/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary

Цветы для Чирика

Геннадий Прашкевич


Геннадий Прашкевич

Цветы для Чирика

Глава I

Незваный гость

1 июля, Москва

– Цветы? Что за цветы?.. Чего это?.. Мне? Обалдел совсем? Какого хрена?.. Ты кто такой?.. Ничего не понимаю. Зачем цветы?

– А ты не заслужил?

– Я не артист, бля! И не пидор. Какого хрена? Забери обратно, не тычь в глаза. Ты чего? Крыша поехала? Или адресом ошибся?

– Странно…

– Чего тут странного?

Плечистый взъерошенный крепыш с темными бровями, ладный, безусый, но с хорошо ухоженной бородой, густо и темно упрятавшей его подбородок и скулы, темноглазый, в глазах плохо скрываемая растерянность, в коротком махровом халате до колен, уткнув короткие сильные руки в бока, агрессивно, но все равно несколько растерянно загораживал вход в комнату.

Он не предлагал Зимину пройти.

Даже напротив. Он хотел как можно быстрее вытеснить Зимина из прихожей, выдворить из квартиры, отделаться от него. Не испуган он был, а растерян, потому что никак не мог просечь ситуацию. Упирая руки в бока, упрямо наклоняя вперед коротко стриженную голову, он никак не мог понять, что за человек ввалился в квартиру?

– Обалдел? Шесть часов, бля!.. Шесть утра! Ты вдумайся! Всего-то шесть утра! Я и открыл только потому, что ждал приятеля…

– Не жди. Не приедет приятель.

Зимин смотрел на Чирика без интереса.

Ну, Чирик. Много на свете таких Чириков.

Если отвлечься от того, что в прошлом стоит за плечами Чирика, на первый взгляд вполне нормальный, даже чем-то привлекательный придурок. Наверное, каждый день раскланивается с соседями. Наверное, при случае занимает соседям червонец до получки. Делится хлебом и солью. Плечист. Такой за себя постоит. Бородат. Решителен. В глубине глаз, правда, прячется некоторая неуверенность, но это не каждый увидит…

Зимин увидел.

Зимин был уверен, что скоро Леня Чирик заговорит с ним совсем по-другому, поэтому, собственно, Зимин и не обращал особого внимания на возмущенный тон Чирика. Лишь бы не орал во всю глотку. А так…

Да черт с ним! Пусть выговорится. Может, станет сговорчивей.

– Разве приятель тебя не предупредил?

– А тебе что? – агрессивно наступал на Зимина хозяин квартиры, то уткнув руки в бока, то обеими руками хватаясь за темную ухоженную бороду. За его многословием тоже угадывалась растерянность. – Тебе-то что? Я не с тобой договаривался. Я с приятелем заранее договаривался. И дверь не тебе открыл, а приятелю. Не тебе! Понял? Совсем не тебе. Приятель заранее предупредил, что приедет без пяти шесть и постучит в дверь. Вот так. Условным стуком. Совсем как ты постучался. Но тебя-то я не знаю! Какого черта! Тебя я не звал. Откуда ты знаешь наш условный стук?

– Да успокойся ты, – сухо посоветовал Зимин. – Ну, не приедет твой приятель, совсем не приедет. Я вместо него. Понял?

И добавил:

– А на будущее совет. Пока бесплатный. Учти. Стук он, конечно, стук, даже если условный, но в другой раз не ленись, привстань хотя бы на цыпочки, загляни в дверной глазок.

– Чего глядеть? Там на площадке нет света.

Ответ подтвердил скрытую растерянность хозяина квартиры.

Но Чирик не был испуган.

Он совсем не был испуган.

Неся весь этот бред, Чирик попросту пытался потянуть время, пытался сообразить, что, собственно, происходит. И он явно чувствовал опасность. Какую-то острую и серьезную опасность. Инстинкт у него развит был здорово. Он всеми фибрами души чувствовал серьезную опасность.

– А ты следи за порядком, – укорил Зимин. – Если назначаешь встречи приятелям так рано, чуть ли не ночью, следи за порядком. В конце концов, сам мог ввернуть лампочку…

– Ну, бля, достал!.. Твое это дело?.. – взорвался хозяин квартиры.

Уперев жилистые короткие руки в бока, он выпрямился, выпятил живот, прикрытый махровым халатом, вскинул круглую коротко стриженую голову и смерил Зимина презрительным, откровенно угрожающим взглядом. Он, похоже, и на ты к Зимину обращался исключительно из презрения. И ростом был не намного, но все же повыше Зимина. Сантиметра на два. Иногда это дает преимущество. Так, наверное, и считал Чирик. Короткие руки, торчавшие из-под закатанных рукавов махрового халата выглядели весьма жилистыми и волосатыми. Собственно, такими они и были. А быстрый бегающий взгляд Чирика был полон презрения, но и раздраженного, при этом острого, очень острого (это Зимин сразу отметил) внимания к каждому произносимому Зиминым слову.

Чирик не боялся.

Но он чувствовал опасность.

Чувствовал сильно, по-звериному.

Долетел до него запах паленого, усмехнулся про себя Зимин.

Но держался Чирик хорошо.

– Чего ты несешь? Чего ты несешь? С чего ты взял, что не приедет приятель? Явится с минуты на минуту!

– Да успокойся ты, – терпеливо повторил Зимин.

И пояснил, взглянув на часы:

– У твоего приятеля всякие неожиданности. Неприятные неожиданности. Бывают приятные, когда идешь по улице и находишь толстый бумажник с дензнаками. А бывают неприятные. Скажем, на личном «мерсе» едешь по улице маршала Бирюзова и сталкиваешься с продуктовым грузовиком. Знаешь магазин «Рыба»? Ну вот, правильно, у самого Октябрьского Поля. Там твой приятель и столкнулся с продуктовым грузовиком. У его «мерса» от удара поотлетали все нули, – ухмыльнулся Зимин. – Совсем, как в известном анекдоте. Придется теперь твоему приятелю пересесть. Не в «шестерку», как ты подумал, – снова ухмыльнулся Зимин. – В камеру. Да и плакал его «мерс». Годится теперь разве что на запчасти. И к тебе приятель уже не заедет. У него неожиданно появилось важное дело. Прямо с утра появилось. Ты уж не пеняй на него. Незачем твоему приятель. сюда заезжать. Твоему приятелю сейчас надо крепко собственную жизнь обдумывать, а не шляться по нехорошим адресам.

– О чем это ты?

– Да о твоем приятеле. О Толике Власове. О Листике. Разве не так зовут твоего приятеля? Ну да. Я об Анатолии Ивановиче Власове. Он же Листик. А еще его зовут Влас, да? Я ведь не ошибся? Ты Власа ждал?

– Ну и что?

Хозяин квартиры даже презрительно усмехнулся:

– Надеюсь, цветы не от Толика?

– Твоему приятелю не до цветов. У него свои проблемы. От нас эти цветы. Принимай.

– От кого это от вас?

– А от хороших людей. Ты потерпи, узнаешь, – засмеялся Зимин. И повторил: – Узнаешь. Что ты все время торопишься? Как блоха. Все узнаешь в процессе. И не дергайся. Что тебе так не понравилось? Слово процесс? Да брось! Нормальное слово. Других не хуже. Так что, не торопись. Не торопись и не дергайся. Все, что надо, узнаешь в процессе.

Зимин специально повторил не понравившееся хозяину слово.

– Все! Хватит! Никаких разговоров! – твердо заявил хозяин квартиры. Он, кажется, пришел к какому-то определенному решению. И решил настоять на своем. – Проваливай! Выбросить мне тебя нетрудно, – поиграл он бицепсами, – но лучше проваливай сам.

Похоже, Чирик действительно оценил, наконец, своего неожиданного гостя по всем параметрам.

Расчетливо оценил.

Это сразу придало ему уверенности.

– И цветы поганые забери! – сплюнул он. – Я не какая-то примадонна. Адресом ошибся.

– Ты не примадонна, это точно, – охотно согласился Зимин, внимательно оценивая возможности Чирика. И, оценив, не счел их чрезмерными: – Судя по твоим волосатым рукам, ты даже не Паваротти. А? Что скажешь? Я не ошибся? Но цветы тебе придется принять.

– Это почему?

– А потому, – ответил Зимин уже без всякой усмешки и это сразу насторожило хозяина квартиры. – Их тебе по делу прислали.

– Как это?

– А так. В дар.

– От кого?

– Ну, скажем… – секунду помедлил Зимин. – От семьи Лапиных…

– Во, бля! – изумился Чирик. – Кто такие?

Зимин ухмыльнулся:

– Ну, не помнишь Лапиных, хрен с тобой, не буду настаивать… Прими тогда эти цветы в дар от девочек с улицы Панфилова…

– Что за девочки, бля?

– Ну, а если ты уже и панфиловских не помнишь… – уже совсем сухо ухмыльнулся Зимин, – тогда, то прими цветы в дар от сибирских девочек… Или еще от каких-нибудь… Мало ты их на своем свету перевидел, что ли?.. Ну, а хочешь, так вообще прими эти цветы в дар от пассажиров большого «Икаруса»… Помнишь большой автобус «Икарус» на шоссе Харьков-Москва?.. Помнишь челноков в большом «Икарусе»?..

– Ты меня с кем-то перепутал, точно! Ничего не помню, не желаю помнить. Выметайся! Хватит болтать! Или я сам это сделаю.

– В каком смысле сам? – удивился Зимин. – В каком это смысле ты сам это сделаешь?

– А в том, что выброшу тебя за дверь.

– Ой, правда?

Зимин как бы растерянно, как бы с некоторым внезапным испугом отступил на шаг к входной двери.

Ну, на полшага.

Короче, совсем ненамного.

Но разъяренный хозяин квартиры купился на это как бы растерянное движение и, не раздумывая, бросился на Зимина. Он решил, что Зимин действительно испугался. Он действительно решил выбросить Зимина из квартиры. И поймав Чирика на его порыве, в неуловимом, в легком, в как бы танцующем темпе Зимин левым коленом нанес Чирику удар в живот.

Удар оказался хорош.

Очень хорош.

Чирик задохнулся.

Локтем, собственно, можно было и не добавлять, но Зимин на всякий случай добавил и локтем. А когда, охнув от боли, задохнувшись, схватившись обеими руками за живот, хозяин квартиры опустился, точнее, безвольно сполз по стене на пол прихожей, Зимин спокойно повторил:

– Ну все, все, да?.. Хватит суетиться… Чего ты все время суетишься?.. Я же предупреждал… Пора переходить к делу… Сам понимаешь, я мог придти к тебе и без цветов, но я хотел произвести впечатление…

– Считай, произвел…

Морщась от боли, тяжело поднявшись с пола, прихрамывая и все так же держа обе руки на животе, хозяин квартиры проследовал, наконец, в комнату и уже здесь спросил:

– Ты кто? Что тебе надо?

– Ну чего ты опять частишь? – рассеянно заметил Зимин. – Сейчас поговорим, не торопись, все узнаешь.

– Не хочу я слушать тебя, – презрительно процедил сквозь зубы хозяин квартиры. Наверное, ему было очень больно.

И не выдержал:

– Кто тебя послал?

Неплохо держится, отметил про себя Зимин. Даже очень неплохо.

В общем-то я так и представлял себе Леню Чирика, подумал он.

Все, что я знал о Чирике, сходится с тем, что я вижу. Крепкий орешек. Но я его сейчас напрягу. Крепкий орешек, но малость суетливый. Это хорошо, усмехнулся Зимин про себя, что Чирик не знает, кто нагрянул к нему в гости. Пусть пофантазирует. Чирик хорошо осведомлен о существовании всяких там специальных управлений по борьбе с особо опасными преступниками, но такие специалисты, как он, Зимин, пока Чириком не занимались. Пусть пофантазирует. Я Чирика сильно напрягу. Сейчас Чирик перестанет усмехаться. Сейчас Чирик в один момент растеряет все иллюзии. Сейчас он почувствует, что такое настоящий страх и что такое настоящая ненависть. Сейчас у Чирика сознание начнет бледнеть и туманиться от страха. Сейчас он почувствует такую жгучую ненависть, о какой раньше попросту не догадывался. Такую ненависть, которой надо бояться. Такую ненависть, которая заставляет человека рыдать. Такую ненависть, которая заставляет охваченного ею человека самым угрюмым и скверным утром просыпаться на час раньше, чтобы можно было на тот же час дольше и сильнее ненавидеть того, кого хочешь ненавидеть.

Но вслух Зимин спросил:

– Бывал в Новосибирске?

– Никогда.

– Неверно, но простительно, – терпеливо хмыкнул Зимин. – Действительно есть места, в которых тебе лучше не бывать. Именно тебе. Не кому-то там, а именно тебе… Например, тебе действительно лучше бы никогда не бывать в Орле… Не бывать в Твери, в Москве… Тем более, в Новосибирске… В Новосибирске особенно… И в Уфе тебе лучше бы не бывать, и в Оренбурге… В Анталии и на Кипре, это ладно, это пожалуйста. Там бывай… Конечно, пока… – ухмыльнулся Зимин. – В Анталии и на Кипре и без того достаточно дерьма… А вот в Новосибирске, это точно… В Новосибирске тебе, придурок, лучше никогда не бывать… По-хорошему, тебе надо бы забыть, что есть на земле такой хороший сибирский город… Дошло?.. Лучше бы не знать тебе ничего такого о Новосибирске…

Хозяин квартиры хмуро промолчал. Он явно не был согласен со сказанным, но, по крайней мере, больше не возражал.

Зимин огляделся.

Квартиру Лени Чирика он знал хорошо.

Зимин уже трижды побывал в квартире Чирика, естественно, не спрашивая на то разрешения хозяина.

Хорошая работа, сработали мы хорошо, отметил Зимин про себя не без тайного удовлетворения. За последние два месяца мы трижды побывали в квартире Чирика, но Чирик, кажется, ничего не заметил. До него, кажется, так и не дошло, что за последние два месяца его квартиру несколько раз навещали незваные гости. И, разумеется, тайком.

Компьютер на столе.

Понятно, ворованный. С не вычищенными хвостами чужих стертых файлов на жестком диске. Напичканный в основном игрушками – от всяческих страшилок до всяческой порнухи.

Большой письменный стол. Интересно, зачем Чирику такой стол? Ни листка бумаги на нем, ни ручки.

Тумбочка с телевизором. Видик.

Удобное кожаное кресло. Еще одно удобное кожаное кресло у стены. Кресла не ворованные. Проверено.

Ну, понятно, диван, застланный неярким шерстяным пледом.

Ничего особенного. Все, как в других квартирах. Ну, может, дорогой позолоченный светильник на столе. Не просто позолочен, а от души позолочен, щедро. Старинная работа. Такую позолоту не спутаешь с бронзовой краской. Опять же, портьеры. Тяжелый китайский шелк. Такие портьеры вполне сгодились бы для занавеса в любом модернистском миниатюрном театрике, каких сейчас в Москве много.

Зимин удовлетворенно потянул за шелковый шнур портьеры.

Он знал, какой вид перед ним откроется. Москву-реку можно видеть из многих окон столицы, но Зимина радовал именно этот конкретный вид. Не так просто было вычислить главное убежище Лени Чирика. Зато, наведываясь тайком в квартиру Чирика, Зимин досконально изучил все секреты квартиры – от хорошо припрятанного огнестрельного оружия до еще более хорошо припрятанных валюты и разнообразного веселого золотишка, может, совсем недавно сорванного с сопротивляющихся жертв.

Хорошо, хорошо поработали, удовлетворенно решил Зимин. Поработай мы плохо, подумал он, оставь мы тут какие-нибудь следы, никогда бы осторожный Чирик не впустил меня в квартиру, предварительно не глянув в глазок.

Прокололся.

Так бывает.

То, что глубоко входит в привычку, однажды обязательно подводит человека. То, что глубоко входит в привычку, однажды попросту не срабатывает. Не срабатывает и все тут! Если привык впускать гостей по условному стуку, значит, рано или поздно, на этом и сломаешься, рано или поздно впустишь в квартиру чужого человека. Сказывается некая самой природой встроенная в человека биологическая программа. И ничего с этим не поделаешь. Все люди с детства запрограммированы на какую-нибудь ошибку.

Ладно, это потом, решил Зимин. Сейчас я не хочу никакой философии.

Он не глядел на Чирика, но чувствовал каждое его движение. И, как ни странно, ничего не испытывал к Чирику, кроме обыкновенного равнодушия и такой же обыкновенной профессиональной настороженности. Теперь, когда все труды разработки остались как бы позади, Зимин действительно смотрел на Чирика без интереса.

Он сказал:

– Ну, хватит. Не дергайся. Давай потолкуем. Давай порешаем некоторые вопросы. Я давно хочу порешать с тобой некоторые вопросы, а ты не даешься, дергаешься. Сколько можно? Давай успокоимся. Ну? Как ты относишься к тому, чтобы тихонько посидеть и порешать вопросы?

– Во, бля!.. – с некоторым даже восхищением в голосе прошипел Чирик. Судя по голосу, он все-таки прикидывал, как ему легче и удобнее разделаться с незваным гостем. – Какие еще вопросы?

– Разные, – ответил Зимин.

И кивнул с пониманием:

– Чего нам спешить?

И спросил:

– Есть у тебя ваза?

– Зачем?

– Хочу поставить в воду цветы.

– Дались тебе цветы! Ты что, ненормальный? На кой тебе эти цветы? Выбрось их в форточку, пока я сам не выбросил.

– Ты цветы не выбросишь, – охотно пояснил Зимин. – За цветы уплачено. Цветы эти присланы тебе, но, пока я тут, ты без моего разрешения к цветам даже пальцем не притронешься. И будь добр, обращайся ко мне на вы. С этой минуты обращайся ко мне только на вы.

– Это еще почему?

Чирик, кажется, полностью пришел в себя.

Он даже со значением потер жилистые волосатые руки.

Сильные руки.

Умелые.

Было видно, что Чирик на этот раз настроен решительно. И было видно, что урок, полученный им в прихожей, он учтет.

– Если ты думаешь, что врезал мне в прихожей…

– Заткнись, – негромко, но очень убедительно произнес Зимин. – А чтобы ты и впредь не суетился, подойди к дверям и глянь в глазок. Уже рассвело, можно рассмотреть площадку. Сделай то, что не сделал сразу.

– Ага, я пойду, а ты тут…

– Иди, иди, – повторил Зимин. – Иди, глянь в глазок. Тебе это нужно. Для устойчивости. И для понимания обстановки. Чтобы ты реальность почувствовал. Чтобы ты по-настоящему реальность почувствовал. Ты утречком зря не глянул в глазок после условного стука. Привычке передоверился. Коль уж стучат условно, так свой. Вот и вышла ошибочка. Лампочка, опять же, перегорела. Так что, иди и исправляй ошибку.

Чирик помедлил, но встал.

Оглядываясь, вышел в прихожую.

Осторожно наклонившись к входной двери, он еще раз оглянулся на Зимина и только потом прильнул к глазку.

– Эти два мужика на площадке, они что… с тобой? – негромко спросил он, странно вдруг успокаиваясь. – Загадят всю лестничную площадку… Хамы… Нашли место для курения…

Зимин кивнул:

– Со мной.

И разрешил:

– Можешь вернуться в комнату. Только погоди, не садись. Не поленись, глянь вниз в окно. Я для тебя портьеру специально раздвинул. Видишь внизу во дворе белую «девятку»?.. Ну, там рядом с ней два человека курят… Здоровые такие мужики, правда?.. Нравятся?..

– Нисколько, – мрачно ответил Чирик.

И взглянул на Зимина:

– Мне надо переодеться.

– Зачем? – усмехнулся Зимин.

– Как это зачем? Мне в восемь по делам…

– Считай, сегодня у тебя выходной.

– С чего это вдруг? – с сомнением переспросил Чирик. И обеспокоился: – А если даже и выходной? Не сидеть же мне перед тобой в одном халате. Под халатом у меня даже трусов нет.

– Я это почувствовал, – ухмыльнулся Зимин. – Когда поддал тебе коленом.

И посоветовал:

– Не надо тебе переодеваться. Сиди в халате. Так даже хорошо. Если тебя снова придется успокаивать, так до тебя боль быстрее дойдет. Не дергайся. Я знаю, что в джинсовой куртке, которая висит у тебя в стенном шкафу, ты держишь «ТТ». Только и об этом забудь. Не надо. Если даже я позволю тебе добраться до пистолета, это не вариант. В нем нет патронов.

– Когда это ты успел?

– А ты не заметил?

– Нет.

– Это хорошо. Это мне нравится. Это, значит, хорошая работа, – удовлетворенно кивнул Зимин. И усмехнулся: – Стареешь, гражданин Чирик. Я рад, что ты ничего такого не заметил.

И намекнул:

– О ноже, кстати, тоже забудь. Я знаю, что ты неплохо владеешь ножом, но ты ведь не хочешь, чтобы тебя самого в ответ пырнули, правда?

– Правда, – хмуро ответил Чирик. Он или временно смирился со своим положением или опять прикидывал какие-то варианты. – Но, бля, кажется мне, что ты ошибся. – Несмотря на предупреждение, он упорно обращался к Зимину на ты. – Вот на спор, ты искал кого-то другого.

– Ну? – удивился Зимин. – Разве ты не Лещинский?

– Ну и что? Мало в Москве Лещинских?

– Но ты же Леонид Иванович?

– И Леонидов Иванычей в Москве хоть пруд пруди.

– Зато они не ходят под кликухой Чирик, – ухмыльнулся Зимин. – Ты не суетись, гражданин Чирик, и ничего не придумывай, – предложил он, удобно устраиваясь в кресле прямо перед хозяином квартиры. – Когда человек врет, ему нужна хорошая память. Без хорошей памяти запутаешься потом. Именно ты и есть Лещинский Леонид Иванович. Родился в Москве в апреле шестьдесят седьмого, да? Закончил школу, служил в Чите, учился в Менделеевке, но недоучился, занялся мелким бизнесом, но без особых успехов. Уехал в Сибирь. В частности, жил в Новосибирске. Потом вернулся. Это же про тебя?

– И что из этого следует?

– Из этого следует, что живешь ты сильно не по средствам, гражданин Чирик. Чего ты морщишься? Я тебя только так буду теперь называть. Просто на Леонида Иваныча ты не тянешь. Квартира у тебя не из дешевых. Вот паркет. Дубовый паркет. Потолки высокие. Арочки понаделаны вместо дверей. И место приличное. Квартиру в этом районе дешево не купишь. Дачка опять же. Две машины. Два собственных лотка возле площади Курчатова. Торговля идет хорошо. Я уж не говорю про твои отпуска. Кипр, Анталия… Не дешево… Живешь на широкую ногу… Про блядей совсем уж не говорю, ты не спишь с дешевками… Короче, я прав. Живешь ты сильно не по средствам.

– Один я, что ли, такой? Треть Москвы так живет.

– Не преувеличивай, – сухо заметил Зимин. – »Треть Москвы»… Треть Москвы живет совсем по-другому. Лучше пойди на кухню и свари кофе. Мы с тобой сейчас позавтракаем… И не суетись… Не суетись… Сильно тебя предупреждаю, не суетись… Ты меня сердитого, считай, еще не видел. Не надо меня сердить… Кухня у тебя, кстати, тоже хорошо проверена. Топоров и обрезов ты в кухне не держишь, и крысиного яда у тебя не припасено.

– На хера ты мне нужен?.. Яд на тебя тратить… Да еще завтрак для тебя готовить…

Зимин нехорошо ухмыльнулся.

– Пойди и свари кофе, – так же нехорошо приказал он. – Время у нас с тобой, конечно, есть, но вдоволь времени никогда не бывает. Лучше все делать вовремя. Выпьем кофе, посидим порешаем вопросы… Серьезно порешаем… Как следует порешаем… Кстати, – напомнил он, – найди там что-нибудь перекусить. Я сегодня еще ничего не ел.

Хмуро поднявшись, Чирик как бы неторопливо, как бы выказывая этим свою самостоятельность, отправился на кухню.

Зимин осмотрелся.

Он не думал, что хозяин квартиры действительно подсыплет ему в кофе какую-нибудь гадость. Кроме того, он чувствовал, что, несмотря на показное спокойствие, Леня Чирик в панике. В самой настоящей панике. И дело не в ребятах, которые покуривают на лестничной площадке, и не в тех ребятах, которые покуривают во дворе возле «девятки». Просто Леня Чирик, никак внешне не отреагировав на слова о семье Лапиных, о девочках с улицы Панфилова и о пассажирах «Икаруса», этим самым, этим своим слишком откровенным непониманием выдал себя.

Зимин отчетливо чувствовал – хозяин квартиры в панике.

Это еще цветочки, равнодушно подумал Зимин. Я тебя, гражданин Чирик, так сейчас напугаю, что ты сам побежишь за цветами. Для меня. Ты теперь всю жизнь будешь носить мне букеты. Я умею пугать.

И подумал: со скотами всегда надо говорить просто.

И подумал: скоты всегда тупы и нелюбопытны. До скотов доходят только самые простые слова.

А цветы это так…

Цветы это для непонятности…

Цветы это для того, чтобы сбить Чирика с толку.

Наверное, гражданина Чирика нещадно били в детстве, без всякого сожаления подумал Зимин. Гражданин Чирик не любит разговаривать один на один с неизвестными ему людьми. Пожалуй, все-таки это была удача, подумал он, выйти именно на такого крупного скота. С крупными скотами управляться, конечно, сложнее, зато результат налицо. С такой скотиной можно работать. И жалеть некого. Не Чирика же мне жалеть. Конечно, нелегко было вытащить следственные дела, заведенные на гражданина Чирика в МУРе и в новосибирском Управлении, тут потребовалось все влияние полковника Лыгина, но все, кажется, теперь это видно, получилось как надо… Разумеется, не обошлось и без некоторого элемента удачи, но как обойтись без удачи?..

– Чего ты там копаешься? – крикнул он Чирику. – Порежь ветчины! Она у тебя под морозильником. Там же, где сыр.

– На, жри… – Чирик негостеприимно опустил на стол поднос, на котором стояли кофейник, чашки, тарелки. Похоже, Чирик тоже еще не завтракал. По крайней мере, на тарелках были и ветчина, и сыр, и масло, и хлеб, и открытая банка с красной икрой.

– А молоко?

– Не держу.

– Жаль.

– Жри свой кофе и говори, что надо?

– Грубишь?.. – Зимин поморщился. – Что у тебя за ветчина?.. Жаба тебя давит, гражданин Чирик. Где ты покупаешь такую ветчину? Одни жилы… И сыр надо покупать другой. Не в лавочках, а в хорошем гастрономе. Может, дороже, зато не отравишься… У тебя желудок крепкий?

– Не жалуюсь.

– Тогда слушай. И соответственно думай. И обращайся ко мне только на вы. Я предупреждал. Больше предупреждать не буду. Мне проще выплеснуть горячий кофе тебе в глаза, чем еще раз предупреждать… Слушай и запоминай, гражданин Чирик… Есть такой поселок Мариничи… В Карачевском районе Брянской области… Ничего особенного, обычный серый поселок, правда, стоит на оживленной трассе. Брянск-Орел. Знаешь такую трассу?.. Так вот, гражданин Чирик, в апреле одна тысяча девятьсот девяносто четвертого года, не так уж и давно, как ты понимаешь, когда начал сходить снег, под этими самыми Мариничами вытаяла из-под снега пара «подснежников»…

– Я гляжу, у тебя страсть к цветам.

– Что есть, то есть, – ухмыльнулся Зимин. – Ты меня внимательно слушай. Очень внимательно… И не суетись… Если захочешь на меня прыгнуть, я сумею тебя остановить. А потом добавлю. Ты что, еще не понял, что я мастак добавлять?.. Так вот, значит, в апреле одна тысяча девятьсот девяносто четвертого года под этими самыми Мариничами вытаяла из-под снега пара «подснежников»… Как это часто случается, трупы не опознали, так и похоронили неопознанными… Что возьмешь с глупых ментов, правда, гражданин Чирик? У ментов ведь дел по горло, а кроме того, надо кормить семьи. Когда постоянно думаешь о семье, становится как-то не до качественной работы. Правда?.. Вот и остались «подснежники» неопознанными. Ты слушаешь?..

– Слушаю, – хмуро отозвался хозяин квартиры.

– Так вот, дальше… Через полгода после этой находки случилась такая история на участке трассы Харьков-Москва. Заметь, уже осенью и довольно далеко от того места, где вытаяли из-под снега «подснежники». И на другой территории. Если быть точным, то на территории Тульской области. Шел по шоссе большой «Икарус» с челноками из Орла. Маршрут ясен, штурмана не надо. Москва, рынок «Лужники». И дело самое простое. Приехал, продал, купил и домой. Даже выгодное дело, не только простое. Так вот, в том месте трассы, о котором я говорю, с заднего сидения «Икаруса» поднялся некий человек, подошел к водителю и попросил остановить автобус. Водитель не удивился и тормознул. Они, наверное, обо всем заранее договорились. Как только «Икарус» остановился, в салон ворвались трое. Болтать они не стали, сразу выстрелили водителю в голову и начали сбор денег и ценностей. Сережки с женщин срывали чуть ли не вместе с ушами. Не свои ведь уши, правда?.. Чего ты позеленел? Просто торопились ребята. И улов у них оказался неплохой, они даже наличкой взяли большую сумму. А по ходу дела пристрелили еще одного пассажира. Тот, видимо, не вовремя поднял голову. Может, даже опознал кого-то из нападавших…

– Ты с телевидения, что ли? Репортер?

Коротким движением без всякого замаха Зимин резко выплеснул горячий кофе в глаза Чирику.

Тот было рванулся от боли, но вовремя обмяк.

Скривив губы, протянул жилистую руку к брошенному на стол полотенцу.

Медленно утерся.

– Я не репортер. Я твоя судьба, придурок, – сухо объяснил Зимин. – Лично на тебя мне наплевать, абсолютно наплевать, понял? Ты мне нужен всего лишь для дела. Хороший ты или плохой, гражданин Чирик, мне на все это трижды наплевать. Тебе уже за тридцать, сама природа отказалась от тебя. Знаешь, что природа после тридцати лет отказывается от человека? Для природы важно, чтобы человек, как всякое живое существо, оставил потомство. После этого природе абсолютно наплевать на человека, вот как мне сейчас на тебя. Сколько ты там протянешь, природе все равно. И мне тоже. В данном случае я заодно с природой. Я радуюсь, что ты не успел оставить потомство… Если бы ты даже был очень хороший, гражданин Чирик, все равно после тридцати ты никому не нужен. Будь ты самым расхорошим, гражданин Чирик, все равно ради пользы дела я спокойно обрубил бы тебе пальцы и уши. Для меня это, как ты уже наверное понимаешь, не проблема. Но ты, гражданин Чирик, насколько я знаю, плохой. Ты даже сильно плохой. Поэтому сиди и молчи. То, что ты плохой, здорово облегчает мне работу. Я этому рад. Но больше мне не мешай, и ничего такого не придумывай…

Он перевел дыхание:

– Менты, как я тебе уже говорил, люди занятые. Из-за таких, как ты, не успевают они управляться с делами. А еще они, я говорил, постоянно обременены безденежьем. История с «Икарусом», как и трупы под Мариничами, осталась загадкой. Не нашли лихих ребят, все работали в автобусе в масках. А челноки ведь, знаешь, народ пуганый, робкий. Они там какое-то время порыдали над потерями и снова, наверное, ездят в Лужники. Только теперь с нормальной охраной и чужих в автобус не пускают.

– Ну?

– А в прошлом году, гражданин Чирик, на улице Панфилова, это здесь неподалеку, по дороге к метро «Сокол», слева за мостом, значит, если ехать от Октябрьского поля к Песчаным улицам, из автомата АКСУ были расстреляны две милых парочки, которые не вовремя подъехали в «шестерке» к дому номер двенадцать. Две девицы и два паренька. Если всерьез, то подъехали-то они как раз вовремя. У одной из девиц был день рождения, она собиралась, так сказать, оттянуться. Потому и дружков приволокла. К несчастью, квартиру девицы, очень, кстати, не бедную, даже очень, только что обчистили. Так уж случилось. Бывает. Возможно, грабители не думали, что хозяева вдруг подъедут. Так сказать, ни к селу, ни к городу. Машина грабителей стояла во дворе, но была уже загружена. В принципе, грабители могли спокойно уехать, на них ведь никто поначалу не обратил внимания, но почему-то началась стрельба. Почему начали стрелять – до сих пор загадка. Но начали. Может, кто-то из подъехавших все-таки обратил внимание на грузовую машину? Не знаю. Печально, но факт. Началась стрельба. У одного из пареньков, приехавших на день рождения, был с собой пистолет. Вот он его и выхватил. И пару раз успел выстрелить. Ничего не сняв с трупов, грабители забрали только пистолет. На все остальное они плевали. Да и нам с тобой, – хмуро подмигнул Зимин, – плевать на все это, правда?.. Нам ведь с тобой до этого сейчас как до фонаря?.. А, гражданин Чирик?..

– К чему вы все это?

– А ты еще не понял?

– Нет.

– Тогда включи видик и поставь вот эту кассету.

Хмуро пожав плечами, хозяин квартиры приказ выполнил.

По сощуренным темным глазам Чирика, неопределенно оглаживающего бороду, нельзя было понять его настоящие чувства, но приказ Зимина он выполнил. Казалось, он малость попривык к гостю, а может, он просто ни на секунду не забывал людей, торчавших на лестничной площадке, Ну и тех, конечно, которые курили во дворе возле «девятки».

Телевизор зашипел, побежали по экрану мутные полосы, потом сразу пошли изображение и звук.

Снимали любители.

Обыкновенная пьянка.

Камера лихо наезжала на разгоряченные лица развеселой компании. Вовсю гремела музыка. Кто-то плясал, кто-то склонился над богатым столом. Занюхав выпитое белесым ломтиком ананаса, хорошо выбритый крепкий жилистый человек послал воздушный поцелуй прямо в объектив камеры. Другой вдруг одним прыжком вскочил на стол, как на капот машины, и, пригибаясь, шумно палил из воображаемого автомата.

«Любите, девочки, хороших мальчиков, хороших мальчиков и моряков…».

Похоже, главным героем вечеринки был Чирик.

Развалясь на диване, Чирик, хорошо выбритый, без каких-либо признаков бороды, неторопливо отхлебывал из хрустального фужера коньяк и благосклонно, по-хозяйски, кивал разыгравшимся гостям.

– Стоп кадр! – приказал Зимин.

Хозяин квартиры хмуро нажал на кнопку пульта.

Теперь на замершем экране крупно обозначился он сам.

За правое плечо Чирика обнимал крепкий усач с близко посаженными чуть косящими глазами. Слева от Чирика сидела растрепанная девица. Лицо у крепкого усача было широкое, блином, тянулась до самого темени лысина, а глаза смотрели придурошно, хотя чувствовалось, что усач далеко не простак. Это усач специально косил под простака. Он и дергался, и хихикал, и что-то там нашептывал, но кореша обнимал крепко. Было видно, что усач не просто обнимает кореша. Он прямо держался за него, и держался крепко.

– Знаешь, кто это?

Хозяин квартиры молча кивнул.

– А имя?

– Овечкин.

– Это фамилия.

– Ну, Валька.

– Где он живет?

– Раньше жил на Расплетина, – голос Чирика чуть дрогнул. – Но, говорят, сейчас уехал.

– Куда?

– А мне откуда знать?

Зимин усмехнулся:

– Сказать?

– Ну?

– Он в Медведевский лес уехал. Знаешь, где это?

– Где?

– Под Орлом.

– Ну и что?

– А то! – передразнил Зимин. – Он вот приехал в лес с близким корешом, а кореш спать его уложил в лесу, да еще сверху для тепла присыпал хворостом. Вот под хворостом Овечкин и пролежал месяца три. Всякие зверьки рожу пообкусали, уши порвали, как рвали уши бабам в «Икарусе». Ну и все такое прочее. Хочешь, покажу фотографии?

– С меня цветов хватит.

– Неверно, но не совсем.

Зимин удовлетворенно рассмеялся:

– Чего-то ты, гражданин Чирик, нервничаешь. Утро раннее, теплое, совсем июльское утро, а ты нервничаешь.

– Да ну, – хмуро сказал хозяин квартиры. – Нисколько я не нервничаю. Не знаю, зачем вы ко мне пришли, но такое, что вы тут рассказываете, я каждый день вижу по ящику.

– Ничего… Ты еще раз посмотри и послушай… Это полезно… Для таких, как ты, полезно… По ящику, как правило, сообщают общие вещи, часто без деталей, а я толкую тебе про дела конкретные… С деталями… Ты вот про детали послушай… А то я гляжу на тебя, а внешне у тебя, гражданин Чирик, ни один мускул на лице не дрогнул. Ты так только, позеленел немножко… И все… Так это, может, от жадности… Вот я, например, твой кофе пью… Нет?.. Не от жадности?.. Да ладно… Все равно, гражданин Чирик, ты нервничаешь… Я же вижу… Ты сильно нервничаешь… Это хорошо…

– Что хорошо? – не понял Чирик.

– А то хорошо, что я в тебе не ошибся и пришел не зря. Я массу времени потратил на то, чтобы тебя найти. Можешь поверить на слово, массу времени. У нас такая страна, что есть куда спрятаться. Это не какая-нибудь Финляндия и не какое-нибудь княжество Лихтенштейн, правда? Только ты забыл, гражданин Чирик, про законы физики. Даже в очень большой яме дерьмо всегда плавает сверху. От величины ямы вес дерьма не зависит. Как дерьмо ни старается лечь на дно, оно все равно плавает сверху. А яма у нас серьезная. Такая большая и серьезная яма, гражданин Чирик, что даже самое обыкновенное дерьмо начинаешь воспринимать как серьезную субстанцию.

И предложил:

– Хочешь, расскажу некоторые подробности об «Икарусе», который шел в Лужники? Или о тех вытаявших под Мариничами «подснежниках»? Или о стрельбе, что случилась на улице Панфилова?

– Зачем мне это?

– Ты что, нелюбопытен?

– Не понимаю, зачем вы ко мне пришли? Вы что, мент?

– Успокойся. Я не мент и не репортер. Я уже сказал, что я не мент и не репортер. Я твоя судьба. И пришел я сюда в такую рань, чтобы посмотреть на тебя и решить, что с тобой дальше делать. Не скрою, в этой квартире я уже бывал. Когда ты уезжал на дачу. Я и на даче твоей бывал, когда ты болтался по своим подружкам. Мне у тебя понравилось. Уютно. Чисто. Никаких следов разврата. Правда, на кухне десяток пустых бутылок… Ну так это объяснимо… Наверное, у тебя бывают приступы беспричинной тоски, а?

– Давайте короче. Плевал я на тоску.

– Ничего, тоска будет, – сухо пообещал Зимин. – Многие плюют на тоску, но мало у кого это получается. Сейчас я нагоню на тебя тоску. Настоящую тоску. Слушай меня внимательно. И думай. И попытайся, пока я говорю, изобрести хоть какую-то версию. Хотя бы из самоуважения.

– Не вам определять мое будущее, – огрызнулся хозяин квартиры. – Было, определяли.

– Ну да, не мне! – усмехнулся Зимин. – Если б не мне, стал бы я тратиться на цветы. Я, кстати, – пояснил он, – сперва хотел оставить букет в квартире и уйти, а встретиться с тобой уже под вечерок, чтобы у тебя, значит, от цветочного аромата голова пошла кругом. Странно ведь, согласись. Все вроде на замках, на запорах, нигде не нагажено, двери не сломаны, ничто не пропало, а на столе цветы в вазе! А? Я сперва хотел, гражданин Чирик, чтобы ты, увидев цветы, в собственной квартире облазил каждую щель. Чтобы ты, не выпуская из рук «ТТ», забранный с одного из твоих знакомых трупов, заглянул в каждый угол квартиры. Чтобы тебе, паскуде, весь день не спалось и не елось. Но потом раздумал. Ты не из таких. Ты не из сентиментальных. Ты бы смылся. Мы бы тебя, конечно, разыскали сразу, это факт, но зачем лишний раз напрягаться? У нас за тобой давно установлено постоянное наружное наблюдение. Ты ведь для нас давно уже не человек, а фигурант. Иначе и быть не может. Ты вот даже сейчас сидишь и прикидываешь, куда я тебя поведу? Наверное, думаешь, что в тюрьму. В тюрьме ты уже сидел и не умер. Тюрьма, мол, сидишь ты и думаешь, те же университеты. Только ты ошибаешься, гражданин Чирик. И знаешь, что ошибаешься. Ты ведь одиночка, ты работаешь сам по себе, ты с настоящим преступным миром по-настоящему и не связан. Своих корешей, которые тебе помогали, ты уже загрыз и забросал хворостом, как того же Овечкина. Тебе, мол, тюрьма не страшна… А я тебе так скажу… Тюрьма, она, может, и университеты, только не для тебя. В эти университеты, кроме дураков, никто особенно не рвется. Даже знатные ходки туда не рвутся. Воры в законе, которые могут быть уверены в каких-то своих особых привилегиях, и те старательно избегают тюрьмы. Ну никак не хотят в тюрьму! Знают, что пусть в тюрьме их место и далеко от параши, только в тюрьме они все равно сидят. Понимаешь? Сидят! Именно сидят, а не проходят универститеты. К тому же, тюрьмы нынче прозрачные, ох, совсем прозрачные… Если уж на воле черт знает, что творится, то в тюрьмах-то… И думать не хочется! – неожиданно развеселился Зимин. – Тебе в тюрьме будет очень неспокойно, гражданин Чирик. Понимаешь меня?

И спросил:

– Помнишь Колобка?

– Не помню.

– Неверно, но не совсем, – усмехнулся Зимин. – Мы еще отдельно поговорим с тобой про Колобка. Мы еще с тобой поговорим про самых разных людей. Свари-ка еще кофейку и предложи гостю приличную сигарету.

– Я не курю.

– Во-первых, куришь. Во-вторых, в ящике стола у тебя лежит начатая пачка «Мальборо». В третьих, никогда не ври попусту.

Почему-то эти слова подействовали на Чирика.

Он заметно побледнел.

Наверное, до него, наконец, со всей ясностью дошло, что странный гость действительно уже не раз наведывался в его квартиру. И хорошо знает квартиру. Каждый уголок знает. Наверное, до Чирика, наконец, дошло и то, что для этого странного гостя он действительно давно уже не человек, а какой-то там фигурант под колпаком наружки.

Он встал, послушно отправился в кухню, сварил кофе и все так же послушно принес на подносе в комнату.

– Только вы зря распинаетесь, – сказал он мрачно. – Ну, следили вы за мной. Чего ж? Бывает… Ну, незаконно проникали в квартиру. И такое бывает… И кассета эта действительно моя. Чего скрывать?.. И Вальку Овечкина я хорошо знал… Только что тут такого? На кассете-то? Ну, гуляют пацаны. Мирно гуляют. Ничего в том плохого нет… И про Вальку я больше ничего не знаю. Ну, уехал и уехал куда-то… И про «Икарус» слышу впервые… И не надо мне тут всяких сказок про беспредел… Говорите ясно, зачем пришли?..

– Я скажу, – пообещал Зимин, неторопливо закуривая. – Этот кореш, который на экране обнимает тебя… Валька, значит, Овечкин… Он ведь не сам поехал в Медведевский лес… Не такой он дурак, чтобы подставлять зверькам свою сытую рожу… Уж кто-кто, а ты-то наверняка знаешь, с кем Овечкин поехал в Медведевский лес?..

– Не знаю.

– Ишь, какой уверенный!.. «Не знаю!» – ухмыльнулся Зимин. И подсказал: – Ты видик пока не выключай. Не выключай пока видик. Ты смотри, смотри на себя, каким ты когда-то был. Ты смотри на широкую рожу своего дружка, улыбайся своему дружку. Вдруг твоя улыбка каким-то образом дойдет до Овечкина?.. Как ты его называл? Валькой?.. Ну вот… А я, пока ты улыбаешься корешу, расскажу, как твой кореш Овечкин попал в Медведевский лес.

Чирик протянул руку за сигаретами и тоже закурил. Наверное, забыл, что он не курит.

– Так вот… Если коротко…

Зимин не спускал внимательных глаз с хозяина квартиры:

«Подснежники», которые вытаяли из-под снега под поселком Мариничи были все же опознаны. Можешь позвонить в прокуратуру, – усмехнулся он, – тебе подтвердят. Оказалась одна семья. Отец и сын Лапины. Ехали из Бреста в Армавир. Лапин-старший до этого работал в городе Винсдорф на складах Западной группы войск. Вместе с сыном перегонял домой новенький личный ВАЗ. Номера, понятно, транзитные. Нигде в ГАИ на территории России не зарегистрированы. Везли Лапины всякие хорошие вещи, везли наличку в валюте. А опознали трупы потому, что жена Лапина-старшего каким-то чудом вспомнила слова мужа, сказанные им по телефону. Встречай, мол, жена, новенький ВАЗ с госзнаком 89–10 ЕЮЛ-транзит. Вот так вот, – усмехнулся Зимин. – Запомнила номер. Случается. А у тебя в столе, кстати, до сих пор валяется занятный немецкий календарик с голыми бабами. И как раз на девяносто четвертый год. Убитых Лапиных опознали, значит, а через полгода нашли и машину. Уже в Москве. В лесопосадке на Юго-Западе. За улицей Двадцати четырех бакинских комиссаров. Гулял там один хороший человек с собакой по кличке Трофим и наткнулся на машину. На разбитую, конечно. А разбил ее твой кореш Овечкин. И бросил. Так сказать, оставил след. А тебе это не понравилось. И чтобы ты не дергался, – сухо предупредил Зимин, – чтобы ты не суетился и не врал, и не говорил лишний раз, что, мол, все это очень далеко от твоего района и тебя не касается, а немецкие календарики с голыми бабами можно, мол, купить в любом киоске, я тебе сразу скажу одну вещь. Очень сильную вещь. У тебя в тайничке, в том, что врезан в деревянный подоконник, вместе с валютой припрятан на всякий случай сертификат об окончании курсов менеджмента на имя А.Ю.Лапина. А ты ведь не А.Ю.Лапин. Правда? Ты Л.И.Лещинский. И кликуха у тебя Чирик. Наверное, жалко было выбрасывать, а? – подмигнул Зимин. – Думал, наверное, пригодится в будущем документик?

– Сидеть!.. – коротко приказал он попытавшемуся вскочить хозяину квартиры. – Ты что, гражданин Чирик, с винта слетел? Перестал понимать слова? Я же честно предупредил, что вгоню тебя в тоску. В большую тоску. Как бы даже подготовил тебя к этому, а ты все равно дергаешься. К тому же, гражданин Чирик, то, что ты сейчас чувствуешь, если, конечно, чувствуешь, это еще не тоска. Это только так. Это только ее начало. Это, так сказать, еще только самое начало приступа тоски, но еще не сам приступ. Будешь вскакивать, я тебе яйца раздавлю, гражданин Чирик! А все остальное раздавят те, кто сейчас покуривает за дверью… Устраивает?.. Усек, гражданин Чирик?..

Хозяин квартиры хмуро кивнул.

– Теперь об «Икарусе». Нападавших было трое. Все в масках. Наводчик выскочил из автобуса и участия в разбое не принимал. В водителя стрелял плечистый жилистый человек. Как раз твоего роста, – усмехнулся Зимин. – Без бороды. Никто не запомнил бороду. Зато многим запомнились его руки. Он как-то нерасчетливо закатал рукава рубашки, а руки у него оказались жилистые и волосатые. Многим эти руки показались страшными, а значит, запомнились. Наверное, не успел побриться перед делом, – усмехнулся Зимин. – Собрав дань с пассажиров, лихие ребята уехали на иномарке вместе с наводчиком. А пассажир, которого застрелили, как позже выяснилось, раньше жил в Москве. Черт знает, может, он, дурачок, узнал кого-то по голосу. А? Некоторые пассажиры утверждают, что он вроде даже произнес какое-то имя. Тут, правда, масса противоречий. Один свидетель утверждает, что расслышал имя Леня. Другой утверждает, что Лена. Выходит, за это и шлепнули человека. А? Чтобы, значит, не трепался. Чтобы, значит, никогда больше не трепался и не гордился хорошей памятью…

– Я ведь все это к чему? – сухо сказал Зимин. – В том же тайничке, устроенном в деревянном подоконнике, лежит у тебя пластмассовая коробка из-под компьютерных дискет. А в коробке, я сам удивился, золотые и платиновые сережки, цепи, перстни. Я не спорю, сейчас многим задерживают зарплату. Бывает, что задержанную зарплату выдают продуктами производства. Ну там, чайниками, телевизорами, носками. А тебе, выходит, зарплату выдавали золотыми и платиновыми цепями, перстеньками да сережками? Так, что ли?.. И чтобы совсем вогнать тебя в тоску, гражданин Чирик, сразу скажу… Я сравнил твои богатства с описью вещей, отобранных у челноков в тот вечер. Ну, понятно, и с другими известными мне описями. Жаба тебя давит, гражданин Чирик. Не помнишь ты правил игры. Кто же держит дома, пусть даже в тайничке, чужое награбленное золотишко?.. Оно понятно, по истечении лет оно как бы уже твое золотишко. А золотишко, говорят, душу греет… Но это ошибка. Точно тебе говорю, ошибка. Может, золотишко и греет душу, только не тому, кто его отнял силой… Я вижу, вон у тебя на полке какие-то книги стоят. Не много, но ведь стоят. Значит, что-то почитываешь. А раз почитываешь, то когда-нибудь встречал, может, у классиков такое выражение – у бесов холодное семя?.. Так вот, гражданин Чирик, золотишко твое, оно как раз и есть такое бесовское семя… Холодное… Не твое… Не может оно тебя греть… Оно может только в тоску вгонять и в озноб…

И спросил, улыбнувшись:

– Ну как, нагнал я на тебя тоску?

Чирик поежился.

– Значит, дальше… Расстрел на улице Панфилова, это само собой… Ограбили квартиру, потом дождались хозяев. Или случайно на них наткнулись, не ожидали, что вернутся рано… Грабителей опять было трое. Время позднее, но свидетели нашлись. Свидетели всегда находятся. Не бывает так, чтобы совсем не находилось свидетелей, даже в самое позднее время. Москва город людный. Одного человека бессонница мучает, курит у окна, другой смотрит порнуху и отвлекается на непонятный шум, выскакивает на балкон, чтобы отдышаться от страсти. И все такое прочее. И если лихих ребят до сих пор не повязали, гражданин Чирик, то это не потому, что тут мистикой попахивает, а именно потому, что действовали указанные лихие ребята всегда сами по себе, без всяких связей с какими там преступными группировками… Ну, понятно, и расстояниями не гнушались… Так сказать, не лодыри… Сегодня работали под Орлом, завтра в Москве, послезавтра в Сибири… На этих лихих ребят, гражданин Чирик, пока даже одного общего дела не заведено. Конечно, в разных городах заведены на них разные дела, но все эти дела пока разобщены, не сведены в единое… Но вот ментов, гражданин Чирик, несмотря на их занятость, все-таки не стоит держать в придурках. Менты народ изрядно усталый и занятый, это так, но рано или поздно они все равно натыкаются на интересные совпадения… Согласен?..

Хозяин квартиры хмуро кивнул.

Как ни странно, он, кажется, успокоился.

– Ну вот, – усмехнулся Зимин. – Дергаться перестал, это мне куда больше по душе. Я вот еще не все рассказал, а ты уже на все согласен. И, кажется, никуда больше не торопишься. А то ведь ты спешил вроде?.. Нет?.. Хочешь поговорить?.. Это хорошо… Я ведь вижу, что тебе надо выговориться. Я ведь вижу, что ты даже спросить о чем-то таком хочешь… Только пока не решаешься. Правда?.. Ну, тогда я тебе сам скажу, чтобы ты лишний раз не томился… Тоска, гражданин Чирик, она дело серьезное. Тоску, гражданин Чирик, нельзя недооценивать. От тоски в петлю, бывает, лезут.

– Я не полезу, – дернулся Чирик. – Я вас переживу. Это вы, похоже, голову постоянно суете куда не надо.

– Меня? Переживешь? – искренне удивился Зимин. – Меня, значит, не будет, а ты будешь?.. Это как же ты себе такое представляешь?.. На тебе же трупов, гражданин Чирик, понавешено, как собак…

– Это с вашей точки зрения.

– А с твоей?

– С моей точки зрения никаких таких трупов нет. Есть выдумки ваши. Это все ваши слова, что вы говорите. Это все какие-то неизвестные имена и домыслы. Когда человека нет, то его просто нет. И все. И ничего не докажешь. Чего тут непонятного. Мертвый человек сказать ничего не может… Так что, все это только выдумки да неизвестные имена… И все еще доказать надо…

– Неверно, но не совсем, – успокоил Зимин опять дернувшегося было хозяина квартиры. – Скажу так. На самом деле ты ошибаешься. Улик и доказательств много. Их хватает по каждому отдельному эпизоду. Вполне хватает, чтобы даже по трем-четырем эпизодам подвести тебя под вышку. Но, с другой стороны, как я уже говорил, общего единого дела на тебя пока действительно нет. Следователь, который занимается убийствами на улице Панфилова, пока никак не связал это дело с лихими ребятами, ограбившими «Икарус». А дело с «Икарусом» ведет совсем другой следователь. И оба они пока не обращали нужного внимания на «подснежники» из-под Мариничей… Но на вышку тянет и каждое отдельное дело… А если не на вышку, так уж точно на пожизненное. Ну, может, на тюрьму с особо строгим режимом. А зачем тебе пожизненное в тюрьме с особо строгим режимом, гражданин Чирик, если ты собрался жить долго? Невыгодное дельце. Да и меня не устраивает. Меня, не дай Бог, на воле подстрелят, а ты, пусть в обстановке особо строгого режима, но будешь коптить небо? Пусть низкое, северное, но все равно небо? Нехорошо. Не устраивает меня это. И уж я, гражданин Чирик, соображу, как найти удобный способ подкинуть следователям некую догадку, так сказать, некое озарение, которое вдруг сразу объединит такие, казалось бы, разные дела… А это опять, не забывай, вышка… Это вышка по всем, даже по самым мягким законам. Без каких бы то ни было амнистий и помилований. Тебе даже апеляцию не позволят подать… А ведь есть еще всякие дела и делишки по Сибири, гражданин Чирик. А? Дела и делишки, которых мы с тобой пока еще и пальцем не касались… Нет, вышка, вышка светит тебе, гражданин Чирик, – убежденно протянул Зимин. – Мы ведь еще не отказались от смертной казни. Народ России считает смертную казнь полезной и необходимой. Да, собственно, гражданин Чирик, чего там? Ты же должен понимать, что особо строгий режим это тоже что-то вроде вышки. Только медленной. Там время долго течет. Там люди на Луну воют и в религию ударяются. Ты должен догадываться. Так что…

– Что? – быстро спросил Чирик.

– Так что никуда тебе не деться.

– Москва город большой, – опять быстро сказал Чирик.

– Это верно… Москва город большой, – согласился Зимин. – Вот Ташкент город хлебный, а Москва большой… Только ты напрягись и вспомни, гражданин Чирик. Ты ведь совсем как человек ездишь по Москве с сотовым телефоном. И номер твоего сотового известен немногим… А разве за последние полмесяца у тебя не случалось каких-то странных звонков?.. Вот то-то и оно… Кто-то тебе звонил, не раз звонил. Кто-то интересовался тобой. Сильно интересовался… А дозвонившись, почему-то не назывался, не торопился назваться, немножко дышал в трубку и отключался, так и не вступив в разговор… И домой тебе звонили не раз… И на дачу… А вспомни ночные клубы, приятелей. Разве тебя не подзывали к телефону?.. Нам мол дядю Леню… Или Леонида Иваныча… Уважительно так просили подойти тебя к телефону или просто взять трубку в руку, если ты был при сотовом. А потом молчали, не торопились назваться, только дышали немножко в трубку… Заметь, что все это очень разные места и находятся в разных районах города… Понятно, гражданин Чирик, ты сейчас скажешь, ну, телефон, дескать, он и есть телефон, ошибались разные люди… Только я могу совершенно точно перечислить все места, в которых тебя доставали звонки. Значит, хотели от тебя чего-то… Напоминали… Ау, дескать, гражданин Чирик! Ау, это для вас звоночки, гражданин Чирик! Помним, помним вас!.. А чтобы ты совсем не сомневался во всем этом, мы тебе, гражданин Чирик, сегодня тоже позвоним… Я вот уйду, ты останешься один и засобираешься в гости, или на прогулку, или поиграть в биллиард, или кинешься в бега, а мы тебе и позвоним… Мы тебе позвоним даже в самое укромное место. Куда ты ни приедешь, гражданин Чирик, тебя везде позовут к телефону. Можешь прятаться, куда хочешь, хоть на дно Москвы-реки, до тебя все равно дозвонятся. А если ты все-таки забьешься в какую-нибудь такую особенную тараканью щель, в которой еще не изобрели телефон, мы к тебе пришлем специального нарочного… И он принесет тебе букет цветов… Хочешь, букет будет совсем такой, как этот?..

– Не хочу. Чего вам надо?

– Ага, кажется, любопытство в тебе я разбудил. Если так, то можешь выбросить эти цветы или отправить букет на знакомые тебе могилки. Ты московские кладбища знаешь лучше меня. Но сперва давай посидим, порешаем наши вопросы… Спокойненько так порешаем. Без суеты, без дерганья… Я ведь тебя не зря так долго искал, гражданин Чирик. Ты мне нужен. Ты для меня сейчас, гражданин Чирик, кадр очень ценный. Такой ценный, что я пока поберегу тебя и от вышки и от тюрьмы. Ты ведь у нас одиночка. Ты ведь ни с кем не связан. Ты даже содельников своих загрыз. Тебя сейчас как бы и на свете не существует… Вот и хорошо… Меня это устраивает… В принципе, гражданин Чирик, ты, может, и прав. Есть у тебя варианты пожить подольше… Когда человеку исполняется тридцать лет, природа отказывается от него. Лечись, дескать, сам, я процессы в твоем организме уже не контролирую. Сколько протянешь, столько и протянешь. Если тебя не зарежут, не повешают, не убьют… Сечешь, гражданин Чирик?.. Если мы с тобой сумеем договоримся, ты, может, и правда еще поживешь. Тихой жизнью. Незаметной. Не на нарах. Не в мордовском лагере. Даже наоборот. Где-нибудь на тихой подмосковной дачке. Ведь если будешь жить совсем тихо, гражданин Чирик, если ляжешь на самое дно, если напрочь забудешь о том, что людей можно драть и резать, как беспомощных овец, тогда действительно может появиться такой вариант… Мне что?.. Живи… Хрен с тобой… Если под наблюдением, то мы, может, позволим… Но сперва, понятно, придется тебе кое-что сделать для нас…

– Для вас?

– Ну, скажем, для меня…

– А что я буду иметь с этого?

– Как что? – удивился Зимин. – Как минимум жизнь. Мало?

Чирик неопределенно пожал плечами.

Кажется, слова Зимина его не убедили, но спорить он не стал. Спросил, подумав:

– Что я должен сделать?

– Для начала немногое… – сухо сказал Зимин. – Я сейчас приглашу в квартиру одного своего товарища. Очень надежного товарища… Он будет с видеокамерой… А ты прямо сейчас, в моем и в его присутствии, очень подробно наговоришь на видеокамеру факты своей нескучной биографии… Ну, а я тебе помогу, – усмехнулся Зимин. – Там, где ты что-то забудешь, я напомню… Расскажешь очень подробно со всеми соответствующими деталями и про семью Лапиных, и про тот «Икарус», и про стрельбу на улице Панфилова, и про то, как ты увез своего кореша Овечкина в Медведевский лес… Ну и, само собой, про свои богатые сибирские приключения… Помнишь свои сибирские приключения?.. Богатый материал!.. Я тут про твои сибирские приключения практически не упоминал, но лучше они от того не стали… На ночь глядя о таком и заговаривать страшно… Но ты заговоришь… И обо всем подробно расскажешь… Очень подробно и без вранья…

– А если совру? – огрызнулся Чирик.

– Я тебя поправлю.

– Тогда чего не запишите сами?

– А мне нужен твой голос. Единственный и неповторимый, – сухо объяснил Зимин. – И твое бородатое лицо. И твои бегающие глупые глазки. Мне нужно твое чистосердечное признание во всех твоих пакостях. Я, может, собираюсь в суде просить за тебя.

– В каком еще суде?

– Да ладно. Это я так. К слову.

– Зачем вам запись?

– Для гарантии.

– Мало моего слова?

– Твоего слова?.. – сильно удивился Зимин. – Ты что такое несешь, гражданин Чирик?.. Ты какого мне дерьма предлагаешь?.. С этого момента, гражданин Чирик, забудь, что у тебя есть что-то твое… Твои башмаки, твоя шляпа, твое слово… Плюнь, гражданин Чирик, больше ничего твоего у тебя нет. Ты сам больше себе не принадлежишь. Ты весь теперь мне принадлежишь. И все твое мне принадлежит. С этого момента, гражданин Чирик, ты будешь делать только то, что я тебе говорю. И ничего больше.

– А если я не согласен?

– Если ты не согласен, – задумчиво и страшновато объяснил Зимин, – тогда, значит, эти цветы лягут не на могилки твоих жертв и окажутся не в местном мусоропроводе, а будут лежать у тебя на лице. Сам ты будешь лежать на этом диване, на котором сейчас сидишь, а влажные цветы, вынутые из вазы, будут лежать у тебя на выпученных глазах. Так что не строй иллюзий. И учти, что тебя не сразу убьют. Ты людей всегда убивал с особой жестокостью. Вот и тебя не сразу убьют. Сперва тебя сильно покалечат. Ну, ты сам знаешь как. Поколют, порежут, поломают, поприжигают, помучают. А потом бросят на диван и выпученные глаза прикроют влажными цветами. А рядом будут валяться всякие интересные вещички и документы, и все твои тайнички будут приоткрыты. Даже если ты вдруг выживешь и пойдешь в тюрьму, то только калекой. Круглым калекой. Мы тебя так отделаем, что ты и на том свете будешь кататься в инвалидной коляске. А может… – задумался Зимин. – Может…

– Что может? – впервые открыто испугался Чирик.

– Да нет, ладно… – пришел к своему выводу Зимин. – Сперва тебя все-таки искалечат… С особой жестокостью… Хотя, конечно, даже в этом случае тебе не стоит надеяться на чье-то сочувствие… Ты ведь, гражданин Чирик, не надеешься на чье-то сочувствие?..

– Не надеюсь, – мрачно ответил Чирик.

– Вот и хорошо. Если так, начнем работать.

– Прямо сейчас?

– А почему нет? Именно сейчас. Утром работается лучше всего, – удовлетворенно пояснил Зимин.

Он чувствовал, он очень сильно чувствовал дыхание близкой удачи. Бесконечный месячный марафон, казалось, не оставивший ему никаких сил, заканчивался. Зимин боялся каким-то лишним словом или неаккуратным движением спугнуть удачу. Полуотвернувшись от хозяина квартиры, но ни на секунду не теряя его из виду, он неторопливо вынул из кармана радиотелефон.

– Готовы? – бросил он в трубку:

И выслушав ответ, коротко приказал:

– Оператора с видеокамерой ко мне.

И, взглянув на мрачного Чирика, добавил в трубку:

– Позавтракаем прямо здесь. Хозяин не жадный. И не беден… Не спорь, не беден, не беден…

Неторопливо закрыв трубку радиотелефона, Зимин так же неторопливо спрятал ее в карман.

Потом ухмыльнулся:

– Сварите-ка нам, гражданин Чирик, полную джезву кофе. Минимум на трех голодных мужиков. Я ведь и вас имею в виду, проголодались, наверное? А заодно потрясите хорошенько свой холодильник. Пусть из холодильника вывалится все самое вкусное, что вы в нем прячете. Мы ведь, можно сказать, будущее ваше спасаем, приводим его к универсуму… А?.. Так что, не стоит скупиться, правда?.. А будут телефонные звонки, – предупредил Зимин, – ни на какие звонки отвечать не надо. Совсем не отвечать. Ни-ни! Нет вас дома, гражданин Чирик. Вы ведь собирались куда-то?

Чирик хмуро кивнул.

– Ну вот видите! Собирались. А раз собирались, значит, ушли, вы человек решительный. Так что, начнем, – ухмыльнулся Зимин. – Раньше сядешь, раньше выйдешь. Шучу, шучу. Но чем скорей мы с вами закончим, тем больше времени останется. Или я ошибаюсь?..

Глава III

Большая пруха

3 июля, Новосибирск

Паскуды, паскуды и паскуды.

Паскуда на паскуде. Город паскуд.

Прямо с утра бомж Груня подрался возле железнодорожного вокзала с давним своим собутыльником Колькой-Недопыркой. Через полчаса устроил свару возле киоска «Альтернативные напитки». К обеду внаглую попытался прорваться на заветную территорию Большой городской свалки, за что был жестоко бит. При этом у Груни отобрали последний червонец, который он хранил в кармане затасканной телогрейки как бы на черный день.

Груня, конечно, не верил, что такой черный день когда-нибудь наступит. Груня, собственно, уже вечером собирался пустить припрятанный в кармане червонец на какое-нибудь хорошее дело, но не успел. Помоечный придурок известный лупень-козел с красивым прозвищем Олигофрен и эти его бесформенные сволочные подружки заловили Груню недалеко от входа на Большую городскую свалку. А точнее, уже на территории. Олигофрен и его паскудные сволочные подружки были как бы самым передовым отрядом некоей суровой гвардии, еще при ужасной горбачевской засухе выдвинувшимся из города и занявшим все высотки и таинственные дымные перевалы Большой городской свалки.

Конечно, Груня понимал, что если даже он и прорвется на территорию Большой городской свалки, ничего хорошего из этого не выйдет. Чужих на свалке всегда били. Чужих на свалке всегда бьют. И, надо думать (а Груня даже и не думал об этом, а просто знал) всегда будут бить.

При всех режимах.

В конце концов, Большая свалка это не лабиринт грязных городских мусорных баков, в которых может копаться кто угодно, не опасаясь того, что его могут в любой момент накрыть и напинать. Большая городская свалка это великий плодородный край, бескрайний, мало кем изученный, загадочный, вольный, никем не нанесенный на карты, часто и густо заволоченный то немножко вонючим, а то немножко едким дымком. Большая городская свалка это великая сытная, практически вечная неисчерпаемая кормушка, пусть и контролируемая всякими придурками лупнями, вроде Олигофрена. Наконец, это истинный райский мичуринский сад, в котором можно жить даже суровой зимой, нисколько не беспокоясь о завтрашнем дне. Конечно, этот вечный и величественный сад несколько вонюч, гниловат, снизу он немножко подопрел, зато он всегда распахнут перед тобой во все стороны – истинный сытный и теплый райский сад, таинственно фосфоресцирующий во тьме летних ночей.

Но, конечно, чужим на Большой городской свалке делать нечего.

На Большую городскую свалку просто так не приходят. На Большую городскую свалку могут только привести. А явиться самому… Просто так… Без словечка, нашептанного кому-то на ухо…

Чтобы решиться на такое, надо иметь совсем уж наглый характер.

Такой, как у бомжа Груни.

– Мы тебя уже били, – безрадостно узнал Груню Олигофрен.

И нехорошо сплюнул:

– В прошлом месяце.

И безрадостно спросил:

– Зачем ходишь?

Груня пожал плечами.

Он сам не знал, зачем он ходит.

Ну, ходит и ходит. Кому какое дело? Он не только сюда, на свалку, он вообще ходит. Вот ходит пока ходится. Может, привычка.

– Ты чё? Ты чё? – сразу заволновался и побагровел Олигофрен, любивший вникать в сложные проблемы, за что и получил такое красивое прозвище. – Трудно тебе изменить привычку?

Олигофрен как бы не понял Груню, он даже как бы изумился высказанному вслух предположению Груни. На самом деле побагровевший от непонимания Олигофрен просто-напросто красовался перед своими сволочными паскудными бяки-козлики бесформенными подружками:

– Ты чё, падла? – нехорошо красовался он. – Тут Родине изменяют каждый день, а ты привычку не можешь!

За сутулой спиной явно не выспавшегося, злого, зато всегда сытого Олигофрена сладко и маняще курились легким нежным дымком необозримые и таинственные пространства Большой городской свалки. Тревожно, почти по-спартански орало воронье, паскудно суетились другие непонятные птицы. По злым глазам Олигофрена, посверкивающим, как новогодние елочные игрушки, и по жадным мутным глазам его похихикивающих паскуд-подружек Груне сразу стало понятно, что этим нелюдям есть что терять и что они вовсе не собираются терять то, что могут потерять.

Короче, бомж Груня сразу понял, что лупень Олигофрен и его паскудные подружки и в этот раз встанут перед ним, как неизвестные герои перед прорвавшимся к городу фашистским танком.

Такие вот буки-козлики.

Обидно. Даже не обменялись новостями.

Груня любил обмениваться новостями.

По утрам, встречая своих оборванных приятелей, с которыми он выпивал то на железнодорожном вокзале, то в Первомайском сквере, то просто на набережной у Коммунального моста или в саду имени Кирова, Груня с интересом обменивался всякими мелкими и крупными городскими новостями.

Город большой.

Паскудный.

Новостей много.

Например, в пельменной на Красном проспекте кто-то неизвестный отобрал у посетительницы двести тысяч рублей, оставшись при этом действительно полностью неизвестным.

Хорошая работа, одобрительно обменивался новостью Груня. Сам бы он, несмотря на врожденную наглость, никогда не посмел бы напасть на посетительницу пельменной.

Струсил бы.

А два родных брата, с одобрением узнавал Груня, старые бомжи Соскины, ступив на жиганскую тропу, самолично зверски избили пожилого сторожа крутого магазина «Искра». Ничего братанам Соскиным в магазине не обломилось, но пожилого сторожа они избили.

И поделом.

Паскуда-сторож Искры», говорят, не покупался даже на бутылку.

Груня крепко осуждал непреклонное презрение сторожа «Искры», испытываемое им к бомжам, но сам, пожалуй, не смог бы его избить. Тем более, зверски и самолично.

А знаменитый ларек на улице Добролюбова, наконец, сожгли.

Недели три ходили к ларьку бомжи Ивановы, которые не братья, а просто однофамильцы (так о них говорят) и упрямо выпрашивали у хозяина немножко водки. Или немножко денег. Или немножко жратвы. Хозяин-паскуда ничего не давал. Вот Ивановы, которые не братья, и сожгли, наконец, знаменитый, никому до того не сдававшийся ларек.

Впрочем, так и не сдавшийся.

И сжечь ларек Груня не смог бы.

Побоялся бы.

Но отдавал должное Ивановым, не братьям. Одобрял братанов. Тоже хорошая работа.

А Лешка Истец, по слухам, окончательно перестал верить в реформы, которые в скором времени должны были принести городу и стране полное и окончательное решение всех проблем и такое же полное и окончательное благополучие, и с расстройства вырезал на улице Есенина семью из трех человек – искал деньги и драгоценности. Понятно, что не для того, чтобы купить малиновый пиджак и в таком виде, да еще с массивной золотой цепью на груди и с карманами, набитыми крупными купюрами, гулять в толпе перед оперным театром. «Для вас, козлов, подземный переход построили!.». Нет, конечно… Просто, говорят, было у Лешки Истца видение. Несколько ночей подряд, говорят, приходили к Истцу во снах суровые апостолы в белых одеяниях и злыми неутомимыми голосами утверждали, что херово, мол, ты живешь, Лешка, и херово, мол, кончишь!

Оно, может, и так.

Но возьми Лешка Истец драгоценности и деньги, про себя думал Груня, услышав интересную новость, этому Лешке Истцу цены бы не было. Удачливых везде любят. Это только так говорят, что удачливых, мол, не любят, что удачливым, мол, только завидуют.

Любят!

И еще как.

Удачливого человека, например, могут без всяких споров принять даже на Большой городской свалке.

Груня любил новости.

Как встретил кореша, так пошло-поехало.

«Слышь… Дядя Серега утонул… Ну какой?.. Не помнишь, что ль?.. Беззубый… В Инюшке утонул… Долго ли…?»

«Да как утонул? Он плавать не умеет».

«А ты знаешь?»

«Нет».

«Ну, вот и утонул… Не спорь, утонул…».

И после горестного размышления:

«А Сонька Фролова, та наоборот… Ну, фиксатая Сонька… Она совсем наоборот…».

«Это как? Выплыла?»

«Сгорела, чудак… Сгорела, мудило…».

«Сгорела?»

«А ты думал!.. Не как-нибудь!.. У себя в подвале и сгорела… На Советской… Ты пожри столько отравы… Знаешь дом под часами?.. Ты тоже, Груня, пьешь всякое… Однажды тоже сгоришь…».

Сгорать бомж Груня не хотел.

Бомж Груня пил осторожно.

В особо подозрительных случаях Груня первый глоток доверял сделать особо близким корешам.

Как бы из уважения.

Его и уважали за это. «Груня не пожалеет!»

И еще бомж Груня крепко верил в то, что, несмотря на все капризы судьбы, будет, будет, однажды ему выпадет настоящая пруха. Он много лет верил в это. Если бы он даже умер внезапно, то все равно умер бы с этим сладостным чувством, что будет, будет, обязательно будет впереди пруха!

И все такое прочее.

Отсюда, наверное, и наглое упрямство Груни, уже не первый раз пытающегося прорваться на территорию Большой городской свалки.

Оно, конечно, мусорные баки тоже кое-что значат.

Не без этого.

Однажды, года три назад, Груня сам, копаясь в жестяном мусорном баке на Серебренниковской, почти впритык с бывшим вытрезвителем, нашел в отбросах серебряную чайную ложку. А бомж Лишний из Мочища тоже однажды нашел в мусорном баке по улице Орджоникидзе женские золотые часы. Понятно, что Лишний продал часы за совсем небольшую цену, но все равно для него это были большие деньги и Лишний сразу стал известным человеком в городе. Его стали часто бить по делу и не по делу, а при встречах выворачивали у Лишнего все карманы: вдруг Лишний что еще отыскал?

На всякий случай Лишний так и ходил – с вывернутыми карманами.

Удачливых любят.

Но по сравнению с Большой городской свалкой любой даже самый богатый муниципальный мусорный бак – это так, ерунда, это чухня, это плешь собачья, это я прямо не знаю что, хоть ты доверху накидай в него золотых часов и серебряных ложек.

И все такое прочее.

Даже если люди врут, даже если ни одному человеческому слову на этом свете нельзя верить, все равно по-настоящему пустых слухов не существует. А бомж Груня собственными ушами не раз слышал, что стоит только прорваться на Большую городскую свалку, затеряться в ее сизых дымках, пройтись буквально по первым ее пахучим квадратным метрам, как под ногами весело зашуршат почти нераспочатые блоки почти нежеваной иностранной жвачки, различные почти неношеные детские вещи от кутюр, тоненько, но выразительно зазвенят под ногами невыстреленные патроны от пистолетов и автоматов, за которые, кстати, на барахолке можно получить очень неплохие деньги, а при неудачном стечении обстоятельств и неплохой срок, Опять же, весело зашуршат под ногами пусть немножко отсыревшие, но зато почти нераспочатые пачки слабеньких болгарских сигарет «Родопи» и крепких французских сигарет «Житан».

И все такое прочее.

Да что там пачки «Родопи»!

Говорят, что на Большой городской свалке чуть ли не в любом отвале можно при случае наткнуться чуть ли не на пачку червонцев новыми. Не зря там, на свалке, в нежном голубом дыму постоянно пасутся не какие-то призраки бяки-козлики, а настоящие сутуловатые сытые бомжи-паскуды в богатых почти неношеных дешевых джинсовых куртках.

В конце концов, жизнь есть жизнь.

Если сам ничего не нашел, думал Груня, если сам ни на что такое хорошее не наткнулся, это еще не проигрыш. Если уж ты попал на свалку, скрылся в ее таинственных дымках, смело бери в руку железо, нападай на первого встречного и смело снимай с него джинсовую куртку. Известное дело, закон джунглей. Кто успел, тот не опоздал.

Сам Груня, конечно, не смог бы напасть на первого попавшего, но на Большую городскую свалку его постоянно тянуло. Время от времени Груня набирался смелости, повторял свои наглые попытки, но почти всегда натыкался на паскуду Олигофрена.

Так и сейчас.

Чуть ли не у самого входа на свалку, еще почти при дороге, но уже, конечно, на территории свалки, Груня в упор наткнулся на известного лупня с красивым прозвищем Олигофрен. Вместе с Олигофреном по прихотливо изрезанному краю свалки, как по морскому берегу, разгуливала пара раскоряченных, кривоногих, крепко пропотевших и крепко просаленных подружек Олигофрена. Вот Олигофрен, не задумываясь, и дал Груне по морде, а его пропотевшие паскуды-подружки отобрали у Груни последний червонец.

Поначалу, разгорячась, они даже хотели забрать Грунину телогрейку.

К счастью, за день до похода к Большой городской свалке Груня в некотором подпитии маленько неудачно упал с мостика в узкую официально безымянную, но называемую в народе Говнянкой речку, отчего старая телогрейка со свалявшейся в полах ватой, обсохнув, приобрела не особенно привлекательный цвет. И немножко запах остался.

«Она тебе не будет личить», – сказала одна из мерзких пропотевших паскуд-подружек Олигофрена, как бы на глазок прикинув, как будет сидеть телогрейка Груни на бесформенном теле ее подруги.

Подруга согласилась:

«Она и тебе не будет личить».

Поэтому телогрейку Груне оставили.

Негромко подвывая от боли и обиды, матерясь и сплевывая от томящего голода, Груня потащился со свалки отдохнуть в чистую лесополосу, с помощью которой огромный промышленный город пытался отгородиться от душного сладкого дыхания огромной свалки.

А как отгородишься от дыхания свалки?

Шинель не шанель. Если даже номера схожи.

А червонец отобрали.

Паскуды!

Конечно, червонец – деньги, в сущности, небольшие. Но не для Груни. Для Груни ценность имел каждый отдельный рубль. Даже каждый в отдельности. А вы посчитайте сколько таких отдельных рублей в червонце?

Вот то-то и оно!

Когда еще старые времена вернутся?

Старые времена Груня уважал.

О старых временах Груня вспоминал со строгостью и с умилением.

Ведь было же такое время, когда всего на один рубль в самом обыкновенном государственном магазине можно было купить бутылочку красной бормотухи, плавленый сырок «Дружба» и еще три копейки оставались на «Вечерку». Правда, газету Груня никогда не покупал, но три копейки все равно оставались.

Только когда это было?

Так давно, что уже все генсеки перемерли.

Кстати, Груню всегда сильно дивило – от чего это так часто мрут генсеки?

Ну, в самом деле, подумайте.

На каждого отдельного генсека страна всегда без всякой жалости выделяла столько средств, что буквально всех бомжей страны можно было на эти деньги обуть-одеть, накормить-напоить, даже вылечить от чего-нибудь. И лечили генсеков самые лучшие врачи, не то, что бомжей. Дать мне таких врачей, думал иногда Груня, мне бы износу не было. А вот генсеки все равно мёрли, как мухи, сколько их не лечи. Сперва все они как бы здорово начинали жить, даже очень здорово и весело, многое им удавалось, а потом на тебе! – как отрезало. Одного не успевают отнести, как другой поспел.

Странно.

Смиряя обиду, матерясь, шмыгая мокрым носом, сплевывая, сморкаясь, потом опять матерясь и сплевывая, Груня шумно продирался сквозь жалкие колючие кусты болотистой местности к зеленеющей невдалеке лесополосе.

Он знал эти места.

Лет десять назад стоял неподалеку от начала лесополосы четырехэтажный панельный дом. Без фокусов дом, настоящий. Простая, но вечная хрущевка. Царство небесное Никите Сергеичу. Дом, конечно, и сейчас стоит. Потому как вечный. Стоит, как стоял, ничего с ним не делается.

И был тот дом, как, наверное, и сейчас, самой обыкновенной заводской общагой.

Абсолютно ничем та общага не отличалась от всех других общаг. Ну, может, только тем, что в день ежемесячного аванса и в день ежемесячной получки, то есть дважды в месяц, в указанной общаге всегда от всей души били некоего Леню Паленого, бывшего приятеля Груни. От постоянных побоев Леня Паленый совсем дошел, часто кашлял, от слабости начал предполагать у себя рахит и многие другие серьезные заболевания, и, наверное, Леню Паленого так и забили бы потихоньку, как по ежемесячно отпускаемому плану, но началась перестройка. Зарплату, естественно, начали задерживать месяцами. Ни выпить вовремя, ни опохмелиться. А кто ж в трезвом уме станет бить трезвого Леню Паленого? В итоге, Леня отошел, округлился, забыл о рахите, стал проявлять живой интерес к новой жизни и даже завел мелкую торговлишку украденными на заводе запчастями.

На этой почве они и разошлись с Груней.

А раньше у них любовь была.

Горькая.

Водку жрать.

Трусливо оглядываясь на стремительно промчавшегося по опушке лесополосы зайца, Груня вырулил, наконец к лесополосе.

На зайца, на лупня проклятого, он оглядывался не зря.

Уж больно прыток!

Заяц, у которого нет на уме плохого, не будет носиться так прытко. Нормальный заяц ведет себя степенно, часто оглядывается. А этот или бешеный или вообще с ним что-то не так.

Червонец отобрали!

Паскуды!

Груню грызла обида.

Но от того, что утро выдалось по-настоящему летнее, теплое и светлое, а со стороны далекой теперь и огромной, как необыкновенная плодородная мичуринская пустыня, заволакивающей весь горизонт Большой городской свалки несло нежным почти прозрачным голубым смрадом, а сама дымящаяся свалка, как тонущая в океане неизвестная, но полная всяческих чудес таинственная страна, осталась в стороне за сырым болотцем, за кривыми мелкими кустами, и никто, ни лупень Олигофрен, ни его мерзкие паскуды-подружки, ни даже прыткий бешеный заяц, бяки-козлики, не могли набежать на Груню и надавать ему по морде, Груня, наконец, задышал вольней, распрямился, даже как бы расправил неширокие кривоватые плечи, обтянутые непривлекательного цвета и запаха телогрейкой, и даже вполголоса, но все-таки вслух, начал что-то такое насвистывать, поглаживая изредка грязной рукой свои небритые колючие щеки.

Отдохну, выберусь на дорогу, решил Груня.

Выберусь на дорогу и двинусь в центр.

Может, двинусь прямо к «Альтернативным напиткам».

Понятно, такого названия на киоске никогда не было, кто ж такое выставит на обозрение? – но в народе киоск, сразу и прочно облюбованный бомжами, называли именно так.

Во-первых, потому, что киоск расположен в центре города и рядом много других богатых киосков. Хочешь, бери пиво. А хочешь, бери водку «Алтай». А хочешь, бери французский коньяк «Наполеон». А во-вторых, потому, что если не хочешь брать пиво, или дорогую водку, или французский коньяк, то бери в «Альтернативных напитках» самую дешевую самопальную водку. Семь тысяч банка. Из-под полы, конечно. Напитки в «Альтернативных» всегда были так дешевы, что обходились бомжам чуть ли не даром. Что, в самом деле, семь тысяч? Пару плюнуть. Правда и травануться можно.

Не без этого.

Выпивка вообще опасное дело.

Груня, например, никогда не слышал, чтобы какой-нибудь известный ученый, скажем, действительный член Сибирского отделения Российской Академии наук или даже просто член-корреспондент этой Академии после совместного распития спиртных напитков жестоко избил пустой бутылкой из чисто хулиганских побуждений своего другого ученого коллегу. А вот закоренелый бомж по кличке Моторный недавно во время совместного распития умудрился до смерти убить паскуду-подружку Катьку.

Правда, по делу.

Эта паскуда Катька, она все время пыталась сделать глоток побольше, а чекушку все-таки приобрел Моторный.

Так что, альтернатива налицо.

Или пей, как принято, по правилам, или получай по морде.

Груне нравилось, что главный удар, нанесенный закоренелым бомжом Моторным этой распутной, вздумавшей пить не по правилам паскуде Катьке, назывался по научному точно – пролом свода черепа.

Не хухры-мухры!

Постанывая, поругиваясь, матерясь, сплевывая, отсмаркиваясь, оборачиваясь, не прет ли за ним не по сезону прыткий заяц, чувствуя голод и обиду, Груня, наконец, углубился в лесополосу.

И остановился.

И сразу что-то такое почувствовал.

Ну, вот точно почувствовал, что-то не так!

Вот все вроде одно к одному – и утро теплое, и трава сухая, немятая, и воздух чистый, аж серебрится, и даже птички-паскуды переговариваются…

А что-то не так.

Ой, не так.

Например, дерево на опушке.

Груня сразу понял, что один из больших тополей, весь в листве, только снизу голый, выглядит как-то не так.

Не походил этот тополь на обычное нормальное дерево.

Снизу веток нет метра на три, а выше, как положено, нормальные густые ветви в густой листве, но если внимательно присмотреться, так снизу этот ободранный тополь вообще напоминал сейчас своими очертаниями не дерево, а как бы плотно прижавшегося к нему человека…

Почти в полный рост…

Притаившись в траве, принюхиваясь к ее теплому одуряющему аромату, Груня сглотнул голодную слюну и решил про себя, что пьяный человек так стоять не будет. Очень уж неудобно так стоять. Рано или поздно, стоя так, человек упадет, устанет. Даже если он совсем трезвый. Значит, у человека, обнимающего дерево, или много сил, а тогда следует бежать от него подальше, решил Груня, или же этот человек привязан к дереву, а тогда…

А тогда чего же бежать?

Груня внимательно осмотрелся.

Куда спешить?

Не обратно ж к Олигофрену.

Тихо лежал в траве, осматривался, машинально покусывал попавшую на зубы травинку.

Прислушивался.

Прикидывал.

Вроде нет никого вокруг.

Ни там, ни там.

И машин ни близко ни далеко не видно.

Вроде совсем нет никого в лесополосе, кроме него, Груни, и человека, обнявшего дерево. Вроде вообще нет ничего вокруг подозрительного. Даже ветерок стих, не шевельнет ни листочка. Есть только ровная полянка, уютно окруженная тополями и березами. И есть этот странный человек, которому почему-то вот надо стоять, обняв дерево.

Трава на полянке, конечно, малость примята, отметил про себя Груня, вон даже колею выдавил в траве автомобильный след, но так, чтобы кругом виднелись следы драки или насилия, этого совсем нет…

Окончательно убедившись в том, что ни на поляне, ни вокруг нее, ни дальше в лесосеке действительно нет ничего опасного, Груня нерешительно встал и, оглядываясь, направился к дереву.

Что-то подсказывало Груне, что идет он не зря.

Что-то подсказывало Груне, что сейчас, вот может сейчас, вот прямо сейчас пойдет ему пруха.

А настоящая пруха это не бутылку пива найти!

Груня шел мелкими шажками, осторожно оглядываясь и прислушиваясь. Он уже не сплевывал и не сморкался. Он боялся каким-либо излишним шумом спугнуть пруху. Обидно спугнуть пруху, когда она сама пошла. Ведь о большой настоящей крупной прухе Груня мечтал всю жизнь.

– Эй!.. – наконец негромко окликнул он прижавшегося к дереву человека. – Эй ты!.. Ты чего тут?..

И помедлив, опять позвал:

– Эй!..

Человек не откликнулся.

Вот паскудник! – удивился Груня.

Теперь он ясно видел, что неизвестный человек действительно стоял не просто так, не сам по себе. Неизвестный человек накрепко был прикручен к тополю белым капроновым фалом. Голова привязанного к дереву человека была низко склонена на грудь, на крутом плече нелепо, как сломанное крыло, топорщился черный расстегнутый пиджак, наверное, с пиджака сорвали все пуговицы. И белая рубашка на груди неизвестного человека была грубо разодрана, будто человека не один раз хватали за грудки. И неприятно белело сквозь прорехи голое незагорелое тело, кое-где покрытое царапинами и порезами.

Да не человек это, вдруг понял Груня, уже по-настоящему предчувствуя пруху. Никакой это не человек.

Мертвяк!

И осторожно подумал: вот паскудник? Стоит, пугает людей.

И так же осторожно подумал: а что может храниться в карманах пиджака и брюк у такого паскудника?

Еще раз негромко окликнув привязанного к тополю человека и опять не получив ответа, Груня приблизился.

Он не только приблизился.

Поборов нерешительность, внимательно, не торопясь, по-деловому изучил карманы мертвяка. В брючных карманах оказался только носовой платок. На белом уголке платка лиловыми нитками были вышиты буквы Е и З. Наверное, баба вышивала, подумал Груня. Платок показался ему чистым и он без размышлений переложил платок в свой карман. Пригодится.

В боковых карманах пиджака Груня, к большому разочарованию, тоже ничего не нашел, кроме расчески.

Но расческу взял.

Это хорошо, что мертвяк со мной не спорит, одобрительно подумал Груня про себя. И хорошо, что голова у мертвяка низко опущена, глаз не видно. Но вот плохо, что он, паскудник, так плотно прикручен к дереву, что никак не проверишь задний карман брюк. Обычно в заднем кармане ничего ценного не держат, но проверить бы не мешало.

А как проверишь?

Груня принюхался.

Это хорошо, одобрительно подумал он, что я наткнулся на мертвяка сейчас, а не к вечеру. В сумерках с мертвяками вообще возиться противно. Не дай Бог, могут потом присниться. Известное дело. «Где мой платок, сука? Где расческа?» Зачем мне такие сны?

Осторожно оттянув лацкан черного модного пиджака, немного испачканного глиной, Груня полез во внутренний левый карман.

На этот раз предчувствие Груню не обмануло.

Его пальцы сразу наткнулись на кожу тугого бумажника.

Вот она пруха!

Настоящая.

Ловко переложив тугой увесистый бумажник во внутренний карман своей обшарпанной телогрейки не очень привлекательного цвета и запаха, от которой даже пропотелые паскуды-подружки Олигофрена отказались, Груня нервно и боязливо оглянулся.

Если он прямо сейчас уберется отсюда, подумал он, если он прямо сейчас выйдет к автобусной остановке и зайцем, ругаясь, торопясь, как тот настоящий прыткий бешеный заяц, за час доберется до центра, считай, что можно начинать новую жизнь. Абсолютно новую, абсолютно не похожую на прежнюю. Ну, совсем не похожую! Груня еще не знал, что лежит в бумажнике, он даже не стал заглядывать в бумажник, но он всем хребтом чувствовал, что сколько бы в таком бумажнике ни оказалось денег, на хлеб, на бормотуху, на «Приму» и вообще на новую жизнь их, пожалуй, вполне хватит.

Может, даже не на один раз.

А не на один раз это уже не мало.

Груня по собственному опыту знал, что, имея немного хлеба, «Приму» и бутылочку бормотухи, такой непритязательный человек, как он, может жить неопределенно долго.

Осторожно, чтобы не дай Бог не дотронуться пальцами до холодного мертвяка, Груня оттянул на себя аккуратный лацкан пиджака и полез в правый внутренний карман.

И отшатнулся.

Не поднимая тяжелой, слегка окровавленной на затылке головы, мертвяк слабо вздрогнул. От легкого прикосновения Груни по телу мертвяка как бы прошел некий ток. Или невнятная судорога. Не поднимая головы, мертвяк неразборчиво, чуть ли не по слогам, пробормотал:

– Раз… вя… жи…

– Ты чё?.. Ты чё?.. – испугался Груня. Ему страшно не хотелось возвращать мертвяку тугой бумажник. – Как это я тебя развяжу?.. Ты чё?.. Я, что ль, тебя привязывал?..

И сказал негромко, стараясь, чтобы прозвучало как только можно убедительнее:

– Ты же умер!

И повторил с неким скрытым, но особенным значением:

– Ты же не живой!

– Жи… вой… – еле слышно возразил мертвяк.

Невнятная судорога на мгновение всколыхнула тяжелое, обвисшее на капроновом фале тело мертвяка.

– Ишь, ты, паскудник! «Живой!.». – совсем рассердился Груня, лихорадочно прикидывая, притворяется мужик или все-таки правда потихоньку приходит в себя от его прикосновений. Но было видно, что в любом случае мертвяк с веревки не сорвется. – Я тебя не привязывал!.. Ишь какой!.. Известное дело!.. Я тебя развяжу, а ты сразу в драку!..

– Раз… вя… жи… – еще раз по слогам выговорил мертвяк.

Он будто впервые слова учил.

Но сил у него не было.

Он даже головы не поднял.

Груня огляделся.

Ну, дела!..

Теплое утро.

Зеленая трава.

Тугой бумажник в кармане.

Если действительно развязать такого упрямого мертвяка, он на этом не остановится. Сперва его развяжи, потом ему отдай бумажник! Не без этого. А на кой мертвяку бумажник? Это ему, Груне, некуда податься без бумажника. Без такого тугого бумажника Груне и сегодня придется ночевать в каком-нибудь сквере или в подвале. Без бумажника ему никто и пожрать не даст. С Колькой-недопыркой он, например, подрался. И возле «Альтернативных напитков» бомжи на Груню обозлены. Точно, никто не даст ему сегодня пожрать. Он даже выпить не сможет без такого тугого бумажника. А ему надо выпить. Ему сегодня обязательно надо выпить. Хотя бы настойки пустырника. Или вредной «луковки». У него же потрясение! Как не выпить после такого потрясения?

– Раз… вя… жи…

Еще раз оглянувшись, Груня нерешительно отступил.

Он уже понял, что во внутреннем правом кармане лже-мертвяка ничего ценного нет… Скорее всего, нет… Груня вдруг как-то сразу смирился с этой обидной мыслью.

– Стрелять не будешь? – спросил он строго.

– Не… бу… ду…

– Тогда, значит, так… – раздумчиво пояснил Груня, очень сильно чувствуя свою ответственность за судьбу тугого бумажника. – Ты, значит, давай не шуми… Я таких, как ты, знаю… Зачем тебе шуметь?.. Ты начнешь шуметь, тебя люди услышат… А люди, они разные… Сам, наверное, знаешь… Набегут… То да се… Начнут разбираться… Не без этого… Точно, набегут… Так что, ты не шуми…

– До… ве… ди…

– Кого доведи? – не понял Груня.

– До… ро… ги…

– Вот выдумал!.. – по-настоящему испугался Груня. – «До дороги…». Сам доползешь. Разболтался!.. Тут недалеко до дороги. Я тебя не потащу… Вон на тебе кровь, я телогрейку испорчу… Зачем мне тебя тащить? Тебе-то хорошо. Тебя-то просто отправят куда-нибудь в чистенькую больницу, доктора будут тебя лечить, а меня… Сам подумай, куда отправят меня?.. На нары! Вот!.. Ишь, паскудник, чего захотел!.. Я же не ты. Мне сразу скажут, что это я довел тебя до такой смерти. Понял?.. Обязательно скажут… Мне мотать надо отсюда, ноги делать… И поскорей… Правильно я говорю?.. Эй, слышь! Правильно я говорю? Чего молчишь? Чего замолчал? Помер, что ли?

Человек не ответил.

– Эй!.. – еще раз негромко окликнул Груня.

Он даже пригнулся и снизу заглянул в бледное, низко опущенное лицо человека.

Бледное незнакомое лицо.

Не было в нем жизни.

– Ты это… Ты отдохни… – теперь уже совсем по-настоящему испугался Груня. – У меня же нет ничего… Даже ножа… Как тебя развяжу?.. Ногтями, что ли?.. Я теперь это… Мне теперь развязывать тебя время нет… Ты давай отдохни пока… А я, значит, сбегаю…

И вдруг обиделся.

Ну, что за жизнь?

То червонец отнимут, то мертвяк-паскуда не вовремя встретится.

– Ты это… – уже более твердо, как бы успокаиваясь от неожиданной обиды, проговорил Груня. – Бог терпел и нам велел… Ты терпел, еще потерпи… Не я тебя привязал… Потерпи… Найдут тебя… Скоро найдут… Тут люди ходят… Часто ходят… А я чего?.. Я уйду, тебя и найдут… Тепло, не простудишься… Вон как тепло… Лето… Если и не сразу найдут, ты потерпи…

Человек не ответил.

– Ну, вот и хорошо… – понимающе покивал Груня. – Ну, вот и правильно… А то, в самом деле… Разболтался, как не знаю кто…

И повторил для убедительности:

– Сейчас тепло… Не простудишься…

И подумал про себя: это, конечно, нехорошо, что паскуда-мертвяк с ним, с Груней, заговорил. Плохая примета. Можно даже сказать, нехорошая. Люди вот набегут, заинтересуются, а рядом с мертвяком я… Нет, ну его! Уходить надо отсюда. Плохая примета.

Озираясь, матерясь, сплевывая, отсмаркиваясь, правда, пользуясь теперь при этом платком, Груня обходным путем по самому краю грязного сырого болотца выбрался к дороге. Увесистый бумажник во внутреннем кармане телогрейки приятно давил на грудь.

Никаких машин на дороге.

Придется полкилометра пилить пешком, сплюнул Груня. Где-то там автобусная остановка.

И покачал головой: не повезло мертвяку… Место тут глухое, тухлое… Даже грибники сюда не ходят… Если и найдут мертвяка, подумал Груня, не жилец он… Пролом свода черепа…

Других терминов на эту тему Груня не знал.

Но пруха! – задохнулся Груня.

Настоящая пруха!

Всей своей тощей грудью он чувствовал под телогрейкой тугой бумажник. Деньги он, понятно, выщиплет, а бумажник выбросит. Не нужен ему такой богатый бумажник. Не привык он к чужим богатым вещам. С таким богатым чужим бумажником запросто могут замести. Первым делом надо избавиться от бумажника! Но не здесь. В городе.

Груня задохнулся от радостных предчувствий.

Было время, когда у Груни была семья и квартира. Было время, когда у него было нормальное имя. Мужское, кстати. Совсем не Груня. Было время, когда у него была работа. Сидел спокойненько в ЖЭУ, забивал козла с такими же мастерами, как сам, собирал вызовы, а потом так же спокойненько обслуживал жильцов. У него хорошая работа была. Чистая. Не сантехника, где приходится возиться с ржавым железом, а электроприборы.

Не хухры-мухры!

Но жена ушла. Квартира исчезла.

Все растаяло в прошлом.

Как не было…

Да и не вспоминалось.

И кореша никогда ни о чем таком не напоминали.

Святое дело у бомжей – не напоминать ни о чем таком. Если вспомнится что-то человеку, он сам расскажет, а специально напоминать зачем? Пусть жизнь для человека будет, как дивная книжка с картинками. На одной картинке жена, на другой домик и огород… Может, еще что-нибудь… Лежи, вспоминай… Но сам… Напоминать об этом не надо…

С чего это мертвяк заговорил? – поежился Груня. Вот тоже паскудник. Стоял себе стоя и молчал, а потом вдруг заговорил. Нехорошо. Раз уж помираешь, помирай молча. Тоже мне мода, пугать людей.

Вокруг мертвяка, наверное, шум будет, смутно догадался Груня. Когда этого мертвяка найдут, наверное, большой шум поднимется. Молодой мертвяк. Красивый. Волосы на лоб, не лысый. Одежонка хорошая. Вот только кровь на затылке… И не сам же он привязался к дереву… Здоровый мертвяк… Такого откачать, он сразу спросит: где мой бумажник?..

Не без этого.

Груня хмыкнул.

Да ну, шум!.. Какой шум?.. Это ж ежу понятно… Ну, пропал бумажник… Так ясный хрен… Кто привязал мертвяка к дереву, тот и бумажник увел…

Паскуды! – обиделся Груня.

Паскуды, паскуды и паскуды.

Паскуда на паскуде.

Город паскуд.

Кто-то, значит, привязал мертвяка к дереву, а подумают на меня! Пролом свода черепа!

Да нет, найдут, найдут этих уродов, вдруг сладко пронзило Груню. Найдут паскуд и уродов. Заметут. Загонят на нары. Строжиться будут над ними, где, мол, тугой бумажник? А тугой бумажник-то вот он!..

До автобусной остановки Груня дошел пешком.

На остановке оказалось много людей, но это Груню только обрадовало. Бедный человек в толпе неприметен. Ну стою я в телогрейке, подумал он. Хороший человек, никого не трогаю, даже ничего не прошу. Совсем хороший. Кому до меня какое дело?

Трясясь на задней площадке, не отвечая на домогательства кондукторши расплатиться, Груня смотрел в грязное окно и думал. Ну, подумаешь, выгонят из автобуса. В другой сяду. Из другого выгонят, пешком пойду. Мне теперь прямо в центр. У меня теперь жизнь новая. А что от телогрейки попахивает, так это хорошо. Близко не сунутся. От кого нынче не попахивает? К кому ни принюхайся, от каждого пахнет чем-то.

Доберусь до центра.

А там…

Во-первых, в центре, подальше от лесополосы, он, Груня, где-нибудь в укромном местечке сразу избавится от тугого бумажника, а денежки, если они есть, аккуратно рассует по карманам телогрейки и штанов… Не забыть бы, левый карман штанов дырявый… Бутылку и то можно выронить… Ну и, само собой, во-вторых, он сразу пойдет к «Альтернативным напиткам»… Ну и что, что он сам там недавно затеял свару? Разберемся… Вокруг «Альтернативных» много разных бомжей… Хоть с кем-то, но замирюсь… Не без этого… Может, встречу и Кольку-Недопырку… Помиримся… Поговорим за жизнь…

С Колькой-Недопыркой интересно говорить за жизнь.

Ходят слухи, что Колька-Недопырка в бомжи пробился из бывших научных сотрудников.

Правда, сейчас Колька грубый.

Не знаю, какой он был раньше, подумал Груня, но сейчас Колька грубый.

Это, наверное, от того, что кантуется Колька-Недопырка в основном возле железнодорожного вокзала.

Но крепкий мужик.

Самый, можно сказать, работающий бомж. Он даже деньги требует не так, как все. Никогда не унижается. У него это дело поставлено на научную основу. Он не выпрашивает, он не бьет на жалость. Он требует. Он даже газеты читает и всегда знает, на что надо требовать деньги. У вокзала всегда валяется много газет. Колька-Недопырка сразу отыскивает в газетах самое главное событие. А после требует. Ну там, скажем, на поминки генерала Дудаева. Или на вечеринку в честь налоговой службы. Или на цветы для министра Лившица, который честно призывает всех людей делиться друг с другом доходами. Иногда даже менты подходят послушать умного бомжа. Даже цыгане, случалось, заслушивались. Ну, а заработав, Колька-Недопырка, понятно, идет не в ресторан «Созвездие рыб». В «Созвездие рыб» даже Кольку-Недопырку, несмотря на грамоту, не пустят. Нет, не в «Созвездие рыб» идет, заработав свое, Колька-Недопырка. Идет он туда, куда все идут. К киоску «Альтернативные напитки».

Значит, и мне туда.

У Кольки-Недопырки не голова, а дом Советов, подумал Груня уважительно. Умен, паскудник. Про бумажник я Кольке, конечно, ничего не скажу, но бутылочку мы с ним возьмем. Одну, зато на двоих. И раздавим вместе. И никого не подпустим. Жалко, у меня нет никаких документов, а то мы запросто могли бы ночь провести в ночлежке.

Да какая ночлежка!.. – с уважением подумал Груня. Это только так говорят – ночлежка… А на самом деле у ночлежки есть настоящее название… Дом ночного пребывания областного управления социальной защиты и поддержки населения… Вот как… Не хухры-мухры!

В сквере перед оперным театром Груня незаметно пробрался в свой дальний излюбленный уголок под густые кусты сирени.

Хорошее место.

Тихое.

Лежи, отдыхай. Никто тебя не видит. Зато ты издалека увидишь ноги любого человека, которому придет в голову углубиться вглубь сквера.

Оглянувшись, не следит ли за ним кто? и хорошо ли укрывают его кусты? и вообще, надежное ли он выбрал место? Груня, наконец, вынул из кармана телогрейки бумажник.

Увиденное его ошеломило.

Денег у него теперь действительно было навалом.

Правда, все деньги оказались не русскими.

Доллары это были.

Груня уже видел доллары.

Однажды бомж Иванов, один из тех, которые не братья, обчистил возле гостиницы «Новосибирск» богатого иностранного пьяного гостя города, решившего посмотреть на неизвестную ему сибирскую ночную жизнь. Черт знает, что это был за гость-паскуда, но Иванов распорядился долларами как-то неудачно – схлопотал два года и провел их где-то под Читой.

Груня даже обиделся на мертвяка.

«Развяжи!.. Развяжи!.». Вот паскудник!.. А в кармане ни рубля… Кто ж знал, что у тебя, паскудник, одни только доллары?.. Может, ты шпион!.. Полный бумажник долларов!..

Груня не поленился пересчитать.

У него получилось – семь тысяч тридцать два доллара!

Когда однажды Кольке-Недопырке возле железнодорожного вокзала какие-то не очень жадные гости города бросили прямо в шапку долларовый червонец, они с Груней здорово нажрались на ту выручку, обменяв доллары на рубли с помощью какого-то культурного человека в очках в «Интуристе». Даже очень здорово нажрались. Культурный человек, понятно, взял себе свою некоторую долю, но и им хватило.

А тут…

Еще раз внимательно пересчитав доллары, Груня извлек из бумажника документы.

Вот тебе и пролом свода черепа, испугался он.

Первой в его руки попала красного цвета книжечка.

«Служебное удостоверение АС № 012».

И тут же цветная фотография мертвяка, аккуратно загнанная под прозрачный пластик.

И тут же двуглавый орел.

И слова, набранные крупными буквами. Чтобы, значит, сразу ударяло по мозгам.

«Российская Федерация.

Комиссия содействия правоохранительным органам по борьбе с организованной преступностью и коррупцией».

А над круглой печатью точный и четкий текст.

«Полковник Зимин Евгений Александрович.

Заместитель председателя комиссии».

И дальше мелкими буквами.

«Владельцу удостоверения разрешено хранение и ношение оружия».

Не хухры-мухры! – испугался Груня.

И подумал с гордостью: вот какой теперь солидный у меня документ. Вот какая пошла пруха. Я теперь, выходит, не просто так. Я теперь полковник. И имя мне – Зимин Евгений Александрович. Не какой-то там сраный бомж Груня в обшарпанной, тысячу раз испачканной телогрейке, которой побрезговали даже пропотелые паскуды-подружки Олигофрена, а вот именно Евгений Александрович Зимин, полковник. Даже имею право на хранение и ношение оружия.

И подумал: «Вот Колька-Недопырка здорово удивится!»

Колька-Недопырка мужик ушлый. Но и Кольку-Недопырку затрясет, когда он вдруг узнает, что подрался сегодня не с каким-то там сраным бомжом Груней, а с самым настоящим внедренным в среду бомжей полковником Зиминым Евгением Александровичем.

С такой ксивой, решил Груня, меня теперь менты будут бояться. С такими документами я запросто могу ходить в ночлежку. Не лупень какой-то, не придурок-паскуда Олигофрен, а настоящий полковник!

Борьба с организованной преступностью и коррупцией.

Не хухры-мухры.

Всех замету!

Хватит ночевать на задворках и в подъездах.

Пруха пошла.

Большая настоящая пруха.

Можно теперь пожрать-попить.

Необычное ощущение силы, необычное ощущение резко изменившейся жизни было настолько сильным и осветляющим, что Груня весело выругался, очень шумно, никого не стесняясь, высморкался в красивый носовой платок, отобранный у мертвяка в лесополосе, и выполз, наконец, как жук-скарабей, из-под колючих кустов сирени. На безлюдной боковой дорожке сквера он заботливо отряхнул от прилипших к ней листьев свою не очень чистую телогрейку, в кармане которой лежало семь тысяч тридцать два доллара, от прилипших к ней листьев, и без всякого страха, а наоборот с некоторой даже снисходительностью остановил первого вышедшего ему навстречу культурного человека.

Культурный человек показался Груне солидным. Среднего роста, в темном костюмчике, с острой бородой клинышком, даже при портфеле и в очках с золотой оправой.

Груню покорили именно портфель и золотая оправа.

– Эй!.. – хрипло, но все с той же внезапно приобретенной им снисходительностью окликнул Груня очкастого, стараясь дышать несколько в сторону, чтобы не обидеть культурного человека.

– Чего тебе?

– Эй, слышь… Разменяй денежку…

– А ты покажи. Ты сперва покажи денежку, – с обидной недоверчивостью, но требовательно ответил культурный человек.

Груня показал пятидесятидолларовую купюру.

Надо было, конечно, показать культурному человеку в очках и с портфелем купюру меньшего достоинства, но Грунины пальцы из кармана телогрейки почему-то извлекли именно эту.

Культурный человек изумленно потряс острой бородкой. Изумленно блеснула на солнце золотая оправа очков. Культурный человек близко поднес купюру к очкам, чуть ли не обнюхал пятидесятидолларовую купюру, а потом негромко, но все так же требовательно спросил:

– Откуда баксы?

– Какие баксы?

– А вот! – потряс купюрой очкастый.

– Нашел…

– Ну, так бы и сказал, – облегченно вздохнул культурный человек и неторопливо спрятал купюру в карман. – То-то, думаю… Подозрительная бумажка… С первого взгляда видно, что фальшивая… Подводишь, друг… Я с бумажкой в банк, а меня за жопу!..

И строго блеснул очками.

– Сам ты фальшивый… Дай обратно!.. – обиделся Груня.

Культурный человек нехорошо рассмеялся, потряс, как козел, острой бородкой и, сверкнув на солнце золотой оправой очков, весело кивнул в сторону прогуливавшегося под каменными мутантами милиционера:

– А вон мент. Видишь? Иди и пожалуйся менту. Он для того и стоит под мутантами, чтобы выслушивать жалобы от таких, как ты. Правда? А заодно объясни менту, где это ты нашел такую бумажку?

И еще раз строго сверкнув золотой оправой очков, неторопливо двинулся по тихой аллее.

Даже ни разу не оглянулся.

Груня ошеломленно прижал руки к груди.

Вот связывайся с культурными!

Глава IV

Бизнес-вумен

3 июля, Новосибирск

Валентин проснулся.

Он привык к частым переездам с места на места. Какие-то квартиры он помнил подолгу, какие-то забывал сразу.

В этой он был впервые.

Приехав утром из аэропорта, он бросил вещи прямо в прихожей, точнее, в длинном коридоре, даже чрезмерно длинном, странная планировка, на его взгляд, потом принял душ и сразу лег спать. Из чужой сумки, которую ему из аэропорта пришлось тащить с собой в квартиру Куделькина-младшего, торчал коротенький хвостик антенны радиотелефона. Валентин был совершенно уверен, что по законам свинства хозяин радиотелефона непременно объявится и обязательно выдернет его из сна уже где-нибудь через полчаса и заранее злился на странного соседа по самолету, уже доставившего ему множество неудобств в аэропорту и, несомненно, готовящего ему новые неудобства.

Где-то за стеной прерывисто, короткими очередями, затрещала водопроводная труба.

Как пистолет-пулемет Вальтера, автоматически отметил Валентин. Автоматика Вальтера работает на принципе замедленной отдачи затвора, отсюда и этот легко улавливаемый интервал между выстрелами. Здесь с тем же интервалом отдавала труба.

В такт трубе громыхнул лифт. Кажется, шахта лифта чуть ли не примыкала к стене кухни.

Чужие звуки.

Они настораживали.

Так настораживает, вспомнил Валентин, густая душная тишина казармы за секунду до побудки. Ничего еще не произошло, просто где-то на пустом плаце споткнулся разводящий или где-то на кухне дежурный случайно громыхнул черпаком… Самые безопасные, ничем не грозящие звуки… Ничего еще не произошло, но понимаешь, что сну конец…

Прежде, чем пройти в ванную, Валентин распахнул дверь и вышел на балкон.

Высокое летнее, забросанное мелкими облачками, небо.

Солнце, тусклое от летней утренней дымки.

Теплый воздух, нежно пронизанный внутренним сиянием и почти неуловимыми тенями.

Для такого высокого, летнего, пусть даже слегка заволоченного нежной утренней дымкой неба город с балкона выглядел вызывающе плоским. По крайней мере, он ничем не напомнил Валентину те города, в которых ему пришлось побывать за последние пять лет. Он не напомнил ему даже Москву, хотя театр оперы, несомненно, внушал уважение своим чудовищно серым, чудовищно тяжелым рифленым куполом, подпирающим высокое небо.

Валентин опустил глаза.

Сразу под колоннадой театра начинался сквер.

Сквер тянулся до самой площади, где за нежными лапами темных, все еще сохраняющих в себе частицу ночи елей поблескивало под солнцем некое отшлифованное ветрами и дождями свободное розоватое гранитное пространство, занятое абсолютно стандартными, а от того неуловимо мрачноватыми бетонными фигурами рабочих и крестьян. Кто-то из них был с винтовкой. Что держали другие, сверху разобрать было трудно. Впрочем, от фигур исходило такое угрюмое не любопытство, что не возникало особого желания рассмотреть их подробней. От всего этого само розоватое гранитное пространство выглядело гораздо веселей, чем бетонные фигуры.

Всю бетонную композицию Валентин не мог подробно разглядеть еще и из-за темных елей, перекрывающих вид. Кстати, еще рано утром он услышал от таксиста, что в Новосибирске центральную группу бетонных скульптур, возглавляемых вождем революции, местный люд называет мутантами.

«Улица Орджоникидзе? Еще бы! Знаю!.. – кивнул в Толмачево таксист, услышав от Валентина адрес. – Это рядом с мутантами».

И Джон Куделькин-старший в Москве, проводив Валентина во Внуково, выразился примерно так.

«В Толмачево сразу бери такси, – так выразился Джон, – и сразу дуй в центр города. Дуй прямо до мутантов. Так и скажи таксисту – мне, мол, к мутантам. В Новосибирске это звучит как у нас – дотряси до бороды. Юрка в Новосибирске живет рядом с мутантами».

И пояснил:

«Мутанты это скульптуры. Ну, даже не скульптуры, а, скажем так, целое стадо скульптур. Целая толпа, боевой строй, каменный лес, бетонная композиция, – последние годы Джон Куделькин-старший полюбил говорить красиво. – В Новосибирске жить рядом с мутантами почетно. Это почти как у нас – рядом с Кремлем».

И похвастался:

«Юрка у меня теперь большой человек. Было время, не скрою, расстроил отца, служил в органах. Сам знаешь, с взрослыми детьми не поспоришь… Но теперь, Валька, так скажу, одумался Юрка, пошел в рост. Службу в органах бросил, подал рапорт, устроился в большую компьютерную фирму. Условия – любой позавидует. Не то, что мы с тобой, Валька. Росли, не зная, кто мы есть на самом деле… Ну, чемпионы… Сейчас уже бывшие… Всю жизнь в чемпионах не усидишь… Нужно еще что-то. Сам знаешь, что нужно… Не усидишь в чемпионах… Вот и получается, что я теперь просто мясник с рынка. Мелкий торгаш. А кто теперь ты, я даже и не знаю. Раньше знал – бывший чемпион, хороший парень, местный житель села Лодыгино, а теперь не знаю… А вот Юрка вырос. Юрка у меня человек. У него теперь и деньги, и положение. Правда, жены нет. Но это поправимо. В его годы это вполне поправимо. Куда денется?.. У моего Юрки, – с каким-то особенным значением похвастался Куделькин-старший, – везде чисто. Понял? И позади, и впереди чисто. Совсем не так, как у нас с тобой… И вообще, так тебе скажу Валька, мой Юрка умеет играть по правилам…».

По правилам.

Валентин усмехнулся.

Не знаю, как там получается у Куделькина-младшего, подумал он, а у меня как-то не очень выходило играть по правилам… Ну, разве что на борцовском ковре… Но это спорт… Там нельзя иначе…

И вздохнул.

Ну все это к черту! Когда это было?..

Прилетев в Москву Валентин первым делом собирался съездить в Лодыгино, но Джон Куделькин-старший твердо заявил:

«А вот этого не надо».

«Почему?»

«А вот не надо. Нечего тебе делать в Лодыгино. – Джон говорил очень серьезно. – Считай, ты у нас теперь как помещик, у которого сожгли поместье… А чего ты хочешь? У нас революция за революцией, – усмехнулся Куделькин-старший явному недоумению Валентина. Огромный, еще больше расползшийся за последние пять лет добрый Джон, старый Джон, бывший профессиональный борец. – У нас тут много чего произошло. Рассказать, не поверишь. Ты, Валька, сперва присмотрись, что да как, да какие теперь люди, а уж потом начинай набеги. На кой сейчас сдалось тебе это Лодыгино? Твои бывшие соседи давно считают, что тебя то ли подстрелили не по делу, то ли посадили по делу. Им ведь один черт, что там с тобой случилось. Ходят всякие такие слушки. Потому и домик твой сожгли… Так сказать, для пущего интереса и порядка».

Джон внимательно посмотрел на Валентина:

«А ты чего хотел? Тебя лет пять не было, Валька. Да?.. Ни в Москве не было, ни в Лодыгино… А у нас люди простые, сам знаешь. Они долго терпеть не любят. Им определенность нужна. Герой так герой. Вражина так вражина. А ты теперь непонятно кто… Твой домик в Лодыгино, он ведь пустовал. Он торчал для многих бревном в глазу. Логика тут простая, – ухмыльнулся Джон. – Вот есть хорошая вещь, но не твоя. А раз не твоя, раз нельзя прибрать к рукам хорошую чужую вещь, давай сожжем ее к такой матери!»

«Шат ап!»

«Вот именно, – не понял французского ругательства, но подтвердил правоту Валентина Джон Куделькин-старший. – Так что, забудь на время про Лодыгино. Земля никуда не денется. Придет время, вернешь землю. Но сам сейчас пока никуда не езди. Особенно в Лодыгино. Если ты туда приедешь, сам понимаешь, начнутся расспросы. Где был? Да что делал? Да чего у тебя вид такой?.. Ты пока, Валька, оставайся в Москве. С работой сейчас нет проблем. Это все только жалуются, что не могут найти работу. На самом деле, попросту не хотят работать. Тебе, если хочешь, я в несколько дней найду хорошее дело в самом лучшем, в самом выгодном мясном ряду на самом лучшем рынке. А хочешь, устрою в охрану?.. Не думай, это не так просто, как ты думаешь… – наклонил Джон круглую голову, перехватив полуулыбку Валентина. – А если хочешь знать, то совсем, очень даже не просто. Но для тебя, Валька, сделаю. Для тебя, Валька, я все сделаю. Мы с тобой, считай, одну жизнь прожили».

И засмеялся:

«Но игроки сейчас другие… И играют по другим правилам…».

Похоже, Джон Куделькин-старший, никогда не отличавшийся особой склонностью к философствованию, со временем превратился в настоящего философа.

«Так что, плюнь на свое Лодыгино, – твердо повторил он. – Вот тебе ключ от Юркиной новосибирской квартиры. Не хочешь сиднем сидеть в Москве, слетай в Новосибирск. Отдохни у Юрки недельку. Запутай следы. Лодыгино это Лодыгино, черт с ним, но чует мое сердце, не стоит тебе светиться в Москве… Не знаю, Валька, чем ты занимался последние пять лет, где был, что делал, но чует мое сердце, не надо тебе в Москве светиться… Вот всей шкурой чувствую, что не надо… Заметил человечка в Шереметьево? – понизил Джон голос. – Ну вот… Даже я заметил… Так и прилип к нам тот человечек, так и ходил по пятам… Может, конечно, случайно ходил, может, узнал бывших чемпионов, бывают такие чудаки, но кто знает?.. Береженого Бог бережет… Слетай в Новосибирск… Юрка рад будет… Он в курсе. Я ему звонил. Сказал, что сам Кудима к тебе приедет!.. Юрка, конечно, удивился… Но ты, Валька, не обижайся. Удивился Юрка не потому, что ты приедешь, а потому, что твое прозвище в его голове не сразу сообразилось… А что ты хочешь? – укоризненно покачал головой Джон Куделькин-старший. – Время идет. Чемпионов забывают. У спортсменов слава короткая».

Джон удивленно моргнул:

«Точно говорю, Валька, слетай в Новосибирск. Там хорошо. Там сейчас лето. Позагораешь на Обском море, отдохнешь на даче. У Юрки дача. Настоящая. Поваляешься на веранде на мягком диване. Почитаешь газеты, посмотришь в ящик. Может, сходишь по грибы. Грибы, скажу тебе, в Сибири лучше лодыгинских. Крупней. Красивее. Так Юрка говорит… Да я и сам видел… Ну и… – Куделькин-старший замялся, отвернул глаза в сторону. – Ну и… Осмотришься, так сказать. Попривыкнешь. Вот всей шкурой чувствую, что надо тебе осмотреться и попривыкнуть. А то ты какой-то не такой… Странный… В магазине лезешь в карман за франками… И паспорт у тебя не совсем того…».

«Как это не того? – хмыкнул Валентин. – Нормальный паспорт. Я его не сам делал».

«Да если и сам… Дело не в этом… Паспорт нормальный… Дело в записях… Вот именно, в записях! – не выдержал Джон. – Сам понимаешь, я ведь знаю тебя как облупленного. Знаю как Вальку Кудимова. Знаю как непобедимого чемпиона Кудиму. И другие люди помнят тебя кто Валькой, кто Кудимой, кто Валентином Борисычем… А ты исчез неизвестно куда на пять лет и вернулся почему-то через Шереметьево… И паспорт теперь у тебя не русский…».

Джон вздохнул:

«Как это ты французом заделался?»

«Долгая история».

«Расскажешь?»

«Может быть…». – неохотно кивнул Валентин.

И засмеялся:

«Ты зря, Джон. Паспорт у меня нормальный. Ни один контрольный пункт не придерется».

«А кто спорит?.. – недовольно хмыкнул Джон Куделькин-старший. Он хорошо знал упрямство Валентина. – Только, Валька, так скажу, не те сейчас времена… Прежде чем шевелить мозгами, прежде, чем делать какие-то резкие телодвижения, осматривайся. Внимательно осматривайся. Неровен час, чего недоглядишь… Я тебе добра желаю… И уж ни в коем случае не надо тебе ездить в Лодыгино… И не надо вот так сразу маячить в Москве… Ну сам подумай… Узнают тебя, остановят, спросят паспорт, а ты им с этой со своей русской рожой предъявишь французскую книжицу?.. Посмотрят на тебя и скажут: какой это к такой-то матери француз Морис Дюфи? Что это за такой Морис Дюфи? Почему у этого Мориса Дюфи морда Вальки Кудимы?.».

Куделькин-старший выпятил толстую губу и даже сплюнул от плохо скрываемого негодования:

«Морис Дюфи! Тоже мне! Какой на хер Морис Дюфи? Тебя, Валька, вся страна знает как Кудиму!.. Это мне простительно, у меня родители надурили, назвали сыночка Джоном. Только ты вдумайся! По паспорту я все равно Иван. И сын у меня не Джоныч, а Иваныч… Ты прислушайся… Не Джоныч он у меня, а Иваныч… Именно так… Иваныч…».

И опять сплюнул:

«Морис Дюфи! Не мог придумать другую фамилию!»

«Не я ее придумывал, Джон».

«Вот я и говорю, Валька, – опасливо ткнул Валентина локтем Куделькин-старший. – Не толкайся ты по Москве. И в Лодыгино сейчас не надо ездить. Что тебе в Лодыгино?.. Золу разгребать?.. Ты не ленись, подумай. Ты покрути головой. Тебе осмотреться надо».

«Ладно, покручу, – усмехнулся Валентин. – Ты не суетись. Надо, так и к твоему Юрке слетаю. Какие проблемы? Почему не слетать?»

И спросил:

«Слышь, Джон… А о Тоне ты знаешь что-нибудь?»

«Лучше б не знал… – недовольно скривился Джон. – Та еще была комсомолочка!.. У меня, Валька, если честно, штучки Николая Петровича до сих пор сидят в печенках…».

«Я не об этом, – усмехнулся Валентин. – Я не о Николае Петровиче… Я о Тоне… Не знаешь? Как у нее сладилось?»

Джон опять скривился:

«Сладилось? Да никак не сладилось!.. Ты что, Валька? Какое сладилось? Пять лет прошло с тех пор, как ты исчез. А у нас нынче год за три идет».

И напомнил:

«Ты же с Тоней, считай, не пересекался лет семь, если не больше. А?.. Какого ж рожна?.».

«Адрес знаешь?»

Джон Куделькин-старший совсем помрачнел, положил тяжелые кулаки на стол, подвигал тяжелой челюстью:

«Узнаю тебя, Валька. Упрямый ты… Ну, истинный бык… Чего это тебя опять потянуло к Тоне? На старости-то лет?.. А?.. Или мало тебе показалось штучек Николая Петровича?.».

Валентин неопределенно пожал плечами.

«Ты бы лучше позабыл об этой комсомолочке, – мрачно покачал головой Куделькин-старший. – Выброси комсомолочку из головы. Кто она тебе? Не жена, не любовница».

«Ладно, диктуй телефон, – усмехнулся Валентин. – Записываю».

«Нет у нее телефона».

«Нет телефона?» – удивился Валентин.

«Да, так! Нет у нее телефона! – неожиданно грубо повторил Куделькин-старший. – По таким адресам телефонов не ставят».

«А что за адрес такой?»

«Митинское кладбище, – отрубил Джон. – Шестая аллея, захоронение номер шестнадцать».

И помолчав, добавил:

«Там целый город, Валька… Там у нас теперь целые кварталы знакомых… Там, если побродить, Валька, ты встретишь не только Тоню… Да и как иначе?.. В нашем возрасте, Валька, считай, половина наших знакомых прописана по таким адресам… Ну, не половина, так треть…».

Переспрашивать адрес Валентин не стал.

Трудно не запомнить такой простой адрес.

И, конечно, побывал на Митинском кладбище.

Тишина.

Птиц крики.

Дымка…

Тот день выдался в дымке. Такой тусклый, невеселый, невольно наводящий на раздумья день.

Или нет?..

Да нет, конечно…

День, когда Валентин ездил на Митинское кладбище, наоборот выдался ясный, солнечный. Это на душе дождило и все казалось пасмурным. А на самом деле ясный стоял день.

Впрочем, какая разница?

Джон прав.

Тоня действительно была комсомолочка.

Та еще комсомолочка!

Николай Петрович, бывший куратор сборной от КГБ, не случайно называл Тоню своей служебной шлюхой. Не скрываясь, вслух называл. По крайней мере, Валентину он так и говорил – шлюха.

Шлюха не шлюха, но, кажется, вышел срок.

Подробно расспрашивать Куделькина-старшего о Тоне и о Николае Петровиче Валентин не стал.

Зачем? Какое ему дело до всей этой шушеры? Какое ему дело до Москвы, или до Лодыгино, или до Новосибирска? Нехорошо догадываться о том, о чем другие не хотят говорить. Чудес не бывает. Ему, Валентину, просто повезло. Сам мог лежать на кладбище. И не один раз. Так случилось, что ему повезло. Николай Петрович на кладбище. Тоня на кладбище. Еще много кто переселился на кладбище. Оно ведь всех принимает – левых и правых, чистых и нечистых. А он вот, бывший чемпион Кудима, не только выжил, но даже заработал себе новое имя… И даже заработал право жить там, где ему хочется… Именно ему, а не какому-нибудь там Николаю Петровичу или высшему начальству…

Слетать в Новосибирск?

Почему нет?

Раз Джон просит, значит, надо слетать. В Москве, пожалуй, и впрямь не надо пока торчать. В Москве он не устоит. Будет по делу и не по делу таскаться на Митинское кладбище, пока его не заприметят какие-нибудь внимательные люди. Такое бывает.

Да и что ему, собственно говоря, до Тони мертвой, если она живая ушла от него?

Не ушла, хмуро поправил он себя.

Отняли ее.

Оттолкнули.

Ну, отняли… Ну, оттолкнули… Может быть… Только не захоти этого сама Тоня, никто бы и не отнял, и не оттолкнул…

Еще раз хмуро глянув на ели, Валентин побрел в ванную.

Нашел чистое полотенце, выложил на стеклянную полочку настенного зеркала крем и опасную бритву, уже сильно сточенную за годы, подарок отца. Бреясь, поглядывая в зеркало, отметил про себя машинально: а Юрка Куделькин-младший устроился неплохо… Ванная выложена очень приличной финской плиткой… В комнатах на полах не такие уж дешевые ковры… Опять же, видеоаппаратура… Не слабая мягкая мебель прямо от «Бош»… Просторная спальня… Ну, и, наконец, местоположение… Центр города…

Юрка теперь работает на какую-то фирму, вспомнил Валентин.

Кажется, на компьютерную.

Джон так и сказал: учти, Валька, ты летишь не только на прогулку, ты летишь по делу. Юрка сейчас большой человек, получает нормальные гонорары. Привезешь мне кое-что от него. А тебе, Валька, за то полагаются нормальные командировочные. Не вздумай отказываться. Тебя не поймут. Цены у нас на все не малые. Сейчас за просто так никто ничего не делает. Даже не открывай рот. Будто деньги тебе не пригодятся! Еще как пригодятся! Не знаю, чем ты зарабатывал последние пять лет, но деньги пригодятся.

Кто спорит?

Побрившись, Валентин принял душ.

Наверное, еда не была культом для Куделькина-младшего.

В холодильнике, куда заглянул Валентин, было пусто. Правда, перемерзшая, похожая на белую пушистую гусеницу, сосиска оказалась хорошего качества, а вместо молока стоял открытый тетрапак сливок.

Прокисли сливки.

Из последнего Валентин заключил, что дома Куделькин-младший не появлялся пару дней, не меньше.

Сварив кофе, Валентин удобно устроился в кресле перед телевизором.

Маленькими глотками он пил кофе и прислушивался к незнакомым шумам за стенами. Все вроде нормально, но что-то ему мешало.

Что? – пытался понять Валентин.

И вдруг, повернув голову, увидел брошенную под дверью большую синюю спортивную сумку.

Чужая сумка.

Ну да…

Отхлебнув кофе, пожал плечами.

Странный сосед оказался рядом с ним в самолете. Летели, не спали, разговаривали всю ночь. Сосед даже обещал подбросить до центра, в Толмачево его вроде бы должна была встречать машина, а он исчез. Вот взял и исчез. Оставил спортивную сумку с торчащим из ее кармана радиотелефоном и исчез. Сказал, что отойдет на минутку, а сам больше не появился.

Черт с ним.

Найдется.

Номер собственного телефона, наверное, помнит.

Отоспится, опомнится, позвонит.

И заберет сумку.

Но вид у соседа по самолету был точно какой-то не такой… Ну, скажем так, озабоченный… Всю ночь проговорили, сосед свою сумку в ногах держал, даже в туалет ни разу не отлучался, договорились ехать вместе, а в порту так засуетился, что забыл про сумку.

Раздолбай.

Теперь жди звонка…

Все равно что-то томило Валентина. Что-то не давало ему спокойно допить кофе.

С сигаретой в губах он снова вышел на балкон и сразу услышал внизу шум.

Два милиционера с руганью гнались за проворными ребятишками, которые только что обломили вершину одной из темных высоких елей, загораживающих вид на бетонных мутантов. Нелегкая работа. Прежде, чем обломить вершину, до нее надо было добраться. Потому, наверное, и злились милиционеры.

Не догонят, усмехнулся Валентин.

И оказался прав.

Ребятня с визгом разбежалась.

Милиционеры, ругаясь, ходили под елями. Наверное, подсчитывали вред, нанесенный муниципальному хозяйству.

Отрастет вершина, снова усмехнулся Валентин.

И потянулся.

Если вечером появится Куделькин-младший, а он появится, сходим в ресторан. Или в ночной бар. Должны же быть в Новосибирске всякие злачные места. Посмотрим на ночную жизнь сибирского города. С этим теперь все просто. Злачных мест много. В любом случае, решил Валентин, время у меня есть. До вечера времени у меня навалом. До вечера у меня прямо кошмарное количество свободного времени. Весь день! А это не мало даже для такого большого и неизвестного города, как Новосибирск.

Плеснув в чашку кофе, Валентин дотянулся левой рукой до пульта и включил телевизор.

– Поэтому мы и Запад, а заодно с ним и наши демократы, – сразу услышал он знакомый по московскому телевидению взвинченный голос большого либерал-демократа, – вкладываем разный смысл в понятия «права человека», «рыночная экономика», «конвергенция»…

Валентин попытался вслушаться.

– Западу нужна конвергенция – соединить их процветающую Европу с Россией как с сырьевым придатком. Ради этого Россией можно пожертвовать. Вот и уничтожается ее иммунная система – государство. Атака идет не только на Россию, – большой либерал-демократ все больше и больше взвинчивал голос. – Германия продвигается на юг – к Адриатике, через бывшую Югославию. Ведь война в Югославии это не просто война. Там решаются проблемы геополитического характера. И это надо понимать. У нас не понимают. Поэтому МИД России и занимает проамериканские позиции…

Неужели? – удивился Валентин.

Слушать большого либерал-демократа было интересно.

– Турки продвигаются на Кавказ и Балканы. Не забывайте, что в Болгарии полно турок. Восстанавливается Османская империя. Многим кажется, что я преувеличиваю. Нам уже много раз говорили, что мы преувеличиваем. К сожалению, мы оказывались правы. И в вопросе о гонениях на русских, и в вопросах возможного развития событий на Кавказе, в Средней Азии, развале СССР. Славянский мир искусственно сужают, взрывают. И он будет сужаться, пока англосаксы с Запада, китайцы с Востока, тюрки с Юга это пространство не займут. Разумеется, это будет не завтра. Многих это обстоятельство успокаивает. Конечно, в планетарном масштабе исчезновение русских не катастрофа. История знает подобные примеры. Но нам каково?..

Сильный вопрос.

В дело вступила ведущая, кудрявая девица, явно не понимавшая большого либерал-демократа.

– Владимир Вольфович, – спросила девица. – Преступность в стране растет, люди не чувствуют себя в безопасности, даже днем можно оказаться жертвой преступления или бандитских разборок. Что делать?

– Половина преступности в России связана с представителями южного ближнего зарубежья, – без раздумий, но с еще большей взвинченностью ответил большой либерал-демократ. – Здесь у нас они совершают преступления, а к себе, за свои границы, убегают от возмездия. Со мной так не будет. Или все республики превращаются в единое государство, и тогда, скажем, московский МУР будет спокойно ловить воров и убийц прямо в их логове, или все представители южных республик, не имевшие прописки в России до 1990 года, будут возвращены на свою историческую родину. Пусть там разбираются со своими националистами. Обратный въезд только по визе, полученной в российском консульстве. А мы еще на полгода ограничим въезд в Россию с юга…

Круто берет.

Валентину хотелось налить еще кофе, но для этого надо было встать и пройти в кухню.

– Демороссы мне говорят: «А как будет с правами человека?» Они, видите ли, обеспокоены неудобствами, которые будут причинены ворам и насильникам. Меня не интересует демороссовское понятие прав человека! – большой либерал-демократ гневно ударил кулаком по столику. – Мне надо, чтобы русские чувствовали, что сами они и их имущество в безопасности. Русским должно быть везде хорошо. Когда над русскими издеваются в российских городах, в той же Эстонии, то демороссы как-то и слова «права человека» забывают. Что же касается торговли в России, вести коммерческие дела можно будет только после получения специального разрешения. Опять говорят, что мы что-то нарушим. А вы попробуйте без визы съездить в Америку, во Францию. Ничего не получится. А торговать там чужому человеку тем более не позволят. Так будет и у нас. И с преступностью разберемся. Дадим нашим органам милиции больше прав, больше техники и разрешим расстреливать главарей банд прямо на месте преступления…

Круто, круто берет.

– Только главарей! – большой либерал-демократ снова ударил кулаком по столику. – Уверяю вас, что реально и расстреливать никого не придется. Рассыпятся банды. Главарям не захочется, чтобы их выдали свои же. Рядовые члены банды побоятся, что каждый из них может оказаться жертвой предварительного сговора между главарями и другими членами банды. Исчезнут банды. Сами исчезнут. Конечно, до конца преступность не уничтожить, но сократить до терпимых размеров можно. Нужна только крепкая власть. И желание…

Может быть, подумал Валентин.

Крепкая власть и желание.

И вспомнил.

Примерно то же самое твердил ему странный сосед по самолету, оставивший в порту сумку.

Валентин встал и выключил телевизор.

«Исчезнут банды… Сами исчезнут…».

Звучит красиво.

Но не совсем понятно.

Все с тем же смутным беспокойством Валентин снова посмотрел на чужую спортивную сумку, брошенную в прихожей. Хорошо, если сосед по самолету действительно позвонит.

А если нет?

Ну, нет так нет, решил Валентин. Мне-то какое дело? Что мне теперь? Смотреть на сумку и мучиться? Какое мне дело до этого растяпы? Отдам сумку Куделькину-младшему, пусть он ею займется. В конце концов, я не нанимался разыскивать случайных попутчиков.

И почему-то вспомнил о Тоне.

Вот она, настоящая причина некоего внутреннего томления, даже беспокойства.

Неясного, но беспокойства.

Конечно, не чужая сумка, а Тоня.

Не какая-то там чужая сумка, а именно Тоня, давно потерянная Тоня была причиной смутной тревоги, смешанной с непонятной печалью и с каким-то необъяснимым раздражением.

Странно, подумал Валентин, что о Тоне я стал вспоминать именно в последний год.

Стоишь на часах, всматриваешься в тропический туман, вслушиваешься в непонятные шорохи.

Тоня…

Было время, когда он о Тоне и не вспоминал.

Как вылетела из памяти.

Потом Николай Петрович, паскуда, в Питере напомнил. Дескать, ты, Валентин Борисыч не хер собачий. Ты как-никак бывший чемпион СССР, бывший чемпион мира, мог олимпийским стать! Тебе же, мол, честно предлагали: ну, чего ты, Кудима, ну, при твоих-то данных? Да брось ты к черту, Кудима, глупую бабу, возьмись, наконец, за ум! А хочешь спать с Тоней, тоже, какие проблемы? Да за ради Бога! Спи, никто не против. Хочешь, мы ей специальные дни для этого высвободим? Только не мешай Делу.

Ведь баба! Баба как баба. Такая, как все другие, – усмехался Николай Петрович. Вот только работает не на себя. Работает на Дело… Так что, выбирай, Валентин Борисыч, указанный день по графику и трахайся со своей Тоней. Только Делу не мешай, не сбивай глупую бабу с панталыку… Любовь!.. Придумал!.. Какая такая любовь? О чем ты, Валентин Борисыч? Нам эта баба нужна не для траханья, а для Дела. И ты бы, Валентин Борисыч, сам не задирал нос, а лучше по-товарищески докладывал бы нам о настроениях в команде. Пользы от этого больше и шел бы всегда между нами человеческий разговор… Он, Николай Петрович, ведь не просто так этого требует. Его, Николая Петровича, народ поставил блюсти общие интересы, и он жестко блюдет общие народные интересы… У нас ведь народ простой, – усмехался Николай Петрович. Его от глупостей не убереги, у него голова пойдет кругом, он много дров наломает…

Вот твоя шлюха, сказал пять лет назад в Питере Валентину Николай Петрович, она на нас работала честно, пока ты не появился. Ты нос не дери. Ты, Валентин Борисыч, даже не догадываешься, сколько за это время твоя Тоня сменила служебных имен. С нею ведь спали разные люди. Не ты один. И по делу спали, а не по твоей бычьей упрямой любви. С нею спали как с Катькой, как с Нинкой, как со Светкой. Она у нас была даже Жизелью. Ты представить себе не можешь, Валентин Борисыч, как нам нужны такие честные работящие служебные шлюхи с мечтательными невинными глазками. Мы же не чухней занимались. Мы разработкой иностранцев занимались, Валентин Борисыч, признался Николай Петрович пять лет назад в питерском крематории, когда самолично приговорил Валентина к смерти. Мы занимались крупными иностранцами, не всякой пузатой мелочью. Там миллиарды долларов светили стране! Миллиарды долларов! А тут ты!.. Хочешь ты этого или нет, но не светит тебе с Тоней. Никак не светит… Продавать оружие, Валентин Борисыч, это всегда выгодно. Для любой страны выгодно. Даже для самой что ни на есть миролюбивой. И все у нас с помощью Тони хорошо налаживалось, а тут ты! Это ж надо, в шлюху влюбился!.. В служебную!..

Николай Петрович тогда, кажется, даже изумленно всплеснул руками.

Дескать, ну как так?.. Ведь все, Валентин Борисыч, можно было решить просто… Ты же наш человек, Валентин Борисыч, тебя бы мы не обидели!.. Любишь Тоню? Ну и люби на здоровье. Только будь добр, люби нашу служебную шлюху во внеслужебное время. А в служебное, извини, служебная шлюха должна спать с теми, под кого ее мы уложим… А то ведь что получается?.. Она, дура, должна спать с черножопыми, а в голове у нее чемпион Кудима!.. У нас срываются колоссальные поставки, а она думает о каком-то чемпионе Кудиме, который все, что может – это валять по ковру таких же упрямых быков, как он сам… Ты сам вдумайся!.. Это ж несоизмеримо. С одной стороны – ты и какая-то служебная шлюха! А с другой – вся страна!

«Вся страна…».

Ладно.

Похоже, Тоню спровадили на тот свет уже без Николая Петровича. Дата на могильной плите четкая – ноябрь, 1995. Николая Петровича к тому времени уже шлепнули в питерском морском порту.

Ладно, хмуро подумал.

Все!

Забудь о Тоне.

Тони нет и это, может, даже хорошо.

По крайней мере, тебя теперь уж точно ничто не держит в стране – ни комсомолка Тоня, попавшая на Митинское кладбище, ни выброшенный из окна гостиницы морпорта младший брат Серега, ни бедный домик, спаленный в Лодыгино, ни даже старый друг Джон Куделькин.

В самом деле.

Не подаваться же в мясники к Куделькину-старшему.

Все!

Валентин оделся, запер дверь и по узкой лестнице, не воспользовавшись лифтом, спустился в сумрачный двор, заставленный по одной стороне мусорными баками.

Пройдя под арку, он пересек улицу, оглянулся на ювелирный магазин и выбрал в сквере перед оперным свободную скамейку.

Уютный уголок.

День будний, людей не много.

Что делать людям будним летним днем перед оперным театром?

Нет, ходят люди.

Валентин поднял голову и уставился на подвыпившего бомжа в обшарпанной телогрейке.

Сутулый бомж, испитой. Плечи кривые, глаза мутноватые, но не запуганные, как у всех бомжей, а с какой-то странной самодовольной хитрецой. Какой-то необычный взгляд для опустившегося человека. Будто держит себя. Будто понимает себя. И уважает. Вот только жидкие грязные волосы на непокрытой голове жалко сбились на одну сторону.

Жарко.

Сейчас бомж попросит на опохмелку, решил Валентин. Сейчас бомж протянет притворно, а то и по-настоящему дрожащую руку и сумрачно попросит на опохмелку. Даже придумывать ничего не будет. Сил у него нет для придумок. «Подайте на опохмелку». И рука у бомжа трогательно дрогнет, как однажды трогательно дрогнула рука у капрала Тардье.

– Чего тебе?

– Эй, мужик, – с самодовольной хитрецой и с чуть угадывающейся опаской заявил бомж. – У меня тут завалялась бумажка… Хорошая бумажка, ты разменяй… Я ж имею понятие, у меня глаза есть. Я же вижу, ты человек интеллигентный и лицо у тебя доброе, не обманешь. Я и сам такой, – самодовольно похвалился бомж. – Не лупень какой-то, не буки-козлики, не паскуда… Я ж вижу, что мы с тобой все равно произошли от одной обезьяны…

Валентин усмехнулся:

– Покажи.

– Эй, вот она… – бомж, оглянувшись, показал Валентину крепко зажатую в руке пятидесятидолларовую купюру. – Это мне один гость города подарил. Ну, сам знаешь… Богатый, не бедный гость. Не хухры-мухры. Теперь бы разменять… Будь человеком… Мы же с тобой от одной обезьяны…

– Откуда у тебя баксы?

– Эй, слышь? – все еще самодовольно, но уже и с оттенком некоего непонятного раздражения ответил бомж. – Зачем вопросы? Мы же не в планетарии. Я же ничего не прошу… Мне только бумажку разменять… Богатый иностранец подарил. Гость города. Их сейчас у нас много.

И вдруг рассердился, совсем как большой либерал-демократ:

– Разъездились, мать их! Разворовали Россию. Эй, слышь! С них какую бумажку ни слупи, все польза родине.

– Давай бумажку.

– Эй! Не обманешь?

– Не обману.

Аккуратно отсчитав двести тысяч, Валентин сунул деньги бомжу.

– Это сколько ж здесь? – с бомжа враз слетело самодовольство. Бумажки заворожили бомжа. Он явно растерялся.

– Двести тысяч, – усмехнулся Валентин. – Раз меняешь баксы, должен знать курс. Само собой, мне кой-какие проценты. Разве не так?

Бомж опечалился:

– Двести штук?.. Точно?.. Эй, погоди!.. Ты правда не обманываешь?.. Хорошие у тебя деньги?..

– Плохих не держим.

– Ты правда не обманываешь?

– Ну, может, чуток.

– Чуток это ничего… – совсем опечалился бомж. – Чуток это можно… Только ведь двести штук!.. Выходит, меня тут накалывали?..

Валентин встал.

– Эй, мужик! – вскинулся засуетился бомж. – Ты тут часто бываешь? Ну, в смысле, часто гуляешь? Живешь здесь? Или тоже гость города?

– Скорее гость.

– А если я еще принесу?

– Баксы?

– Хряксы! – грубо отрезал бомж. – Ты давай по делу. Меня тут, можно сказать, каждый раз накалывали. А я этого не хочу… Давай, я теперь тебе буду носить бумажки… Мне часто дарят богатые гости города… Иностранцы… А ты честный мужик… Я ж вижу… Не лупень.

И горестно забормотал:

– Двести штук… Бля!.. Бяки-козлики!..

– Ты ж пропьешь все.

– Ну, это как полагается, – опять с некоторым самодовольством заявил бомж и с опаской, как на сумасшедшего, поглядел на поднявшегося со скамьи Валентина. – Двести штук!.. Бля!.. Бяки-козлики!.. Как один столько пропьешь? Я ж не лупень… Я сейчас Ивановых поищу. Которые не братья. С ними интересно. Один всегда молчит, другой болтает, а третий за нож хватается… Ё-моё! Двести штук!.. – не мог бомж осознать привалившую ему в руки сумму. – Вот это гость города!.. Это я понимаю… А, может, найду сейчас Кольку-Недопырку… У Кольки тоже бывают эти… Ну, баксы-шмаксы…

– А то пошли со мной, – совсем уже самодовольно пригласил бомж. – Ты честный гость города. Я тебя уважаю… Пошли… Тут недалеко… «Альтернативные напитки»… Там полбанки можно взять за семь штук…

Бомж с обидой посмотрел вслед не откликнувшемуся на его предложение Валентину.

Лупень!

Послушать не хочет умного человека.

Но ведь не обманул! – чуть ли не с восхищением подумал бомж Груня. – Не обманул, паскуда, полковника! Выдал. Не просто так, двести штук выдал!..

И огорчился. Один только этот честный паскуда-гость и не обманул. А все другие за такую же бумажку дают по-разному, но всегда меньше. Кто двадцать штук, кто еще как. Один раз дали пятьдесят. Так сказать, один к одному. По твердому счету.

Пруха, пруха идет! – радостно решил Груня. Надо прямо сейчас валить к вокзалу. Колька-Недопырка там. Мы это дело отметим… Двести штук!.. Ну, гость!.. Ну, паскуда!.. Двести штук!.. Копнуть бы такого гостя. У него много чего, наверное, есть в карманах…

Если к вечеру не напьемся с Колькой-Недопыркой до зеленой блевоты, решил Груня, ночевать будем в ночлежке.

Как люди.

Не просто так.

Он наперед знал, что напьются они с Колькой-Недопыркой до самой что ни на есть ужасной зеленой блевоты и не пустят их ни в какую ночлежку, но это его мало трогало.

Лето, ухмыльнулся он.

Переспим в кустах.

А вот остальные баксы-хряксы надо перепрятать, тревожно подумал он. Надежно перепрятать… Вишь, как они хорошо идут!.. От двадцати до двухсот штук! Не хухры-мухры… Часть заложу под подкладку телогрейки, а часть, может, закопаю где… На черный день…

И решил блажено: вот найду сейчас Кольку-Недопырку и пугну паскуду от всей души. Вот, скажу, паскуда хромая, сидишь, деньги у пролетариев у вокзала клянчишь, а Россию разворовали!

Колька-Недопырка слаб на Россию. У Кольки-Недопырки на Росию большой зуб. Не уберегла, сука, сына.

Это значит, Кольку-Недопырку Россия не уберегла.

А если Колька-Недопырка обидится, я его этими баксами-хряксами по рылу, по рылу! Скажу, теперь ты, паскуда-Колька, будешь у меня, как у цыгана конь. Я теперь тебе золотые зубы вставлю. А когда Колька-Недопырка совсем обидится, я его опять этими баксами-хряксами по рылу, по рылу! А к глазенкам узеньким колькиным наглым полуслепым придурошным удостоверение поднесу. Пусть посмотрит. На кого, дескать, тянешь, сука? На полковника тянешь? Я, думаешь, зачем заслан в вашу сволочную дыру, лупень?

И опять по рылу баксами-хряксами!

Все-таки полковник, подумал Груня не без гордости.

Тот же Колька-Недопырка когда-то полный срок оттрубил в армии, а толку? Даже в сержанты Колька не вышел. Как был дураком, так и остался. А мне и денежки и звания сами идут. Я лежу, а они идут.

Так и должно быть, решил Груня самодовольно. Мы сейчас это дело обмоем… Как в кино… Звездочку в стакан и стакан одним махом!.. Я сейчас специально звездочку куплю в военторге… Жалко мне звездочку купить?.. Да нисколько! Специально куплю, чтобы Кольку-Недопырку напугать… У меня Колька-Недопырка сегодня сомлеет. Он у меня сегодня подвернет вторую ногу. На одну уже хром, паскуда, пусть будет хромать на обе.

Бомж с баксами, удивленно покрутил головой Валентин.

Украл, конечно, бомж баксы. Зазевался какой-то богатый, но рассеянный иностранный гость, вот бомж и упер бумажник. Все пропьет, если не влипнет. Ишь ведь, от одной обезьяны произошли!

Но в сущности, прав бомж. От одной обезьяны.

Валентин замер. Шагах в десяти от Дома книги, закрытого то ли на ремонт, то ли навсегда, из белого сверкающего на солнце «ниссана» ловко вынырнула тоненькая женщина. На мгновение она выпрямилась и оглянулась.

Взгляд вправо.

Взгляд влево.

И сразу шаг в сторону Дома книги.

Узкая длинная светлая юбка с разрезом ничуть не мешала женщине делать короткие, но уверенные шаги. Такая же светлая кофточка. И кожаная черная сумка на ремешке.

Типичная бизнес-вумен, прикатившая в центр по своим делам.

И пахнет от нее, наверное, не варварскими духами, а настоящей шанелью, подумал Валентин. Уж эта-то бизнес-вумен явно произошла вовсе не от той обезьяны, которую самодовольный бомж с баксами считал своей и моей общей прародительницей.

Валентин растерянно всматривался.

Нет, бомж, кажется, прав… Все мы, кажется, произошли от одной обезьяны…

Если женщина была не Тоня, то уж точно Тонина сестра. Или ее двойник. Или двойница? Как правильно?

Да нет, внезапно расстроился Валентин. Так никогда не бывает. И не может быть. Никаких чудес! Какие к черту чудеса? Настоящая Тоня давно лежит на Митинском кладбище. Шестая аллея, захоронение номер шестнадцать. Нет Тони… Совсем нет… Нигде… Эта женщина всего лишь похожа на нее…

Но как!

Как похожа!

Каждым движением.

Поворотом головы.

Походкой.

Сколько лет этой бизнес-вумен? – прикинул Валентин. Ну, может, чуть за тридцать… Да и то вряд ли… Тридцати, пожалуй, не дашь… А Тоне сейчас было бы под сорок… И слишком спортивна эта бизнес-вумен для Тони, которую я знал… И слишком уверена…

Не замечая толчков, Валентин проталкивался сквозь толпу, стараясь не выпустить лже-Тоню из поля зрения.

Кто эта женщина?

Он вдруг вспомнил капрала Тардье.

За всю почти пятилетнюю совместную службу только однажды, когда, преследуя лесных негров, легионеры оказались на низком берегу болотистой реки Ояпоки, отделяющей Гвиану от Бразилии, и сидели в сырых зарослях, пытаясь найти в карманах хоть одну сухую сигарету, капрал Тардье спросил, откинувшись на какую-то корягу:

«Морис, ты ищешь кого-то? Или прячешься от кого-то?»

По неписаным правилам в Легионе таких вопросов не задают. Но вопрос задал друг. Проверенный друг. И Валентин знал, что будет совсем неважно, ответит он или нет. Он знал, что если даже он сделает вид, что не расслышал вопроса, капрал Тардье все поймет правильно. Все поймет правильно и никогда больше ни о чем таком не спросит.

Но в тот год Валентина уже мучили воспоминания о Тоне.

Он ответил:

«Скорее ищу, чем прячусь».

«Женщину?»

Валентин кивнул.

«Давно ищешь?»

Валентин пожал плечами:

«Давно».

«Не ищи», – дружелюбно посоветовал капрал.

«Почему?»

Капрал подмигнул:

«Не ищи, Морис. Она уже старая».

Но двойника Тони, так ловко выпрыгнувшего из сверкающего «ниссана» и столь деловито следующего вверх по проспекту, даже капрал Тардье не посмел бы назвать старой.

Энергичная молодая деловая женщина.

Она поразительно походила на Тоню.

На ту самую комсомолку Тоню, которую Валентин хорошо узнал лет десять назад во время очередных выступлений сборной СССР по греко-римской борьбе в Польше.

Никто тогда не знал об истинных занятиях Тони.

Кроме, конечно, полковника Шадрина Николая Петровича, куратора сборной от КГБ.

Издали следя за лже-Тоней, деловито шагающей вверх по Красному проспекту, Валентин вдруг вспомнил старый квартал в Варшаве, где они с Тоней не один раз сидели в знаменитом кабачке «Под крокодилом». На их взгляд ничем таким особенным от других этот кабачок не отличался, но насквозь всех и все видевший бармен, всегда одетый во что-то похожее на концертный фрак, никогда не забывал напомнить прекрасной русской пани, сидящей рядом со знаменитым русским чемпионом Кудимой, что в кабачок «Под крокодилом» нередко заходит сам пан Юзеф Циранкевич.

«Какой такой Циранкевич? Кто это?» – испуганным шепотом спросила Тоня, оглядываясь на бармена.

«Есть у них такой… В правительстве… Вроде нашего Подгорного… – так же шепотом ответил Валентин и тоже оглянулся на бармена. – Точнее, был… Теперь на пенсии…».

Бармен не понял их шепота.

Пан Юзеф Циранкевич любит заходить именно к нам, в который раз напомнил бармен прекрасной русской пани и ее знаменитому спутнику. Пан Юзеф Циранкевич человек уже не молодой, очень даже не молодой, но в кабачке «Под крокодилом» он любит посидеть, выпить кружку пива или бокал светлого вина и поговорить с простыми людьми. Пан Юзеф Циранкевич, конечно, коммунист, это его убеждения, но он всегда любил общаться с простым народом… Например, всегда выпивал с народом кружку пива или бокал светлого вина… Даже пан Лех Валенса не сердится на пана Юзефа Циранкевича… Он много не навредил стране… Может даже принес пользу…

Бармен вежливо улыбнулся:

«А у вас в Москве есть такой кабачок, куда ваш пан Михаил Горбачев в любое время может заглянуть просто так, совсем запросто, чтобы выпить с простыми людьми кружку пива?»

«Товарищ Горбачев не пьет пиво», – сухо ответил Валентин.

Тоня одобрительно кивнула. Валентин тогда не знал, куда и зачем Тоня подолгу исчезает из гостиницы. Переводчица… Дел много… Но, кажется, именно в Польше Николай Петрович начал переговоры с каким-то восточным принцем, а может, шейхом, страна которого нуждалась в современном оружии…

Что делал какой-то восточный принц в Варшаве? Только ли покупал оружие? И неужели Тоне нравилось работать с Николаем Петровичем?

Нравилось, сказал себе Валентин.

А когда Тоне разонравилось, сказал он себе, ее тут же отправили на Митинское кладбище…

Валентин не понимал, зачем он, собственно, так упорно старается не упустить из виду эту незнакомую, пусть и поразительно похожую на Тоню женщину.

Раза два или три лже-Тоня небрежно обернулась.

Она ничем не выдала себя.

Валентин даже не понял, заметила ли она его? Выделила ли она его из толпы, прущей вдоль Красного проспекта?

Впрочем, лже-Тоня не могла его не заметить. Плечистый массивный Валентин выделялся в толпе, как ледокол среди мелких буксиров. Но ни одним взглядом, ни одним движением лже-Тоня себя не выдала. Но это и понятно, решил Валентин. Я попросту ошибся. Мало ли на свете похожих женщин?

Конечно, я ошибся. Иначе просто не может быть.

В конце концов, самодовольный бомж с баксами прав. У всех у нас в прабабушках ходила одна и та же обезьяна.

Раскуривая сигарету, Валентин приостановился и увидел, что лже-Тоня, еще раз небрежно обернувшись, еще раз демонстративно не заметив его, вскинула черную сумочку на плечо и вошла в кафе.

Или в бар.

Валентин не успел рассмотреть вывеску.

Обычно такие кафе или бары малы и сумеречны, подумал Валентин. Но у любого такого самого малого и сумеречного ресторанчика, как правило, имеется черный ход. Удобная штука. Действительно. Не будешь же загружать кухню через парадное. Если я войду вслед за этой женщиной и не найду ее в баре, подумал он, значит, она все-таки выделила меня из толпы. И знает, как пользоваться при случае черным ходом.

Он понимал, что женщина никак не могла быть Тоней. Он понимал, что это напрочь исключено. Нет никаких вариантов. В конце концов, он сам стоял над Тониной могилой.

Толкнув тяжелую дверь, Валентин оказался вовсе не в малом, а в достаточно просторном, но уже с утра накуренном и уютном баре.

Конечно, это был не ресторанчик, а бар. И даже не очень высокого пошиба.

Стойка с высокими кожаными табуретами на хромированных ножках. Десяток столиков. Народу не много. А служебный ход прямо за стойкой. Таким не очень воспользуешься.

Он выбрал столик в углу у затемненного окна, потому что стройная бизнес-вумен, которую он принял за Тоню, что-то негромко сказала бармену, сдержанно улыбнулась и длинным пальцем, на котором ярко блеснул перламутровый ноготь, указала на пустой столик. Не у окна, рядом с Валентином, как он надеялся, а совсем в стороне, возле стойки.

Сделав таким образом заказ, бизнес-вумен опять деловито перекинула черную сумочку через плечо и проследовала к гардеробу, за которым, вероятно, находились туалеты.

Этот бар, наверное, перестроен из какого-нибудь не оправдавшего себя магазинчика, решил Валентин. Отсюда такая странная планировка. Достаточно просторный зал, но совсем узкий коридорчик. И туалеты устроены сразу за гардеробом.

Перед гардеробом, кстати, даже не перед гардеробом, а, можно сказать, перед самыми туалетами сидела за крошечным столиком, похожем больше на тумбочку, крупная, густо накрашенная церберша. Ее короткие ярко-рыжие волосы тоже казались накрашенными. Но такими они, видимо, и были. Видимо, церберша следила за порядком в туалетах и вокруг, а заодно обслуживала гардероб. Летом это не хлопотно.

Проходя мимо рыжеволосой, лже-Тоня улыбнулась и бросила на столик мятую бумажку. Наверное, она хорошо знала цербершу.

Это добило Валентина.

С чего ты взял, что это Тоня?.. – сказал он себе. Мало ли что похожа… Тони тут в принципе быть не может… Даже не покойся она на Митинском кладбище в Москве, ей нечего было бы делать в Сибири… Всю жизнь комсомолка Тоня работала в Москве, в Питере, в Восточной Европе, может, и дальше… Что ей делать так далеко от Москвы?..

Но похожа…

Очень похожа…

Валентин невольно потряс головой.

Плевать, решил он. Сейчас я дождусь эту бизнес-вумен, пересяду за ее столик и заговорю с ней.

Он представления не имел, решится ли он на самом деле заговорить с незнакомой женщиной?

И о чем, собственно, он может с нею заговорить?

Это капрал Тардье, вспомнил он, как никто, умел разговаривать с незнакомками.

Особенно с проститутками. В Кайенне они обычно толклись неподалеку от роскошного отеля «Монтабон». Издали завидев уверенного капрала Тардье, проститутки сбивались в кучку и начинали весело лепетать на всех наречиях, какие только существуют во Французской Гвиане. Они льстиво называли капрала Тардье большим генералом и считали, что большой генерал Тардье приезжает развлекаться в Кайенну прямо из недоступного для них таинственного ракетно-космического центра «Куру»… Или из портового комплекса Дегра-де-Кан. Тоже, так сказать, неплохое местечко… Или из международного аэропорта Рошамбо…

Да неважно откуда!

Главное, что большой генерал Тардье приезжает не из убогих кварталов, застроенных сырыми бетонными уродливыми бараками.

Шумные кайенские проститутки всегда ожидали появления капрала Тардье перед отелем «Монтабон» как праздника. И даже если капрал отказывал всем сразу, они не сердились на капрала Тардье. Разговаривая с ним, проститутки весело смеялась.

Неторопливый бармен принес и поставил на указанный лже-Тоней столик пластмассовую пепельницу и блюдечко с пирожным. Кофе, наверное, он собирался принести позже.

Валентин закурил.

Неторопливый бармен и перед ним поставил пепельницу.

А через минуту перед Валентином возникла чашка крепкого кофе.

Настоящего крепкого кофе.

Сделав глоток, Валентин удивился.

Оказывается, в Сибири умеют готовить кофе. Впрочем, хороший продукт далеко не каждому удается испортить, рассеянно подумал он. К тому же, бар явно принадлежал частнику.

Валентин курил и ждал.

Прошло пять минут.

Семь…

Женщины неторопливы, рассеянно думал Валентин, мелкими редкими глотками отпивая кофе и терпеливо поглядывая в сторону рыжеволосой крашеной церберши, расположившейся за крошечным столиком, поставленным перед гардеробом.

Прошло десять минут. Пятнадцать. Лже-Тоня не появлялась.

Допив кофе, Валентин снова закурил.

Уже не бармен, а просто длинноногая девица в белом кружевном переднике убрала пепельницу и блюдце с пирожным со столика, на который пятнадцать минут назад длинным пальцем, на котором блеснул перламутр ногтя, указала бармену бизнес-вумен, так сильно похожая на Тоню.

Только увидев это, Валентин понял, что лже-Тоня вовсе не собиралась пить кофе. Скорее всего, подумал он, лже-Тоня заметила меня и чем-то я ей сильно не понравился. Да и кому понравится плечистый хмурый незнакомец, столь странно и решительно следующий за тобой по пятам? Вот опытная бизнес-вумен и нашла способ избавиться от незнакомца.

Но зачем?

Этого Валентин не знал.

Он поднялся и расплатился с барменом.

Потом неторопливо подошел к рыжеволосой церберше.

– Мадам, – негромко сказал он, пригнувшись к ней, потому что церберша поначалу даже не подняла голову. – Мадам, четверть часа назад мимо вас к туалетам прошла женщина… В таком, знаете, светлом деловом костюме… А обратно почему-то не вышла…

И прямо спросил:

– Куда она могла подеваться?

Рыжеволосая церберша удивленно подняла голову и так же удивленно пожала толстыми круглыми плечами. Выглядела она грубовато. Обращение мадам могло ей не понравиться. Валентин ожидал какого угодно ответа, но рыжеволосая церберша, подумав и еще раз пожав толстыми круглыми плечами, ответила на редкость доброжелательно:

– Это дамская комната.

Загородив собой цербершу от лишних взглядов, Валентин улыбнулся и выложил на столик десять долларов.

– Мне не надо в дамскую комнату, – сказал он все так же негромко. – Я не хочу проверять дамскую комнату. Я просто хочу узнать, куда могла подеваться женщина в светлом деловом костюме? Я внимательно следил за входом. Я не мог ее упустить. Она не могла уйти незамеченной.

– Наверное, она все-таки ушла, – все так же доброжелательно кивнула рыжеволосая церберша, незаметно забирая купюру со столика. – По крайней мере, за кофе и пирожное она заплатила.

– Вам?

– Да. Она оставила деньги мне. Чтобы я передала их бармену. Наверное, она сразу знала, что уйдет, не выпив кофе.

И многозначительно добавила:

– Если она ушла, значит, ей не хотелось с кем-то встречаться.

– А что, из дамской комнаты есть какой-то особый выход?

Церберша доверительно улыбнулась:

– Это старое здание. Очень старое. Когда-то, говорят, здесь был доходный дом. А потом, говорят, общага НКВД. Так говорят, я не знаю… Тут все помещения соединены входами и выходами. Настоящий лабиринт. Что-то такое вроде обширной и разветвленной коридорной системы. Часть дверей давно перекрыли, но некоторые остались. Нет смысла их заделывать. О некоторых дверях вообще почти никто не знает. Иногда это удобно.

– Кому? – удивился Валентин, угощая цербершу сигаретой.

– А нашим девочкам удобно, – улыбнулась рыжеволосая церберша, закуривая. Наверное она имела в виду местных проституток. – Мы заботимся о наших девочках. Мы стараемся, чтобы девочек никто не обижал.

– А кто их может обидеть?

– Как кто? – удивилась церберша. – Кавказцы.

Десять баксов и сигарета развязали ей язык. А может, она вообще была разговорчивая.

– Кавказцы сюда приходят компаниями. Они шумят и спаивают наших девочек. Ну, вы же понимаете… У нас не очень любят кавказцев. М наши девочки боятся с ними гулять.

Видимо, церберша заметила ироническую усмешку Валентина и добавила более сухо:

– Если вы читаете газеты, то, наверное, понимаете, почему теперь наши девочки боятся гулять с кавказцами. Вот заранее и договариваются со мной. Попили, поговорили, посмеялись, а потом в дамскую комнату. В одной кабинке у нас специально оставлена дверца. Как раз такая, чтобы девушке пройти. Это я только вам говорю, – совсем уже доверительно предупредила церберша. – А дверца открывается в нашу подсобку. Девочки знают об этом. А из подсобки можно выйти в служебный коридор. Так что, все под контролем. Если девочки чувствуют, что им пора уходить, они уходят именно так.

– А кавказцы?

– Ну, что кавказцы?.. – понимающе развела руками рыжеволосая церберша. – Кавказцы сердятся. Только они ведь ни за что не пойдут в дамский туалет. У них нет такого понятия.

– Простите, а женщина, которая сюда вошла… Ну, про которую я говорю… Она что, тоже из ваших девочек?..

– Да ну! Скажете! – удивилась рыжеволосая церберша и было видно, что она не врет. – Эта не такая… Эта, сразу видно, порядочная женщина… Говорю вам, ей просто не хотелось с кем-то встречаться.

– Часто она у вас бывает?

– Ну, не знаю… Она из новеньких… Но бывала… Раза два… А может, бывала и не в мою смену…

– Ей уже приходилось уходить отсюда таким способом?

Рыжеволосая церберша поджала губы:

– Любая гостья имеет право воспользоваться туалетом.

И добавила:

– Зачем вам это?

– Она мне понравилась, – очень серьезно произнес Валентин и выложил на столик перед горничной еще пять долларов.

– Ну, если понравилась… – подозрительно протянула гардеробщица, но деньги взяла. – Если понравилась, тогда я вам так скажу… Это порядочная женщина… На моих глазах она всегда уходила обычным путем и с никакими кавказцами никогда не путалась… Она, по-моему, из настоящих… Из деловых, из умных… Такие у нас тоже бывают…

– Когда вы ее видели, она приходила сюда одна?

– Нет, с мужчиной.

– На кого он похож?

– А на вас он похож!.. – вдруг сильно удивилась гардеробщица. – Ну, точно говорю!.. На вас!.. Ну, может, чуток помоложе…

– Она всегда приходила сюда именно с этим мужчиной?

– Да нет… Я же вам говорю, она у нас редко бывает… Я и видела ее раза два… А мужчина… – изумленно повторила церберша. – Он точно походил на вас!..

– А кто у вас здесь обычно собирается?

– Ну, как кто?.. – заметно поскучнела рыжеволосая церберша. – Разные люди… В основном, молодежь… Но и деловые… Всякие у нас люди бывают… Иногда кавказцы приходят…

– А эта женщина? Вы ее знаете?

– Извините, не знаю, – строго ответила церберша и поднялась: – Извините, меня зовут.

И встав, неторопливо поплыла к стойке к окликнувшему ее бармену.

Заглянуть в туалет? – подумал Валентин.

Какой смысл?

Зачем врать гардеробщице? Она и так много наговорила. Даже, наверное, слишком много. По крайней мере, больше, чем следовало. Вон как бармен на нее вызверился.

А ей что?

Может, это она сама нашла такой оригинальный способ помогать девочкам.

Честехранительница, ухмыльнулся Валентин.

Ишь, какие тут робкие девочки. Гулять боятся с кавказцами. Как испугались, так нырь в кабинку, а там дверца наружу… И все под контролем… С девочек, наверное, за такие штуки деньги берут… Эта же церберша, наверное, и берет… Как за проезд по частной дороге…

Валентин вышел на Красный проспект.

Чужие люди.

Чужой город.

Он вдруг поймал себя на том, что думает вовсе не о лже-Тоне.

Оглянувшись, посмотрел на дверь бара.

Он думал, что, в сущности, человек должен всегда сидеть на одном месте. Как гриб. Где пророс, там и сиди. Как эта рыжеволосая церберша. Тогда многие проблемы отпадут сами собой.

Когда постоянно сидишь на одном месте, подумал Валентин, все, что ты видишь вокруг, постепенно начинает входить в твою собственную зону внимания и становится твоим. Именно твоим, а не чьим-то. А когда ты часто перемещаешься в пространстве, все наоборот постепенно тускнеет, начинает терять краски и очертания. Все постепенно, но невозвратимо становится чужим. Конечно, перемещаясь в пространстве, ты рано или поздно встречаешь некие загадочные подобия, некие загадочные повторения, иногда, наверное, даже значительные, но все равно это всегда подобия, повторения.

Не больше.

Вот как лже-Тоня.

Зеркальные и ненужные подобия и повторения, подумал Валентин.

И никогда эти загадочные зеркальные подобия и повторения ничего тебе не принесут, кроме раздражения и неловкости.

Ше муа, решил он. Пойду домой.

Наберу продуктов и пойду домой.

И буду ждать Куделькина-младшего.

И отдам ему чужую спортивную сумку.

И может, напьюсь, чтобы забыть о лже-Тоне. Забыть, как, в сущности, забыл о Тоне настоящей.

В этот момент Валентину действительно не хотелось ни загадочных подобий, ни повторений.

Глава V

Поздний звонок

3 июля, Новосибирск

– Ау, дядя Валя! Надеюсь, вы обустроились?

От Куделькина-младшего остро несло потом, рубашку хоть отжимай. Улыбка выглядела откровенно усталой. Он и не скрывал этого. Похоже, подумал Валентин, Куделькин-младший несколько дней провел в дороге. Или просто давно не спал. Правда, парень крепкий. В отца. И с его прибабахами. Сейчас начнет изображать великое гостеприимство.

Но Куделькин-младший не проявил такой инициативы.

Захлопнув дверь, он устало бросил на диван обшарпанный видавший виды «дипломат» и, не проявляя какого-то особенного любопытства к гостю, сразу без церемоний, потянул через голову пропотевшую рубашку. Он улыбался, но Валентин прекрасно видел, что даже самая простенькая улыбка дается Куделькину-младшему с напряжением.

Что за фирма? Кто так загоняет своих работников? – удивился Валентин. Небось, в органах Куделькину-младшему было легче. Чем можно так загнать работника компьютерной фирмы? Или Куделькин-младший работает кем-то вроде коммивояжера?

Что-то не вязалось со словами Джона Куделькина-старшего.

«Юрка у меня человек, – прощаясь сказал Джон Куделькин-старший. – Не то, что мы с тобой, Валька… У моего Юрки сейчас и деньги, и положение… А главное, за ним везде чисто… И в прошлом… И в настоящем…».

Ну, насчет чистоты споров нет. Дай Бог. Хотя чистых в этом мире и не бывает. Но вот внешний вид… Если Куделькин-младший действительно работает в компьютерной фирме, то кто так безбожно гоняет своих работников?.. Какой в этом смысл?.. Зачем?..

Куделькин-младший усмехнулся, будто подслушал мысли:

– Ради Бога, дядя Валя!.. Действительно, куча дел!.. Выспаться не успеваю… Но все расспросы потом. Ладно? Сейчас мне просто нужно ополоснуться и придти в себя.

– Принято, – кивнул Валентин.

Куделькин-младший снова устало усмехнулся.

Кажется, он все-таки поймал уголок скептической улыбки, отразившейся на лице Валентина.

Без всякого стеснения стаскивая с себя брюки, Куделькин-младший заметил:

– Вы, дядя Валя, совсем не изменились. С детства, считай, вас не видел, а вы нисколько не изменились. Я бы вас сразу узнал. Даже на улице. Вы совсем как на фотографиях.

– На каких фотографиях?

– Из уголовного дела, – ухмыльнулся Куделькин-младший.

И устало махнул рукой:

– Ладно. Не обращайте внимания. Это я бред несу, пары сбрасываю. Жара на улице. Вымотался. В такую жару чувствуешь себя пустым местом.

И пояснил:

– У отца много ваших фотографий, дядя Валя. Штук пять альбомов. Толстенные. Вы там рядом со всякими знаменитостями. Или знаменитости рядом с вами… Откуда только у отца столько фотографий? Вы на тех фотографиях представлены и в анфас и в профиль. Действительно, как в уголовном деле, – с отвращением и с тайным, тщательно скрываемым раздражением улыбнулся Куделькин-младший. – Отец мне вами голову продолбал. Как заведется… Нет Кудимы кроме Кудимы! Вы у него прямо как пророк. Отец, дядя Валя, всерьез утверждает, что никогда ни в какую эпоху ни в одной стране равного вам на борцовском ковре попросту не было.

– Преувеличивает.

Куделькин-младший понимающе кивнул.

Куделькин-младший даже нашел силы на еще одну вымученную улыбку.

Хотя после встречи с полковником Лыгиным улыбаться Куделькину никак не хотелось.

А вот чего хотелось Куделькину-младшему, так это побыть в одиночестве и хорошенько выспаться. Появление в квартире бывшего чемпиона его не удивило, правда, раздражило слегка. Он очень надеялся, что бывший чемпион приедет хотя бы днем позже.

Черт возьми!

Побыть в одиночестве…

Наконец, выспаться…

Хорошенько, по-настоящему выспаться, а потом расслабиться и на свежую голову поваляться на диване… Поваляться, раскинув руки-ноги, чтобы никто не мешал… Поваляться и пораскинуть мозгами… И может быть, ответить на вопросы, ответов на которые у него пока не было…

Например, Зимин.

Куда исчез полковник Зимин?

Известно, что полковник Зимин прилетел в Новосибирск ночным внуковским рейсом. Это утверждают стюардессы, это подтверждают запомнившие Зимина пассажиры, опознавшие его на фотографиях, но в толмачевском аэропорту полковник провалился, как сквозь землю. Совершенно точно известно, что Зимин прилетел из Москвы именно внуковским рейсом и, как все нормальные пассажиры, сошел в Толмачево с борта. Но вот машины, специально посланной за ним в аэропорт, полковник Зимин не дождался. Не нашли полковника ни на площади, ни в самом здании аэропорта.

Провалился, как сквозь землю.

Исчез.

Дальше.

Сутки назад в сауне пригородного ремзавода сгорели при взрыве практически все «силовики» одного из районов города.

Взрыв оказался мощным.

Из тех, кто грелся в сауне, в живых не осталось никого.

Среди сгоревших, как ни странно, обнаружили тело капитана ФСБ Маслова, служившего в отделе полковника Зимина. А при тщательном обыске в квартире капитана Маслова (он был в разводе с женой и жил один в трехкомнатной квартире неподалеку от Дома актеров), произведенном по приказу полковника Лыгина часа через три после взрыва в сауне, обнаружили мощную компактную радиостанцию, с помощью которой капитан Маслов мог уверенно сканировать эфир на многих, а прежде всего, на служебных частотах в радиусе до трех километров от своего дома… В радиусе до трех километров… Немало интересных объектов попадало в начерченный на карте города круг… Не мог, не должен был капитан Маслов обнаружиться в компании районных «силовиков», по разным причинам не испытывавших к нему никаких симпатий, тем не менее, во время взрыва капитан находился в злополучной сауне…

Так сказать, последняя помывка.

Более того.

Даже самый беглый осмотр места взрыва не оставил никаких сомнений в том, что встреча районных «силовиков» проходила в высшей степени дружественно, то есть при участии веселых свободных девочек, приглашенных со стороны, и при весьма немалом количестве выпивки… Какого черта капитана Маслова занесло в компанию «силовиков»?.. Выуживал он по приказу полковника Зимина или полковника Лыгина какую-то важную информацию или, независимо от начальства, сам делился с «силовиками» какой-то не менее важной информацией?.. И если делился или выуживал, то с чьей санкции?.. Или он делал все это по собственной инициативе?..

Все-таки, наверное, с санкции начальства, раздраженно и устало подумал Куделькин, подставляя плечи под бьющие жгучие струи душа.

Скорее всего, с санкции начальства.

Никак не иначе.

Ведь в кармане уцелевшего при взрыве и пожаре кителя капитана Маслова было найдено служебное удостоверение, полностью повторяющее форму удостоверений, выданных до того полковникам Зимину и Лыгину, и соответственно, ему, капитану Куделькину. Одно это автоматически подтверждало – капитан Маслов тоже входил в Особую группу. Отсюда вывод. Капитан Маслов, так же, как полковники Лыгин и Зимин, и он, капитан Куделькин, работали над решением одной задачи.

«Российская Федерация.

Комиссия содействия правоохранительным органам по борьбе с организованной преступностью и коррупцией».

Насколько знал Куделькин, таких удостоверений было выдано именно четыре. Но может, подумал он, таких удостоверений было выдано и несколько больше. Сколько именно? Об этом знает, наверное, только полковник Лыгин. И, конечно, мог знать исчезнувший полковник Зимин.

Если таких удостоверений действительно было выдано всего только четыре, подумал Куделькин, то после взрыва в сауне полковник Лыгин, если, конечно, ему это надо, получил прекрасную возможность усилить Особую группу. После покушения на «силовиков» совсем нетрудно убедить руководство области в том, что ситуация выходит из-под контроля. А это развязывает руки полковнику Лыгину. Полковник получает карт-бланш на ведение закрытых операций. После этого сраного взрыва от руководства области можно ожидать каких угодно движений… Ничего странного… Иначе и быть не может… Выборы не за горами… Наоборот, было бы странно, если бы руководство области (или полковник Лыгин) не воспользовалось таким удобным моментом…

К черту!

Куделькин хотел одного – выспаться.

Со скрытым раздражением он подумал о бывшем чемпионе.

Конечно, отец заранее предупреждал, отец звонил, кричал в трубку, что вот-вот дядя Валя приедет. Ну, вот непременно приедет! В самое ближайшее время приедет! Встречай, дескать, кричал в трубку отец, гостя по высшему разряду! Не барбос какой-то приедет к тебе, а сам бывший знаменитый чемпион Кудима. Старый друг, настоящий мужик, верный товарищ, истинный боец, действительно бывший абсолютный чемпион мира и СССР!..

Бывший…

Все-таки бывший… – с непонятным разочарованием отметил про себя Куделькин-младший. А кто сейчас помнит бывших чемпионов? Саша Карелин давно всех затмил.

Правда, друг отца…

Это понятно.

Еще минут десять назад, устало ковыряясь ключом в дверном замке, Куделькин-младший думал с вполне объяснимым раздражением – наверное, бывший чемпион уже в квартире. Наверное, бывший чемпион уже прилетел. И, наверное, этот бывший чемпион неловок и громоздок, как бельевой шкаф. И, наверное, он ужасно похож на отца… Я не видел дядю Валю черт знает сколько времени, думал Куделькин-младший, минут десять назад устало ковыряясь ключом в замке. Я его не видел чуть ли не с детства… Бывший чемпион сейчас, наверное, ужасно похож на отца… Этакий бесформенный расплывшийся плечистый громила… С низким лбом, с лысиной на макушке – вытер волосы, упираясь головой в ковер… Расползшийся, как тесто… Мощное, мускулистое, но все равно тесто… Все они, бросив спорт, мгновенно расплываются…

Но Куделькин сильно ошибся.

Бывший чемпион сохранил форму.

Конечно, плечистый, на первый взгляд даже громоздкий.

Но только на первый взгляд.

Всего лишь на первый.

На самом деле подвижный, легкий в ходу. Коротко стриженная круглая голова без всяких признаков лысины. Неулыбчивое, но привлекательное лицо, крупное, упрямое, почти не тронутое морщинами… На левом виске шрам… Похоже, пулевой… И чувствуется выправка… Некая не бросающаяся в глаза, но явственная выправка… Окажись на Валентине старая гимнастерка даже без знаков отличия, Куделькин-младший так бы и решил – не бывший спортсмен перед ним, а кадровый офицер. Может, отставник, но совсем недавний.

Кудима.

Известное прозвище.

Когда-то знаменитое…

Надо будет при случае полистать альбомы отца, с некоторым равнодушием подумал Куделькин. В Москве у отца тьма альбомов. Буду в Москве, обязательно полистаю. Отец любит, потягивая пивко, разглядывать фотографии. Никчемное, в сущности, занятие, но отцу нравится.

Куделькин-младший любил своего непутевого отца.

То, что отец, оставив спорт, незамедлительно, будто того и ждал, подался в рубщики мяса, а потом так же резко обзавелся собственным магазинчиком, Куделькина-младшего нисколько не удивляло.

И уж тем более не отталкивало.

Нормально сориентировался отец, считал Куделькин-младший. Шагает в ногу со временем. Но не пошел в рэкет, уже хорошо. Не ввязался в рыночные разборки, совсем отлично. А потом… Бывшему профессиональному борцу в академики, что ли, подаваться?.. Это только в СССР наивные люди считали таких борцов, как Джон Куделькин-старший, любителями. Дескать, учатся в институтах, работают на заводах, это главное… А на ковре, понятно, валяются просто так… В свободное от учебы и работы время… А занимались борцы, конечно, профессионально… Отдавали спорту все время и все силы… Кто им все это вернет?

Вот то-то и оно.

К вопросам быта Куделькин-младший вообще относился спокойно. Мало ли кто чем занимается? Лишь бы занятие не оказалось противозаконным. Его, например, однажды в Москве водили в магазинчик женского белья, хозяином которого был известный в прошлом доктор философии. А в Томске Куделькин-младший знал талантливого конструктора, занявшегося теперь сомнительными операциями с ценными бумагами. Знал Куделькин-младший и одного новосибирского художника, целиком ушедшего в рекламу и заслужившего, между прочим, премию «Ротари-клуба», но заодно, правда, прочное презрение многих своих бывших соратников по цеху.

Чего не бывает в жизни?

А Кудима…

Ну что, Кудима?

Прозвище бывшего чемпиона вернуло Куделькина к реальности.

Реальность действительно выглядела запутанной.

Один из «силовиков», погибших при взрыве в сауне, вспомнил Куделькин, носил похожую фамилию. Только писалась она не Кудимов, как у бывшего чемпиона, а Кудинов. Всей-то разницы одна буква.

Капитан милиции Кудинов.

Высокий.

Худощавый.

Несколько мрачноватый.

Не склонный к неформальному общению.

Куделькину-младшему приходилось в свое время пересекаться с Кудиновым, но Куделькин не сразу узнал капитана, когда в морге ему показали неимоверно распухший, местами как бы разваренный, а местами как бы и обожженный труп.

Впрочем, труп действительно был местами разварен, а местами и обожжен.

Зрелище мало приятное.

Хотя, конечно, нисколько не лучше выглядел и труп капитана Маслова, черт его знает как затесавшегося в компанию «силовиков», в сплоченную компанию, с некоторых пор взятую под подозрение в связи с разработкой сразу нескольких крупных уголовных дел, связанных с ИЧП «Сибирские Афины», с фирмой «Аякс» и с торговым обществом «Стожары». В свое время на счета этих фирм и обществ перечислялись из областного бюджета весьма немалые суммы. Разумеется, с концом. И ничуть не меньшие суммы переводились на счета указанных фирм и обществ с неких подозрительных дочерних предприятий.

Отмывка грязных денег?

Возможно…

Но компания в сауне ремзавода грелась видная, представительная – полковник МВД Гаршин, районный прокурор Сорокин, капитан милиции Кудинов, а с ними известный бизнесмен Кайкин.

Пестрая компания.

Что занесло в эту компанию капитана ФСБ Маслова?

Сплошной туман.

Голова Куделькина-младшего была набита вопросами. На некоторые из них отвечать, в принципе, следовало бы незамедлительно.

Если полковник Зимин прилетел в Новосибирск, а это несомненно так, тут нет вариантов, прилет Зимина доказан, есть многочисленные свидетели, видевшие Зимина и в самолете и в аэропорту, то куда полковник исчез? И было ли загадочное исчезновение полковника его собственной инициативой или это был секретный приказ сверху? И если исчез полковник все-таки по какому-то секретному приказу, то почему руководство ФСБ, в данном случае полковник Лыгин, не прекращает активные поиски?.. Самые активные поиски… И что, собственно, могло произойти с полковником?.. Несчастный случай на дороге? Но тогда почему нет об этом никаких сведений ни в одном отчете ГАИ?.. Убийство? Но тогда почему это неизвестно ни одной из спецслужб?.. Может быть, похищение?.. Или, наконец, повинуясь секретному приказу, полковник Зимин действительно лег на дно?..

М-да…

Голову сломишь.

Куделькин снова вспомнил о Маслове.

Как все-таки затесался в компанию влиятельных районных «силовиков» капитан Маслов? До роковой помывки ни с кем из погибших капитан вроде бы не находился в дружеских или деловых контактах.

Более того.

Тот же самый бизнесмен Кайкин не выносил, терпеть не мог капитана Маслова, который в свое время неоднократно вызывал бизнесмена на не совсем приятные для него допросы, связанные с его деятельностью, не всегда согласующейся с буквой закона. Да и с прокурором Сорокиным отношения у капитана не сильно складывались.

Отсюда новый вопрос.

Попал капитан Маслов в компанию «силовиков» по приказу полковника Зимина, руководившего Особой группой, или все-таки капитан сам проявил инициативу? А если проявил, то чем руководствовался? И что, собственно, произошло в сауне ремзавода? Кто заложил взрывчатку под электропечь? Кому могла быть выгодна гибель столь разных людей, как капитан Маслов, прокурор Сорокин, бизнесмен Кайкин, полковник Гаршин?

Ну, почему разных? – раздраженно усмехнулся Куделькин-младший, шумно сплевывая горячую воду, попавшую в рот. Хорошо известно, что полковника Гаршина и прокурора Сорокина связывала давняя личная дружба. Кажется, они даже учились вместе… А капитан Кудинов последние пять лет работал в прямом подчинении полковника Гаршина… А бизнесмен Кайкин тесно сотрудничал с ИЧП «Сибирские Афины» и с торговым обществом «Стожары»…

Если копнуть глубже, могут, наверное, выявиться, да обязательно выявятся и другие интересные связи.

И наконец…

С чего это неразговорчивый полковник ФСБ Иван Федорович Лыгин, ранее особо не обращавший на меня внимания (понятно, разделение функций), ни с того, ни с сего встретил капитана Куделькина сегодня на перроне вокзала? И не просто встретил, раздраженно сплюнул Куделькин, весь влезая под струю душа, а заставил пообедать с собой.

Именно так.

Заставил.

Не мог же полковник не понимать, что его подчиненный по Особой группе нуждается вовсе не в жратве. Полковник прекрасно должен был понимать, что капитан Куделькин прежде всего нуждается в отдыхе, потому что за последние трое суток вряд ли спал более пяти часов. Мог полковник, в конце концов, заранее связаться с ним по сотовому, заранее предупредить, отложить разговор на вечер, а то и на другой день. Но почему-то не сделал этого.

Почему?

И, опять же, почему беседу за обедом в ресторане полковник Лыгин вел так, будто больше надеялся не на четкие честные ответы капитана Куделькина, а на то, что из-за усталости капитан в чем-то таком проговорится?..

Полковник действительно держался странно.

Встретив Куделькина, сошедшего на перрон с электрички, он сразу повел его в вокзальный ресторан. При этом полковник всячески подчеркивал некоторую внутреннюю необходимость такого неожиданного обеда.

«Не хотите беседовать в кабинете? – мрачновато догадался Куделькин. – Стесняетесь железного Феликса?»

И ухмыльнулся:

«Вы еще не сменили портрет на стене?»

«На Коржакова, что ли?» – не очень охотно, но тоже ухмыльнулся в ответ полковник.

Было видно, что Лыгин не разделяет настроений Куделькина.

Лыгин сам выглядел устало.

Он был в штатском и чем-то неуловимо напоминал Героев труда, какими этих Героев когда-то изображали в старых доперестроечных газетах. Мужественное лицо с высоким лбом, иссеченным благородными морщинами. Рыжеватые усы. Развернутые плечи, хороший рост. Уверенность в походке, в жестах.

Впрочем, взгляд полковник отводил в сторону.

Не хочет смотреть на меня Лыгин, автоматически отметил про себя Куделькин. Отводит взгляд в сторону, не хочет смотреть в глаза. И на шуточку о железном Феликсе отреагировал как-то нейтрально. Правда, скорее, принял шуточку, чем не принял.

Лыгин и Куделькин устроились в полупустом зале вокзального ресторана под огромным окном с разведенными, взятыми, как рифы на мачтах корабля, шторами. Окно выходило прямо на перрон и на железнодорожные пути. Здесь их никто не мог подслушать. Впрочем, кому придет в голову подслушивать разговор двух случайных, да пусть даже и не случайных попутчиков? Мало ли людей усаживаются вот так у окна, чтобы не пропустить свой поезд?

С пропавшим полковником Зиминым у капитана Куделькина всегда были самые замечательные отношения. А вот с полковником Лыгиным – практически никаких. До сегодняшней встречи Лыгин вообще как бы не замечал капитана, держал его на краю зрения, даже как бы подчеркнуто не замечал, хотя оба были включены в Особую группу по специальному настоянию Зимина.

Может, сказывалась специфика занятий.

В одном из предельно закрытых отделов ФСБ полковник Лыгин занимался проблемами сбора, анализа, обработки и массированного выброса различных неофициальных слухов в общество. Именно в кабинет полковника Лыгина стекались многочисленные трудно подтверждаемые сообщения, постоянно циркулирующие в самых разных слоях общества. Многие из них были близки к правде, а иногда и вполне достоверны, другие в корне ложны, но прислушиваться к ним стоило. Очень даже стоило. Слухи ведь предаются и распространяются самыми разными людьми. Кто-то хочет похвастаться, кто-то попросту болтлив. Это неважно. Если внимательно и вовремя проанализировать, казалось бы, самые случайные, самые фантастические слухи, можно получить достаточное ясное представление о расклад настроений в обществе.

Бывает и так, что истинную информацию можно извлечь только из неясных и запутанных слухов.

Ну, а поняв это, все тщательно изучив и проанализировав, уже несложно в свою очередь запустить контрслух, тем самым создавая совершенно необходимое и совершенно определенное мнение о некоем событии, о некоей ситуации или о некоем совершенно конкретном человеке. Люди охотно подхватывают самые невероятные слухи из-за свойственного всем желания похвастаться, а потому любой, бьющий по воображению слух расходится широко, как правило, принося неплохие результаты.

Не то, чтобы занятия полковника не нравились Куделькину.

Нравится или не нравится – это не рабочие категории.

Просто не раз сталкиваясь с самыми разными, иногда исключительно глупыми слухами, вдруг из ничего возникающими на улицах, в рабочих кабинетах, в ресторанных залах, на презентациях, в заводских цехах, на клубных посиделках, в кулуарах самых разных встреч и конференций или просто на кухнях или дружеских вечеринках, Куделькин-младший не мог отделаться от тайной мысли, что за доброй половиной таких глупых, но, надо отметить, работающих слухов угадывается фигура полковника Лыгина. Известно, что слух вообще одно из самых эффективных средств воздействия на массы.

Так что, в ФСБ полковника Лыгина держали не зря.

Очень даже не зря.

В ФСБ полковник был на хорошем счету.

Естественно, на особом.

Заказав обед, Лыгин, чуть придыхая, чуть как бы пришептывая, спросил, все еще не глядя в глаза Куделькину:

«Ну, что там?»

«На ремзаводе?.».

Полковник ничем не выдал своего недовольства. Он даже не взглянул на Куделькина. Будто не расслышав контрвопроса, повторил:

«Ну, что там?»

Куделькин покачал головой:

«Разве вам не лучше знать? Там ваши люди работают, Иван Федорович… Люди из вашего отдела… Вы уже сейчас, наверное, знаете больше, чем я…».

Куделькин остро чувствовал, что полковник встретил его на вокзале вовсе не ради предварительного отчета о проделанной работе.

И пожаловался:

«Спать хочу… Безумно… Трое суток только ловлю куски сна… Ни разу не удалось выспаться…».

На этот раз полковник услышал Куделькина.

Он даже кивнул:

«Терпи, Юрий Иванович… Вот проведем выборы, тогда выспишься… Все выспимся… А сейчас терпи… Все мы выспимся только после выборов…».

«До выборов еще две недели…».

«Две недели не срок».

«Типун вам на язык, Иван Федорович. Что вы говорите со мной как с подследственным?»

Оба неохотно рассмеялись.

Озабоченность полковника Лыгина можно было понять.

Взрыв в сауне ремзавода уже муссировался в местной печати.

В газетных заголовках надоедливо повторялись одни и те же слова – криминал, коррупция, грязные деньги. Самые прыткие журналисты строили собственные схемы, произвольно подставляя на места неизвестных действующих лиц все им известные.

И вопросы в газетах повторялись одни и те же.

Кто, например, финансирует независимого кандидата в губернаторы? Какая-то партия? Какая-то группировка? Или, может, криминальные структуры? Такое уже бывало… И если, например, на предстоящих выборах устоит ныне действующий губернатор, то изменится ли что-то в политическом раскладе противоборствующих сил?.. А если вдруг победит кандидат от ЛДПР?.. Или от КПРФ?.. Тогда что изменится?.. А если, наконец, победит независимый?..

Кстати, независимый кандидат всегда больше, чем кто либо другой, привлекал к себе внимание прессы. Может быть потому, что на любого встреченного им человека независимый кандидат в губернаторы прежде всего смотрел как на потенциального избирателя. Ему было все равно, кто перед ним – писатель, токарь, бомж, солдат? Главное, настроить человека правильным образом на предстоящие выборы, сделать все, чтобы эти потенциальные избиратели проявили мудрость и на выборах проголосовали именно за него, за независимого. Одни журналисты независимым восхищались – его выдержкой, его большими деньгами, его широкоизвестными благотворительными акциями, его постоянной готовностью поддержать инвалидов и ветеранов, подать руку помощи пенсионерам. Другие писали о независимом совершенно уничтожающе – якобы связан с криминальной средой, контролирует подпольное производство, и все такое прочее. Куделькин не думал, что большая шумиха в прессе вокруг фигуры независимого кандидата инспирирована именно полковником Лыгиным, но догадывался, предполагал, что в самом скором времени полковник действительно может включиться во всю эту шумиху. Если, конечно, уже не включился.

«Ну, что там?»

На вопрос полковника Лыгина, терпеливо повторенный им в третий раз, капитан Куделькин ничего особенного сообщить не мог. Ну, разве что кроме одной, скажем так, интересной, даже, может быть, очень интересной, но, в сущности, уже всем известной детали.

Один из кандидатов в будущие губернаторы, а именно независимый, то есть тот самый, что якобы неявно связан с криминалом, неявно контролирует подпольное производство и все такое прочее, тот самый, что в августе девяносто первого года стоял рядом с Ельциным на баррикадах Белого дома, оказывается, покинул злополучную сауну буквально за час до взрыва.

Если быть точным, за пятьдесят четыре минуты до взрыва.

По словам очевидцев, прежде всего, естественно, работников сауны ремзавода, независимый кандидат покинул сауну вместе со своим шофером. Минут через двадцать к оставшейся компании «силовиков» присоединились вызванные по телефону девочки. Естественно, при кандидате никаких девочек в сауне не было. Впрочем, как вскоре выяснилось, и отдыхал кандидат совсем в другом отделении. Рядом с тем, в котором отдыхали «силовики», но совсем в другом. Там между отделениями была даже общая дверь, но все равно независимый отдыхал в другом отделении.

Правда, дверь…

Эта чертова дверь между отделениями…

Встречались ли «силовики» и независимый кандидат? Вот вопрос, занимавший журналистов. Или их одновременное появление в сауне было чистой воды случайностью?

Выступая на пресс-конференции, срочно созванной в Доме журналистов, независимый кандидат на данный вопрос ответил совершенно недвусмысленно. И образно. Это он умел.

«Разумеется, мы не планировали никаких встреч. Это газетам выгодно поднимать шумиху. Тираж у них низкий, вот они и поднимают шумиху. Никто не назначал в сауне никаких встреч… Впрочем, если, скажем, одно судно постоянно ходит из Новосибирска в Тобольск, а другое из Тобольска в Новосибирск, рано или поздно эти суда встретятся… Фарватер один… Не могут не встретиться… Нет в этом никакого умысла… Сама река не позволит им не встретиться… На мой взгляд, – сказал независимый кандидат, – жизнь и есть такая река. Не в этой сауне, так в другой, однажды мы могли встретиться. При этом, не сговариваясь. Не вижу в этом ничего странного… Но в данном случае мы действительно не встречались… Не буду полоскать вам мозги, жизнь действительно сложная штука… Век к закату, люди злее… У прессы нынче сила… А раз есть сила, вот они и шумят, сочиняют… Знают отлично, что при нынешнем режиме все им сойдет с рук… Но когда губернатором стану я, порядок в этой области будет наведен… Как губернатор я не потерплю, чтобы во вверенной мне области распространялись злобные и вредные слухи… И еще раз повторяю для самых непонимающих… В сауне ремзавода два отделения… Это очень хорошая сауна… Лично я узнал о тех, кто отдыхал через стенку от нас, только после случившегося… Из отчетов в газетах…».

Журналисты не отставали:

«Каким образом оказался в компании „силовиков“ капитан ФСБ Маслов?»

Независимый кандидат ответил четко:

«Капитан Маслов приехал в сауну вместе со мной. Можно сказать, я сам привез в сауну капитана Маслова. Я ценю честных и много работающих людей. Капитана Маслова знаю давно и очень жалею, что так случилось. Обычно я не провожу в сауне более двух часов. Это моя норма. Но у разных людей она разная. В тот день капитану Маслову двух часов показалось мало. Узнав от дежурной, что в соседнем отделении сауны отдыхает полковник Гаршин и его друзья, капитан решил продлить удовольствие и с моего личного разрешения перешел в соседнее отделение. Подчеркиваю, я лично ему разрешил. Но так хотел, разумеется, сам капитан. Я не считаю нужным запрещать людям то, что не наносит вреда обществу. К тому же, нет никаких причин считать, что действия капитана имеют какое-то отношение к его службе».

«Разве капитан ФСБ Маслов и полковник МВД Гаршин дружили?»

«Ноу коммент! – уже раздраженно ответил независимый кандидат. – Личные интересы людей – их личные интересы. Думаю, что подобные вопросы следует задавать полковнику ФСБ Лыгину. Он присутствует на пресс-конференции. Кажется, именно он занимается взрывом в сауне».

«Полковник Лыгин?!. Полковник ФСБ Лыгин?.. – обрадовались журналисты. – А откуда вам известно, что именно он занимается взрывом в сауне?.. Разве такие дела в вашем ведении?.. Вы же еще не губернатор!.. Разве может кандидат в губернаторы, один из многих, иметь доступ к подобной информации?.».

«Ноу коммент!»

Независимый кандидат раздраженно покинул пресс-конференцию.

В отличие от журналистов, самого полковника Лыгина капитан Маслов интересовал с весьма специфической точки зрения.

«Как он умер?» – спросил полковник.

«Капитана Маслова обварило при взрыве. Перегретым паром и кипятком, – сухо ответил Куделькин. – Возможно, какое-то время капитан Маслов находился в шоке. Именно в состоянии шока он умудрился выскочить из сауны и броситься в бассейн. Но на то, чтобы выбраться из бассейна, у него уже не хватило сил. Он умер в воде».

«Умер в воде?.. То есть утонул?.. – в голосе полковника Лыгина звучала некая скрываемая, но достаточно улавливаемая, неприятная Куделькину настойчивость. – Раз капитан умер в воде… Значит, можно сказать… Значит, в принципе, можно сказать, что он утонул?.».

«Ну, в некотором смысле…».

«Что значит, в некотором смысле?.. – демонстративно удивился полковник Лыгин. – Если человек умер в воде, значит, он утонул…».

«Видите ли, – все так же сухо, терпеливо, хотя и с плохо скрываемым раздражением объяснил Куделькин. – Я уже сказал… В бассейн капитан Маслов бросился в состоянии шока… В некотором смысле он был уже мертв… В этом самом некотором смысле уже не имело значения, бросится обваренный паром капитан в бассейн с водой или сгорит в огне взрыва… Или еще что-нибудь… Практически капитан был уже мертв…».

И в свою очередь спросил:

«Почему все-таки, Иван Федорович, капитан Маслов перешел в отделение „силовиков“?.. Этого кто-то хотел?.. Или это было чисто личной инициативой капитана?.».

Казалось, полковник не услыхал Куделькина.

«Утонул… Пусть в принципе… Пусть даже в некотором смысле… – негромко, задумчиво, как бы про себя, но так, чтобы слышал Куделькин, повторил полковник. Наверное, он уже строил какую-то свою рабочую версию. – Пусть даже только в некотором смысле… Но ведь капитан Маслов мог утонуть… Мог, мог… Он ведь захлебнулся… Его легкие были полны водой… Говоря другими словами, капитан Маслов действительно мог утонуть… Или его могли утопить… А?.. Это можно оспорить?.. А?.».

«Можно, – хмуро ответил полковнику Куделькин. Может быть, чуть резче, чем следовало. – Я сам осматривал труп капитана. Ни одному эксперту не придет в голову назвать его утопленником. Может, он алкаш, может, развратник, может, негодяй, ничего не могу сказать по этому поводу. Но капитан Маслов не утопленник. Он не жертва утопления».

«Что это вы так странно выражаетесь?» – недовольно покосился на Куделькина полковник.

«Извините. Я почти трое суток не спал».

И спросил:

«Иван Федорович, вы уже допросили независимого кандидата?»

«Нет, независимого кандидата пока не допрашивали, – неохотно ответил полковник. – Независимый кандидат улетел в Москву и вернется только завтра. Как вы, наверное, слышали, Юрий Иванович, в субботу на площади имени Ленина будет происходить большой городской митинг. Его устраивают представители сразу пяти фракций».

«Представители сразу пяти фракций?.. – искренне удивился Куделькин. – Мэр такое допустил?.. А если митинг перерастет в массовую драку?.».

«Не перерастет. Порядок мы сохраним».

Именно так ответил Лыгин Куделькину – порядок мы сохраним.

Наверное, он так и думал.

Но выглядел полковник ничуть немногим лучше Куделькина. Глаза Лыгина лихорадочно блестели. Наверное, тоже от недосыпания. На нерешительный вопрос Куделькина, не взять ли им холодного пива или хотя бы по сто граммов, полковник резко ответил:

«Нет!»

И объяснил, скорее себе, чем Куделькину:

«Капитан Маслов хорошо работал… Он просто замечательно работал… Таких работников немного… Жаль парня… Он очень интересно работал… В последнее время капитан Маслов держал нас в курсе самых разных событий…».

«Каких именно?»

Полковник Лыгин поднял глаза и впервые за время обеда взглянул на Куделькина в упор:

«Не забывайтесь, Юрий Иванович… Разве подобное знание входит в вашу компетенцию?.. Разве полковник Зимин не успел объяснить вам ваше конкретное задание?.».

«Успел, – не скрывая раздражения ответил Куделькин. Он не понимал, чего от него хочет полковник. И чтобы не затягивать молчания, сам спросил: – У капитана Маслова осталась семья?»

«К счастью, нет… С этим легче… – ответил полковник. – Капитан Маслов уже месяц как в разводе с женой…».

«Но у него, кажется, остались дети?»

«Да. Двое».

«Тогда при чем тут развод? Разве это не его семья?»

Полковник снова в упор взглянул на Куделькина. Это был нехороший взгляд. Колючий взгляд. Усталый и неприятный. Во взгляде полковника читалось какое-то решение.

«Это что, тоже входит в вашу компетенцию, Юрий Иванович?.. Вы заставляете меня быть грубым… Это же не ваше дело… Сугубо не ваше дело… С этим, Юрий Иванович, пусть разбирается профсоюз…».

И покачал головой:

«В нашем деле без потерь не бывает».

«А радиостанция, которую нашли в квартире Маслова? – хмуро спросил Куделькин. – Для чего понадобилась капитану радиостанция?»

«Радиостанцию капитан Маслов получил с разрешения полковника Зимин, – сухо ответил Лыгин. – Вы отлично знаете, Юрий Иванович, что капитан Маслов работал в прямом подчинении полковника Зимина… Как и вы, кстати… Не уверен, что вам следует знать такие вещи, – еще раз подчеркнул Лыгин, – но для пользы дела могу намекнуть. Капитан Маслов действительно постоянно держал нас в курсе интересных событий…».

Полковник в очередной раз вскинул взгляд на Куделькина и до Куделькина вдруг дошло.

Полковник Лыгин, понял он, притащил меня в ресторан вовсе не ради предварительного отчета о случившемся в сауне ремзавода. Полковник Лыгин глубоко плевал в данный момент и на капитана Маслова, и на его семью, и на полковника Зимина. Да и на него, на Куделькина, Лыгин тоже плевал. Все эти вопросы и ответы полковника – игра. Всего на всего игра. Просто полковник хочет что-то узнать… Узнать от него, от капитана Куделькина… Полковник Лыгин хочет узнать что-то такое, о чем, как он думает, могу знать только я… Он считает, что об этом что-то могу знать только я… Он ведь не зря вслух напомнил о том, что мне полагается знать и что мне не полагается знать… Если он пишет нашу беседу на диктофон, а он явно пишет, подумал Куделькин, эта фраза в будущем может стать ключевой… Эта фраза обеливает полковника… Любой эксперт скажет, что в данной беседе более загадочно выглядел именно капитан Куделькин… Затащив меня в этот ресторан, полковник явно рассчитывал на мою усталость… Ему необходимо вытянуть из меня что-то важное… Он не собирается задавать прямой вопрос, он надеется, что я проговорюсь… Но тут он ошибся… Он явно переоценил свои силы… Чтобы я раскололся, Ему надо было угостить меня водочкой… Он тоже устал, вымотался, вот от того и нервничает…Дергается…

Но что хочет узнать полковник? И при чем тут Маслов?

Сам Куделькин никогда не был близок с капитаном Масловым. Даже не приятельствовал с ним.

И что такое я могу знать лучше, чем полковник Лыгин? – недоуменно подумал Куделькин.

«Вот что, Юрий Иванович, – внезапно поднял голову Лыгин. – Расскажите-ка мне еще раз о том, как в аэропорту Толмачево вы не смогли встретить полковника Зимина».

Значит, он меня действительно пишет.

Теперь Куделькин был в этом уверен.

Диктофон у Лыгина в кармане. Он меня пишет с самого начала. Может, еще с перрона. Зачем-то это надо полковнику.

«Извините, что спрашиваю об этом в пятый раз».

Полковник Лыгин имел право задавать подобные вопросы Хоть в пятый, хоть в десятый раз. В отсутствие полковника Зимина, руководство операцией автоматически переходило к полковнику Лыгину.

«Ладно… – хмуро кивнул Куделькин. – Я, Иван Федорович, конечно, предпочел бы выспаться, чем в пятый раз отвечать на один и тот же вопрос, но если это надо для дела…».

«Надо, – подтвердил полковник. – Для дела».

Стараясь не торопиться, давя в себе внутреннее раздражение, Куделькин рассказал.

Он, капитан Куделькин, выехал в Толмачево утром, примерно за час до прихода московского борта. Времени вполне хватало. Был даже небольшой запас. Полковник Зимин уже находился в воздухе и знал, что Куделькин встретит его в аэропорту на машине. Никаких происшествий на борту и в аэропорту не было зафиксировано, тем не менее, встретить полковника не удалось. По дороге в аэропорт, где-то километрах в десяти от поселка Толмачево, в служебную «Волгу», на которой ехал Куделькин, врезалась «Тойота» с тремя скандальными пассажирами. На то, чтобы их успокоить, привести машину в порядок и добросить пострадавших пассажиров до аэропорта, ушло не менее получаса. Столкновение оказалось чисто случайным. Это выяснено. Пассажиры и водитель «Тойоты» досконально проверены. Такие происшествия действительно случаются… К сожалению, в аэропорту капитан Куделькин появился в тот момент, когда пассажиры московского рейса уже покинули борт прибывшего самолета. На заранее условленное место встречи на площади перед зданием аэропорта полковник Зимин не вышел. Поиски в аэропорту и в окрестностях до сих пор ничего не дали.

«Варианты?»

Вариантов было не мало.

Полковник Зимин мог воспользоваться частной машиной и уехать в направлении, известном только ему… Он мог стать случайной жертвой не установленных преступников… Он мог умереть, скажем, от неожиданного сердечного приступа… Наконец, он мог взять билет и улететь в Москву другим рейсом или, опять же, взяв частника, уехать в Кемерово, в Барнаул, в Томск, в Бийск… Да куда угодно!..

Варианты нелогичные, но возможные.

Правда, большинство из них не выдерживало серьезной критики.

Например, такой факт.

Абсолютно точно известно, что полковник Зимин имел с собой радиотелефон. Это, кстати, входило в обязательные условия выполняемой работы. Но почему-то радиотелефоном Зимин не воспользовался. Разумеется, спецслужбы пытались и до сих пор активно пытаются связаться с полковником. Но успеха нет. Или радиотелефон Зимин вне досягаемости, или он отключен, или ни сам Зимин, ни те случайные или неслучайные люди, в руках которых мог оказаться радиотелефон Зимина, не желают по каким-то своим причинам поднимать трубку.

«А бабы?.». – с прямотой усталого человека спросил Лыгин.

Куделькин поморщился.

Бабы, это точно, были слабым звеном.

Полковник Зимин всегда слыл бабником.

Сойдя с борта, любвеобильный полковник мог, скажем, сразу заторопиться к одной из своих баб. Известно, что в последнее время Зимин одновременно крутил роман с тремя женщинами. Проверили всех. Ни у одной полковник не появлялся. На всякий случай негласное наблюдение ведется за всеми тремя. Но, похоже, это дохлый номер. Ведь могла быть и четвертая… И пятая… И шестая…

Наконец, Зимин мог познакомиться с женщиной в самолете…

Правда, последнее вступало в противоречие со служебной обязательностью полковника Зимина…

«А преступление? Несчастный случай?»

«Прорабатываются все возможные версии. Подробно изучены сводки всех происшествий, случившихся в аэропорту и в его окрестностях за последние сутки. Подробно опрошены милиционеры и сотрудники спецслужб, дежурившие в аэропорту и в его окрестностях в день прихода внуковского борта. Досконально проверены больницы и морги. На всякий случай потрясли даже всех доступных на сегодня криминальных авторитетов… Ничего…».

«Прошерстили пассажиров самолета?»

«Разумеется… Кое-кто запомнил крепкого человека в прекрасно пошитом черном костюме… Стюардесса утверждает, что при интересующем нас пассажире находились спортивная сумка и черный „дипломат“… И то и другое пассажир не оставил в багажном отсеке, а взял с собою в салон… И сумку и „дипломат“ указанный пассажир держал в ногах под креслом… Видимо, не хотел, чтобы вещи исчезали из поля его зрения…».

«Сумка и „дипломат“ нигде не всплывали?»

«Пока нет».

«Есть еще какие-то зацепки?»

«Есть», – ответил Куделькин.

Он не понимал, чего хочет от него Лыгин и это его раздражало.

Ради информации, выкладываемой им сейчас, незачем было наводить тень на плетень, разводить строгости и секреты, тайком встречаться в железнодорожном ресторане, жрать кислый бигус да еще отказываться от ста граммов.

«Какие?»

«В соседнем кресле рядом с полковником Зиминым летел некий иностранец… Морис Дюфи… Француз… Светлый плащ, коричневый берет… Рост примерно сто семьдесят пять… Лицо округлое, волосы темные с проседью… Выглядит моложаво, даже спортивно… В прошлом, возможно, офицер… Так считает стюардесса, которая обслуживала первый салон… Над висками небольшие залысины… Спинка носа вогнута, может, от удара… На виске заметный шрам… Короче, крепкий, хотя и не первой молодости человек…».

«Его нашли?»

«Представьте себе, нет, – раздраженно усмехнулся Куделькин. – Француз тоже исчез… Нет его в Новосибирске… Стюардесса, кстати, утверждает, что Зимин и француз всю ночь не спали. Пили пиво и беседовали… Так вот, это и есть еще одна наша зацепка… Ведь француз исчез… Он мог исчезнуть вместе с полковником Зиминым… По крайней мере, ни в одной из гостиниц города иностранец Морис Дюфи не зарегистрировался…».

«Вы говорите, они не спали всю ночь?»

«Да», – хмуро кивнул Куделькин.

«О чем они беседовали?»

«Не могу знать, Иван Федорович».

«Что говорят об исчезновении полковника Зимина в отделе?»

Странный вопрос, подумал Куделькин, Кому, как не Лыгину, знать о том, что говорят или не говорят в отделе?

«Да ничего не говорят, – ответил он раздраженно. – Во-первых, мне запрещено появляться в отделе, как сотруднику, входящему в Особую группу. Во-вторых, насколько я понимаю, об исчезновении полковника Зимина пока что знаем только мы с вами. Пока не будет официально объявлено об исчезновении полковника Зимина, никто им и не будет интересоваться. Даже его бабы. Они ведь считают, что Зимин находится в командировке».

Лыгин кивнул.

Кивнул небрежно. Как бы не придавая своему вопросу особого значения. Спросил:

«А что, собственно, вы должны были делать в аэропорту Толмачево, Юрий Иванович?»

Куделькин насторожился.

Кажется, танец завершается, подумал он. Еще парочка таких вот как бы небрежных вопросов и обед будет завершен. Видимо, эти вопросы и являются главными.

«Всего лишь встретить полковника Зимина, – ответил он спокойно. – К сожалению, этого не случилось».

«Разве Зимин летел один?»

«Думаю, да».

«А тот?.. Второй?.».

«Француз?»

«Перестаньте, Юрий Иванович, – нахмурился полковник Лыгин. – Вы отлично понимаете, что операцию придется завершать нам. Ведь Зимина нет. Поэтому, если я задаю вам вопросы, отвечайте на них четко и ясно. Меня интересует еще один пассажир того же борта».

«Сковородин? Григорий Павлович?»

«Вот именно».

Когда полковник сказал – вот именно, все для Куделькина встало на свои места.

Разумеется, прежде всего полковника Лыгина должен был сейчас интересовать некто пассажир Сковородин Григорий Павлович, которого Зимин зачем-то вез с собой из Москвы… Или не вез… Скажем так, с которым летел одним рейсом… Куделькин не знал, должен ли был кто-то встретить этого Сковородина?.. Возможно… Но сам он ехал встречать только Зимина, никого другого…

Скорее всего, решил Куделькин, исчез и этот Сковородин.

Сам он судьбой Сковородина не интересовался.

Странная компания…

Полковник ФСБ, некий иностранец и, опять же, некий Сковородин Григорий Павлович…

Сейчас полковник Лыгин спросит, ищем ли мы Сковородина?

Но Лыгин спросил:

«Каковы шансы на то, что полковник Зимин жив?»

«Пока не найден труп, шансов всегда достаточно».

Почему он не спрашивает о Сковородине?.. – недоумевал Куделькин. Что бы он тут ни плел, ясное дело, его интересует именно Сковородин.

И Лыгин спросил:

«А откуда вам, Юрий Иванович, известно о пассажире Сковородине?»

«Как это откуда?.. – удивился Куделькин. – Всю информацию по данной операции я получаю от полковника Зимина… Я находился на связи с Зиминым все время, пока он работал в Москве…Насколько я знаю, на этого самого Сковородина Зимин возлагал какие-то особенные надежды…».

«А именно?»

«Деталей, Иван Федорович, я не знаю… Это не входило и не входит в поставленную передо мной конкретную задачу, – сухо ответил Куделькин. – Если вы спросите меня, интересовался ли я в аэропорту судьбой некоего пассажира Сковородина, я вам так четко и определенно и отвечу. Нет, не интересовался. Моим прямым делом было встретить Зимина. Все остальное меня не касалось. И не касается».

И ломая все каноны и неписанные правила службы, дивясь сам себе, Куделькин спросил:

«А что?.. Пассажир Сковородин тоже исчез?.».

«К счастью, нет, – с некоторым придыханием, с некоторым почти незаметным пришептыванием ответил полковник. Неясно было, удовлетворен ли он ответами капитана Куделькина. – В данном случае фигурант Сковородин находится под нашим негласным, но постоянным наблюдением».

«А он не исчезнет?»

Полковник Лыгин поднял взгляд и долго смотрел на Куделькина.

Куделькину не понравился взгляд полковника.

«Фигурант Сковородин не может исчезнуть. Мы этого не допустим. Полковник Зимин упрятал в одежду фигуранта радиомаячок. Разумеется, без ведома фигуранта. По приказу полковника Зимина фигурант Сковородин остановился в гостинице „Обь“. Но в любом случае, Сковородина бы мы не потеряли».

«Мне надо знать это?»

«Вы спросили, Юрий Иванович, я ответил».

«Я не ожидал такого распространенного ответа. И теперь в некотором недоумении…».

«А именно?»

«Надо ли мне знать это?»

Лыгин помолчал.

Потом поднял глаза на Куделькина и негромко ответил:

«Надо».

«Зачем?»

«Это вам объяснят позже».

«Кто объяснит?»

«Скорее всего, я… В принципе, уже сегодня объяснить вам все это должен был полковник Зимин, но его нет… Скажем так, пока нет… Так что, возможно, все это вам объясню я…».

«Когда?»

«В самое ближайшее время».

«Почему не сейчас?»

«Потому, к сожалению, что мы все еще не нашли всех вещей Зимина».

Лыгин так и сказал – всех вещей.

Возможно, он оговорился.

Но он сказал именно так – всех вещей.

Не сказал, к примеру, что, к сожалению, пока не найден полковник Зимин, а сказал так – всех вещей. Это что?.. Это значит, что какие-то вещи полковника Зимина найдены?..

Куделькин отчетливо ощущал возникшее напряжение.

Наверное, Лыгин хочет, чтобы я обратил внимание на его оговорку, подумал Куделькин. Он ждет моего встречного вопроса. Зачем-то ему это надо. Он хочет, чтобы я заметил его оговорку. Но я ее не замечу, решил Куделькин. Как бы он ни хотел, я не замечу его оговорку.

Они помолчали.

«Итак?.».

«А что итак?.. На сегодня довольно… Езжайте домой, Юрий Иванович…»., – суховато разрешил Лыгин.

Наверное, обед и ему пришелся не по вкусу, хотя в целом полковник был явно удовлетворен. Он, кажется, выцарапал из меня то, что хотел выцарапать, разочарованно подумал Куделькин. И ухитрился выцарапать, не дав понять, что именно его интересовало.

«Езжайте домой, Юрий Иванович. Вам действительно следует выспаться. Вид у вас усталый. Езжайте, не теряйте ни минуты».

«Я расплачусь…».

«Не надо. Я сам это сделаю».

«Мне позвонят?»

«Конечно».

«Как скоро?»

«Не знаю, – ответил Лыгин. – Может, сегодня. Может, завтра утром. Пока не знаю. Но вам советую выспаться. Поспите сколько удастся. Хотя бы пару часов. Как только мы будем владеть нужной информацией, вас поднимут на ноги. Так что действительно постарайтесь выспаться, Юрий Иванович. В ближайшее время нам понадобятся все силы».

Последние слова полковник Лыгин произнес так, будто это сам капитан Куделькин виноват в бездарном транжиривании всех своих сил.

– Дядя Валя, – сказал Куделькин, накидывая на плечи халат и выходя из ванной. – Я, наверное, не буду пить кофе. Вы меня извините. Честно говоря, я и поужинаю позже. В сон меня клонит. Лучше посплю.

– Работы много?

– Не без этого.

Куделькин усмехнулся.

«Работы много…».

А что, собственно, сказать бывшему чемпиону?.. Как объяснить свой замотанный вид?.. Бывший чемпион, небось, непрочь поболтать о работе… Люди его поколения твердо считали, что человек создан для труда… Труд, считали они, и обезьяну превратил в человека… Ясный хрен… Отец, небось, как всегда, наплел, наверное, что-то такое… Компьютерная фирма… Уволен в отставку…

А, хрен с ним, решил он. Отговорюсь.

– Не обидитесь, дядя Валя?..

– Да ну, – мотнул головой Валентин. – Конечно, ложись.

– Город успели посмотреть? Понравился город?

– Ничего город. Богатый.

– Богатый?.. – искренне удивился Куделькин-младший. – Неужто после Москвы Новосибирск может выглядеть богато?..

– Не скажи, – возразил Валентин. – В Москве бомжи не меняют на улицах пятидесятидолларовые купюры?

– А у нас меняют? – не поверил Куделькин

– А у вас меняют, – рассмеялся Валентин. – Случись это не со мной, не поверил бы.

– Ну? – устало потребовал Куделькин-младший.

– А что ну?.. – засмеялся Валентин. – Присел я на скамью в скверике перед театром, подваливает бомж. Самый натуральный бомж. Оборванный, в телогрейке. Ему жарко, а он в телогрейке. Слышь, говорит, мужик, помоги. Завалялась, дескать, у него одна бумажка. Хорошая, дескать, бумажка. Ты разменяй. Ну, я и спрашиваю, где твоя бумажка? Он и показал.

– Пятьдесят баксов? – не поверил Куделькин-младший.

– Пятьдесят баксов.

– И не фальшивая?

– Не фальшивая. Я проверил, – засмеялся Валентин. – Но это еще не все. У вас в Новосибирске, похоже, действительно живут самые богатые бомжи в мире. Я заглянул внизу в винный магазин, надо же чем-то угостить тебя, а там опять отираются двое. Бомж и бомжиха. Оба в грязных серых пыльниках до земли. Рожи, понятно, испитые, вид потраченный. Тем не менее, держатся уверенно, а бомжиха даже приказывает продавщице: «А покажи нам вон тот „Мартел“… – и грязным пальцем тычет в витрину. – Ага, именно тот…». Так и произнесла – «Мартел»… Твердо… Очень твердо, – с удовольствием повторил Валентин. – Продавщица за прилавком, понятно, вышколенная, у нее усмешки ни в одном глазу. «Этот „Мартель“, госпожа бомжиха, – говорит любезно, – стоит почти поллимона». – «А ты не боись, девка, – говорит бомжиха. – Ты нам покажи бутылку. Мы, глядь, для себя берем». Взяла осторожно, своему дружку показала, сама внимательно рассмотрела и, надо же, нашла на бутылке чуть заметную царапинку. А ну, говорит, поменяй! Немедленно поменяй! А продавщица опять за свое. Зачем, дескать, вам? Этот «Мартель», госпожа бомжиха, стоит почти поллимона. А бомжиха ей строго: «Нам на стол ставить! Не тебе!»

– Купила? – не поверил Куделькин-младший.

– Купила, – засмеялся Валентин.

– Ну вот видите, дядя Валя… Действительно богатый город… – потянулся Куделькин. – Только хрен с ними, с господами и с госпожами бомжами… Я, пожалуй, в спальне прилягу… А вы занимайтесь… Есть чем заняться?.. Ну, телевизор можно включить… Когда я хочу спать, мне ничто не мешает…

Но прилечь Куделькину-младшему не пришлось.

Зазвонил телефон.

– Слушаю.

«Это хорошо, что вы слушаете…».

– Есть новости, Иван Федорович?

«Есть».

– Ну?

«Слыхали про такой коммерческий киоск?.. „Альтернативные напитки“… Это прямо в центре… Недалеко от мэрии… Собственно говоря, это недалеко от вас… Считайте, почти рядом… Это бомжи так назвали киоск…».

– Знаю.

«Так вот, прошла по нашим каналам нестандартная информация… Говорят, что в городе среди бомжей появился какой-то странный Полковник… Трется сейчас возле „Альтернативных напитков“… И вроде это не кличка… Клянется своим приятелям, что он действительно тайный полковник… Что он якобы специально внедрен спецслужбами в среду бомжей… Ловит, так сказать, крупную рыбу… И не только ловит, – удовлетворенно усмехнулся Лыгин на том конце провода. – Ко всему прочему, этот Полковник еще крупно сорит деньгами… И не просто деньгами, а валютой… При этом очень крупно сорит… За купюру в пятьдесят баксов может взять со случайного человека всего-то там двадцать тысяч… Или в курсах не разбирается, или у него действительно мешок денег…».

– Богатый бомж, – усмехнулся Куделькин, незаметно оглядываясь на Валентина.

«Ну так вот, Юрий Иванович… Вы устали, знаю, можете не говорить… Но машина за вами я уже послал… Сержанта Лапшина вы хорошо знаете… Он не в курсе нашей операции, но он единственный, кого сейчас я могу выделить вам в помощь… Не забывайте, Юрий Иванович, двое нас осталось… Только двое… Никого не могу вам дать…».

– И за сержанта спасибо.

«Вот и действуйте, Юрий Иваныч. Потолкайтесь среди бомжей, попробуйте разузнать, что это за Полковник? И почему, собственно, Полковник? И какие это такие спецслужбы внедрили его в такую вредную среду? И почему этот странный Полковник так крупно сорит валютой? Уверен, Юрий Иванович, вы этого Полковника найдете сразу».

– Попробую.

Куделькин-младший повесил трубку.

– Опять дела? – удивился Валентин.

Куделькин хмуро вздохнул:

– Извините, дядя Валя… Опять… Я сейчас уйду, но надеюсь, что ненадолго… Ключи у вас есть. Надумаете погулять, смело гуляйте.

Куделькин-младший произносил эти простые слова, но как бы не слышал их.

Он чувствовал нечто странное.

С одной стороны, усталость, да, усталость, даже виски ломило, а с другой стороны странное ощущение какой-то внезапной удачи. Так бывает, когда все уже вылетело за пределы логики, когда ничто тебе не подчиняется, все вышло из-под твоего контроля, и впереди обрыв, смерть, но твоя разбитая машина с сорванными тормозами вдруг сама по себе, по какой-то дикой случайности снова попадает колесами в глубокую колею и, опять же, сама по себе начинает тормозить.

– Дядя Валя, – быстро моргнув, спросил Куделькин. У него даже веко от волнения задергалось. – Сколько, говорите, вы дали тому бомжу за американский полтинник?

– Двести тысяч. Он больше и не просил. Он и эти деньги воспринял как целое состояние. От радости звал меня к каким-то «Альтернативным напиткам». Дескать, там можно купить полбанки всего за семь штук. Отрава, наверное. Что можно купить за семь штук?

– К «Альтернативным напиткам»?.. – Куделькин-младший напрягся. – Именно так?.. Вы говорите, к «Альтернативным напиткам»?.. Бомж так сказал?..

– Именно так.

– Ну, дядя Валя!.. – с Куделькина, наконец, слетел сон. Мрачновато, но уже улыбаясь, уже чувствуя какой-то нездоровый подъем, он заявил: – Вот и пускай таких, как вы, в Новосибирск!.. Вы нам официальный курс сбиваете, дядя Валя…

И спросил:

– Как выглядел бомж?

– Да никак. Вполне обычно. Кривоватый… Жидкие волосы… Вот только телогрейка на нем… Ватная телогрейка… Лето на дворе, а на нем телогрейка… Но не думай, – рассмеялся Валентин. – Уверенный бомж. Самодовольный. Обещал еще принести. Ты, дескать, честный гость города. Так и сказал, ты, мол, честный гость города, я тебе еще принесу.

– Баксы?

– Вот именно. Обрадовался, что я его не обманул.

– А его уже обманывали?

– Кажется, да.

– Двадцать штук давали за полтинник?

– Кажется, так. Двадцать.

– Ну вот видите!.. – усмехнулся Куделькин-младший, засовывая за пояс пистолет. Одевался он в спальне и знал, что бывший чемпион его не видит. – Ну вот видите, дядя Валя!..

Но Валентин не видел Куделькина.

Валентин курил у раскрытой двери балкона и, прислушиваясь к стремительным сборам Куделькина-младшего, в который раз дивился: да что ж это за такая компьютерная фирма?.. Почему ж эта компьютерная фирма никак не даст выспаться своему сотруднику?.. И что это за город такой действительно?.. Почему жалкие бомжи на веселых летних улицах ходят в ватных телогрейках, но с долларами в руках?.. И почему они не стесняются носить грязные серые пыльники, но при этом покупают «Мартель» за поллимона бутылку?..

Богатый город…

Может, впрямь пора переносить столицу страны в Сибирь?

Глава VI

Труп в лесополосе

3 июля, Новосибирск

Оставив машину за мэрией, а в машине сержанта Лапшина, крепкого, молчаливого, спокойного, одетого в гражданское казаха, почему-то носящего русскую фамилию и как бы даже демонстративно ни на что не обращающего внимания, Куделькин-младший неторопливо направился в сторону коммерческих киосков. Если бомж, которого называют Полковником, действительно светится здесь, подумал он, значит, информацию о нем я запросто смогу получить у любого алкаша, постоянно толкущегося возле «Альтернативных напитков». Покажи уголок червонца, кто-то из бомжей непременно откликнется. Все они тут знают друг друга, кроме, конечно, самых конченых.

Киоск, который интересовал Куделькина, на самом деле назывался «Дунаев».

По крайней мере, козырек киоска украшала именно такая вывеска.

Странно, что киоск не прозвали «Голубым Дунаем», усмехнулся Куделькин. Странным показалось ему и то, что владелец знаменитого киоска каким-то образом получил разрешение в теплое время года выставлять на асфальт несколько столиков под полосатыми зонтиками и с неудобными высокими железными стульями. Нормальные люди, конечно, обходили киоск «Альтернативные напитки» стороной, зато от бомжей и алкашей всех видов отбоя не было. Бомжей привлекала близость зеленых скверов, за кустами и деревьями которых запросто и вовремя можно было укрыться от злого милицейского глаза, а заодно потихоньку опростать желудки и мочевые пузыри. Но прежде всего бомжей привлекала к «Альтернативным напиткам», конечно, фантастическая дешевизна самих напитков. Понятно, не тех, которые были красиво и открыто выставлены на широкой витрине, а тех, которых на витрине не было, и которые можно было получить только тайком из рук нежадных продавца, минуя кассу. Производились альтернативные напитки, скорее всего, где-нибудь тут же – в подпольных цехах Дзержинки, а может, расположенного поблизости Железнодорожного района.

Полковник…

Бомж по кличке Полковник…

Прежде осведомители, оплачиваемые полковником Лыгиным, ничего о странном Полковнике не сообщали. Еще неделю назад не было среди новосибирских бомжей никакого Полковника. Однажды, известно, был среди бомжей Генерал, но тот Генерал давно попал в колонию за непрестанное и дерзкое воровство. А новоиспеченному Полковнику, похоже, и воровать не надо. Новоиспеченный полковник богат. Если он пятьдесят долларов запросто отдает за пятьдесят, а то и за двадцать тысяч деревянных, значит капусты у придурка хватает.

Что-то в истории с Полковником настораживало Куделькина.

Вполне возможно, решил он, что я никого не найду. Вполне возможно, что речь, как чаще всего бывает, опять идет о творимой на глазах легенде. Другими словами, о пьяном бреде бомжей.

И все равно.

Что-то за всем этим стояло.

Клички на улице не возникают просто так, ни с того, ни с чего.

Новоявленный Полковник был или из пришлых бомжей, только что появившихся в городе, или это какой-то из местных вдруг выкинул нечто такое, что мгновенно дало ему право на особую, даже, можно сказать, на особенную кличку. Назовись случайный или пришлый бомж Полковником просто так, ни с того, ни с сего, грош цена была бы его инициативе. Нельзя дать кличку самому себе. Точнее, дать можно, но трудно, практически невозможно добиться того, чтобы в один день эта твоя новая кличка запросто утвердилась и слава о ней столь стремительно разнеслась по всем районам двухмиллионного города. Для подобного действительно требуется некое совершенно неординарное событие, способное крепко ударить по мозгам. Особенно по таким тупым и маленьким мозгам, как мозги бомжей, сплюнул Куделькин.

Он был несправедлив к бомжам и не собирался скрывать этого.

Он шел по проспекту хмуро, не оглядываясь по сторонам, потому что все внушало ему отвращение.

Куделькин не любил себя в таком состоянии.

Такое состояние приходило к нему редко, только с крайней усталостью, и тогда Куделькин сразу терял все нормальные чувства. Кроме, может быть, отвращения и ненависти. Если, конечно, ненависть и отвращение можно назвать нормальными чувствами.

И еще беспомощности.

Отвратительной и жестокой беспомощности, какую он впервые испытал год назад под Первомайском, куда был послан с отрядом сибирских милиционеров вместе с Зиминым, тогда еще майором, отбывшим, правда, свой срок в штабе, и с Витькой Лариным, капитаном, верным и старым другом.

Зимину повезло.

А вот Ларину и Куделькину выпала окопная жизнь.

Та самая окопная жизнь, над которой подшучивают, но стараются не подшучивать.

На ходу Куделькин вынул сигарету и закурил.

Вкус дыма вызывал отвращение.

Торопящиеся люди тоже.

Сам теплый летний день, такой нежный и сонный, вдруг подернулся для Куделькина непонятной сероватой и скучной дымкой, сквозь которую проступали лица таких же серых скучных неинтересных людей, звучали такие же раздражающе скучные серые голоса и смех.

Таким же серым и раздражающим было небо год назад над блок-постом перед поселком Первомайским, на котором находились тринадцать новосибирских милиционеров, когда раздался телефонный звонок и голос батальонного предупредил, что автобусы с боевиками и заложниками уже близко и на какое-то время блок-пост должен замереть.

Замереть и не делать ни одного лишнего движения.

Вообще никаких движений!

И само собой, ни одного Бог, выстрела!

Ничто не должно спровоцировать боевиков на бойню, хрипло прокричал по телефону батальонный. Когда колонна будет проходит мимо блок-поста, всем спрятаться в окопы! Батальонный был предельно категоричен. Чтобы не только оружия, но и самих бойцов никто из автобусов не увидел. Ваша обязанность, проорал, прохрипел по телефону батальонный, видимо, сам презирая свой приказ, сейчас же разойтись по окопам, спрятаться и постараться ничем не выдать себя, то есть не спровоцировать боевиков на бойню.

Капитан Ларин зло усмехнулся.

Капитан Ларин был аккуратным дисциплинированным офицером с очень правильным русским лицом, обрамленным светлыми волосами. И форма на капитане была пригнана ловко и аккуратно.

«Нет, ты послушай!.. Нас сюда прислали прятаться!.. Нас сюда прислали для того, чтобы мы прятались от боевиков!.». – выругался Ларин и в голосе капитана послышалось нечто странное.

На мгновение Куделькину показалось, что капитан Ларин расплачется.

Но Куделькин, конечно, ошибся, потому что никто, кроме него, не заметил в голосе капитана ничего особенного. Ну, недоволен капитан, так ведь, что ни думай, что ни говори, все равно лучше отсидеться в окопах, чем быть расстрелянным боевиками.

Ежу понятно.

И приказ поступил соответствующий.

Надо выполнять приказы.

Служба!

Кое-кто из рядовых даже посмотрел на капитана неодобрительно. Дескать, чего кочевряжится, человек? Приказ есть приказ. Приказ, он всегда приказ. Даже в Африке. Сказал сержант, бурундук – птичка, вот и не спорь, тащи крылышко. Приказали отцы-командиры спрятаться так, чтобы никто бойцов не заметил, ни заложники, ни даже сами боевики – надо выполнять приказ.

Особенно суетился лейтенант Гродников.

«Давай!.. Давай!.. – в каком-то неестественном нетерпении подгонял бойцов лейтенант Гродников. – Не торчать на виду!.. Прыгай в окопы!.. Все в окопы!.. Убрать с глаз оружие!.».

Окопы были глубокие и вырыты недавно.

Остро пахло растревоженной землей.

Прижимаясь грудью к краю окопа, капитан Куделькин настороженно вдыхал запах рыхлой свежей земли, почему-то отстранено представляя при этом, как такая рыхлая земля может взлетать в воздух при взрывах, и как такая рыхлая земля может мерзко и плотно забиваться в ноздри, давить на ослепшие глаза, если, не дай Бог, взрыв придется на твою долю…

Куделькин выругался.

«Ты чего?» – негромко спросил Ларин.

«Колонна…».

Колонна с боевиками и заложниками появилась перед блок-постом точно в одиннадцать тридцать.

Первым шел потрепанный повидавший виды «газик» дагестанской ГАИ, за ним зеленый УАЗ начальника 5-й оперативной зоны, а уже за УАЗом следовали желтые и оранжевые заляпанные грязью автобусы с местным спецназом. А уже за автобусами шли, сопровождаемые бронетранспортером с омоновцами, несколько «Икарусов» и «пазиков» с заложниками и боевиками. На знамени, болтавшемся над желтым «Икарусом» издали был заметен вытканный лежащий волк.

Борз.

Волк по-чеченски – борз, вспомнил Куделькин.

Ни одно государство мира никогда не включало волка в герб своей страны, со странным чувством вспомнил Куделькин беседу, проведенную с милиционерами перед их вылетом в Чечню. Ни одно государство мира никогда не выносило волка на флаг. Как ни крути, как ни обеляй волка, он хищник. Когда ему хочется жрать, он идет в чужую отару, поскольку сам от рождения, по определению, нищ. Волк режет овец. Ему плевать на политику. Ему вообще на все и на всех плевать. Он хищник. Он режет овец.

Над растянувшейся серой колонной, беспрерывно, как зловещие стрекозы, кружили четыре боевых вертолета.

«Целых четыре!.. Ты только посмотри… Целых четыре!.. – беспомощно выругался капитан Ларин и его передернуло от отвращения. – Целых четыре, бля!.. Не один, не два… А по-настоящему тут вполне хватило бы одного…».

«Для чего?» – не понял Куделькин.

«Чтобы расстрелять колонну».

«Там заложники», – напомнил Куделькин.

«Если мы упустим боевиков, – все с тем же отчетливым отвращением в голосе произнес Ларин, – они это запомнят… Они это запомнят и уже никогда не успокоятся… Они постоянно будут заниматься тем же самым похабством… Если им сейчас напрочь не поотрубать руки, они никогда не успокоятся… Чего мы стесняемся? Почему не рубим? Это же их метод, бля, отрубать воровские руки!.. С волками следует бороться их же методами…».

«Оставь… – хмуро ответил Куделькин. Ему не нравилось состояние капитана. – И без тебя тошно… Лучше посмотри, что у них там?.».

Движение колонны приостановилось.

Один из «Икарусов» глубоко просел в сырой разъезженной колее и забуксовал. Мгновенно выскочившие из автобуса, обвешанные оружием крепкие бородатые боевики с зелеными повязками на лбах попытались было вытолкать «Икарус» из грязи, но у них ничего не получилось. Тогда по сигналу подошел бронетранспортер с омоновцами и дернул автобус.

«Интернационализм, бля!.». – совсем нехорошо ухмыльнулся капитан Ларин.

И злобно выругался:

«Вот, бля, где он сидит у меня этот наш интернационализм!.. Вместо того, чтобы расстреливать боевиков, омоновцы им помогают!.».

«Помолчи, Виктор, не рви душу… – огрызнулся Куделькин. – Какого черта?.. Видишь, боевики уже шарят по поселку?.. Присматриваются, суки!.. А?.. И расставили гранатометчиков… Выучка чувствуется… Нас пока не трогают, но присматриваются… На нас им наплевать, мы перед ними не сила, но вот окопы… Кажется, они не прочь занять окопы…».

Капитан Ларин кивнул.

На самом деле в этот момент капитан Ларин смотрел не на чеченских гранатометчиков.

Он молча, с кривой улыбочкой на перекошенном лице, смотрел на потрепанный желтый «пазик», в котором, по пояс высунувшись из выбитого окна, плечистый бородач-боевик истерично лупил рукоятью кинжала о борт и так же истерично вопил: «Аллах акбар!».

«Товарищ капитан! – негромко обратился к Ларину рядовой Антипов. – Разрешите курить».

«Курите».

Это все, что могли позволить своим рядовым капитан Ларин и капитан Куделькин.

Молча покуривая в ладонь, милиционеры молча и хмуро смотрели вслед длинной автоколонне, наконец, после некоторой заминки медленно, как непомерно растянувшийся железный неряшливо раскрашенный червь, двинувшейся в сторону поселка Азамат-Юрт.

«Все!.. Кина не будет!.». – негромко объявил капитан Ларин.

И в этот момент послышался тугой непонятный шум и впереди на дороге свирепо грохнуло.

Взрыв.

Другой.

Один из боевых вертолетов, опустив свое страшное камуфлированное рыло, внезапно нанес удар по возглавляющей колонну машине дагестанской ГАИ. Остальные вертолеты, снизившись, пошли долгими устрашающими кругами над колонной. Мгновенно из автобуса с заложниками выкинулись грязные белые полотнища. Даже на таком расстоянии было слышно, как заложники кричат: «Не стреляйте!.. Не стреляйте!.».

«Молодцы!.. – торжествующе ударил кулаком по рыхлой земле капитан Ларин. Глаза его возбужденно сверкнули. – Нашлась все-таки умная голова!.. Именно сейчас, именно сейчас можно вчистую сделать боевиков!.. Абсолютно вчистую!.. Видишь, Юрка?.. Там впереди взорванный мост… Сейчас боевики начнут разворачиваться, в этот момент по ним и ударят с вертолетов!.. И выбросят десант!.. А как иначе?.. Абзац, бля!.. Доигрались!.. – Он даже ударил кулаком по бедру: – А тех, кто побежит к поселку, добьем мы…».

Куделькин покачал головой.

Впрочем, и капитан Ларин уже увидел, что замысел тех, кто командовал операцией, оказался совсем другим.

Развернувшись, автоколонна, ни на минуту не останавливаясь, споро двинулась обратно к блок-посту.

Ларин и Куделькин ничего не понимали.

Это позже Куделькин узнал, а Ларину и этого уже не удалось узнать, что боевикам по радиосвязи объяснили просто: «Обещали вас вывести на границу с Чечней, вот все, вывели! Хотите двигаться дальше, нет проблем – дерзайте. Метров на двести вас, наверное, вполне хватит, это с учетом наших вертолетов. Ну, а обратно в Дагестан, учтите, мы вас не впустим. Так что, господа боевики, вот вам час на размышления и на то, чтобы сложить оружие».

Ничего этого ни Куделькин, ни Ларин тогда не знали.

Из соседнего окопа, сопя, вылез лейтенант Гродников.

«Куда исчез бронетранспортер омоновцами?.. – выматерился лейтенант. Он тоже ничего не мог понять. – Куда исчезли машины со спецназом? Они что, провалились?.. Кто-нибудь понимает, что творится?»

«А ты взгляни на поселок», – хмуро посоветовал Ларин.

«А что там?.. – не понял лейтенант. Вид у него был злой и обиженный. – Ну, бегают люди… Так это же не боевики, а местные жители…».

«Вот именно… Бегают… А если говорить точно, то вовсе не бегают, а убегают… – объяснил капитан Ларин. – Они убегают из своего собственного поселка!.. Вы понимаете, лейтенант?.. Боевики предупредили жителей… Они попросту выгоняют жителей…».

«Зачем?»

«Чтобы занять поселок».

«Не успеют!.. – зло выругался лейтенант и длинной рукой указал на боевые вертолеты, все еще кружащие над дорогой. – Вот увидите… Сейчас они шаркнут ракетами, а потом пойдет десант…».

Лейтенанту никто не ответил.

Ларин и Куделькин с отчаянием следили за тем, что происходило прямо перед их глазами.

Они видели тяжелый желтый «Икарус», прямо с ходу разнесший в щепки полосатый шлагбаум. Видели бородатых приземистых боевиков, бесшумной цепью разбегающихся по полю. Видели, как кривоногие быстрые боевики выбрасывают из окопов растерянных обезоруженных милиционеров, которым каких-то полчаса назад свой же батальонный категорически приказал не оказывать террористам никакого сопротивления.

За считанные минуты боевики захватили блок-пост.

Еще быстрее они заняли все удобные позиции в бетонных бойницах и на вышке.

«Юра… – негромко приказал капитан Ларин. – Собери всех оставшихся в наш окоп…».

«Бойцы! – крикнул Куделькин, спрыгивая в траншею. – Отец-командир всех к себе требует!»

Он еще посмеивался.

Он еще немного играл.

Но чисто автоматически.

Полностью происходящее до Куделькина еще не дошло, только интуитивно он понимал, как резко изменилась ситуация. Он чувствовал, что хрупкая тишина над блок-постом действительно предельно хрупкая – до первого выстрела. Хлопнет первый выстрел и все, не будет больше никакой тишины. Никакой на хер тишины больше не будет. Будет сплошная мясорубка.

Но, понимая это, Куделькин понимал и то, что не посмеиваться он тоже уже не может. Запросто можно свихнуться от непонимания ситуации.

«Всем на блок-пост!»

Куделькин повернулся.

Прямо над траншеей, над головами милиционеров, стояло несколько бородатых радуевцев в камуфляже, с зелеными лентами через лоб и с «калашниковыми» в руках.

«Бегом!» – приказал один из боевиков, рослый, рябой, с блестящими, как от недосыпания, глазами. Как позже узнал Куделькин, это был Турпал, один из помощников Салмана Радуева.

«Вот так вот, товарищ капитан… – обречено и зло сплюнул под ноги Ларину лейтенант Гродников. – Я бы теперь на вашем месте, товарищ капитан, застрелился… Даже не стал бы думать… Тоже мне война… Тоже мне командиры… Сдать блок-пост без единого выстрела!.».

Лейтенант Гродников всегда недолюбливал Ларина, но это, пожалуй, было уже слишком.

«Заткнись, лейтенант!» – приказал Куделькин, но заросший щетиной боевик гортанно крикнул:

«К стене!.. Всем к стене!.».

Под стволами автоматов Куделькин, Ларин, лейтенант Гродников и трое выбравшихся из траншеи милиционеров присели на корточки под холодной бетонной стеной, которая, как это ни странно, вновь отметил про себя Куделькин, тоже пахла потревоженной землей.

Сегодня все пахнет землей, равнодушно подумал Куделькин, стараясь не смотреть на багровое лицо капитана Ларина.

«А это что за хер?» – негромко удивился кто-то из бойцов.

Куделькин поднял голову.

Прямо перед ними, как из-под земли, вдруг возник плечистый человек в защитного цвета комбинезоне и в темном берете на удивительно круглой седой голове. В глазах неизвестного вспыхивали возбужденные огоньки. Что бы ни происходило вокруг, он совершенно явно ничего и никого не боялся. На его плече лежала видеокамера.

«Я оператор третьего канала английского телевидения, – по-русски, очень неплохо, практически без акцента отрекомендовался человек в защитного цвета комбинезоне и повел видеокамерой по хмурым лицам заворожено замерших на корточках бойцов. – Кто тут старший?.. Кто тут командует?.. Кто отвечает за этот блок-пост? Прошу вас, господа, коротко прокомментируйте сложившуюся на блок-посту ситуацию для наших британских и европейских зрителей. Объясните, почему вы добровольно и без единого выстрела перешли на сторону чеченского сопротивления?»

«Это кто тебе такое сказал, английская гнида?.. – негромко и презрительно спросил капитан Ларин. – Это кто тебе такое сказал, английский пиздюк, что мы перешли на сторону чеченского сопротивления?.».

«А разве вы не перешли?.». – опешил оператор.

Он даже непонимающе обернулся на усмехающихся боевиков.

«Они перейдут, да! – гортанно крикнул Турпал. – Они скоро перейдут. Они сейчас перейдут. Они все перейдут на сторону Ичкерии».

И крикнул:

«Эй, русские!.. Переходите к нам!.».

И картинно вскинул над собой руку:

– Мир всем вам и нам!.. Переходите на сторону бойцов свободной Ичкерии!.. Мы боремся за свободу!.. Будем вместе бороться против российских оккупационных войск!.».

Никто не ответил.

Куделькин снизу внимательно рассматривал боевика.

Несмотря на холодный ветер, постоянно налетающий со стороны реки, рослый Турпал был одет в летний камуфляж. Загорелый лоб пересекала зеленая лента с непонятной арабской вязью. В правой руке Турпал держал АКМ. На поясе на самодельных разгрузках висели три гранаты.

«Вот ты!.. Да, ты!.. Тебе я говорю!.. – коротким грязным пальцем Турпал указал на мгновенно побледневшего лейтенанта Гродникова. – Ты почему без оружия, да?.. Где оружие?.».

«Выкинул».

«Как выкинул?.».

«Я в плен с оружием в руках не сдаюсь…». – еще сильней побледнев, вызывающе заявил лейтенант.

Турпал оглянулся на бородатых боевиков и ухмыльнулся.

Разворошив рукой темную жесткую даже на вид бороду, он склонил голову набок:

«Это кто тебя в плен брал?.. Покажи, да… Прямо сейчас покажи… Это я тебя в плен брал?.. Он тебя в плен брал?.».

И объяснил, ухмыльнувшись:

«Здесь никто никого в плен не брал и не будет брать… Нам не нужны пленные… А ты бросил оружие… Разве ты мужчина, да?.. Разве может мужчина бросить оружие?.».

И повторил:

«Никто тебя в плен не брал…».

«А куда?» – окончательно растерялся лейтенант.

«А никуда!.. – по-волчьи оскалился Турпал. – Никто никого не брал в плен… А ты не мужчина… Я сейчас могу пристрелить за трусость… Ты оружие бросил… Таких, как ты, в плен не берут…».

И нагло ухмыльнулся:

«У тебя хорошая куртка, да?.. Теплая… Мне нравится твоя куртка… Снимай!.. Скоро ваша „Альфа“, наверное, будет нас штурмовать… Это хорошо… Это значит, вас завтра в гробах отправят в Москву, а нам достанется все ваше оружие… Так что, снимай куртку… Не надо тебе куртку… Ты зря бросил оружие, да?.. – снова заявил Турпал бледному лейтенанту Гродникову. – Мы тебя не будем брать в плен… Мы сейчас разведем заложников по окопам и будем ждать „Альфу“… Мы так разведем заложников, чтобы на каждого нашего бойца оказалось по два русских… А вы… – посмотрел он на милиционеров, – вы нам не нужны… Поняли, да?.. Мы вас не брали в плен…».

И перевел взгляд на Гродникова:

«У тебя хорошая куртка, да?.. Подари…».

«Она мне самому нужна, – грубо ответил лейтенант Гродников. Он был унижен. Он был испуган, но и унижен. Страх и унижение боролись в нем. – Можешь отобрать силой. Дарить ничего не буду».

«Я никогда не отбираю… – ухмыляясь, объявил Турпал. – Я всегда говорю, подари, да?.».

Сидя на корточках под холодной бетонной стеной, бледный и униженный лейтенант Гродников сверху вниз зачарованно смотрел, как Турпал, смеясь, поднимает ствол автомата.

«Погоди!.. – остановил боевика капитан Ларин. И встав во весь рост, стянул с плеч свою куртку. – Возьми… Она такая же… И размер тот же…».

Слегка наклонив голову к плечу, обтянутому летним камуфляжем, Турпал с интересом взглянул на Ларина:

«Переживаешь, да?»

И наставил автомат на лейтенанта Гродникова:

«Отдай мужчине куртку!»

Лейтенант Гродников вдруг все понял и заторопился. Губы у лейтенанта задрожали. Путаясь в рукавах, продолжая сидеть на корточках, он стянул куртку и протянул ее капитану Ларину.

Но куртку перехватил Турпал.

«Возьми… – вернул он Ларину его куртку. – Я ведь не у тебя просил, да?.. Мне эта нравится…».

И повторил, презрительно глядя на Гродникова:

«Зря не застрелил тебя… Ты не мужчина… Ты бросил оружие…».

Куделькин поднял голову.

Подняв голову, он молча смотрел на небритых боевиков, деловито окруживших блок-пост, на ухмыляющегося бородатого Турпала, на зеленую ленту, обвившую низкий лоб Турпала, на чужое серое пыльное ветреное небо, на некую странную, но внутренне организованную суету, которая чувствовалась во всех, даже, казалось бы, в самых неторопливых движениях бородатых боевиков.

Когда рядом негромко хлопнул пистолетный выстрел, Куделькин не сразу понял, что случилось.

А потом, оглянувшись, увидел лежащего на земле капитана Ларина, нелепо приткнувшегося лбом к холодной бетонной стене, так резко отдающей рыхлой, потревоженной лопатами землей.

В откинутой руке капитана Ларина был зажат служебный «Стечкин».

«Кто стрелял?» – выскочил из-за заграждений боевик.

Турпал уважительно ответил:

«Мужчина стрелял».

Суки!..

Витьки Ларина нет…

Нет капитана Витьки…

Привезен в цинке в Новосибирск…

Поторопился капитан Витька Ларин… Сильно поторопился…

Наверное, капитан Ларин раньше многих понял, что никому там в Чечне не был нужен, хмуро подумал Куделькин. Ни лейтенанту Гродникову, подсказавшему ему некий выход из тупиковой ситуации, ни своим бойцам, ни своей стране, ни даже боевикам… Милиционеров даже в плен брать не стали… Потому, наверное, Витька и поторопился…

А теперь нет Зимина…

Куделькин-младший зло бросил сигарету в урну.

И промахнулся.

Хер с ним, с лейтенантом Гродниковым…

Не лейтенант виноват…

Лейтенант Гродников всего лишь от дурости посоветовал капитану Ларину то, что в тот момент взбрело в его дурацкие растерянные мозги…

Вся страна была растеряна…

Страна до сих пор растеряна…

Пока не разгоним всяких гнид, хорошо и регулярно зарабатывающих на войне, так и будем сидеть на корточках под холодной бетонной стеной…

Вся страна…

И не взяты в плен и не свободны…

И куртку жалко боевикам отдать, и защититься не можем…

Да что за блядство? Где Зимин?!

И подумал, заставил себя успокоиться: да здесь, здесь где-то полковник Зимин… Где-то здесь, в городе… Не такой человек полковник Зимин, чтобы шлепнули его какие-нибудь ловкачи… Полковник Зимин сам, кого хочешь, шлепнет… Полковника Зимина взять не просто…

И вспомнил Лыгина.

Почему так странно говорил о Зимине Лыгин?.. «Еще не все вещи найдены…». Будто не полковник Зимин интересовал Лыгина, а именно его вещи.

«Не все…».

Какие-то вещи правда еще не найдены?

Кем?.. Где?.. Почему мне не скажут об этом?..

Похоже, что-то там не связалось наверху у начальства, подумал Куделькин. Что-то там сильно не связалось… А я, значит, валандайся с бомжами…

Куделькин вдруг понял, что он практически ничего не знает о целях и назначении Особой группы, членом которой являлся.

Ну да, подумал он, я умею выполнять приказы.

Меня учили беспрекословно выполнять приказы.

Это мое прямое дело.

Особая группа создана усилиями полковника Зимина еще два месяца назад, после того, как вечером в самом центре города неизвестный киллер в подъезде жилого дома расстрелял из пистолета депутата Облсовета Ишмарова.

Прекрасный способ для начальства развязать руки.

Но и принять меры…

«Подайте рапорты об отставке…»., – приказал Зимин капитанам Куделькину и Маслову.

И объяснил:

«Разумеется, это временная мера… На какое-то время… Пока не пройдут выборы… Вот на это время вы и окажетесь сотрудниками в отставке… О том, что на самом деле вы все равно остаетесь на службе, знаю только я и, разумеется, мое непосредственное начальство… Нам с вами придется решить несколько важных задач и каждый будет действовать индивидуально… Постарайтесь постоянно помнить о том, что официального прикрытия у вас нет… Если вы провалитесь, выполняя порученное вам дело, вас никто не станет защищать… С этого дня вы как бы действительно находитесь в отставке… – Зимин усмехнулся. – А значит, подчиняетесь только мне… Или полковнику Лыгину, если вдруг по каким-то причинам я не смогу вести операцию…Только мне и полковнику Лыгину… Никому больше… Прошу сразу учесть и то, что удостоверения, которые я вам сейчас раздам, даются вам лишь на самый крайний случай, если надо будет срочно решать какую-то абсолютно конкретную частную проблему… Прошу при этом постоянно помнить, что эти удостоверения могут быть признаны недействительными, если в процессе выполнения порученных вам задач, вы столкнетесь с определенными спецслужбами и того хуже, попадете в их руки… Зато, если поставленные перед нами задачи будут выполнены, Особая группа будет распущена и все мы вновь вернемся на действительную службу… Разумеется, не просто так… За удачное решение поставленных перед нами задач, нам обещаны немалые гонорары…».

Где Зимин?..

Болтается где-то у своих баб?..

Быть такого не может.

И Лыгин прекрасно знает это.

Само предположение, что полковник Зимин почему-то прячется у своих баб, совершенно недопустимо. Не тот человек Зимин, не тот уровень, не та дисциплина. Если полковник Зимин не дождался Куделькина в аэропорту, значит, в аэропорту случилось что-то неординарное. Ты, Куделькин, зло сказал он себе, ничем не смог помочь в Чечне капитану Ларину. Ну, разве что оглянулся на него. Только все равно обернулся с опозданием. Ты вот коришь себя за то опоздание. Жестоко коришь. Ну так попробуй не опоздать сейчас. Мало ли что ты не понимаешь, что, собственно, происходит. Тебе и не надо ничего понимать. Тебе не положено понимать. Таков был приказ. Действовать, а не понимать. Не опоздай хотя бы сейчас. Думай и помоги Зимину. Ведь это Зимин выделил тебя из многих сотрудников ФСБ. Это он тебя пригласил в Особую группу…

Да не в этом, собственно дело, совсем запутался Куделькин…

Просто оглядываться надо вовремя…

Вот ты опоздал вовремя оглянуться на капитана Ларина, так хоть сейчас не теряй время… Ищи!.. Постарайся успеть… Постарайся хоть сейчас успеть… Постарайся все сделать вовремя…

Будь на моем месте полковник Зимин, беспомощно подумал Куделькин, он бы давно перевернул весь город…

И я переверну, зло сказал себе Куделькин.

Не только переверну.

Я самолично проверю каждый подвал, каждый пустырь, каждое жлобское подворье, каждую малину, я перетрясу всех, кого нужно перетрясти, загляну на каждый чердак!

Куделькин чувствовал злобу и беспомощность.

Слова не помогали.

Он вдруг понял, что обязан найти полковника Зимина. Не потому даже, что Зимину угрожает серьезная опасность, и не потому даже, что Зимин всегда был расположен к нему, и не потому, что поиск Зимина являлся сейчас его прямым служебным долгом и от этого зависел успех работы всей Особой группы, но еще и потому, что в сложной служебной машине, которой до того столь успешно управлял полковник Зимин, Куделькин это отчетливо чувствовал, вдруг пошли какие-то серьезные сбои.

Оно, конечно, подумал Куделькин, высокой степени секретность всегда грозит сбоями. Не случись неожиданных сбоев, полковник Лыгин не кормил бы меня кислым бигусом в железнодорожном ресторане.

Куделькин сплюнул.

Мы еще все изменим!

С Зиминым или без Зимина, но Зимин прав – мы еще все изменим!

Зимин не уставал повторять это.

Он повторял это постоянно.

Мы еще все изменим!

Полковник Зимин не ленился повторять это по несколько раз в день, лишь бы слова поглуже запали в душу каждого слушающего его человека.

Куделькин снова сплюнул, издали искоса поглядывая на прижавшуюся к стене магазина парочку.

Ничего не понять.

Вроде бы две девицы.

А может, волосатики…

Совсем не девицы. Сволота! Гомики.

Опять что-то среднее, опять что-то унизительное.

Куделькин-младший чувствовал себя безумно уставшим.

За трое прошедших суток он действительно почти не спал.

За трое прошедших суток он вдоволь насмотрелся на трупы обваренных и обожженных людей, вдоволь наговорился с людьми казенными и с людьми со стороны. Он встречался с родственниками погибших в сауне и что-то долго говорил им и врал о служебном долге. Он мотался по городу без сна, как заведенный, как проклятый, перекусывая на ходу, только мечтая о сне, и распутывая, распутывая, распутывая взрывом в сауне донельзя запутанный клубок.

К черту!

Вон они, интересующие его граждане.

Граждане…

Стоило Витьке Ларину стреляться из-за такого дерьма, брезгливо подумал Куделькин, издали вычислив парочку бомжей, пристроившихся не за столиком у киоска, оттуда бы их погнали, а немного в стороне, метрах в пяти от непокрытых столиков, на обычной полосатой скамье сквера… Тоже мне, граждане… Денег у бомжей явно не было. И пьяными они не были. Но Куделькин на что угодно готов был поспорить, что говорят бомжи сейчас именно о ближайшей мнящейся им пьянке, или уже о пережитой пьянке, давно провалившейся в прошлое, даже протрезветь успели, или о той, совершенно мифической, которой и не случалось никогда, но которая по каким-то неведомым причинам запечатлелась в самой глубине их небольших насупленных мозгов.

Встав недалеко от бомжей, отвернувшись от них, как бы не видя их, Куделькин незаметно прислушался.

И удивился.

Бомжи говорили вовсе не о пьянках.

Бомжи вспоминали события черт знает какой давности – аж войну арабов с евреями!

– Я ж говорю… Я ж помню… – упирался рябой бомж с подбитым, украшенным синяком глазом. – Не шейсят седьмой, а шейсят восьмой… Точно говорю… Я что? Лупень?.. Включаю радио, у меня «Спидола» была, а по радио паника… Евреи, значит, агрессию начали, наших арабов бьют… Утро… Я расстроился, сбегал на угол, я тогда на Ленина жил, у самого вокзала… Ну, взял пузырь, раздавил… Все чин по чину… Возвращаюсь, включаю «Спидолу», а по радио совсем паника… Сообщают, что евреи Иерусалим отбили, отобрали наш арабский Синай… Как сейчас помню… Молодой был… Сильно расстроился, снова сбегал на угол… Махнул еще пузырек… Возвращаюсь, а по радио передают, что евреи уже через Суэцкий канал переправляются, вот-вот скоро Каир возьмут… А дело к обеду… Ну, я совсем расстроился… Выскочил еще раз на угол за пузырем, а они, евреи, блин, так уже и валят с вокзала!..

Нет у них денег, автоматически определил Куделькин.

Патриоты.

Очень связно болтают.

Не то что баксов, у них, у родимых, даже копеек нет. Они так трезвы, что рассуждают почти связно.

Куделькин лениво присел на скамью рядом с бомжами и закурил.

Дым потянуло на бомжей и один из них очень фальшиво и очень возмущенно замахал руками. Вот, мол, до чего дошли! Вот, мол, какое хамство! Не дают человеку подышать свежим воздухом!

Увидев это, Куделькин ухмыльнулся и демонстративно выпустил весь дым в морщинистое рябое лицо особо возмущающегося бомжа.

Рябой бомж опешил.

Но второй, более старший и более, наверное, вдумчивый, похожий в профиль на пожилую опустившуюся человекообезьяну, натянувшую на себя продранный на локтях зеленый свитер и в сандалиях на босу ногу, мгновенно смекнул, что дело тут не простое. Тут, кажется, совсем не простое дело, мгновенно смекнул бомж. Так откровенно может вести себя только такой человек, который или пришел специально бить их, или наоборот, пришел специально к ним, чтобы дружески поделиться с ними чем-то важным, может даже дать на выпивку.

Последнее вряд ли.

Но мечтать никому не запрещено.

– Чегой ты?.. Чегой?.. – все еще растерянно, но уже с неопределенной угрозой в голосе удивился рябой бомж с подбитым глазом, отмахиваясь от дыма. – Курить-то чегой?.. На природе-то?..

Куделькин ухмыльнулся:

– А ты нырни в канализацию.

Рябой бомж окончательно потерял дар речи.

Впрочем, он оказался столь глуп, что даже осознать этого не смог.

Мычал невнятное что-то про себя, растерянно разводил руками и даже на тайные знаки своего приятеля, похожего на пожилую опустившуюся человекообезьяну, не обращал никакого внимания. Мычание рябого бомжа было полно неясных угроз, правда, каких-то действительно очень неопределенных, вроде бы как и к Куделькину не имеющих отношения.

– Чегой ты?.. – мычал рябой бомж и как бы угрожающе расправлял хилые плечи. – Со мной, бля, сам Христос не справился… А у Христоса руки… Я тебе говорю…

По мутным глазам рябого бомжа было видно, что он в любой момент готов перейти от самого крайнего хамства к самой крайней, к самой унизительной трусости, даже, может, к рабской угодливости. Все эти сложные смешанные чувства, как плотва в мутноватой луже, трусливо и густо метались в его подбитом, украшенном синяком глазу:

– Чегой это ты?. Меня, бля, сам Христос…

– Заткнись, – попросил Куделькин.

На бомжа он не смотрел.

Он смотрел на летний Красный проспект, яркий, красивый, широкий, как широкая река, на зеленые деревья в Первомайском сквере, и на зеленые деревья перед театром Оперы и балета, на мрачных бетонных мутантов, держащихся кто за ружье, а кто и за что-то вроде рыбьего скелета, хер их поймешь, как на душе противно. Он смотрел на шумную толпу, то стремительно вырывающуюся на площадь из метро, то лениво клубящуюся на обочине проспекта, на стремительную толпу, равнодушно огибающую с двух сторон площадь Ленина и втекающую то на Вокзальную магистраль, то уже на саму улицу Ленина, дышащую, шумную, мать их, как мне херово. Вон шлюха почти без юбки, отметил Куделькин. А если даже нормальная девчонка, то зачем всем показывать трусы?.. А вон козел в шляпе… Ну, может, не козел, может даже очень умный, очень даже нужный городу человек, от которого зависит, в тепле мы будем жить или в жопе, может, он ученый или художник, или еще кто-то такой важный и нужный, только на вид он все равно козел, жопа, и руками машет, ну почему так противно?.. Чего ты в самом деле, Куделькин?.. В чем люди виноваты?..

Он догадывался, в чем.

И знал, кто должен за это ответить.

Мне бы для начала найти Зимина, зло решил Куделькин.

Полковнику Зимину можно верить.

Полковник Зимин много чего сделал, чтобы все эти важные и нужные козлы и шлюхи, бомжи и проститутки ответили за разгул своей сволочной демократии. Он, Куделькин, обязательно должен найти Зимина, потому что без полковника что-то не ладится в служебной машине, не справится с норовистой машиной хитрый полковник Лыгин, мать его так, плюнуть бы мне на все!..

– Эй, мужик… – неожиданно услышал Куделькин голос бомжа, похожего на пожилую опустившуюся человекообезьяну. И лоб у бомжа был тоже такой – низенький, кепочкой. А над лбом, как плесень, курчавились сырые от пота редкие белесые волосы. – Информацию купишь?..

Вопрос прозвучал так неожиданно, а сами слова так не вязались с видом пожилого бомжа, что Куделькин неожиданно развеселился.

Надо ж так!

Вот он сидит, капитан ФСБ, и совсем не по делу злится на совершенно неизвестных ему людей, называет их козлами и шлюхами, а под самым боком у него, оказывается, притулился некий человечек…

Ну, не совсем человечек, но все-таки… Пусть потасканный, зато умненький… Знающий цену и себе и своим секретам… И совсем не важно, что похож этот странный и неожиданный человечек на какое-то вымирающее или только еще готовящееся вымереть существо… Оно, может, скоро вообще опустится на четвереньки, однако ведь произносит слова… При этом вполне понятные слова…

Информацию купить!

Ни хрена себе! – развеселился Куделькин. Вот, придурок, нахватался человеческих слов!.. Это все равно, подумал он, как если бы заговорила блоха. Попрыгала бы, накусала тебе бока, а потом заговорила… Бомж, похожий на пожилую опустившуюся человекообезьяну, в принципе не мог произносить вслух такие сложные длинные и умные слова.

Информацию купить.

Но ведь он их произнес!

Может, этот бомж когда-то был научным сотрудником, удивленно подумал Куделькин. Или каким-нибудь инженером в закрытом конструкторском бюро. Или учителем. Или еще черт знает кем.

Был же кем-то.

Подумав, Куделькин спросил:

– Шпион, что ли?

– Ты это! – рассердился бомж. – Какой я шпион?

И вдруг заспешил, понизил голос:

– А знать могу много!.. И тебя вычислил сразу… У меня глаз наметанный… Ты так шел, что сразу видно…

– Что видно?

– Ну, что?.. Все видно… Задумчивый человек… И не совсем простой… Люди ведь разные, а я тебя издали увидал… Ты еще к магазину не подошел, а я тебя уже увидал… Так сразу и подумал, что совсем задумчивый человек… Не зря идет… Ищет кого-то… Туда-сюда… Потом сюда-туда… Значит, ищет… – Слов бомжу все-таки здорово не хватало. – Я ж вижу, ищет… Думаю, не нас ли?.. Мне Илюха как раз рассказывал про евреев… Мало ли, думаю… А потом думаю, нет, не нас… Мы ведь с Илюхой чистые…

Бомж не шутил.

Он действительно считал себя и Илюху чистыми.

– Ну и какую информацию ты готов продать? – закуривая снова развеселился Куделькин. – Если ты не шпион, то какими секретами торгуешь? О том, как твоему приятелю рожу набили?

Пожилой бомж помрачнел, сник и даже поежился.

Наверное, он вдруг увидел себя глазами Куделькина – грязного, давно не мывшегося в бане, испитого, с обломанными грязными ногтями, с жидкими волосами на голове, от пота похожими на сырую плесень, нелепого и ничтожного даже в самых ничтожных человеческих выражениях.

Впрочем, бомжа это не надолго смутило.

Увидев себя глазами Куделькина таким, каким он на самом деле выглядел, бомж неожиданно что-то понял про себя, приободрился, успокоился и даже воспрял духом:

– А ты что хочешь купить? Я все знаю, что везде делается.

Сильная фраза, отметил про себя Куделькин.

«Я все знаю, что везде делается».

Найду Зимина, подарю ему фразу. Полковник Зимин любит такие фразы. Будет цитировать умного бомжа своим глупым бабам.

– Ладно, – сказал Куделькин. – Давай поторгуемся. Чем тебе действительно торговать, если не информацией? Не сандалиями же. Ответишь правильно на вопрос, получишь на полбанки.

Оба бомжа навострили уши.

– Полковника знаете?

– А-а-а, – разочарованно переглянулись бомжи. – Это ты, наверное, Генерала вспомнил… Ну, зря… Сидит Генерал…

– Как сидит? – не понял Куделькин.

– Ну, как сидит? – тоже не понял, удивился пожилой бомж. – Не на заднице… Просто сидит… У него так всю жизнь. Он или сидит или ворует… Сейчас, значит, сидит. У него руки так устроены… А голова вообще никак не устроена… В прошлом году, значит, воровал, а в этом году, значит, сидит… Ты приходи через год, – подумав, с сожалением, но честно решил бомж, похожий на пожилую опустившуюся человекообезьяну. – Он как раз выйдет.

– Ты погоди, – хмыкнул Куделькин. – На хера мне этот ваш Генерал. Дело не в чинах. Ты меня, наверное, плохо расслышал. Я спрашиваю не о Генерале. Я спрашиваю о Полковнике.

– Мы что?.. В армии, что ли?..

– Да подожди… – вдруг затрясся от нетерпения рябой бомж. И с ясной искрой в глазах уставился на Куделькина. – Ты про какого лепишь Полковника?.. Про Груню, что ли?..

– Про какую Груню? – невольно заинтересовался Куделькин.

– Да не про какую, а про какого… Груня это не баба… Груня это живой человек…

– Молчал бы, – укорил рябого пожилой бомж. – И за умного сойдешь и целее будешь.

– А я чего?.. Я про Груню…

– Выкладывай, – приказал Куделькин.

– А ты?

– А я не обману. Ты выкладывай. Если информация подойдет, получите на полбанки.

– Ну тут просто… – заявил рябой бомж, собрав весь запас слов и стараясь, если не правильно, то хотя бы равномерно их распределить… – Груня, значит, большой человек…

– Очнись! Я же спрашивал про Полковника.

– А Груня и есть Полковник.

– Как так?

– А так… Пить стал… Сам знаешь… Раньше просто так выпивал, теперь пьет… Как медведь сосет… А пьяный всегда дерется… Дерзит всем… Их-за Груни менты начали скверы прочесывать… Вот смотри, меня вчера замели… – рябой страшновато, но совсем по-человечески хихикнул. – Меня, значит, замели, а я совсем трезвый… Садись, говорят… Я спрашиваю, надолго?.. Менты смеются… Всего обнюхали, будто я из варенья… Ясный хер, отпустили… Менты, они ж тоже не без понятия… А этот Груня, он совсем с нарезки слетел… Он пьет и всем говорит правду… Слышишь?.. Всем!.. Слыхал про такое?.. Это как болезнь, всем говорить правду… У меня, говорит Груня, видение было…

Рябой бомж даже задохнулся от возмущения:

– У всех бывают видения… Чего ж теперь?.. Всем правду говорить?.. Мне однажды, когда я спал в канаве, сам генералиссимус товарищ Сталин погрозил пальцем… Я неделю потом не пил… А у Груни видения, он сосет… Денежки есть, вот и сосет… Кто ж будет спорить, коли есть денежки?.. Пока есть денежки, делай, что хочешь, хоть всю правду режь… А там посмотрим… Вот кончатся денежки у Груни, мы ему глаз вырвем, мало что он Полковник… Его, слышь?.. – наклонился бомж к Куделькину и на Куделькина понесло перепрелой одеждой. – Он говорит, к нам его заслали… Не сам как бы скурвился, а большое начальство его заслало… Груню сейчас даже Колька-Недопырка боится… А Колька-Недопырка человек строгий… Недопырку самого все боятся… Недопырку сейчас только Груня не боится… Груня сейчас совсем никого не боится… Он, слышь?.. – опять наклонился бомж к Куделькину и на Куделькина снова потянуло перепрелым потом. – Груня сейчас как бы не бомжует, он как бы наоборот… Работает… По какому-то там приказу… Он сейчас находится как бы на действительной службе… Вот как хочешь, верь не верь, а у него даже документ есть… Большой документ… Ему воинские звания одно за другим набегают… Он сам говорит… Но кончатся денежки, мы Груне глаз вырвем… – с облечением подвел итоги рябой бомж.

– Идет, – сказал Куделькин. – Покупаю информацию.

– За полбанки?!

– За полбанки. Как скажете, где найти Груню, так сразу выдам. Наличными. Мелочью. Чтобы вам не менять. Вам тут, смотрю, и бегать никуда не надо. Только руку протянул, вот они и полбанки, – указал Куделькин на «Альтернативные напитки». – Так что, говорите, где Груня?

– Ну, где… – сразу поскучнел рябой бомж. – Про это ты спроси у Кольки-Недопырки… Он сейчас лишних к Груне не допускает… Он теперь у Груни как бы на службе… Нам откуда про Груню знать?..

– А про Недопырку?

– За полбанки? – недоверчиво спросил старший бомж.

– За полбанки.

– Если к Кольке-Недопырке, тогда иди прямо на вокзал… Тут рядом… Дуй прямо по Вокзальной магистрали, никак не промахнешься… Кольку-Недопырку сразу найдешь… Колька-Недопырка или сидит у входа в метро или прохаживается у перехода через пути… Знаешь переход, который под часами?.. Не тот, что за магазином, а под часами… Усек?..

– Усек, – успокоил бомжа Куделькин. – А каков он на рожу этот Колька-Недопырка? На жука похож?

– Да ну на жука!.. – отмахнулся старший бомж. – Ты его сразу узнаешь. Даже фотки не надо… Он все время орет. Не может Недопырка молчать. Молчать у него язык не поворачивается…

Подумав, бомж уважительно добавил:

– Красиво работает.

Кольку-Недопырку Куделькин узнал сразу.

Колька-Недопырка оказался броваст, как бывший генсек Брежнев. С первого взгляда могло даже показаться, что брови у Кольки наклеенные, так густо и угловато топорщились они над пронырливыми серыми глазами, над длинным горбатым носом, над всем его надменным вытянутым восточным лицом.

Грозно двигая угловатыми густыми бровями, Колька-Недопырка время от времени нагло вскрикивал:

– Спасибо, добрые господа кавказцы!.. Премного благодарен, добрые господа кавказцы!.. Никто не подаст бедному человеку столько, сколько добрые господа кавказцы!..

Кавказцы понимающе усмехались.

Их было трое.

Они только что бросили три червонца в грязную шапку Кольки-Недопырки, вот он и топырился, выказывая великое уважение. Молодые кавказцы в папахах важно оборачивались на прохожих и не спешили уходить. Похоже, им нравилось славословие Недопырки.

Куделькин неторопливо подошел к бомжу.

Среднего роста, но коренаст, плечист. Тень Куделькина даже не полностью накрыла бомжа. Он сперва даже не заметил Куделькина. Свирепея от неожиданной удачи, боясь упустить щедрых кавказцев, пытаясь подманить их к своей шапке еще раз, Недопырка вскрикивал на всю площадь:

– Спасибо, добрые господа кавказцы!.. Не пожалейте денежек на молитвы за вечный мир, за труд и счастье, за мирное небо над головой!.. Не пожалейте опытному старому инвалиду на восстановление несчастных кавказских земель и городов, разрушенных жестокой войною!..

– Как ты их, придурок, собираешься восстанавливать? – негромко спросил Куделькин.

– Уйди! Не засти Солнце! – не оборачиваясь, совсем как Диоген, ответил Недопырка.

– И все же… Как?..

Колька-Недопырка умолк.

Он вдруг что-то почуял.

Кавказцы в папахах тоже насторожились. Кажется, пяток минут они еще собирались погреться в лучах неожиданной славы.

– Как ты собираешься восстанавливать несчастные кавказские земли и города, разрушенные жестокой войною, придурок? – наступив твердым каблуком на откинутую в сторону ногу сидящего на земле Кольки-Недопырки, спросил Куделькин.

Колька-Недопырка понял, что влип.

Взвизгнув коротко, по-бабьи, он попытался резко отпрянуть в сторону, но Куделькин крепко прижал кривую ногу опытного инвалида Недопырки к мирной сибирской земле.

– Послушай, дорогой, да? – укоризненно покачал головой один из кавказцев. – Зачем инвалида обижаешь?

– Подойди сюда, – негромко, но деловито попросил Куделькин кавказца, стараясь не вызвать излишнего интереса у торопящихся к метро прохожих. – Читать умеешь?

– Послушай, зачем обижаешь, да? – уже с угрозой начал кавказец, но взглянув на удостоверение Куделькина, сразу сбавил тон. – Твое дело, дорогой. Сам разбирайся, да? Мы мимо шли.

Крепко надавив каблуком на прижатую к земле кривую ногу Кольки-Недопырки, Куделькин сказал:

– Выбор у тебя небогатый, придурок. – Мысленно Куделькин будто вновь обернулся и увидел лежащего на земле капитана Ларина со служебным «Стечкиным» в откинутой руке. Ему будто снова пахнуло в нос растревоженной лопатами рыхлой землей. – Или ты прямо сейчас скажешь, где найти Груню, или я упеку тебя на несколько месяцев в тюрьму.

– За что? – нагло ответил, несколько пришедший в себя Колька-Недопырка. – Двести девятую давно отменили. Борис Николаевич лично отменили. Бродяжничество и попрошайничество нынче не грех, а сурьезная работа. Не так, что ли?.. Кто подаст бедному инвалиду, собирающемуся выпить за здоровье господина президента России?.. – торжествующе и нагло вскрикнул Недопырка на всю привокзальную площадь, все так же тщетно пытаясь выдернуть свою хилую ногу из-под тяжелой ноги Куделькина.

Куделькин усилил нажим.

Недопырка взвизгнул.

– Я сейчас тебе ногу раздавлю, придурок… – все так же негромко предупредил Кольку-Недопырку Куделькин. Он с ненавистью глядел на бело-зеленую громаду вокзала, на шумные потоки равнодушных прохожих, то сливающиеся, то вновь разъединяющиеся, то вновь распадающиеся на отдельных людей. – Сразу говори. Где Груня?

– Ага, – нагло ухмыльнулся инвалид, выдернув, наконец, ногу из-под ноги Куделькина. – Так я тебе и сказал!

И вдруг засмеялся.

Он щурил недобрые пронырливые серые глаза, взмахивал угловатыми нечеловеческими бровями, нагло тыльной стороной ладони утирал горбатый нос и смеялся.

– Крыша поехала?

– Крыша у меня на месте. А смеюсь я потому, как дурак ты, – грамотно объяснил Куделькину вконец успокоившийся бомж. В густо крутящейся вокруг толпе он явно чувствовал себя в безопасности. Настолько в безопасности, что уже откровенно смеялся над Куделькиным. – Я не кавказец, ты меня никаким удостоверением не испужаешь. Я за нынешнего президента голосовал. А смеюсь потому, что ишь ты какой, вот решил прямо на Груню выйти! Ишь ты какой, на кого решил выйти! На самого Груню! Груня у нас полковник! Он не на таких, как ты работает. Испужал! Вот я, к примеру, нужен Груне!.. – хвастливо ударил кулаком в грудь бомж. – У меня с Груней все душа в душу. Я ему денежку несу, а он ко мне со всем уважением.

– А чего ж это полковник сидит без денег?

– Это я сижу без денег, – нагло поправил опытный инвалид Куделькина, почти уже и не замечая его. – Деньги мне нужны, а не Груне. Груня что? Груня человек большой. Груня на службе. Ему здесь сидеть некогда. Ему не за то платят. Груне платят за его службу. Он не на кого-нибудь, он на Родину служит. Понял? Он, скажем, придет в скверик, полежит, подумает, а пара пацанов его охраняет, не дает людям мешать Груне. Он ведь, знаешь, какой? – вдруг угрожающе спросил Колька-Недопырка. Видимо, он впрямь не умел молчать. Язык у него не терпел молчания. – У Груни теория. Он когда засыпает, сразу говорит, что будить его не надо. Пока сам не проснется, не будить. И сами, говорит, когда спите, никому не позволяйте себя будить. А то ведь такое может случиться!.. – бомж с удовольствием подвигал нечеловеческими угловатыми бровями. – Вот я, скажем, сплю, а ты меня решил разбудить. Вроде простое дело. А на самом деле все может так обстоять, что весь этот поганый мир только мне одному и снится. Понял? Только мне одному! Я проснусь, а ты, дурак, исчезнешь, и все эти дураки исчезнут, – указал Колька-Недопырка угловатыми бровями на торопящихся с поездов и на поезда людей. – Ты вот пойдешь и разбудишь Груню, а если весь этот поганый мир, правда, только одному Груне снится? И мы с тобой тоже только ему одному снимся? А? Мы же исчезнем! Ты, дурак, Груню разбудишь, а мы все исчезнем! – торжествующе и нагло заорал бомж. – Груня-то останется, а мы исчезнем! Поэтому вали отсюда! Вали! – заорал Недопырка уже в полный голос. – Ишь, Груня ему понадобился! Вали, пока я корешей не позвал!

Коротким, почти незаметным движением Куделькин ткнул прямыми пальцами чуть ниже третьего ребра инвалида.

Колька-Недопырка поперхнулся, побледнел и медленно осел на землю. В уголках Колькиных узких губ запузырилась бледная пена. Он мычал, пытаясь что-то выговорить, но не мог выговорить ни слова. Собственно, у него даже звуки не выговаривались. Так, мычание… А иногда шипение… Или слабый свист, вроде как у больного сурка…

Куделькин, не торопясь, присел на бетонный парапет.

Не глядя на задохнувшегося бомжа, он вытащил из кармана сигареты и закурил.

Он не смотрел на часы.

Он знал, что бомж придет в себя где-то минут через пять. Ну, от силы через семь. Можно на часы не смотреть. Проверено. Вся эта история с кавказцами, и с каким-то Полковником, которому снится весь этот поганый мир, как-то тяжело и странно возбуждала Куделькина. К тому же, он действительно здорово устал. Он смотрел на бомжа с ненавистью.

– Ну, отсуетился? Или как? Не будешь больше суетиться? – спросил он страдающего инвалида.

– Не буду… – скорбно повел угловатыми бровями с трудом пришедший в себя Недопырка. Его немножко трясло, густые брови подрагивали.

– Где Груня?

– Спит в скверике… Ну, знаешь скверик у перехода?.. Вон там внизу, сразу за магазином… – безропотно указал Недопырка. – Мы ж договорились, я ему обед принесу…

– У него что своих денег нет?

– Ну да!.. У Груни-то!.. – с трусливой гордостью, но уже сломлено заявил Колька-Недопырка. – Груня большой человек… Он знает, что к чему… Он на действительной службе… Он нам доверился… Только я ведь тоже работаю, мне навыки терять ни к чему… А Груня у нас большой человек… У него специальное задание… У него всякие документы есть… Он если захочет, в ночлежке может ночевать в самой лучшей комнате…

– Почему его зовут Полковник?

– А он полковник по званию… Ты больше не будешь меня бить?.. – трусливо спросил бомж.

– Только один раз, – сухо ответил Куделькин и опять ткнул прямыми пальцами под третье ребро инвалида.

Колька-Недопырка даже вздрогнуть не успел.

Он снова безвольно осел на землю и, как бы играючи, выпустил пузырек пены с левого уголка губ.

Это серьезнее, равнодушно отметил про себя Куделькин, уже не глядя на густую толпу, мощно и стремительно продолжающую переть к метро и из метро.

Теперь Недопырка вот так безучастно просидит минут двадцать.

Вполне достаточно для того, чтобы сходить до скверика к магазину и вернуться обратно, если полковника Груни в скверике не окажется.

Если полковника Груни в скверике не окажется, я непременно вернусь к этому инвалиду, брезгливо решил Куделькин.

Его тошнило от мохнатых угловатых бровей. Брови Кольки-Недопырки вдруг показались ему искусственными.

Будто вырезаны из клочков черной шкуры.

Бомжа Груню Куделькин нашел там, где он и должен был находиться.

Завернувшись в ватную поношенную телогрейку, густо украшенную неопрятными пятнами, Груня лежал на боку в тени уютных невысоких кусточков прямо под мощной железной башней электроопоры. Метрах в пяти от Груни в жухлой траве так же крепко спали два оборванных паренька, наверное, охрана Полковника.

Пареньков будить Куделькин не стал.

Он бесшумно подошел к Груне и, присев на корточки, долго рассматривал Полковника.

Бомж как бомж.

Тоже мне полковник!

Угловатые скулы, покрасневшие тяжелые веки… Всхлипывания во сне, хрип в груди… Налицо все признаки истощения… Истощения и пьянства… Обычное дерьмо, человеческие отбросы, скот, который каким-то образом приобрел у кого-то чужие документы. Остается выяснить – какие именно, и у кого? То есть, почему это вдруг некий ординарный бомж в один день превратился в некоего уважаемого всеми Полковника. Так не бывает, чтобы новая кличка прилипла к человеку просто так, без повода. Повод крайне необходим.

Осторожным движением Куделькин откинул в сторону полу расстегнутой ватной телогрейки и сразу увидел торчащий из внутреннего кармана уголок целлофанового пакета.

Все так же осторожно он потянул за уголок и через мгновение пакет оказался у него в руках.

Куделькин оглянулся.

Добровольная малолетняя охрана полковника Груни надежно и крепко спала, и сам Груня храпел и всхлипывал с устатку и с перепоя.

Солнце весело заливало голубоватую глухую стену железнодорожного вокзала, возвышающегося над тихим сквериком, как чудовищная подводная скала.

Если этот подлый мир и снился Груне, то на первый взгляд он все-таки выглядел надежно.

Скоро Колька-Недопырка очнется, вспомнил Куделькин и, взглянув на часы, с тяжелым сердцем развернул грязный пакет.

Предчувствия его не обманули.

На его ладони лежала красная книжечка служебного удостоверения, выписанного на имя полковника ФСБ Зимина Евгения Александровича, члена Комиссии содействия правоохранительным органам по борьбе с организованной преступностью и коррупцией.

Куделькин сразу узнал удостоверение.

Ему даже не надо было глядеть на фотографию Зимина.

Точно такое удостоверение было выписано в свое время на имя капитана Маслова. И точно такое лежало в кармане у него. У капитана Куделькина.

Но на текст вкладыша Куделькин взглянул.

«Свидетельство Министерства юстиции России о регистрации общественного объединения, заверенное 28 марта 1996 года нотариусом 22-й нотариальной конторы В.И. Ганьшиной, и зарегистрированное в реестре за номером 3-1765».

Подпись.

Ну да…

Один из заместителей министра МВД Куликова…

«Название: Общероссийское общественное объединение „Общественная комиссия содействия правоохранительными органам по борьбе с организованной преступностью и коррупцией“.

Статус: Общероссийский.

Общественно-правовая форма: Общественная организация.

Вид: Комиссия.

Основные цели деятельности: Консолидация широкой общественности на содействие…».

И так далее, сказал себе Куделькин.

Ему было отчаянно плохо.

Пока он не держал удостоверение Зимина в руках, он на что-то надеялся. Теперь надеяться было не на что.

Пнуть его? – с равнодушием отчаяния подумал он, еще раз взглянув на спящего, удовлетворенно похрапывающего бомжа.

Не стоит…

Неторопливо, но споро поднявшись по каменным ступеням лестницы на площадь к автостоянке, Куделькин коротко указал молчаливому сержанту-казаху с русской фамилией, куда следует подогнать машину, и снова вернулся к спящему Груне.

Иногда на переходной мост поднимались люди.

Никто не обращал никакого внимания ни на бомжа, ни на сидящего рядом с ним человека в штатском.

С помощью сержанта Куделькин рывком поднял с земли сонно бормочущего, но не брыкающегося пьяного бомжа и бросил его на заднее сиденье машины.

Весь салон заполнили сложные запахи.

Молчаливый сержант ухмыльнулся, но ничего не сказал.

– Трогай, Лапшин, – приказал Куделькин. – Видишь, на траве оборванцы валяются? Кровь горячая. Проснутся, поднимут шум.

– Куда, Юрий Иванович?

– В тихое место… Ну, хотя бы к новому мосту…

Сержант понятливо кивнул.

– Во!.. – уже на ходу очнулся Груня.

И осоловело открыл глаза.

И, кажется, что-то такое осознал сразу.

Не первый раз, наверное, попадал в казенную машину.

Правда, не в такую комфортабельную.

– Это чего ж получается, граждане начальники?.. – сразу заныл он, приглядываясь. – Я ж не лупень, бяки-козлики… Куда едем?..

– А куда лучше? – спросил Куделькин.

– А на Владимирскую!.. – пьяно обрадовался Груня. – А к Ивановым… Которые не братья…

И так же пьяно, но, кажется, действительно понемногу приходя в себя, объяснил:

– Ивановы, они не братья… Они просто Ивановы… Так получилось… Один молчит, другой болтает, а третий, я вам скажу, такое вдруг выбросит!.. Или поехали к Кольке-Недопырке… – бессмысленно предложил Груня. – Мне Колька обед обещал…

Сержант Лапшин, не оборачиваясь, ухмыльнулся.

– Чего это ты обедаешь у какого-то Недопырки? Ты ведь полковник? – сухо спросил Куделькин и посоветовал сержанту: – Давай зарули на свободную обочину… Съезжай прямо вниз… Чтобы шум стоял от машин… Вот, – одобрил он, когда «Волга», глухо рыча хорошо отрегулированным мотором, плавно скатилась на шумную обочину. – Здесь нас никто не услышит. Тормозни и приоткрой дверцу. Дышать невозможно

– Это где ж мы?.. – удивился Груня.

– Это мы в хорошем месте, господин полковник, – все так же сухо объяснил Куделькин, прикидывая, как удобнее начать разговор.

– Бить будете?

– По возможности нет, господин полковник.

– А чего тогда? – еще больше удивился Груня.

– Мы, господин полковник, будем тебя расспрашивать. Просто расспрашивать. Но подробно.

– Ну я и говорю, бить будете, – укоризненно выдохнул Груня. И предупредил: – Меня нельзя бить. Казенное я лицо.

И нагло спросил:

– Выпить есть?

Крайне неохотно Куделькин вынул из кармана плоскую стеклянную фляжку с остатками дагестанского коньяка. Ему не хотелось бить Груню. Ему все осточертело. Пусть пьет, если ему от того легче. Он снова вдруг вспомнил лейтенанта Гродникова и ему стало еще хуже.

– Глотни, глотни, господин полковник… – сухо предложил он, протягивая Груне фляжку. – Освежи голову… Может, тогда разговор окажется покороче…

– Это как? – диковато покосился Груня на Куделькина.

Видимо, Груня уже что-то соображал, пришел немного в себя, потому что не дергался и не пытался выскочить из стоявшей в кустах на обочине с раскрытыми дверцами «Волги».

– Я тут кое-что выгреб у тебя из кармана… Ну, пока ты спал… – как бы неохотно показал Куделькин целлофановый пакет. – Ну, документишки разные… Немножко деньжат… Все твое?..

– А то!

– А на фотографии ты что-то не похож, господин полковник.

– Товарищ полковник… – с фальшивой гордостью дернулся и с такой же фальшивой и пьяной строгостью поправил Куделькина бомж. – Какой я господин?.. Я товарищ…

– Ну, товарищ так товарищ. Какая разница?.. Только, товарищ полковник, не похож ты на свою фотографию. Какая-то она не совсем такая.

– А то! – все с той же фальшивой гордостью возразил бомж. – Как иначе? Я ж еще молодой на той фотке.

И обеспокоено стрельнул мутными глазами на тяжелый затылок молчаливого сержанта-казаха, сидящего за рулем, а потом так же обеспокоено перевел взгляд на равнодушное лицо Куделькина.

– Говорят, у тебя и валюта имеется, товарищ полковник?

– А то!.. Мы с удовольствием…

И жадно присосался к фляжке.

Все же Груня плохо соображал.

Пропала фляжка, брезгливо подумал Куделькин. Стеклянная, а все равно пропала. Придется выбросить. Ну и хер с ней. После Груни и стеклянную не очистишь.

– За приятное знакомство, – снова обеспокоено стрельнул глазами Груня.

И прильнул к фляжке.

– Ну, хватит, товарищ полковник, – приказал Куделькин. – Мне лично приятности наше знакомство не доставляет… Чем быстрей мы покончим с нашим знакомством, тем лучше будет для каждого…

И преодолевая брезгливость, дотянулся правой рукой до телогрейки, сильно встряхнул бомжа:

– Где взял валюту и документы?

– Не знаю, – уверенно ответил Груня.

– А ты подумай.

– Не знаю.

– Ты хорошо подумай.

– А чего такого?.. – подумал, наконец, Груня. И все с той же непонятной уверенностью ответил: – Купил…

Наверное, Груне показалось, что Куделькин потрясен его ответом, потому что все с той фальшивой, даже с демонстративной гордостью, уже окончательно приходя в себя от коньяка и смутного беспокойства, Груня нагло добавил:

– Настоящие документы! Без подделки!

– Я знаю, что настоящие, – негромко согласился Куделькин, вытирая руку носовым платком. И попросил: – Положи фляжку на сиденье. Да закрути, закрути пробку. Коньяк проливается. А теперь дай руку.

– Погадаешь, что ли? – нагло поинтересовался Груня.

– Погадаю, – согласился Куделькин и задумчиво взял в свою руку протянутую ему руку бомжа.

Рука Груни оказалась грязной.

Черные полукружья обгрызенных ногтей давно нуждались в чистке.

Левая ладонь когда-то была обожжена, на ней явственно выделялись светлые пятна.

– Ошпарился?

– Было дело. В бройлерной однажды уснул.

– В бойлерной?

– Какая разница?

– Действительно… – усмехнулся Куделькин. – Всякое случается…

– А теперь слушай меня внимательно, товарищ полковник… – немного помолчав негромко и нехорошо сказал Куделькин, даже молчаливый сержант за рулем напрягся. – По документам, товарищ полковник, которые я нашел в твоем кармане, проходит мой друг… Мой хороший друг… Совсем недавно, товарищ полковник, этот мой старый друг исчез в аэропорту Толмачево. Сошел с самолета и как сквозь землю провалился. Вот просто так. Сошел и как сквозь землю провалился… Поскольку моего друга до сих пор пока не нашли, значит, о его местонахождении знаешь только ты, товарищ полковник, поскольку никакой дурак, даже самый отъявленный, такими документами, как у моего друга, торговать не станет… Еще при моем друге были деньги… В валюте… Какую-то часть ты, наверное, уже спустил, но это не страшно… Если ты мне, товарищ полковник, скажешь прямо сейчас совершенно честно и прямо, где находится мой потерявшийся друг, я, товарищ полковник Груня, даже оставлю тебе некоторую часть найденных тобою денег… А, возможно, даже отпущу тебя…

– Так мне ж знать откуда?.. – взвился Груня. – Я ж купил!..

– Заткнись и слушай, – негромко оборвал Груню Куделькин. – Отвечать начнешь, когда я скажу… Мой друг полковник Зимин был совершенно особенный человек… У такого человека нельзя просто так отобрать или купить документы… У живого нельзя… – пояснил Куделькин таким тоном, что даже молчаливый сержант Лапшин снова заерзал за рулем. – Я тебе так скажу, товарищ полковник… Если ты прямо сейчас отвезешь нас в нужное место и выведешь меня на моего потерявшегося друга, я тебя, может, отпущу… И никто не будет тебя искать… Обещаю… Живи, хер с тобой… В конце концов, я тоже человек и понимаю, что неприятности моего друга начались не с тебя… Но ты сейчас единственный, кто знает, где надо и нужно искать моего пропавшего друга…

– Да я…

Куделькин внимательно посмотрел в глаза Груне и несильно двумя пальцами сжал его запястье.

Бомж завопил.

Это был страшный животный крик и пена выступила на узких синеватых губах Груни, как совсем недавно такая пена выступала на губах Кольки-Недопырки. Только в отличие от Недопырки, Груня ни на секунду не терял сознания. Он только дергался, как паралитик, не имея сил вырваться. Он только пускал пену и вопил. Причем так, что молчаливый сержант, не оборачиваясь, напомнил:

– Услышат, Юрий Иванович…

Куделькин отпустил руку Груни.

Ошеломленно трясясь, потрясенно обливаясь потом, затравленно вжавшись в самый угол сиденья, Груня прошептал:

– А я чего?.. Я ж не спорю… Коль надо, поедем…

И с ужасом посмотрел на Куделькина.

Они ехали молча.

Уже смеркалось.

Где-то за очередным поворотом шоссе тревожно, томя сердце, перебивая все другие запахи, вдруг понесло издали тяжелым тошнотворным и сладким запахом Большой городской свалки.

– На свалку едем?

– Нет… Нет… – прошептал Груня с ужасом. Он был полностью деморализован. Несмотря на весь допитый им коньяк, теперь он был абсолютно трезв. – Но там близко… Там рядом…

Господи, подумал Куделькин. Сделай так, чтобы Зимин был жив. Я отпущу этого глупого скота, если Зимин жив. Ты же вылазил из самых разных передряг, Зимин, что тебе стоит вылезти и из этой! Я же чувствую, я всей шкурой чувствую, что именно от тебя сегодня многое зависит. Даже, может быть, очень многое. Я не знаю, что именно ты должен был сделать и чем, собственно, я был полезен тебе в Особой группе, я ведь только выполняю приказы, но я чувствую, сильно чувствую, что без тебя в деле пошли перебои. Ну давай, Зимин! Вылези. Не умирай.

Вот Витька Ларин не вылез, у него не хватило сил, но у тебя-то, Зимин, сил много. Ты один только знаешь, ради чего мы толчемся, как облачко мошкары. Ты один только постигаешь внутренний скрытый смысл всей этой странной и непонятной толчеи. Если ты вылезешь, Зимин, мы с тобой доведем начатое дело до конца. Если ты вылезешь, Зимин, я чувствую, что-то в мире сильно изменится. Я не верю полковнику Лыгину. Почему-то не верю ни одному его слову… А тебе верю… И всегда верил… Если ты будешь жив, Зимин, рано или поздно мы перевернем всю страну. Мы стряхнем с нее клопов и тараканов, очистим ее от дерьма. От бомжей и проституток. От продажной мафии. От продажной милиции. От бандитов и от дельцов. От жирного нагара. От демократов и от коммунистов. От всего, что мешает нормально жить нормальному человеку… Ну, Господи, что тебе жизнь одного человека?..

Молитвы Куделькина не были услышаны.

Они поставили машину в кустах на обочине так, чтобы ее не было видно со стороны дороги.

Молчаливый сержант Лапшин выключил фары.

– Где?

– Там… В лесополосе…

Груню трясло.

– Иди впереди… И не вздумай бежать…

Какое-то время трясущийся от боли и испуга Груня обреченно всматривался в темные сумеречные деревья вечерней лесополосы, потом, нелепо и жалостливо покряхтывая, постанывая, сплевывая, шипя что-то про себя, притворно прихрамывая, притворно сморкаясь в грязный платок, суетливо двинулся к темным зарослям, за которыми почти во тьме клубились в сумерках жирные сытые дымки недалекой свалки.

– Вон он…

Груня боязливо остановился.

Сержант Лапшин понимающе кивнул капитану Куделькину и левой рукой подтолкнул Груню.

Так, держась вместе, почти рядом, они вышли на опушку лесополосы и сразу увидели ободранный тополь и труп человека, бессильно и тяжело обвисший на стягивающем его капроновом фале.

– Он умер недавно… – хмуро сказал Куделькин сержанту, подержав в руках тяжелую руку полковника Зимина и послушав его сердце. – Пульса нет… Не прощупывается… Рана огнестрельная… Но он даже не остыл по-настоящему… Может, часа два назад он был еще жив…

И оглянулся.

Сумрачная опушка была сильно замусорена.

В траве запутались обрывки газет, занесенные сюда печальным ветром. Торчали из травы неопределенного вида ржавые железяки, одиноко темнел заплывший сыростью след от автомашины, нелепо громоздились в сумеречной ложбине давно брошенные, потерянные людьми, поставленные на попа серые бетонные кольца, из тех, что обычно используют при строительстве канализационных коллекторов. На удивление желтая, вялая, тяжелая, совсем не летняя листва свисала с темных вечерних тополей. Наверное, лесополосу недавно накрыло каким-то выбросом с одного из какого-нибудь близ расположенного завода. И рыжая вялая потрепанная трава под ногами тоже сбилась колтунами, будто ей не хотелось тут расти. В серых вечерних сумерках все вокруг казалось серым, печальным, дистрофичным.

– Подойди ко мне, – приказал Груне Куделькин.

– Зачем?

– Подойди.

Груня нерешительно подошел.

Он боялся взглянуть на мертвеца. Но как бы ни отворачивался, каким-то боковым зрением все равно видел. Голова Зимина низко упала на грудь, широкие плечи обвисли. Нехорошим запашком несло на людей, но это был еще не трупный запах. Это был запах близкой свалки. И, судя по легкому окоченению, Зимин действительно умер совсем недавно.

– Подойди ближе…

– Зачем?

– Еще ближе!

– Зачем?

– Подойди ближе и загляни ему в глаза.

– Ты чё? Чё? – дико фыркнул Груня. – Он же мертвый! Зачем в глаза? Он же не видит!

– Да, не видит. Сейчас уже точно не видит, – негромко согласился Куделькин, ладонью бережно смахивая с лица мертвого Зимина шустрых, торопящихся куда-то муравьев. – Когда ты его нашел?

– Наверное, утром…

– Наверное или точно?

– Точно.

– Тут кто-нибудь еще был?

– Нет… Никого… Я бы увидел…

– А документы? Они лежали на траве?

– Нет, – еле выдохнул Груня. – Они в кармане… И деньги… Я их взял…

Чуть приободрясь, Груня боязливо посмотрел на Куделькина:

– Он же мертвяк… Зачем мертвяку деньги?..

– Погляди ему в глаза.

– Ты чё?.. Ты чё?.. – опять засуетился Груня.

– Посмотри ему в глаза, мразь! – закричал Куделькин.

Двумя руками он ухватил бомжа за шею и грубо пригнул его голову прямо к трупу. Так он приткнул отбивавшегося хрипящего от ужаса бомжа Груню лицом к холодной, нисколько не дрогнувшей голове полковника Зимина.

Груня хрипел, взвизгивал, вертел головой и отбивался.

– Посмотри ему в глаза, мразь! Ведь он был живой! Недавно он был живой! Он, наверное, просил тебя о помощи… Он ведь был живой, когда ты его нашел?.. Да, живой? Говори, мразь! Отвечай, сука! Он мог остаться живым, если бы ты звякнул по телефону… Неважно куда, в милицию или в скорую… Ты мог его обокрасть, скотина, но ты должен был кому-то сообщить о нем!.. Если бы его нашли вовремя, он был бы сейчас живой… Он бы сейчас жил, мразь!.. Не дергайся! Смотри! Прямо в глаза! Он ведь просил тебя помочь?

– Отпусти! – задыхаясь, вопил, хрипел Груня, в нестерпимом ужасе отталкиваясь руками от мертвеца. И вдруг, странно всхлипнув, упал в жухлую траву под ноги Зимина.

– В обмороке, – деловито сообщил сержант.

– Ничего, отойдет, – брезгливо сплюнул капитан Куделькин и так же брезгливо вытер руки носовым платком.

Сперва он хотел выбросить платок, но, подумав, сунул платок в карман:

– Ладно, хер с ним. С него достаточно. Конечно, Груня не рожал, он только пыхтел, но, кажется, с него достаточно.

И приказал:

– Оттащи его к машине.

– А потом?

– Потом сдашь ребятам. Пусть привлекут.

– За что?

– За неоказание помощи.

– Но может он… – нерешительно предположил сержант Лапшин, тоже несомненно опознавший Зимина. – Но может, он не виноват? Может, полковник мертв уже давно?..

– Ты слышал меня? – заорал Куделькин.

– Так точно!

Дождавшись, когда сержант Лапшин перенес Груню к машине, Куделькин вынул из кармана радиотелефон.

Робко осветился крошечный пульт.

– Иван Федорович? Куделькин говорит… Да, нашел… Не только Полковника… Зимина тоже… Нет, мертв… Похоже, умер недавно… Наткнись мы на него утром, он бы, возможно, жил… Да, да, мертв… Огнестрельная рана… Когда его бросили, он был еще жив… Недосмотрели… Да, я уверен… Присылайте людей к Большой городской свалке. Мы встретим вас на дороге… Посигналим… Фары будут включены… Нет, никакой милиции. Я даже врача не стал вызывать… Но пусть прихватят с собой врача… Разумеется, никакой огласки… Я понимаю… Вещи Зимина?.. Нет при нем никаких вещей… Вообще ничего нет… Его бомжи обобрали… Здесь вообще ничего нет, кроме трупа… Разумеется, буду искать…

Спрятав радиотелефон в карман, Куделькин медленно подошел к стоящей за кустами машине. Лежащий в траве, там, где его бросил сержант Лапшин, Груня безучастно открыл глаза. Он глядел прямо перед собой, но неизвестно, видел ли он хоть что-нибудь. Печально где-то невдалеке, за близкими деревьями, невидимый в серых сумерках, по-старчески шепелявил, пришлепывал, пришептывал, причмокивал корявым языком ручей.

– Что ты еще нашел?

– Здесь?.. Ничего… – ответил Груня, заметно дрожа. Он даже не сделал попытки встать. – Я только взял бумажник… Из кармана… А тут больше ничего не было…

– А спортивная сумка?

– Нет… Здесь ничего не было… – было видно, что Груня не врет. Человек в таком состоянии не способен врать. – Только бумажник… Я все верну…

– Ты видел кого-нибудь?.. Ну, может, следы?.. Или машину?.. Может, ты видел машину?.. Или каких-то людей?..

– Ничего…

– Вставай.

– Куда меня?

– Разберемся.

– Я же вам показал…

– Разберемся… Лапшин, посади его в машину!.. – приказал Куделькин… – Когда подъедет Иван Федорович, передашь ему эту мразь…

И приказал:

– В машину!

– А вы? – спросил сержант.

– Я сейчас.

Вытащив сигарету, Куделькин снова вернулся на опушку.

Подойдя к тополю, к стволу которого был привязан Зимин, он присел на корточки (как под бетонной стеной блок-поста, мельком вспомнил он) и закурил, стараясь держать сигарету так, чтобы дым не сносило на мертвого.

Стемнело еще сильнее.

Куделькин почти не видел Зимина.

– Я, Зимин, больше ничего не могу для тебя сделать, – сказал он вслух с какой-то ему самому непонятной злобой. – Ты меня прости, Зимин. Я, кажется, и на этот раз оглянулся с опозданием.

Потом он вытащил из кармана радиотелефон.

Он не знал, зачем он это делает.

Глядя на неподвижные бесформенные очертания огрузшего по стволу дерева полковника Зимина, Куделькин неторопливо набрал номер его радиотелефона.

Того самого радиотелефона, который не откликался ни на какие вызовы уже почти сутки.

Куделькин понимал, что то, что он сейчас делает, просто глупо, бессмысленно, наконец, но рука сама набрала нужный номер.

Куделькин понимал, что никакого ответа не будет. Он, собственно, и не ожидал никакого ответа. Если телефон украден, у вора хватит ума не пользоваться им.

Дым сигареты попал Куделькину в ноздри, он резко чихнул и в этот момент пошли долгие гудки.

Куделькин курил, смотрел на мертвого Зимина и бессмысленно прислушивался к долгим неживым гудкам.

И вдруг в трубке прорезался голос:

«Слушаю».

Куделькин бросил сигарету.

Голос показался ему знакомым.

Что за черт? Знакомый же голос! Что за черт? Какой немыслимо, невыразимо знакомый голос! Нет, решил Куделькин, так не бывает! Он ни хрена не мог понять.

– Алло!

И быстро повторил:

– Вы меня слышите?

«Конечно слышу, Юра… Откуда ты звонишь?.».

– Дядя Валя?

«Ну, а кто же? Ты ведь домой звонишь».

Куделькин действительно ничего не понимал.

Неужели я машинально набрал номер своего домашнего телефона? – подумал он. И если бы я даже набрал свой домашний номер… Я же звоню на радиотелефон Зимина!..

И сказал негромко, оглядываясь на спрятанную в кустах машину:

– Дядя Валя, я скоро буду дома… Ну, скажем, минут через сорок… Вы никуда не уходите?..

«Вообще-то собирался прогуляться».

– Дядя Валя, дождитесь меня. Я скоро буду. Минут через сорок. Никуда не уходите без меня.

«Что так?»

– Пожалуйста, никуда не уходите…

Ошеломляющая догадка вдруг пронзила Куделькина:

– Дядя Валя, вы разговариваете сейчас со мной по городскому телефону?..

Он понимал, что это нелепо, но спросил именно так.

«Да нет. По радиотелефону».

– Откуда у вас радиотелефон?

«Случайно».

– Радиотелефон попал к вам случайно?

«Вот именно».

– Дядя Валя, я отключаюсь. Пожалуйста, никуда не уходите. Минут через сорок буду. Непременно меня дождитесь!

Куделькин закрыл пульт радиотелефона и, нервно спотыкаясь и матерясь, побрел к невидимой за кустами дороге, на тусклый свет включенных сержантом Лапшиным фар служебной «Волги».

Глава VII

Чужой бизнес

3-4 июля, Новосибирск

Лифт уже не работал.

Чертыхаясь, Куделькин поднялся на четвертый этаж и устало взглянул на часы.

Без четверти двенадцать. Не мало. Он даже покачал головой – не мало. Но по летней полуночной улице все еще разгуливали люди. Зачем? Какие к черту прогулки, если можно принять душ и броситься в постель? Может, и душ не принимать. Сразу в постель. При этом Куделькин был абсолютно уверен, что бывший чемпион дядя Валя еще не спит, он не ушел гулять, ждет его.

А что я, собственно, знаю о Валентине Борисыче? – подумал Куделькин. О дяде Вале, о бывшем знаменитом чемпионе Кудиме?

Да ничего, кроме того, что рассказывал отец.

Ну, был Кудима неоднократным чемпионом СССР, чемпионом мира. Что с того?.. Мало ли было у нас чемпионов? Имена некоторых до сих пор на слуху. Только многие ли хорошо кончили?..

Кстати, вспомнил он, с дядей Валей тоже случилась какая-то темная история. То ли он сам до времени покинул спорт, то ли его попросту выставили из спорта… Было что-то такое… Но отца не поймешь… Отец запросто может напридумывать с три короба. Что-нибудь такое, во что даже сам поверит… Уж отца-то, усмехнулся Куделькин-младший, точно поперли из спорта… Не сам ушел… Поперли… За нарушение режима, что бы он там ни сочинял… Ну, а с дядей Валей посложней… Была, была там какая-то заварушка… Темная… Неясная… Как-то эту заварушку замяли, но была заварушка, была…

Странные люди заселяли в свое время территорию СССР, хмыкнул Куделькин. Все у них делалось как-то через жопу. Если бы не восторженное отношение отца к дяде Вале…

Да ладно, хрен с ним… В чем-то отцу все-таки можно верить… Этот Кудима, кажется, неплохой мужик… Вот только как радиотелефон полковника Зимина, убитого в лесополосе рядом с Большой городской свалкой, вдруг оказался у бывшего чемпиона?

– Привет, дядя Валя!

– Что у тебя за вид? – поразился Валентин. Он курил, сидя перед телевизором в кресле. Все двери и окна квартиры были открыты настежь. – Что за идиотская у тебя фирма? Почему на эту фирму надо пахать круглые сутки?

– У каждого пса своя блоха, – непонятно пробормотал Куделькин.

Он уже увидел радиотелефон.

Трубка торчала из бокового кармана большой синей спортивной сумки, брошенной в прихожей.

А ведь эта сумка валяется у меня на полу уже почти сутки, с печалью подумал Куделькин. Я несколько раз перешагивал через нее. Я считал, что это всего лишь ручной багаж бывшего чемпиона. Вон и бирка болтается… В этом есть какая-то бессмысленность, подумал Куделькин. Почти сутки опытные и знающие люди, в том числе и я сам, разыскивают спортивную сумку и радиотелефон полковника Зимина, а все вещи спокойненько лежат у меня в квартире…

Бред. Он покачал головой и содрал с себя потную рубашку.

– В душ? – спросил Валентин.

– Пожалуй… – ответил Куделькин, не спуская зачарованного взгляда с трубки радиотелефона, торчащей из кармана сумки.

– Это он?

– Он самый, – кивком подтвердил Валентин.

– Как он к вам попал?

Валентин, не вставая с кресла, засмеялся:

– Случайно.

И пожал плечами.

Что, собственно, объяснять?

Валентин всегда воспринимал мир просто. Он никогда не искал скрытых мотивов того, что происходит в мире. Понятно, до тех пор, пока сами обстоятельства или люди не заставляли его браться за поиск этих самых скрытых мотивов. Вот тогда Валентин бросался на препятствия грубо и упрямо, с большим, даже с невероятным упорством, которое некоторые люди принимали за упрямство.

Но, конечно, не без упрямства.

Куда без упрямства?.. – усмехнулся Валентин про себя. Если бы жизнь не кусалась, если бы вечно не рушилась, не проваливалась земля под ногами, я спокойно сидел бы в своем Лодыгино и обучал местных и приезжих ребят основам и хитростям греко-римской борьбы.

– Сумка попала ко мне случайно, – объяснил он. – Ее оставил сосед по самолету. Рядом сидели. Крепкий такой мужик с военной выправкой. Но озабоченный. Не знаю чем. Я его не расспрашивал, а сам он не говорил. Но мы с ним долго болтали, чуть не всю ночь. Он тоже, как я, оказался не любителем сна в самолете. Или не хотел спать или чего-то боялся. Черт его знает. Я так и не понял. Он мне сказал, что за ним в аэропорт придет машина и предложил добросить меня до центра. Я согласился. А он в аэропорту извинился и ушел. Я, мол, на минуту. Присмотрите, мол, за сумкой. А сам ушел. То ли в туалет, то ли по каким-то своим неотложным делам. А радиотелефон заткнул в карман сумки. Я, наверное, час ждал его. А потом уехал. Решил, что номер своего телефона мужик должен помнить. Спохватится, позвонит. А он так и не позвонил.

– А кто-нибудь другой?.. Кто-нибудь другой звонил по этому телефону?..

Валентин засмеялся:

– Он был отключен. Часа полтора назад я случайно подумал, что телефон может быть отключен. Ну вот… Достал его и включил… И тут же раздался звонок…

– Кто звонил?

– Чего ты дергаешься? – удивился Валентин. – Ты же и звонил.

Куделькин кивнул.

Слушая, он незаметно, но внимательно присматривался к Валентину.

Присматривался, отмечал каждое движение, всякий взлет бровей, жесты. Внимательно присматривался, анализировал… Не врет, кажется, дядя Валя… Как правило, Люди без вранья не обходятся, но дядя Валя, кажется, не врет… Сильно прост для вранья… Но силен, конечно, силен… Это так… Держит форму… Этого не отнимешь… Опять же, выправка… Ну, прямо офицерская выправка у дяди Вали… Правда, прямолинеен… Опять же по-офицерски… Что есть, то есть… Даже не по-офицерски прямолинеен, а как-то очень уж по-сержантски… Там, где вполне можно намеком, издалека, он режет впрямую… Но не врет… Скорее всего, не врет… Вот только выправка… Откуда у бывшего спортсмена, наверное, не служившего в армии, такая выправка?..

Никаких предположений Куделькин-младший строить не стал. Только отметил про себя шрам на виске Валентина.

Длинный шрам.

Скорее всего, пулевой.

По касательной прошла пуля.

Интересно, черт возьми, устало подумал Куделькин-младший, не спуская с Валентина внимательных изучающих глаз, где все-таки дядя Валя провел последние пять лет жизни?.. В зоне?.. В тюрьме?.. На крайнем севере?.. Где-нибудь на отшибе жизни?.. Отец намекал на такую возможность, потому и просил не лезть с расспросами к бывшему чемпиону…

Но все же?

Где-то провел бывший чемпион последние пять лет? Отец точно говорил, что исчезал бывший чемпион куда-то.

Чисто профессионально Куделькин-младший отметил про себя, что бывший чемпион очень четко реагирует на вопросы.

Обычно человек, прошедший зону, похож на глухаря. Или прикидывается глухарем. О чем его ни спроси, он про свое токует. А дядя Валя не ждет, отвечает сразу. Без задержек. Не раздумывает. Не мычит. Не придумывает. токует. Не размазывает ответы. Все по-военному. Упал, отжался. Спросили, ответил. Без никаких проблем. Без никаких комплексов.

– Как вы думаете, дядя Валя, почему сосед оставил вам сумку? Тем более, радиотелефон? Уж телефон-то можно было заткнуть в карман.

– Понятия не имею.

– А потом?

– Что потом? – не понял Валентин.

– Что потом было?

– А-а-а… Ты про аэропорт… – пожал плечами Валентин. – Да ничего потом не было. Подождал сколько мог и взял машину. Не сидеть же до вечера. Вот водила и дотряс меня до мутантов.

– До мутантов? – удивился Куделькин-младший. – А-а-а… Вы уже бывали в Новосибирске?

– Никогда.

– А откуда вы знаете, как у нас называют этих?.. – кивнул Куделькин в сторону невидимой ночной площади.

– Водила выдал.

– В милицию аэропорта не обращались?

– Зачем?

– Ну как?.. Вещи чужие…

– А ты бы обратился?

– Нет, – честно ответил Куделькин.

– Вот и я не стал, – понимающе усмехнулся Валентин. – Телефон в сумке, хозяин не похож на шиза. Раззява, конечно, но номер собственного телефона должен помнить.

– А почему вы не сдали сумку в бюро находок?

Валентин снова пожал плечами:

– А черт его знает… Представления не имею, почему… Может, как раз потому, что видел, как мой сосед сунул в карман сумки телефон… Озабоченный он был… Сильно озабоченный…

– А как его звали? Он вам как-то представился?

– Евгений. Так и представился по имени. Евгений.

Куделькин мрачно покачал головой.

– Ты что, знаешь этого человека? – удивился Валентин.

– Знаю, дядя Валя… – мрачно покачал головой Куделькин. – К сожалению, знаю…

– Ну так что же он не звонит? Почему не заберет сумку?

И предложил:

– Позвони ему. Прямо сейчас и позвони. Ты, наверное, знаешь его номер?

– Ему уже не позвонишь, дядя Валя.

Куделькин устало принес из прихожей синюю спортивную сумку Зимина, поставил ее на диван и раздернул молнии.

Уже роясь в вещах Зимина, не поднимая головы, повторил:

– Ему уже не позвонишь, дядя Валя.

– Почему?

– Убили вашего соседа.

– В аэропорту?

Хорошая реакция, отметил про себя Куделькин. Никакой паники. Никакой растерянности. Держит удар.

Куделькин-младший ни в чем не подозревал бывшего чемпиона, случай есть случай, но само по себе сработало чисто профессиональное – проверить насторожившего тебя человека. Тем более, что бывший чемпиона, как это ни странно, действительно никакого такого особого удивления не проявил, даже никаких лишних вопросов не задал, будто на его глазах каждый день вот так вот убивают соседей по самолету.

– Нет, не в порту, – ответил Куделькин. – Его увезли из аэропорта. Он даже не успел добраться до машины, которая была прислана за ним. Перехватили где-нибудь у выхода. К тому же, машина опоздала… Это я должен был встретить вашего соседа по самолету, дядя Валя, – признался Куделькин, – но машина попала в аварию… О том, что вы летите тем же бортом, я не знал… Вы ведь не предупредили и отец не позвонил… А вашего соседа, наверное, попросту перехватили… Может, у туалета, может, у выхода… Трудно ли вывести человека сквозь толпу и усадить в машину?..

– Ну, – возразил Валентин. – Не походил он на слабака.

– Есть много приемов, которые позволяют смирить самого крепкого человека… Ну, а убили его уже на другой стороне города…

Они помолчали.

Куделькин неторопливо выкладывал на диван вещи.

Пара мятых рубашек. Целлофановый пакет с грязными носками. Две пачки сигарет «Мальборо». Кожаный дорожный бювар. Пара московских газет. Электробритва в футляре. Видеокассета.

Что могло интересовать людей, убивших Зимина?

Не мятые же рубашки. Не грязные носки. Не электробритва. Не сигареты. Раз Зимина убили, значит, того, что искали, при нем не оказалось… Или наоборот… Потому и убили… Или бросили полуживого… Сработали, суки, непрофессионально, зло подумал Куделькин. Посчитали Зимина мертвым… Бросили… А он еще жил… Не один час жил… И ничего не мог сделать, окликнуть никого не мог… По нему муравьи ползали, комарьё, его бомж грабил…

Куделькин отложил в сторону видеокассету.

«Тарзан находит сына».

Странные вкусы. Никогда он не слышал от Зимина, что тот увлекается приключениями Тарзана. Кому Зимин вез видеокассету? Зачем ему понадобился Тарзан? Может, искали как раз эту видеокассету?

Куделькин, не торопясь, побросал вещи обратно в сумку.

– Дядя Валя, вы сидели в самолете рядом?

– Да. Я уже говорил. Озабоченный сосед попался. Не хотел спать. Что-то его, похоже, тревожило. Но мы действительно проговорили с ним всю ночь.

– О чем?

– О пустяках.

– А все же?

– О благоустройстве России… – несколько уклончиво ответил Валентин. – О чем еще говорить в ночном самолете?..

– Вы сидели на своем месте?

– Я всегда сажусь на отведенное мне место. Привычка. Почему ты об этом спрашиваешь?

– Ваш сосед тоже был дисциплинированным человеком, – неохотно пояснил Куделькин. – В высшей степени дисциплинированным. Он тоже всегда садился именно на отведенное ему место. Привычка. Если его просили пересесть, он не любил этого.

– Ну и что?

– А то, дядя Валя, вы уж меня простите, тут что-то не стыкуется.

– Что именно?

– По нашим данным, а им можно верить, рядом с Зиминым, так звали вашего соседа, сидел некий иностранец… Опросив бортпроводниц и некоторых из пассажиров, мы нарисовали точную схему размещения людей в салонах… Это оказалось несложно, ведь самолет летел наполовину пустой… Разумеется, какие-то ошибки возможны, но со слов бортпроводниц мы точно знаем, что рядом с Зиминым сидел некий иностранец… Морис Дюфи… Гражданин Франции… Частный визит… И бортпроводницы, и те пассажиры, которых мы успели опросить, все они согласно, нисколько не путаясь даже в деталях, утверждают, что левое кресло от вашего соседа было свободным, а вот справа от него сидел этот иностранец… Больше того, дядя Валя, этот иностранец тоже исчез… В Новосибирске он не зарегистрировался ни в одной гостинице, и поездом или самолетом из города тоже не выезжал… Конечно, он запросто мог взять частника и уехать в другой город… Близких городов у нас хватает… Но с иностранцами обычно так не бывает… У этого иностранца билет был до Новосибирска… Именно до Новосибирска. Пожелай он попасть в Томск или в Кемерово, он бы попал туда прямо из Москвы… Нет, тут точно что-то не стыкуется…

Куделькин устало покачал головой.

Задним числом он попытался припомнить, значилась ли в бортовом списке фамилия пассажира Кудимова?.. Ну да… В.Б.Кудимов… Почему, черт побери, я не видел в бортовом списке фамилию пассажира Кудимова? – вдруг вспыхнуло в голове Куделькина. Понятно, я не знал, что дядя Валя летит именно этим рейсом, но будь его фамилия в списке, я непременно бы обратил на нее внимание.

Боясь себя выдать, Куделькин устало заметил:

– Как бы тут не запахло вторым трупом.

– Не будет тут пахнуть трупом, – недовольно ответил Валентин. Было видно, что такой оборот беседы бывшему чемпиону сильно не по душе. – И не надо тебе искать этого иностранца.

– Почему?

– Потому что иностранец Морис Дюфи, гражданин Франции, это я. Такое у меня теперь имя. Джон знает. А тебе я представился Кудимовым по старой памяти. Какое тебе, собственно, дело до моего имени?

– Иностранец?.. Гражданин Франции?.. Вы?.. – изумленно уставился на Валентина Куделькин. – Как это понимать?..

– У меня отпуск.

– Отпуск?

– Вот именно.

– Вы решили провести отпуск в России?

– Вот именно.

– А откуда вы прилетели?

– Из Французской Гвианы… Точнее, из Парижа… Но в данном случае, Париж являлся лишь местом пересадки… А прилетел я из Французской Гвианы… Если быть точным, из Кайенны…

– Как это понимать? – нелепо повторил Куделькин.

– Я служу в Иностранном легионе.

Куделькин долго непонимающе смотрел на Валентина.

Длинный пулевой шрам на виске… Выправка… Что-то такое в глазах… Упрямое, неуловимое, уверенное… Как бы и впрямь уже слегка чужое…

И ведь не врет, не врет… Ведь не врет, кажется…

– Дядя Валя, а лагеря?

– Ты имеешь в виду военные лагеря?

– Да нет, я имею в виду лагеря для заключенных… Самую обыкновенную зону… Или я неправильно понял отца?.. Он вроде намекал на такую возможность… Намекал, что бывший чемпион Кудима вляпался в какую-то историю и вполне мог залететь на какой-то срок…

И обалдело спросил:

– Что вы делали во Французской Гвиане?.. Это же черт знает как далеко!.. Ну, Зеландия… Ну, Германия… Это как-то уже привычно… А тут Французская Гвиана!.. Испытывали ракеты?

– Нет, не испытывал… – неохотно усмехнулся Валентин. – Но случалось, бывал в охране военно-ракетного комплекса… А Джон, Юра… Он просто не знал… Твой отец, Юра, сильно помог мне в свое время… Он знал, что мне нельзя оставаться дома… Случилась в свое время одна поганая история… У меня погиб брат… Точнее, его убили… Ну, а Джон мне сильно помог… И не только деньгами… Но Джон не знал, куда я исчез… В принципе, знал, – поправил Себя Валентин, – но без частностей… Ну, может догадывался… Но скорее, думал, как ты… Джон действительно подумывал, что я мог загреметь в лагерь… Были на то причины… Но мне этого не хотелось… Ачинску или Магадану я предпочел Кайенну… Тоже каторжный край…

– И?..

– И оказался в Париже.

– Подождите, дядя Валя, – ошеломленно пробормотал Куделькин. – У меня голова кругом идет. Давайте трахнем по сто граммов, а то я прямо сейчас слечу с нарезки.

Сна в Куделькине не осталось ни в одном глазу.

Вскочив, он живо принес из кухни тарелку с нарезанным салом и колбасой, с какой-то зеленью, брошенной на край тарелки, и, само собой, холодную, из морозильника, бутылку водки.

– Впервые в жизни пью с человеком, который служит в Иностранном легионе, – изумленно признался он. – К тому же, с иностранцем.

И поднял рюмку:

– За Париж.

– Ты там бывал?

– Ага.

– Где останавливался?

– Какой-то отельчик на рю де ля Гранж. Это на берегу канала Сент-Мартин. Хреновый отельчик. В лучших нас не селили.

– Знаю этот район… – кивнул Валентин. – Только я жил несколько севернее… На бульваре Барбье. В самом его конце… Знаешь?.. Там расположены казармы для волонтеров…

– Как вы попали в Легион?

– Не сегодня, – твердо ответил Валентин. – Успеем наговориться. Тебе надо выспаться. Давай обо всем этом поговорим завтра. Ладно? У тебя нездоровый вид. Тебе выспаться надо. У тебя круги под глазами. И несет от тебя какой-то дрянью. Иди прими душ. Не знаю, чем ты там занимаешься на самом деле, но странно все это для сотрудника компьютерной фирмы.

– Что странно?

– Да одно то, что сотрудник компьютерной фирмы так откровенно интересуется трупами и пропавшими иностранцами.

– Действительно… Вы правы… – ошеломленно согласился Куделькин. Усталость снова навалилась на него. Он залпом выпил полстакана водки. – Действительно, вы правы, поговорим завтра… Сегодня, кажется, я уже ничего не могу воспринимать адекватно…

И спросил:

– Мне где стелиться?

– Да у себя в спальне и стелись. Привычка – святое дело.

– Нет, дядя Валя. Сегодня в спальню пойдете вы. А я лягу здесь на диване. Вполне возможно, что мне придется рано вставать. В любом случае, мне могут позвонить.

– Тогда спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Куделькин встал, но тут же взглянул на Валентина.

– Ну?

– Дядя Валя, я сейчас действительно приму душ и отрублюсь. Мне надо привести голову в порядок. Если вдруг ночью зазвонит городской телефон, хрен с ним, не вставайте. Если я сам не проснусь, ничего страшного, перезвонят. Но если вдруг зазвонит радиотелефон, а я не проснусь… Вот тогда, пожалуйста, не поленитесь, растолкайте меня… Сами трубку не поднимайте, не надо вам впутываться в это дело, но меня растолкайте непременно. И не церемоньтесь. Понадобится, вылейте на меня ведро воды.

– Это так серьезно?

– Наверное, серьезнее, чем я сам думал.

– Ладно, схвачено. Иди в душ. Черт знает, где ты бродил… Рядом с тобой дышать страшно.

Когда Куделькин проснулся, его голова была совершенно свежа.

Он взглянул на светящийся циферблат наручных часов. Оказывается, он проспал три с половиной часа. Было уже полпятого и за окном занимался рассвет.

Куделькин потянулся и дал себе десять минут на размышления.

Радиотелефон Зимина…

В Особой группе Куделькин оказался с Зиминым с самого начала.

Полковник Зимин конкретно отвечал за успех всей группы, а капитан Куделькин подстраховывал полковника. Естественно, свои, неизвестные Куделькину, роли были у капитана Маслова и у полковника Лыгина.

Что, собственно, они готовили? Какую акцию?

В полном объеме знал об этом, наверное, только полковник Зимин, теперь, естественно, знает полковник Лыгин. Капитан Куделькина лишних вопросов не задавал. Как положено, он четко выполнял приказы и ни о чем не спрашивал. Задавать лишние вопросы было запрещено. Собственно, и приказ выложить на стол начальству рапорт об отставке, не вызвал у Куделькина никаких вопросов. Надо, значит надо. К тому же, при удачном раскладе, это влекло за собой не мало приятных неожиданностей. Но, конечно, сам Куделькин предпочел бы знать чуть больше. Наверное, знай я больше, мне было бы легче действовать, подумал он. И я испытывал бы меньше сомнений. На спецслужбы всегда вываливают массу дерьма, на то они и спецслужбы, но одно дело, когда ты готов к этому, когда ты знаешь, за что именно вываливают на тебя массу дерьма, и совсем другое, когда тебя обдают этим самым дерьмом без всякой подготовки. Это точно. Знать чуть больше было бы, наверное, не плохо.

Куделькин действительно хотел бы знать чуть больше.

Зимин.

Полковник Зимин убит.

Убийство полковника нельзя отнести к случайным. У Зимина явно что-то искали. У него забрали «дипломат». Но при этом в карманах полковника остались документы и немалые деньги… Это выглядит странно… Что касается раны Зимина, ее действительно могли посчитать смертельной, но документы и деньги… Кто мог убивать так открыто?.. Кто мог убивать, нисколько не маскируя своей заинтересованности в подобном убийстве?..

Убийцы Зимина ходят по улицам города, может, совсем рядом.

Так не должно быть, сказал себе Куделькин.

И вспомнил, как Лыгин осторожно, очень осторожно подводил его к теме загадочного пассажира Сковородина, судьбой которого конкретно и занимался в Москве Зимин…

Ладно. Не будем пока об этом.

Куделькин закурил и вспомнил об иностранце, столь странным образом вдруг превратившемся в бывшего чемпиона Кудиму.

Ладно, об этом тоже пока не будем.

Начнем сначала, сказал он себе. Начнем с Особой группы.

Что я знаю?

Состав группы. Полковники Зимин и Лыгин, капитан Маслов и я.

Уже неплохо. Но Зимин убит. И капитан Маслов, в сущности, убит.

Кого, собственно, хотели убить в сауне ремзавода? Действительно «силовиков» или капитана Маслова?.. В прессе взрыв в сауне подается как некая провокация неких сил перед губернаторскими выборами… Возможно, что и провокация… Но с чьей стороны?..

Скорее всего, это все-таки игра полковника Лыгина, опытного старого дезинформатора, с отвращением подумал Куделькин. Вполне могло случиться и так, что капитан Маслов сгорел в компании с теми людьми, против кого работал. «Капитан Маслов хорошо работал… – вспомнил Куделькин слова полковника Лыгина. – Он просто замечательно работал… В последнее время капитан держал нас в курсе самых разных событий…».

Наверное, подумал Куделькин.

Радиостанция, найденная в квартире Маслова, говорит о многом.

Но случайно погиб при взрыве капитан Маслов? Или капитаном Масловым пожертвовали?

А если пожертвовали, то ради чего? Ради какого дела?

И ради чего погиб полковник Зимин?

Им тоже пожертвовали?

Привычка к дисциплине мешала Куделькину думать.

Зачем, наконец, Зимин притащил с собой на самолете из Москвы некоего пассажира Сковородина?.. Кто такой этот пассажир Скородин?.. Какую роль он играет в убийстве полковника и капитана?..

Осторожно поднявшись, Куделькин прошел в прихожую.

Дверь в спальню была закрыта.

Включив в коридоре малый свет, Куделькин сунул руку в куртку бывшего чемпиона.

Да… Получается, что дядя Валя не врет…

По документам бывший чемпион и был тем самым так таинственно исчезнувшим иностранцем Морисом Дюфи. В Новосибирск он действительно прилетел как гражданин Франции.

Ну что ж…

Такое бывает…

Нынче такое вовсе не редкость…

Интересно, под каким именем он собирается улетать из Новосибирска? – с некоторым раздражением подумал Куделькин. У него что, есть целый запас имен? На всякий случай?.. Бывший чемпион, кажется, не понимает, что влип в историю… Впрочем, как он может это понимать?.. Ведь если копнуть глубже… Вообще, что он за тип?.. Возможно, он сам имеет какое-то отношение к происходящему?.. Или все это всего лишь одна из тех странных случайностей, предусмотреть которые невозможно?..

Куделькин вспомнил – Тарзан.

Старый-престарый фильм. Наверное, еще черно-белый. «Тарзан находит сына». Еще, наверное, с Вайсмюллером в главной роли. Конечно, с Вайсмюллером. С кем еще? С дикими завываниями, прыжками на лианах…

Ладно, решил Куделькин.

Пока бывший чемпион спит, не стоит ломать голову над его проблемами. Просмотрю кассету.

Давненько не видел я приключений Тарзана, усмехнулся Куделькин.

Хмуро усмехнулся. Он снова почувствовал некую опасность.

Опасность, как это ни странно, исходила вовсе не от подозрительной видеокассеты, которую он уже вставил в видик. И уж не от бывшего чемпиона. Опасность, скорее, исходила от безмолвно лежащего на столе радиотелефона. За всю ночь звонок в квартире не прозвучал ни разу. Это могло означать только одно: после того, как был найден труп Зимина, полковник Лыгин снял дежурных и никто больше не пытается дозвониться до Зимина… Конечно… После находки трупа такое занятие выглядело бы нелепо…

И все же…

По всем правилам игры кто-то обязан был дозвониться по этому телефону.

Или эта игра без правил?

Такая крупная игра, что правила уже не имеют никакого значения?

Какие, например, правила были в Чечне? – хмуро усмехнулся Куделькин. Кому там нужны были какие-то правила? Капитану Ларину?.. Но он сам там никому не был нужен… Лейтенанту Гродникову?.. Да разве лейтенант был там нужен кому-то больше, чем Ларин… Или ему, капитану Куделькину? Вздор!.. Все мы там работали по приказу. Инициативу проявляли те, кто выше. Если проявляли… Правила игры складывались не теми, кто в упор расстреливал друг друга… Но, в конце концов, так оно чаще всего и бывает… Опасные машины, как правило, обкатывает не сам изобретатель…

Вот черт, выругался Куделькин. Какие правила? Мы в работе даже письменных отчетов не даем. Он очень сильно и остро чувствовал опасность. Какую-то серьезную и сильную опасность, перед которой все отступало на второй план. К черту, решил он. Пока я спал, сотрудники полковника Лыгина, наверное, многое проанализировали. Им сейчас, наверное, много что известно. В том числе и о полковнике Зимине.

Что ж…

Пора сделать еще один подарок полковнику Лыгину.

Полковник явно будет доволен – спортивная сумка и радиотелефон Зимина наконец нашлись… У меня есть еще час… Могу спокойно посмотреть старый-престарый фильм о Тарзане в исполнении Вайсмюллера… Несомненно, час еще есть… А потом все… Потом ему начнут звонить… Может, черт побери, ему позвонят даже по радиотелефону Зимина… Почему нет?.. Он ведь дозвонился по этому телефону… Если сотрудники Лыгина не поставили окончательный крест на этой детали операции, ему непременно позвонят…

Он посмотрел на часы.

Развлечемся.

Устроившись в кресле перед телевизором, Куделькин нажал на пуск.

Экран зарябил.

Куделькин сбросил звук до минимума.

«– …Уберите, к черту, эти цветы.

– Они тебе мешают?

– Да.

– Хорошо. Переставь их на стол… Нет, не туда… Пусть они будут у тебя перед глазами. Ты должен их видеть.

– Зачем?

– Я чувствую, что цветы действуют на тебя так, как надо…».

Что за чертовщина?

Это был вовсе не Тарзан.

По фотографиям в газетах в Новосибирске многие до сих пор помнили человека, которого Куделькин увидел на экране. Конечно, он отрастил бороду и сбрил усы, но это был не Тарзан. Правда, он был жилист и крепок, но хрен ему было бы перелететь с одной елки на другую. Тем более, что у нас и лиан нет, хмуро усмехнулся Куделькин.

Наверное, это и есть пассажир Сковородин, подумал Куделькин. Тот самый, ради которого Зимин летал в Москву.

Молодец Зимин, подумал Куделькин. В Москве он сумел разговорить не кого-то там… В Москве Зимин сумел разговорить очень известного типа… Человека, которого в свое время вся пресса Новосибирска называла не иначе как чемпионом по убийствам.

Молодец, господин полковник!

Куделькин хорошо помнил начало карьеры Лени Чирика.

Карьера Лени Чирика начиналась вовсе не в Москве и даже не в Тульской области. Карьера Лени Чирика начиналась в Сибири. Еще точнее, в Новосибирске. Еще точнее, на даче в Кировском районе и в гараже на Чукотской…

«– Неверно, но не совсем…– голос, несомненно принадлежал Зимину, но сам он в кадре не появлялся. – Скажу так. На самом деле ты ошибаешься. Улик и доказательств много. Их хватает по каждому отдельному эпизоду. Вполне хватает, чтобы даже по трем-четырем эпизодам подвести тебя под вышку… Но, с другой стороны, как я уже говорил, общего единого дела на тебя пока действительно нет. Следователь, который занимается убийствами на улице Панфилова, пока никак не связал это дело с лихими ребятами, ограбившими «Икарус». А дело с «Икарусом» ведет совсем другой следователь. И оба они пока не обращали нужного внимания на «подснежники» из-под Мариничей… Но на вышку тянет и каждое отдельное дело… Правда?.. А если не на вышку, так уж точно на пожизненное. Ну, может, на тюрьму с особо строгим режимом… А зачем тебе пожизненное в тюрьме с особо строгим режимом, гражданин Чирик, если ты собрался жить долго? Невыгодное дельце… Да и меня не устраивает… Меня, не дай Бог, на воле подстрелят, а ты, пусть в обстановке особо строгого режима, но будешь коптить небо? Пусть низкое, северное, но все равно небо? Нехорошо… Не устраивает меня это… И уж я, гражданин Чирик, соображу, как найти удобный способ подкинуть следователям некую догадку, так сказать, некое озарение, которое вдруг сразу объединит такие, казалось бы, разные дела… А это опять, не забывай, вышка… Это вышка по всем, даже по самым мягким законам… Без каких бы то ни было амнистий и помилований… Тебе даже апеляцию не позволят подать… А ведь есть еще всякие дела и делишки по Сибири, гражданин Чирик… А?.. Не будешь спорить?.. Правильно… Есть дела и делишки, которых мы с тобой пока еще и пальцем не касались… Нет, точно говорю, вышка, вышка светит тебе, гражданин Чирик… Мы ведь еще не отказались от смертной казни… Народ России считает смертную казнь полезной и необходимой… Да, собственно, гражданин Чирик, чего там?.. Ты же должен понимать, что особо строгий режим это тоже не отдых… Наоборот, это что-то вроде вышки… Только медленной… Там время долго течет. Там люди на Луну воют и в религию ударяются. Ты должен догадываться. Так что…

– Что?

– Так что никуда тебе не деться.

– Москва город большой…

– Это верно… Москва город большой… Вот Ташкент город хлебный, а Москва большой… Это ты угадал… Только ты напрягись и вспомни, гражданин Чирик. Ты ведь совсем как человек ездишь по Москве с сотовым телефоном. И номер твоего сотового известен немногим… А разве за последние полмесяца у тебя не случалось каких-то странных звонков?.. Вот то-то и оно… Кто-то тебе звонил, не раз звонил… Кто-то интересовался тобой… Сильно интересовался… А дозвонившись, почему-то не назывался, немножко дышал в трубку и отключался, так и не вступив в разговор… И домой тебе звонили не раз… И на дачу… А вспомни ночные клубы, приятелей. Разве тебя не подзывали к телефону?.. Нам мол дядю Леню… Или Леонида Иваныча… Уважительно просили подойти тебя к телефону или просто взять трубку в руку, если ты был при сотовом. А потом молчали, только дышали немножко в трубку… Заметь, что все это очень разные места и находятся в разных районах города… Понятно, ты сейчас скажешь, ну, телефон, дескать, он и есть телефон, ошибались люди… Только я могу совершенно точно перечислить тебе все места, в которых тебя доставали неожиданные звонки. Значит, хотели от тебя чего-то. Напоминали… Ау, гражданин Чирик! Ау, это для вас звоночки, гражданин Чирик! Помним, помним вас!.. А чтобы ты совсем не сомневался, мы тебе, гражданин Чирик, сегодня тоже позвоним… Я вот уйду, а ты соберешься в гости, или на прогулку, или там поиграть в биллиард, или вообще кинешься, не дай Бог, в бега, а мы тебе возьмем и позвоним. Даже в самое укромное место позвоним… Куда ни приедешь, тебя везде позовут к телефону… Можешь прятаться, куда хочешь, хоть на дно Москвы-реки, до тебя все равно дозвонятся… А если ты все-таки забьешься в какую-нибудь такую особенную тараканью щель, в которой еще не изобрели телефон, мы к тебе туда пришлем специального нарочного… И он принесет тебе букет цветов… Хочешь, букет будет совсем такой, как этот?..

– Не хочу. Чего вам надо?

– Ага, кажется, любопытство в тебе я разбудил. Если так, то можешь выбросить цветы или отправить букет на знакомые тебе могилки… Ты московские кладбища знаешь лучше меня… Но сперва давай посидим, порешаем наши вопросы. Спокойненько так порешаем. Без суеты, без дерганья. Я ведь тебя не зря так долго искал, гражданин Чирик. Ты мне нужен… Ты для меня сейчас, гражданин Чирик, кадр очень ценный. Я даже пока поберегу тебя и от вышки и от тюрьмы… Ты ведь у нас одиночка. Ты ни с кем не связан. Ты даже содельников своих всех загрыз… Тебя самого на свете как бы сейчас даже не существует… Ну, вот и хорошо… Меня это устраивает… В принципе, гражданин Чирик, ты, оказывается, даже прав. Есть у тебя варианты пожить долго… Если мы сумеем договоримся, запросто можешь выбрать тихую жизнь… Не на нарах… Не в мордовском лагере… Где-нибудь на тихой дачке… Если будешь жить совсем тихо, гражданин Чирик, если ляжешь на самое дно, если напрочь забудешь о том, что людей можно драть и резать, как беспомощных овец, тогда действительно есть такой вариант. Живи… Под наблюдением… Мы позволим… Но сперва, понятно, придется тебе кое-что сделать для нас…

– Для вас?

– Ну, скажем, для меня…

– А что я буду иметь с этого?

– Как что?.. Как минимум жизнь… Мало?.».

Зимин нацепил на одежу Чирику радиомаячок, дошло до Куделькина. Этот чемпион по убийствам оказался у Зимина на крепкой привязке. Сам Чирик не знает об этом, он даже не догадывается, что он на крепкой привязке. Где-то на нем, может, в одежде, спрятан радиомаячок… Это и Лыгин подтвердил во вчерашнем разговоре… Куда ни беги, все равно найдут… Молодец Зимин!.. Молодец господин полковник… Отловил придурка…

Но зачем?

Куделькин покачал головой.

Он внимательно всматривался в лицо Чирика.

Преступления всегда оставляют какой-то след в психике убийцы. Не на внешности, нет, хотя иногда они оставляют какой-то след и на внешности. Убийца может выглядеть весьма респектабельно, очень умно и спокойно может выглядеть убийца, но в психике самого умного убийцы умелый профессионал всегда может обнаружить признаки надлома.

Чирик нервничал. Он здорово нервничал. Зимин сломал Чирика.

Тех женщин, которых чемпион по убийствам вешал прямо посреди дня на даче, давно нет, но их жалкие предсмертные стоны, наверное, до сих пор сидят в подсознанке этой скотины. Там же, в подсознанке, сидят, наверное, и другие мольбы и крики. Сам Чирик, конечно, никогда не стремился на ту сторону жизни, но он постоянно и упорно в течение многих лет помогал другим пересечь последнюю линию жизни. И это сказалось. Не могло не сказаться.

«– Полетишь в Новосибирск… Вот авиабилет… Вот пейджер… Деньги у тебя, я думаю, есть. Используй свои грязные деньги на благое дело, может какой грех снимется… Пейджер спрячь в карман или принайтовь к поясу, он всегда должен быть при тебе… Всегда! В любое время суток! Понял?.. Повторяю. Всегда!.. И днем, и ночью… Даже если ты в сортир пойдешь, держи пейджер при себе… Ясно?.. Когда прилетишь в Новосибирск, остановишься в гостинице «Обь»… Знаешь такую?.. Броня заказана на имя Сковородина Григория Павловича… Вот тебе документы на это имя…

– Почему Сковородина?

– А потому!.. Слушай и не перебивай… Так надо… Поселишься в номере и будешь ждать… Водку не жри, баб не води. По городу не мотайся, неровен час тебя кто-нибудь опознает… Я видел, что в прихожей у тебя висит джинсовый костюм. Потаскан, конечно, но это ничего. В нем и полетишь в Новосибирск. Отныне будешь ходить только в джинсухе. Понял?.. Так виднее… Джинсуха немного потаскана, зато демократична… Это приблизит тебя к нормальным людям… Сиди в номере, как паук в паутине, и никуда не высовывайся… Умеешь пользоваться пейджером? Объяснять не надо?.. Ну, вот и хорошо… Я так и думал… Я сам сброшу сообщение на твой пейджер… По этому сообщению ты и узнаешь телефон, номер которого тебе придется набрать… Не пугайся, гражданин Чирик… Раньше надо было пугаться… Номер указанного на пейджере телефона наберешь по гостиничному телефону… Там же, в своем номере… Я тебе отвечу… А может, не я… Это неважно… Главное, тебе ответят…

– И что тогда?

– Когда тебе позвонят, все узнаешь.

– А обратный билет?

– Обратный билет на твое новое имя уже куплен… Найдешь билет в секретере под толстой книгой, которая называется «Энциклопедия библии»… Между страниц этой книги и будет заложен обратный авиабилет… Сделав дело, возьмешь такси, а лучше частника, и появишься в Толмачево в тот момент, когда регистрация будет уже заканчиваться…

– А куда билет?

– До Екатеринбурга.

– Почему до Екатеринбурга?

– Нам еще тратиться на тебя, придурок?.. Лети хотя бы в Екатеринбург… Это дешевле… И не нервничай… Вот в Екатеринбурге, дело твое, можешь начинать метать икру… Из Москвы вещичек с собой не бери. Даже смену белья не бери… Ну, а в Екатеринбурге… Я тебе так скажу… После Екатеринбурга можешь ложиться на дно… Можешь прятаться, закапываться в землю… Куда и как ты спрячешься, каким образом ляжешь на дно, не спрашиваю… Но помни, хорошо помни, что если ты нам понадобишься, мы тебя отыщем даже в Кабуле…

– А где этот секретер?.. Ну, в котором книга?..

– Там, куда тебе придется пойти.

– А куда?

– Об этом тебе скажут, когда ты позвонишь по телефону.

– В Новосибирске?

– Вот именно.

– А когда мне сбросят сообщение на пейджер?

– В течение двух, ну, может, трех дней.

– А если не сбросят?

– Не знаю, что ты имеешь в виду, гражданин Чирик… Но если ты имеешь в виду то, о чем и я сейчас подумал, то, если тебе не сбросят сообщение на пейджер, гражданин Чирик, то хорошо тебе не будет… Очень даже не будет тебе хорошо, гражданин Чирик… Но сообщение тебе сбросят… Жди… В любом случае сбросят тебе сообщение…».

Куделькин вздрогнул.

– Доброе утро. Не помешал?

– Да ничего, дядя Валя… – кивнул Куделькин, немедленно выключая видик.

И поинтересовался:

– Успели увидеть что-нибудь?

– Совсем немного.

– Понравилось?

– Нет.

– Ну, если честно, дядя Валя, то вам даже и этого не следовало видеть. Но это моя промашка.

– Извини.

– Ничего, дядя Валя.

Валентин кивнул:

– Это твой бизнес?

– Ну, в наше время все бизнес… – уклончиво ответил Куделькин. – У каждого свое…

Валентин опять кивнул.

Слова, которые он произнес вслед за этим, прозвучали как бы бесстрастно.

Он как бы обращался даже не к Куделькину-младшему, а куда-то в пустое пространство. Но в этом, казалось бы, бесстрастном голосе бывшего чемпиона все равно угадывались и раздражение и тайная досада, будто Куделькин-младший в чем-то обманул его ожидания.

– Может быть оно и так… – произнес он. – Может, действительно все в наше время бизнес… Не знаю… Но бизнес бизнесу рознь… Есть такие виды бизнеса, в которых никто ничего не получает… И не выигрывает… Всерьез ничего не получает и всерьез ничего не выигрывает… Есть, есть такие виды бизнеса… И главное, а может, и единственное правило в этих видах бизнеса это подставить всех сразу… Всех и сразу… Мне, например, это не нравится… А тебе?..

– Хотите о чем-то спросить, дядя Валя?

– Нет.

– Почему?

– Чужой бизнес меня не интересует.

Перебросив через плечо полотенце, которое он до того держал в руке, бывший чемпион молча прошел в ванную.

Внимательно прислушиваясь к шуму душа, Куделькин-младший поднял трубку городского телефона.

– Иван Федорович, – негромко сказал он в трубку. – У меня все в порядке… Представьте, даже выспался… А радиотелефон и спортивная сумка тоже у меня… Присылайте сержанта…

И повесил трубку.

Глава VIII

Условный знак

4 июля, Новосибирск

Ожидая телефонного звонка, Куделькин-младший задумчиво уставился на экран телевизора. Он видел, как бесшумно двигались красные узкие губы белокурой дикторши, слова до него не доходили. Он просто видел, как шевелились перед ним красные узкие губы. Бесшумно и быстро-быстро.

Что она говорит?

До Куделькина вдруг дошли слова.

Он будто проснулся.

Ну да… Конечно… Что можно услышать по российскому телевидению прямо с утра?.. Этот новый сладостный стиль – прямо с утра погрузить только что проснувшегося, еще не очухавшегося от снов российского человека в самое что ни на есть густое словесное дерьмо, в недоумение, в смятение, в неуверенный страх, в отчаяние… На подлете к далекому Анадырю сгорел самолет. Пассажиры?.. А что?.. Дикторша была безжалостна. Всех всмятку! Могла бы, падла, хотя бы по первым сведениям оставить какую-то надежду людям. Так нет. Знает, что надежду лучше всего губить именно с утра.

Снежная лавина на Северном Кавказе смахнула в пропасть целый горный поселок… Количество жертв?.. Уточняется… Но, кажется, не выжил никто…

Губы дикторши пламенели, как губы вампира.

В Москве на Беговой возле ипподрома двумя киллерами, подъехавшими к ипподрому на белом БМВ, в упор расстрелян из автоматов известный криминальный авторитет Чюдик. Поистине известный, если телевидение торжественно объявляет о его кончине… Оно, конечно… Бандит, дерьмо… Но страна должна знать о кончине известного криминального авторитета… Это же не писатель и не артист, и не заслуженный учитель, и даже не знаменитый хирург…

Белокурая дикторша хищно и быстро двигала красными узкими губами.

Голодовки. Скандалы. Разоблачения. Белокурая дикторша улыбалась зловеще и многообещающе.

Раскаркалась, неодобрительно подумал Куделькин.

Зачем вдумываться в произносимые слова? Ей бы только каркать да хлопать черными крыльями. Ей бы только улыбаться с экрана кровавыми губами. Взрывы в машинах, воздушные катастрофы, бандитские разборки, землетрясения… Кажется, белокурую черную ворону на экране возбуждало все, что несло в себе хотя бы самый малый привкус смерти и страданий.

Куделькин поежился. Он вспомнил сладковатые, ползущие, как низкий туман над землей, плотные влажные запахи Большой городской свалки… Еще эти «Альтернативные напитки»… Колька-Недопырка, требующий от прохожих денег на восстановление кавказских городов, жестоко разрушенных войной… Трусливый бомж Груня, самозванный полковник, широко, от всей щедрой русской души пользующийся чужими деньгами и документами… Сумеречная вечерняя лесополоса… Прикрученное к дереву тело Зимина… Радиотелефон в кармане спортивной сумки… Наконец, видеокассета с ярлыком «Тарзан находит сына» с записанным на ней допросом до сих пор не пойманного властями известного убийцы и уголовника…

Чем веселей утренних новостей?

Просто утренние новости – они как бы вообще, они как бы издалека, а эти новости, они более, чем конкретны. И каким-то странным, пока неизвестным образом увязаны между собой.

Куделькин никак, ну никак не мог выявить, осознать, ухватить что-то чрезвычайно важное.

Он чувствовал, что может ухватить. Он чувствовал, что для этого надо всего лишь напрячься. Он, собственно, уже догадывался, что именно он может и должен ухватить. Он отчетливо понимал, что это «что-то», так упорно не дающееся, прячется в его собственной голове, является его собственным секретом. Надо только отделить какую-то очень важную для него деталь от многих других известных ему деталей. Куделькин чувствовал, это очень важная деталь. И что она уже давно в его памяти. В его собственной памяти. Просто прячется, теряется в массе других менее важных деталей. Интуитивно он даже догадывался, что отдельно, сама по себе, чрезвычайно важная для него деталь, наверное, никак особенно и не смотрится. По разным причинам эта деталь на первый взгляд просто не может выглядеть существенной. Но Куделькин точно знал, он чувствовал, что именно эта незаметная, но чрезвычайно важная деталь, может, и станет той единственной, которая приоткроет темный секрет странной смерти полковника Зимина.

Только она.

Это теоретически не сложно вывести человека из аэропорта. А на самом деле с человеком, который чего-то не хочет и при этом не выносит насилия, приходится возиться. Иногда здорово приходится возиться.

А тут Зимин… Профессионал…

Оно, конечно, в жизни случается всякое.

Самый опытный профессионал может ошибиться.

Более того, рано или поздно, но ошибается даже самый опытный профессионал. Давно известно, что возможность ошибки всегда сама по себе заложена в любую достаточно сложную тайную операцию.

И все-таки… В людном аэропорту, из платного туалета (а туалет в Толмачево никогда не бывает пустым, даже во время уборки), или из зала ожидания (уж тем более в Толмачево никогда не пустующего), полковника Зимина, опытного профессионала, не раз участвовавшего в подобных играх, незаметно и без шума выводят некие неизвестные люди…

Что за черт?.. Если даже выводили Зимина служебными переходами, все равно кто-то мог увидеть… Попросту не мог не увидеть!.. А разве это не шанс для профессионала?

И все-таки полковник Зимин не воспользовался последним шансом.

Почему? Может, у неизвестных, встретивших Зимина, были какие-то свои резоны? Может, полковника Зимина не выводили из здания аэропорта насильно? Он мог сам выйти из здания. Только в этом случае полностью снимается вопрос о странной нерешительности Зимина, о потерянных им шансах, можно даже сказать, о странной его бездеятельности. Зимин, например, мог встретить в здании аэропорта людей, которых он давно и хорошо знал, которым привык доверять. Не очень-то доверяют людям такие сотрудники спецслужб, как полковник Зимин, но всегда бывают исключения, нельзя без исключений, даже сотрудникам спецслужб нельзя. Может, Зимин увидел в зале ожидания одну из своих знакомых баб… Хрен его знает… Но именно со знакомыми людьми Зимин мог покинуть здание…

Но если так, если Зимин действительно вышел из здания добровольно, пусть и в окружении каких-то известных ему людей, почему он оставил спортивную сумку в общем-то незнакомому человеку? Ведь в сумке, брошенной им у ног бывшего чемпиона, лежала видеокассета и радиотелефон.

Почему Зимин не забрал сумку?

Ведь в Москву Зимин летал (теперь Куделькин понимал это) ради видеокассеты, а не ради чего-то там еще. Вполне возможно, что фильм о Лене Чирике был самым лучшим и самым значимым из всех фильмов, снятых когда-либо полковником Зиминым. Страшный и простой фильм, суть которого заставила энергично прыгать даже такую злобную и опытную жабу, как Леня Чирик.

Это важно.

Это означает, что в здании аэропорта Зимин увидел нечто неожиданное. Нечто такое, что могло угрожать снятому Зиминым фильму. Оставив сумку бывшему чемпиону и нырнув в толпу, Зимин явно увидел что-то такое, что подсказало ему, что ситуация внезапно вышла из-под контроля, что вокруг него происходит что-то совсем не то… Зимин это понял и, как всякий опытный профессионал, сумел повести себя именно так, чтобы у неизвестных, встретивших его в аэропорту, и мысли не возникло о каком либо еще принадлежащем полковнику багаже. Кроме, естественно, «дипломата», который Зимин держал в руках и который почему-то не оставил соседу по самолету.

На «дипломат», наверное, и купились встречающие.

А видеокассета и радиотелефон, естественно, остались в спортивной сумке.

Заодно Зимин отвел и неминуемую опасность от непричастного к делу соседа по самолету.

Подумав так, Куделькин с сомнением покачал головой.

Безопасность какого-то случайного соседа по самолету, человека, практически незнакомого, лишь слегка прощупанного в ночной беседе, вряд ли могла остановить Зимина. Все это сантименты, не имеющие никакого отношения к делу. Спецслужбы не признают подобных мотивов. На то они и спецслужбы, чтобы разгребать грязь всеми подручными средствами. Чем угодно. Хоть живыми людьми, если это необходимо. А полковник Зимин сам по себе был прагматиком. Складывающуюся обстановку полковник Зимин всегда оценивал предельно реально. Если бы оказалось нужно, в интересах того же дела, Зимин без колебаний оставил бы любого соседа по самолету в опасности, а сам ушел.

Но телефон…

Почему Зимин сунул радиотелефон в карман спортивной сумки?..

Ведь будь при Зимине телефон, он мог бы без проблем, да пусть даже с проблемами, но связаться с людьми Лыгина. И с ним, с Куделькиным, спешившим в аэропорт на разбитой машине, вполне мог связаться. Нелепо, нелогично, глубоко ошибочно было оставлять радиотелефон с чужим человеком в кармане спортивной сумки, ясно понимая, что в самое ближайшее время именно от телефона и будет зависеть успех дела…

Наконец, видеокассета.

Полковник Зимин вычислил в Москве известного убийцу Леню Чирика, но почему-то не арестовал его. Напротив, он, похоже, что-то там такое пообещал Чирику. Что-то серьезное пообещал. «Есть у тебя варианты пожить долго… Если мы сумеем договориться, запросто можешь выбрать тихую жизнь…». Он даже дал Чирику определенные гарантии. По крайней мере, каким-то образом полковник Зимин убедил Леню Чирика прилететь в Новосибирск. Пусть под давлением, пусть с неохотой, но в то же время как бы и добровольно. Убедил. Тем же бортом, под постоянным присмотром (вот почему был озабочен Зимин в самолете), но как бы и добровольно.

Может, в аэропорту Зимина встретили приятели Чирика?..

Подумав, Куделькин напрочь отказался от такого варианта.

Леня Чирик тем так долго и спасался, потому так долго и оставался на плаву, что всю жизнь работал с тремя, ну, самое большее, с четырьмя подельниками. И, как правило, никого из подельников не оставлял в живых. В этом была его сила. Леня Чирик по складу характера был патологическим одиночкой, потому-то и было так трудно выйти на его след. Не было у Чирика приятелей, которые могли встретить Зимина в здании аэропорта. К тому же, случись такое, это автоматически указало бы на крупную утечку информации из Особой группы. А утечки информации принципиально не могло быть.

А если все-таки такая утечка была? А если все-таки кто-то третий, кто-то, кроме Куделькина и полковника Лыгина, знал о том, что Зимин вылетает в Новосибирск именно этим конкретным внуковским рейсом?

Кто вообще знал обо всем этом?

Ну, прежде всего сам Зимин, покачал головой Куделькин. Затем я сам, так несчастливо опоздавший к рейсу. И, наконец, полковник Лыгин.

О себе и о полковнике Зимине Куделькину не было смысла задумываться. А Лыгин…

Собственно говоря, никогда прежде Куделькин вплотную не работал с полковником Лыгиным. С полковником работал Зимин. Отзывы о полковнике у Зимина всегда были предельно похвальные, потому, наверное, он и пригласил Лыгина в Особую группу. Правда, Лыгин остался при этом в штате. Получил удостоверение сотрудника Особой группы, но остался в штате. Это было решением Зимина. Да иначе и быть не могло.

Полковник Лыгин был редким специалистом.

Он был редким и весьма опытным специалистом по усилению суггестивных эффектов в условиях толпы, опытным специалистом по независимым свидетельствам. То есть, если другими словами, полковник Лыгин умел работать с толпой, увеличивая ее паскудное стадное чувство и эффективно управляя этим ее паскудным стадным чувством. Кроме того, он талантливо и с фантазией умел работать со слухами. С их распространением. С их конкретной направленностью. Злые языки в Конторе утверждали, что полковник Лыгин сам не раз ловился на им же самим распространяемые слухи. Если по местному телевидению передавали совершенно определенным образом толкуемое сообщение о неожиданной перестрелке в Первомайском сквере, или о неудачном покушении против кого-то из местных банкиров, или о взрыве в каком-то частном офисе, можно было уверенно предполагать, что прошедшая в эфир информация тщательно обработана в отделе Лыгина.

Понятно, в интересах дела.

Понятно, прежде всего, в интересах дела.

Ладно. Оставим Лыгина.

Капитан Маслов…

Да, капитан Маслов…

Капитану Маслову не повезло… Маслов погиб при взрыве в сауне… Если капитан и владел какой-то важной информацией, вряд ли это могло иметь теперь какое-то значение…

Не сходится.

Ладно. Что там еще?

Подозрительный иностранец на борту внуковского рейса… Крайне подозрительный иностранец, в итоге оказавшийся бывшим знаменитым чемпионом Кудимой…

Тоже случайность? Зачем это бывший чемпион, оказавшийся офицером Иностранного легиона, появился в Новосибирске именно сейчас, незадолго до губернаторских выборов?

Что-то стоит за этим.

Я не могу не верить отцу, подумал Куделькин, но и верить отцу у меня нет оснований. В конце концов, бывший знаменитый чемпион, друг отца, прожил вовсе не безупречную жизнь. Пулевой шрам на виске. Что-то такое в глазах. Неуловимое, уверенное. Наверное, имеет смысл копнуть давно прошедшие времена. Что там, например, за странная история приключилась в питерском морском порту пять лет назад? Сохранились же на этого Кудиму какие-то документы! Человек не может просто так исчезнуть и превратиться в совсем другого человека. За любым человеком остаются следы. Иногда очень даже заметные. Как бы тщательно ни пытался человек заметать следы, следы всегда остаются.

Куделькин поднялся и вышел на балкон, где, навалясь на перила, курил бывший чемпион.

Плоский утренний город. Плоская серая площадь. Бетонные серые фигуры на плоском розоватом постаменте. За высокими канадскими елями просматривается бело-оранжевый, но все равно серый и как бы плоский фасад Краеведческого музея.

– Что вы там высматриваете, дядя Валя?

– Елку жалко.

– Какую елку?

– А вон видишь? – указал Валентин. – Ребятишки вчера елку сломали. Обломали самую вершину. Красавица была елка. Вон там… Правее… Смотрится теперь, как прореха…

Зазвонил телефон.

– Дядя Валя, – сказал Куделькин, коротко ответив по телефону и перекидывая через плечо синюю спортивную сумку Зимина. – Я сейчас ненадолго исчезну. Действительно ненадолго. А потом пообедаем. Лады?

– Лады, – кивнул Валентин.

Перейдя Красный проспект возле Дома книги, Куделькин свернул к коммерческим киоскам, расположенным между Домом книги и аптекой. Думал увидеть неразговорчивого сержанта Лапшина, но, к его удивлению, под высокими окнами аптеки с черным видавшим виды «дипломатом» в руках стоял и сосредоточенно изучал рекламу неизвестного синеватого напитка, возможно, лекарственного, но почему-то украшенного линялыми берцами и черепом, полковник Лыгин. Он был в штатском и походил на аккуратного вежливого бухгалтера. На самого обыкновенного вежливого бухгалтера. Именно своей аккуратностью и вежливостью, очень чувствующейся в каждом его жесте, в каждом движении. А может, еще и некоторой настороженностью. Должны же аккуратные и вежливые бухгалтеры испытывать некоторую настороженность?

– Ищете средства от полысения?

– Привет, Юрий Иванович, – усмехнулся Лыгин. – Если бы…

В обращении к Куделькину Лыгин часто сбивался с ты на вы, и обратно. Какой-то специальной системы в этом не было, но Куделькин не раз замечал, что полковник обращается к нему на ты вовсе не в самые худшие минуты. Может даже наоборот, в лучшие.

– Не от полысения, – подумав, вежливо пояснил Лыгин. – Давно хочу бросить курить.

– Не удается?

– Никак.

Лыгин усмехнулся:

– Вообще на моей памяти такое удалось только однажды. Был у нас такой, служил лейтенант Щитов.

– Бросил? – не поверил Куделькин.

– Бросил.

– Совсем?

– Не без этого… Сам видел некролог…

Полковник Лыгин негромко хохотнул.

Такой у него был юмор.

– Давай, – протянул он руку.

Куделькин передал полковнику, похожему в штатском на аккуратного бухгалтера, спортивную сумку Зимина.

– А телефон?

– Разве телефон остается не у меня? – на всякий случай проверил полковника Куделькин. – Разве Зимина дублирую не я? Разве не мне придется завершать начатое дело?

– Не ты, и не тебе, – грубовато ответил полковник. – Ты свое дело сделал. Давай сюда телефон.

– Я что, совсем выхожу из игры?

– Я же сказал, Юрий Иванович, что ты свое дело сделал, – так же грубовато повторил полковник. – И хорошо сделал. Прими благодарность. Заслужил. Но сейчас тебе пора отдохнуть. Сам жаловался, что выспаться не успеваешь.

И неожиданно спросил:

– Ты, говорят, играешь на трубе?

Куделькин усмехнулся:

– Играл. Когда-то.

– А сейчас?

– Профессиональный невроз… Губы не играют…

– Ну, это полбеды. Я тебе так скажу, – Лыгин взглянул на часы. – Сегодня пятница… У тебя ведь, Юрий Иванович, кажется, дача есть?.. Кажется, в Нижней Ельцовке, да?.. Не ошибаюсь?..

– Не ошибаетесь.

– Вот и поезжай на дачу. До понедельника спокойно можешь валяться на берегу. Рыбалка… Шашлыки… Завидую… Считай, что отправляю тебя в краткосрочный, но оплачиваемый отпуск.

Куделькин кивнул.

– Телефон в сумке, – сказал он.

Не было у Куделькина права спорить с полковником.

Все-таки он попытался еще раз:

– Разве я не?..

– Вот именно «не»! – жестко оборвал Лыгин. – Отдохни. Если хочешь, это приказ. До понедельника, Юрий Иванович, тебя вообще не должно быть в городе. А вот в понедельник явишься. Пора тебе завязывать со всеми этими так называемыми компьютерными фирмами. Твой рапорт об отставке мы уничтожим, как это и предусматривалось. Возьмешься за новое дело. Ну, понятно, поначалу покопаешься в бумагах, – усмехнулся Лыгин. – У тебя это здорово получается. Покрутишь, посмотришь. А пока…

Он протянул Куделькину черный потертый «дипломат»:

– А пока займись этим «дипломатом». Перед тем, как уехать на дачу. Видишь, он совсем как твой собственный. Это для того, чтобы ты не бегал по лестнице своего дома с вещью, которая может покажется соседям незнакомой.

– Куда мне с ним?

– Деда Рогожина знаешь?

– Конечно. Мой сосед этажом выше.

Куделькин не стал спрашивать, откуда знает деда Рогожина полковник Лыгин. И Лыгин ничего не стал объяснять. Просто кивнул:

– Вот именно. Твой сосед этажом выше. Он уехал на несколько дней в деревню и оставил тебе ключ. Верно?

– Верно.

– Так вот. Поднимешься в квартиру деда и откроешь дверь оставленным тебе ключом. «Дипломат» оставишь в квартире. Поставишь его под стол, который стоит в комнате. Все ясно?

– Да, Иван Федорович.

– Вопросы есть?

Куделькин кивнул.

– Ну?

– Что там вокруг Зимина?

– Почему тебя это интересует?

– Ну как, Иван Федорович?.. Вы же знаете…

– Знаю, – оборвал Лыгин Куделькина. – И делаю замечание.

– Почему? – не понял Куделькин.

– А потому, – сухо ответил Лыгин. – Никаких расспросов. Категорически требую от вас молчания, Юрий Иванович. Все, что касается наших нынешних занятий, не должно никуда выходить. Вообще никуда не должно выходить! Вы поняли? Есть еще вопросы?

Вопросы у Куделькина были, но он вовремя придержал язык. Не стоило распускать язык перед полковником Лыгиным.

– И еще, – добавил полковник. – Повторяю еще раз. Вам совершенно не нужно торчать в городе до самого понедельника. Лето… Сегодня же уезжайте на дачу… Завершите все дела и уезжайте. Прямо сегодня.

– Выпить-то я могу?

– А выпить вы, наконец, можете, – засмеялся полковник. – Разумеется, соблюдая меру.

Они разошлись.

Что-то в словах и в поведении Лыгина страшно не понравилось Куделькину. Он шел, пытаясь понять – что? Но думал совсем о другом.

Труп Зимина, прикрученный к дереву… Исчезнувший «дипломат» Зимина, но оставшиеся в карманах документы и деньги… Глупый бомж Груня, по фантастической дешевке сбывающий на улице баксы… Видеозапись беседы с неким уголовником Леней Чириком, он же теперь Сковородин Григорий Павлович… Наконец, радиотелефон…

Вот-вот…

Радиотелефон…

Знак! – вдруг пришло в голову Куделькина.

Если полковник Зимин действительно почувствовал в аэропорту что-то неладное, он должен был подать некий условный знак. Для него, для капитана Куделькина. Или для людей Лыгина. Неважно. Для кого-то из них. Зимин обязан был, он должен был подать знак.

Но какой?

Подгоняемый неожиданной догадкой, Куделькин вошел в подъезд. Вынув из почтового ящика газеты, на лифте поднялся на свой этаж. Открыв дверь, бросил потертый «дипломат», врученный ему Лыгиным, на диван, и сразу молча направился в кухню.

– Ты чего? Потерял что-нибудь?

– Да нет, дядя Валя, кофе хочется. Кофе хочу сварить. Крепкий и горячий.

И заинтересовался:

– А почему вы спрашиваете?

– Вид у тебя такой.

– Это от пересыпа…

– Да ну! Ты спал часа три, – засмеялся Валентин. – Какой пересып?

Куделькин не ответил.

Знак! Зимин должен был подать знак! Обязательно должен был подать знак!

– Дядя Валя, – как бы не заинтересованно спросил Куделькин. – А как держался ваш сосед в аэропорту? Вы говорили, что в самолете он показался вам озабоченным. А когда сошли с самолета? В аэропорту?

– А никак.

– То есть? – не понял Куделькин.

– Никак он не держался. Как выглядел озабоченным, так озабоченным и остался. Мы с ним вместе прошли в здание. Там он сунул телефон в спортивную сумку и попросил меня подождать. Он, дескать, ненадолго. Ну, что тут объяснять? Ежу понятно.

– У него были нелады с желудком?

– Не думаю.

– В самолете он бегал в туалет?

– Ни разу.

– Тогда какого черта он побежал в туалет, если перед зданием его ожидала машина?

Валентин пожал плечами:

– Потому, наверное, и побежал, что не бегал в самолете. Не знаю.

Валентин действительно не знал.

Зимин сунул телефон в сумку, подумал Куделькин, боясь потерять какую-то зародившуюся в сознании догадку… Зимин сунул телефон в сумку… И ушел… В туалет?.. Или Зимину попросту понадобилось срочно оторваться от своего соседа по самолету?.. В конце концов, Зимин мог выйти из машины в любом месте. Выйти и отлить, раз уж приспичило, прямо на обочине… Так даже надежнее… Профессионал не побежит в туалет, если его ожидает машина… А ведь машина ожидала Зимина! И на расстоянии, кстати, меньшем, чем расстояние от входа в аэропорт до туалета. Машина стояла на площади… Зимин не знал, Зимин никак не мог знать, что Куделькин катастрофически запаздывает… Значит, Зимин никуда не должен был уходить!..

Но он ушел.

И, уходя, сунул телефон в сумку.

Ошибка?

Нет, не ошибка, понял Куделькин.

Это и был знак.

В зале аэропорта полковник Зимин неожиданно увидел что-то такое, что резко изменило его планы. Он увидел что-то такое, что, наверное, не оставляло ему шансов добраться до машины, даже если бы она стояла прямо у входа в здание аэропорта. И тогда…

И тогда Зимин оставил сумку и радиотелефон неизвестному человеку.

Он специально сунул телефон в сумку.

Конечно, в этом был риск.

Но это был здравый риск.

Конечно, Зимин что-то увидел… Или кого-то… И, наверное, попытался оторваться от этих «кого-то»… Оторваться Зимину не удалось, зато радиотелефон и спортивная сумка с видеокассетой не попали в руки тех, кто, наверное, очень хотел все это заполучить. «У тебя есть дача… До понедельника тебя не должно быть в городе… Считай, ты в кратковременном, но оплачиваемом отпуску…». Понятно, что для полковника Лыгина дача Куделькина не секрет. Но почему именно сейчас Лыгин отлучил меня от дальнейшего развития операции?

Куделькин усмехнулся.

Как раз в этом не было никакого вопроса.

Он, капитан Куделькин, свое дело сделал. Действительно сделал. Большего ему не дано. На большее у него нет никаких прав. Операцию завершат другие люди. Без него. Так часто бывает. Ты свое дело сделал, значит, отвали. А Зимин подал знак, и знак полковником Лыгиным понят.

Остается уголовник Чирик.

Зачем Зимин притащил в Новосибирск всеми спецслужбами разыскиваемого преступника? Почему Зимин, разыскав Чирика, сразу не сдал преступника московским властям?

К черту!

Хватит об этом.

Развернув «Новую Сибирь», Куделькин небрежно перелистал страницы.