хакурате на выездной летучке о том, что через старого натырбовского мельника получено предложение Азмета, телохранителя главаря, доставить труп хозяина властям или же заманить его в западню — как будет угодно начальству.

— Под письменную гарантию о полном амнистировании и денежном вознаграждении в сумме, достаточной для выезда в Турцию и обзаведения там бакалейной лавкой, этот… не придумаю даже, как его и назвать… обещает покончить с делом в считанные дни. Это — хрип придушенного иуды… Да, вот что еще интересно. В заслугу себе он ставит причастность к спасению Баязета. Утверждает, будто Анчок, напуганный оборотом, который принимало дело, велел ему тайком отогнать жеребца. А над конюхом расправу учинил, дескать, для отвода подозрения в трусости…

Скрупулезный разбор создавшейся ситуации завершился краткой, четкой, как статья кодекса чести, резолюцией, принятой единогласно.

«Как ни заманчиво, — говорилось в ней, — встретить Первомай неомраченным новыми бандитскими вылазками, все же не следует пользоваться мерзкой услугой. Нельзя поощрять оборотней, которые в последнюю минуту «набираются ума» с целью избежать возмездия. Не давать им никакой пощады. Разить врага не в спину, вероломством и подкупом, а лицом к лицу — доблестью и отвагой».

Что же касается Аюба — он внутренне возликовал. Анчок дрогнул, он струсил, он боится, сам-таки отпустил Баязета! Крысы кидаются врассыпную из залитой кипятком норы! Час расплаты близок, никому не уйти! В нетерпении сгорало сердце. Впервые с такой силой Аюб почувствовал прямую свою причастность к жизни и судьбам родного народа. Тот же изначальный зов природы, что, например, кидает и бьет о гранит водопада идущую к ледяным истокам Белой форель, пока она не достигнет верховий, так же неумолимо, снова и снова заставляет его не щадить себя ради короткого и емкого понятия — долг.

Незадолго до первомайского праздника банда Анчока сожгла единственную на всю округу действующую паровую мельницу. Погибли при погоне, опрометчиво ворвавшись во вражеский строй, комсомольцы-чоновцы Индрис Уджуху и Василий Скиба. В ту же ночь в другом месте изрублены, отстаивая помещение ревкома, Иван Подгорный, уполномоченный милиции Андрей Гуськов, его жена — председатель женсовета. Анчок неистовствовал, словно задавшись целью оставить по себе память, которую не могли бы смыть и десятки грядущих лет, чтобы люди как можно дольше проклинали его имя и свою судьбу за то, что появились на свет в такие безумные, жестокие времена…

За неделю до праздника подкинули Анчоку приманку в виде «плохо охраняемого» склада с сукном и кожами, доставшимися в качестве трофеев при разгроме деникинской армии и по распоряжению Москвы предназначенными для детских приютов, солдатских вдов и инвалидов войны.

Клюнул бандит, накинулся двухсотенной конной ордой.

Группа, оставленная на левом берегу для приема добычи и прикрытия отхода, внезапно с двух сторон была взята чоновцами в перекрестный огонь и полностью истреблена. Выскочивший на переправу со множеством груженых телег основной отряд встречен в сабли. Отпихивая друг друга на тесном предмостье, всадники заметались, как коты на горящей крыше. Бросая награбленное, коней, своих раненых и убитых, уже ползком, перебежками, поодиночке спасались в разные стороны.

Анчок быстро свернул остатки своры в тугой комок и, выставив для прикрытия с десяток наиболее искусных стрелков и пулеметную тачанку, полевым галопом, не разбирая дорог и троп, рванул в лабинские предгорья. К утру шайка оторвалась от преследования бронеавтомобилей.

За три дня до праздника насмерть перепуганный чабан из Псебая, одолев за ночь восемьдесят верст на лошади, доставил Хакурате письмо от Анчока. Обращение, составленное в цветистых выражениях, было щедро насыщено ссылками на коран. Это обстоятельство и происки главаря выхлопотать себе полное прощение принудили советские органы вынести дело на суд аульного схода.

Общественный приговор гласил: если закон проявит мягкость к бандиту, жители сами жестоко покарают его. Предадут «каменной смерти» — старинной казни, когда каждый бросал в связанного злодея булыжник, пока тяжесть камней не раздавливала его.

И пробил час.

В ночь накануне праздника Аюб во главе усиленного конного разъезда патрулировал на мартанской дороге. Луна изливала колдовское свое сияние на терны и космы ракит, на соломенные крыши дремлющего верстах в двух в стороне небольшого аула. Оттуда послышался трусливый, с подвыванием лай собак, какой они обычно поднимают при приближении волчьей стаи. Меняя аллюр, отряд свернул с маршрута. Скакавший навстречу гонец, Бечмиз Гучетль, подтвердил догадку — Анчок. С ним еще шестеро, один из них — без левой руки…

Когда осторожно подобрались к крайним домам, на темном крае неба бледным мазком обозначилась полоска зари. У подошвы крутого холма, среди огородов, в зыбком белом тумане — россыпь неказистых турлучных лачуг, опоясанных низким плетнем. Повторяют все его изгибы и переломы старые, раскидистые осокори, в ветвях которых уже затевается вороний грай.

Расставив людей, Аюб пластунским юрким броском скользнул сквозь росистые лопухи, подполз под рогатую корягу коновязи, прислушивался минуту-другую. Лишь низовой ветер с речки порывами тянет из пистолетного дула свирельные звуки, заунывную песнь… С живота на бок переворачиваясь, Аюб бросает в аспидно черное стекло, как бомбу, бескозырку с вложенной внутрь бараньей лопаткой.

— Эй, там!… Выходи бриться! По одному.

Спустя секунды дощатая дверь разлетается, и тень с маузером, разряжая на ходу обойму, выскакивает наружу. И кувырком летит на землю. Это — Азмет, в упор убаюканный из чьего-то карабина. Вслед за ним в дверях появляются еще двое, кидаются в разные стороны — но тщетно. Затем за порог летят, грубо бряцая об долбленное корыто для кур, винчестер, сабля, патроны, пара пистолетов, кинжал… Не видно еще, но смутно угадывается в глубокой тени серая согнутая фигура. Аюб стреляет в воздух и звонким голосом кричит:

— На колени, сволочь! Живо, кому говорят!

…Когда чоновцы, перетянув бандиту руки за спиной тем самым ситцем в цветочках незабудках и плотно окружив его во избежание самосуда, на аркане вели мимо Берекетова двора, семеро ребятишек в лохмотьях, повиснув на плетне, провожали шумную процессию потухшими глазами.

Анчок был расстрелян семьдесят два часа спустя в полынном буераке за скотомогильником и закопан так, чтоб не оставалось никакого следа.

Б. Шамша, В. Бурлаков

СЛОВОМ, ВИНТОВКОЙ, ЖИЗНЬЮ

След человека в истории далеко не всегда достойно отражается в исторических документах. Мало ли прекрасных людей честно делали свое дело, оставаясь незамеченными для летописцев? И прямой долг потомков кропотливо восстановить память о тех, кто в первую очередь думал о деле, а потом о славе. Ведь они, эти герои, твердо верили: мол, вспомнят о нас в том неминуемом светлом будущем, за которое кровь проливаем…

Михаил Полуян — один из первых кубанских чекистов. Сведений о его детстве, мечтах и надеждах, о его привязанностях, о взаимоотношениях с родителями и товарищами, о поведении в быту и в бою сохранилось мало. Но даже то, что известно, вызывает восхищение этим преданным делу партии бойцом. И обязывает думать о самых главных вещах на свете — о цене жизни и смерти, о нашем национальном духовном наследии и богатстве, о будущем.

Что делает людей несгибаемыми? Что помогает молчать под пытками и презирать палачей? Какой человеку нужен запас духовной прочности, чтобы даже свою смерть рассматривать как форму борьбы за свои идеалы? Это вопросы из разряда вечных и в то же время таких, на которые каждый должен ответить в своей жизни хотя бы раз.

По законам драматического действия следовало бы иметь представление о той ночи с 30 на 31 марта 1921 года в станице Кущевской. Какая была весна в те трагические часы? С каким небом, с какими звездами, с каким вишневым цветом прощался Михаил Полуян? Ничего этого не известно. Можно только предположить, что ночь была такая, когда восемнадцатилетнему человеку больше всего на свете хочется жить.

Поздним вечером с несколькими станичниками Миша Полуян возвращался с молодежного вечера, организованного им. И говорил с ними, конечно, о том, что было у него на языке все последние годы. О скорой победе мировой революции и начале счастливой жизни. О задаче дня — овладеть грамотой, и о задачах на десятилетия — учиться коммунизму. Наверное, он ощущал полную гармонию бытия в эти минуты: весна в природе совпала с весной революции и весной его жизни. Станичники жадно ловили его слова, он ощущал, что за ним готовы были идти не то что до окраины станицы, а до конца света…

По-разному можно представить то, что произошло затем. То ли сначала раздался из темноты ночи окрик: «Руки вверх, чертова комсомолия! Сдавайтесь, или стрелять будем!» То ли Полуян напоролся грудью на обжигающе-ледяной ствол обреза и уловил чье-то распоряжение: «Это он. Брать только живым».

Ноги сработали, как катапульта. Он отлетел в сторону быстрее, чем грянул бандитский выстрел. Даже успел выхватить свой револьвер и несколько раз нажал курок.

Но засада действовала наверняка. Михаил рухнул под тяжестью навалившихся сзади тел…

Многие называют происшедшее в ту ночь трагической случайностью. Мол, и поехать он мог с продотрядом не в Кущевскую — в тысячу любых других станиц, и вечер его никто не просил организовывать, и охрану мог взять. В конце концов, другой улицей пойти.

Следуя предположенной логике рассуждений, случайность смерти можно даже объяснить случайностью рождения. Ну что, действительно, мешало Мише Полуяну появиться на свет в наше время, лет этак через семьдесят? Но он родился в 1903 году. Революция была его юношеской романтической любовью. И в пекле смертельной битвы за нее он сам себе отводил не больше шансов остаться целым и невредимым, чем боевому патрону в барабане своего револьвера.

В борьбе за Советскую власть менялась тактика — то атака, то контратака, менялось направление главных ударов — то военный, то продовольственный фронт, то борьба с разрухой. Но не менялось место в рядах бо