/ / Language: Русский / Genre:prose_classic / Series: Смотрим фильм — читаем книгу

Пираты южных морей

Говард Пайл

Увлекательная книга популярного американского писателя и одного из лучших иллюстраторов своего времени Говарда Пайла (1853–1911), в которой сведения научного характера органично переплетаются со старинными легендами и преданиями. Иллюстрации автора.

Говард Пайл

«Пираты южных морей»

Предисловие

Меня давно занимает вопрос: почему крупица порочности придает столь восхитительный (и, прошу заметить, отнюдь не отталкивающий) привкус огромной массе той в общем-то весьма добропорядочной муки, из которой и замешивается тесто для пирога современной цивилизации? Вот взять хотя бы пиратов: почему им всегда была присуща некая зловещая и вместе с тем героическая притягательность? Быть может, глубоко под слоями культуры в каждом из нас таится фундамент древнего варварства? И даже самый респектабельный на вид джентльмен в глубине души — бунтарь и смутьян, который не прочь бросить вызов закону и порядку? Не сомневаюсь, что любого мальчика, даже самого воспитанного и послушного, гораздо больше привлекает карьера капитана пиратского судна, нежели члена парламента. Да и мы сами, разве не предпочтем мы какой-нибудь рассказ, повествующий, например, о захвате капитаном Эвери корабля с прекрасной принцессой и индийскими самоцветами (которые, как гласит предание, он продавал бристольскому купцу горстями), проповедям епископа Аттербери или нравоучительным романам сентименталистов? Боюсь, что мало кто устоит перед подобным соблазном.

Да, нам, привыкшим к уюту и комфорту современной жизни, рассказы о блистательных победах адмирала Нельсона тоже покажутся весьма захватывающими и романтическими, однако подозреваю, что гораздо больший отклик в сердцах читателей найдет повествование о том, как Фрэнсис Дрейк перехватил на Панамском перешейке испанский корабль «Серебряный галеон», на борту которого находилось около тридцати тонн серебра.

Мужество и отвага (даже если они поставлены на службу безумию и жестокости) всегда достаточно притягательны, чтобы соблазнить того низменного человечка, что живет в каждом из нас. Так стоит ли удивляться, что отчаянная храбрость пиратов, ведущих неравную борьбу с неимоверно превосходящим их по силам цивилизованным миром, миром закона и порядка, немало способствует превращению их в популярнейших героев, этаких романтиков под черным флагом. Мало того, все мы, в силу своей грешной природы, в глубине души мечтаем об обретении несметных богатств. И до чего же приятно прочесть, как пираты делили сокровища где-нибудь на уединенном острове, закапывали свою преступную добычу в песок на тропическом пляже, дабы сундук лежал там, пока не настанет время вновь выкопать денежки и начать по-королевски транжирить их в изысканном обществе. Лично мне это представляется не менее захватывающим, чем повествование о бегстве флибустьеров от погони по извилистым проливам среди коралловых рифов и их чудесном спасении.

А уж какая увлекательная, полная опасностей и невероятных приключений жизнь у пиратов! Эти вечные скитальцы и изгои беспрестанно странствуют: у них нет дома, и никто не ждет их на берегу. Они то пропадают месяцами в морских пучинах, то конопатят свой корабль на каком-нибудь богом забытом берегу, то вдруг появляются где-нибудь посреди океана и под грохот мушкетов, с криками и воплями нападают на мирное торговое судно, не щадя никого и ничего. Священники проклинают их с амвона, няньки пугают ими непослушных детей… Вот уж действительно герои! А какие декорации их окружают, а какие страсти кипят вокруг!

Пиратство, каким оно было в дни своего расцвета — то есть в начале восемнадцатого века, — возникло не внезапно. Оно прошло подлинную эволюцию: флибустьеры появились еще в шестнадцатом веке, и этому, надо отметить, немало способствовала политика Тюдоров, которые сквозь пальцы смотрели на творимые первыми пиратами беззакония.

Вспомним хотя бы знаменитого адмирала Фрэнсиса Дрейка, под командованием которого английский флот в 1588 году разгромил испанскую Непобедимую армаду. Ведь, несмотря на все свои бесспорные заслуги, этот выдающийся человек, да и не он один, был настоящим авантюристом и, чего уж греха таить, пиратом, то и дело нарушавшим нормы международного права. Тем не менее деяния сих правонарушителей официально не признавались британским правительством, и за нападения на испанские торговые суда, будь то вблизи родных берегов или в Вест-Индии, их не наказывали, им даже не делали внушения. Их скорее уж восхваляли, и в те славные времена отнюдь не считалось зазорным разбогатеть на добыче, захваченной на испанских галеонах. Многие наиболее уважаемые горожане и купцы Лондона, придя к заключению, что королева Елизавета недостаточно рьяно ведет борьбу с ненавистной католической державой, снаряжали за свой счет целые эскадры и отправляли их вести благочестивую протестантскую войну против папских помазанников. А, сами понимаете, где война, там и трофеи, и порой немалые.

Сокровища, награбленные в подобных авантюрах, порой достигали поразительных, просто невероятных размеров. Да еще и молва, как водится, всё приукрашивала. Вот, например, цитата из книги, написанной сто лет спустя после захвата Фрэнсисом Дрейком на Панамском перешейке «Серебряного галеона»: «Испанцы и по сей день утверждают, что тогда он взял двести сорок тонн серебра и по шестнадцати чаш монет на каждого члена команды (а она состояла из сорока пяти человек) — сокровищ оказалось столь много, что часть англичанам даже пришлось выбросить за борт, поскольку их корабль не мог все это увезти». Честно говоря, в подобное верится с трудом.

А теперь представьте, как кружили людям головы подобные рассказы о воистину гигантских барышах (их тогда называли «доходами»), которые можно было заграбастать, промышляя морским разбоем. И немало нашлось в те времена отважных мореплавателей, бороздивших на своих суденышках безбрежный океан: кто ради того, чтобы открыть новые моря и земли, а кто — и, пожалуй, таких было большинство — в погоне за испанским богатством: Фробишер, Дэвис, Дрейк и еще десятки других.

Бесспорно, многие из авантюристов, участвовавших в той лицемерной войне, которую протестантская Англия вела против католической Испании, вполне искренне разделяли идеи кальвинизма и пуританства, что делало этих людей беспощадными к своим врагам. Но в равной степени несомненно и то, что золото, серебро и прочие богатства «вавилонской блудницы», то бишь католической церкви, также в значительной степени питали ту неукротимую энергию, с которой отважные британские мореходы бросали вызов неведомым ужасам великого океана, простиравшегося до самого заката, чтобы там, в далеких водах, нападать на огромные, неуклюжие, груженные сокровищами испанские галеоны, курсировавшие по Карибскому морю и через Старый Багамский пролив.

Эта давняя война на религиозной почве была воистину отвратительной и ужасной. Сегодня с трудом верится в то, насколько бессердечными и жестокими были тогда люди. Как правило, для тех, кто попадал в плен, смерть была самым милосердным наказанием. Испанцы предавали пленных англичан в руки священной инквизиции: а что это означало, знает весь мир. Когда же англичане захватывали испанский корабль, пленников жестоко пытали: причем нередко это делалось не только в качестве мести, но и с целью выведать, где находятся тайники с сокровищами. Жестокость порождала жестокость, и трудно сказать, кто изобретал для своих жертв более изощренные пытки — протестанты или католики.

Вот один лишь пример. После захвата Эриком Кобхэмом испанского судна в Бискайском заливе, когда сопротивление врагов было подавлено и ярость сражения угасла, он приказал своим людям связать капитана и команду, вообще всех испанцев, находившихся на борту (неважно, вооруженных или нет), зашить их в грот-мачту и бросить за борт. Когда через несколько дней парус вынесло на берег, в нем было двадцать мертвецов.

Конечно же, подобные деяния, как того и следовало ожидать, не оставались неотомщенными, и в оплату долгов жестокого Кобхэма испанцы тоже загубили немало жизней.

Теперь вы и сами убедились, что в Англии во время войны с Испанией процветало самое настоящее пиратство. Причем власти, как уже упоминалось ранее, не только ему попустительствовали, но и одобряли: участие представителей знати в подобных, с позволения сказать, мероприятиях отнюдь не считалось зазорным. Постепенно смертельная некогда вражда между протестантством и католицизмом начала ослабевать. Религиозным войнам было еще далеко до завершения, однако, образно выражаясь, ножны теперь не отбрасывались, когда обнажался клинок. Настало время номинального мира, и в Англии выросло целое поколение, которое уже не считало приемлемым сражаться со страной, с которой их родина официально не находится в состоянии войны. Но, увы, брошенное семя дало всходы: стало понятно, что вполне возможно безнаказанно грабить испанские суда. Если жестокость и страсть к кровопролитию один раз получили прощение, остановить их дальнейшие проявления уже практически нельзя.

Теперь в Европе Испании почти ничего не угрожало, однако в Вест-Индии она постоянно воевала, причем чуть ли не со всем миром — с англичанами, французами, голландцами. Надо было любой ценой удержать свои завоевания в Новом Свете: для Испании это было едва ли не вопросом жизни и смерти. К тому времени она постепенно утратила свои позиции в Европе, Реформация сильно пошатнула мощь этой католической империи. Америка была ее сокровищницей, на нее одну возлагала Испания надежды регулярно пополнять золотом и серебром свой изрядно прохудившийся кошель. Именно поэтому она и боролась столь энергично и отчаянно, не желая никого допустить к своим колониям: тщетные усилия, ибо старый порядок, на котором зиждилась ее мощь, рухнул уже безвозвратно. Но Испания по-прежнему изо всех сил противилась судьбе, и потому в тропиках Америки шла одна долгая, бесконечная война: между ней и всем остальным миром. Сие обстоятельство и способствовало процветанию в этом регионе пиратства, которое было уже давно запрещено в Европе. В далеких южных морях, где для того, чтобы разбогатеть, вполне достаточно было перерезать кому-нибудь глотку, существовал лишь один закон — беззаконие и признавалось одно-единственное право — право сильнейшего.

Глава I

Буканьеры и маронеры Испанских морей[1]

К северу от северо-западной оконечности острова Эспаньола, который сегодня называется Гаити, на той стороне узкого, шириной всего восемь километров, пролива лежит горбатый островок причудливой формы, отдаленно напоминающий панцирь гигантской черепахи. Именно это сходство и определило в свое время название острова: Тортуга-де-Мар, что в переводе с испанского обозначает «морская черепаха». Это всего лишь жалкий клочок суши, размером приблизительно тридцать на десять километров, и на карте он едва ли больше булавочной головки. Но именно здесь и находился, образно выражаясь, очаг возгорания того страшного пожара человеческой злобы, алчности, жестокости и похоти, что прокатился по южным морям и разнес ужас и смерть по всей испанской Вест-Индии, от Сант-Августина до Тринидада, от Панамы до побережья Перу.

Приблизительно в середине семнадцатого века некие французские авантюристы отправились на баркасах и шлюпках с укрепленного острова Сент-Кристофер на запад, намереваясь найти там острова. «С невыразимым восторгом» узрев Эспаньолу (на которой, как следует из названия, уже обосновались к тому времени первые испанские поселенцы), они высадились на сушу и направились в глубь острова, где обнаружили несметное количество одичавших коров, быков, лошадей и свиней.

Поскольку кораблям, возвращавшимся из Вест-Индии в Европу, требовалось пополнять запасы продовольствия, еда, в особенности свежая, на островах Испанских морей пользовалась большим спросом. Стало быть, заготовка говядины и свинины и ее продажа направляющимся на родину кораблям обещала крупную прибыль.

На Тортуге

Северо-западное побережье Эспаньолы, обращенное к восточному выходу Старого Багамского пролива, что между Кубой и Большой Багамской банкой, лежало практически на главной магистрали тогдашних мореходных путей. Французы-первопроходцы не замедлили воспользоваться той двойной выгодой, что обещал им остров: даровой одичавший скот и готовый рынок сбыта для него. И вот, словно рой комаров, устремились они на баркасах на Эспаньолу и заполонили всю ее западную оконечность. Там они и обосновались: забивали скот, солили, коптили и вялили на солнце мясо и проматывали заработанные тяжким трудом денежки в необузданных кутежах, возможностей для которых в испанской Вест-Индии всегда было предостаточно. Кстати, само название «буканьеры» происходит от французского слова «boucaner» — заготовлять впрок (рыбу или мясо).

Поначалу испанцы не обращали внимания на бродяг-французов, которые без лишнего шума вытаскивали свои лодки и каноэ на берег и отстреливали одичавших бычков, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Когда же число незваных гостей стало исчисляться десятками, а затем и сотнями, дело приняло несколько иной оборот, и среди испанских поселенцев начало нарастать недовольство.

Однако беспечных буканьеров это ничуть не озаботило, их беспокоило совсем другое: нехватка на Эспаньоле удобных мест для погрузки.

В поисках выхода отряд охотников рискнул пересечь узкий пролив, разделявший главный остров и Тортугу. Здесь-то французы и нашли то, в чем так нуждались: удобную гавань, как раз на слиянии Наветренного и Старого Багамского проливов. Это чрезвычайно их обрадовало: теперь четыре пятых торговых судов, курсирующих между Испанией и Индией, будут следовать как раз мимо их причалов.

На острове проживало несколько испанцев, и поначалу они вели себя по отношению к чужакам миролюбиво и дружелюбно. Однако вскоре через узкий пролив перебрались и другие французы, а за ними еще и еще, и так продолжалось до тех пор, пока они в конце концов не заполонили всю Тортугу и не превратили ее в одну гигантскую коптильню говядины, добывавшейся на соседнем острове. Подобная экспансия вызвала немалое беспокойство среди испанцев, как перед этим и у их соотечественников на Эспаньоле.

Дело закончилось тем, что в один прекрасный день на остров на шести военных кораблях прибыли испанские солдаты. Они высадились на панцире Тортуги и разметали французов по лесам да твердыням скал, как штормовой ветер расшвыривает солому. Ночью испанцы напились до умопомрачения и до хрипоты прославляли свою победу, в то время как побитые французы угрюмо переправились на каноэ обратно на главный остров. Так Морская Черепаха вновь стала испанской.

Однако испанцы не удовольствовались столь незначительным триумфом, как очистка Тортуги от назойливых чужаков. Воодушевленные легкой победой, они двинулись на Эспаньолу, полные решимости избавиться от всех лягушатников подчистую. Какое-то время дела у них шли гладко, ибо французские охотники бродили по лесам поодиночке, в компании разве только своих полудиких собак, так что стоило двум-трем испанцам натолкнуться на такого отшельника, и он чрезвычайно редко — если только такое происходило вообще — выходил из леса вновь, и даже место его упокоения оставалось неизвестным.

Впрочем, в конечном итоге успех испанцев обернулся их же поражением, ибо буканьеры в целях самозащиты начали объединяться, и повсеместно возникали необычайные союзы парии с парией — столь тесные и близкие, что уподобить их можно, пожалуй, только союзу мужа и жены. Когда двое буканьеров вступали в подобное товарищество, составлялся договор, подписывавшийся обеими сторонами, их имущество объединялось, и в поисках счастья они вместе выбирались из леса. С этого времени они становились единым целым.

Вместе трудились днем, вместе спали ночью. То, что претерпевал один, претерпевал и другой. Добыча отныне делилась поровну. И только смерть могла их разлучить, причем в этом случае уцелевший наследовал все имущество своего товарища. Вот тогда-то охота испанцев на буканьеров приняла совсем иной оборот, ибо два буканьера — презирающие смерть, всегда бывшие настороже, да еще вдобавок меткие стрелки — стоили шестерых испанцев-островитян.

Вскоре, став более организованными и объединившись с целью самозащиты, французы перешли в наступление. Они вернулись на Тортугу, и теперь настал черед испанцев поспешно убираться с острова, а французов — похваляться победой.

Захватив Тортугу, французы отправили послание на Сент-Кристофер, попросив прислать им собственного губернатора, и вскоре к ним прибыл некий мосье Ле Вассер. Морская Черепаха обросла укреплениями, и колонисты, состоявшие из мужчин сомнительной репутации и женщин, в репутации которых сомнений и вовсе не возникало, так и повалили на остров. Недаром существовало присловье, что для буканьеров дублон был что фасоль, так что сие место как нельзя лучше подходило для открытия публичных домов и кабаков, владельцы которых собирали тут золотую жатву. Так остров стал французским.

До сей поры обитатели Тортуги довольствовались получением максимально возможной прибыли с направлявшихся на родину кораблей исключительно мирными способами законной торговли. Ввести пиратство как более скорый и простой способ разбогатеть, нежели тот почти честный обмен, что обыкновенно практиковали буканьеры, было предначертано обосновавшемуся на Тортуге нормандцу по прозвищу Пьер Великий.

Набрав двадцать восемь человек, таких же отчаянных и безрассудных, как и он сам, Пьер Великий на суденышке, размеры которого с трудом позволяли вместить всю его команду, храбро покинул остров и, проплыв по Наветренному проливу в Карибское море, затаился в ожидании добычи, которая окупила бы немалый риск его авантюры.

Поначалу удача упорно отворачивалась от Пьера и его товарищей. Запасы провизии и воды таяли, и перед ними маячила невеселая перспектива голода да бесславного возвращения. И вот, когда они совсем уже было потеряли надежду, их взорам вдруг предстал испанский корабль торгового флота, отставший от сопровождения.

Баркас, на котором плыли буканьеры, был так мал, что вполне мог бы послужить шлюпкой для какого-нибудь крупного военного корабля. Числом испанцы превосходили их втрое, к тому же Пьер и его люди были вооружены лишь пистолетами да саблями. Тем не менее это был их единственный шанс, так что наши авантюристы твердо вознамерились либо захватить испанца, либо умереть. Во мраке ночи они подкрались к торговцу (причем Пьер отдал приказ затопить свое суденышко сразу после высадки), вскарабкались на борт не подозревавшего об опасности корабля, сущей волной захлестнув его палубы: в одной руке у каждого из буканьеров был пистолет, а в другой — сабля. Часть пиратов помчалась к корабельному арсеналу и захватила оружие и боеприпасы, стреляя и рубя всех, кто попадался им на пути или пытался оказывать сопротивление. Другой отряд следом за Пьером Великим ворвался в кормовую каюту, где капитан мирно играл с товарищами в карты. К его груди приставили пистолет и потребовали сдать корабль. Испанцам оставалось лишь подчиниться. Так Пьеру Великому и его людям удалось захватить огромную добычу.

Захват галеона

Новость о сем великом деянии и добытых сокровищах быстро распространилась среди всех буканьеров на Тортуге и Эспаньоле. Можете представить себе, что там началось! Недаром говорится, что дурной пример заразителен. Охота на одичавший скот и заготовка мяса теперь едва ли не презирались, а единственным достойным занятием стало считаться пиратство: всем хотелось поживиться за счет торговцев и сорвать немалый куш.

В скором времени пиратство достигло небывалого размаха. Между капитанами и командами составлялись и подписывались договоры, которые обеим сторонам надлежало строго выполнять.

В каждой профессии есть те, кто добивается в ней славы, такие, кто справляется вполне сносно, и полные неудачники. Не стало исключением из этого правила и пиратство: ведь некоторые флибустьеры добились просто небывалой известности, и их имена, пускай с течением времени слава их обладателей несколько поблекла и потускнела, дошли до наших дней.

Например, некий Пьер-Франсуа, который на баркасе с двадцатью шестью головорезами дерзко ворвался в гущу жемчужной флотилии у побережья Южной Америки, под дулами пушек двух кораблей охранения напал на флагманский корабль, захватил его, хотя судно и было вооружено восемью пушками, а экипаж его насчитывал шестьдесят человек, и благополучно увел бы флагмана, не свались за борт при подъеме парусов грот-мачта, вследствие чего кораблям охранения удалось подойти к флибустьерам, и те лишились добычи.

Но даже имея два этих корабля против уцелевших буканьеров (напомним, первоначально тех было всего двадцать шесть), испанцы сочли за благо предоставить пиратам судно и позволить Пьер-Франсуа с товарищами безнаказанно скрыться.

Другой флибустьер, по прозвищу Бартоломью Португалец, заслуживает, пожалуй, более подробного рассказа. На суденышке с командой из тридцати авантюристов он напал близ мыса Коррьентес на мощный корабль, чей экипаж насчитывал около семидесяти человек.

Его атаки следовали одна за другой, отражаемые единственно за счет количественного перевеса оборонявшихся, все усилия которых приводили лишь к возобновлению нападения. И так продолжалось до тех пор, пока наконец выжившие испанцы, числом около пятидесяти, не сдались двадцати уцелевшим пиратам, немедленно заполонившим палубы их судна, словно орда залитых кровью и прокопченных порохом чертей.

Однако затем корабль у пиратов все же отбили, а сам Бартоломью Португалец едва уцелел, пережив ряд невероятных приключений. Но стоило ему благополучно избежать лап испанцев, как он с командой вновь набранных авантюристов под покровом ночи повторно напал на тот же самый корабль (на этот раз стоявший на якоре в гавани Кампече под охраной пушек форта), благополучно захватил его, вытравил цепь и дал ходу, не потеряв при этом ни одного человека. Вскоре, однако, разразился шторм, и корабль затонул близ острова Пинос, что, впрочем, никоим образом не умалило лихость сего деяния.

С двумя вышеупомянутыми героями вполне мог сравниться по известности и Рок Бразилец: жестокий и бесшабашный выходец из Голландии, прибывший в Испанские моря с бразильского побережья, чем и объясняется его незамысловатое прозвище. Этот человек прославился после первой же предпринятой им авантюры: он захватил корабль с серебром немыслимой ценности и благополучно привел его на Ямайку. Когда же испанцы с немалым трудом все-таки пленили сего флибустьера, он так запугал их рассказами о беспощадной мести, которая неминуемо последует со стороны его приверженцев, что те предпочли его отпустить.

И это лишь три наиболее выдающихся из великого множества заполонивших Испанские моря буканьеров. А сколько их еще было — не менее отчаянных, не менее безрассудных и не менее алчных, обуреваемых безумной жаждой наживы.

Последствия пиратства вскоре стали очевидными. Владельцы кораблей и торговцы не желали понапрасну рисковать, и испанская коммерция в тех водах практически сошла на нет. Суда не осмеливались покидать порты, кроме как под конвоем мощных военных кораблей, но даже такая предупредительная мера не всегда избавляла от нападения. Товары из Центральной и Южной Америки попадали в Европу через Магелланов пролив, маршрутами же между Багамскими и Карибскими островами почти никто не ходил.

Так что в итоге «буканьерство», как его стали повсеместно называть, перестало приносить те баснословные барыши, на которые флибустьеры могли рассчитывать поначалу. Сливки сняли, и молока в плошке осталось совсем чуть-чуть. Уже нельзя было сколотить сказочное состояние всего лишь за десять дней плавания, а те деньги, что добывались, едва ли стоили подстерегавших пиратов опасностей. Необходимо было изобрести что-то новое, иначе буканьерству суждено было прекратить существование.

И вот появился человек, который показал пиратам новый способ выжимать из испанцев деньги. Это был англичанин по имени Льюис Скот.

Следствием прекращения торговли в Испанских морях стало неизбежное накопление всех собранных и произведенных богатств в наиболее крупных, укрепленных городах и селениях Вест-Индии. Поскольку море пиратов добычей больше не баловало, ее теперь приходилось взимать на суше: ведь разбойничать можно и там. Льюис Скот был первым, кто додумался до подобного решения.

Он собрал многочисленный отряд таких же отчаянных и жадных до наживы головорезов, как и он сам, обрушился на городок Кампече и разграбил его подчистую, захватив все, что только можно было унести.

Когда же в городе остались лишь голые стены, Скот пригрозил жителям сжечь его дотла, если не получит крупной суммы денег в качестве выкупа. С награбленным добром он отправился на Тортугу, куда благополучно и прибыл. Итак, проблема была решена.

За Скотом последовал некий Мансвельд, буканьер менее известный, который совершил налет на остров Санта-Катарина, ныне Провиденсия, захватил его и, использовав в качестве базы, предпринял не слишком удачную высадку в Новой Гранаде и Картахене. Его имя, быть может, и вовсе не дошло бы до нас, не будь он учителем наиспособнейшего из учеников — великого капитана Генри Моргана, самого известного из всех буканьеров, человека, несомненно, выдающегося, одно время занимавшего пост губернатора Ямайки и посвященного в рыцари Карлом II.

Потом был храбрец Джон Дэвис: он родился на Ямайке, где тягу к пиратству впитал с молоком матери. С отрядом из всего лишь восьмидесяти человек он под покровом ночи напал на крупный город Никарагуа, перерезал часовых и затем «безо всякого почтения и уважения» принялся грабить церкви и дома.

Конечно же, беспорядки в целом городе не могли длиться долго, и вскоре горстке пиратов пришлось убраться восвояси. Однако за весьма непродолжительное время они ухитрились награбить и унести с собой денег и драгоценностей на сумму в пятьдесят тысяч песо да еще вдобавок захватить в заложники более десятка знатных граждан, за которых впоследствии потребовали выкуп.

Ну а потом на сцене появился человек, которому удалось достичь гораздо больших высот, нежели всем его предшественникам. То был Франсуа Олоне, разграбивший города Маракайбо и Гибралтар. Холодный, бесстрастный и безжалостный, с ледяным сердцем, не ведавшим приливов человеческой теплоты, этот страшный флибустьер не знал милосердия и ни разу не испытал хоть малейшего проблеска жалости к тем несчастным, кто по воле злого рока попадал в его обагренные кровью руки.

Губернатор Гаваны направил против него крупный боевой корабль с негром-палачом на борту, дабы после захвата пиратов не возникло непредвиденных проволочек и правосудие немедленно свершилось. Но Олоне не стал дожидаться прихода военных: он отправился им навстречу и обнаружил корабль на якорной стоянке в устье реки Эстера. На рассвете он напал на него — стремительно, внезапно и решительно. Скоро корабль был захвачен, а испанцы загнаны в трюмы. Затем последовала развязка. Одного за другим испускавших отчаянные вопли пленников выволакивали наружу и хладнокровно убивали, в то время как Олоне стоял на палубе полуюта и бесстрастно взирал на происходящее. В числе прочих вытащили и негра. Тот умолял сохранить ему жизнь, обещая рассказать все, что знает. Олоне учинил негру допрос и, выжав из него что только мог, равнодушно махнул рукой — и бедняга отправился к остальным. Был помилован лишь один человек: Олоне отослал его к губернатору Гаваны с посланием, что впредь он не пощадит ни одного испанца, которого встретит с оружием. И это не было пустой угрозой.

Взлет прославленного Олоне отнюдь не был стремительным. Он пробивал себе дорогу наверх упорным трудом, преодолевая множество неудач. Но вскоре, после постоянных поражений, течение фортуны изменило направление и понесло его от одного успеха к другому, без всяких помех и препятствий, и так продолжалось довольно долго.

Генри Морган пополняет ряды головорезов перед очередным нападением

Курсируя близ Маракайбо, Олоне захватил торговый корабль, груженный огромным количеством серебра и монет, и тогда-то у него и созрел замысел напасть на сей богатый город. Не теряя времени, он набрал на Тортуге полтысячи отъявленных негодяев, взял с собой некоего Мишеля де Баско и еще двести буканьеров, которыми тот командовал, вошел в Венесуэльский залив и словно чума обрушился на обреченный город. Сойдя с кораблей, буканьеры атаковали охранявший город форт в устье пролива, что ведет в озеро Маракайбо.

Испанцы держались стойко, обороняясь всеми подручными средствами. Однако через три часа крепость была сдана, а гарнизон бежал, сея ужас и смятение среди жителей города. Спасаясь от пиратов, те, кто мог, на лодках направились в город Гибралтар, что располагался на берегу того же озера, приблизительно на сто пятьдесят километров южнее.

Ну а пираты безнаказанно вступили в город, и несложно догадаться, что за этим последовало. Такого разгула страстей и такой кровавой резни испанская Вест-Индия еще не видывала. Разбойники оставляли от домов и церквей лишь голые стены. Мужчин и женщин пытали, дабы выведать, где еще спрятаны сокровища.

Обобрав подчистую Маракайбо, пираты по озеру доплыли до Гибралтара, куда сбежала часть охваченных паникой и ужасом горожан.

Местный губернатор, храбрый солдат, служивший своему королю еще во Фландрии, собрал войско в восемьсот человек, укрепил город и стал поджидать надвигающихся грабителей. В должное время те появились, и вскоре, несмотря на мужественную оборону, Гибралтар также пал. Последовало повторение сцен, что уже разыгрывались в Маракайбо на протяжении предыдущих пятнадцати дней, только здесь пираты бесчинствовали целых четыре ужаснейших недели, вымогая деньги — деньги! и еще раз деньги! — у нищих бедолаг, набившихся в эту зачумленную дыру.

Наконец буканьеры убрались, потребовав, однако, перед уходом еще денег — десять тысяч песо — в качестве выкупа за город, который в случае невыплаты грозились предать огню. Испанцы заколебались и начали было торговаться, а вот со стороны Олоне никаких колебаний не возникло. Он поджег город, как и обещал, после чего требуемая сумма была немедленно выплачена, и пиратов стали слезно умолять помочь погасить распространяющееся пламя. Те снизошли до согласия, но, несмотря на все их старания, примерно половина города была уничтожена огнем.

Затем флибустьеры вернулись в Маракайбо и потребовали там уже тридцать тысяч песо. Памятуя о судьбе Гибралтара, его жители торговаться не стали, вот только насобирать столько денег в опустошенном районе оказалось совершенно невозможно. Но проблему все-таки уладили: город откупился двадцатью тысячами песо и пятью сотнями голов скота, после чего Олоне наконец-то покинул измученный и обескровленный Маракайбо.

На соседнем островке буканьеры поделили между собой двести шестьдесят тысяч песо, не считая огромного количества драгоценностей, тюков шелка и льна и прочих разнообразных трофеев.

Такова была величайшая авантюра, прославившая Олоне. Однако с той поры звезда его уже неуклонно закатывалась — ибо, казалось, даже небо отвернулось от подобного чудовища, — пока в конце концов он не принял жуткую, неописуемо ужасную смерть от рук индейцев неизвестного племени на Панамском перешейке.

Капитан Морган в Порто-Белло

Ну а теперь мы добрались в своем рассказе до величайшего из буканьеров, человека, бывшего на голову выше других, одно лишь имя которого даже в наши дни воскрешает в памяти его дерзкие подвиги, неустрашимую отвагу, свирепую жестокость и неутолимую жажду золота. Я имею в виду прославленного капитана Генри Моргана, бесстрашного валлийца, деяния которого по праву считаются «золотым веком» буканьерства.

Добровольно согласившись стать рабом в обмен на то, чтобы его перевезли через море, что было вполне в духе тех времен, Морган честно отработал свой срок на Барбадосе. А едва обретя свободу, немедленно ступил на стезю пиратства, на коей вскоре и достиг небывалых высот. Он присоединился к Мансвельду во время упомянутого налета на остров Санта-Катарина, чью значимость как центра операций против близлежащих побережий наш герой, будучи превосходным стратегом, никогда не упускал из виду.

Первым предприятием капитана Генри Моргана в испанской Вест-Индии было нападение всего лишь с горсткой сообщников на кубинский Пуэрто-дель-Принсипе, ныне Камагуэй. Дерзость сего деяния впоследствии так и не была превзойдена ничем подобным, даже прославленным налетом на Панаму. На глазах у всей Кубы пираты бесстрашно вернулись в свои лодки. Им удалось не только благополучно бежать, но и увезти с собой огромную добычу, составившую триста тысяч песо, а также пятьсот голов скота и множество заложников.

Но когда дело дошло до дележки этого богатства — ну надо же такому случиться! — из всей суммы обнаружилось лишь пятьдесят тысяч песо. Что произошло с остальными деньгами, никто, за исключением капитана Моргана, не знал. Честность по отношению к товарищам никогда не входила в число его приоритетов.

Само воплощение грубости, жестокости и бесчестия, капитан, казалось, обладал чудесным даром внушения: он без труда убеждал необузданных буканьеров полностью подчиняться его решениям и полагаться единственно на его слова. Несмотря на огромную сумму, которую он наверняка единолично присвоил, новобранцы потекли к нему рекой, и в конечном итоге его шайка стала самой многочисленной и хорошо снаряженной из всех подобных.

Вскоре капитан Морган пришел к заключению, что урожай добычи поспел в Порто-Белло, и городу был подписан приговор. Подступы к Порто-Белло охраняли две мощные крепости с многочисленным гарнизоном под командованием наихрабрейшего из солдат, когда-либо носивших клинки из толедской стали. Но неприступные крепости и доблестные солдаты были для буканьеров пустым звуком, когда жажда золота будоражила их кровь.

Высадившись в Пуэрто-Насо, городе примерно в сорока километрах западнее Порто-Белло, пираты посуху дошли до цели назначения, расположились перед крепостью и дерзко потребовали ее сдачи. Получив отказ, Морган пригрозил, что пощады никому не будет. Но это не напугало гарнизон; тогда пираты пошли на штурм и после ожесточеннейшего сражения овладели крепостью. Морган свое слово сдержал: испанцев заперли в здании гауптвахты, подожгли пороховой склад — и солдаты вместе с крепостью взлетели на воздух. В клубах дыма и пыли буканьеры хлынули в город. Губернатор оказал им сопротивление, запершись во второй крепости, и он вполне смог бы продержаться, не предай его свои же собственные солдаты. С громкими воплями пираты ворвались в бастион, но губернатор продолжал сражаться, хотя жена и дочь прильнули к его ногам, умоляя сдаться, и кровь из раны на лбу заливала белый воротник отважного испанца, пока наконец милосердная пуля не положила конец его тщетной борьбе.

Дальше все разворачивалось по уже знакомому сценарию: пираты разграбили все, что можно было унести, а с горожан потребовали выкуп.

На этот раз дележка добычи, составившей двести пятьдесят тысяч песо плюс товары и драгоценности, совершилась честно — по крайней мере, по видимости.

Следующими жертвами вновь оказались злополучные Маракайбо и Гибралтар, едва лишь начавшие оправляться от разорения, учиненного Олоне. Оба города вновь обобрали до последнего тюка товара и пиастра, а с несчастных жителей взяли непомерный выкуп.

Здесь развитие событий, казалось бы, приняло несколько иной оборот, ибо по уходу из Гибралтара капитан Морган обнаружил в устье озера три поджидающих его мощных военных корабля. Понимая, что деваться ему некуда, пират склонился было к компромиссному разрешению ситуации, предложив даже вернуть все награбленное, если его отпустят с миром. Но нет, командир испанцев и слышать об этом не хотел. Полагая, что пираты полностью в его власти, он предпочитал потерять добро, но раз и навсегда их уничтожить.

Однако сие решение оказалось для испанцев неудачным, ибо вместо того, чтобы парализовать волю пиратов страхом, как на то рассчитывал командир, оно просто-напросто обернуло их безумную отвагу в столь же безумную отчаянность.

Большой баркас, захваченный в Маракайбо, превратили в брандер[2], заполнив его серой, смолой и пропитанными маслом пальмовыми листьями, и соорудили импровизированную команду, вырядив в испанские шляпы и матросские бушлаты деревянные чурбаны. Затем пираты по проливу устремились к испанцам: впереди, направляясь прямо к флагманскому кораблю, шел брандер. У его штурвала стояли добровольцы — храбрейшие и отчаяннейшие из всей пиратской шайки, по бортам же были расставлены ряженые чурбаны. И вот они подошли к флагманскому кораблю и, невзирая на шквальный огонь его мощных пушек, зацепились за него абордажными крючьями. Когда испанцы разглядели, чем на самом деле являлся их противник, было уже слишком поздно.

Они попытались было оторваться от брандера, но оба корабля охватили клубы дыма, за которыми почти сразу же последовала вспышка пламени, и судьба флагмана была решена. Второй корабль, не став дожидаться подхода пиратов, устремился к форту, под пушками которого и был затоплен собственной трусливой командой, бросившейся на берег. Третий корабль, не имевший возможности спастись бегством, пираты захватили без малейшего сопротивления. Таким образом, выход из озера освободился. Буканьеры отплыли восвояси, оставив Маракайбо и Гибралтар поверженными во второй раз.

Ну а затем капитан Морган решил предпринять следующую авантюру, равных которой не было во всех летописях буканьерства: ни много ни мало, захват Панамы, являвшейся в те времена наряду с Картахеной, пожалуй, самым мощным и укрепленным городом Вест-Индии.

В порядке подготовки к сему мероприятию он заполучил у губернатора Ямайки каперские грамоты и на основании весьма гибких полномочий, предоставленных ими, тут же принялся собирать все необходимое.

Когда распространилась весть, что великий капитан Морган готовит небывалую авантюру, которая затмит все его прежние подвиги, под его знамена начали стекаться толпы народу. В результате Морган собрал армию из двух с лишним тысяч головорезов — и это при том, что детали операции хранились в строжайшем секрете. Местом сбора был назначен эспаньольский Порт-Кульон, и со всех сторон туда потянулся всяческий сброд. Где только можно было, пираты путем грабежей добывали провизию, и к 24 октября 1670 года все было готово.

Остров Санта-Катарина, как вы помните, некогда уже захватывал Мансвельд, бывший наставником Моргана в пиратском ремесле. Но затем испанцы отбили этот клочок земли и основательно его укрепили. Едва ли не первой акцией, которую Морган предпринял, став капитаном, была попытка захватить Санта-Катарину вновь, но тогда ему не повезло. Теперь же, когда в подобном месте возникла острая необходимость, дабы использовать его в качестве базы для операций, капитан твердо решил, что остров должен быть завоеван. И сие ему удалось.

За время обладания Санта-Катариной испанцы возвели на ней укреплений более чем достаточно, и будь ее губернатор столь же храбр, как его коллега, принявший смерть в крепости Порто-Белло, история, быть может, приняла бы совсем другой оборот. Но он сдал остров самым трусливым образом, поставив единственное условие: чтобы буканьеры изобразили подобие штурма, дабы его доброе имя не было опорочено. Так пала Санта-Катарина.

Следующим необходимым шагом на пути осуществления грандиозного замысла Моргана являлся захват крепости Чагрес, охранявшей устье реки с таким же названием, по которой буканьеры смогли бы перебросить свою армию и провизию к Панаме. Эта операция была проведена отрядом из четырехсот специально отобранных человек под командованием лично капитана Моргана.

Крепость Чагрес, которую испанцы называли Сан-Лоренсо, стояла на вершине крутой скалы над устьем реки. По тем временам это было одно из мощнейших фортификационных сооружений во всей Вест-Индии. И вот ее-то Морган и должен был взять штурмом, коли собирался покорить Панаму.

Атака на крепость, равно как и ее оборона, были ожесточенными, кровавыми и отчаянными. Снова и снова шли буканьеры на штурм, и раз за разом их отбрасывали назад. Настало утро, и уже казалось, что в Чагресе пиратам добиться своего не удастся. Однако внезапно занялись огнем пальмовые листья, которыми были крыты некоторые сооружения в крепости. Пожар быстро распространился, и последовал взрыв одного из складов боеприпасов. Воспользовавшись начавшейся в гарнизоне паникой, пираты сумели пробиться через укрепления, и крепость была взята. Большинство испанцев бросались с крепостных стен в реку или на камни, предпочтя смерть плену и возможным пыткам. Из оставшихся многие были преданы мечу, и лишь малую часть взяли в плен.

Разграбление Панамы

Так пала крепость Чагрес, и между буканьерами и Панамой теперь лежали лишь нехоженые леса.

Отныне имя обреченного города не было тайной.

Генри Морган и двенадцать сотен его людей двинулись в тесных каноэ вверх по течению реки. Они плыли практически без остановок, лишь изредка давая отдых затекшим ногам, пока не достигли местечка, известного под названием Крус-де-Сан-Хуан-Гальего, где из-за мелководья им пришлось отказаться от лодок.

Оставив сто шестьдесят человек охранять лодки на случай, если они потерпят поражение на подходе к Панаме, пираты ринулись в дебри.

Там их поджидал противник куда более могущественный, нежели испанское войско со всеми его пушками, порохом да свинцом: голод. Продвигаясь вперед, пираты практически не встречали сопротивления, но куда бы они ни входили, везде обнаруживали одно и то же: уничтоженную перед их появлением провизию — до последней жилки мяса, до последнего зернышка маиса, до последнего кусочка хлеба. Даже когда буканьеры успешно отбивали нападения и засады и обращали испанцев в бегство, те все равно успевали опустошить кожаные сумки с провизией своих мертвых товарищей, и пиратам ничего не доставалось.

Приведем слова участника той экспедиции: «В конце концов мы опустились до поедания этих самых кожаных сумок, чтобы дать желудкам хоть какую-нибудь пищу».

Десять дней пираты претерпевали мучительные лишения, но все же упрямо пробивались вперед, слабея от голода и изнемогая от лихорадки. Но вот, поднявшись на холм, они увидели над верхушками деревьев тропического леса шпили Панамы, и теперь ничто уже не лежало между ними и целью, не считая сопротивляющихся испанцев, по четыре на каждого из пиратов — сущая безделица, с подобным они уже неоднократно справлялись.

Пираты ринулись на Панаму, и навстречу им вышли испанцы: четыреста всадников, две с половиной тысячи пеших да еще две тысячи диких бизонов, стадо которых направили на буканьеров, дабы смешать их ряды. Пиратов было лишь восемьсот человек — остальные либо пали в сражениях, либо умерли от лишений, пробираясь через леса. Однако уже через два часа испанцы очертя голову спасались бегством через равнину, оставив на поле брани шестьсот человек убитыми или умирающими.

Что до бизонов, то оголодавшие буканьеры стреляли их и тут же пожирали, ибо не было для них занятия родней, чем забой скота.

Затем пираты пошли на город. Еще три часа сражения, и вот они уже на улицах Панамы: с криками и воплями грабят, обжираются, пьянствуют и дают выход всем своим низменным и неописуемым страстям, жегшим их души подобно адскому огню. И опять все идет по ставшей уже привычной схеме: грабежи, зверства и вымогательство. Вот только на этот раз выкупать было нечего, ибо Морган отдал приказ об уничтожении города. Начались поджоги, и Панама, один из величайших городов Нового Света, была стерта с лица земли. Почему было совершено сие деяние — ответа на этот вопрос не знал никто, кроме самого Моргана. Возможно, таким образом он хотел выявить все тайники, где хранились сокровища. Или же была еще какая-то причина, но эту загадку великий буканьер унес с собой в могилу. Еще три недели оставались Морган и его люди в этом несчастном месте. Когда же они покинули его, их сопровождало сто семьдесят пять голов вьючного скота, нагруженного золотом, серебром и драгоценностями, я уж не говорю о баснословном количестве товаров и шестистах заложниках.

Что сталось со всем этим богатством и какую сумму оно составляло изначально, известно одному лишь Моргану. Ибо, когда был произведен дележ, оказалось, что на каждого пирата пришлось лишь по двести песо.

По объявлении сего результата поднялся такой рев проклятий, что даже капитан Генри Морган содрогнулся. Ночью он и еще четыре командира подняли якорь и ушли в море: поговаривали, что эти пятеро-то и поделили меж собой большую часть трофеев. А ведь общая сумма награбленного в Панаме могла составить немногим менее полутора миллионов долларов. Если учитывать эту весьма правдоподобную цифру, разнообразная добыча, захваченная Морганом в Вест-Индии, представляется следующей: Панама — 1 500 000 долларов, Порто-Белло — 800 000, Пуэрто-дель-Принсипе — 700 000, Маракайбо и Гибралтар — 400 000, прочие пиратские акции — 250 000; в целом получается просто колоссальная сумма: 3 650 000 долларов. Располагая таким сказочным богатством, вырванным у испанцев огнем и мечом и подлейшим образом украденным у собственных товарищей, капитан Генри Морган удалился от дел, после чего при всеобщем уважении почивал на лаврах своих подвигов, был даже посвящен в рыцари добродетельным Карлом II и в конце концов назначен губернатором богатой и процветающей Ямайки.

По его пятам пошли другие пираты. Пыл захвачен и разграблен Кампече, пала даже Картахена. Однако с Генри Морганом слава буканьеров достигла своей кульминации, и с той поры их мощь, богатство и жестокость все убывали, пока наконец не исчезли полностью.

Но пока же, в то время, о котором мы ведем речь, акции буканьеров становились все более и более дерзкими. И правительства метрополий, вконец выведенные из себя подобной бесчеловечной жестокостью, серьезно взялись за искоренение пиратства, обрубая и подрезая главный ствол, пока отдельные его ветви не рассеялись кто куда, на основании чего ошибочно заключили, что организованное пиратство повержено. Однако отнюдь не уничтоженные одиночки лишь оказались разбросаны по всем сторонам света, и к ним продолжали стягиваться разнообразнейшие отбросы человечества.

Так вот и получилось, что, когда сдобренный нафталином семнадцатый век должным образом уложили в сундук прошлого, вдоль побережий Атлантики на вооруженных судах курсировало десятка два, а то и больше, шаек флибустьеров: под развевающимся на носу черным флагом с черепом да скрещенными костями и с кишащими на палубах, просто не поддающимися описанию командами из отборнейших подонков цивилизованного и полуцивилизованного человечества (белых, черных, красных и желтых), ставших широко известными как маронеры.

Конечно же, сии ветви старого буканьерского ствола не ограничивались грабежами лишь в морях Америки. Ост-Индии и африканскому побережью также довелось стать свидетелями их деяний и немало претерпеть, и даже Бискайский залив имел достаточно оснований не забывать о налетах флибустьеров.

Достойные побеги столь достойного ствола разнообразно совершенствовали родительские приемы: в то время как буканьеры довольствовались охотой единственно на испанцев, маронеры собирали урожай с торговых кораблей всех наций.

Так они курсировали туда-сюда по атлантическому побережью на протяжении пятидесяти лет: то было скорбное время для жителей прибрежных районов Новой Англии, Срединных колоний и Виргинии, перевозивших соленую рыбу, зерно и табак в Вест-Индию. Торговля стала почти такой же опасной, как и каперство, и при назначении капитанов учитывали не только то, насколько они искусны в судовождении, но и их боевой опыт.

Поскольку большая часть торгового оборота в американских водах приходилась на указанных прибрежных янки, самые тяжелые и чувствительные удары обрушивались тоже на них. В порты одна за другой приходили невеселые сводки: то судно сожжено, это потоплено, другое пираты угнали для собственных нужд, еще одно полностью лишилось товаров и пришло в порт, словно пустая скорлупка. Бостон, Нью-Йорк, Филадельфия и Чарлстон — все страдали одинаково, и у почтенных судовладельцев для подсчета потерь уже не доставало пальцев на руках, так что им приходилось вести зловещие записи на грифельных досках.

В словаре Уэбстера приводится следующее значение глагола «maroon» — высаживать на необитаемом острове моряка, совершившего какое-либо серьезное преступление. Отсюда-то и пошло название «маронер», ибо высадка на необитаемом острове была у этих людей наиболее действенным актом наказания или мести. Если пират нарушал одно из многочисленных правил, которыми руководствовалась шайка, его оставляли в одиночестве на острове. Ежели капитан защищал свое судно так, что это пришлось не по душе напавшим на него пиратам, его ждала та же участь. И даже сам пиратский капитан, не угодивший своим подчиненным, например слишком строгими порядками, мог подвергнуться сему наказанию, которое он, быть может, сам не единожды применял к другим.

Процедура высадки на необитаемом острове была настолько же простой, насколько и ужасной. Находили подходящее место (обычно как можно дальше от торговых путей), и осужденного в лодке доставляли на берег. Там его высаживали на песчаную отмель, бросив рядом мушкет с десятком пуль и несколькими щепотками пороха да бутыль с водой, после чего шлюпка возвращалась на корабль, оставив беднягу в полнейшем одиночестве — бесноваться до безумия или же вязнуть в глубинах угрюмого отчаяния, пока смерть милосердно не избавляла его от мук. Лишь крайне редко о высаженном на остров слышали вновь. Быть может, порой команда шлюпки с какого-нибудь судна, случайно оказавшегося в тех местах, находила несколько костей, белеющих на песке в лучах ослепительного солнца — и больше ничего. Ну вот, теперь вы знаете, кто такие маронеры.

Высаженный на необитаемом острове

Несомненно, подавляющее большинство пиратских капитанов были англичанами, ибо, кажется, еще со времен правления Елизаветы I, то есть со второй половины шестнадцатого века, капитаны бороздивших далекие моря британских судов обладали врожденной склонностью ко всем авантюрам, хоть сколько-нибудь отдававших пиратством, и начиная с великого адмирала Фрэнсиса Дрейка времен войны с Испанией и вплоть до свирепого Генри Моргана эпохи буканьеров за англичанами числились самые дерзкие и лютые деяния, равно как на их совести был и наибольший причиненный морскими разбойниками ущерб.

Список английских пиратов возглавляет бесстрашный капитан Эвери, один из основателей маронерства. Образ этого человека смутен и едва различим сквозь туман восхваляющих героя мифов и преданий. Его последователи, пожалуй, превзошли Эвери в своих деяниях, однако именно он был первым из маронеров, сведения о коем дошли до наших дней.

Когда англичане, голландцы и испанцы заключили соглашение об искоренении буканьерства в Вест-Индии, некие видные граждане Бристоля снарядили в помощь сей похвальной программе два корабля — ибо их торговля несомненно несла от всяких морганов и олоне тех времен значительные убытки. Один из кораблей назвали «Герцог», и им командовал некий капитан Гибсон, а должность помощника занимал вышеупомянутый Эвери.

Они направились в Вест-Индию, где Эвери и осознал все выгоды пиратства: его до глубины души поразило, сколько всевозможных товаров можно было заполучить при весьма незначительных усилиях.

Однажды ночью капитан «Герцога», бывший завзятым любителем пунша, против обыкновения не сошел на берег, дабы утолить жажду в таверне, а втихомолку напился в своей каюте. И пока он похрапывал под воздействием спиртного, Эвери и несколько других заговорщиков неспешно подняли якорь и под покровом темноты вышли из гавани Ла-Коруньи, прямо сквозь гущу стоявшей на якоре союзнической флотилии.

Наутро качка, бряцание и стук такелажа наверху да топот ног по палубе постепенно вывели капитана из состояния сна. Возможно, какое-то время он еще лежал, снова и снова пытаясь навести в похмельном мозгу порядок и осмыслить происходящее, но в конце концов ударил в колокол, и на зов явились Эвери с товарищем. Дальше события развивались так.

— Что происходит? — рычит капитан из койки.

— Ничего, — невозмутимо отвечает Эвери.

— Что-то происходит с кораблем, — настаивает капитан. — Почему он движется? Начался шторм?

— Да нет, — отзывается Эвери, — просто мы вышли в море.

— Как в море? Я не отдавал такого приказания!

— Ну, хватит ломать комедию! Слушай, что я тебе скажу. Отныне капитан корабля — я, так что давай выметайся из каюты. Мы направляемся к Мадагаскару, сколачивать состояньице, и если хочешь прогуляться с нами — что ж, будем рады принять тебя в компанию, но только чур вести себя тихо и не лезть в чужие дела. Нет — тогда у борта есть лодка, и я высажу тебя на берег.

Еще не протрезвевший бедняга капитан не испытывал никакого желания пиратствовать под командованием своего вероломного помощника, потому собрал пожитки и отплыл на лодке еще с четырьмя-пятью матросами, отказавшимися присоединиться к остальным авантюристам.

Судно же направилось искать счастья в водах Ост-Индии, ибо наш новоиспеченный капитан был настроен по-боевому и не собирался тратить время на Вест-Индию, уже выжатую досуха Морганом и прочими менее известными буканьерами. О нет, он возьмет всё одним махом — пан или пропал!

По пути к нему присоединились два шлюпа с Мадагаскара, также намеревавшиеся вволю попиратствовать. Вместе они доплыли до индийского побережья, и на какое-то время имя капитана Эвери исчезло во мраке неизвестности. Но лишь на время, ибо затем оно внезапно воссияло во всем блеске славы. Сообщалось, что принадлежавшее Великому Моголу судно, на борту которого находились сокровища и дочь самого императора, совершавшая хадж в Мекку (моголы исповедовали ислам), столкнулось с пиратами и после непродолжительного сопротивления капитулировало — вместе с девицей, ее свитой да всеми бриллиантами, жемчугами, шелками, серебром и золотом, что находились на борту. Ходили слухи, будто Великий Могол, взбешенный нанесенным ему оскорблением через плоть и кровь его, пригрозил стереть с лица земли несколько английских поселений на побережье, вследствие чего почтенная Британская Ост-Индская компания пребывала в состоянии изрядного волнения. Слухи, разраставшиеся словно снежный ком, также гласили, что Эвери якобы намерен жениться на индийской принцессе (желала она того или нет), стать таким образом раджей и оставить пиратство как неподобающее его сану занятие. Что касается сокровищ, то по мере распространения слухов размеры их все увеличивались и увеличивались.

Разгрызя скорлупу романтики и преувеличения, мы доберемся до ядрышка истории: Эвери действительно напал на индийский корабль с несметными сокровищами (возможно, даже и с дочерью Великого Могола на борту) и захватил его, завладев таким образом огромной добычей.

Придя к заключению, что вновь выбранным ремеслом он заработал денег вполне достаточно, капитан Эвери решил удалиться от дел и на добытые средства благопристойно прожить остаток дней. В качестве первого шага к намеченной цели он надул своих мадагаскарских партнеров. Поскольку из трех судов его корабль был самым большим, Эвери не составило труда убедить их погрузить все сокровища к нему на борт. Благополучно заполучив добычу в свои руки, Эвери одной прекрасной ночью изменил курс своего корабля, и с наступлением утра мадагаскарские шлюпы обнаружили, что бороздят океанские просторы, не имея ни единого гроша из тех сокровищ, которые достались им с таким трудом и которые они теперь могли бы искать хоть целую вечность.

Поначалу Эвери весьма склонялся к тому, чтобы остаться в Бостоне, штат Массачусетс, и будь этот городок хоть чуток покрасочней да поприветливей, он вполне мог бы удостоиться чести стать домом для сего прославленного деятеля. Однако при тогдашнем положении дел Бостон Эвери совершенно не приглянулся, и он взял курс на восток, в Ирландию, где и обосновался в Биддефорде, рассчитывая легко и безбедно прожить до конца своих дней.

Здесь он обнаружил, что хотя и является обладателем огромного количества драгоценных камней — жемчужин, бриллиантов, рубинов и прочих, однако с наличными у него туго: в карманах позвякивала лишь жалкая мелочь. Он решил продать камни и обратился за помощью к некоему купцу из Бристоля, чьи представления о честности ненамного отличались от его собственных. Сей достойный муж взял на себя труд выступить в роли посредника и, прихватив камни Эвери, отправился заключать для своего клиента весьма выгодную сделку — и более пират своих индийских сокровищ не видел.

Если говорить об Америке, то там, пожалуй, наиболее известны два пирата — капитаны Роберт Кидд и Эдвард Тич, по прозвищу Черная Борода.

Сегодня относительно Кидда ничего нельзя сказать с уверенностью, ибо существует великое множество различных гипотез и даже ставится под сомнение, а был ли он пиратом вообще. На протяжении многих лет он считался одним из самых прославленных флибустьеров. Едва ли на американском побережье существовал какой ручей или речушка, клочок суши или же удобный участок песчаного пляжа, скалистый бугорок да пещера, наконец, которые слухи не объявляли бы местом захоронения сказочных сокровищ сего достойнейшего маронера. Теперь же имеются весьма убедительные доказательства того, что пиратом Кидд, скорее всего, никогда не был, а соответственно, и сокровищ тоже не закапывал, за исключением какого-то сундука, который ему пришлось припрятать на острове Гардинера, — но даже это может оказаться вымыслом.

Так что беднягу Кидда придется низвести до заурядного разряда обыкновенных приличных людей, ну, может, и не совсем обыкновенных, но все-таки довольно приличных.

А вот с Черной Бородой дело обстоит иначе, ибо в его лице мы имеем настоящего, громогласного, неистового и яростного пирата per se[3], который на самом деле закапывал награбленные сокровища, не единожды нападал на мирные суда и лично совершил убийств больше, чем достанет пальцев на обеих руках. Он по праву занимал и занимает присужденное ему еще нашими предками почетное место среди флибустьеров, которое наверняка сохранит за собой и во времена наших потомков.

Капитан Тич был уроженцем Бристоля и ремеслу своему обучался на борту различных каперов в Вест-Индии во времена разгоравшейся Войны за испанское наследство — лучшего ученичества и пожелать было невозможно. Наконец где-то во второй половине 1716 года капитан капера, некий Бенджамин Хорниголд, произвел его в офицеры и поручил командование недавно захваченным шлюпом: вот тогда-то звезда Черной Бороды и начала восходить. Нужно было предпринять весьма незначительный шаг да поменять несколько букв в слове, чтобы из «приватира», как именовались английские каперы, превратиться в «пирата», что Тич в весьма скором времени и проделал. И он не только осуществил переход к новой деятельности сам, но еще и уговорил присоединиться к нему своего старого наставника капитана.

Тогда-то и начались те дерзкие и необузданные грабежи, что принесли ему вполне заслуженную славу и вписали его имя в список величайших корсаров.

«Наш герой, — свидетельствует один из историков тех лет, воспевая силу и храбрость сего великого человека, — получил прозвище Черная Борода за огромное количество волос, которые подобно ужасающему метеору покрывали всё его лицо и ужасали Америку более любой кометы, когда-либо появлявшейся на ее небосклоне. Обычно он заплетал их в небольшие косички, завязывал ленточками на манер парика и закладывал за уши. В бою он надевал через плечо ремень с тремя пистолетами в кобурах, вроде нагрудного патронташа, под шляпой же по обеим сторонам от лица втыкал горящие фитили, которые вкупе с его глазами, от природы имевшими вид весьма лютый и дикий, придавали ему такой облик, что даже самое изощренное воображение было не в силах создать более пугающего образа адской фурии».

В ночь перед боем, в котором он был убит, Черная Борода до рассвета бражничал в компании родственных душ. Один из собутыльников спросил, знает ли его несчастная молодая жена, где зарыты его сокровища. «Нет, — ответил пират, — об этом знаем только дьявол и я, и да получит всё тот из нас, кто дольше проживет».

Что до этой несчастной молодой жены, то жизнь, которую устраивали ей муж и его помешанные на роме товарищи, была слишком ужасной, чтобы пересказывать здесь сию печальную историю.

Какое-то время Черная Борода практиковал свое ремесло на юге Испанских морей, сколотив за несколько лет пребывания там весьма скромное состояньице. Вскоре, однако, в голову ему пришла идея попытать счастья у побережья Северной Каролины. С небольшим, но все же внушительным флотом из собственного корабля и двух захваченных шлюпов он двинулся на север. С тех пор он деятельно вносил свою скромную лепту в развитие американской истории.

Сначала Черная Борода объявился за отмелью Чарлстонской бухты, приведя в немалое волнение городок Чарлстон, и стоял там пять-шесть дней, блокируя порт и останавливая по собственной прихоти прибывающие и уходящие суда, так что какое-то время вся местная торговля была полностью парализована. Суда он объявлял трофеями, а экипажи и пассажиров (среди которых оказалось несколько важных особ) удерживал в качестве военнопленных.

Добропорядочным жителям Чарлстона было крайне неловко изо дня в день лицезреть за ровным участком солончака черный флаг с белыми черепом и костями, развевающийся на носу пиратского корабля, равно как и весьма неприятно осознавать, что тот или иной видный горожанин томится с другими пленными в переполненном трюме.

Капитан Черная Борода закапывает сокровища

И вот одним прекрасным утром капитан Черная Борода обнаруживает, что его запасы спиртного оставляют желать лучшего.

— Тьфу ты, — вырывается у него, — ну уж, долго нам ждать не придется.

Он призывает к себе бесстрашного капитана Ричардса, командующего шлюпом сопровождения «Месть», и велит тому взять господина Маркса (одного из пленных) и отправиться в Чарлстон за ромом. А надо сказать, что капитан Ричардс был буквально создан для решения подобных задач. Он и погреб к городу, настолько же храбро, насколько и бесстыдно.

— Слушай, ты, — заявляет он губернатору, — нам надо того-то и того-то, и если мы этого не получим, говорю тебе как на духу: мы сожжем ваши чертовы корыта, которые стоят вон там, а всем дурням на них перережем глотки.

На столь убедительный довод возразить было нечего, к тому же почтенному губернатору и добрым горожанам было очень хорошо известно, что Черная Борода и его люди из тех, кто держит свое слово. Так что пират получил свой ром, и хотя он обошелся колонии в две тысячи долларов, дело того стоило.

Рассказывали, что пока капитан Ричардс вел переговоры с губернатором, команда его шлюпки бродила по улицам города, восхитительно проводя время, а жители лишь гневно взирали на них, не осмеливаясь выразить свое недовольство ни словом, ни действием.

Награбив на захваченных судах тысяч семь-восемь долларов, пираты отправились из Чарлстонской бухты к побережью Северной Каролины.

И теперь Черная Борода, в лучших традициях своих предшественников, стал ломать голову, как бы ему надуть своих товарищей и прикарманить денежки.

В бухте Топсейл он посадил свой корабль на мель, якобы случайно. Хэндс, капитан одного из шлюпов, притворился, будто идет ему на помощь, и тоже угодил на мель. Не оставалось ничего другого, кроме как перебраться на другой шлюп: больше судов в маленькой флотилии не было. Таковую привилегию получили Черная Борода и около сорока его любимчиков. Остальные же пираты остались на песчаной косе дожидаться возвращения своих товарищей — но, разумеется, так сего и не дождались.

Что же до Черной Бороды и его команды, то они теперь стали много богаче, ибо количество карманов, требовавших наполнения, изрядно уменьшилось. Однако, по мнению капитана, их все равно было чересчур много, так что он высадил еще часть (человек восемнадцать−двадцать) на голую песчаную банку, откуда их впоследствии милосердно спас другой корсар, случайно оказавшийся в тех краях — некий майор Стид Боннет, к которому мы чуть позже еще вернемся. Где-то приблизительно в то же время был издан королевский указ, обещавший помилование всем тем пиратам, кто сдастся королевским властям до установленной даты. И вот капитан Черная Борода отправляется к губернатору Северной Каролины, где и спасает свою шею от веревки, сдавшись по манифесту. Награбленное, однако же, он придержал у себя.

Дальше события развивались так. Наш бесстрашный капитан обосновался в благословенной провинции Северная Каролина, где завязал с его милостью губернатором весьма тесные отношения, столь же выгодные, сколь и приятные. Есть нечто необычайно притягательное в мысли о храбром морском разбойнике, который оставил свой рискованный промысел (не считая предпринимаемых время от времени, когда с деньгами становится совсем уж туго, вылазок против одного-двух торговых кораблей в близлежащем проливе), остепенился и погрузился в рутину патриархальной колониальной жизни, взяв в жены прелестную шестнадцатилетнюю девушку (заметим в скобках, что сия супруга была у бывшего пирата уже четырнадцатой по счету, ибо у него имелись подруги жизни в различных портах по всему свету).

Пресытившись размеренной мирной жизнью, Черная Борода впоследствии возобновил свою пиратскую карьеру. Какое-то время он ходил по рекам, бухтам и проливам Северной Каролины, отдавая приказания, на которые никто не осмеливался ответить отказом, пока наконец терпение местных жителей не иссякло. На север, к губернатору Виргинии, направилась делегация с просьбой оказать им помощь.

В то время у Кикветана, поселения в устье реки Джеймс-ривер, стояли два боевых корабля. К ним-то и обратился губернатор Виргинии, и вот в залив Окракок, дабы уничтожить сего пирата, заправлявшего там словно петух на птичьем дворе, был откомандирован доблестный лейтенант Мейнард, командовавший «Жемчужиной». На месте он обнаружил поджидавшего его в полной боевой готовности Черную Бороду. Последовавший поединок явил собой просто незабываемое зрелище. Черная Борода осушил стакан грога, пожелав лейтенанту удачно оказаться на борту его корабля, дал бортовой залп, тем самым вычеркнув из списка живых около двух десятков матросов «Жемчужины» и ради равенства сил в предстоящей битве приведя в полную негодность один из шлюпов Мейнарда. После этого, скрываясь за пеленой дыма, капитан и его люди взяли на абордаж оставшийся корабль противника, и затем Черная Борода и лейтенант по старинке схватились один на один. Сначала они обменялись выстрелами из пистолетов, а затем сошлись на саблях — вправо, влево, вверх и вниз, руби-коли — пока клинок лейтенанта не отломился у самого эфеса. И уж тут-то Черная Борода наверняка не колеблясь прикончил бы его, не выступи вперед один из подчиненных лейтенанта и не рубани он что есть силы пирата по шее, так что в итоге Мейнард отделался лишь порезами на костяшках пальцев.

При первом же пистолетном выстреле Черная Борода получил пулю в грудь, но и не подумал сдаваться — не такой это был человек. Как рассказывали впоследствии, он оказался истинным представителем буйного и свирепого племени пиратов и держался до тех пор, пока не получил еще двадцать ударов саблями и пять пуль, и даже падая замертво, пытался выстрелить из уже разрядившегося пистолета. После этого лейтенант отрубил пирату голову и триумфально отбыл, прибив сей кровавый трофей на носу своего потрепанного корабля.

Уцелевших в бою пиратов из шайки Черной Бороды доставили в Виргинию, где предали суду и повесили, за исключением одного или двух — их имена, без сомнения, все еще числятся в анналах истории сей провинции.

Но действительно ли Черная Борода закопал сокровища на песчаном берегу, как гласит предание?

Клемент Даунинг, мичман «Солсбери», по возвращении с Мадагаскара, куда корабль этот был направлен, дабы положить конец пиратству в тех водах, написал книгу, в которой сообщает следующее: «В Гуджарате я познакомился с неким португальцем по имени Антонио де Сильвестро. Он прибыл туда с двумя своими земляками и еще двумя голландцами, дабы поступить на службу к маврам, как это делают многие европейцы. Сей Антонио рассказал мне, что раньше он промышлял пиратством, и когда убили Черную Бороду, как раз плавал на шлюпе по виргинским водам, И затем он поведал, что ежели мне когда-либо случится направляться в Йорк-Ривер или к Мэриленду, минуя островок под названием Малберри, и если я сойду на берег у места, где суда обычно встают на якорь и набирают пресную воду, то там-то и находится тайник. Якобы именно там пираты и закопали немалую сумму денег в огромных сундуках, обитых железными пластинами. Что до меня, я там ни разу не был, да и не знаю никого, кому доводилось бы там оказываться, однако поспрашивал и выяснил, что остров Малберри действительно существует. Если проходящие теми путями сочтут, что стоит покопаться у верхней оконечности небольшой бухточки, где столь удобно высаживаться, то вскоре они выяснят, верны ли полученные мною сведения. Возле места высадки растут пять деревьев, среди которых, как сказал португалец, и зарыты деньги. Не могу ручаться за истинность сего сообщения, но ежели я сам когда-либо там окажусь, то постараюсь найти тот или иной способ проверить его, раз уж это столь близко от мореходных путей. А ежели кто извлечет выгоду из вышеупомянутых сведений, и ежели Богу будет угодно, что человек оный впоследствии окажется в Англии, то, надеюсь, он будет помнить, кому обязан сей информацией».

Следующим достойным упоминания флибустьером был капитан Эдвард Лау, обучавшийся ремеслу кораблевождения в старом добром Бостоне, а пиратству — в Гондурасе. Никто не достиг таких заоблачных высот в сей профессии, равно как и никто не мог сравниться с капитаном Лау в кровожадности и безбожной злобности. И весьма странно, что об этом могущественном человеке сложено столь мало песен и историй, ибо он достоин того ничуть не меньше, чем Черная Борода.

Свое первое плавание он совершил под командованием капитана-янки в Гондурас, за сандаловым деревом, что в те времена было равносильно краже имущества у испанцев.

Однажды, когда корабль стоял на рейде в Гондурасском заливе, Лау с командой вельбота вернулись с берега, где до этого все утро рубили сандал.

— Вам чего? — спрашивает капитан, ибо в лодке, кроме них самих, ничего нет.

— Мы хотим обедать, — отвечает Лау как представитель отряда.

— Обеда не будет, пока не привезете еще дерева.

— Будет или не будет, мы за него заплатим, — заявляет Лау, после чего поднимает мушкет, прицеливается и спускает курок.

К счастью, мушкет дал осечку, и капитану-янки было суждено еще долго воровать сандал.

Тем не менее оставаться на корабле после этого происшествия Лау было уже нельзя, так что он и его товарищи уплыли на вельботе, захватили в море бриг и стали пиратствовать.

Некоторое время спустя Лау столкнулся с прославленным капитаном Джорджем Лоутером, с которым они были одного поля ягоды. Сей достойный джентльмен и завершил образование Лау, нанес, так сказать, последние штрихи, обучив своего младшего товарища всем еще не известным тому грехам.

Так наш герой стал отпетым пиратом, добившись в сем ремесле величайших успехов. При этом он неизменно питал лютую ненависть ко всем янки — за тот давний несостоявшийся обед, — и никогда не упускал случая покарать их, если волею судеб те оказывались в пределах его досягаемости. Однажды Лау повстречал судно из Южной Каролины, «Амстердамского купца» под командованием капитана Уильямсона — корабль янки под началом янки. Он отрезал капитану нос и уши и потом еще долго пребывал в приподнятом настроении, радуясь, что изуродовал янки.

«Прогулка по доске» (пиратская казнь)

Нью-Йорк и Новая Англия удостоились отнюдь не единственного посещения сего неустрашимого капитана, и каждый такой визит местные жители запоминали надолго, столько горя он им причинял.

Как-то в 1722 году перед славным городом Марблхэдом на якоре стояли тринадцать судов. Но вот в гавань зашел странный корабль. «Кто это?» — гадали горожане, ибо в те дни прибытие каждого нового судна было значительным событием.

Кем был чужак, вскоре выяснилось: на его носу взвился черный флаг с черепом и костями.

«Это же проклятый Лау», — поняли все, и тут же в городе поднялись небывалое волнение и суматоха, словно в утином пруду, в который врезался ястреб.

А наш капитан был в полном восторге, ибо здесь одновременно оказались целых тринадцать судов. Он взял, что хотел, и уплыл восвояси; Марблхэд же забыл о его визите нескоро.

Некоторое время спустя капитан Лау и корабль его сопровождения столкнулись с английским сторожевиком «Борзая», который обошелся с ними столь грубо, что Лау был рад удрать, бросив своего спутника и его команду в качестве подачки силам закона и порядка. И им бы еще повезло, если бы они отделались «прогулкой» по ужасной доске с завязанными глазами и руками. Итак, корабль сопровождения был захвачен, а его команда осуждена и повешена, Лау же улепетывал в такой ярости, на какую способен далеко не каждый пират.

Конец сего героя затерялся в тумане минувшего: поговаривали, что Лау умер от желтой лихорадки в Новом Орлеане. Жаль, если так: лучше бы в петле пеньковой веревки.

Следующим примечательным лицом среди американских пиратов является майор Стид Боннет. Он, впрочем, был натурой весьма противоречивой, ибо его постоянно терзали угрызения совести, и он торжественно клялся сойти с порочной дорожки.

Впрочем, сей кривой дорожкой пиратства он катился себе вполне успешно, пока близ Чарлстонской бухты не столкнулся с доблестным полковником Реттом, и тогда, с клубами порохового дыма и грохотом бортового залпа, его удача и мужество немедленно улетучились. «Веселый Роджер» был спущен, и полковник Ретт триумфально вернулся с изрядным грузом: такого количества поверженных негодяев и головорезов город доселе не видывал.

По окончании последовавшего судебного разбирательства их вздернули, всех до единого, — паршивые овцы отправились прямиком на адские вертела.

Эдвард Ингланд был пиратом другого склада: он щелкал бичом по спине общества в Ост-Индии да на жарких берегах Индостана.

Особняком среди знаменитых пиратов стоит капитан Хауэл Дэвис. То был флибустьерский Одиссей, любимец не только плутоватого Меркурия, но и мудрой Минервы.

Это он одурачил капитана французского корабля, превосходившего его собственный по размерам и вооружению вдвое, и вынудил того сдаться, не произведя ни единого выстрела (не только из пушек, но даже из пистолета) и не нанеся ни единого удара саблей.

Это он дерзко появился в порту Гамбия на побережье Гвинеи и под прицелом крепостных пушек прикинулся работорговцем. Мошенничество продолжалось до тех пор, пока плод зла не поспел. Когда бдительность губернатора и гарнизона крепости была совершенно усыплена, а шайка Дэвиса рассредоточилась по ключевым позициям, на свет были извлечены пистолеты и сабли: кто шевельнет хоть пальцем, умрет. Пираты связали солдат спиной к спине, а губернатора привязали к его собственному креслу и захватили все, что только им приглянулось. Затем они уплыли, и хотя добыча не оправдала их ожиданий, все равно поделили между собой довольно кругленькую сумму.

С удачей росла и их наглость, и пираты решились покуситься на остров Принсипи, процветающее португальское поселение недалеко от побережья. Они разработали хитроумный план по захвату, и он сработал бы, не окажись некий португальский негр из их шайки предателем: он-то и сообщил о предстоящей операции коменданту крепости. Вследствие чего капитан Дэвис, сойдя на следующий день на берег, обнаружил усиленный караул, выстроенный якобы в честь его прибытия. Однако когда он со своими сообщниками, ничего не подозревая, выбрался из шлюпки и двинулся вдоль берега, внезапно раздался грохот мушкетов: все заволокло дымом, и воздух огласился стонами. Только одному человеку удалось вырваться из едкого облака, добежать до шлюпки и уплыть. Когда же дым рассеялся, на земле, словно груда старого тряпья, лежали сраженные капитан Дэвис и его товарищи.

Капитан Бартоломью Робертс был самым способным учеником Дэвиса, и когда последний внезапно встретил свою смерть столь прискорбным образом, описанным выше, он был единогласно избран командующим флотилией и оказался весьма достойным своего выдающегося учителя. На скольких трясущихся, словно перепуганные утки, купцов низвергался он, подобно ястребу, неизменно общипывая несчастных догола, прежде чем выпустить из своих беспощадных когтей.

«Капитан Робертс был весьма галантен, — сообщает один из историков того времени, — одевался в богатый малиновый жилет, штаны и шляпу с красным пером, а на шее носил золотую цепь с бриллиантовым крестом. Он был вооружен саблей и двумя пистолетами, которые согласно пиратской моде висели на конце шелковой перевязи, перекинутой через плечо». Таковым Робертс и предстал в своей последней схватке с «Ласточкой», королевским военным шлюпом. Как же доблестно сражались сии несгибаемые пираты, ибо, оказавшись запертыми в ловушке между боевым кораблем и берегом, они решили наброситься на слуг короля, обрушив на них шквальный бортовой залп, и затем попытаться уйти, положившись на удачу: флибустьеры надеялись, что им удастся своим огнем нанести ощутимый урон неприятелю.

Когда «Ласточка» дала ответный залп, капитан Робертс пал первым: картечь угодила ему в шею, и он рухнул на ствол пушки, рядом с которой стоял. Некий Стивенсон, стоявший у руля, увидел, как упал капитан, и решил, что тот ранен. Он поднял было его руку, но тело перевернулось, и тогда стало ясно, что Робертс мертв. «После этого, — свидетельствует все тот же историк, — он [Стивенсон] разразился слезами и взмолился, чтобы следующий выстрел достался ему». Боевой дух пиратов после гибели капитана был сломлен. «Веселого Роджера» спустили, и один за другим они сдались, чтобы затем предстать перед судом и отправиться на виселицу.

Таков краткий и весьма упрощенный отчет о жизни и деяниях наиболее прославленных пиратов. Но это лишь немногие из обширного списка выдающихся корсаров: таких как капитаны Эвери Мартел, Чарлз Вейн (за которым, словно за призраком, доблестный полковник Ретт из Южной Каролины гонялся по тихим бухтам и заливам вдоль побережья), Джон Рэкхем да еще Томас Энстис, Ричард Уорли, Джон Эванс, Уильям Филлипс и многие другие, — несколько десятков отчаянных мужей, одни только имена которых в старые добрые времена приводили в дрожь капитанов торговых судов.

Это целая глава мировой истории — глава мрачная и зловещая, полная жестокости и страданий, насквозь пропитанная кровью и пороховым дымом. И все же глава эта написана, и содержание ее необходимо знать. От души надеюсь, что человечество сумеет прочесть меж строк истории великую истину: зло — лишь орудие в свершении добра. Посему история зла, равно как и история добра, должна быть изучена, осмыслена и понята.

Глава II

Призрак капитана Бранда

Трудно объяснить, с какой стати дурная слава падает на человека, если что-то плохое сотворил его дед, однако в нашем мире вообще очень мало справедливости, и зачастую люди, не проявляя особой разборчивости, не отказывают себе в удовольствии причинять страдания невинным вместо виноватых.

Хотя Барнаби Тру был хорошим, честным и послушным мальчиком, однако ему никогда не позволяли забыть, что он приходится внуком тому самому знаменитому пирату, капитану Уильяму Бранду, который после множества поразительных приключений (если уж верить расхожим преданиям и балладам, сложенным об этом человеке) был убит на Ямайке капитаном Джоном Мальо, командовавшим его кораблем сопровождения, галерой «Приключение».

Насколько мне известно, никто никогда не оспаривал тот факт, что вплоть до отправки Бранда на борьбу с пиратами южных морей его всегда считали честным и достойным уважения морским капитаном.

В экспедицию он отправился на «Королевском владыке», судне, снаряженном одним из самых добропорядочных купцов Нью-Йорка. Сам губернатор пожертвовал на сию операцию немалые средства и лично подписал полномочия Бранда. Потому, если сей несчастный и сбился впоследствии с пути истинного, то на это его наверняка подвигло величайшее искушение — ведь немало других людей вело себя отнюдь не лучше, если им подворачивался удобный случай в тех далеких морях, где было так легко взять множество дорогих товаров и остаться при этом безнаказанным.

Разумеется, все эти многочисленные предания и баллады превратили нашего капитана в самого страшного и нечестивого негодяя, какой только жил на свете. А если даже он и впрямь был таким, что ж, одному лишь Богу ведомо, как он страдал и какую цену заплатил за это, ибо сложил Бранд кости свои на Ямайке, а после отправления на «Королевском владыке» в то долгое злополучное плавание так и не увидел более ни свой дом, ни жену и дочь, оставив их в Нью-Йорке на попечение людей совершенно посторонних.

Когда он повстречал свою судьбу в гавани Порт-Ройяла, под его командованием находилось два корабля: «Королевский владыка», снаряженный для него в Нью-Йорке, и галера «Приключение», которую, по слухам, Бранд повстречал где-то в южных морях. С ними-то он и стоял более месяца в ямайских водах по возвращении с африканского побережья, ожидая новостей из дома, которые оказались весьма дурными, ибо к тому времени колониальные власти решительно настроились схватить Бранда и повесить его за пиратство, дабы отмыть свои руки, запятнанные прежними с ним делишками. Вполне возможно, что именно тогда наш капитан и рассудил, что наилучшим выходом для него было бы припрятать добытые нечестным путем сокровища где-нибудь в укромном уголке и по прибытии в Нью-Йорк попытаться договориться с властями о помиловании; это представлялось более разумным, нежели сразу же плыть в Америку с пиратскими трофеями, рискуя таким образом потерять и жизнь, и деньги.

Как бы то ни было, предание гласит, что капитан Бранд, его канонир, капитан Мальо и штурман «Приключения» вместе сошли на берег с сундуком денег (в таком славном дельце ни один из них не считал возможным доверять трем остальным) и закопали сокровища где-то на пляже в гавани Порт-Ройяла. Согласно тому же преданию, затем между ними вспыхнула ссора, и в качестве последнего аргумента капитан Мальо продырявил капитану Бранду голову, штурман же «Приключения» поступил точно так же с канониром «Королевского владыки», с той лишь разницей, что выстрелил тому в спину. После содеянного убийцы удалились, оставив под палящим солнцем два распростертых на песке тела в лужах собственной крови. И никто больше не знал, где спрятаны деньги — лишь эти двое, обошедшиеся со своими товарищами столь гнусно.

«Капитан Мальо продырявил капитану Бранду голову».

Весьма прискорбно иметь дедушку, закончившего свои дни подобным образом, однако согласитесь: вины Барнаби Тру в случившемся не было ни малейшей, равно как ничего не мог он и поделать, дабы предотвратить сие, учитывая то обстоятельство, что он не только еще не появился на свет, когда дед его ступил на стезю пиратства, но и был всего лишь годовалым младенцем, когда тот встретил свой трагический конец. И все же мальчишкам, с которыми Барнаби вместе ходил в школу, не надоедало дразнить его «пиратом» и изводить незамысловатой песенкой, в которой были следующие строчки:

Тру-ля-ля, тра-ля-ля,
Звали Бранд-пират меня.
Я плавал там и плавал сям,
Я всюду плавал по морям.
И душа моя грешна,
Другом был мне Сатана.

Конечно же, издеваться над беззащитным мальчиком — занятие весьма низкое, и Барнаби Тру частенько пускал в ход кулаки, вступая в драку с превосходящими числом мучителями, из-за чего порой являлся домой с расквашенным носом, и бедная мать со слезами обнимала своего несчастного отпрыска.

Впрочем, справедливости ради следует отметить, что Барнаби подвергался подобным издевательствам отнюдь не каждый день: наступали и более счастливые времена, когда меж ним и одноклассниками воцарялась великая дружба, и тогда они вместе ходили купаться на песчаный берег Ист-ривер над Форт-Джорджем. А порой уже на следующий день после драки герой наш отправлялся с товарищами за Бовери-роуд, чтобы устроить совместный налет на вишню какого-нибудь старого фермера-голландца, напрочь забывая в подобных приключениях о том, кем был его дед.

Когда же юноше пошел семнадцатый год, его приняли на службу в контору мистера Роджера Хартрайта, известного вест-индского купца, а по совместительству и отчима Барнаби.

Доброта сего достойнейшего мужа в отношении пасынка не ограничилась одним лишь предоставлением последнему места в конторе: коммерсант продвигал Барнаби по службе столь быстро, что еще до достижения двадцати одного года наш герой совершил на судне мистера Хартрайта «Прекрасная Елена» в качестве суперкарго[4] целых четыре плавания в Вест-Индию, а вскоре после празднования совершеннолетия отправился и в пятое. Причем держал он себя не просто как суперкарго, но скорее как доверенное лицо мистера Хартрайта, который, не имея собственных детей, весьма ревностно, как будто Барнаби был его родным сыном, содействовал нашему герою на столь ответственной должности; поэтому иной раз даже мнение капитана судна значило едва ли более, нежели мнение Барнаби, невзирая на молодость последнего.

Что до агентов и партнеров мистера Хартрайта в тех краях, то они, зная что сей добрейший человек опекает юношу, словно родной отец, также были весьма вежливы и услужливы по отношению к мастеру Барнаби. Особым дружелюбием отличался некий мистер Эмброуз Гринфилд из ямайского Кингстона, который при нанесении Барнаби визитов к нему делал все от него зависящее, дабы пребывание юного суперкарго в их городе неизменно оказывалось приятным и комфортным.

Но довольно пересказывать биографию нашего героя. Пора уже перейти к изложению событий, послуживших поводом для написания сего повествования; впрочем, без данного вступления будет весьма затруднительно постичь суть всех тех выдающихся приключений, что выпали на долю Барнаби вскоре после достижения им совершеннолетия, равно как и уяснить логику их последствий.

Ибо именно во время его пятого путешествия в Вест-Индию и начались те необычайные приключения, о которых я вам сейчас поведаю.

Барнаби пробыл в Кингстоне уже без малого четыре недели, проживая у весьма порядочной и уважаемой вдовы по имени Анна Боллз, которая вместе с тремя симпатичными и милыми дочерьми содержала в предместье уютные меблированные комнаты с довольно приличным обслуживанием.

Однажды утром, когда наш герой сидел, потягивая кофе, облаченный лишь в свободные хлопковые кальсоны, рубашку, жилет да тапочки, что было вполне в обычаях страны, где каждый стремится перехватить как можно больше прохлады, так вот, когда он сидел и попивал себе кофе, к нему зашла мисс Элиза, младшая из дочерей хозяйки, и вручила записку, которую, по ее словам, только что передал в дверях для мистера Тру какой-то незнакомец, не ставший дожидаться ответа. Можете представить себе удивление Барнаби, когда он развернул записку и прочел:

Мистеру Барнаби Тру

Сэр, хоть Вы и не знаете меня, я Вас знаю и посему уведомляю о следующем: ежели в ближайшую пятницу в восемь часов вечера Вы заглянете в таверну «У Пратта», что на Харбор-стрит, и пойдете с человеком, который скажет Вам: «„Королевский владыка“ прибыл», то узнаете кое о чем, из чего сможете извлечь для себя выгоду совершенно небывалую. Сэр, сохраните эту записку и покажите ее тому, кто обратится к Вам с указанными словами, дабы, он мог удостовериться, что Вы именно тот, кто ему нужен.

Таково было содержание записки, на которой не значилось ни адреса, ни вообще какой бы то ни было подписи.

Поначалу Барнаби захлестнуло величайшее удивление. Затем ему пришло в голову, что это просто-напросто некий остряк, каковых в том городе знал он предостаточно — и проказы коих порой выходили за рамки приличия, — самым дерзким образом пытается его разыграть. Однако же когда он расспросил мисс Элизу касательно подателя записки, то она смогла сообщить лишь весьма немногое: посланец был высоким и крепким мужчиной с красной косынкой на шее да с медными пряжками на туфлях; и выглядел он как моряк, ибо у него была длиннющая коса. О боже, ну что это за описание для оживленного портового города, улицы которого топчут десятки человек подобной наружности?! Словом, наш герой убрал сию записку в бумажник, намереваясь показать ее тем же вечером своему доброму другу мистеру Гринфилду и спросить у того совета. Так он и поступил, и мнение сего джентльмена совпало с его собственным: наверняка Барнаби хочет разыграть какой-то фигляр, и письму этому значения придавать не стоит.

И хотя Барнаби укрепился во мнении относительно природы полученного сообщения, он все же решил про себя, что поучаствует в проказе до конца и пойдет в таверну «У Пратта», как того требовала записка, в указанный день и час.

В то время заведение «У Пратта» было весьма приятным и широко известным местечком, где предлагали добротный табак и самый лучший ром, каковой мне когда-либо доводилось пробовать. Позади таверны располагался спускавшийся к побережью сад, густо засаженный пальмами да папоротником вперемежку с цветами и прочими растениями. Здесь стояло несколько столиков, некоторые даже в небольших гротах, совсем как в нашем нью-йоркском «Воксхолле», а среди листвы были развешаны красные, синие и белые бумажные фонарики, и леди и джентльмены частенько наведывались сюда, чтобы провести вечерок, посидеть в вечерней прохладе, попивая соки (а порой и что покрепче) и разглядывая суда в гавани.

Именно сюда наш герой и явился, немного раньше назначенного времени, и проследовал через таверну прямиком в сад, где занял столик в самом низу, почти у воды: в такой позиции вошедшему было бы нелегко его заметить. Затем, заказав ром с водой и трубку, он принялся поджидать остряков, которые, как Барнаби имел основания полагать, вскоре должны были появиться, дабы узреть окончание розыгрыша и насладиться его замешательством.

Местечко было очень даже приятным. Сильный береговой ветер беспрестанно с шумом раскачивал у юноши над головой пальмовые листья, на фоне неба в лучах почти полной луны то и дело поблескивавшие словно клинки. Буквально в полуметре от сада на небольшой пляж накатывались волны, невозмутимо оглашая шумом ночь и сверкая по всей гавани, где луна выхватывала их всплески. На рейде стояло множество судов, а чуть в отдалении маячили темные очертания огромного военного корабля.

Наш герой просидел там едва ли не час, покуривая трубку и потягивая грог, но так и не увидел ничего, что могло бы иметь хоть какое-то отношение к полученной записке.

После назначенного времени прошло уже около получаса, когда из ночи внезапно возникла шлюпка и уткнулась в пляж, упомянутый выше, и из нее во тьме на берег выбрались три или четыре человека. Не обменявшись меж собой ни словом, они уселись за соседний столик, заказали ром с водой и так же молча стали попивать грог. Так они просидели, должно быть, минут пять, когда Барнаби вдруг заметил, что пришельцы эти весьма пристально его разглядывают, и почти тут же один из них, явно верховодивший в группе, окликнул его:

— Эй, приятель! А не присоединишься ли ты к нам, чтобы пропустить глоток рома?

— Сожалею, — ответил Барнаби, стараясь держаться учтиво. — Но я уже выпил достаточно, и, боюсь, излишек мне только навредит.

— И все же, — промолвил незнакомец, — я полагаю, что ты присядешь за наш столик. Ибо, если не ошибаюсь, ты и есть мистер Барнаби Тру, и я как раз пришел сообщить тебе, что «Королевский владыка» прибыл.

Тут я должен честно сказать: никогда еще в своей жизни Барнаби Тру не был так ошеломлен, нежели когда услышал сии слова, произнесенные столь внезапно. Ведь он ожидал услышать их при совершенно иных обстоятельствах, так что теперь, когда они раздались в его адрес да еще были сказаны весьма серьезно неким абсолютно незнакомым человеком, столь таинственным образом появившимся вместе со своими друзьями на берегу из тьмы, он сперва даже решил было, что ослышался. Сердце Барнаби вдруг учащенно забилось, и будь он постарше да поопытнее, не сомневаюсь, наверняка бы отказался от участия в сем приключении и не окунулся бы слепо в события, которым не видел ни начала, ни конца. Но ему едва исполнился двадцать один год, да к тому же герой наш обладал некоторой склонностью к авантюрам, из-за чего неизменно ввязывался едва ли не во всё, что имело хоть какой-то намек на загадочность и опасность, потому-то он и сумел выдавить из себя довольно-таки беззаботным тоном (хотя одному лишь Богу известно, как при подобных обстоятельствах он оказался на это способен):

— Что ж, раз так, если уж «Королевский владыка» действительно прибыл, то я, пожалуй, воспользуюсь столь любезным предложением и присоединюсь к вашей компании. — И с этими словами он, не выпуская изо рта трубки, прошел к их столику, уселся и принялся покуривать с самым непринужденным видом, какой только ему только удалось изобразить.

— Итак, мистер Барнаби Тру, — произнес, как только юноша устроился, обращавшийся к нему прежде человек, говоря при этом тихо, дабы их не подслушал кто другой, — итак, мистер Барнаби Тру (а я буду называть тебя по имени, чтобы показать, что хоть я тебя и знаю, однако ты меня — нет), рад видеть, что в тебе достает мужества ввязаться в дельце, о котором тебе мало что известно. Ибо сие демонстрирует, что ты храбр и достоин того богатства, которое выпадет на твою долю нынче ночью. И все же, прежде чем мы двинемся дальше, я вынужден попросить тебя показать тот клочок бумаги, что, несомненно, находится при тебе.

— Пожалуйста, — ответствовал Барнаби, — он у меня в целости и сохранности, и сейчас вы его увидите.

И с этими словами юноша спокойно достал бумажник, открыл его и протянул своему собеседнику загадочную записку, что получил днем или двумя ранее. Тот придвинул к себе свечу, стоявшую там для удобства курильщиков, и принялся за чтение.

Сие предоставило Барнаби возможность разглядеть незнакомца. Это был высокий, крепко сбитый мужчина с красной косынкой на шее да медными пряжками на туфлях, так что Барнаби Тру не мог не задаться вопросом: а уж не этот ли самый человек передал записку мисс Элизе Боллз.

— Все в порядке и именно так, как и должно быть, — объявил незнакомец, изучив послание. — И поскольку документ уже сыграл свою роль, мне остается лишь сжечь его ради безопасности.

Так он и поступил, скомкав бумагу и сунув ее в пламя свечи.

— Ну а теперь, — продолжил он, — я объясню тебе, зачем я здесь. Меня послали выяснить, достаточно ли в тебе мужества, чтобы рискнуть жизнью и отправиться со мною на лодке. Ну что, согласен? Скажешь «да», и мы не будем тратить времени даром и немедленно выступим, ибо дьявол уже здесь, на берегах Ямайки — хотя ты и не понимаешь, что это означает, — и если он нас опередит, что ж, тогда мы можем упустить то, ради чего мы здесь. Скажешь «нет», и я уйду, и обещаю впредь более не беспокоить тебя по этому делу. Так что говори ясно, юноша, что ты об этом думаешь и рискнешь ли идти дальше.

Если наш герой и колебался, то недолго. Не могу сказать, что сердце его совсем уж не дрогнуло, но даже если юноша и испытал страх, то продолжалось это, повторяю, совсем недолго, и когда Барнаби заговорил, голос его был тверд, насколько только возможно.

— Несомненно, у меня достанет мужества, чтобы пойти с вами, — объявил он, — а если вы собираетесь причинить мне какой-либо вред, то постоять за себя я смогу, ибо у меня есть вот что! — И с этими словами юноша поднял клапан кармана камзола и продемонстрировал рукоятку пистолета, который прихватил с собой, выходя вечером из дома.

В ответ его собеседник разразился смехом:

— Ишь ты, да тебе и впрямь палец в рот не клади. Мне по душе твой настрой. И все же никто в целом свете не причинит тебе вреда меньше, нежели я, и если уж тебе и придется применять свою пушку, то не против нас, твоих друзей, а против того, кто хуже самого дьявола. Ладно, нам пора.

Незнакомец и его товарищи, за все это время не проронившие ни слова, поднялись из-за стола, он расплатился за всех, и вместе они направились к лодке, которая все так же стояла на отмели у сада.

Подойдя к ней, наш герой обнаружил, что это большая шлюпка с десятком гребцов-негров. На кормовых сиденьях лежали два фонаря и три-четыре лопаты.

Человек, разговаривавший с Барнаби Тру и, как это было отмечено выше, несомненно являвшийся командиром отряда, немедленно забрался в шлюпку. За ним последовали наш герой и все остальные. Стоило лишь им рассесться, как лодку оттолкнули от берега, и негры принялись грести прямо в гавань, огибая корму маячившего на некотором расстоянии военного корабля.

С самого отплытия не было произнесено ни слова, и из-за царившего молчания весь отряд походил на каких-то призраков. Барнаби Тру был слишком занят своими мыслями, чтобы говорить о чем-либо, а мысли его к тому времени были весьма серьезными: о вербовщиках матросов, на каждом углу коварно завлекавших простаков на корабли, и даже о целых бандах злоумышленников, которые похищали людей и о них более и не слыхивали. А вдруг незнакомец с товарищами продаст его в рабство или сотворит что-нибудь еще похуже?

Так в полной тишине команда гребла почти целый час, лишь вожак указывал курс прямо через гавань — судя по всему, в направлении устья реки Рио-Кобра. Через некоторое время Барнаби и впрямь разглядел низинный мыс с длинным рядом знакомого вида кокосовых пальм, очертания коих вскоре начали вырисовываться в тусклом лунном свете. По приближении к реке обнаружилось, что ее течение весьма сильно: уже на самом подходе к устью вода вовсю бурлила и клокотала вдоль бортов лодки, пока чернокожие гребцы с усилием пробивались вперед. Так они поднялись за следующий мысок — или же то был островок, — плотно поросший мангровыми деревьями. Но даже тогда ни о пункте назначения, ни о предстоящем деле не было сказано ни слова.

Теперь, когда они оказались у берега, ночь оглашалась шумом течения реки, а воздух потяжелел от вони ила и топи. Лился молочный лунный свет, да в небе мерцало несколько звездочек. И все было столь странно и загадочно, и по-прежнему никто не произнес ни слова: неудивительно, что Барнаби никак не мог отделаться от ощущения, будто все это происходит во сне.

Гребцы тем временем усиленно работали веслами, лодка медленно обошла берег под мангровыми зарослями и вновь оказалась в открытой воде.

И тут предводитель резко отдал приказ, и негры мгновенно остановились.

Барнаби немедленно увидал, что по течению реки к месту их стоянки спускается другая лодка. Меж тем их самих начало сносить обратно в гавань. Барнаби догадался, что предводитель отдал команду сушить весла именно из-за этой лодки.

В ней, насколько он смог разглядеть на расстоянии, было довольно много людей, и некоторые были явно вооружены, ибо даже сквозь сумрак в свете луны то и дело поблескивали стволы мушкетов и пистолетов. В тишине, воцарившейся после остановки, до Барнаби Тру доносились всплески весел, и звуки эти в безмолвии ночи становились все громче, по мере того как другая шлюпка все приближалась. Однако он по-прежнему не знал, что все это означает, были ли то друзья или враги и что последует дальше.

Гребцы приближавшейся лодки, напротив, не прекращали трудиться ни на миг, пока та не подошла совсем близко к Барнаби и его спутникам — только тогда человек, сидевший на корме, отдал команду остановиться и, когда весла были подняты, встал на ноги. Течение продолжало нести появившуюся шлюпку, и в лунном свете Барнаби Тру вполне удалось его разглядеть: то был крупный, дородный джентльмен с круглым красным лицом, одетый в изящно отделанный камзол из алой материи. Посреди лодки покоился ящик или сундук размером с чемодан средней величины, весь облепленный песком и грязью. Пока шлюпка шла мимо, человек сей, все еще стоя, указал изысканной тростью с золотым набалдашником на сундук.

— Ты пришел за этим, Абрахам Доулинг? — спросил он, и тут выражение его лица исказилось такой злобной ухмылкой, каковой Барнаби в жизни своей не видывал.

Предводитель отряда Барнаби не ответил ни слова, продолжая сидеть, словно каменное изваяние. Когда же другая лодка прошла мимо, он внезапно словно пришел-таки в себя, ибо прорычал ей вслед:

— Ладно, Джон Мальо! Ладно, Джон Мальо! Ты опередил нас и на этот раз, но следующий будет уже третьим, и тогда наступит наш черед, пускай хоть сам Уильям Бранд придет из ада тебе на помощь!

Так он кричал, пока лодка соперников удалялась все дальше и дальше, но разодетый джентльмен не удостоил его ответом, лишь разразился бурным смехом.

Среди вооруженных людей на корме удалявшейся шлюпки сидел злодейского вида худой мужчина с вытянутым лицом, и макушка его была лысой, словно ладонь. И когда увлекаемая течением реки лодка уже исчезала в ночи, он вдруг оскалился, так что даже луна заиграла на его крупных зубах. Затем он взмахнул здоровенным пистолетом, и до Барнаби донеслись его слова:

— Скажите только слово, ваша светлость, и я всажу пулю в этого сукина сына.

Однако тот джентльмен запретил ему стрелять, и шлюпка окончательно скрылась во мраке. Затем Барнаби услышал, что ее гребцы вновь взялись за весла; его же спутники так и сидели, довольно долго, в полнейшем молчании.

Вскоре, однако, один из них заговорил:

— И куда теперь?

При этих словах предводитель, казалось, очнулся и вновь обрел дар речи.

— Куда? — проревел он. — Да хоть к дьяволу! Куда? Да куда хотите! Куда? Снова назад — вот куда! — И после этого он разразился бранью и сыпал проклятьями до пены на губах, словно окончательно помутился рассудком. Чернокожие же гребцы принялись грести назад в гавань с такой скоростью, что только весла мелькали.

Барнаби Тру высадили на берег у старой таможни, однако он был столь потрясен произошедшим и увиденным, а также упомянутыми именами, что едва ли узнавал знакомое окружение, среди которого вдруг оказался. Так он и пошел по залитой лунным светом улице к своему временному жилищу, пошатываясь словно пьяный, ибо Джоном Мальо звали капитана галеры «Приключение» — того самого, что застрелил деда Барнаби; а Абрахам Доулинг — то было имя канонира «Королевского владыки», лишившегося жизни одновременно со своим пиратским капитаном. Тела их обоих убийцы бросили под палящим солнцем.

Приключение не продолжалось и двух часов, но время это словно не было частью жизни Барнаби, а было прожито кем-то другим: столь темным, странным и загадочным было оно, что просто не могло принадлежать ему никоим образом.

Что до покрытого грязью сундука, то юноша мог только гадать о его содержимом и безуспешно ломал голову над тем, что означала его находка.

Так или иначе, всем этим наш герой ни с кем не поделился, он вообще не обмолвился ни одной живой душе об увиденном ночью, затаив произошедшее в мыслях, и на протяжении нескольких последующих дней и думать ни о чем другом даже не мог.

Мистер Гринфилд, корреспондент и представитель мистера Хартрайта в тех краях, проживал в добротном кирпичном доме на Мона-роуд, что на окраине города. Семья его состояла из жены да двух дочерей — бойких и энергичных черноволосых и черноглазых девушек, очаровательных болтушек и хохотушек, чьи превосходные зубы сверкали каждый раз, когда они смеялись. Барнаби Тру частенько приглашали на семейные обеды, и ему и вправду было приятно посещать этот дом, посиживать на веранде с сигарой в компании старого доброго джентльмена и смотреть на горы, в то время как девушки смеялись и болтали или же пели под аккомпанемент гитары. И не раз появлялась у Барнаби решительная мысль взять да и выложить добряку всю правду о ночном приключении в гавани, но каждый раз он приходил к выводу, что лучше все-таки держать язык за зубами, и погружался в раздумья, жадно делая одну затяжку за другой.

За день или два до отплытия «Прекрасной Елены» из Кингстона мистер Гринфилд остановил Барнаби Тру в конторе и пригласил его на обед тем же вечером (а надо вам сказать, что в тропиках завтракают в одиннадцать, а из-за жары обедают лишь в прохладе вечера, а не днем, как это принято в более умеренных широтах).

— Тогда я смогу вас познакомить, — говорил мистер Гринфилд, — с весьма важным пассажиром, направляющимся в Нью-Йорк вместе со своей внучкой. Для них велено обустроить целых три каюты, — с этими словами он показал юноше письмо, — а зовут их сэр Джон Мальо и мисс Марджери Мальо. Слыхали когда-нибудь о капитане Джоне Мальо, мастер Барнаби?

Теперь-то я знаю, что мистер Гринфилд даже понятия не имел, что родным дедом Барнаби Тру был легендарный капитан Бранд, которого как раз и убил этот самый Джон Мальо. Добрый джентльмен ляпнул это без всякой задней мысли. Однако наш герой почувствовал себя так, словно его хватили обухом по голове: ведь он услышал ненавистное имя, в котором для него слились и зловещее прошлое, и недавнее приключение, в котором он лично принимал участие и над которым размышлял столь усердно, что в конце концов у него даже началась мигрень. Тем не менее Барнаби Тру нашел в себе силы ответить, да еще с недрогнувшим лицом, что слышал о капитане Мальо и знает, что это за тип.

— Ну, — продолжал мистер Гринфилд, — если двадцать лет назад Джон Мальо и был отчаянным пиратом и бесшабашным гулякой, то нынче он — сэр Джон Мальо и владелец огромного поместья в Девоншире. М-да, мастер Барнаби, если ты называешь себя баронетом да еще наследуешь поместьице (хотя я и слышал, что оно весьма стеснено долгами), люди закрывают глаза на то, что ты вытворял двадцать лет назад. Впрочем, говорят, собственная родня Мальо как раз таки всячески избегает его.

На это Барнаби ничего не ответил, а лишь ожесточенно задымил сигарой.

Вот так и вышло, что тем вечером Барнаби Тру впервые столкнулся лицом к лицу с убийцей своего деда — с самым неприятным типом, коего он когда-либо встречал в своей жизни.

Тогда в гавани он видел сэра Джона Мальо издали, да еще в темноте, теперь же, когда юноша узрел его вблизи, ему пришло на ум, что, пожалуй, более злобной физиономии видеть ему еще не доводилось. Не то чтобы лик его нового знакомого был совсем уж отталкивающим, ибо нос его был достаточно благороден, а двойной подбородок вполне благопристоен, но вот глаза так и вылезали из орбит, будучи при этом красными и водянистыми, и сэр Джон беспрестанно моргал, словно испытывал постоянную резь. Далее, губы его были толстыми и пурпурно-красными, а пухлые рдеющие щеки повсюду испещряли фиолетовые прожилки вен. Когда же этот человек говорил, то хрипел так, что у слушателя невольно возникало желание прочистить собственное горло. Словом, когда Барнаби Тру взирал на пару жирных белых ручищ и опухшее лицо с толстенными выпирающими губами и слушал этот осипший голос, ему представлялось, что никогда прежде не видел он столь мерзкого типа, нежели тот, что предстал сейчас перед его взором.

Однако если сэр Джон Мальо и оказался столь противен нашему герою, то внучка его, напротив, с первого же взгляда показалась молодому человеку самой прекрасной и восхитительной девушкой из всех виденных им ранее. Кожа ее была тонкой и гладкой, губки красными, волосы золотистыми — хотя по случаю и были весьма обильно напудрены, — а глаза голубыми до невозможности. Милое робкое создание, она не осмеливалась, казалось, и слова сказать, не устремив взора на сэра Джона за разрешением, и неизменно съеживалась и вздрагивала, стоило тому внезапно обратиться к ней или же просто посмотреть на внучку. Когда же Марджери все-таки заговаривала, то так тихо, что приходилось наклоняться к ней, чтобы расслышать, а когда улыбалась, то тут же спохватывалась и поднимала глаза, словно желая удостовериться, что ей позволено веселиться.

Что до сэра Джона, то он восседал на обеде подобно свинье: жадно ел и пил, при этом постоянно чавкая, практически не разговаривал ни с внучкой, ни с мистером Гринфилдом, ни с Барнаби Тру и сохранял кислое и недовольное выражение лица, словно говоря: «Ваши чертовы кормежка да питье оставляют желать лучшего, да вот приходится есть, что дают». В общем, просто скотина какая-то, а не человек!

Лишь когда обед закончился и девушка с дочерями хозяина удалилась в уголок залы, только тогда смог Барнаби услышать ее непринужденную речь. Затем язык у Марджери и вовсе развязался, и она оживленно защебетала, хотя и очень негромко, чуть ли не шепотом, пока неожиданно своим хриплым дребезжащим голосом дед не объявил ей, что пора идти. Бедняжка умолкла на полуслове и вскочила с кресла, выглядя весьма напуганной, словно ее застали за чем-то дурным и сейчас за это накажут.

Барнаби Тру и мистер Гринфилд вышли проводить гостей до экипажа, подле которого стоял слуга сэра Джона с фонарем. И как вы думаете, кто же это был? Ну конечно, тот самый худой и лысый негодяй, что в ту памятную ночь в гавани предложил застрелить предводителя отряда! Стоило лишь отсвету от фонаря упасть на его лицо, и Барнаби немедленно узнал негодяя. Хотя сам тот и не мог распознать нашего героя, он все равно ухмыльнулся ему весьма нахально и фамильярно, да к тому же не удостоился прикоснуться к шляпе, продемонстрировав явное неуважение как по отношению к нему, так и по отношению к мистеру Гринфилду. Едва лишь его хозяин и девушка заняли места в коляске, он хлопнул дверцей, забрался наверх рядом с кучером и отбыл, не сказав ни слова, но вновь дерзко ухмыльнувшись — на этот раз в адрес и Барнаби, и старого джентльмена.

Таковыми были эти двое, хозяин и слуга. И увиденное Барнаби в дальнейшем лишь подтвердило его первоначальное впечатление: то и впрямь оказалась самая омерзительная парочка, каковую ему только доводилось встречать. Хотя, Бог свидетель, юноша вовсе не желал этим негодяям тех страшных мучений, которые вскоре выпали на их долю. Однако не будем забегать вперед.

На следующий день имущество сэра Джона Мальо начало прибывать на борт «Прекрасной Елены», а затем появился и тот самый тощий мерзкий слуга, проворность коего в прыжках по сходням была достойна козлиной. Два негра позади него тащили огромный сундук.

— Ба! — вскричал он. — Так ты здесь суперкарго? Э, а я-то подумал, что ты птица поважнее, когда прошлым вечером увидел, как ты на равных болтал с его светлостью. Ладно, неважно. В этом что-то есть: иметь в качестве суперкарго расторопного и прекрасно воспитанного парня. Пошли, морячок, поможешь мне привести каюту его светлости в порядок.

Наш герой вовсе не собирался терпеть подобное обращение, да еще со стороны такого человека! Барнаби, который знал себе цену и считал себя важной персоной на корабле и настоящим джентльменом, немало покоробила столь гнусная фамильярность со стороны этого отвратительного негодяя.

— Стюарта найдешь вон там, — отрезал юноша, — он и покажет тебе каюту, — после чего развернулся и пошел прочь с поразительным достоинством, оставив слугу с разинутым ртом.

Заходя в свою каюту, Барнаби краешком глаза заметил, что этот тип так и стоит на том же самом месте, смотря ему вслед столь злобно, что юноша немедленно смекнул: он только что заполучил на все плавание врага, который навряд ли простит оказанное ему пренебрежение.

На следующий день на корабль прибыл и сам сэр Джон Мальо, вместе со своей внучкой. Его сопровождали тот же самый негодяй, а также четверо чернокожих носильщиков с двумя чемоданами — не очень большими, но поразительно тяжелыми, причем сэр Джон и его слуга проследили весьма и весьма внимательно, чтобы их надлежащим образом отнесли в отведенную ему каюту. Барнаби Тру стоял в кормовой каюте, когда они проходили мимо него. И хотя сэр Джон Мальо не мог не видеть юношу, он посмотрел на него как на пустое место, не произнес ни слова, равно как не выказал ни взглядом, ни жестом, что уже знаком с нашим героем. Слуга же, наблюдавший все это своими по-кошачьи острыми глазами, начал ухмыляться и хихикать: дескать, теперь настал черед и Барнаби получить свою долю пренебрежения.

Юная же леди, которая тоже видела все это, залилась румянцем, а затем посмотрела прямо на нашего героя, поклонилась и улыбнулась ему самым приветливым образом, но в следующий же миг осеклась, словно убоявшись только что содеянного.

В тот же день «Прекрасная Елена» отправилась в плавание, и погода была такой чудесной, о какой можно было только мечтать.

На борту было еще только два других пассажира: досточтимый Саймон Стайлс, глава преуспевающего училища в Испанском квартале, да его жена, — пара добрых и почтенных стариков, весьма тихих, часами просиживавших в кормовой каюте за чтением. А поскольку сэр Джон Мальо почти все время проводил в своей каюте в обществе тех двух чемоданов, кои он столь лелеял, большей частью Барнаби Тру приходилось оказывать внимание девушке — чему, как несложно догадаться, он был несказанно рад. А если живой и энергичный юноша двадцати одного года и хорошенькая семнадцатилетняя девушка будут встречаться каждый день на протяжении двух недель, да при чудесной погоде, как я уже упомянул, когда корабль несется вперед под крепким бризом, что нагоняет барашки по всему морю, да еще когда делать им абсолютно нечего, кроме как сидеть да смотреть на синее море и ясное небо над головой, то совершенно несложно предположить, что из этого выйдет и каким сущим наслаждением было для Барнаби Тру оказывать Марджери знаки внимания.

Ах, эти невозвратимые славные дни, когда со всем безрассудством молодости влюбляешься по уши! Как часто в том плавании наш герой лежал по ночам в своей постели без сна, ворочаясь и так и эдак, но все безрезультатно: при желании заснуть-то ему бы удалось, вот только Барнаби предпочитал лежать и думать о ней, вперив свой взор в темноту!

Бедный дурачок! Ему ли было не знать, что конец сему призрачному счастью не заставит себя долго ждать. Ибо кто наш герой был такой, чтобы даже смотреть на Марджери Мальо: он — всего лишь суперкарго на торговом корабле, а она — внучка баронета.

Тем не менее все шло гладко и приятно, пока однажды вечером не случилось ужасное происшествие. Юноша и девушка простояли вместе уже довольно долго, облокотившись на перила и всматриваясь через водные просторы и сумерки на запад, где еще оставался клочок ясного неба. В тот вечер Марджери была особенно молчалива и грустна и вдруг, без всякого вступления, начала рассказывать Барнаби о себе. Они с дедом направляются в Нью-Йорк, откуда переберутся в Бостон, где встретятся с ее кузеном, капитаном Мальо, который служит в тамошнем гарнизоне. Потом она немного помолчала и сообщила, что сей капитан Мальо является наследником девонширского поместья и что осенью они должны пожениться.

Ах, бедный Барнаби! Ну право, каким же он был глупцом! Полагаю, что, когда девушка еще только заговорила о капитане Мальо, он уже знал, что за этим последует. Однако после ее рассказа в горле у Барнаби пересохло, и он не мог ничего ответить, лишь стоял да таращился в океан. Она же, бедняжка, очень тихо продолжала: мистер Тру понравился ей с первого же взгляда, и все эти дни она была очень счастлива, и всегда будет думать о нем как о милом друге, проявившем такую доброту к ней, у которой столь мало удовольствий в жизни, и она будет помнить его всегда.

Какое-то время они оба молчали, пока наконец Барнаби не удалось выдавить из себя — хотя и довольно хрипло, — что капитан Мальо наверняка очень счастливый человек и уж, во всяком случае, он сам на его месте чувствовал бы себя самым счастливым в мире. Высказавшись и таким образом вновь обретя дар речи, Барнаби продолжил, хоть голова у него и шла кругом, объявив, что любит Марджери и сказанное ею поразило его в самое сердце, сделав самым несчастным человеком на всем белом свете.

Девушка вовсе не рассердилась на его слова и даже не повернулась взглянуть на него, но лишь ответила очень тихо, что он не должен говорить так, ибо разговор о подобных вещах может причинить им одну только боль, и что в любом случае она должна делать то, что велит ее дед, ибо это действительно ужасный человек.

На это бедняга Барнаби лишь повторил, что любит Марджери всем сердцем, что в своей любви он и прежде ни на что и не надеялся, однако сейчас окончательно уничтожен и раздавлен.

Именно в этот момент, столь для него трагичный, какой-то человек, все это время прятавшийся вблизи от них, внезапно покинул свое укрытие и удалился. В сгущающейся тьме Барнаби Тру разглядел, что это был тот самый мерзкий слуга сэра Джона Мальо, и понял, что он наверняка подслушивал все, о чем здесь говорилось.

Негодяй направился прямиком в кормовую каюту, и несчастный Барнаби, чей мозг уже и без того лихорадило, лишь молча смотрел ему вслед, преисполненный мрачного предчувствия, что соглядатайство сего мерзавца станет последней каплей в его горе.

Юная леди же, однако, слугу даже не заметила, ибо все так же стояла, облокотившись о перила, и Барнаби Тру оставался рядом с ней, но в совершенном замешательстве и смятении от различных захлестнувших его чувств, и сердце его так и норовило выскочить из груди.

Так они и стояли, не знаю даже, сколь долго, пока из каюты внезапно не выскочил сэр Джон Мальо — без шляпы, однако не забывший прихватить свою трость с золотым набалдашником, — и не устремился через палубу прямо к Барнаби и девушке. Мерзкий шпион следовал за ним по пятам, ухмыляясь, словно бес.

— Ах ты потаскуха! — взревел сэр Джон, едва приблизившись к ним, да столь громко, что его наверняка услышали все находившиеся на палубе. При этом он размахивал тростью, словно намеревался ударить девушку, которая поникла головой едва ли не до самой палубы, чтобы избежать удара. — Мерзкая потаскуха! — заходился он, сыпля грязными ругательствами, слишком ужасными, чтобы приводить их на страницах нашей книги. — Что это ты делаешь здесь с этим янки суперкарго, который недостоин даже пыль вытирать с башмаков леди? Убирайся в свою каюту, шлюшка, — вообще-то на этот раз он обозвал ее много хуже, — пока я не отделал тебя своей тростью!

Если вспомнить, в каком смятении чувств пребывал Барнаби, как отчаянно и безнадежно он был влюблен, то неудивительно, что, заслышав сей поток оскорблений, наш герой не смог держать себя в руках и совершенно потерял голову. Толком и сам не понимая, что творит, Барнаби подскочил к сэру Джону и яростно толкнул его в грудь, хрипло выкрикнув во всю силу легких, что низко угрожать беззащитной девушке и что ему ничего не стоит вырвать у него трость и бросить ее за борт.

От толчка сэр Джон отлетел назад, однако устоял на ногах. Затем он с диким воплем ринулся на нашего героя, размахивая своей тростью, и несомненно ударил бы юношу (и одному Богу известно, что тогда бы произошло), если бы слуга не схватил его и не оттащил в сторону.

— Назад! — вскричал наш герой, все так же хрипло. — Назад! Если ты ударишь меня, я сброшу тебя за борт!

К тому времени, заслышав крики и топот, к месту событий начали подтягиваться члены команды и пассажиры, и уже в следующий миг из каюты выскочили капитан Мэнли и первый помощник, мистер Фрисден. Но изрядно разошедшийся Барнаби уже не мог остановиться.

— Да кто ты такой, — кричал он, — чтобы грозить мне тростью и оскорблять меня, истинного джентльмена? Ты не осмелишься меня ударить! Ты можешь выстрелить человеку в спину, как застрелил несчастного капитана Бранда на Рио-Кобра, но сойтись со мной лицом к лицу у тебя кишка тонка! Тоже мне баронет нашелся! Я прекрасно знаю, что ты собой представляешь!

Сэр Джон Мальо уже оставил попытки ударить юношу и стоял столбом, а его глаза, и без того навыкате, и вовсе готовы были выскочить из глазниц.

— Что происходит? прокричал капитан Мэнли, вместе с мистером Фрисденом встав между ними. — Что все это значит?

Но наш герой, как я уже говорил, не мог успокоиться, пока не высказался до конца.

— Этот проклятый негодяй оскорбил меня и юную леди, — заходился он, задыхаясь от избытка чувств, — а потом грозился избить меня тростью. Но я знаю, кто он такой. Я знаю, что этот мерзавец прячет у себя в каюте в тех двух чемоданах, и где он это нашел, и кому это по праву принадлежит. Он нашел это на берегу реки Рио-Кобра, и мне стоит лишь раскрыть рот, как все узнают его гнусную тайну!

Тут капитан Мэнли схватил Барнаби за плечо и принялся трясти — да так, что тот едва устоял на ногах, — приказывая немедленно замолчать.

— Это что еще такое! — кричал он. — Офицер моего корабля ссорится с пассажиром! Вон, в свою каюту, и оставайтесь там, пока я не разрешу выйти!

К тому времени Барнаби как будто уже пришел в себя.

— Но этот человек угрожал избить меня тростью, капитан! — вскричал он. — Я не снесу подобного ни от кого!

— Слышать ничего не желаю, — сурово отрезал капитан Мэнли. — Отправляйтесь в свою каюту, как я приказал, и оставайтесь там вплоть до моего особого распоряжения. А по возвращении в Нью-Йорк возьмите на себя труд рассказать отчиму о своем поведении. Подобных беспорядков на борту своего корабля я не потерплю.

Барнаби Тру огляделся, но девушка уже исчезла. Ослепленный безумием, он не заметил, ни когда она ушла, ни куда. Что же до сэра Джона Мальо, тот стоял в свете фонаря с лицом белым как мел, и, не сомневаюсь, если бы взглядом можно было убивать, то грозный и зловещий взор, что он вперил в Барнаби Тру, наверняка сразил бы нашего героя прямо на месте.

После того как капитан Мэнли хоть немного привел Барнаби в чувство, бедолага наш согласно приказу поплелся в свою каюту, захлопнул за собой дверь и, как был в одежде, бросился на койку, совершенно раздавленный непомерным чувством унижения и отчаяния.

Не знаю уж, сколько времени он так лежал, таращась в темноту, но в конце концов, несмотря на все свое страдание и отчаяние, погрузился в зыбкий сон, не намного отстоящий, впрочем, от бодрствования, в котором его беспрестанно изводили красочные и неприятные видения, и, едва очнувшись от одного кошмара, он тут же погружался в следующий.

Внезапно нашего героя разбудил звук пистолетного выстрела, за которым последовал еще один, и еще, а затем послышались сильнейший удар, протяжный скрежет и, наконец, топот множества ног по палубе в направлении кормовой каюты. Оттуда раздались вопли и звуки борьбы, падений тел и жутких ударов о перегородки и переборки. В тот же миг воздух огласился женскими криками, которые перекрыл голос, явно принадлежавший сэру Джону Мальо и издавший вопль, полный величайшего отчаяния: «Негодяи! Проклятые негодяи!» А затем снова прозвучал пистолетный выстрел, в замкнутом пространстве каюты отдавшийся оглушительным взрывом.

Барнаби тут же вскочил на ноги, задержавшись только для того, чтобы схватить один из висевших у изголовья пистолетов, и бросился прямиком в кормовую каюту, в которой царила просто непроглядная тьма: висевший там фонарь, видимо, задули или разбили. Зато шум в каюте стоял страшный, и всеобщее смешение снова и снова пронзали душераздирающие женские вопли. Барнаби тут же очертя голову кинулся через двух или трех борющихся человек, катавшихся по палубе, однако споткнулся и с ужасным грохотом упал, выронив при этом пистолет, который, впрочем, немедленно подобрал.

Что означал весь этот адский шум, он по-прежнему не представлял, но тут до него откуда-то донесся крик капитана Мэнли:

— Ах ты, проклятый пират, задушить меня хочешь?

И тут Барнаби сообразил, что произошло: среди ночи на них напали пираты.

Взглянув в сторону межпалубной лестницы, Барнаби на фоне тьмы ночи вдруг увидал еще более темный силуэт человека, стоявшего посреди всей этой суматохи неподвижно, словно статуя, и в тот же миг инстинктивно понял: наверняка это и есть главный повар всего этого адского варева. Тогда юноша, все еще стоя на коленях, навел пистолет точно на грудь этой фигуры — так ему, во всяком случае, показалось, — и нажал на спусковой крючок.

При вспышке красного света, сопровождавшейся оглушительным грохотом, Барнаби увидел словно вырванное из тьмы широкое и плоское лицо с глазами навыкате; узкий лоб; нечто похожее на огромный кровавый нарыв на виске; отделанную золотым галуном треуголку; красную ленту через грудь да блестящие медные пуговицы. А затем все вновь поглотила кромешная тьма.

Однако в следующий миг раздался дикий вопль сэра Джона Мальо:

— О боже! Это же Уильям Бранд! — И затем послышался звук падения чего-то тяжелого.

Когда глаза Барнаби вновь привыкли к темноте, он узрел, что черный неподвижный силуэт все так же маячит на том же самом месте. Ему пришло на ум, что он либо промахнулся, либо же перед ним нечто сверхъестественное, чему свинцовая пуля не в состоянии причинить вред. Но если увиденное им и вправду было привидением, то — если уж допускать подобное — выглядело оно так же отчетливо, как и любой живой человек.

И это было последним, что предстало перед взором нашего героя, ибо в следующий миг кто-то случайно или же намеренно — он так и не понял — с такой силой ударил Барнаби по голове, что перед глазами у него вспыхнуло сорок тысяч звездочек, после чего в голове у бедняги адски зашумело, и он провалился в небытие.

Вновь придя в чувство, Барнаби Тру обнаружил, что ему весьма умело и осторожно оказывают медицинскую помощь, омывая голову холодной водой и перевязывая ее с профессиональной сноровкой хирурга.

Сначала он даже не мог вспомнить, что произошло, пока не открыл глаза и не обнаружил, что находится в незнакомой каюте, великолепно обставленной и окрашенной в белый и золотой цвета. Ярко светил фонарь, а через иллюминатор пробивался свет зарождавшегося дня. Над ним склонились два человека: негр в полосатой рубашке, желтой косынке и с серебряными серьгами в ушах и белый в странной одежде иноземного покроя, с огромным отвисающими усами и при золотых серьгах.

Этот второй как раз и занимался раной Барнаби с такой осторожностью и сноровкой.

Это было первое, что наш герой ясно увидел после того, как пришел в сознание. Затем нахлынули воспоминания о событиях минувшей ночи, и голова юноши затрещала так, будто готова была разлететься на куски, и он снова закрыл глаза, прилагая величайшие усилия, чтобы громко не застонать. Однако он все же мысленно задался вопросом, что это за пираты такие, которые сначала изо всей силы бьют человека по голове, а потом проявляют о нем заботу, дабы вернуть к жизни, да еще устраивают со всяческими удобствами.

Он так и лежал с закрытыми глазами, собираясь с мыслями и дивясь про себя, пока ему не закончили должным образом накладывать повязку. Тогда он решился вновь открыть глаза и спросил, где находится.

Либо эти двое решили промолчать, либо же не знали английского, но ответа Барнаби так и не получил, за исключением жестов: белый, видя, что раненый пришел в чувство, три-четыре раза кивнул, улыбнулся, явив миру свои белоснежные зубы, а затем указал как будто бы в сторону салона. Негр же взял камзол нашего героя и так же жестами велел одеваться. Барнаби понял, что предстоит встреча с кем-то, в данный момент отсутствующим в каюте, поднялся, хотя это и стоило ему значительных усилий, и с помощью негра оделся, все еще испытывая сильное головокружение и слабость в ногах. Голова юноши буквально раскалывалась, а палуба перед ним раскачивалась, словно во время шторма.

Так, в полуобморочном состоянии, он прошел в соседнее помещение, и там действительно оказался изящный салон, также окрашенный в белый и золотой цвета, как и только что оставленная им каюта, великолепно отделанный, с полированным столом из красного дерева во всю длину да подвесной полкой со множеством бутылей и хрустальных бокалов.

За столом спиной к нашему герою сидел мужчина в грубом бушлате и красной косынке на шее. Вытянув ноги, он покуривал трубку с самым беззаботным видом.

При появлении Барнаби он обернулся, и, к величайшему удивлению нашего героя, перед ним в свете фонаря и лившегося через световой люк уже во всю занимавшегося рассвета предстал лик того самого человека, который той достопамятной ночью возглавлял загадочную экспедицию через Кингстонскую гавань к Рио-Кобра.

Секунду-другую он спокойно смотрел на Барнаби Тру, а затем вдруг расхохотался. И действительно, Барнаби, с этой своей повязкой на голове, вид, должно быть, имел весьма курьезный: настолько искренне юноша изумился, обнаружив, кем был пират, в чьи лапы он угодил.

— Ну, — начал тот, — раз уж ты наконец поднялся и особого вреда тебе не причинили, я спокоен. Как голова, мой юный друг?

Барнаби ничего не ответил, но, продолжая испытывать как изумление, так и головокружение, уселся за стол напротив говорившего, который тут же подвинул к нему бутыль с ромом, а с покачивавшейся наверху полки достал стакан.

Пират подождал, пока Барнаби наполнит его, а затем заговорил:

— Осмелюсь предположить, ты считаешь, что с тобой обошлись весьма дурно, хорошенько огрев прошлой ночью. Да уж, веселого в этом мало, и, признаться, я не имею ни малейшего понятия, кто долбанул тебя по голове. Что ж, приношу свои извинения за содеянное, но, можешь мне поверить, относительно тебя у нас были исключительно добрые намерения, и пока ты будешь оставаться с нами, сам неоднократно убедишься в правдивости моих слов.

Здесь он остановился, глотнул грога и продолжил:

— Помнишь ли ты нашу экспедицию в Кингстонской гавани и какое разочарование постигло всех нас той ночью?

— О да, — ответил Барнаби, — уж я-то этого не забуду.

— А помнишь ли ты, что я сказал этому негодяю, Джону Мальо, когда он проплывал мимо нас?

— Насчет этого не могу ничего утверждать, но если вы скажете, то наверняка вспомню.

— Что ж, я напомню. Я сказал, что негодяй снова утер нам нос, но в следующий раз наступит наш черед, даже если ему на подмогу выйдет из ада сам Уильям Бранд.

— Теперь я припоминаю что-то в этом роде, но по-прежнему не понимаю, куда вы клоните.

Собеседник некоторое время смотрел на него с хитрецой, склонив голову набок и прищурив глаза, затем, словно наконец удовлетворившись, разразился смехом.

— Глянь-ка сюда, — сказал он, — я тебе кое-что покажу. — И он отодвинулся в сторону, явив взору юноши пару чемоданов, или же небольших кофров, с медными заклепками — столь похожих на те, что сэр Джон Мальо принес на борт «Прекрасной Елены» в Ямайке, что у Барнаби не возникло и сомнений: это именно они и есть.

У нашего героя и без того имелись весьма сильные подозрения относительно их содержимого, и он еще более утвердился в них, когда увидел, как сэр Джон Мальо побледнел после его угрозы рассказать всем правду, да и злобное выражение лица баронета обещало юноше скорую гибель, осмелься он сие разгласить. Но, бог мой, чем оказались все эти подозрения и даже уверенность по сравнению с тем, что открылось глазам Барнаби Тру, когда его собеседник поднял крышки чемоданов, замки которых были уже взломаны, и откинул их одну за другой, явив тем самым изумленному взору молодого человека несметное сокровище золота и серебра! Большая его часть, впрочем, была упакована в кожаные мешочки, однако еще множество монет, больших и маленьких, желтых и белых, было беспорядочно разбросано, словно то были всего лишь какие-то бобы, наполняя чемоданы до самого верху.

От увиденного Барнаби лишился дара речи. Не знаю уж, дышал ли он или же нет, но, можете не сомневаться, юноша сидел да таращился на эти дивные сокровища, словно в трансе, пока наконец после нескольких секунд демонстрации богатства незнакомец не захлопнул крышки и не разразился хохотом, вследствие чего наш герой мигом пришел в себя.

— Ну, что скажешь? — поинтересовался незнакомец. — Разве не стоят эти богатства того, чтобы стать пиратом? Однако, — продолжил он, — я прождал тебя столь долго не для того, чтобы показать сие, но чтобы сообщить тебе: ты не единственный пассажир на борту, есть и еще один, которого я должен поручить твоей заботе и опеке — согласно полученным мною распоряжениям. Так что, если ты готов, мой юный друг, я приведу ее немедленно.

Он выждал немного, давая Барнаби возможность ответить. Однако наш герой молчал, и тогда пират поднялся, убрал бутыль с ромом и стаканы и направился по салону к двери, подобной той, через которую Барнаби немногим ранее вошел. Затем он ее открыл и через секунду-другую, бросив кому-то за дверью несколько слов, вывел оттуда девушку, которая очень медленно прошла в салон, где Барнаби все так же сидел за столом.

Это была мисс Марджери Мальо, весьма бледная и выглядевшая потрясенной, что и неудивительно, если вспомнить, сколько всего обрушилось на нее.

Барнаби Тру так и не понял, было ли последовавшее удивительное плавание долгим или коротким, длилось ли оно три дня или же все десять. Только представьте себе двух человек во плоти и крови, постоянно обитающих и перемещающихся в окружении, не многим отличающемся от кошмарного сна, но при этом столь упивающихся своим счастьем, что вся вселенная вокруг них не имеет никакого значения! Можно ли при таких обстоятельствах сказать, долго или коротко длилось путешествие? А время во сне — оно течет быстро или медленно?

«Она, бывало, сидела совершенно неподвижно, позволяя Барнаби смотреть в ее глаза».

Бригантина, на которой они плыли, была приличных размеров и довольно прочная, а что касается команды… Никогда еще Барнаби не доводилось встречать столь странного и диковинного сборища. Здесь были люди всех цветов кожи: белые, желтые, черные — и все разодетые в яркие цвета да с золотыми серьгами в ушах. Кто с длиннющими усами, кто в косынках, и все разговаривали на языке, которого Барнаби Тру не понимал: предположительно, на португальском, насколько он разобрал по одной-двум фразам. И весь этот загадочный, странный экипаж — из тех еще авантюристов, походивших на порождение ночного кошмара, — казалось, совершенно не обращал внимания ни на Барнаби, ни на юную леди. Может, время от времени они и поглядывали на влюбленных краешком глаза, но не более того. Лишь тот, кто являлся капитаном сей разношерстной команды, порой обменивался с Барнаби парой слов о погоде или о чем-нибудь еще, когда заглядывал в салон смешать стакан грога или выкурить трубку, а затем вновь уходил на палубу по своим делам. А в остальном наш герой и девушка целиком были предоставлены самим себе, чем они и наслаждались, никем не тревожимые.

Что до Марджери, она абсолютно не выказывала каких-либо видимых признаков страха, лишь недолгое время была молчаливой и тихой, пока не оправилась от пережитого потрясения. Похоже, этот нелюдь, ее дедушка, своей тиранией и насилием столь сломил дух внучки, что ее не задевало ничто из окружавшего, как это наверняка произошло бы с другими, обычными людьми.

Однако такое было лишь поначалу, затем же лик девушки начал необычайно проясняться, словно наполняясь светом, и она, бывало, сидела совершенно неподвижно, позволяя Барнаби смотреть — не знаю уж, сколь долго, — в ее глаза. Тогда лицо Марджери преображалось, а губы оживали в улыбке, и оба, как говорится, дышать не смели, а лишь слушали в теплом и ярком свете солнца доносившийся до них, словно из какой-то дали, заморский говор команды или же скрип такелажа при подъеме парусов.

Удивительно ли, в таком случае, что Барнаби потом не мог вспомнить, сколь долгим было это плавание?

Ему казалось, что их чудесное путешествие длилось словно бы вечность. Так что можете себе представить, как был поражен Барнаби, когда однажды утром он вышел на палубу и обнаружил, что бригантина неподвижно стоит на якоре близ Статен-Айленда: на берегу небольшая деревушка, а через гладь воды ясно виднеются знакомые очертания крыш и дымоходов Нью-Йорка.

То было последнее место на земле, которое он ожидал увидеть.

И действительно, казалось странным вот так находиться весь день у Статен-Айленда: Нью-Йорк был на расстоянии едва ли не вытянутой руки, но по-прежнему оставался все таким же недосягаемым. Ибо, хотел Барнаби Тру сбежать или же нет, но он не мог не видеть, что за ним и девушкой внимательно наблюдают, так что оба были все равно что пленники в трюме со связанными руками и ногами.

Весь тот день на борту бригантины царила какая-то загадочная суета, а затем в город отправилась парусная шлюпка, неся капитана и прикрытый парусиной некий объемистый груз на корме. Барнаби тогда не понял, что же таким образом было доставлено в город. Шлюпка вернулась лишь на закате.

Стоило солнцу коснуться морской глади, и капитан вновь был на борту корабля. Встретив Барнаби на палубе, он попросил его пройти в салон, где они застали юную леди. Через люк лился свет заката и внутри было весьма красочно.

Капитан велел Барнаби сесть, поскольку намеревался сообщить ему нечто важное. Как только тот занял место рядом с девушкой, пират очень серьезно начал, в качестве вступления объявив следующее:

— Ты наверняка считаешь меня капитаном сей бригантины, мой юный джентльмен, но на деле я таковым не являюсь, а нахожусь в подчинении, и все сделанное мною было лишь выполнением распоряжений, полученных от лица вышестоящего. И теперь мне осталось выполнить лишь один, но самый важный из всех приказ. — Далее он рассказал, что Барнаби и девушку забрали с «Прекрасной Елены» отнюдь не по случайности, но согласно плану, разработанному головой поумнее его собственной и претворенному в жизнь тем, кому он должен безоговорочно подчиняться. Пират выразил надежду, что и Барнаби, и юная леди по своей воле выполнят то, к чему их сейчас призовут, однако, независимо от их желания и готовности, сделать это они обязаны, ибо таково повеление того, кого нельзя ослушаться.

Неудивительно, что при этих словах наш герой затаил дыхание. Однако, каковы бы ни были его ожидания, действительность превзошла даже самые из них.

— Мне приказано сделать следующее, — объявил главарь пиратов. — Я должен доставить тебя и юную леди на берег и проследить, чтобы вы обвенчались, прежде чем я покину вас. Для этой цели был выбран, приглашен и сейчас, вне всяких сомнений, дожидается вашего прибытия добрейший, скромный и честный священник, проживающий на берегу вон в той деревне. Таковы данные мне указания, и это последнее, что я должен исполнить. А сейчас я оставлю вас одних на пять минут, дабы вы обсудили сказанное мною. Однако поторопитесь, ибо хотите вы того или нет, сие все равно придется сделать.

С этим он вышел, как и обещал, оставив их вдвоем — окаменевшего от изумления Барнаби и юную леди с опущенным лицом, в угасающем свете дня пылающим словно пожар.

Не могу донести до вас в точности те слова, с которыми обратился Барнаби к девушке, поведаю лишь, что он в величайшем волнении и, казалось бы, без всякого вступления и завершения заявил Марджери, что одному лишь Богу ведомо, как он ее любит, любит всем сердцем и душою, и что для него во всем мире не существует никого, кроме нее одной, но если же ей не по нраву приказ незнакомца, если она не желает выйти за него замуж, то он скорее умрет, нежели позволит принуждать возлюбленную к тому, чему противна ее воля. Но все же она должна высказаться и ответить ему «да» или «нет», и Бог свидетель: он отдал бы весь мир, лишь бы услышать «да».

Все это и даже еще больше Барнаби выложил девушке столь бессвязно и сумбурно, что в речи его вряд ли прослеживалась хоть какая логика, а Марджери сидела, не осмеливаясь поднять глаза, и грудь ее вздымалась и опадала, словно она задыхалась. И я не могу с точностью вам передать, что же именно она ответила ему — знаю лишь, что девушка согласилась выйти за него. В ответ Барнаби обнял ее и поцеловал в губы, и сердце его сладко таяло в груди.

Вскорости капитан вернулся в салон и обнаружил, что Барнаби сидит и держит Марджери за руку, лицо ее стыдливо опущено, а сердце юноши стучит, словно молот. И понял он, что все улажено, как то и требовалось. Тогда он пожелал им обоим счастья и пожал Барнаби руку.

Когда они вышли на палубу, шлюпка уже была готова и покачивалась на волнах у борта, так что молодые люди не мешкая спустились и заняли места. Их довезли до берега, и вскоре они уже шли во тьме по деревенской улочке — причем Марджери вцепилась в руку жениха, словно вот-вот готовая упасть в обморок; а следом шествовал капитан бригантины с двумя своими людьми. И так они добрались до дома священника, который поджидал их, прохаживаясь теплым вечерком перед дверьми и покуривая трубку. Священник немедленно провел их к себе, его жена принесла свечу, и в присутствии двух жителей деревни он задал молодым людям несколько вопросов: как их зовут, сколько им лет, откуда они родом. По завершении церемонии всеми присутствующими надлежащим образом было подписано свидетельство, за исключением членов команды бригантины, наотрез отказавшихся прикладывать свою руку к какому-либо документу.

Та же шлюпка, что днем доставила капитана в город, поджидала их у места высадки, и капитан, пожелав новобрачным удачи и обменявшись сердечным рукопожатием с Барнаби, оттолкнул ее от берега. Они развернулись и поплыли с попутным ветром, оставив в ночи всех этих загадочных людей.

Пока молодожены мчались во тьме, до них донесся скрип такелажа поднимаемых парусов бригантины, и им стало понятно, что она готовится вновь уйти в море. Никогда больше Барнаби не встречал этих людей, равно как и, насколько мне известно, никто другой тоже ни разу не видел их.

Почти в полночь новобрачные добрались наконец до причала мистера Хартрайта в начале Уолл-стрит, так что улицы были уже темны, безмолвны и пустынны, когда они шли к дому Барнаби.

Можете представить себе удивление добрейшего отчима Барнаби, когда он, облаченный в домашний халат и с фонарем в руке, отпер дверь и узрел того, кто поднял его с постели в столь поздний час, и юную прекрасную леди, которую Барнаби привел с собой.

Первой мыслью его было, что «Прекрасная Елена» пришла в порт, и Барнаби не вывел отчима из заблуждения немедленно, но подождал, пока они не уединятся в безопасности, и лишь тогда поведал свою удивительную и чудесную историю.

— Это оставили для тебя сегодня днем два иностранных моряка, Барнаби, — сказал добрый старик и со свечой в руке прошел через залу. У деревянной обшивки рядом с дверью в столовую взору нашего героя предстал некий предмет.

Барнаби не смог удержаться и вскрикнул от изумления, ибо предметом этим оказался один из двух чемоданов с сокровищами, которые сэр Джон Мальо увез с Ямайки, а потом пираты захватили на «Прекрасной Елене». Что до мистера Хартрайта, то он не имел ни малейшего понятия о его содержимом.

Через день в порт прибыла и сама «Прекрасная Елена», принеся с собой ужасную весть не только о ночном нападении пиратов, но и о смерти сэра Джона Мальо. Уж не знаю, что послужило тому причиной: потрясение ли, которое он испытал, когда перед ним внезапно предстал в ночи призрак его старого капитана, которого он самолично убил и полагал мертвым и погребенным; или же припадок гнева, несомненно расстроивший разум баронета, когда пираты покинули «Прекрасную Елену», уведя с собой его внучку и Барнаби, а также прихватив его чемоданы; как бы то ни было, сэра Джона Мальо обнаружили лежащим на палубе в припадке, с пеной у рта и почерневшим лицом, словно он задыхался. Его отнесли в постель, где он и скончался около десяти часов следующего утра, так и не открыв глаза и не произнеся ни слова.

Что касается его мерзкого слуги, то впоследствии его больше и не видели. Либо он сам прыгнул за борт, либо же его скинули напавшие на судно пираты — кто знает?

После рассказа пасынка мистер Хартрайт пребывал в сильнейших сомнениях касательно права собственности на чемодан с сокровищами, оставленный для Барнаби теми моряками, однако весть о смерти сэра Джона Мальо весьма упростила решение проблемы. Ибо, если даже сокровища эти и не принадлежали Барнаби, то, несомненно, его молодая жена была законной наследницей своего дедушки. Так-то вот огромное состояние (при подсчете сумма превысила шестьдесят три тысячи фунтов) и попало в руки Барнаби Тру, внука известного пирата Уильяма Бранда. Английское же поместье в Девоншире, за неимением у сэра Джона Мальо потомков мужского пола, отошло капитану Мальо, того самого, за которого должна была выйти юная леди.

О втором же чемодане с сокровищами так никогда более и не услышали. Барнаби лишь терялся в догадках, что с ним стало: поделили ли его содержимое как трофей пираты сразу же, или же увезли в далекие заморские земли, чтобы произвести дележ там.

На этом наша правдивая история и заканчивается. Вы наверняка спросите: а какова природа того необычайного явления, что предстало ночью на захваченном пиратами корабле во вспышке пистолетного выстрела? Иными словами, был ли то призрак капитана Бранда или же он сам во плоти? Сие нам не известно; можем лишь сообщить читателям, что с того самого дня, когда в 1733 году на берегу реки Рио-Кобра коварный капитан Джон Мальо выстрелил в Уильяма Бранда, о последнем более не было никаких известий.

Глава III

С буканьерами

Отчет о некоторых приключениях, выпавших на долю Гарри Мостина под командованием капитана Генри Моргана в 1665–1666 годах

1

Хотя наше правдивое повествование в большей степени касается пленения в гавани Порто-Белло флагманского корабля испанской флотилии и освобождения мсье Симона, его жены и дочери (что было успешно осуществлено прославленным буканьером капитаном Морганом), мы, тем не менее, будем исходить из раннего периода биографии некоего мистера Гарри Мостина, которого мои уважаемые читатели и могут, коли будет на то их воля, считать героем событий, описанных на сих страницах.

В 1664 году отец нашего героя отплыл из английского Портсмута на Барбадос, где владел крупной плантацией сахарного тростника. Он взял с собой жену и восьмерых детей, их которых наш мастер Гарри был пятым. Это был здоровый крепкий парень, никоим образом не подходящий для уготованной ему родителями церковной карьеры. К моменту начала нашей истории Гарри, хотя и едва только достиг шестнадцати лет, был таким рослым, что выглядел на все двадцать и вдобавок отличался столь безрассудным и отчаянным нравом, что не существовало ни одного опасного и озорного приключения, в котором отрок сей не принял бы участия.

В те времена в той части Америки только и говорили, что о капитане Моргане да о том поразительном успехе, который сопутствовал ему в акциях против испанцев.

Сей выдающийся пират некогда честно работал на сахарном заводе мистера Роллса на Барбадосе. Когда же срок его контракта закончился, Генри Морган, не слишком уважая закон и отличаясь неудержимой тягой к приключениям, присоединился к шайке головорезов. Они приобрели каравеллу с тремя пушками и вступили на стезю пиратства, на которой им сопутствовала просто невероятная удача.

Примечательно, что мастер Гарри очень хорошо знал сего человека, в бытность службы того приказчиком на сахарной пристани мистера Роллса: он прекрасно помнил этого высокого, широкоплечего и крепкого мужчину, краснощекого, с толстыми губами, голубыми глазами навыкате и волосами рыжими что твой каштан. Генри Морган всегда отличался дерзким и грубым нравом, но кто мог подумать, что он вскоре станет прославленным флибустьером.

Его деяния были на устах у всех местных жителей вот уже более года, когда (дело было во второй половине 1665 года) капитан Морган, проведя весьма успешную операцию против испанцев в заливе Кампече — где он захватил у серебряной флотилии несколько ценных трофеев, — прибыл на Барбадос, дабы подготовиться к следующей авантюре и завербовать новобранцев.

Вместе с несколькими другими авантюристами он приобрел судно грузоподъемностью около пятисот тонн, которое они замыслили переделать в пиратский корабль, прорезав бойницы для орудий и установив на верхней палубе три-четыре карронады — короткоствольные облегченные пушки малой дальности. Название кораблю было дано, с позволения сказать, «Добрый самаритянин» — более неуместного имени для подобного плавающего средства и представить нельзя: ведь ему было уготовано отнюдь не исцелять раны, но стать прикрытием, под которым нечестивцы сии намеревались причинять разорение.

Авантюры подобного рода были совершенно во вкусе нашего героя, и потому, прихватив с собой узелок с одеждой, без единого шиллинга в кармане, он отправился в город на поиски капитана Моргана. Юный Гарри обнаружил великого пирата обосновавшимся на постоялом дворе в окружении небольшого сборища оборванцев да головорезов, весьма громко разговаривавших и поглощавших ром стакан за стаканом так, словно то была лишь подслащенная вода.

И в какого же красавца превратился Генри Морган! Сколь разительно бравый буканьер отличался от жалкого неприметного приказчика с сахарной пристани! Сколько на нем было золотой тесьмы! А какая чудесная испанская сабля с серебряным эфесом! А уж яркая бархатная перевязь с тремя отделанными серебром пистолетами! Если до сей поры, мастер Гарри еще не решился окончательно стать пиратом, то подобное зрелище великолепия разом избавило его от всех сомнений.

Наш герой попросил славного воителя отойти с ним в сторонку, и когда они укрылись за углом, поделился с ним задуманным и изъявил желание завербоваться в предстоящую экспедицию джентльменом удачи. В ответ на это наш пиратский капитан разразился хохотом и, весьма ощутимо хлопнув юного Гарри по спине, не стесняясь в выражениях, поклялся сделать из него настоящего мужчину, поскольку никуда не годится превращать столь отменный материал в какого-то там священника.

Капитан Морган оказался верен своему слову, ибо когда «Добрый самаритянин» с попутным ветром отплыл на Ямайку, среди авантюристов на его борту был и мастер Гарри.

2

Доведись вам увидеть Порт-Ройял, каковым он выглядел в 1665 году, вы бы, несомненно, нашли представшее зрелище весьма достойным внимания. В то время там не было ни красивых домов, ни огромных кирпичных контор, каковые можно встретить сегодня, но лишь скопления на улицах деревянных да плетеных лачуг, залезающих одна на другую и украшенных столь яркими флажками да тряпками, что перед ними померкла бы сама описанная Джоном Баньяном в «Путешествии пилигрима» Ярмарка тщеславия. Сюда стекались все пираты и буканьеры, коими кишели те края: драли глотки, ругались на чем свет стоит, играли в карты да беззаботно спускали денежки, пока, быть может, смерть от лихорадки не прекращала их веселье. Ибо небо в тех знойных широтах сплошь затянуто облаками, так что жара стоит что под одеялом, и когда показывается солнце, лучи его припекают дымящиеся пески, и дома превращаются в духовки, а улицы — в топки; поэтому не удивительно, что люди там мерли, как мухи. Но, казалось, местное население это совершенно не заботило, и повсюду пред вашим взором предстало бы множество раскрашенных женщин, евреев, купцов да лихих пиратов в кричащих нарядах из алых шарфов, золотых галунов и прочего глупого тряпья, которые все как один беспрестанно дрались меж собой, проигрывали в карты и выменивали сокровища ограбленных испанцев.

Здесь прибывшего капитана Моргана ожидал весьма сердечный прием и послание от губернатора с просьбой посетить его превосходительство при первом же удобном случае. Прославленный пират, не теряя времени, взял с собой нашего героя (к которому он уже весьма привязался) и отправился с визитом к сэру Томасу Модифорду, занимавшему в сем пристанище греха пост королевского губернатора.

Его превосходительство принял их в огромном мягком кресле в тени планчатой веранды с вымощенным кирпичом полом. По причине жары он был облачен лишь в рубашку, бриджи, чулки да тапочки. Губернатор попыхивал сигарой неимоверных размеров, а рядом с ним на столе стоял кубок с коктейлем из сока лайма, воды и рома. В укрытии сем действительно было прохладно и весьма приятно: сильный морской бриз задувал меж планок, из-за чего они то и дело поскрипывали, да шевелил длинные, до плеч, волосы сэра Томаса.

В тот день, доложу я вам, Генри Морган и губернатор беседовали об освобождении некоего мсье Симона, которого вместе с женой и дочкой захватили испанцы.

Сей джентльмен удачи (я имею в виду мсье Симона) несколькими годами ранее был назначен буканьерами на пост губернатора острова Санта-Катарина. Место это изначально было основательно укреплено испанцами, но затем его захватили пираты, кои и утвердились на нем, изводя коммерцию в тех водах до такой степени, что ни одной испанской флотилии не удавалось избежать нападений. В конце концов испанцы, более не силах сносить подобные бесчинства, направили против флибустьеров огромный флот, дабы выжить их из островной крепости. Это им удалось, и Санта-Катарина вновь оказалась в их руках — вместе с губернатором, его женой, дочерью, а также всем буканьерским гарнизоном.

Победители сослали гарнизон этот кого на галеры, кого на рудники, а кого и вовсе бог знает куда. Губернатору же — мсье Симону — предстояло отправиться в Испанию, дабы предстать там перед судом за пиратство.

Новость об этом, доложу я вам, еще только-только достигла Ямайки — посредством испанского капитана, некоего дона Родригеса Сильвы, который, помимо прочего, вез еще и депеши испанских властей касательно данного дела.

Таково вкратце и было содержание состоявшегося в тот день разговора, и пока наш герой и его капитан возвращались из губернаторской резиденции на постоялый двор, где они остановились, буканьер объявил своему спутнику, что намерен нынче же заполучить упомянутые депеши у испанского капитана, даже если для этого потребуется применить силу.

Все это, как вы уже наверняка догадались, было предпринято исключительно по причине дружбы, кою губернатор и капитан Морган водили с мсье Симоном. И этого и вправду было не отнять — до чего ж поразительно честны и преданны были сии порочные джентльмены в отношениях друг с другом. Ибо, да будет вам известно, и губернатор Модифорд, и мсье Симон, и буканьеры — всё это были одного поля ягоды, в те времена представители власти сплошь и рядом имели свою долю с пиратства и держались друг друга, словно были честнейшими людьми на свете. Поэтому-то Генри Морган и был столь решительно настроен вызволить мсье Симона из испанского плена.

3

Вернувшись на постоялый двор после встречи с губернатором, капитан Морган обнаружил на оном несколько своих компаньонов из числа тех, кто обыкновенно болтался там, дабы присутствовать при его персоне: одни были из команды «Доброго самаритянина», другие ошивались поблизости в надежде заполучить какую-нибудь выгоду, третьи — просто оборванцы, слетавшиеся на блеск его славы и мечтавшие, дабы их считали его последователями. Удачливый пират почти всегда имел подобную небольшую свиту.

Отобрав с десяток из этих плутов, капитан Морган уведомил их о своем намерении — найти упомянутого испанского капитана и потребовать у него документы — и призвал их следовать за собой.

С подобным эскортом буканьер и выступил на улицу: по одну руку от него шествовал его лейтенант, корнуоллец по имени Бартоломью Дэвис, а по другую — наш герой. Так они шатались по городу не менее часа, прежде чем обнаружили испанского капитана. Уж не знаю, чем сие можно объяснить: дошел ли до того слух, что его разыскивает сам капитан Морган, либо же он просто почувствовал себя весьма неуютно, оказавшись в кишащей врагами местности, но испанец сей счел за благо схорониться, и буканьеры прочесали едва ли не весь город, пока им наконец не удалось установить, что предмет их поисков скрывается в гостинице, принадлежавшей португальскому еврею. Туда-то они и направились, и капитан Морган совершенно спокойно и невозмутимо, с толпой галдящих приверженцев за спиной, вошел в помещение.

Внутри было довольно темно, свет исходил лишь от дверей да двух прикрытых жалюзи окошек на фасаде.

В сем сумрачном и душном месте — мягко говоря, не слишком просторном — за столиками с выпивкой сидели человек двенадцать-пятнадцать весьма гнусного вида, коих обслуживали еврей и его жена. Нашему герою не составило труда определить, кто из присутствующих является капитаном Сильвой, ибо на него не только устремил воинственный взгляд капитан Морган, но и одет был сей испанец со значительно большей разборчивостью и изыском, нежели остальные.

Пиратский капитан подошел к нему и потребовал немедленно отдать ему депеши, а тот ответил на такой немыслимой тарабарщине из испанского и английского, что понять его совершенно не представилось возможным. Пират же, в свою очередь, провозгласил, что бумаги эти ему крайне необходимы, и он получит их, чего бы это ни стоило, и в подтверждение своих слов выхватил из перевязи пистолет и приставил его к голове испанца.

После сей действенной угрозы жена владельца гостиницы зашлась в истошном вопле, сам же еврей, словно безумный, принялся заклинать пиратов не разрушать у него на глазах его собственный дом.

Наш герой глазом моргнуть не успел, как гостиница вдруг превратилась в шумное поле битвы. Повсюду засверкали ножи, а затем буквально у него над ухом прогремел пистолетный выстрел, и он замер оглушенный, услышав чей-то пронзительный крик, но так и не поняв, враг ли то стрелял или друг. Затем раздался еще один выстрел, окончательно оглушив мастера Гарри: потом у бедняги целый час звенело в ушах. Комнату заволокло пороховым дымом, воздух оглашался звуками ударов, проклятьями, воплями и лязганьем ножей.

Когда мастер Гарри, которому для сей битвы не доставало отваги, равно как и личной заинтересованности в споре, начал пробираться к выходу, какой-то маленький португалец, сморщенный и проворный, словно обезьяна, нырнул под стол и ткнул было ему в живот огромным ножом, который, достигни злой умысел своей цели, несомненно положил бы конец всем его приключениям. Оказавшись в такой опасности, Гарри схватил увесистый стул, швырнул его в своего противника, уже изготовившегося к следующей атаке, и бодро ринулся к дверям, каждый миг ожидая получить меж ребер удар клинком.

Снаружи уже собралась значительная толпа и шум беспорядков привлекал все больше народу. Юноша стоял среди зевак, дрожа словно осиновый лист и обливаясь холодным потом, не в силах успокоиться после чудесного избавления.

Однако ни в коем случае не следует считать нашего героя трусом, ибо, как вы должны помнить, к тому времени ему едва минуло шестнадцать лет, да к тому же то была первая передряга подобного рода, в которую он оказался вовлеченным. Впоследствии, и вы это увидите, Гарри продемонстрировал изрядное мужество.

Пока он стоял там, силясь прийти в себя, суматоха внутри продолжалась; и вдруг из дверей почти одновременно выскочили два человека, за которыми тут же последовала толпа сражающихся. Одним из них был капитан Сильва, а другим, гнавшимся за ним, капитан Морган.

Толпа у крыльца расступилась, и испанский капитан, сообразив, что перед ним открылся путь к бегству, с невероятной скоростью бросился через улицу в проход на противоположной стороне. Видя, что добыча вот-вот от него ускользнет, капитан Морган выхватил пистолет и мгновенно выстрелил в убегающего испанца — да так метко, хоть улица уже и была полна народу, что тот кулем рухнул в сточную канаву. Дернувшись раз-другой, несчастный затих.

При звуке выстрела толпа с воплями рассеялась по сторонам, и через разом опустевшую улицу капитан Морган направился к своей поверженной жертве, все еще держа в руке дымящийся пистолет. Наш герой следовал за ним по пятам.

Никогда прежде бедняга Гарри не видел, чтобы вот так, прямо у него на глазах, убили человека, всего лишь мгновение назад бывшего полным жизни — ибо, когда Морган перевернул испанца на спину, юноша тут же понял, хоть и совершенно не имел опыта в подобных делах, что тот мертв. То и вправду было отталкивающим зрелищем для него, едва ли вышедшего из детского возраста. Гарри стоял как вкопанный, с подергивающимися пальцами и дрожащими членами, сам не зная даже сколь долго, уставившись в мертвое лицо. Тем временем вокруг них снова начала собираться толпа.

Что до капитана Моргана, то он хладнокровно и неспешно приступил к делу, расстегнув жилет и рубаху только что убитого им человека, и пальцы его при этом ничуть не дрогнули. На шее мертвеца на бечевке болтались золотой крест и серебряные медальоны. Морган с треском сорвал их и протянул позвякивающие безделушки Гарри, взявшему их такими непослушными руками, что он едва смог удержать добычу.

Документы Морган обнаружил в бумажнике во внутреннем нагрудном кармане жилета. Он изучил их один за другим, удовлетворившись, перевязал снова и убрал бумажник со всем содержимым к себе в карман.

Затем он впервые взглянул на юного Гарри, который и вправду являл собой сущее воплощение ужаса и смятения. Рассмеявшись и засунув пистолет обратно в кобуру на перевязи, Морган звучно хлопнул беднягу по спине и воззвал к его мужеству — мол, подобного ему еще предстоит наглядеться.

Однако несчастному мастеру Гарри было отнюдь не до смеха, и прошло еще несколько дней, прежде чем образ мертвого испанца перестал всплывать у него перед глазами. Когда же он со своими товарищами шествовал по улице назад, оставив позади толпу и мертвое тело, дожидавшееся прихода друзей Сильвы, в ушах у него все еще гудело и звенело от пистолетных выстрелов, столь оглушительных в замкнутом пространстве гостиницы, а со лба ручьями стекал пот, и он все не мог понять, было ли произошедшее реальным, или же то был лишь сон, от которого он вот-вот очнется.

4

Захваченные путем убийства документы, должно быть, всецело удовлетворили капитана Моргана, ибо, нанеся вторичный визит губернатору Модифорду тем же вечером, наутро он уже поднял якорь и двинулся к Дарьенскому заливу. Они курсировали в тех водах недели две совершенно безрезультатно, так и не натолкнувшись ни на одно судно, пока наконец не нагнали каравеллу, следовавшую из Порто-Белло в Картахену, которую и захватили. Обнаружив, что она гружена всего лишь сыромятной кожей, пираты продырявили ее и затопили, находясь при том километрах в ста от Картахены. От капитана каравеллы они узнали, что серебряная флотилия стоит в гавани Порто-Белло, ожидая перемены ветра для отплытия в Испанию. Помимо сих сведений, и весьма кстати, испанцы сообщили пиратам, что мсье Симон с женой и дочерью содержатся на борту флагманского корабля, который называется «Святая Мария Вальядолидская».

Заполучив сии немаловажные сведения, капитан Морган решил направиться прямиком в залив Санто-Бласо, где можно было спокойно укрыться за одноименным мысом, не опасаясь быть обнаруженным (в описываемое время та часть материка была совершенно безлюдна), находясь при этом в каких-то ста — ста десяти километрах от Порто-Белло.

Благополучно прибыв на стоянку, капитан немедленно объявил товарищам о своих намерениях, которые заключались в следующем.

Надеяться провести свой корабль в гавань Порто-Белло и атаковать испанский флагманский корабль посреди вооруженной флотилии было, естественно, неразумно. Посему требовалось применить некую хитрость, а не идти напролом. После сего вступления Морган объявил, что собирается отправить одну из корабельных шлюпок в Порто-Белло, в надежде, что это как-либо поможет им: либо в достижении цели, либо же в сборе дальнейшей информации. Поделившись сим замыслом, он призвал добровольцев, которые осмелились бы принять участие в вылазке, откровенно заявив, что никого не будет принуждать против воли, ибо даже при благоприятном исходе предстоит крайне отчаянная авантюра, единственным достоинством коей являлось то, что принявшие в ней участие добьются великой славы и, быть может, захватят весьма значительную добычу.

И таково было неимоверное влияние сего храбреца на своих товарищей, и такова была их вера в его ловкость и хитрость, что вызваться на сие предприятие не решились лишь человек десять, все же остальные изъявили желание принять в нем участие.

Из этих добровольцев капитан Морган отобрал двадцать — среди прочих и нашего мастера Гарри — и затем условился со своим лейтенантом, что ежели по истечении трех дней от их экспедиции не будет никаких вестей, то он должен будет отплыть на Ямайку и ожидать там. Так началась великая авантюра, которая, хотя до сего времени и не предавалась огласке, быть может, оказалась самой дерзкой и отчаянной из всех, что прославили его имя. Ибо маленькая лодка, на борту которой находилось всего лишь двадцать человек, отважно вошла в гавань, охраняемую третьей по мощи в Испанских морях крепостью, самоуверенно рассчитывая вырвать испанский флагманский корабль из гущи целой вооруженной до зубов флотилии. Как вы полагаете, сколь много нашлось бы в целом свете людей, которые отважились бы на подобное?

Но вот что интересно: сей великий буканьер, если и предпринимал авантюры столь отчаянные, как эта, то всегда продумывал их так основательно, что они никогда полностью не проваливались. Более того, сама отчаянность его успешных акций была таковой природы, что никто и заподозрить не мог, что на подобное кто-то осмелится, и, соответственно, неприятель никогда не был готов к нападениям. Да уж, если бы Генри Морган ходил под королевским флагом и придерживался правил ведения честной войны, то мог бы стать столь же великим и прославленным, как сам адмирал Роберт Блейк.

Однако сие лишь лирическое отступление. Теперь же я должен донести до вас, что шлюпка, в которой плыл капитан Морган со своими двадцатью товарищами, к вечеру достигла Сальмединского мыса. Оказавшись в поле видимости гавани, они разглядели на стоянке серебряную флотилию, а на расстоянии километров двух от нее, при входе в бухту, два боевых корабля охранения и вооруженную галеру. Разведав обстановку, пираты спустили парус и погребли вдоль побережья, прикинувшись испанской лодкой из Номбре-де-Диоса. Держась таким образом берега, они храбро зашли в гавань, на противоположном конце которой, на довольно значительном расстоянии, можно было разглядеть крепость.

Подобравшись столь близко к цели своего мероприятия, капитан Морган потребовал от каждого человека поклясться идти с ним до конца, и наш герой дал клятву так же искренне, как и прочие члены отряда, хотя сердце его, признаюсь вам честно, по мере приближения к развязке билось все сильнее. Заручившись таким образом клятвами сподвижников, Морган велел корабельному плотнику, которого пираты называли «хирургом», едва лишь он отдаст приказ, пробить в лодке шесть отверстий, дабы им не оставалось ничего другого, кроме как устремиться вперед с тонущего суденышка. И такова была власть этого человека над своими сторонниками, и такой испытывали они трепет перед ним, что никто из пиратов не возразил, хотя отданное распоряжение и предопределяло для них лишь победу или смерть, и ничего более. Да и «хирург» нисколько не подверг приказ сомнению, хотя в глубине души и вряд ли мечтал ему подчиниться.

К тому времени уже совсем стемнело. Заметив на некотором расстоянии двух рыбаков в каноэ, капитан Морган спросил у них на испанском, который из стоящих на якоре в гавани кораблей является флагманским, поскольку у него якобы есть послание для его капитана. Рыбаки ничего не заподозрили и показали на галеон гигантских размеров километрах в двух от них.

Пираты погребли к указанному кораблю, и когда они находились в непосредственной близи от него, капитан Морган заявил «хирургу», что настало время выполнить возложенную на него обязанность. Тот исполнил приказ, да с таким старанием, что вода хлынула в шлюпку мощными струями, и тогда отряд изо всех сил налег на весла — ведь каждый последующий миг мог оказаться последним.

И как вы думаете, какие же чувства в это время испытывал наш герой? Его благоговение перед Морганом, как и у всех в лодке, было столь велико, что, я уверен, Гарри скорее пошел бы ко дну, нежели ослушался бы приказа, пускай даже и затопить шлюпку. И все же, когда юноша почувствовал, как холодная вода хлещет по ногам (а он снял башмаки и чулки), его охватил такой страх утонуть, что не пугал даже испанский галеон — лишь бы почувствовать твердые доски палубы под собой.

Да и вся команда испытала подобное смятение, и они заработали веслами с таким усердием, что достигли кормы галеона, прежде чем лодка наполнилась водой наполовину.

Луна еще не взошла, и было темно, однако, когда пираты приблизились, с палубы их окликнул часовой, на что капитан Морган ответил по-испански, что он, мол, капитан Альварес Мендасо, везет донесение для капитана их корабля.

Как раз в этот момент лодка, к тому времени основательно отяжелевшая от воды, неожиданно опрокинулась на бок, вот-вот готовая затонуть, и вся команда, не дожидаясь приказа, с обезьяньим проворством принялась карабкаться вверх — с пистолетом в одной руке и саблей в другой — и оказалась на палубе, прежде чем часовой успел что-либо сообразить и забить тревогу. Он лишь воскликнул: «Господи Боже! Кто это?» — и тут же один из пиратов уложил его ударом рукоятки пистолета, хотя наш герой в темноте и спешке и не разобрал, кто именно это сделал.

Прежде чем находившиеся на палубе смогли оправиться от смятения, а те, что были внизу — подняться наверх, часть пиратов под руководством «хирурга» ворвалась в арсенал и захватила оружие, а капитан Морган с мастером Гарри и португальцем по прозвищу Мурильо Бразилец со скоростью ветра помчались в кормовую каюту.

Там они обнаружили капитана флагманского судна, игравшего в карты со своим товарищем и мсье Симоном. Мадам Симон с дочерью также находились в каюте.

Капитан Морган немедля приставил пистолет к груди испанского капитана и с самым что ни на есть свирепым выражением лица поклялся, что если тот издаст хоть слово или закричит, то будет немедленно убит. Наш же герой, теперь тоже принявший участие в игре, поступил так же с приятелем испанца, пообещав выстрелить, если тот раскроет рот или шевельнет хотя бы пальцем.

Все это время женщины, не понимая сути происходящего, сидели словно каменные изваяния. Однако вскоре они достаточно пришли в себя, и младшая принялась было кричать, на что мсье Симон велел ей замолчать, ибо это друзья, пришедшие им на помощь, а вовсе не враги со злым умыслом.

Времени на все это, как вы понимаете, потребовалось очень мало, ибо менее чем через минуту в каюту ворвались еще четыре пирата и вместе с португальцем немедленно связали испанцам руки и ноги и вставили им в рот кляпы. Наш буканьер остался доволен проделанной работой, и когда испанского капитана бросили на пол в углу каюты, с его лица разом сошло свирепое выражение: он разразился громким смехом и обменялся с мсье Симоном звучным рукопожатием. Затем, пребывая в прекрасном расположении духа после первых достигнутых успехов, Морган повернулся к двум женщинам.

— А это, леди, — объявил он, взяв нашего героя за руку и подведя поближе, — юный джентльмен, который отправился со мной, дабы обучаться ремеслу пиратства. Всячески рекомендую.

Можете представить себе, в какое смущение привели подобные слова нашего героя, который никогда не мог похвастать легкостью и непринужденностью в общении с незнакомыми женщинами. Можно лишь догадываться, какие чувства обуяли беднягу Гарри, когда его в таком вот виде представили мадам Симон и ее дочери: босого, одетого лишь в рубаху да бриджи, без шляпы, но с пистолетом в одной руке и саблей в другой. Впрочем, долго смущаться ему не пришлось, ибо почти сразу же после столь лирического отступления капитан Морган вновь посерьезнел и попросил мсье Симона отвести женщин в безопасное место, ибо самая рискованная часть авантюры еще только предстояла. Затем с мастером Гарри и другими пиратами (ибо отныне нашего юного героя уже можно было с полным правом величать таковым) он покинул каюту.

На палубе Гарри увидел сбившихся в кучку, словно овцы, испанцев (другая их часть жалась в трюме под захлопнутыми люками), и таков был их ужас перед пиратами, и столь грозно звучало имя капитана Моргана, что никто из этих бедолаг не осмеливался крикнуть, дабы поднять тревогу, или даже бежать, прыгнув за борт.

По приказу капитана Моргана пленники, вместе с некоторыми пиратами, проворно взобрались на реи и принялись ставить паруса, что в весьма сгустившейся к тому времени ночной темноте довольно долго оставалось незамеченным с остальных кораблей, стоявших вокруг них на якоре.

И пираты вполне могли бы благополучно скрыться, получив вдогонку лишь пару выстрелов от боевых кораблей, но тут взошла почти полная луна, и часовые на ближайших судах флотилии увидели, что на борту флагманского корабля творится нечто непонятное.

Их окликнули с одного из кораблей и, не получив ответа, повторили оклик. Но даже тогда испанцы могли бы не заподозрить неладное: мало ли по каким причинам флагман снимается с якоря, не крикни с реи один из испанцев — и капитану Моргану так и не удалось выявить, кто это сделал, — что их корабль захвачен пиратами.

Везение флибустьеров закончилось, ибо тут же была объявлена тревога. На ближайших судах поднялся жуткий переполох: выкрики отдаваемых приказов, барабанный бой, беготня матросов.

Но к тому времени паруса флагманского судна уже наполнились сильным береговым бризом, дувшим в гавани. Но приказу Моргана плотник обрубил оба якоря, и галеон поплыл прочь, с попутным ветром ежесекундно набирая скорость. Единственным судном, которое могло хоть как-то воспрепятствовать пиратам, было самое ближайшее. На нем уже расчехлили одну из пушек и послали флагману прощальный выстрел, попав куда-то в носовую часть, как по разлетевшимся в свете луны осколкам определил наш герой.

При звуке выстрела те суда флотилии, что до сих пор не поднялись по тревоге, немедленно пробудились, так что пираты поняли, что прежде чем они смогут считать себя ускользнувшими в открытое море, им еще предстоит пройти через строй вражеских кораблей.

И разыгралась баталия, надолго запомнившаяся нашему герою, которая сопровождалась, по его мнению, самой ужаснейшей канонадой из всех, какие когда-либо знавал мир. Поначалу все было не так уж и плохо, поскольку испанцам потребовалось какое-то время, чтобы расчехлить и зарядить орудия: к подобному происшествию они оказались совершенно не готовы. Но вскоре по галеону открыл огонь один корабль, за ним другой — пока бедному Гарри не стало казаться, что сойдись на них хоть все громы небесные, даже тогда не поднялось бы столь чудовищного шума, и что погибели им теперь уже, совершенно точно, не избежать.

Луна уже стояла полной, так что поднимавшиеся клубы дыма представали белыми как снег. Воздух, казалось, полнился свистом и ревом ядер, каждое из которых при попадании в галеон из-за производимого грохота и туч извергаемых в лунный свет щепок воображение нашего героя увеличивало в десять раз.

Потом он вдруг увидел, как какого-то беднягу бросило на палубу, и когда тот поднял из-за мачты руку, оказалось, что кисти у него нет, а рукав рубашки весь в крови. При виде сего зрелища несчастный Гарри совершенно лишился присутствия духа и более не сомневался, что ему уготована подобная же участь, а то и похуже.

Впрочем, все это были мелочи по сравнению с тем, какой оборот дело могло принять при свете дня: ибо, поскольку все происходило в темноте и испанцы заряжали пушки в чрезвычайной спешке (а многие даже не понимали, из-за чего весь сыр-бор), в назначенную цель попадало едва ли одно из двадцати ядер, остальные же пролетали мимо.

Тем временем капитан Морган и мсье Симон, следовавший за ним по палубе, встали как раз над тем местом, где наш герой укрывался за фальшбортом. Капитан раскурил трубку и теперь стоял в ярком лунном свете рядом с перилами — руки за спиной, взгляд с невообразимым спокойствием устремлен вперед, — уделяя внимание грохоту сражения не более, чем если бы оно происходило за сто километров от него. Время от времени он вынимал трубку изо рта, чтобы отдать приказ пирату за штурвалом. В остальном же великий буканьер стоял совершенно неподвижно, лишь ветер развевал за спиной его длинные рыжие волосы.

Если бы не вооруженная галера, пираты без особых потерь увели бы галеон, даже несмотря на всю эту пальбу, поскольку ближайший к ним военный корабль, стоявший на якоре в устье гавани, все еще находился весьма далеко, и они могли бы обойти его, держась берега, да и темнота была им на руку. Однако в тот самый момент, когда в поле их зрения появилось открытое море, из-за мыса выскочила эта самая галера, с явным намерением либо полностью перекрыть выход нашим пиратам, либо же вынудить их приблизиться к военному кораблю на достаточное расстояние, чтобы тот расстрелял их из своих орудий.

Галера сия, должен вам сказать, была, как и все остальные подобного типа, что можно повстречать в тех водах, — с длинным остовом и низкой посадкой на воду, дабы легко было грести. Нос острый и сильно выдающийся, с возвышающимся над ним вертлюгом, а на корме — ряд галерей, сооруженных одна над другой по типу крепостной стены в качестве укрытия для нескольких отрядов мушкетеров и командующих ими офицеров.

С правого фальшборта наш герой увидел, как приближается галера, и решил, что совершенно невозможно избежать либо ее, либо боевого корабля. Однако капитан Морган все так же сохранял невозмутимый вид, лишь время от времени отдавая распоряжения рулевому, который стал брать левее, чтобы попасть в открытое море. Такой курс все больше и больше приближал пиратов к военному кораблю, который теперь начал вносить во всеобщую канонаду и свою лепту, причем с результативностью гораздо большей: после каждого залпа раздавался грохот и треск расщепленного дерева, и воздух то и дело оглашался воплями и стонами раненых. Да уж, оказавшись в подобном положении при свете дня, они наверняка бы погибли, но, как я уже говорил, из-за темени, замешательства и спешки испанцев пиратам все-таки удалось избежать полного разрушения — хотя и больше чудом, нежели какими-либо своими сознательными действиями.

Тем временем галера, придерживаясь курса на абордаж, подошла на достаточное расстояние, чтобы тоже открыть по ним огонь из мушкетов, так что к грохоту канонады теперь добавился и свист пуль.

Еще две минуты, и противник подошел бы к самому их борту, как вдруг капитан Морган выкрикнул приказ рулевому: право руля! В ответ тот с величайшей скоростью завертел штурвал, и галеон, с готовностью подчиняясь рулю, стал ложиться на курс, который неминуемо привел бы к столкновению с врагом.

По-видимому, сперва испанцы подумали, что пираты намереваются проскочить у них за кормой, ибо они тут же начали табанить, чтобы перекрыть путь сзади, и вода вокруг них вся так и вспенилась. Одновременно с этим они открыли такую пальбу из мушкетов, что было просто чудом, что они не причинили большего ущерба.

Что до нашего героя, то он, кажется, позабыл обо всем на свете и думал лишь о том, окажется ли маневр капитана успешным или же нет, ибо Гарри с самого начала, словно по некому наущению свыше, сообразил, что затеял Морган.

В этот момент, столь ключевой для осуществления великолепного замысла, рулевого сразила пуля. Услышав пронзительный крик, наш герой обернулся и увидел, как тот повалился вперед и упал на четвереньки. Кровь стекала под ним в черную лужу, а более не удерживаемое рулевое колесо бешено завертелось — так, что спицы слились в одно сплошное пятно.

Корабль вмиг потерял бы ветер, если бы не наш герой, который прыгнул к штурвалу (несмотря даже на то, что капитан Морган отдал приказ встать у руля кому-то другому), схватил рукоятки и принялся крутить их назад, пока нос галеона не развернулся на прежний курс.

Поначалу Гарри не думал ни о чем, кроме как об осуществлении замысла своего капитана. У него и мысли не возникло о пушечных ядрах или пулях. Но теперь, восстановив курс, он вдруг словно пришел в себя и увидел, что галереи галеры буквально залиты огнем от выстрелов мушкетов. Сердце его ушло в пятки от полнейшего ужаса, когда он осознал, что сейчас все эти выстрелы предназначаются уже ему. Гарри с отчаянием осмотрелся по сторонам, но никто не спешил облегчить ему задачу, взявшись за которую он был все-таки полон решимости довести дело до конца, хотя и отдавал себе отчет, что в каждый последующий миг его может настичь внезапная смерть. В ушах у него гудело и звенело, а голова кружилась, словно в приступе лихорадки. Не знаю, дышал ли отважный юноша, но вот глаза зажмурил крепко, словно это как-то могло уберечь его от пуль, лившихся на него дождем.

Тут испанцы, должно быть, наконец-то догадались о замысле пиратов, ибо огонь немедленно прекратился, и посыпались многочисленные приказы, а весла с брызгами ударили по воде. Но отвернуть им было уже слишком поздно, ибо через пару секунд галеон врезался в кормовую часть левого борта неприятеля с такой силой, что нашего Гарри едва не швырнуло на палубу, а затем галера с ужасающим треском, под аккомпанемент пронзительных воплей, завалилась на бок. Галеон, направляясь в открытое море, оставил от своего недавнего врага лишь тонущую развалину да воду, в лунном свете сплошь усеянную покачивающимися на волнах головами и размахивающими в отчаянии руками.

Вот теперь, когда опасность миновала, нашему герою у штурвала на помощь бросилось сразу несколько человек. А капитан Морган, спустившись на главную палубу, хлопнул юного рулевого по спине:

— Ну, мастер Гарри, разве я не говорил, что сделаю из тебя мужчину? — В ответ на это бедный наш Гарри разразился смехом, но не без некоторого отчаяния в голосе, ибо руки его дрожали, словно в лихорадке, и были холодны как лед. А что до его чувств, то если б только капитан знал: Бог свидетель, в тот момент ему гораздо сильнее хотелось плакать, нежели смеяться.

Тем не менее я категорически настаиваю, что, хоть и совершенный под влиянием момента, поступок нашего юного героя был действительно храбрым деянием, и не могу не задаться вопросом: сколь многие из наших современных шестнадцатилетних джентльменов при подобных обстоятельствах повели бы себя подобно Гарри.

5

Оставшиеся приключения нашего героя по сравнению с теми, о которых я вам уже поведал, были не столь захватывающими. На следующее утро испанский капитан (весьма вежливый и воспитанный джентльмен) любезно одолжил ему смену одежды, и мастер Гарри должным образом был представлен обеим леди. Ибо внимание к юноше капитана Моргана, выказывавшего расположение к нему и прежде, теперь и вовсе стало непомерным. Столовался он исключительно в кормовой каюте, и вообще его баловали все подряд. Мадам Симон, толстая и краснолицая дама, нахваливала Гарри безостановочно, юная же мисс, весьма и весьма хорошенькая, все время строила ему глазки.

Должен заметить, что она и мастер Гарри часы напролет проводили вместе. Девушка притворялась, будто обучает его французскому языку, хотя ученик был столь охвачен страстью любви, что едва не задыхался от нее. Мадемуазель Симон, со своей стороны, понимая его чувства, отзывалась со всей добротой и благодушием, так что, будь наш герой постарше да продлись плавание подольше, он мог бы совершенно запутаться в сетях своей прекрасной сирены. Все это недолгое время, как вы понимаете, пираты плыли прямо на Ямайку, коей благополучно и достигли на третий день.

К тому сроку, впрочем, буканьеры уже едва не сходили с ума от радости, ибо, принявшись за изучение добычи, обнаружили, что груз корабля состоит из серебра просто невероятной стоимости: сто тридцать тысяч фунтов. Достойно изумления, что пираты не упились на радостях. Несомненно, так бы они и поступили, не пригрози им капитан Морган — отдававший себе отчет, что корабль их все еще находится точно на пути испанских флотилий, — что пристрелит первого же, кто употребит хоть каплю рома без его разрешения. Угроза возымела действие, и все оставались трезвыми как стеклышко, пока на третий день плавания, около девяти часов утра, не достигли гавани Порт-Ройяла.

И здесь-то роман нашего героя и закончился в мгновение ока. Стоило им лишь встать на якорь, как с одного военного корабля к ним подошла лодка — и кто же, вы думаете, вступил на борт? Да не кто иной, как лейтенант Грэнтли (близкий друг отца нашего героя) и его собственный старший брат Томас. Последний с весьма суровым видом заявил мастеру Гарри, что он — отъявленный и отпетый негодяй, который несомненно закончит дни свои на виселице, и что отец велел ему немедленно вернуться домой. Затем он укорил нашего незрелого пирата в отвратительном и неблагодарном поведении, вследствие коего вся их многочисленная семья сходит с ума от беспокойства. Герою нашему так и не удалось поколебать решимости своего брата.

— Но как же, — вопрошал бедный Гарри, — неужели ты даже не позволишь мне подождать, когда будут делить добычу? Я хочу получить свою долю!

— Этого еще только не хватало! — воскликнул Томас. — Неужели ты действительно полагаешь, что отец позволит тебе получить долю с этого кровавого дельца?

И вот, после весьма продолжительного спора, нашего героя таки вынудили немедленно вернуться домой. И ему даже не дали попрощаться со своей возлюбленной! И более бедный Гарри ее не видел, лишь издали: она стояла на полуюте, пока лодка с ним отплывала прочь, и лицо девушки было залито слезами. Наш герой чувствовал, что жизнь его кончена и никогда уже более ему не суждено изведать счастья. Тем не менее он поднялся на корме лодки и ухитрился, хотя и с тяжелым сердцем, отвесить мадемуазель Симон изящный поклон, взмахнув той самой шляпой, что одолжил ему испанский капитан. Старший брат, впрочем, тут же велел ему сесть.

На этом и заканчивается наша история. В заключение скажу лишь, что Гарри Мостин вовсе не закончил свои дни на виселице, но со временем стал весьма уважаемым и состоятельным коммерсантом. Он торгует сахаром, женат на англичанке, и у них куча детишек, которым почтенный отец семейства, когда бывает в настроении, рассказывает о тех своих приключениях, о которых вам только что поведал я, а заодно и о кое-каких других, здесь не описанных.

Глава IV

Том Чист и сундук с сокровищами

Старинный рассказ о деяниях капитана Кидда

1

Чтобы поведать о Томе Чисте: как он получил свое имя и почему стал жить в небольшом поселении Хенлопен, что в устье Делавэрского залива, — надо вернуться в 1686 год, когда на Атлантическое побережье обрушился мощнейший шторм. В самый разгар урагана на банку Хен-энд-Чикен, как раз подле мыса Хенлопен, выбросило барк, и Том Чист оказался единственным пассажиром, уцелевшим после крушения сего злополучного корабля.

Необходимо начать именно с этого чудесного спасения, которому наш герой обязан не только жизнью, но и своим именем.

Даже во времена Тринадцати колоний сие небольшое и удаленное поселение на Хенлопене, основанное англичанами, к которым затем присоединилось несколько голландцев да шведов, все еще оставалось лишь мелкой крапинкой на обширнейшем лике девственной природы: места тут были глухие, и леса да болота простирались неведомо как далеко на запад. Здесь было полным-полно не только дикого зверья, но и аборигенов-индейцев, каждую осень кочевыми племенами являвшихся на зимовку на берега пресноводных озер ниже Хенлопена. Там они и жили месяцев четыре или пять, под укрытием песчаных дюн и сосновых лесов, располагавшихся за мысом, добывая рыбу, моллюсков, уток и гусей, вытесывая стрелы да обжигая глиняную посуду.

Порой по воскресеньям, когда его преподобие Хилари Джонс проповедовал в бревенчатой церквушке у края леса, эти полуодетые краснокожие дикари заходили туда с холода и сидели себе на корточках в задней части комнаты, невозмутимо слушал совершенно непонятные им слова.

Но вернемся к крушению барка, то есть в 1686 год. Катастрофа, произошедшая у побережья на банке Хен-энд-Чикен, для обитавших в тех краях нищих поселенцев, которых жизнь вообще мало чем баловала, оказалась сущим даром божьим. За ночь корабль разбило вдребезги, и на утро весь пляж был усеян обломками: ящиками и бочонками, сундуками и брусками, шпангоутом и досками — обильный и щедрый урожай, собрать который тут же не преминули поселенцы, благо что помешать им было совершенно некому.

Именовался барк, как установили по надписям на бочках для воды и на сундуках матросов, «Бристольский купец» и, несомненно, был английским.

Как уже было сказано, единственным, кто уцелел после кораблекрушения, оказался Том Чист.

Тома нашли рыбак Мэт Абрахамсон и его дочь Молли. Нашего героя вынесло на берег среди множества обломков в большом деревянном сундуке, накрепко перевязанном веревкой и прилаженном к двум перекладинам, очевидно, чтобы лучше защитить от ударов волн. Мэт Абрахамсон, подойдя к сей конструкции, поначалу решил было, что ему подвернулось нечто весьма ценное. Но когда он перерезал веревки и вскрыл топором крышку, то увидел младенца месяцев девяти или десяти отроду, чуть ли не задыхавшегося в застилавших днище одеялах. Едва ли бы старый рыбак удивился больше, узрев внутри саламандру.

А надо вам сказать, что дочь его Молли как раз незадолго до этого лишилась собственного ребенка. Поэтому, увидев в сундуке младенца, она громко вскричала, что милостивый Господь послал ей взамен другого ребенка. Ну а поскольку разразившийся накануне ураган нагнал туч и сейчас сплошной пеленой шел дождь, она укутала младенца в свое пальто и помчалась домой, не удосужившись дальнейшим сбором обломков.

Имя найденышу дал пастор Джонс. Когда его ушей достигла новость о находке Мэта Абрахамсона, он отправился в рыбацкую лачугу взглянуть на мальчика. Священник изучил его одежду, оказавшуюся из дорогого льна и украшенную изысканной вышивкой, на основании чего сделал заключение, что родители найденыша, скорее всего, были людьми состоятельными. Младенец был обвязан крест-накрест стянутым на спине узлом женским платком, в уголке которого красовались изящно вышитые инициалы «Т. Ч.».

— Ну и как ты его назовешь, Молли? — поинтересовался преподобный Джонс. Он стоял спиной, отогревая ладони у пламени очага. Карман его пальто оттопыривала бутыль в оплетке со спиртным, которую он тем же днем обнаружил на месте крушения. — Слышишь, Молли? Я спрашиваю, как ты назовешь мальчика?

— Томом, как моего бедного сыночка.

— Что ж, это вполне согласуется с инициалами на платке, — отозвался священник. — Ну а фамилия? Надо придумать что-нибудь, начинающееся на «Ч».

— Я даже не знаю, — отвечала Молли.

— А почему бы не назвать его Чист, раз уж он явился в сундуке из моря?[5] «Том Чист» — звучит славно, похоже на пистолетный выстрел.

Вот так и нарекли найденыша Томом Чистом, и под этим именем его и крестили.

Такова завязка нашего правдивого повествования. История же о сундуке с сокровищами капитана Кидда начинается поздней весной 1699 года.

В тот год прославленный пиратский капитан покинул Вест-Индию и направил свой шлюп в Делавэрский залив, где и стоял на якоре более месяца, поджидая вестей от своих друзей в Нью-Йорке.

А ждать было чего: он отправил в сей город письмо, где спрашивал, может ли без опасений вернуться домой с богатой добычей, награбленной в индийских морях да на африканских побережьях. До своего же отбытия он успел кое-что перенести на берег, каковое обстоятельство совершенно и перевернуло жизнь Тома Чиста.

К тому времени наш герой был уже крепким подростком лет четырнадцати-пятнадцати. Старый Мэт Абрахамсон превратил жизнь найденыша в сущий ад, ибо когда он бывал пьян (а пребывал он в подобном состоянии почти всегда), то обсыпал Тома проклятьями да ударами, а порой даже избивал не на шутку. Однако подобное обращение, которое, казалось бы, неминуемо должно было сломить дух бедного мальчика, оказало на Тома Чиста прямо противоположное воздействие: он был из числа стойких и непокорных упрямцев. Том уже давно не плакал и не жаловался на то, что ему приходилось терпеть от старого Мэта. В подобные моменты мальчик лишь стискивал зубы и молча сносил все, что бы на него не обрушивалось. Подобное поведение найденыша доводило старого пьяницу до белого каления. Он прекращал избиение и вопил как безумный:

— Молчишь, да? Так и будешь молчать? Что ж, посмотрим, удастся ли мне разговорить тебя.

Когда дело принимало столь серьезный оборот, тут уж на защиту своего приемного сына обычно поднималась Молли, и тогда они бились со стариком вдвоем, пока им не удавалось вырвать у того палку или ремень. После чего старый Мэт некоторое время гонялся за ними вокруг лачуги, а затем, выбившись из сил, утихомиривался и возвращался домой. На какое-то время буря стихала.

Помимо приемной матери, добрым другом Тома Чиста был также и священник Джонс, который имел обыкновение время от времени заглядывать в лачугу Абрахамсона в надежде разжиться пятком рыбин на завтрак. Для Тома у него всегда находилось доброе слово, а зимними вечерами мальчик приходил к доброму пастору, и тот понемногу учил его читать, писать и считать. Со временем Том уже вполне сносно мог разбирать слова в Библии или же в календаре и умел разменивать двухпенсовик на четыре монеты по полпенни.

Вот так и жил наш Том Чист.

Всё изменилось поздней весной или ранним летом 1699 года, когда в устье Делавэрского залива вошел шлюп капитана Кидда.

Вот теперь-то и начинается история о сундуке с сокровищами пиратов.

2

У старого Мэта Абрахамсона была плоскодонка, с которой он рыбачил на некотором удалении от берега, рядом с остовом много лет назад затонувшего на банке корабля. Там рыбачили многие из поселенцев, и по обыкновению Мэт вечером вытаскивал лодку на песок.

Накануне бушевал шторм, и Тома отправили на пляж, велев ему вычерпать из суденышка воду, чтобы оно было готово к утренней рыбалке.

Когда мальчик возвращался, уже поднялась полная луна, и по небу бежали многочисленные облака. То и дело на западе их озаряли тусклые вспышки, и раз даже послышался раскат грома, предвещавший новую грозу.

Весь день пиратский шлюп стоял у берега за мысом, и теперь перед взором Тома Чиста в лунном свете слабо поблескивали его паруса, поднятые для просушки после шторма. Мальчик направлялся вдоль берега домой, как вдруг увидел, что на некотором расстоянии впереди на узкой полосе песка стоит корабельная шлюпка, вокруг которой сгрудилось несколько человек. Тома обуяло любопытство, и он поспешил вперед поглядеть, кто это высадился. Стоило мальчику подойти поближе, и ему стало понятно: несомненно, то был отряд с пиратского шлюпа. Судя по всему, флибустьеры только что приплыли, и два человека как раз вытаскивали из шлюпки какой-то сундук. Один из них был негр, обнаженный по пояс, а второй — белый в рубашке, бриджах, треуголке, красной косынке на шее и с золотыми серьгами в ушах. У него была длинная коса, а сбоку болтались огромные ножны. Пока эти двое вытаскивали сундук, третий — по-видимому, командир отряда — стоял немного поодаль. В одной руке он держал трость, а в другой фонарь, хотя из-за луны и так было светло как днем. Командир этот был одет в ботфорты и весьма живописный расшитый камзол и носил длинные усы, концы которых свисали до самого подбородка. На голове у него была нахлобучена треуголка с пером, из-под которой до плеч выбивались длинные черные волосы.

Все это Том Чист разглядел при лунном свете, поигрывавшем на позолоченных пуговицах камзола предводителя.

Пираты были столь заняты выгрузкой сундука из лодки, что поначалу даже и не заметили подошедшего Тома. Наконец белый мужчина с косой и золотыми серьгами увидел мальчика.

— Эй, парень, тебе чего здесь надо? — прохрипел он. — Ты откуда? — А затем бросил сундук, махнул рукой вдоль песчаного берега и, не дав Тому ответить, процедил: — Убирайся-ка ты лучше восвояси, ежели не хочешь неприятностей, и не вздумай возвращаться, а то мы такое устроим, что и сам не рад будешь!

Том увидел, что пираты выжидающе уставились на него, и счел за благо молча развернуться и зашагать назад. Человек, который держал речь, поначалу с угрожающим видом следовал за ним по пятам, дабы убедиться, что мальчишка действительно убрался, как ему было велено. Но вскоре пират остановился, и Том в одиночестве поспешил прочь, пока лодка, морские разбойники и все остальное не растаяли в лунной ночи. Потом наш герой тоже остановился, обернулся и посмотрел туда, откуда его прогнали.

Эти люди, которых мальчик только что видел, выглядели очень странно и вели себя весьма загадочно, и он призадумался: интересно, что все это значит и что они затеяли? Какое-то время Том стоял, прислушиваясь и вглядываясь вдаль. Однако ему так ничего и не удалось разглядеть, а до слуха долетали лишь невнятные обрывки слов. Да что же такое эти люди там делают — на пустынном берегу, ночью? Затем, повинуясь внезапному порыву, Том побежал через песчаные дюны, обходя берег, но не отдаляясь от него, с намерением проследить за пиратами из-за песчаных холмов.

Так, окольным путем, он преодолел уже какое-то расстояние, как вдруг до него донеслись голоса, как будто приближавшиеся к нему. Мальчик остановился и стал слушать, но голоса вдруг умолкли. В ярком мерцающем свете он припал к земле, окруженный ширью безмолвного песка, — и тишина словно придавила его тяжелой дланью. Затем голоса зазвучали снова, и Том расслышал, как кто-то считает вслух.

— Девяносто один, девяносто два, девяносто три, девяносто четыре, девяносто пять, девяносто шесть, девяносто семь, девяносто восемь, девяносто девять, сто, сто один, — голос, медленно и монотонно ведший отсчет, все приближался и приближался, — сто два, сто три, сто четыре, — и так далее.

Вдруг над песчаным холмом появились три головы, да так близко, что наш герой, весь дрожа, ползком метнулся за ближайшую дюну, рядом с которой недавно стоял. Поначалу Том боялся, что пираты могли разглядеть его при луне, однако этого не произошло, и голос продолжал монотонно считать, так что он немного успокоился.

— Сто двадцать, сто двадцать один, сто двадцать два, сто двадцать три, сто двадцать четыре, — а затем считавший вышел из-за небольшого песчаного холмика на белую ровную площадку, поблескивавшую в лунном свете.

То был человек с тростью, которого ранее видел Том — предводитель высадившегося отряда. Теперь он зажал трость под мышкой и при свете фонаря пристально вглядывался во что-то, что держал в руке, продолжая идти медленным и размеренным шагом по совершенно прямой линии через пески и отсчитывая каждый сделанный шаг:

— Сто двадцать пять, сто двадцать шесть, сто двадцать семь, сто двадцать восемь, сто двадцать девять, сто тридцать.

За ним держались две фигуры — голый до пояса негр и белый с косой и серьгами, — те самые, которые выгружали из лодки сундук. Теперь они тащили этот тяжелый ящик, взявшись за него с двух сторон, с трудом волоча по песку ноги.

Когда считавший произнес «сто тридцать», эти двое со стоном опустили сундук на песок, причем белый все пыхтел да утирал рукавом пот со лба. Считавший немедленно достал клочок бумаги и что-то на нем пометил. Пираты долго стояли там, и мальчик все это время наблюдал за ними из-за дюны. Какое-то время они молчали. В полнейшей тишине до Тома доносились удары волн о далекий берег, и раз послышался смех одного из оставшихся у шлюпки.

Прошла одна, две, три минуты, и те двое вновь подняли сундук и двинулись дальше, а третий возобновил отсчет.

— Сто тридцать один, сто тридцать два, сто тридцать три, сто тридцать четыре, — он двигался прямо через плоский участок, все также внимательно всматриваясь во что-то, что держал в руке, — сто тридцать пять, сто тридцать шесть, сто тридцать семь, — и так далее, пока все трое не исчезли в небольшой ложбине меж двумя песчаными холмами на противоположной стороне площадки, откуда до ушей мальчика все еще продолжал доноситься размеренный отсчет.

В тот миг, когда они скрылись за дюной, внезапно вспыхнула молния, и вскоре Том услышал раскат далекого грома. Он подождал еще немного, затем встал и поднялся на вершину дюны, за которой прятался. Там он огляделся по сторонам, но никого не заметил. Тогда Том спустился вниз и проследовал в том же направлении, куда ушли пиратский капитан и двое с сундуком. Он крался вперед со всеми предосторожностями, то и дело останавливаясь, дабы убедиться, что отсчет продолжается, а если голос умолкал, то ложился на песок и ждал, пока тот не зазвучит вновь.

Некоторое время спустя Том вновь увидел на небольшом расстоянии впереди три фигуры, после чего обогнул холм по склону, поросшему жесткой осокой, и тогда взору его открылась еще одна ровная площадка, белая от лунного сияния.

Троица как раз ее пересекала и находилась не более чем в двадцати пяти шагах от мальчика. Они снова опустили сундук, и белый с косой и золотыми серьгами на этот раз и вовсе уселся на него отдохнуть, негр же остался стоять рядом. Полная луна ярко освещала все вокруг, в том числе и нашего героя: каждая линия вокруг была четко очерчена белым светом и черными тенями, словно вырезана на слоновой кости и гагате. Пират сидел совершенно неподвижно, и Том, вздрогнув, метнулся назад, почти уверенный, что его обнаружили. Он лежал не шевелясь, ни жив ни мертв от страха. Однако тревога его оказалась ложной, и вскоре до него вновь донесся монотонный отсчет. Выглянув еще раз, мальчик увидел, что пираты идут прямо по плоскому участку побережья. Прямо перед ними лежал невысокий крутой холм. Они не свернули в сторону, а пошли прямо на него: капитан помогал себе взбираться по склону тростью, все так же монотонно отсчитывая и не отрывая взгляда от чего-то, что держал в руке. Потом они вновь исчезли за белым гребнем.

Так Том и крался за пиратами с величайшей осторожностью, пока они не отошли от берега едва ли не на километр. В следующий раз он четко увидел их с небольшого возвышения, обрывавшегося с другой стороны к песчаному днищу внизу, имевшему форму свода чаши. И вся эта гладкая низина была залита ослепительно ярким лунным светом.

Тот белый, что тащил сундук, теперь стоял на коленях. Том поначалу не разобрал, чем именно тот занимался. А он затачивал из палки длинный кол, и по завершении сей работы поднялся и подошел к предводителю, который стоял рядом с вертикально воткнутой в песок тростью: по-видимому, для того, чтобы отметить некое определенное место. Капитан вытащил трость, воткнул вместо нее кол и принялся забивать его деревянной колотушкой, которую ему протянул негр. В полной тишине резкий стук звучал очень громко, и Том лежал, наблюдая, и гадал, что же все это значит. А пират быстрыми ударами забивал кол в песок все глубже и глубже, пока на поверхности не осталось всего лишь сантиметров пять. Когда он закончил, снова тускло вспыхнула молния, за которой через некоторое время последовал раскат грома, и Том, посмотрев на запад, увидал серебристый край шарообразной и четко очерченной грозовой тучи, медленно поднимавшейся по небу и расталкивавшей перед собой гонимые ветром облака.

Капитан Кидд на острове Гардинера

Двое белых теперь склонились над колом, негр же стоя за ними наблюдал. Затем человек с тростью стал отходить по прямой, держа один конец мерного шнура, другой конец которого человек с косой прижимал к верхушке кола. Натянув шнур, капитан отметил это место на песке крестом, а затем они отмерили еще один отрезок.

И так повторялось еще пять раз, а затем из своего укрытия Том увидал, как пират с косой забивает другой кол, как раз у основания отлогой песчаной возвышенности, резко взметавшейся вверх высокой белой дюной, отчетливо проступавшей на фоне ночного неба. Когда главарь закончил, они вновь принялись отмерять что-то с помощью шнура, в процессе чего исчезли в другом направлении, уведшем их за дюну, где Том уже не мог видеть, чем пираты занимаются.

Негр все также сидел у сундука, где его оставили те двое, и луна светила так ярко, что Том мог даже разглядеть ее мерцание в белках глаз чернокожего разбойника.

Из-за холма в третий раз раздался резкий стук колотушки о кол, и через какое-то время из-за белеющего откоса в низине вновь возникли пираты.

Они прошли прямиком к сундуку, белый с негром снова его подняли, и все вместе двинулись через площадку за край холма, исчезнув из поля зрения мальчика.

3

Том Чист не мог видеть, чем занимаются пираты, и он не осмеливался пройти через низину, что теперь их разделяла. Он так и лежал, размышляя, что же они там могут делать, а тем временем туча поднималась над горизонтом все выше и выше, и после каждой вспышки из клубящихся изъеденных глубин ее все громче и громче звучал гром. В тишине до нашего героя то и дело доносился лязг словно бы какого-то железного инструмента, и он пришел к заключению, что пираты закапывают сундук — но вот где именно, этого он не видел.

Он так и лежал, слушая и наблюдая, а на пески уже налетали порывы ветра, и из брюха грозовой тучи, с каждой минутой становившейся ближе и ближе, вырывались все более громкие раскаты грома. А Том все караулил.

Вдруг, совершенно неожиданно, из-за песчаного холма вновь появились три фигуры: пиратский капитан шел впереди, а за ним по пятам следовали негр и белый. Они прошли почти половину светлой площадки песка меж холмом и дюной, за которой притаился Том, когда вдруг белый остановился и нагнулся, как будто бы завязать шнурок.

Вследствие этого негр оказался на несколько шагов впереди своего товарища.

Дальше события развивались столь внезапно, стремительно и неожиданно, что Том Чист едва ли успел осознать смысл происходящего, прежде чем все было кончено. Когда чернокожий прошел вперед, белый вдруг молча выпрямился, и мальчик увидел, как в руке его в лунном свете блеснуло лезвие длинного кортика. За спиной ничего не подозревающего негра он по-кошачьи сделал шаг, другой. Затем в мертвенно-бледном свете вновь сверкнуло лезвие, и последовал удар, глухой звук которого Том явственно услышал даже из своего укрытия. Негр издал короткий вскрик, отдавшийся эхом, и, спотыкаясь, побежал было вперед, но остановился, сделал еще пару шагов и, наконец, на мгновение замер как вкопанный.

Том явственно видел, как нож вошел в его спину, и мальчику даже показалось, что он разглядел отблеск острия, когда оно выскочило из груди жертвы.

Пиратский капитан тем временем остановился и теперь, опираясь на трость, безучастно взирал на происходящее.

Потом чернокожий снова побежал. Белый какое-то время таращился ему вслед, а затем начал преследовать свою жертву. Негр был уже недалеко от Тома, когда вдруг пошатнулся и упал. Он попытался было встать, но вновь упал и растянулся на песке. В тот же миг передний край тучи накрыл луну, и внезапно воцарилась полнейшая тьма. Однако в тишине Том услышал звук еще одного удара и стон, после чего голос белого возвестил капитану, что все кончено.

Наш герой разглядел неясный силуэт вожака, пересекавшего низину, а затем тучи рассеялись, и в свете луны его взору предстал белый, стоявший над неподвижно распростертой на песке фигурой негра.

Тогда Том Чист вскочил и побежал прочь, нырнув в покрытую тенью песчаную ложбину. Затем он понесся вверх и снова вниз, в следующую впадину, и дальше, по скользящему песку, задыхаясь и с трудом хватая ртом воздух. Мальчику казалось, что сзади раздаются шаги преследователей, и беднягу охватил такой ужас, что он каждый миг ожидал почувствовать меж собственными ребрами холодный клинок кортика.

Так Том и бежал, словно в кошмарном сне. Ноги его наливались свинцом, он задыхался, в глотке у него пересохло. Но он все бежал и бежал, пока наконец не очутился перед лачугой старого Мэта Абрахамсона: к тому времени уже совершенно хрипя от удушья, едва стоя на ногах, с дрожащими от слабости коленями.

Том открыл дверь и ввалился в темную лачугу — ибо и Мэт, и Молли давно уже спали в своих кроватях. И в тот же миг вспыхнула молния, а когда он захлопнул за собой дверь, последовал раскат грома, да такой мощный, что задрожали окна домика: казалось, будто нечто невероятно тяжелое обрушилось прямо на крышу с небес.

4

Бедный Том прокрался в постель, весь трясясь и дрожа, обливаясь потом: сердце его билось, словно паровой молот, и мальчик никак не мог прийти в себя после столь ужасного зрелища и долгого бега на крыльях страха по мягким пескам от неведомых преследователей.

Он еще долго лежал без сна, стуча зубами, а когда все-таки заснул, то это не принесло ему облегчения, ибо герой наш погрузился в мучительные кошмары, и перед ним с бесконечными зловещими вариациями вновь и вновь разыгрывалась трагедия, свидетелем которой он перед этим стал наяву.

Но вот забрезжил влажный рассвет, и Том поднялся и вышел из дому еще до того, как проснулись остальные. Дождь с прошедшей ночи так и не перестал.

Первым же делом он взобрался на ближайшую дюну и посмотрел на взморье, где днем ранее стоял пиратский корабль.

Корабль исчез.

Вскоре из дома вышел Мэт Абрахамсон и позвал Тома завтракать, ибо пора уже было отправляться в море за рыбой.

Все утро воспоминания о ночном приключении нависали над Томом Чистом подобно предвещающей ненастье огромной туче. Сначала она заполнила лодчонку, а затем распростерлась по всей шири окружавших их неба и моря. Зловещая грозовая туча эта не рассеивалась ни на миг. И даже когда мальчик вытягивал на мокрой лесе извивающуюся рыбину, даже тогда его внезапно захлестывали воспоминания об увиденном прошлой ночью, и душа его исторгала беззвучный стон. Том смотрел на сморщенное лицо Мэта Абрахамсона, на его выступающую челюсть, глухо и флегматично пережевывающую табачный лист, и ему казалось просто чудовищным, что старик даже не подозревает об окутавшей все вокруг черной туче.

Когда лодка причалила к берегу, мальчик кое-как выпрыгнул из нее и отправился домой, а после обеда сразу же поспешил к пастору Джонсу.

Весь путь от лачуги Абрахамсона до дома священника наш герой проделал бегом, едва ли хоть раз остановившись, и к тому времени, когда наконец постучался в дверь доброго пастора, он уже совершенно задыхался.

Джонс сидел на пороге кухни и в лучах солнца покуривал длинную трубку, жена же его сновала туда-сюда с кастрюлями и тарелками, занятая приготовлением ужина, аромат которого уже заполнил все помещение.

Том принялся рассказывать свою историю, задыхаясь от волнения и путая в спешке слова, а пастор Джонс внимательно слушал, то и дело вставляя изумленное восклицание. Он так увлекся, что даже не заметил, что трубка его погасла.

— Я вот только не понимаю, зачем им понадобилось убивать этого бедного негра, — произнес Том, закончив повествование.

— Ну об этом догадаться несложно, — ответил его преподобие. — Ведь пираты закопали сундук с сокровищами!

При этих словах мистер Джонс встал и принялся расхаживать туда-сюда, затягиваясь уже давно потухшей трубкой.

— Сундук с сокровищами! — эхом отозвался Том.

— Ну конечно, а что же еще? Потому-то злодеи и убили несчастного негра. Понимаешь, ведь он был единственным, кто кроме них двоих знал, где сундук спрятан: вот они и прикончили его, чтобы избавиться от свидетеля. Негодяи… Ну и дела творятся у нас на побережье! — В возбуждении пастор сломал трубку пополам.

— Хм, но тогда, — начал рассуждать Том, — коли это и вправду так, на того, кто найдет сии нечестивые сокровища, падет проклятье!

— Скорее уж проклятье падет на душу того, кто закопал их, — ответствовал священник, — а нашедшего сокровища как раз, быть может, счастье-то и ждет. Но скажи-ка мне, Том, как ты думаешь, ты сможешь отыскать то место?

— Я даже не знаю, — задумался Том, — там ведь кругом одни только песчаные дюны, к тому же была ночь. Может, нам удастся найти их следы? — добавил он.

— Навряд ли, — усомнился преподобный Джонс. — Наверняка буря этой ночью их стерла.

— Я помню, в каком месте их лодка пристала к берегу, — заявил тогда мальчик.

— Ага, уже кое-что для начала, — обрадовался его друг. — Если мы отыщем это место, тогда, быть может, сможем определить, куда пираты пошли.

— Если это и впрямь сундук с сокровищами, — вскричал Том Чист, — то я согласен перерыть всю округу вплоть до самого Хенлопена, чтобы только найти его!

— Не обольщайся понапрасну, мой мальчик, ведь это все равно что искать иголку в стоге сена, — предостерег его преподобный Хилари Джонс.

Том шел домой в превосходном настроении, ибо после беседы с добрым пастором с души его свалился тяжкий груз. На следующий день друзья договорились заняться поисками сокровищ, и мальчик с трудом мог дождаться наступления утра.

5

Назавтра пастор Джонс и Том Чист вместе отправились в экспедицию, которая принесла бедному найденышу сказочное богатство. Мальчик нес на плече лопату, а священник, опираясь на трость, шел рядом.

Не трудно догадаться, о чем они говорили, пока двигались вдоль берега, ибо у них имелась одна-единственная тема для беседы — сундук с сокровищами.

— Так какого, ты говоришь, он был размера? — молвил старый джентльмен.

— Примерно вот такой длины, — развел руки Том, — вот такой ширины и такой высоты.

— А если вдруг он окажется битком набитым деньгами, а, Том? — продолжал расспрашивать священник, бодро вышагивая рядом и в возбуждении от сей мысли описывая тростью широкие круги. — Предположим, там полно денег, что тогда?

— Боже правый! — воскликнул Том Чист, стараясь не отставать от своего друга. — Тогда бы я купил себе корабль, стал купцом и торговал бы себе с Индией да Китаем. А если сундук и вправду полон денег, сэр, и предположим, что мы его найдем, как вы думаете, хватит ли их, чтобы купить корабль?

— Да хватит наверняка, Том. Еще и останется, и немало.

— А если я найду сундук, то он будет мой, да ведь?

— Да, вне всяких сомнений! — вскричал пастор громким голосом. — Конечно же, твой! — Однако законов он не знал совершенно, и в мысли его закралось сомнение, так что некоторое время священник шел молча. — Чей же еще он может быть, если найдешь его ты? — воскликнул он наконец. — Можешь ты это сказать?

— Когда я куплю себе корабль, — мечтал Том Чист, — и поплыву на нем в Индию, то привезу вам ящик самого лучшего чая, сэр, какой только найдется в Кохинхине.

Пастор Джонс рассмеялся:

— Благодарю тебя, Том. Мне очень приятно, что ты обо мне не забыл. Но скажи-ка, мой мальчик, слышал ли ты когда-нибудь историю об охотнике, который делил шкуру неубитого медведя?

Так они и болтали, торопливо следуя вдоль берега, пока наконец Том, внезапно остановившись, не принялся оглядывать место.

— Вот здесь, — объявил он, — я видел лодку прошлой ночью. Я точно знаю, что именно здесь: посмотрите, вон там из песка торчит кол.

Пастор Джон надел очки и подошел к деревяшке, на которую показывал Том. Внимательно изучив ее, он воскликнул:

— А ведь и точно, эту палку забили в песок совсем недавно. Дерево совершенно свежее, и пираты наверняка установили его здесь как метку, точно так же, как те колья, о которых ты рассказывал.

Том подошел и тоже принялся разглядывать кол. То была крепкая ветка дуба толщиной около пяти сантиметров, тщательно обструганная, а ее верхушка была выкрашена красным. Мальчик пошатал кол и попытался вытащить его, однако тот был забит в песок так глубоко, что даже не шевельнулся.

— Да, сэр, наверняка это метка, потому что я уверен, что его здесь не было вчера днем или позавчера. — Он огляделся вокруг и заметил, что неподалеку в песке что-то белеет. Том понял, что это клочок бумаги, и, указав на него, воскликнул: — А вот какая-то бумага, сэр. Может, записка?

Бумага сия могла оказаться там лишь чудом. Из песка был виден лишь самый краешек, и, кабы не зоркие глаза Тома, они наверняка бы ее проглядели и прошли мимо. А следующая буря и вовсе навек скрыла бы ее.

— Смотрите, сэр, — сказал Том, стряхнув со своей находки песок, — здесь что-то написано.

— Дай-ка взглянуть, — промолвил священник. Он поправил очки на носу, взял бумагу и принялся ее изучать. — Ничего не понимаю! Куча цифр, и ничего больше. — Потом он прочел вслух: — «Метка — З. З. В. З. тень З.» Что это, по-твоему, значит, Том?

— Не знаю, сэр. Но, может, мы поймем, если вы прочтете дальше.

— Здесь сплошь одни цифры, — посетовал пастор Джонс, — по мне так совершенно бессмысленные… Хотя, может, это направления? — И он снова стал читать: — «Метка З. З. В. тень З. 40, 72, 91, 130, 151, 177, 202, 232, 256, 271» — да, наверняка это направления — «299, 335, 362, 386, 415, 446, 469, 491, 522, 544, 571, 598». Да сколько же их тут: «626, 652, 676, 695, 724, 851, 876, 905, 940, 967. Кол. З. О. тень О. 82 метра. Кол. З. З. В. тень З. 130 метров. Кол. Копать в двух метрах к западу».

— Кол? — воскликнул Том. — Что там говорится про кол? И где надо копать? — На него словно снизошло озарение, и мальчик пришел в невероятное волнение. — Прочитайте это место еще раз, сэр! Вы помните, я рассказывал вам, как пираты забивали кол в песок? Там ведь написано, что копать надо рядом с ним, да? Прочитайте еще раз, сэр, прошу вас!

— Про кол? — переспросил сей достойный джентльмен. — Да, там было что-то про кол. Ну-ка, посмотрим. Ага, вот. «Кол. З. О. тень О. 82 метра».

— Точно! — снова взволнованно воскликнул Том Чист. — Наверняка именно эти восемьдесят два метра пираты и отмеряли шнуром!

Теперь и пастора Джонса охватило пламя того возбуждения, что уже вовсю жгло грудь Тома. Он почувствовал, что они близки к разгадке удивительной тайны.

— Ну конечно, конечно! — едва ли не заорал священник. — А потом эти злодеи отмерили сто тридцать метров на зюйд-зюйд-вест-тень-зюйд и забили там еще один кол, после чего закопали сундук в двух метрах к западу от него. Эх, Том, дружище! Если мы поняли все верно, то состояние, считай, у тебя в кармане.

Том Чист стоял, устремив взор прямо на взволнованный лик старого священника, но глаза его, несмотря на яркий солнечный свет, словно заволокло туманом. А вдруг они и вправду сейчас отыщут сокровища? Мальчик почувствовал, как солнце жжет его плечи, и услышал пронзительный, настойчивый и режущий слух крик крачки с раздвоенным хвостом да заостренными белыми крыльями, кружившей как раз над их головами, но все так и стоял, уставившись в лицо старого добряка.

Первым нарушил молчание пастор Джонс:

— Но что же означают все эти цифры? — И Том увидел, как лист бумаги в его руке трясется, ибо доброго джентльмена била дрожь возбуждения. Он поднял бумагу к глазам и снова принялся читать: — «Метка 40, 72, 91…»

— «Метка»? — почти сорвался на крик Том. — Так это наверняка вот этот кол, он и есть метка! — И мальчик указал на обструганную дубовую ветку с красной верхушкой, поблескивавшей на фоне песка.

— А сорок, семьдесят два и девяносто один, — в тон ему прокричал священник, — хм, да это ведь наверняка количество шагов, которые отсчитывал пират, когда ты его слышал!

— Да, именно так! Точно, ничего другого и быть не может! Ох, пойдемте же, сэр… Пойдемте, сэр, давайте скорей отыщем этот сундук!

— Стой, стой! — возразил старик, схватив его за руку, и Том снова заметил, как тот дрожит. Голос его был вполне тверд, хотя и звучал очень хрипло, но вот рука тряслась, словно в лихорадке. — Стой! Прежде всего мы должны точно следовать этим измерениям. И какое все-таки чудо, — прохрипел священник, помолчав немного, — что эта бумага оказалась здесь.

— Может, ее принесло сюда бурей? — предположил Том Чист.

— Может быть, может быть, — промолвил пастор Джонс. — Вполне вероятно, что после того как негодяи закопали сундук и убили несчастного негра, им пришлось пробиваться через такую бурю, что она вырвала эту бумагу из кармана главаря и унесла ее прочь, а он даже и не заметил.

— Но давайте же найдем сундук! — вскричал Том Чист, вне себя от возбуждения.

— Да, да, — отозвался добряк, — только подожди немного, мой мальчик, пока мы точно не определимся, что делать. Я прихватил карманный компас, но нам нужно каким-то образом отмерять метры, когда мы найдем тот кол. Сбегай-ка к дому Тома Брука и принеси мерную планку, при помощи которой он строил новый коровник. А я тем временем, вооружившись компасом, отмерю шаги, которые здесь записаны.

6

Том потратил около часа, хотя почти всю дорогу туда и обратно летел, словно на крыльях ветра. Когда же, задыхаясь, он наконец вернулся, священника нигде не было видно, но Том увидел отпечатки его следов, уводящие от берега, и пошел, руководствуясь этими отметками, по глади песка, поднимаясь на холмы да спускаясь в ложбины, и вскоре обнаружил доброго джентльмена на месте, которое узнал с первого же взгляда.

Это была та самая площадка, где пираты забили первый кол и где потом на глазах у Тома они убили беднягу-негра. Он огляделся вокруг, ожидая увидеть какие-либо свидетельства разыгравшейся здесь накануне трагедии, но кругом был лишь гладкий, словно пол, непотревоженный песок, за исключением участка в центре, где над чем-то склонился пастор Джонс, вытоптавший все вокруг.

И тут Том понял, что священник разгреб песок и обнаружил первый кол!

За следующие полчаса они отыскали второй и третий колья, а потом Том снял жакет и как безумный принялся копать песок, а пастор Джонс стоял рядом и смотрел. Солнце уже весьма ощутимо склонилось к западу, когда лопата Тома ударилась обо что-то твердое.

Даже если бы он наткнулся на собственное сердце, едва ли грудь его затрепетала бы сильнее. Ибо то был сундук с сокровищами!

Священник, невзирая на почтенный возраст, спрыгнул в яму и начал остервенело отбрасывать руками песок. Наконец с некоторым трудом друзья вытащили облепленный песком сундук наверх.

Он был предусмотрительно заперт на висячий замок, и потребовалось нанести немало ударов лопатой, чтобы сбить петли. Пастор Джонс своими руками откинул крышку.

Том Чист нетерпеливо склонился над раскрытым сундуком. Он не удивился бы, если бы тот был забит золотыми монетами да драгоценными камнями. Однако сундук оказался заполнен наполовину тетрадями в толстых переплетах и бумагами и наполовину — парусиновыми мешочками, надежно обвязанными крест-накрест бечевкой.

Священник взял один из таких мешочков, и тот зазвенел у него в руках: он был полон денег.

Пастор перерезал веревку и дрожащими руками протянул мешочек Тому, и тот, объятый исступленным восторгом, с кружащейся от радости головой и затуманенным взором, обрушил из него, прямо на разложенный на песке жакет, сущий ливень сверкающих серебряных монет, которые со звоном и бряцанием образовали на грубой ткани блестящую кучку.

Старый джентльмен воздел руки к небу, а Том созерцал монеты и гадал, происходит ли все это на самом деле и уж не грезит ли он. Зрелище действительно было совершенно невероятное.

Всего в сундуке оказалось двадцать два таких мешочка: в десяти из них были серебряные монеты, в восьми — золотые; еще в трех был золотой песок, а последний, немного поменьше остальных, содержал драгоценные камни, обернутые в хлопок и бумагу.

— Этого достаточно, — вскричал священник, — чтобы сделать нас обоих богатыми на всю оставшуюся жизнь!

Лучи жгучего летнего солнца, хоть и клонившегося к закату, нещадно палили их, но друзья наши этого даже не замечали. И не ощущали они ни голода, ни жажды, ни усталости — лишь сидели, словно загипнотизированные, в окружении разбросанных по песку мешочков из-под денег, с огромной кучей монет на жакете перед ними да распахнутым сундуком позади. Солнце уже вовсю клонилось к горизонту, когда пастор Джонс наконец принялся изучать бумаги, хранившиеся в сундуке.

Две из трех тетрадей в толстом переплете, несомненно, представляли собой вахтенный журнал пиратского корабля, все это время стоявшего в устье Делавэрского залива. Записи же в третьей были сделаны на испанском языке, и, судя по всему, то был журнал какого-то захваченного ими судна.

Друзья сидели на песке, и добрый старик читал своим высоким надтреснутым голосом записи о кровожадных деяниях пиратов, из которых они и узнали, кто же стоял на якоре за мысом. А оказался это не кто иной, как прославленный капитан Кидд. Время от времени его преподобие прерывал чтение и восклицал: «Ах, проклятые негодяи!» или «Какие же отъявленные мерзавцы!» — а затем снова продолжал зачитывать тот или иной отрывок.

А Том Чист сидел да слушал, то и дело украдкой прикасаясь к куче денег, усыпавших жакет.

Можно лишь гадать, зачем капитан Кидд вел эти кровавые заметки. Возможно, потому, что они уличали в преступлениях весьма многих знатных людей из колонии Нью-Йорк: располагая подобными свидетельствами, пирата уже невозможно было привлечь к суду без того, чтобы не засадить вместе с ним на скамью подсудимых с десяток, если не больше, весьма уважаемых джентльменов. Оставь прославленный пират их у себя, и они, без всяких сомнений, послужили бы мощным оружием защиты, дабы оградить его от виселицы. И действительно, когда капитана Кидда в конце концов осудили и повесили, то отнюдь не по обвинению в пиратстве, а лишь за то, что он ударил черпаком по голове не подчинившегося ему моряка, да и ненароком убил его. Преследовать же Кидда за пиратство власти не осмелились. Но, как бы ни было сформулировано официально предъявленное ему обвинение, на самом деле этого человека повесили именно потому, что он был пиратом, и нам известно, что разделаться с ним помогли эти самые вахтенные журналы, которые Том Чист впоследствии привез в Нью-Йорк.

Но не будем забегать вперед и вернемся к нашим героям. Итак, пастор Джонс сидел и в сгущающихся сумерках зачитывал эти ужасные летописи пиратства, а Том все слушал его, не сводя глаз с кучи золотых и серебряных монет.

Ну и зрелище открылось бы тому, кто застал бы там наших друзей! Но они были одни-одинешеньки: лишь гигантский купол ясного неба над головой да широкая белая пустыня вокруг. Солнце опускалось все ниже и ниже, и наконец они решили, пока еще совсем не стемнело, взглянуть на остальные бумаги в сундуке.

В основном то были банковские векселя, выписанные на некоторых самых могущественных купцов Нью-Йорка. Пастор Джонс, читая сии имена, узнавал почти все, ибо они были известны ему по слухам. Вот, например, есть такой джентльмен — священник предположил, что встретит его имя здесь. Ага! Вот и мистер такой-то. М-да, если все эти векселя подлинные, то получается, что проклятый негодяй ограбил и одного из его лучших друзей.

— Интересно, — произнес священник, — зачем мерзавец так старательно спрятал эти бумаги вместе с остальными сокровищами, ведь в таком виде они не принесут ему пользы? — И сам же ответил на свой вопрос: — Наверняка Кидд сделал сие потому, что векселя дадут ему власть над человеком, на которого выписаны, и он сможет весьма неплохо заработать, прежде чем отдаст их владельцам. Вот что я тебе скажу, Том, — продолжил он, — езжай-ка ты сам в Нью-Йорк, да заработай на их возвращении. Это будет весьма неплохая прибавка к твоему состоянию.

Большинство векселей было выписано на имя некоего Ричарда Чиллингсворта, эсквайра.

— А он, — заметил пастор, — один из богатейших людей провинции Нью-Йорк. Ты должен отправиться к нему и рассказать, что мы здесь нашли.

— Когда мне выезжать? — лишь спросил Том Чист.

— С первым же судном, которое подвернется, — ответил священник. Затем он, все еще держа в руке векселя, наклонился и притронулся к куче денег, так и лежавшей на жакете. — Слушай, Том, — продолжил он, — а не уделишь ли ты и мне десятка два этих дублонов?

— Можете взять хоть пятьдесят, если хотите! — Том был искренне благодарен доброму пастору, да и внезапное богатство сделало его великодушным.

— Ты все такой же славный мальчик, какого я знал всегда, Том, — ответил священник, — и я буду благодарить тебя всю оставшуюся жизнь.

Наш герой сгреб обеими руками серебряные монеты:

— Возьмите, сэр, и вы можете взять еще столько, сколько захотите.

Он высыпал деньги в руки добряка, и священник собрался было положить их к себе в карман, но вдруг замер, охваченный внезапно возникшими сомнениями.

— Все-таки не знаю, подобает ли мне, лицу духовного звания, брать эти пиратские деньги, — заявил он.

— Но возьмите, пожалуйста, — настаивал Том.

Однако пастор колебался.

— Нет! — горячо воскликнул он. — Я не возьму эти деньги, ибо на них кровь! — И с этими словами высыпал монеты обратно в уже опустевший сундук, затем поднялся и отряхнул с брюк песок. Потом он весьма энергично помог мальчику завязать мешочки и уложить их назад в ящик.

Так пираты порой поступали со своими капитанами

Они закопали сундук в том же самом месте, где и нашли, и пастор сложил бесценную бумагу, где было указано, как отыскать сокровища, и аккуратно убрал ее в бумажник.

— Том, — объявил он уже, наверное, раз в двадцатый за день, — сегодня ты сделал себе состояние.

И Том Чист, запихивая себе в карман пяток дублонов, которые изъял из своего сокровища, наконец-то понял, что все происходившее с ним было никакой не сон, а самая что ни на есть правда.

Когда они шли назад через песчаную площадку, мальчик вдруг резко остановился и огляделся по сторонам.

— Вот здесь, — объявил он, ударив пяткой в песок, — негодяи и убили несчастного негра.

— И здесь он лежит, навеки погребенный, — ответствовал пастор Джонс и вонзил свою трость в песок.

Том Чист содрогнулся. Он совершенно не удивился бы, если бы наконечник трости ударился обо что-то мягкое под слоем песка. Но этого не произошло, да и вообще не было заметно никаких признаков разыгравшейся здесь накануне трагедии. Либо пираты уволокли труп и похоронили его где-то в другом месте, либо же буря подняла песок и совершенно сровняла место, сокрыв таким образом все свидетельства совершенного здесь преступления — в любом случае, тело так никогда и не обнаружилось, по крайней мере, насколько это было известно Тому Чисту и преподобному Хилари Джонсу.

7

На этом и заканчивается история о сундуке с сокровищами, однако отнюдь не история Тома Чиста.

А дальше с нашим героем произошло следующее. Он не вернулся назад к Мэту Абрахамсону: отныне всю заботу о нем и его состоянии теперь взял на себя пастор Джонс.

Старый рыбак поднял изрядный шум и частенько приходил навеселе к дому добряка пастора и обвинял того во всех грехах. Он также всячески поносил Тома, не скупясь на обещания относительно того, что сделает с мальчишкой за побег, когда тот ему попадется. Но поскольку герой наш в подобных случаях предусмотрительно держался подальше, то из угроз старика ничего не вышло.

Время от времени Том приходил проведать приемную мать, но неизменно в часы, когда старого рыбака не было дома. И Молли Абрахамсон всегда говорила сыну:

— Давненько я не видела своего папашу в таком отвратительном настроении. Будь осторожен, Том, как бы он тебя и впрямь не убил, если ты вдруг ему попадешься.

Конечно же, Том никому, даже Молли, не рассказал о сокровищах, сие так и оставалось их со священником тайной. Недели через три пастору Джонсу удалось выхлопотать ему место на судне, следовавшем в Нью-Йорк, и уже через несколько дней Том Чист прибыл на место назначения. Никогда прежде не бывал он в больших городах, а потому все никак не мог надивиться обилию кирпичных домов, множеству людей, сновавших по аккуратным утоптанным земляным тротуарам, магазинам, где товары развешивались в витринах, и, более всего, укреплениям и артиллерийской батарее на мысу: рядам грозных пушек да часовым в алых мундирах, вышагивавшим туда-сюда по бастионам. Все это было просто поразительно, равно как и множество кораблей, стоявших на якоре в гавани. Том словно бы попал в какой-то иной мир, столь разительно непохожий на песчаные дюны да поросшие осокой низины Хенлопена.

Наш герой снял комнату при кофейне, близ ратуши, и через посыльного отправил мастеру Чиллингсворту написанное пастором Джонсом письмо. Весьма скоро мальчик вернулся с ответом, в котором Тома приглашали нынче к двум часам в дом вышеупомянутого сквайра.

Том отправился туда в величайшем волнении, и бедняга окончательно пал духом, когда обнаружил по искомому адресу роскошный кирпичный особняк в три этажа, с выкованными на фасаде инициалами владельца.

Контора располагалась в том же здании, но Тома благодаря письму мистера Джонса провели прямо в гостиную, где великий богач и ожидал его прихода. Он сидел в кожаном кресле, покуривая трубку, с бутылочкой превосходной мадеры многолетней выдержки.

Том так и не успел обзавестись новой одеждой, так что вид имел весьма неважнецкий, представ перед хозяином особняка в том же самом грубом одеянии, что носил в Хенлопене. Мистеру Чиллингсворту, судя по всему, наружность его пришлась не по нраву, ибо, пуская клубы дыма, смотрел он куда-то в сторону, но только не на Тома.

— Ну, юноша, — начал он, — и что же это такое важное и совершенно поразительное вы имеете сообщить мне? Я получил письмо этого, как его там — ну да, мистера Джонса, — и готов вас выслушать.

Однако, если поначалу богач и не воспринял своего посетителя серьезно, то вскоре его мнение решительно переменилось, ибо не произнес Том и двух десятков слов, как поведение мистера Чиллингсворта стало совершенно иным. Он выпрямился в кресле, отложил трубку, отставил в сторону бокал с мадерой и даже предложил Тому сесть.

Он с необычайным вниманием слушал все то время, пока Том Чист рассказывал о закопанных сокровищах, убийстве несчастного негра и о том, как они с пастором Джонсом откопали сундук. Лишь единожды мистер Чиллингсворт прервал его повествование.

— Подумать только, — вскричал он, — что этот мерзавец прямо сейчас разгуливает по Нью-Йорку, словно порядочный человек, да еще считает себя ровней лучшим из нас! Ах, если бы мы могли заполучить эти вахтенные журналы, про которые ты рассказал! Но продолжай же.

Когда Том Чист закончил, отношение мистера Чиллингсворта к гостю было уже полностью противоположным выказанному им вначале. Он обрушил на Тома тысячу вопросов, и все в самой вежливой и обходительной манере, какую только можно вообразить, и не только предложил ему бокал великолепной мадеры, но даже пригласил остаться на ужин. Никого не будет, заверил он, только его жена да дочь.

Том, совершенно ударившийся в панику от одной лишь мысли о трапезе в обществе двух леди, решительно отказался даже от предложенной чашки чаю.

Он еще не знал, что ему суждено было остаться в этом доме на всю жизнь.

— А теперь, — попросил мистер Чиллингсворт, — расскажи-ка мне о себе.

— Рассказывать мне, ваша милость, совершенно нечего, за исключением того, что много лет тому назад меня вынесло морем.

— Вынесло морем! — воскликнул купец. — Это как же? Ну-ка, давай рассказывай все с самого начала.

Том внял его просьбе и подробно поведал хозяину историю, которую частенько пересказывала приемному сыну Молли Абрахамсон. По мере его повествования интерес мистера Чиллингсворта сменился возбуждением, которое все усиливалось. Внезапно он вскочил с кресла и принялся расхаживать по комнате.

— Стоп! Стоп! — вскричал он наконец, прервав Тома на полуслове. — Скажи-ка мне, знаешь ли ты название разбившегося корабля, с которого тебя вынесло на берег?

— Да, он назывался «Бристольский купец», — ответствовал Том Чист.

— Я знал! Я знал! — громко воскликнул богач, воздев руки к небу. — Я чувствовал это с того самого мига, когда ты только начал рассказывать. Но скажи же мне, не нашли ли при тебе какие-нибудь вещи, помеченные инициалами?

— Как же, ваша милость, я был завернут в женский платок, с вышитыми на нем буквами «Т» и «Ч».

— Теодосия Чиллингсворт! — вскричал купец. — Я знал! Я знал! Боже! Можно ли вообразить что-нибудь более чудесное? Мальчик! Мальчик мой! Да знаешь ли ты, кто ты такой? Ты сын моего родного брата! Его звали Оливер Чиллингсворт, и мы вместе вели торговлю! Вот его-то сын ты и есть! — И с этими словами он выбежал из комнаты и принялся громко звать жену и дочь.

В результате Тому Чисту — точнее, уже Тому Чиллингсворту, как его отныне следовало называть, — все-таки пришлось в тот день остаться на ужин.

Вот и вся история, и я надеюсь, что она пришлась вам по душе. Том Чист по праву стал знатным и богатым человеком, и вскоре женился на своей хорошенькой кузине Теодосии (названной так в честь его матери, утонувшей на «Бристольском купце»).

Он не забыл своих друзей и поселил доброго пастора Джонса в Нью-Йорке.

А что до Молли и Мэта Абрахамсонов, то они довольствовались годовой пенсией в десять фунтов до конца своих дней, ибо теперь, когда все у него было хорошо, Том не держал зла на старого рыбака за снесенные от того побои.

Сундук с сокровищами доставили в Нью-Йорк, и хотя наш герой и не получил все деньги, что в нем хранились (как то полагал пастор Джонс), ему все же досталась весьма изрядная сумма.

И напоследок хочу добавить только одно: я уверен, что из всех доказательств, которыми располагало правосудие против капитана Кидда, когда этого злодея сначала арестовали в Бостоне, а затем казнили в Лондоне, те вахтенные журналы, что обнаружил Том, сыграли наиболее значительную роль.

Глава V

Капитан Черная Борода

(Отрывок из книги «Приключения Джека Баллистера»)

1

Вряд ли мои современники, чье спокойное и размеренное существование протекает под защитой законов и в окружении множества людей, в состоянии понять, какой была жизнь в американских колониях в начале восемнадцатого века, когда было возможно само существование кровожадных злодеев вроде капитана Тича, известного под прозвищем Черная Борода, а губернатор и секретарь провинции, где он обосновался, наверняка получали свою долю от его добычи и всячески покрывали преступления пиратов.

Американские колонисты тех времен в большинстве своем были людьми грубыми и черствыми, едва ли знакомыми со светлой стороной жизни. Проживали они в основном в небольших поселениях, отдаленных друг от друга на значительные расстояния, так что не могли ни издавать какие-либо законы для собственной защиты, ни обеспечивать их соблюдение. Каждому в те лихие времена приходилось полагаться лишь на собственные силы, дабы сохранить и защитить добро и не допустить захвата оного жестокими чужаками.

Вообще, на мой взгляд, для человека вполне естественно отбирать у других все, что только можно. Маленькие дети, например, всегда пытаются отнять у своих товарищей и оставить себе игрушки, которые им приглянулись. И лишь в результате постоянных внушений постигают они: нельзя завладевать силой тем, что тебе не принадлежит. Так что люди изначально порочны, и становятся честными, усвоив, что брать чужое плохо, лишь посредством обучения и воспитания. Когда же человек не получает подобного воспитания или ежели есть нечто такое в его характере, что препятствует усвоению честности, тогда он только и выжидает возможности завладеть тем, что ему приглянулось, — ну прямо как в детстве.

Население колоний в те далекие времена, как уже упоминалось, было немногочисленным, и к тому же люди жили слишком далеко друг от друга, чтобы они могли, объединившись, защищать себя и свое добро, а потому тогда сплошь и рядом творились такие чудовищные беззакония, в которые нам, гражданам цивилизованного общества, трудно поверить.

Обычным средством торговли между провинциями являлись в то время каботажные суда. И они были столь беззащитны, а колониальные власти столь неспособны обеспечить им надлежащую охрану, что злодеи, замыслившие ограбить эти корабли, могли осуществить сие, совершенно не подвергаясь риску.

Моря и океаны в те далекие дни буквально кишели вооруженными шайками флибустьеров, которые останавливали торговые суда и безнаказанно их грабили.

Тогдашние провинции управлялись губернаторами, назначаемыми лично самим королем. И одно время подобный губернатор был волен творить в своей провинции почти все, что ему заблагорассудится. Он отчитывался лишь перед королем да правительством, однако Англия находилась далеко, так что фактически он был предоставлен лишь самому себе.

Губернаторы сии, как это вообще свойственно грешной человеческой природе, жаждали поскорее разбогатеть и одним махом заполучить все, что только можно. Но поскольку они были благовоспитанными джентльменами, то никак не могли податься в пираты или разбойники. Да к тому же их назначил сам король, и эти господа не желали рисковать своей репутацией. Порой они даже по мере сил пресекали пиратскую деятельность, да вот только их правительства были слишком слабы, чтобы оградить торговые суда от нападений флибустьеров или наказывать грабителей по сошествии на берег. Собственным военным флотом колонии не обладали, да фактически и армией тоже. Недоставало и проживавших в общине людей, которые могли бы организованно выступить против более сильных и хорошо вооруженных негодяев.

Захваченное пиратами с торговых судов добро считалось потерянным раз и навсегда. И законные владельцы практически никогда не ходатайствовали о его возвращении, ибо сие было совершенно бессмысленно. Все награбленное безраздельно принадлежало пиратам.

При этом губернаторы и секретари колоний отнюдь не считали зазорным получить свою долю с безвозвратно утраченного законными владельцами и теперь вроде как бесхозного имущества.

Ребенку внушают, что очень плохо отнимать у других, например конфету. Однако, когда некий скверный мальчишка все-таки да отнимет ее и скроется со своей добычей, а лишившийся сласти законный владелец с ревом убежит домой, третьему ребенку вовсе не кажется таким уж нехорошим угоститься предложенной ему этой самой конфеткой, даже если он и подозревает, что ее у кого-то отобрали силой.

Наверняка приблизительно так же рассуждали губернатор Иден и секретарь Найт в Северной Каролине, губернатор колонии Нью-Йорк Флетчер да и прочие губернаторы, которые не видели ничего зазорного в том, чтобы брать долю с награбленной пиратами добычи. Более того, им даже не казалось безнравственным принуждать Черную Бороду и других флибустьеров делиться с властями не принадлежащим им имуществом, имевшим видимость ничейного.

Впрочем, в правление губернатора Идена население колоний стало возрастать, и законы по защите личного имущества постепенно становились все более действенными. Иден оказался последним из всех губернаторов, кто проворачивал делишки с пиратами, а Черная Борода, в свою очередь, чуть ли не последним из морских разбойников, обладавшим достаточной наглостью и могуществом, дабы безнаказанно появляться вместе со своей шайкой среди ограбленных ими жертв.

Виргиния в те времена была крупнейшей и богатейшей из всех американских колоний. Второе место по праву занимала Южная Каролина, отделяемая от Виргинии Северной Каролиной. Эти-то две провинции и страдали более прочих от Черной Бороды, и в конце концов терпение их жителей иссякло.

«Вслед за капитаном и юной леди Джек подошел по извилистой тропинке к дому».

Иллюстрация из книги Говарда Пайла «Приключения Джека Баллистера» (1894)

Возмущенные чинимым пиратами беспределом купцы, торговцы и прочие воззвали к защите — да столь громко, что губернаторы обеих провинций просто не могли их не услышать.

Губернатору Идену подали петицию с требованием предпринять против флибустьеров решительные действия, однако он так ничего и не сделал, ибо был весьма расположен к Черной Бороде: так ребенок, которому пришлись по вкусу отнятые конфеты, испытывает расположение к маленькому негоднику, который его этими конфетами угощает.

В Виргинии всё обстояло иначе. Когда Черная Борода совершил очередной набег в самый центр этой провинции и дерзко похитил дочь одного из ее наиболее уважаемых жителей, местный губернатор, убедившись, что от властей Северной Каролины помощи ждать не приходится, взял дело в собственные руки и издал прокламацию: он предлагал награду в сто фунтов за поимку пиратского капитана, живого или мертвого, и меньшие суммы за головы его пособников.

И если право издать прокламацию у губернатора Спотсвуда имелось, то приказывать лейтенанту Мейнарду отправиться на военных кораблях в соседнюю провинцию и атаковать пиратов у побережья Северной Каролины он уполномочен не был. Однако подобные самовольные действия сошли ему с рук: в колониях тогда царили страшная неразбериха и беззаконие.

Знаменитая прокламация губернатора была издана одиннадцатого ноября. В ближайшее воскресенье ее зачитали в церквях и развесили на дверях всех правительственных учреждений Виргинии. А семнадцатого числа того же месяца лейтенант Мейнард на кораблях, специально снаряженных против пиратов полковником Паркером, направился в залив Окракок. Через пять дней разыгралось сражение.

Черная Борода прослышал о прокламации губернатора Спотсвуда, когда его шлюп стоял на якоре в заливе меж отмелей и песчаных полос.

Накануне разразилась буря, и в заливе Окракок от нее укрылось множество судов. Черная Борода знал почти всех их капитанов, от которых и проведал о прокламации.

Он поднялся на борт одного из кораблей каботажника из Бостона. С юго-востока все еще дул сильный ветер. В заливе в это время стояло, пожалуй, с десяток кораблей, и когда Черная Борода явился, у бостонского шкипера как раз был в гостях капитан соседнего судна. Оба оживленно что-то обсуждали, но разом замолчали, стоило пирату зайти в каюту. Однако тот услышал вполне достаточно, чтобы уловить смысл.

— Ну что примолкли-то? — вопросил мореходов Черная Борода. — Я все слышал. Вы думаете, меня это волнует? Спотсвуд собирается прислать сюда своих громил — вот о чем вы говорили. И что дальше? Уж не думаете ли вы, что я его боюсь, а?

— Нет, что вы, капитан, мы вовсе так не думаем, — вежливо ответил гость каботажного судна.

— А кто позволил ему посылать против меня военные корабли сюда, в Северную Каролину, спрашиваю я вас? У Спотсвуда нет такого права!

— Разумеется, нет, — успокаивающе отозвался бостонец. — Не хотите ли отведать голландской водки, капитан?

— Буянить здесь, в провинции губернатора Идена, прав у него не больше, чем у меня заявиться на твою шхуну, Том Берли, да силой забрать у тебя два-три бочонка сей превосходной водки.

Капитан Берли из Бостона старательно изобразил громкий смех:

— Ну что вы, капитан, откуда у меня три бочонка голландки, столько водки у меня на борту не найдется. Один бочонок, если желаете, я с радостью пришлю вам, ради нашего старого знакомства, но больше ей-ей нету.

— Я все-таки хочу сказать вам, капитан, — снова вступил в разговор гостивший на каботажнике шкипер, — что на этот раз власти настроены против вас весьма решительно. Уверяю вас, губернатор Спотсвуд издал против вас гневную прокламацию, которую огласили во всех церквях. Я сам видел ее на дверях йорктаунской таможни. И знаете, что там написано? Губернатор обещает сотню фунтов за вашу голову, по пятьдесят — за офицеров и по двадцать — за матросов.

— Ну-ну, — отозвался Черная Борода, поднимая стакан, — желаю им удачи! Хотя на эту сотню, что они получат за меня, не шибко-то и разгуляешься. Да, кстати, насчет голландки, — повернулся он к капитану Берли, — то мне прекрасно известно, что у тебя есть на борту, а чего нет. Кого ты вздумал обманывать? Ладно, если пришлешь мне два бочонка, так уж и быть, не буду шарить у тебя на судне. — Оба капитана хранили полнейшее молчание. — А что до лейтенанта Мейнарда, о котором вы тут толковали, то я знаю его очень даже хорошо. Это он гонял пиратов на Мадагаскаре. Не сомневаюсь, все вы тут только и ждете, что он меня прикончит, да только не дождетесь. Ха, подумаешь, лейтенант королевского флота Мейнард! Да я с ним разделаюсь в два счета, живо покажу этому мальчишке, что Северная Каролина отнюдь не Мадагаскар.

Вечером двадцать второго ноября два корабля под командованием лейтенанта Мейнарда вошли в устье залива Окракок и встали на якорь. Меж тем шторм закончился, и все суда вышли в море, за исключением одного из Нью-Йорка. Этот корабль простоял там около суток, и его капитан и Черная Борода весьма подружились.

Тем же вечером на берегу играли свадьбу: гости съехались на запряженных волами повозках, а из более удаленных селений прибыли на лодках.

Вскоре после наступления сумерек капитан нью-йоркского судна и Черная Борода сошли на берег, перед этим почти полдня пропьянствовав в каюте пиратского шлюпа. Пока они плыли на шлюпке к берегу, ньюйоркец все смеялся и нес пьяную чушь, пират же угрюмо молчал.

Когда они вступили на берег, было почти темно. Ньюйоркец споткнулся и полетел головой вперед, да так навернулся, что команда шлюпки разразилась громким хохотом.

Тем временем гости, собравшиеся на свадьбе, уже начали танцевать в открытом сарае, выходившем фасадом на берег. Перед сим пристанищем горели пуки сосновых веток, озаряя происходившее красным сиянием. Где-то внутри на скрипке играл негр, и все строение полнилось фигурами довольно неуклюже танцующих мужчин и женщин. То и дело во время танца они громко вскрикивали — сквозь эти крики, топанье и шарканье ног непрерывно звучало пиликанье скрипки.

Капитан Тич (если помните, именно таково было настоящее имя Черной Бороды) и ньюйоркец стояли себе да глазели, причем второй, дабы устоять на ногах, привалился к столбу, да еще вцепился за него рукой. Другой рукой он размахивал в такт музыке, то и дело пощелкивая пальцами.

И тут к морякам подошла новобрачная, с растрепанными волосами, запыхавшаяся и раскрасневшаяся после танца.

— Эй, капитан, потанцуешь со мной? — обратилась она к пирату.

Черная Борода изумленно уставился на нее:

— Это еще что такое?

— Ты никак испугался? Не бойся, бравый моряк, я тебя не съем! — со смехом подначила его красотка.

Черная Борода не смог сдержать улыбки.

— Да ты, я погляжу, нахалка, каких свет не видывал. Что ж, так и быть, потанцую с тобой. Только чур потом не жаловаться, сама позвала!

Он ринулся вперед, оттолкнув новобрачную локтем. Собутыльник Черной Бороды снова залился смехом, а гости расступились и встали вдоль стен. Теперь был виден и негр, сидевший на бочке в дальнем конце. Не переставая пиликать, он оскалился, обнажив белые зубы, потом резко провел смычком по струнам и тут же заиграл бодрую джигу. Черная Борода подпрыгнул и стукнул пятками друг о друга, издав при этом короткий пронзительный вопль, а затем принялся причудливо и неистово отплясывать. Женщина танцевала напротив него — и так и сяк, уперши руки в бедра. Комичные ужимки Черной Бороды развеселили зрителей, и они все смеялись и смеялись, хлопая в ладоши, а негр пиликал на скрипке словно безумный. Волосы новобрачной рассыпались по плечам, и она принялась подбирать их, смеясь и задыхаясь одновременно, и пот заливал ей лицо. Но она все продолжала танцевать. Наконец женщина разразилась хохотом и сдалась, совсем уж задыхаясь. Черная Борода снова подпрыгнул и стукнул пятками, а затем опять что-то громко выкрикнул, изо всей силы топнул об пол и завертелся юлой. Все снова засмеялись и захлопали, и негр перестал играть.

Поблизости стояла лачужка, в которой продавалось спиртное, и вскоре Черная Борода в компании все того же ньюйоркца направил свои стопы туда и вновь принялся бражничать.

«Он подвел Джека к сидевшему на бочонке человеку».

Иллюстрация из книги Говарда Пайла «Приключения Джека Баллистера» (1894)

— Эй, капитан, — окликнул его кто-то. — Мейнард вон там, в заливе. С той стороны только что приплыл Джек Бишоп, и он рассказал, что лейтенант Мейнард окликнул его и попросил прислать ему лоцмана.

— Ах, какая досада, что он не может прийти за мной! Не повезло парню! — прокричал Черная Борода грубым и хриплым голосом.

— Эй, капитан, — послышалось снова, — завтра-то будешь с ним драться?

— Ага, — отозвался пират, — если только этот чертов лейтенант доберется до меня, уж будь уверен, ему мало не покажется. А что до лоцмана, которого Мейнард ищет, то пусть хоть кто-нибудь посмеет помочь этому мерзавцу. Гнусный предатель уже не сможет жить в этих краях, если вообще останется жив! — И он разразился хохотом.

— Скажи тост, капитан! За что нам выпить? Да, капитан, тост! Тост! — раздалось одновременно с полдюжины голосов.

— Что ж, — воскликнул пират. — За добрую жаркую битву, что предстоит нам завтра, и за победу! Знаете, как я разделаюсь с лейтенантом? Бах! Бах! Вот так!

Он начал было вытаскивать из кармана пистолет, но тот зацепился за подкладку, и ему пришлось дернуть как следует. Все пригнулись и бросились врассыпную, а в следующий миг Черная Борода уже высвободил пистолет и начал водить им из стороны в сторону. Воцарилась полнейшая тишина. Потом все вокруг озарила вспышка, раздался оглушительный грохот, и сразу же послышался звон разбитого стекла. Какой-то мужчина схватился за затылок и в ужасе завопил:

— У меня вся шея в осколках от этой бутылки!

— Вот так оно и будет завтра, — провозгласил Черная Борода.

— Слушайте-ка, — выступил вперед владелец лавочки, — я не продам вам больше ни капли, если так будет продолжаться. Так и знайте: если устроите еще какую заваруху — я гашу фонарь.

Из сарая, где все еще продолжались танцы, доносилось пиликание скрипки, крики и топот.

— А вот, положим, получишь ты завтра свое, капитан, — выкрикнул кто-то. — И что тогда?

— Что ж, получу, так возьму, делов-то, — ответствовал Черная Борода.

— Тогда твоя жена станет богатой вдовушкой, а? — выкрикнул другой, и все рассмеялись.

— А что, — удивился ньюйоркец, — у… э… крвожадного пирата вроде тебя… тож есть жена… как у любого прядочного чловека?

— Да нет, богаче, чем сейчас, она не станет, — ответил Черная Борода.

— Неужто твоя женушка не знает, где ты припрятал денежки, а, капитан? — полюбопытствовал кто-то.

— Нет, об этом знаем только дьявол и я, — заявил пират, — и да получит все тот из нас, кто дольше проживет. Таков мой сказ.

Когда Черная Борода и его собутыльник отправились на стоянку, на востоке уже забрезжил рассвет. Нью-йоркский капитан едва стоял на ногах и в поисках поддержки то и дело хватался за пирата.

2

Рано утром лейтенант Мейнард отправил шлюпку в находившееся километрах в восьми или девяти от него поселение. Наблюдая за ее приближением, на причале праздно шаталось несколько человек. Команда подгребла к берегу и начала сушить весла. Затем на причал поднялся боцман шхуны и спросил местных, может ли кто из них провести корабли через отмели.

Никто не ответил, все лишь в оцепенении уставились на него. Наконец один поселенец вытащил трубку изо рта и произнес:

— Ничего не получится. Здесь у нас нет ни одного лоцмана.

— Да что ты мне сказки рассказываешь! — вскричал боцман. — Ты что, думаешь, я не бывал здесь раньше и не знаю, что у вас каждый знает проходы через отмели?

Однако местный все так же невозмутимо держал трубку в руке. Он посмотрел на одного из своих товарищей и спросил:

— Ты знаешь проходы в отмелях?

Он адресовал свой вопрос молодому парню с выгоревшими на солнце длинными взлохмаченными волосами, которые едва не застилали ему глаза. Тот покачал головой и буркнул:

— He-а, не знаю я никаких отмелей.

— Вон теми кораблями командует лейтенант военно-морского королевского флота Мейнард, — объявил боцман. — Он пожалует лоцману целых пять фунтов. — Люди на причале переглянулись, но промолчали. Боцман посмотрел на них и понял, что ответа не дождется. — Ладно, у вас, наверно, с мозгами не все в порядке, вот что я вам скажу. Схожу-ка я на берег и поищу, не хочет ли кто заработать пять фунтов за сущую безделицу.

Боцман ушел, а бездельники все так же стояли на пристани, посматривая на шлюпку и переговариваясь меж собой вполголоса, чтобы команда внизу их слышала.

— Они явились, чтобы пришить беднягу Черную Бороду, — сказал один.

— Да, — отозвался другой, — а он ведь такой мирный и безобидный: станет стоять себе тихонечко, пока они будут стрелять по нему.

— А там, в лодке, один парень еще совсем молоденький, — вступил в беседу третий, — рановато такому умирать, он еще и пожить-то толком не успел. Я бы с ним и за тысячу фунтов местами не поменялся.

Тут один из матросов в лодке не выдержал:

— Вот увидите, мы быстро покончим с этим вашим хваленым пиратом!

Тем временем к пристани с берега подтянулись и другие поселенцы, и теперь там собралась изрядная толпа, и все неприязненно разглядывали матросов в шлюпке.

— А что вообще у нас в Каролине делают эти виргинские табачники? — спросил один из вновь пришедших. — Кажется, сюда, в Северную Каролину, их никто не звал.

— Может, вы нас и на берег не пустите? — раздался голос из лодки. — Ну что ж, посмотрим, как это у вас получится.

— Охота была связываться со всяким дерьмом, — ответил человек на пристани.

А надо вам сказать, что на краю причала лежала тяжелая железная задвижка, и один из бездельников с хитрым видом поддел ее носком ботинка. Какое-то время та покачивалась, а затем с грохотом обрушилась на стоявшую внизу шлюпку.

— Это что еще такое? — взревел главный в лодке. — Что это вы тут устраиваете, мерзавцы? Хотите продырявить нас?

— Ну что ты, как можно, — изобразил невинность сделавший это. — Само совершенно случайно упало.

— Еще одна такая случайность, и кое-кому придется заказывать гроб! — И матрос свирепо погрозил им пистолетом.

Толпа лишь отозвалась смехом. Как раз в это время из поселения вернулся боцман и вступил на пристань. При его приближении обмен угрозами прекратился, и зеваки медленно расступились, давая ему пройти. Боцман шел один: видать, найти лоцмана ему не удалось. Он спрыгнул в лодку и произнес одно лишь слово:

— Отчаливаем.

Бездельники на пирсе провожали их взглядами и, когда шлюпка удалилась на приличное расстояние, разразились потоком насмешливых выкриков.

— Мерзавцы! — изрек боцман. — Они тут все заодно. Меня даже не пустили в поселение, чтобы поискать лоцмана.

Лейтенант и штурман стояли и смотрели на приближающуюся шлюпку.

— Не смог найти лоцмана, Болдуин? — спросил Мейнард, когда его помощник взобрался на борт.

— Нет, сэр, не смог, — ответил тот. — Либо у них тут круговая порука, либо местные жители просто до смерти боятся негодяев. Меня даже не пустили в поселение.

— Что ж, — произнес лейтенант Мейнард, — тогда придется справляться собственными силами. Около часа дня начнется сильный прилив. Тогда мы пройдем под парусом, насколько удастся, а потом пошлем тебя на шлюпке вперед замерять глубину, а сами двинем за тобой на веслах. Ты говорил, что неплохо знаешь эти места.

— На берегу я слыхал, будто у негодяя на борту сорок человек, — сообщил боцман[6].

Под командованием лейтенанта Мейнарда находилось тридцать пять человек на шхуне и двадцать пять на шлюпе. У него не имелось ни пушек, ни карронад, да и вообще для выполнения поставленной задачи его корабли должным образом оснащены не были. На шхуне, которой командовал лично он, для команды практически не было никакой защиты. Фальшборт на шкафуте не достигал и полуметра, и люди, находившиеся на палубе, были почти полностью открыты противнику. Фальшборт шлюпа, пожалуй, был повыше, но и он не многим лучше подходил для ведения боя. Честно говоря, лейтенант надеялся запугать пиратов и более полагался на моральную силу официальной власти, нежели на реальную мощь оружия. До последнего момента он был уверен, что пираты не пойдут на открытое столкновение. Весьма вероятно, что те и впрямь не завязали бы сражение, если бы не сочли, что у лейтенанта нет законных оснований нападать на них в водах Северной Каролины.

Около полудня якоря подняли, и, поскольку начался легкий ветер, оба корабля, возглавляемые шхуной, медленно двинулись в залив. На носу каждого корабля стоял матрос, постоянно замерявший глубину лотом. Когда они таким образом неспешно зашли в залив, то увидали пиратский шлюп, стоявший на якоре километрах в пяти. От него к берегу только что отошла шлюпка.

Лейтенант со штурманом стояли на крыше палубной рубки. Штурман посмотрел в подзорную трубу и объявил:

— У них длинноствольная пушка, сэр, и четыре карронады. С нашим-то вооружением для близкого боя, полагаю, побить их будет нелегко, сэр.

Лейтенант рассмеялся:

— Брукс, ты, кажется, все еще думаешь, что они будут драться. Ты не знаешь пиратов, как их знаю я. Эти негодяи горазды на угрозы да пустой треп, но стоит их как следует прижать сильной рукой, и о драке они уже и не помышляют. Сегодня вполне обойдемся мушкетами. Я имел дело с означенными джентльменами достаточно часто, чтобы составить о них представление. — Да, как уже было сказано, Мейнард до последнего пребывал в уверенности, что у пиратов не хватит духу завязать сражение.

Корабли находились уже в полутора километрах от пиратского шлюпа, когда выяснилось, что для дальнейшего продвижения под парусами стало слишком мелко. Тогда, как и задумал лейтенант, на воду спустили шлюпку, и боцман поплыл вперед, замеряя глубину, а корабли двинулись за ним на веслах, хотя паруса все же спускать не стали.

«Пули со свистом и гулом врезались в воду».

Иллюстрация из книги Говарда Пайла «Приключения Джека Баллистера» (1894)

Пираты тоже подняли паруса, однако оставались на месте, поджидая шхуну и шлюп.

Шлюпка, с которой боцман замерял глубину, уже порядком удалилась от кораблей. Те постепенно продвигались вперед, пока не оказались менее чем в километре от пиратов; шлюпка была, пожалуй, метров на пятьсот ближе. Вдруг над пиратским шлюпом поднялось облачко дыма, а затем еще и еще, и наконец оттуда против ветра донеслось три отзвука мушкетных выстрелов.

— Черт побери! — воскликнул лейтенант. — Да они стреляют по шлюпке! — И затем увидел, что лодка развернулась и поплыла назад.

Боцман вовсю налегал на весла. Над пиратским кораблем вновь поднялось три-четыре облачка дыма, за которыми последовали звуки выстрелов. Но через некоторое время шлюпка уже была у борта, и боцман полез наверх.

— Лодку не поднимать, — распорядился лейтенант, — возьмем ее на буксир. Пойдем на абордаж как можно скорее. — Повернувшись к штурману, он сказал: — Что ж, Брукс, тебе придется сделать все возможное, чтобы пройти над отмелью на половине парусов.

— Но, сэр, — возразил штурман, — мы наверняка наскочим на мель.

— Вот что, сэр, — отрезал лейтенант, — вы слышали мой приказ и извольте его выполнять. Наскочим так наскочим, значит, так тому и быть.

— Пока я мог замерять глубину, было чуть больше фатома[7], — сообщил боцман, — но мерзавцы не дали мне подойти ближе. Наверное, я шел по фарватеру. Там пошире, насколько я помню. И есть что-то вроде ямы, так что если мы двинемся через ту отмель, где шел я, все будет нормально.

— Хорошо, тогда ты, Болдуин, встанешь у руля, — решил лейтенант, — и сделаешь все возможное.

И Мейнард обратил свой взор на пиратский корабль, к которому они теперь неуклонно приближались под парусами. Он заметил на борту неприятеля признаки суматохи: вся команда бегала туда-сюда по палубе. Затем лейтенант проследовал к корме и обошел каюту. Шлюп находился немного позади. Он, по-видимому, наскочил на мель, и его команда пыталась сняться с нее, отталкиваясь веслами. Лейтенант посмотрел на воду внизу и увидел, что шхуна уже поднимает в кильватере ил. Затем он прошел обратно по палубе. Команда согнулась под низким фальшбортом и замерла в напряженном ожидании. Лейтенант оглядел своих людей.

— Джонсон, — приказал он, — бери лот и отправляйся на нос замерять глубину. — И остальным: — Слушайте меня, матросы: когда мы настигнем пиратов, всем как можно быстрее прыгать к ним на палубу, ясно? Шлюп не ждать и даже не вспоминать о нем, а как увидите, что абордажные крюки зацепили пиратское судно, сразу же на борт. Если кто-нибудь окажет сопротивление — пристрелите его. Готовы, мистер Крингл?

— Так точно, сэр, — отозвался канонир.

— Очень хорошо, объявляю полную боевую готовность. Мы пойдем на абордаж через минуту-другую.

— Здесь меньше фатома, сэр! — прокричал с носа Джонсон.

Немедленно за этим судно мелко задрожало, а затем последовал толчок, и шхуна встала. Они сели на мель.

— Толкайте на подветренный борт! Давайте, работайте веслами! — прокричал боцман у руля. — На подветренный! — Он завертел руль.

Вскочило с полдюжины матросов, они схватили весла и сунули их в воду. Остальные бросились им на выручку, но весла лишь вязли в иле и шхуна не двигалась с места. Паруса опали и захлопали на ветру. На помощь матросам с веслами поднялась вся команда. Лейтенант снова быстро прошел на корму. Они подобрались к пиратскому шлюпу уже очень близко, когда вдруг кто-то окликнул его оттуда. Обернувшись, лейтенант увидел, что на фальшборте неприятельского корабля, держась за ванты, стоит какой-то человек.

— Ты кто такой? — выкрикнул незнакомец. — Откуда взялся и чего тебе здесь надо? Зачем ты напал на нас?

Лейтенант услышал, как кто-то у него за спиной произнес:

— Это сам Черная Борода. — Мейнард с величайшим интересом воззрился на фигуру в отдалении.

Пират бесстрашно стоял на фоне облачного неба. Кажется, кто-то позади него заговорил с капитаном. Он повернул голову назад, а затем вновь обратился к лейтенанту:

— Мы всего лишь мирные купцы. Кто дал тебе право нападать на нас? Хочешь, я покажу тебе свои бумаги, и ты убедишься, что всё в порядке.

— Вот негодяи! — сказал лейтенант штурману, стоявшему рядом с ним. — Они, видите ли, мирные купцы! Это с четырьмя-то карронадами да пушкой на борту! — И затем он прокричал капитану пиратов: — Не сомневайся, я поднимусь к тебе на борт с командой своей шхуны, как только снимусь с мели!

— Если посмеешь взойти на борт моего судна, — прокричал в ответ пират, — я буду стрелять! У тебя нет на это никакого права, и я тебя не пушу! А если желаешь рискнуть, то милости просим! Но имей в виду: я сам никогда не прошу пощады и других тоже не щажу!

— Ладно! — ответил лейтенант. — Довольно пустых угроз! Скоро я пожалую к тебе в гости!

— Выталкивайте нос! — прокричал боцман у руля. — Поживее! Почему не выталкиваете?

— Плотно засел! — ответил канонир. — Мы не можем сдвинуть его ни на дюйм!

— Если пираты откроют огонь прямо сейчас, — заметил штурман, — то разнесут нас в клочья.

— Они не будут стрелять, — возразил лейтенант, — не осмелятся.

Он спрыгнул с рубки и направился вперед, дабы подогнать матросов, толкавших шхуну: дело у них уже потихоньку пошло на лад.

И в этот момент штурман прокричал:

— Господин лейтенант! Они собираются дать бортовой залп!

Мейнард еще даже не успел обернуться, как раздался оглушительный грохот, потом еще раз и еще, и тут же послышался хруст и треск разрушаемого дерева. Во все стороны полетели желтые щепки. На лейтенанта с такой силой бросило какого-то матроса, что он едва не свалился за борт, однако ухватился за ванты и удержался. И уже в следующий миг воздух огласили стоны, крики, проклятия. Едва не сбивший лейтенанта матрос лежал, уткнувшись лицом в палубу. Ноги его дергались, из-под тела по доскам растекалась лужа крови. Было и еще несколько поверженных. Одни уже поднимались, другие только пытались, третьи лишь с трудом шевелились.

Издали донеслись вопли ликования: то радовалась команда пиратского шлюпа. Флибустьеры лихорадочно сновали по палубе. Они оттащили пушку, и, несмотря на стоявший вокруг стон, лейтенант явственно услышал стук шомполов и понял, что они вновь собираются стрелять.

От подобного залпа низкий фальшборт не обеспечивал практически никакой защиты, и Мейнарду ничего не оставалось, кроме как отдать экипажу приказ спуститься вниз.

— Вниз! — прокричал лейтенант. — Всем вниз, укрыться и ожидать дальнейших приказаний!

Команда в беспорядке бросилась в трюм, и через какое-то время на палубе уже никого не осталось, за исключением трех убитых и трех-четырех раненых, а также пригнувшегося у руля боцмана и самого лейтенанта. Все кругом было забрызгано и залито кровью.

— Где Брукс? — спросил лейтенант.

— Он ранен в руку, сэр, и спустился вниз, — отозвался боцман.

Лейтенант пробрался к носовому люку, позвал канонира и приказал ему поднять еще один трап, чтобы команда могла подняться на палубу, если пираты пойдут на абордаж. В этот момент боцман у руля прокричал, что негодяи готовятся снова выстрелить. Лейтенант обернулся и увидел, что канонир пиратского шлюпа как раз подносит разогретый стержень к запалу. Он пригнулся. Последовал оглушительный пушечный выстрел, второй, третий, четвертый — последние два грянули почти одновременно, — и боцман прокричал:

— Шлюп, сэр! Смотрите, шлюп!

Шлюп снова был на плаву и уже спешил на помощь шхуне, когда пираты дали второй залп, теперь уже по нему. Лейтенант увидел, как его сотрясаемый от ударов ядер корабль начало разворачивать против ветра. На его палубе поднимались, падали и катались раненые.

И тут снова раздался крик боцмана: враг шел на абордаж. В мгновение ока из облака окутывавшего его дыма выплыл пиратский шлюп, неотвратимо приближаясь и все более и более увеличиваясь в размерах. Лейтенант все еще укрывался за фальшбортом, наблюдая за неприятелем. Тот, подойдя уже весьма близко, вдруг развернулся бортом к ним, и его стало подносить ветром вплотную к шхуне. Что-то пролетело по воздуху, потом еще и еще. То были бутылки. Одна из них с грохотом разбилась о палубу, остальные перелетели через противоположный фальшборт. В каждой дымился огнепроводный шнур. Почти немедленно блеснула вспышка, раздался ужасающий грохот, и в воздухе засвистели осколки стекла и куски железа. Снова послышался грохот, и все заволокло пороховым дымом.

— Они идут на абордаж! — прокричал боцман, и не успел он закончить, как лейтенант уже отдавал приказ:

— Всем отражать абордаж! — И секундой позже последовал мощный удар: это столкнулись два корабля.

«Противники сошлись в беспощадной схватке».

Иллюстрация из книги Говарда Пайла «Приключения Джека Баллистера» (1894)

Выкрикнув команду, лейтенант Мейнард бросился вперед сквозь дым, на бегу выхватывая пистолет из кармана и саблю из ножен. Следом, поднявшись из трюма, хлынули матросы. Внезапно раздался оглушительный пистолетный выстрел, а потом, почти одновременно, еще несколько. Послышался стон и звук падения тяжелого тела, а затем через фальшборт перепрыгнула чья-то фигура, и за ней еще две или три. Лейтенант был в самой гуще порохового дыма, когда перед ним внезапно предстал Черная Борода. Пиратский капитан был обнажен по пояс, всклоченные черные волосы падали ему на лицо, безумное выражение которого вполне отвечало его облику: настоящий демон, явившийся из преисподней. Не теряя времени на размышления, Мейнард вскинул пистолет и выстрелил. Пирата отбросило, он начал было падать, но удержался на ногах. В каждой руке Черная Борода держал по пистолету, однако по его обнаженной груди текла кровь. Вдруг дуло пиратского пистолета нацелилось прямо в голову лейтенанта. Он инстинктивно нырнул вниз, одновременно сделав выпад саблей. Буквально у него над ухом громыхнул оглушительный выстрел. Мейнард вновь вслепую, наугад ударил саблей. В ответ блеснула вражеская сабля, и он машинально выставил свою вперед, встретив обрушившийся на него клинок. Кто-то за его спиной выстрелил, и в тот же самый момент лейтенант увидел, что пирата рубанул кто-то еще. Черная Борода снова пошатнулся, и на этот раз кровь из шеи разбойника так и хлестала. А потом на Мейнарда рухнул матрос из его команды. Они оба упали, но лейтенант почти сразу же вскочил и заметил, что пиратский шлюп немного отошел в сторону: похоже, их абордажные крючья отцепились. Руку ему жгло, словно по ней как следует ударили плетью. Мейнард огляделся: пиратского капитана нигде не было видно — ах да, вот он, лежит на фальшборте. Черная Борода приподнялся, опершись на локоть, и лейтенант увидел, что противник пытается прицелиться в него из пистолета — но рука его совершенно не слушалась, пальцы едва удерживали оружие. Вдруг локоть его подвернулся, и пират упал лицом вниз. Попытался было подняться, но снова упал. Раздался грохот, вслед за которым разрослось облако дыма, а когда оно рассеялось, Черная Борода уже стоял, покачиваясь из стороны в сторону. Зрелище он представлял собой ужасное, голова его безвольно склонилась на грудь. Кто-то опять выстрелил, и пошатывающаяся фигура рухнула. Какой-то миг пират лежал без движения, потом перевернулся — и снова замер.

Послышались громкие всплески: кто-то прыгал за борт, а затем раздались крики:

— Пощады! Пощады!

Лейтенант подбежал к борту. Да, всё как он и думал: абордажные крючья пиратского шлюпа отцепились, и его стало относить. Несколько флибустьеров, оставшихся на шхуне, прыгнули за борт и теперь тянули руки.

— Пощады! — кричали они. — Не стреляйте! Пощады!

На этом сражение и закончилось.

Лейтенант внимательно осмотрел свою руку и только тогда обнаружил на ее внутренней стороне большую рубленую рану. Рукав был весь мокрый от крови. Мейнард прошел на корму, придерживая запястье раненой руки. Боцман так и стоял у руля.

— Проклятье! — разразился лейтенант нервным смехом. — Кто бы мог подумать, что у этих мерзавцев достанет храбрости затеять сражение!

Его разбитый шлюп снова поймал в паруса ветер и подходил к пиратам, но те уже сдались, и битва прекратилась.

Глава VI

Пират Блускин

1

Мыс Мей и мыс Хенлопен образуют, так сказать, верхнюю и нижнюю челюсти гигантской пасти, извергающей из своей чудовищной глотки в волнующиеся и пенящиеся сине-зеленые просторы Атлантики мутные воды Делавэрского залива. С мыса Хенлопен, этой нижней челюсти, выступает длинный загнутый клык высоких скругленных песчаных дюн, резко очерченных на фоне спокойного голубого неба — безмолвных, обнаженных и совершенно безлюдных: там нет совсем ничего, за исключением приземистого белостенного маяка, возвышающегося на гребне самого высокого холма. За сим изгибающимся защитным серпом песчаных дюн раскинулись гладкие воды гавани Льюис, а через лес мачт стоящих в ней на якоре судов, на некотором удалении от берега, сонно взирает на четкую фиолетовую линию океанского горизонта старинный городок из выцветших дощатых домов под шиферными крышами.

Льюис — весьма своеобразное старинное поселение, пропитанное ароматом солончаков да морских бризов. Пришлые в нем редкость. Предки местных обитателей жили здесь не одно столетие, а потому тут обожают стародавние легенды и предания: всячески лелеют, хранят и украшают их, пока из разрозненных слухов они не превращаются в полноценные исторические сказания. И если в городах покрупнее оживленно обсуждают, скажем, прошлогодние выборы, то здесь всякому слушателю, который только соизволит внимать, пересказывают обрывки старинных преданий. Вам непременно поведают об Англо-американской войне 1812–1814 годов, когда в гавань вошел флот Бересфорда, угрожая городу обстрелом; о Войне за независимость, о кораблях графа Хоу, стоявших какое-то время в спокойной гавани, а затем поднявшихся по реке и уже из Ред-Бэнка и Форт-Миффлина сотрясавших старую Филадельфию громом своих пушек.

Наряду с этими достоверными и весьма здравыми нитями действительной истории в узор местных преданий вплетаются и другие, более колоритные и зловещие: легенды о мрачных деяниях знаменитых пиратов, об их загадочных и ужасных появлениях и кровавых подвигах, о сокровищах, закопанных в песчаных дюнах да сосновых борах за мысом или чуть южнее на атлантическом побережье.

К числу этих последних и относится история о пирате Блускине.

2

Прославленный пират Блускин, насколько можно судить, стал в Льюисе популярным персонажем местного фольклора после событий 1750–1751 годов.

Какое-то время — на протяжении трех-четырех лет — капитаны торговых судов то и дело доносили до сведения широкой общественности рассказы о кровавых деяниях Блускина в Вест-Индии и у берегов Каролины. И не было тогда во всех тех кишащих корсарами водах пирата более жестокого, кровожадного, отчаянного и ужасного, нежели он. О Блускине ходило великое множество самых невероятных слухов, но добрые обитатели Льюиса и вообразить себе не могли, что однажды имя этого прославленного морского разбойника станет неотъемлемой частью их собственной истории.

Итак, в один прекрасный день в гавань Льюиса на дрейфе вошла шхуна — совершенно разбитая, с расщепленным полубаком, наполовину снесенной выстрелом фок-мачтой и тремя зияющими рваными дырами в гроте. На берег за помощью и врачом прибыли на шлюпке помощник капитана с одним из членов команды. Они поведали, что капитан и кок мертвы, а у них на борту трое раненых. История, рассказанная моряками собравшейся толпе, повергла слушателей в ужас. Близ острова Фенвик (это километрах в сорока от Льюиса) их корабль столкнулся с Блускином, и пираты взяли их на абордаж. Однако, обнаружив, что груз шхуны состоит лишь из кипарисовых досок да прочих лесоматериалов, флибустьеры вскоре оставили свою жертву. Быть может, Блускин был разочарован, что ему не попалась более ценная добыча, а может, тем утром дьявольский дух жег его более обычного — как бы то ни было, но стоило пиратам отойти, и они едва ли не в упор дали по беззащитному каботажнику три бортовых залпа. Капитан погиб при первом же залпе, кок умер на пути в порт, еще трое членов команды были ранены, а корабль по ватерлинии дал сильную течь.

Таков был рассказ помощника капитана. Он разнесся по домам со сверхъестественной быстротой, и буквально через полчаса весь город уже лихорадило. Остров Фенвик находился совсем рядом, и Блускин мог зайти в гавань каждую минуту, и тогда… Через час шериф Джонс собрал самых крепких мужчин города; из дымоходов извлекли мушкеты и винтовки и вообще осуществили все возможные приготовления, дабы защититься от пиратов, если вдруг те войдут в гавань и попытаются высадиться.

Но Блускин не объявился ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Однако еще через день по городу внезапно разнеслась весть, что пираты уже миновали мысы. По мере распространения новости люди — мужчины, женщины, дети — сбегались на лужайку перед таверной, где собралась кучка бывших моряков, тихо переговаривавшихся меж собой да пристально смотревших на взморье. Километрах в трех, за мысом, в залив медленно вплывали два корабля — один с парусным вооружением барка, второй поменьше, шлюп. В них не было ничего необычного, однако тревога всматривавшейся в залив небольшой толпы, все продолжавшей прибывать на лужайку, меньше от этого не становилась. Корабли шли круто к ветру, и шлюп следовал в кильватере второго судна, словно рыба-лоцман за акулой.

Впрочем, курс их пролегал не через гавань, а скорее в сторону побережья Джерси, и вскоре стало очевидно, что нанести визит в город в намерения Блускина не входит. Однако собравшиеся смогли перевести дух лишь через полтора с лишним часа, когда увидели, что пираты, на расстоянии километров девяти, внезапно легли на другой галс и бакштагом вновь ушли в море.

— Проклятые негодяи убрались! — провозгласил старый капитан Вульф, с шумом сложив подзорную трубу.

Однако отделаться от Блускина оказалось не так-то просто. Спустя два дня из залива Индиан-Ривер явился метис и сообщил, что пираты зашли в бухту километрах в двадцати пяти ниже городка и ремонтируют барк.

Видать, Блускин вовсе не хотел настраивать против себя местное население, ибо полукровка поведал, что пираты не причиняют никому никакого вреда, а за то, что берут у фермеров, даже щедро расплачиваются звонкой монетой.

Однако привнесенное пиратами волнение достигло своего пика, когда в город вернулся Леви Уэст.

3

Даже в середине прошлого века мукомольная мельница, что километрах в трех от Льюиса (хотя возраст ее тогда и не превышал пяти-шести десятков лет), была уже изрядно потрепана непогодой: кипарисовые доски, из которых она была построена, всего лишь за несколько лет ветров да дождей померкли до серебристой седины, и белый порошок муки смахивал на покрывавший мельницу прах столетий, из-за чего тени внутри нее обретали некую нереальность и загадочность. Сама мельница, дорога перед ней и вытянутый одноэтажный, обитый рейками жилой дом с шатровой крышей были погружены в мерцавшую пятнами света тень, что отбрасывала дюжина ив. На момент начала нашего правдивого повествования мельница отошла по наследству к Хайраму Уайту, внуку старого Эфраима Уайта, построившего ее, по некоторым сведениям, в 1701 году.

Хайраму Уайту шел всего двадцать восьмой год, однако в городке он уже имел устоявшуюся репутацию местного дурачка. В детстве его считали придурковатым, если даже не слабоумным, и, как это часто бывает с подобными горемыками в провинциальных городках, где все друг друга знают, он превратился в неизменный объект для шуточек более башковитых и жестокосердных соседей. Теперь же, вполне возмужав и достигнув зрелости, он по-прежнему выглядел, используя старомодные выражения, «сущим чучелом» и «ходячим недоразумением». Хайрам был крупным, неловким и неуклюжим, но при этом поразительно сильным мужчиной. Полное лицо его несло на себе печать вялости, что вкупе с оттопыривающимися губами придавало ему вид идиота — наполовину забавный, наполовину трогательный. Прибавьте сюда маленькие, глубоко посаженные глазки, белесые брови и соломенного цвета волосы. Хайрам отличался необычайной молчаливостью, когда же говорил, то шепелявил и запинался так, словно слова его опережали саму мысль. Местные остряки не упускали возможности подбить его на спор или вызвать на разговор — просто ради смеха, неизменно следовавшего после нескольких его вымученных неразборчивых слов; да еще в конце каждой короткой фразы у этого недотепы так презабавно отпадала челюсть. Быть может, единственным во всем округе Льюис, кто не считал Хайрама слабоумным, был судья Холл. Он имел с ним дела и не уставал повторять, что те, кто держит при заключении сделок Хайрама Уайта за дурака, сами же в дураках и останутся. И вполне вероятно, что судья был прав: может, Хайрам и не отличался сообразительностью в общепринятом смысле этого слова, однако он очень даже неплохо управлял своей мельницей и, по меркам южного Делавэра того времени, был человеком весьма состоятельным. Некоторых своих мучителей он, несомненно, в случае нужды мог бы трижды скупить с потрохами.

Месяцев за шесть до описываемых событий из-за этого самого Блускина, притаившегося теперь в заливе Индиан-Ривер, Хайрам Уайт понес весьма существенные убытки. Дело было так. Вместе с Джосаей Шиппином, коммерсантом из Филадельфии, он организовал «предприятие», в кое вложил целых семьсот фунтов стерлингов. Деньги сии были потрачены на закупку пшеничной и кукурузной муки, каковой груз на барке «Нэнси Ли» отправили на Ямайку. Однако в заливе Кёрритак корабль подвергся нападению пиратов, команду посадили в баркас и отдали на волю волн, а сам барк вместе с грузом сожгли.

Из семи сотен фунтов, вложенных в злополучное «предприятие», пять не принадлежали самому Хайраму: это было наследство, которое за семь лет до этого его родной отец оставил Леви Уэсту.

Когда мать Хайрама умерла, его отец, Элиейзер Уайт, женился вторично, на вдове миссис Уэст. В новый дом эта женщина привела своего симпатичного, длинноногого, черноглазого и черноволосого сыночка-лоботряса, на пару лет младше Хайрама. Он был весьма сообразительным и остроумным малым, правда ленивым, упрямым и не слишком воспитанным, однако при всем этом необычайно обаятельным. То была прямая противоположность неуклюжему тугодуму Хайраму, Элиейзер Уайт никогда и не любил родного сына: он стыдился слабоумного недотепы. С другой стороны, мельник испытывал самые теплые чувства к Леви Уайту, которого всегда именовал не иначе как «наш Леви» и с которым обращался как с собственным сыном. Он пытался обучить парня мельничному ремеслу и так стойко переносил лень и равнодушие пасынка, что терпению мистера Уайта позавидовали бы многие родные отцы.

— Ерунда, — говаривал он, — наш Леви в жизни не пропадет, вот увидите. Он схватывает все на лету.

А теперь представьте, какой страшный удар постиг старого мельника, когда Леви сбежал из дома и поступил на корабль матросом. Даже на смертном одре мысли старика неизменно обращались к потерянному пасынку.

— Может, он одумается и снова вернется в Льюис? Если так и произойдет, то я хочу, Хайрам, чтоб ты был добр к нему. Свой долг по отношению к тебе я выполнил: оставил тебе дом и мельницу, но я желаю, чтобы ты обещал мне, что, ежели Леви вернется, ты предоставишь ему пищу и кров, разумеется, коли он сам того захочет.

И Хайрам пообещал отцу выполнить его последнюю просьбу.

Когда же старый Уайт умер, выяснилось, что он завещал своему «любимому пасынку, Леви Уэсту» пятьсот фунтов, назначив душеприказчиком судью Холла.

Леви Уэст отсутствовал без малого девять лет и за все это время не дал о себе знать ни единым словом. Уже мало кто сомневался, что его нет в живых.

Однажды в магистратуру судьи Холла явился Хайрам с письмом в руке. То было время французских войн, и потому цены на пшеничную и кукурузную муку в Британской Вест-Индии достигали заоблачных высот. Письмо было от коммерсанта из Филадельфии, некоего Джосаи Шиппина, с которым Хайрам прежде заключал несколько сделок. Мистер Шиппин предлагал ему войти в долю и совместно поучаствовать в перепродаже муки ямайскому Кингстону, Хайрам думал над письмом весь вечер и теперь принес его старому судье. Мистер Холл прочел и покачал головой.

— Слишком рискованно, Хайрам! — объявил он. — Ну подумай сам: неужели мистер Шиппин обратился бы с предложением к тебе, если бы смог найти компаньона в Филадельфии? Мой совет — выбрось все это из головы. Полагаю, ты ведь пришел ко мне за советом? — Однако теперь уже Хайрам отрицательно покачал головой. — Нет? Что же тогда тебе нужно?

— Семьсот фунтов, — только и ответил Хайрам.

— Семьсот фунтов! — эхом отозвался судья Холл. — У меня нет таких денег, чтобы одолжить тебе.

— Пятьсот отец оставил Леви… Я получил сотню… Еще одну можно… это… под закладную, — промямлил мельник.

— Ох нет, Хайрам, так дела не делаются. А вдруг Леви Уэст все-таки вернется, что тогда? А я за эти деньги в ответе. Вот если бы ты хотел одолжить их на какое-то более разумное предприятие, то всегда пожалуйста, но на такую авантюру…

— Леви не вернется… Девять лет прошло… Он мертв.

— Вполне возможно, — не стал возражать судья Холл, — но наверняка нам это неизвестно.

— Я дам долговое обязательство.

Какое-то время судья молча размышлял.

— Хорошо, Хайрам, — наконец пришел он к решению, — пусть будет так. Деньги оставил твой отец, и мне кажется, что я не вправе помешать его сыну воспользоваться ими. Но имей в виду: если твое дельце не выгорит, а Леви вернется, ты разоришься.

Так Хайрам Уайт и вложил семьсот фунтов в ямайское предприятие, а пират Блускин близ залива Кёрритак сжег все эти деньги до последнего гроша.

4

Салли Мартин, по всеобщему признанию, была самой красивой девушкой округа Льюис, и когда вдруг прошел слух, будто за ней ухаживает Хайрам Уайт, поначалу вся община сочла это отвратительной шуткой. Стало обычным приветствовать мельника словами: «Привет, Хайрам, как там Салли?» Тот на подобное обращение никак не отвечал, лишь ступал себе дальше, столь же тяжело, невозмутимо и медлительно, как и обычно.

Однако шутка оказалась правдой. Дважды в неделю, будь то дождь, град или солнцепек, Хайрам Уайт неизменно направлял свои стопы к порогу Билли Мартина. Дважды в неделю, по воскресеньям и четвергам, он как штык занимал привычное место у очага. Правда, в разговорах мельник едва ли принимал участие: кивал фермеру, его жене, Салли и ее брату, если тому случалось оказаться дома, на большее же не осмеливался. Так он и сидел, с половины восьмого до девяти, — молчаливый, неуклюжий, безучастный, переводя понурый взгляд с одного члена семьи на другого, но затем неизменно обращая его к Салли. Порой случалось, что в гости к ней заглядывал кто-нибудь из молодых людей, живущих по соседству. Подобное вторжение, казалось, Хайрама совершенно не смущало. Все с той же невозмутимостью он сносил грубые шуточки в свой адрес, равно как и следовавшие за ними хихиканье да ухмылки. Так он и сидел, молча, ни на что не реагируя. Затем, едва только часы начинали бить девять, поднимался, неловко напяливал пальто, нахлобучивал треуголку и с неизменным: «Спокойной ночи, Салли, я ухожу» — отбывал, осторожно закрывая за собой дверь.

Да уж, пожалуй, больше ни у одной девушки в мире не было такого необычного поклонника и ухажера, каковым обзавелась Салли Мартин.

5

Это произошло вечером в четверг, во второй половине ноября, примерно неделю спустя после появления Блускина за мысами, когда в городе только и было разговоров что о стоянке пиратов в заливе Индиан-Ривер. Воздух был неподвижным и холодным. Внезапно ударил морозец, и лужи на дорогах покрылись корочкой льда. Дым из труб поднимался строго вверх, а голоса звучали громко, как это и бывает в безветренную морозную погоду.

Хайрам Уайт сидел у себя дома и при тусклом свете свечи корпел над счетной книгой. Еще не было и семи часов, а он никогда не отправлялся к Билли Мартину раньше этого времени. Медленно и нерешительно водя пальцем по колонке цифр, он услыхал, как открылась и закрылась на кухне дверь на улицу, затем раздался звук шагов и скрежет стула, перетаскиваемого к очагу. Кто-то высыпал кукурузные початки из корзины в тлеющие угли, и до него донесся треск возрождающегося пламени. Хайрам нисколько не насторожился — у него лишь мелькнула смутная мысль, что это, наверное, Боб, чернокожий работник, или же старая негритянка Дина, которая вела у него хозяйство, — и продолжил свои вычисления.

Наконец он с шумом захлопнул книгу, пригладил волосы, поднялся, взял свечу и прошел через комнату на кухню.

Перед пламенем из початков, что горело в огромном прокопченном зеве камина, сидел какой-то человек. Он протягивал руки к вырывающемуся теплу, сбросив на спинку стула грубое пальто. Заслышав шаги Хайрама, он повернул голову, и стоило мельнику увидеть лицо гостя, как он тут же застыл как вкопанный. Ибо это, несомненно, был, пускай и разительно изменившийся за долгие годы, его сводный брат Леви Уэст. Он не умер — он вернулся домой. Какое-то время в кухне стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в очаге да пронзительным тиканьем высоких часов в углу. Один брат, с лицом грубым, глуповатым и флегматичным, освещенным светом дешевой сальной свечи, рассматривал лицо другого брата — плутоватое, проницательное и довольно привлекательное. Красный колеблющийся отсвет пламени поигрывал на высоких скулах, вычерчивал правильной формы нос и мерцал в стеклянных изгибах черных крысиных глаз. Вдруг лицо сие словно раскололось и растянулось в ухмылке.

— Я вернулся, Хай, — сказал Леви, разрушив своими словами царившие в кухне чары безмолвия.

Хайрам ничего не ответил, лишь молча прошел к камину, поставил свечу на пыльную полку, уставленную шкатулками да бутылками, и, подтащив с другой стороны еще один стул, сел рядом.

Он не сводил своих тусклых глазок с лица сводного брата, однако на лице его не отразилось ни любопытства, ни удивления. Лишь нижняя челюсть отпала более обычного да в бесформенных чертах прибавилось невыразительной тупости — и всё.

Как уже было сказано, лицо, на которое Хайрам взирал, странным и чудесным образом изменилось с тех пор, как он видел его последний раз девять лет назад, и хотя оно по-прежнему оставалось лицом Леви Уэста, все-таки это был совершенно другой Леви Уэст, нежели тот неумеха бездельник, что давным-давно сбежал в море на бразильском бриге. Раньше Леви Уэст был грубоватым и беспечным шалопаем, легкомысленным и эгоистичным, однако при этом в характере его напрочь отсутствовало что-либо зловещее или низменное. На челе же нового Леви Уэста, что сейчас сидел на плетеном из камыша стуле по другую сторону от очага, уже лежала печать греха и порока. Вообще сводный брат Уэста выглядел довольно странно. Кожу его покрывал бронзовый загар. Одна половина лица была изуродована странным пятном да длинным, кривым и глубоким шрамом, проходившим белым и неровным рубцом ото лба через висок к щеке. Пятно же было серовато-синим, такого цвета обычно бывает татуировка, размером примерно с ладонь, и как бы перетекало с щеки на шею. Хайрам просто глаз не мог оторвать от сей отметины и белого шрама.

Во внешнем облике Леви просматривалась до некоторой степени курьезная несовместимость: пара тяжелых золотых серег и свободно повязанный на шее грязный красный платок над открытым воротом, выставляющим на обозрение худощавую жилистую шею с выпирающим кадыком, придавали ему вид этакого залихватского моряка. Камзол же его, некогда бордового цвета, а теперь потускневший и испещренный пятнами, хоть и несколько подновленный потемневшей тесьмой, был Леви явно коротковат. На запястьях болтались грязные батистовые манжеты, пальцы же украшало более полудюжины перстней с драгоценными камнями, сиявшими и переливавшимися в свете камина. Волосы на висках были завиты в кудри и приклеены к щекам, а до середины спины свисала заплетенная коса.

Хайрам сидел молча и неподвижно, медленно осматривая невыразительными глазками сводного брата с головы до пят.

Леви словно не замечал его изучающего взгляда и так и сидел, склонившись вперед, то протягивая ладони к благодатному теплу, то потирая их друг о друга. Вдруг он со скрежетом развернул стул и оказался лицом к Хайраму. Затем запустил руку в объемистый карман камзола, извлек оттуда трубку и принялся набивать ее табаком.

— Ну, Хай, — произнес он, — ты слышал, что я сказал? Я вернулся и снова дома.

— Думал, ты умер, — вяло ответствовал Хайрам.

Леви рассмеялся, а затем вытащил из очага уголек и принялся раскуривать трубку, пуская клубы едкого дыма.

— Ну нет, я не умер, уж точно не умер. Но… пф-ф-ф… клянусь Господом, Хай, я все же много раз… пф-ф-ф… был на волосок от того, чтобы меня утащил к себе морской дьявол.

Хайрам вопросительно посмотрел на рваный рубец, и Леви перехватил его медленный взгляд.

— Смотришь на это? — провел он пальцем по кривому шраму, — да, выглядит мерзко, но и рядом не стоит вот с этим, — Леви на миг прикоснулся к синеватому пятну. — Шрамом меня наградил четыре года назад, в сентябре, один проклятый китаёза из Сингапура, когда мы напали в Китайском море на джонку с опиумом. Это, — Леви вновь прикоснулся к уродливому синюшному пятну, — из-за близкой осечки, Хай. В меня выстрелил из пистолета испанский капитан, где-то у Санта-Катарины. Он стоял так близко ко мне, что порох прошел сквозь кожу, да так и не вышел. Черт его подери, лучше бы тем утром он сразу стрелял себе в башку. Ну да неважно. Я так полагаю, что я слегка изменился, а, Хай?

Он вытащил изо рта трубку и с любопытством уставился на брата. Тот кивнул. Леви снова расхохотался:

— Да уж, кто бы сомневался. Но, изменился я или нет, сам-то я готов поклясться, что ты все тот же полоумный старина Хай, каковым и был всегда. Помню, папаша говаривал, что у тебя мозгов не хватит даже на то, чтобы укрыться от дождя. Да, кстати, раз уж я заговорил о папаше, Хай: тут до меня дошла весть, что за эти девять лет он отошел в мир иной. Знаешь, зачем я вернулся домой?

Хайрам покачал головой.

— Да чтобы забрать те пять сотен фунтов, что оставил мне папаша, как я тоже прознал.

Секунду-другую Хайрам сидел совершенно неподвижно, а затем произнес:

— Я вложил эти деньги в предприятие и всё потерял.

Лицо у Леви вытянулось, он вытащил трубку изо рта и с интересом уставился на Хайрама.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он затем.

— Я думал, ты умер… и вложил… семьсот фунтов… в «Нэнси Ли»… а Блускин сжег ее… возле Кёрритака.

— «Сжег ее возле Кёрритака!» — эхом отозвался Леви. Затем ему как будто что-то пришло в голову. — «Сжег Блускин!» — снова повторил он и откинулся на стуле, зайдясь в приступе неистового хохота. — М-да, клянусь Господом, Хай, тебе опять чертовски повезло. Сжег Блускин, говоришь? — Он помолчал немного, словно что-то снова обдумывая, затем опять захохотал. — Ну да это все равно, с какой стати я должен страдать из-за проделок Блускина. Эти деньги были завещаны мне, всё по закону, и тебе придется отдать их мне, Хайрам Уайт, сжег ли, утопил ли их Блускин или кто другой. — Какое-то время Леви вновь размышлял, попыхивая трубкой. — Но все-таки, Хай, — возобновил он наконец свою речь, — я не буду слишком уж давить на тебя. Ты ведь полоумный, и мне следует обращаться с тобой помягче. Я даю тебе месяц сроку, чтобы достать деньги, и, пока ты будешь занят этим, перекантуюсь тут. Видишь ли, Хай, дела мои не очень. Честно говоря, я попал в переделку, так что схоронюсь пока здесь, буду вести себя тише воды ниже травы. Я скажу тебе, во что влип: в Филадельфии я схватился с разбойником, и кое-кто пострадал. Потому-то я и здесь, однако не смей никому говорить о моих неприятностях. Понял?

Хайрам раскрыл было рот, словно собираясь что-то ответить, но затем как будто передумал и ограничился кивком.

В тот четверг Хайрам Уайт впервые за шесть месяцев не отер ног у порога Билли Мартина.

6

За неделю Леви Уэст вполне успешно возобновил свои старые знакомства, хотя и на несколько иных основаниях, нежели девять лет назад, ибо то был уже совершенно другой Леви Уэст. Впрочем, он стал весьма популярен в таверне да в сельской лавке, где неизменно оказывался в центре внимания бездельников. Весь этот срок, казалось, для него прошел сплошной чередой самых фантастических приключений и происшествий — как на море, так и на суше, — и теперь, окруженный благодарными слушателями, Леви мог рассказывать о них часами, причем с такой беспечностью и бесшабашностью, что разевали рты даже старые морские волки, бороздившие Атлантику чуть ли не с пеленок. Вдобавок он, похоже, не испытывал недостатка в деньгах, которые спускал в таверне с такой щедростью, что немедленно стал предметом удивления и восхищения местных сплетников.

В то время, как уже упоминалось выше, имя Блускина было у всех на слуху, и престиж Леви еще более возрос, когда выяснилось, что он весьма часто своими глазами видел сие кровожадное дьявольское отродье. По словам Леви, пират был крупным и дородным мужчиной, с черной-пречерной, что твой цилиндр, бородой. И когда он стоял на борту корабля, с саблей и пистолетом, казалось, что сам черт ему не брат, однако же на берегу этот человек был совсем не такой уж и страшный. Леви поведал о множестве приключений, в которых фигурировал Блускин, и публика неизменно слушала его россказни развесив уши.

Что же до самого Блускина, то благодаря тому, что в Индиан-Ривер пираты вели себя вполне миролюбиво и дружелюбно, из памяти жителей Льюиса практически выветрилось, на что этот разбойник при случае может быть способен. Они уже почти и не вспоминали ту злополучную разбитую шхуну, которая за пару недель до этого еле вползла в гавань, неся на борту жутких мертвецов да стонущих от боли раненых. Впрочем, если они и позабыли, кто таков был Блускин, то лишь до поры до времени.

Полковник Ретт и пират

Однажды в гавань Льюиса для пополнения запасов пресной воды зашел бристольский барк, державший курс на Кубу и груженный дорогими одеждами и шелками. Сам капитан сошел на сушу и провел в таверне часа два или три. Как раз в это время там же оказался и Леви, и разговор зашел о Блускине, Английский капитан, старый морской волк с поседевшими висками, слушал его байки с нескрываемым презрением.

— Я слишком долго плавал в Китайском море и Индийском океане, — заявил он, — чтобы бояться какого-то там свинячьего пирата-янки вроде этого Блускина. Сколько мне пришлось перевидать джонок с кучей китаёз, вооруженных своими пукалками, а здесь… Лично мне ни разу не приходилось слышать, чтобы эти ваши блускины нападали на что-нибудь, кроме испанских каноэ да каботажников янки!

Леви ухмыльнулся.

— И все же, ваше храбрейшество, — процедил он, — я бы на твоем месте держался от Блускина подальше. Я слышал, он тут неподалеку чистит свою посудину, так что смотри, сунешься поближе — неприятностей не оберешься.

На это англичанин лишь в ответ лишь разразился нецензурной бранью по адресу этого самого Блускина и заявил, что завтра, при благоприятной погоде и ветре, он намерен сняться с якоря и выйти в море.

Леви снова рассмеялся.

— Жаль, меня здесь не будет, а то бы я посмотрел, что из этого выйдет. Сегодня вечером мне надо подняться по реке, повидаться с девчонкой, и вернусь я денька через три или четыре, не раньше.

На следующий день английский барк, как и обещал капитан, поднял паруса, а ночью весь Льюис бодрствовал едва ли не до утра, глазея на красное зарево, полыхающее на юго-востоке. Через два дня чернокожий сборщик устриц из Индиан-Ривер принес весть, что пираты стоят в заливе и перевозят со своего большого корабля на берег тюки с товарами и укладывают их на пляже под брезентом. Он также рассказал, что в Индиан-Ривер прознали, будто Блускин напал на английский барк, сжег его и убил капитана и всю команду, за исключением трех человек, присоединившихся к пиратам.

Возбуждение, в которое пришла вся округа после столь ужасного происшествия, еще только начало спадать, как случилось еще одно. Однажды днем в гавань Льюиса зашла шлюпка с пятью мужчинами и двумя женщинами на борту. То оказался баркас чарлстонского пакетбота, направлявшегося в Нью-Йорк. Главным на баркасе был первый помощник капитана. Вот что он рассказал. Километрах в пятидесяти к юго-востоку от мыса Хенлопен их судно захватили пираты. Они напали ночью и практически не встретили сопротивления. Возможно, это обстоятельство и спасло всем им жизни, ибо напавшие не чинили убийств и насилия. Тем не менее офицеров, пассажиров и команду обобрали до нитки и бросили в шлюпках на произвол судьбы, сам же корабль был сожжен. Ночью баркас разминулся с остальными несчастными, и некоторое время спустя после рассвета его пассажиры узрели Хенлопен.

Здесь следует упомянуть, что судья Холл составил об этих двух инцидентах отчет и вместе с первым помощником капитана пакетбота отправил его в Филадельфию. Однако, в силу некоторых причин, прошло почти целых четыре недели, прежде чем из Нью-Йорка выслали военный шлюп. Пираты тем временем избавились от добычи, сложенной под брезентом на берегу залива Индиан-Ривер: часть загрузили на два небольших шлюпа, а остальное на повозках отправили куда-то в глубь материка.

7

Леви говорил английскому капитану, что собирается погостить у одной из своих подружек дня три или четыре. Однако его отсутствие продлилось недели две. А затем он вдруг объявился — так же внезапно и неожиданно, как и в первый раз. Хайрам как раз ужинал, когда отворилась дверь и вошел Леви, повесив свою треуголку так беспечно, словно и выходил-то лишь на часок. Он был явно чем-то недоволен и, мрачный, сел за стол, не проронив ни слова, лишь оперся подбородком о кулак да сердито созерцал кукурузную лепешку, пока Дина подавала ему тарелку и столовые приборы.

Появление брата, казалось, напрочь лишило Хайрама аппетита. Он отодвинул тарелку и молча смотрел, как Леви, словно голодный волк, накинулся на яичницу с беконом. Завершив трапезу, он набил трубку, склонился над очагом и, выуживая уголек, сказал:

— Слушай, Хайрам! Я, видишь ли, был в Филадельфии, улаживал то дельце, о котором рассказывал тебе, когда вернулся домой в первый раз. Понимаешь? Ты хоть помнишь? Твой котелок способен это переварить? — Леви оглянулся через плечо, ожидая ответа. Не получив такового, он продолжил: — Сегодня вечером ко мне придут два джентльмена из Филадельфии. Это мои друзья, и нам предстоит деловой разговор, так что, Хай, дома тебе оставаться не нужно. Можешь прогуляться, усек? — И затем добавил с ухмылкой: — Можешь сходить к Салли.

Хайрам отодвинул стул, встал и прислонился спиной к стене рядом с камином.

— Я останусь дома, — объявил он.

— Но я не хочу, чтобы ты оставался дома, Хай. Мы будем говорить о делах, и ты должен уйти!

— Я останусь дома, — только и повторил Хайрам.

Лицо Леви потемнело. Он заскрежетал зубами, и миг-другой казалось, что вспышка гнева неминуема. Однако ему удалось взять себя в руки.

— Ты… осел… полоумный идиот, — процедил он сквозь зубы. Хайрам и бровью не повел. — А что касается тебя, — Леви повернулся и злобно уставился на старую негритянку, убиравшую посуду, — поставишь на стол угощение и немедленно уберешься отсюда. И пока я не позову тебя, носа не смей показывать на кухне. А если посмеешь вынюхивать, я вырву у тебя сердце. — И он добавил еще парочку выражений, которые не употребляют в приличном обществе.

Примерно через полчаса явились друзья Леви. Первый — невысокий и очень худой, на вид типичный иностранец. Он был одет в старый черный костюм, серые вязаные чулки и башмаки с медными пряжками. Второй посетитель также несомненно происходил из иноземцев, а его одеяние свидетельствовало о принадлежности к матросской профессии: парусиновые бриджи, тяжелый бушлат и ботфорты до колена. Его опоясывал красный кушак, и раз, когда бушлат несколько оттопырился, перед глазами Хайрама мелькнула рукоять пистолета. Это был сильный и коренастый мужчина, с низким лбом и бычьей шеей; щеки его и подбородок поросли давно не бритой иссиня-черной щетиной. Его голову покрывала красная косынка, поверх которой была нахлобучена треуголка, окаймленная выцветшей золотой тесьмой.

Леви сам открыл им дверь и еще на пороге обменялся со своими гостями несколькими словами — на иностранном языке, так что Хайрам совсем ничего не понял. Ни один из них с хозяином дома так и не заговорил: коротышка то и дело поглядывал на него украдкой, а громила только хмурился, в остальном же они совершенно не удостоили мельника вниманием.

Леви закрыл ставни, запер наружную дверь на засов, а к той, что вела из кухни в комнату, приставил стул. Затем сии достойнейшие мужи расселись за столом, с которого Дина успела убрать только часть посуды, и всецело погрузились в изучение каких-то бумаг: громила вытащил целую связку их из кармана бушлата. Переговоры велись на том же иностранном языке, на котором Леви заговорил при встрече, — для ушей Хайрама совершенно непостижимом. Временами, обсуждая какой-то вопрос, Леви и его приятели срывались на крик, а иногда, наоборот, говорили чуть ли не шепотом.

Дважды высокие часы в углу отбивали время, однако Хайрам на протяжении всей этой затянувшейся дискуссии стоял молча и совершенно неподвижно, почти не мигая, уставившись на три головы, склонившиеся друг к другу над разбросанными в тусклом мерцающем пламени свечи бумагами.

Внезапно разговор прекратился, и по полу заскрежетали стулья. Леви встал, подошел к буфету и извлек из него бутыль яблочной водки Хайрама, проделав это так спокойно, будто она принадлежала ему. Затем поставил на стол три стакана и кувшин с водой, и все трое без малейшего стеснения принялись угощаться.

Наконец гости вышли из дома и двинулись по дороге. Леви какое-то время стоял на пороге, смотря вслед размытым фигурам, пока те совсем не растворились во мраке. Затем развернулся, вошел в дом, закрыл дверь, поежился от холода, глотнул еще немного водки и отправился спать, так и не сказав Хайраму ни слова: видать, сильно на него обиделся.

Хайрам же, оставшись в одиночестве, так же молча и неподвижно постоял какое-то время, затем медленно огляделся по сторонам, пожал плечами, словно пробудившись ото сна, взял свечу и вышел из комнаты, бесшумно затворив за собой дверь.

8

На этот раз нежданный визит Леви Уэста и вправду обернулся для несчастного Хайрама Уэста сущим бедствием. В те времена деньги ценились несколько иначе, нежели сегодня, и пятьсот фунтов были немалой суммой, а в округе Суссекс и вовсе являлись подлинным состоянием. И бедняге Хайраму пришлось изрядно поломать голову над тем, как выкрутиться. Судья Холл, как вы наверняка уже догадались, питал к мельнику самые теплые и дружеские чувства и, в отличие от всех остальных, вовсе не считал парня слабоумным. И все же в сем денежном вопросе старик оказался тверд и непреклонен. Пятьсот фунтов необходимо срочно найти — закон на стороне Леви Уэста. Судья одолжил Хайраму три сотни, взяв закладную на мельницу. Он одолжил бы и все четыре, но уже имелась первая закладная на сотню фунтов, и более трехсот сверх нее он дать не осмелился.

У Хайрама были значительные запасы пшеницы, которые он хранил на складе в Филадельфии, надеясь выгодно перепродать впоследствии. Он распродал их на аукционе с огромным убытком для себя, выручив едва ли сотню фунтов. Финансовый горизонт выглядел для бедного мельника весьма мрачно, и все же он насобирал пять сотен для Леви и вручил их судье Холлу, после чего тот вернул ему закладную.

Холодным пасмурным днем в начале декабря дело было окончательно закрыто. Пока Хайрам рвал на мелкие кусочки закладную, судья Холл отодвинул от себя бумаги на столе и водрузил на него ноги.

— Хайрам, — вдруг сказал он, — а знаешь ли ты, что Леви Уэст постоянно ошивается в доме Билли Мартина, поскольку положил глаз на его хорошенькую дочку?

После этого вопроса в комнате воцарилась такая продолжительная тишина, что судья уже подумал было, что Хайрам его не услышал. Однако тот услышал.

— Нет, — признался он наконец, — я не знал этого.

— Так вот, — продолжил судья Холл. — Соседи только и говорят об этом. Да и разговоры сами по себе скверные: по слухам, на прошлой неделе Салли три дня не было дома, и никто не знает, где она все это время пропадала. Своими морскими байками да россказнями этот парень совсем вскружил ей голову.

Хайрам не проронил ни слова, лишь невозмутимо взирал на своего собеседника.

— Твой сводный брат, — вновь заговорил судья, — сущий мерзавец, да, мерзавец, Хайрам, и я боюсь, как бы он не оказался преступником. Говорят, недавно его видели в сомнительных местах и в весьма подозрительной компании.

Он умолк, но мельник по-прежнему молчал.

— Послушай-ка, Хайрам, — вдруг обратился к нему старик, — я слышал, что и ты ухаживаешь за Салли. Это так?

— Да, я тоже за ней ухаживаю.

— Ах ты, досада какая, Хайрам. Боюсь, дела твои плохи.

Выйдя из магистратуры, Хайрам какое-то время стоял посреди улицы, держа шляпу в руке и уставившись на землю у себя под ногами. Глаза его потухли, губы отвисли. Потом он принялся отрешенно приглаживать копну своих соломенных волос. Наконец мельник встрепенулся и словно бы пришел в себя. Он неторопливо бросил взгляд по обеим сторонам улицы, нахлобучил шляпу, развернулся и, медленно и тяжело ступая, побрел прочь.

Быстро опускались ранние сумерки пасмурного зимнего вечера, да еще небо вдобавок налилось свинцом и выглядело довольно угрожающим. На окраине городка Хайрам вновь остановился и на какое-то время погрузился в раздумья. Наконец медленно повернул, но не домой, а на дорогу, что вела меж голыми иссохшими полями да покосившимися изгородями к дому Билли Мартина.

Трудно сказать, что повело Хайрама в этот дом в такое время дня — судьба ли, злой рок. Для собственной погибели он не мог бы выбрать более подходящего времени, ибо увиденное бедным мельником превзошло все его самые худшие опасения.

На небольшом расстоянии от дома вдоль дороги разросся жасмин, кусты которого в это время года стояли совершенно голыми. До Хайрама вдруг донеслись звуки приближающихся шагов и приглушенные голоса. Он отступил за угол ограды и замер там, полуприкрытый сплетением ветвей. По серой полосе дороги в сумерках мимо него медленно прошли две фигуры. Одна принадлежала его сводному брату, другая — Салли Мартин. Леви держал девушку под руку и нашептывал ей что-то на ушко, она же доверчиво положила голову ему на плечо.

Хайрам стоял ни жив ни мертв. Пара остановилась на обочине как раз недалеко от его укрытия, и он не упускал их из виду. Они какое-то время тихо переговаривались, и до ушей застывшего слушателя то и дело долетали отдельные слова.

Вдруг раздался шум открываемой двери, и тишину разорвал пронзительный голос Бетти Мартин:

— Салли! Салли! Да Салли же! Эй, я с тобой разговариваю! А ну иди сюда! Где это ты была?

Руки Салли обвили шею Леви, и губы их слились в быстром поцелуе. В следующий миг девушка стремительно пробежала по дороге мимо Хайрама. Леви смотрел ей вслед, пока она не скрылась в доме, а затем развернулся и, насвистывая, пошел прочь.

Его свист вскоре захлебнулся в холодной тиши. Хайрам, спотыкаясь, вышел из-за изгороди. Никогда прежде на бесстрастном лице его не отражалось столько чувств, как в тот миг.

9

Хайрам стоял перед очагом, сцепив за спиной руки. К ужину на столе он даже не притронулся. Леви же ел с явным аппетитом. Вдруг он оторвался от тарелки и посмотрел на сводного брата.

— Как насчет моих пятисот фунтов, Хайрам? — спросил он. — Я дал тебе месяц на сборы, и хотя он еще не прошел, но я надумал убраться отсюда послезавтра и хочу получить свои денежки.

— Сегодня я выплатил пятьсот фунтов судье Холлу, они у него, — вяло ответил Хайрам.

Леви с грохотом бросил на стол нож и вилку.

— Судье Холлу! Какое отношение к ним имеет судья Холл? Это не его деньги. Это ты должен отдать их мне, и если ты этого не сделаешь, то клянусь… На моей стороне закон, можешь не сомневаться!

— Судья Холл — душеприказчик, а не я, — так же вяло возразил Хайрам.

— Слышать ничего не желаю о душеприказчиках и обо всех этих юридических штучках. Отвечай: ты собираешься мне платить или нет?

— Нет. Я не собираюсь. Судья Холл заплатит тебе. Иди к нему.

Лицо Леви налилось кровью. Он откинулся назад, и стул его отчаянно заскрипел.

— Ты, проклятый обманщик! — проскрежетав он. — Да я тебя насквозь вижу! Хочешь лишить меня законного наследства? Ты прекрасно знаешь, что судье Холлу я очень-то не по нраву… Он строчит эти свои… доносы в Филадельфию и делает все, чтобы настроить против меня всех и каждого в округе да еще вдобавок натравить на меня военных моряков. Мне твои штучки ясны как день, но ты меня не проведешь. Я получу свои деньги, если есть закон на земле… Проклятый бессердечный вор, ты нарушаешь волю покойного отца!

И тогда — даже если бы на Леви Уэста внезапно рухнула крыша, он и то не удивился бы более — Хайрам вдруг шагнул вперед, стиснув кулаки, склонился над столом и взглянул прямо в глаза брату. Его лицо — обычно вялое и глуповатое — теперь исказилось от ярости. На виске его пульсировала жилка, а когда он заговорил, голос его более походил на рычание дикого зверя, нежели на речь доброго христианина.

— На твоей стороне закон, говоришь? На твоей? Да ты боишься обращаться к закону, Леви Уэст! Попробуй, и увидишь, как тебе понравится… Да как ты смеешь называть меня вором, ты, проклятый негодяй и убийца! Это ты вор, Леви Уэст, ты явился сюда и украл у меня отца… Ты! Ты меня разорил… Заставил платить за то, что по праву должно было быть моим! А потом ты… ты… вдобавок украл девушку, за которой я ухаживал. — Хайрам умолк и стал кусать губы, подыскивая слова. — Я знаю, кто ты, — заявил он наконец. — Я все знаю! И только потому, что пообещал отцу, я отдал твои деньги в магистратуру, прежде чем сделать то, что сделаю сейчас.

И с этими словами он указав дрожащим пальцем:

— Видишь эту дверь? Выйди через нее и не смей больше возвращаться! А если вернешься… Или еще хоть где-нибудь попадешься мне на глаза, то клянусь всем святым, я потащу тебя к судье и расскажу все, что знаю и что видел. Да, уж я тебя накормлю законом до отвала, коли ты его так хочешь. Вон из моего дома, я сказал!

Во время речи Хайрама Леви словно бы весь сжался и стал меньше ростом. Лицо его совершенно утратило свой медный оттенок и побледнело до желтизны воска. Когда же его сводный брат наконец смолк, он не произнес ни слова в ответ. Он лишь отодвинулся на стуле, встал, взял шляпу и, криво усмехнувшись, вышел из дома, даже не закончив ужин. Более Леви Уэст никогда не переступал порог дома Хайрама Уайта.

10

Хайрам изгнал злого духа из своего жилища, но вред, причиненный им, исправить было уже невозможно. На следующий день стало известно, что Салли Мартин сбежала из дому, и сбежала с Леви Уэстом. Старый Билли Мартин объявился утром в городе с винтовкой и рыскал в поисках Леви, грозя пристрелить негодяя, который сбил его дочь с пути истинного.

И как злой дух покинул дом Хайрама, так и другой, более могучий бес оставил свое убежище. Через несколько дней из Индиан-Ривер прибыла весть, что Блускин вышел из залива и направился на юго-восток. Знающие люди утверждали, что пират наконец покинул их края.

Блускин убрался вовремя, ибо буквально через три дня в гавани Льюиса бросил якорь военный шлюп «Скорпион». На его борту находились нью-йоркский агент злополучного пакетбота и уполномоченный правительства Соединенных Штатов.

Последний тут же энергично взялся за дело и, проведя расследование, извлек на свет божий прелюбопытные факты. Выяснилось, что пираты и поселенцы Индиан-Ривер какое-то время несомненно пребывали меж собой в весьма дружеском согласии, ибо уполномоченный обнаружил и изъял в некоторых тамошних домах довольно ценные вещи из числа тех, что были похищены с пакетбота. Более того, ценности сомнительного происхождения оказались и в домах самого Льюиса.

Похоже, в той или иной степени вся округа была запятнана сношением с пиратами.

Не избежал подозрений в сотрудничестве с ними даже бедняга Хайрам. Естественно, следователи не замедлили выяснить, что его сводный брат Леви Уэст был весьма тесно связан с Блускином и вел с этим негодяем свои грязные делишки.

Ну а когда допросили старуху Дину и Боба, не только всплыла история о двух подозрительных гостях Леви, но и оказалось, что сам Хайрам тоже присутствовал на этой встрече, когда захваченные преступным путем товары передавались посреднику.

Из всего обрушившегося на Хайрама сии несправедливые подозрения, казалось, ранили беднягу особенно глубоко. То была последняя горчайшая мука, перенести которую оказалось труднее всего.

Леви украл у него любовь отца. Он если и не довел брата до разорения, то весьма опасно приблизил к банкротству. С этим подонком сбежала девушка, которую Хайрам любил. А теперь из-за него еще и чернят его доброе имя.

Мало того, подозрения властей против Хайрама Уайта становились все более тяжкими.

На пакетботе были захвачены банковские векселя на несколько тысяч фунтов, и мельника допросили с почти инквизиторским пристрастием и строгостью, пытаясь установить, известно ли ему что-либо об их местонахождении.

Под гнетом навалившихся несчастий Хайрам не только стал еще более вялым и неразговорчивым, нежели обычно, но и вовсе погрузился в мрачнейшую угрюмость. Он просиживал целые часы напролет, оцепенело уставившись перед собой в огонь.

Однажды ночью — стоял леденящий февральский мороз, а землю покрывало сантиметров десять сухого зернистого снега, — когда Хайрам вот так сидел в одиночестве и предавался своим тяжким думам, в дверь вдруг тихонько постучали.

Хайрам вздрогнул и словно бы очнулся. Какое-то время он продолжал сидеть, бессмысленно разглядывая комнату. Затем отодвинул стул, поднялся, шагнул к двери и широко распахнул ее навстречу нежданному гостю.

Это была Салли Мартин.

Он стоял и тупо таращился на нее. Салли заговорила первой:

— Не позволишь ли мне зайти, Хай? Пожалуйста. Я умираю от холода и голода. Ты ведь не прогонишь меня?

— Разумеется, нет, но почему ты не идешь домой?

Несчастная девушка дрожала и стучала зубами от холода, а теперь и вовсе начала рыдать, утирая глаза уголком одеяла, накинутого на голову и плечи.

— Я была дома, — всхлипывала она, — но отец, он захлопнул дверь перед моим носом. И он проклял меня, Хай… Мне осталось только умереть!

— Да заходи же, Салли, — наконец произнес Хайрам. — Нечего стоять на улице в такой холод.

Он отошел в сторону, и девушка, облегченно вздохнув, быстро проскользнула внутрь.

По просьбе Хайрама Дина принесла Салли еды, и та жадно, едва ли не свирепо, набросилась на нее. Пока гостья ела, Хайрам стоял спиной к камину и разглядывал девушку: лицо ее, некогда круглое и румяное, теперь вытянулось и выглядело изможденным.

— Ты больна, Салли? — спросил он.

— Нет, — ответила она, — но с тех пор, как я покинула дом, времена для меня настали трудные. — При воспоминании о пережитых злоключениях из глаз бедняжки снова хлынули слезы, но она лишь торопливо утерла их тыльной стороной ладони и даже не оторвалась от еды.

Затем надолго воцарилась мертвая тишина. Дина сидела, сгорбившись на табуретке рядом с очагом, с интересом наблюдая за происходящим. Хайрам словно не замечал ее.

Рождество пирата

— Ты сбежала от Леви? — внезапно спросил он. Девушка взглянула на него исподлобья. — Тебе не нужно бояться, — добавил он.

— Да, — решилась она наконец. — Я сбежала от него, Хай.

— А где вы с ним были?

После этого вопроса Салли вдруг отложила нож и вилку.

— Не спрашивай меня об этом, Хайрам, — сказала она взволнованно. — Я не могу тебе этого рассказать. Ты не знаешь Леви, Хайрам. Я не осмелюсь сообщить тебе то, что ему не понравилось бы. Если я скажу тебе, где мы с ним были, он отыщет меня, где бы я ни пряталась, и убьет. Если б ты только знал, что мне известно о нем, Хайрам, ты бы не задавал никаких вопросов.

Хайрам долго стоял и задумчиво глядел на нее. Наконец он просто сказал:

— А я тут частенько вспоминаю, какой ты когда-то была, Салли.

Салли некоторое время молчала, а затем решительно подняла на него глаза:

— Хайрам, если я открою тебе тайну, поклянешься ли ты не говорить об этом ни одной живой душе? — Мельник кивнул. — Но учти: если Леви узнает, что я проболталась, он меня убьет — это так же верно, как и то, что ты стоишь сейчас передо мной. Подойди поближе, я могу сказать это только шепотом. — Он наклонился к ней. Салли быстро глянула по сторонам, затем наклонилась и выдохнула ему в ухо:

— Я честная женщина, Хай. Прежде чем я сбежала с Леви Уэстом, мы обвенчались.

11

Прошли зима и весна, настало лето. Какие бы чувства Хайрам ни испытывал, внешне он никак их не проявлял. И все же кожа на его грузном лице обвисла, щеки впали, а похудевшее тело выглядело еще более неловким и неуклюжим. Он часто просыпался по ночам и порой до самого рассвета бесцельно бродил туда-сюда по комнате.

Именно с подобным приступом бессонницы и связано самое великое и потрясающее событие в его жизни.

Та июльская ночь выдалась адски жаркой. Воздух словно навевало из топки, и уснуть тяжело было даже тем, кто пребывал в беспечном настроении и полнейшем душевном равновесии. Через окно сияла полная луна, вырисовывая на полу белый квадрат света, и Хайрам, прохаживаясь по комнате взад и вперед, ступал прямо по нему: стоило ему перешагнуть четкую линию лунного света, и на доски ложилась тень его похудевшей фигуры.

Часы на кухне зажужжали и принялись отбивать двенадцатый час, и Хайрам остановился.

Уже растворился в тишине гул последнего удара, а он все так же неподвижно стоял, вслушиваясь с внезапно возросшим вниманием, ибо вместе со звуком часов до слуха его донеслись крадущиеся тяжелые шаги, медленно приближавшиеся по дорожке перед домом прямо под открытым окном. Через несколько секунд он услышал скрип проржавевших петель: загадочный гость вошел на мельницу. Хайрам подкрался к окну и выглянул. Луна ярко освещала запыленный фасад старой мельницы под черепичной крышей, не далее чем в тридцати шагах, и дверь ее оказалась распахнутой настежь. Некоторое время все было тихо, а затем продолжавший напряженно всматриваться Хайрам увидел, как в зияющей черноте открытой двери внезапно возникла отчетливая фигура человека. Хайрам ясно, словно днем, увидел его в лунном свете: то был Леви Уэст. Через плечо у него был перекинут пустой мешок для муки.

Леви огляделся по сторонам, а затем снял шляпу и утер лоб тыльной стороной ладони. Потом он неторопливо закрыл дверь за собой и тем же путем, каким и пришел, так же крадучись покинул мельницу. Хайрам смотрел на него, пока тот проходил рядом с домом почти прямо под окном. Он мог бы даже коснуться его рукой.

Метрах в пятидесяти от дома Леви остановился, и из тени изъеденной червями ограды выросла еще одна фигура и приблизилась к нему. Эти двое обменялись парой слов, причем Леви указал в сторону мельницы. Затем оба развернулись, перелезли через изгородь и двинулись по буйной высокой граве на юго-восток.

Хайрам выпрямился и глубоко вздохнул. Сейчас, в ярком свете луны, лицо его исказилось точно так же, как и семь месяцев назад, когда он стоял перед своим сводным братом на кухне. Со лба его градом катился пот, и он утерся рукавом. Затем — в чем был, без шляпы, без куртки, — выпрыгнул из окна на траву и без малейшего колебания двинулся по дорожке в том же самом направлении, в котором скрылся Леви Уэст.

Перелезая через ограду, он увидел, как в мертвенно-бледном свете луны парочка, которую он преследовал, идет по ровному, поросшему кустарником лугу в сторону узкой полосы соснового леса.

Вскоре они вступили в резко очерченную тень под деревьями и скрылись в темноте.

С застывшим взором, плотно сжатыми губами, неумолимый, словно сама Немезида, Хайрам направился по залитому лунным светом лугу вслед за своими врагами. Затем он тоже вступил в тень леса. Полуночную тишину не нарушал ни единый звук. Мельник бесшумно ступал по смолистой мягкой почве. Вдруг в мертвой тишине до него отчетливо донеслись далекие голоса Леви и его товарища, в пустоте леса раздававшиеся громко и звучно. За леском лежало кукурузное поле, и Хайрам услышал шорох жестких листьев, когда они нырнули в джунгли метелок. И здесь он шаг за шагом следовал за ними, ведомый шумом их продвижения среди стеблей.

За кукурузным полем бежала дорога, которая, огибая южную оконечность Льюиса, через деревянный мост уходила в солончаки, простиравшиеся между городом и далекими песчаными дюнами. Добравшись до нее, Хайрам обнаружил, что почти нагнал своих врагов: эти двое теперь находились не далее чем шагах в пятидесяти от него. Тут он разглядел, что спутник Леви несет на плече нечто похожее на связку инструментов.

Он выждал немного, дав увеличиться расстоянию меж ними, и снова вытер рукавом пот со лба. Затем, не упуская парочку из виду, перелез через ограду на обочине.

Он следовал за ними еще километра три по белой ровной дороге, мимо безмолвных спящих домов, мимо амбаров, сараев, стогов и убранных участков полей, по темным тихим окраинам города и, наконец, по широким, подернутым дымкой солончакам, которые в лунном свете простирались словно бы до бесконечности, хотя вдали и маячила ограничивавшая их длинная белая полоса дюн.

Хайрам шел за преступной парочкой по ровным солончакам, через заросли осоки да мимо прозрачных луж, в которых кралось его собственное отражение, и все дальше и дальше, пока они наконец не достигли полосы низкорослых, кривых и бесцветных сосенок, окаймлявших подножие песчаных холмов.

Здесь Хайрам держался пятнистой тени деревьев. Преследуемые же шли открыто, и рядом с ними по песку бежали их черные как смоль силуэты. Теперь в полнейшей тишине можно было услышать тяжелый и глухой шум далекого прибоя Атлантики: волны бились о берег примерно в километре за дюнами.

Наконец Леви и его товарищ обошли южный край белого холма, а когда Хайрам обошел его тоже, они уже исчезли из виду.

Пред ним вздымался гладкий и крутой склон песчаной дюны, чей гребень четко выделялся на фоне ночного неба. Следы двух человек вели вверх и исчезали за хребтом. А за ним лежала круглая чашеобразная ложбина, приблизительно метров пятнадцати в поперечнике и шести в глубину, вычерпанная вихрями ветров почти до идеального круга. Хайрам медленно, крадучись проследовал по линии следов, взобрался на вершину пригорка и посмотрел вниз в ложбину. Двое сидели на песке, неподалеку от высокого ствола высохшей сосны, вздымавшейся окаменевшим белым скелетом из песка, в котором, судя по всему, она была погребена многие века назад.

12

Леви снял камзол, жилет и принялся обмахиваться шляпой. Он сидел, разложив на песке мешок, прихваченный им на мельнице. Его спутник сидел лицом к нему. Над ним ярко светила луна, и Хайрам мгновенно узнал спутника брата — это был тот самый верзила-головорез, с виду типичный иностранец, который вместе с коротышкой приходил на мельницу повидаться с Леви. Он тоже снял шляпу и утирал лицо и лоб красным платком. Рядом с ним лежали пара лопат, моток веревки да длинный железный лом.

Злоумышленники переговаривались меж собой, однако Хайрам ничего не понимал, ибо беседа велась на том же иностранном языке, что и в прошлый раз. Но он увидел, что его сводный брат указывает пальцем то на мертвое дерево, то на крутой белый склон на противоположной стороне чашеобразной ложбины.

Наконец оба, видимо, достаточно отдохнули с дороги, и совещание (если то было совещание) завершилось. Парочка направилась к мертвому дереву и остановилась. Леви стал что-то искать на стволе, похоже какую-то метку. Обнаружив ее, он достал из кармана мерную ленту и большой медный компас. Затем Леви протянул один конец ленты товарищу, а другой прижал большим пальцем к отмеченному месту на стволе. Взяв направление по компасу, он стал отдавать напарнику указания, который в зависимости от них брал то левее, то правее. Но вот раздалась последняя команда, и громила вытащил из кармана деревянный колышек и вогнал его в песок, От этого колышка они снова отмерили некоторое расстояние по выбранному направлению и забили второй колышек. Процедура повторилась и в третий раз, после чего разбойники, судя по всему, наконец достигли своей цели.

Здесь Леви пяткой начертил на песке крест.

Его товарищ принес лом, лежавший рядом с лопатами, и стал наблюдать, как Леви вонзает его глубоко в песок, снова и снова, по-видимому с целью нащупать что-то внизу. На это у него ушло какое-то время, но вот наконец раздался лязг: лом наткнулся на какой-то предмет. Для надежности звучно ударив еще пару раз, Леви оставил лом торчать на месте и стряхнул с рук песок.

— Теперь тащи лопаты, Педро, — велел он, впервые за все время заговорив на английском языке.

И вскоре двое мужчин принялись отбрасывать песок лопатами, причем занятию сему предавались весьма долго. Предмет, который они искали, оказался закопанным на глубине более полутора метров, так что извлечение его потребовало весьма изнурительного труда, вдобавок потоки сухого песка снова и снова засыпали яму. Но вот лезвие одной из лопат ударило по чему-то твердому, и тогда Леви склонился и принялся отбрасывать песок руками.

Громила выбрался из выкопанной ямы и бросил Леви веревку, которую принес с инструментами. Тот быстро привязал ее к предмету внизу и тоже выбрался на поверхность. Потянув вдвоем, они вытащили тяжелый окованный железом сундук, длиной чуть менее метра и около четверти метра в ширину и высоту.

Товарищ Леви нагнулся и стал отвязывать веревку от кольца на крышке.

Ну а дальше события приняли неожиданный оборот и развивались молниеносно. Леви сделал шаг назад и быстро огляделся по сторонам. Его рука скользнула за спину, и в следующий миг перед взором Хайрама в лунном свете блеснул длинный и острый клинок. Леви поднял руку. И как раз в тот момент, когда его товарищ начал подниматься над сундуком, нанес ему стремительный и сильный удар, а затем еще один. Хайрам увидел, как блестящее лезвие вонзилось в спину, и даже услышал, как рукоятка с глухим звуком ударилась о ребра — раз, другой. Чернобородый негодяй издал душераздирающий вопль и упал на спину. Через миг, снова закричав, он вскочил и отчаянной хваткой вцепился в глотку и руку Леви. Последовала борьба — короткая, беззвучная и жестокая. До мельника доносилось лишь пыхтение и шарканье ног по песку, который уже начал заливать темно-красный поток. Однако борьба оказалась неравной и через минуту-другую закончилась. Леви с трудом выдернул руку, порвав при этом рукав рубахи от запястья до плеча. Снова и снова взлетал безжалостный нож, и снова и снова обрушивался — теперь уже не блестящий, но обагренный кровью.

И вдруг все кончилось. Товарищ Леви беззвучно, словно мешок тряпья, рухнул на песок. Миг он лежал совершенно обмякшим, затем тело его сотрясла судорога, и он окончательно затих, уткнувшись лицом в песок.

«И он окончательно затих, уткнувшись лицом в песок».

Леви, все еще крепко сжимая в руке нож, наклонился, всматриваясь в тело своей жертвы. Рукав его рубашки и особенно обнаженное предплечье были запачканы кровью. Луна ярко освещала его лицо: то было лицо демона из преисподней.

Наконец Леви встряхнулся, нагнулся и вытер нож и руку о просторные бриджи мертвеца. Он убрал клинок в ножны, достал из кармана ключ и открыл сундук. В лунном свете Хайрам разглядел, что тот в основном был заполнен бумагами да кожаными мешочками, набитыми, очевидно, монетами.

На протяжении всей этой ужасной схватки, завершившейся столь ужасным образом, Хайрам беззвучно и неподвижно лежал за гребнем дюны, словно в каком-то жутком очаровании наблюдая за смертельной борьбой в ложбине. Теперь же он поднялся. От резкого его движения с вершины с шорохом посыпался песок, однако Леви был столь поглощен изучением содержимого сундука, что даже не обратил внимания.

Лик Хайрама был бледен и напряжен. В какой-то миг он раскрыл было рот, словно намереваясь что-то сказать, но промолчал. Так — бледный, безмолвный — он простоял несколько секунд, более похожий на изваяние, нежели на живого человека; потом взгляд его вдруг упал на мешок, который Леви принес с собой: несомненно, чтобы унести в нем сокровища, которые искал со своим товарищем, по-прежнему распростертым рядом на песке. Затем, как будто ему внезапно пришла в голову какая-то мысль, выражение лица Хайрама совершенно изменилось: губы плотно сжались, словно он боялся издать непроизвольный звук, и даже куда-то загадочным образом исчезла изможденность.

Медленно и осторожно он переступил через кромку песчаного гребня и пошел по склону вниз. Шествие его было беззвучным, словно то надвигалась сама смерть, ибо ноги его не издавали ни малейшего шума, утопая в песке по лодыжку. Так, таясь, шаг за шагом, он спустился, подкрался к мешку и так же бесшумно взял его. Леви, который, по-прежнему склонившись над сундуком, рылся в бумагах, был на расстоянии чуть более метра от него. Хайрам поднял мешок. Должно быть, он все-таки издал какой-то звук, ибо Леви вдруг повернул голову. Но он опоздал. В мгновение ока мешок оказался у него на голове — плечах — руках — туловище.

Завязалась еще одна схватка, такая же жестокая, безмолвная, отчаянная — и такая же короткая. Жилистый, крепкий и сильный, сплошные мускулы и сгусток энергии, да еще отчаянно борющийся за свою жизнь, Леви все-таки не имел ни малейшего шанса против непомерной силы своего сводного брата. Как бы то ни было, долго драке все равно продолжаться было не суждено: случилось так, что Леви споткнулся о тело своего мертвого товарища и упал, а сверху на него обрушился Хайрам. То ли падение оглушило Леви, то ли он понял всю безнадежность сопротивления, но он лежал уже совершенно неподвижно все то время, пока Хайрам, стоя на нем на коленях, отвязывал от кольца сундука веревку и затем в полнейшем молчании туго обвязывал ее вокруг пленника в мешке, делая один виток за другим. Лишь единожды Леви попытался заговорить с братом.

— Если ты отпустишь меня, — прозвучал приглушенный голос, — я дам тебе пять тысяч фунтов — они в этом сундуке.

Но Хайрам даже не удостоил его ответом, лишь продолжал затягивать веревку.

13

Военный шлюп «Скорпион» простоял в гавани Льюиса всю зиму и весну, видимо в слабой надежде на возвращение пиратов. Было около восьми часов утра, и лейтенант Мейнард сидел в кабинете судьи Холла, обмахиваясь шляпой и болтая о том о сем. Вдруг с улицы донесся приглушенный шум, который постепенно нарастал. Судья и его гость поспешили к дверям. По улице к ним навстречу двигалась огромная, чем-то чрезвычайно возбужденная толпа. Из окон и дверей показывались головы любопытных. Сборище было все ближе и ближе, пока наконец не стало заметно, что подобная свалка окружает всего лишь одного человека. То был Хайрам Уайт — без шляпы, обливающийся ручьями пота, однако невозмутимый и молчаливый, как обычно. Он нес на плече мешок, туго обвязанный веревкой. Только когда Хайрам и окружающие его люди подошли совсем близко, судья и лейтенант увидели, что из мешка торчит пара ног в серых вязаных чулках. Мельник нес человека.

Тем утром Хайрам тащил свою ношу километров восемь: без всякой помощи и едва ли отдыхая по дороге.

Он направился прямиком к судье и, все так же в окружении возбужденной толпы, поднялся по ступеням в магистратуру. Там он молча бросил мешок на пол и утер со лба пот.

Судья стоял, опершись о стол, и переводил взгляд с Хайрама на принесенный им странный груз. Внезапно воцарилась тишина, хотя с улицы по-прежнему доносились громкие и беспокойные выкрики.

— Что это, Хайрам? — наконец поинтересовался судья Холл.

И тогда, с трудом переводя дыхание, Хайрам впервые заговорил.

— Это кровавый убийца. — И его дрожащий палец указал на неподвижную фигуру.

— Эй, кто-нибудь! — позвал судья. — Сюда! Развяжите этого человека! Кто это? — С десяток услужливых рук быстро развязали веревку и стянули с пленника мешок.

Волосы, лицо, брови и одежда его были усыпаны мукой, но через всю эту невинную белизну на голове, руке и рубашке проступали пятна и разводы крови. Пленник приподнялся на локте и хмуро оглядел окружавшие его изумленные лица.

— Да это же Леви Уэст! — прохрипел судья, обретя наконец дар речи.

И тогда сквозь толпу зевак протиснулся лейтенант Мейнард и, схватив Леви за волосы, запрокинул ему голову назад, дабы получше рассмотреть лицо злоумышленника.

— Леви Уэст! — громко повторил он. — Так это и есть тот самый Леви Уэст, о котором вы мне говорили? А теперь посмотрите на этот шрам и отметину на щеке! Это же сам Блускин!

14

В сундуке, который Блускин откопал из песка, обнаружились не только банковские векселя, захваченные на пакетботе, но и многие другие ценности офицеров и пассажиров злополучного корабля.

Нью-йоркские агенты предложили Хайраму за возвращение утраченных векселей щедрую награду, однако он решительно от нее отказался.

— Все, что мне надо, — объявил мельник в своей обычной вялой и невозмутимой манере, — это чтобы люди знали, что я честный человек.

Впрочем, в дело вмешалась сама судьба и все-таки вознаградила бескорыстного Хайрама. Блускина увезли на «Скорпионе» в Англию. Однако перед судом он так и не предстал: оказавшись в лондонской Ньюгейтской тюрьме, пират повесился на окне камеры на собственных чулках. Весть об этом достигла Льюиса в начале осени, и судья Холл немедленно предпринял меры, чтобы пять сотен фунтов отцовского наследства законным порядком перешли к Хайраму.

А в ноябре Хайрам женился на пиратской вдове.

«И вот капитан Голдсэк все ходит и ходит, с трудом переставляя ноги, все высматривает на дне свои сокровища».

Иллюстрация Говарда Пайла к книге Уильяма Шарпа «Капитан Голдсэк» (1902)

Глава VII

Капитан Скарфилд

Автору сего правдивого повествования ни разу не удалось обнаружить в историях об известных пиратах подробное и удовлетворительное описание жизни и смерти капитана Джека Скарфилда. Конечно же, некоторые сведения о его смерти, равно как и о гибели его шхуны можно почерпнуть из рапорта лейтенанта Мэйнваринга, ныне хранящегося в архиве Адмиралтейства. Однако отчет этот на редкость бесстрастный и написан сухим невыразительным языком. Никакие другие источники автору не известны, за исключением разве что дешевой книжицы, опубликованной неким Айсаей Томасом в Ньюберипорте примерно в 1821–1822 годах и озаглавленной «Подлинная история жизни и смерти капитана Джека Скарфилда». Автор сего повествования считает своим долгом воссоздать более подробное жизнеописание столь выдающегося представителя пиратского ремесла и, дабы сделать чтение для тех, кто решится последовать за ним до самого финала, более занимательным, полагает необходимым изложить события в форме беллетристики.

1

Элиейзер Купер, более известный в Филадельфии как капитан Купер, являлся видным квакером, или членом «Общества друзей», как именовали себя те, кто входил в эту религиозную христианскую общину. Купер частенько вел собрания, а также сам выступал по тем или иным вопросам. Вернувшись домой из очередного плавания, капитан никогда не пропускал собраний общины, которые проходили по воскресеньям и четвергам, и горожане почитали его добропорядочным христианином, прекрасным семьянином и образцом деловой честности.

Впрочем, для нашего повествования более существенно иное обстоятельство, а именно: капитан Купер принадлежал к тому разряду шкиперов-купцов, что перевозили свой собственный товар на своих собственных судах, коими сами же и командовали, и на палубах которых лично проворачивали сделки. Наш герой владел крупной быстроходной шхуной «Элиза Купер, Филадельфия», названной в честь любимой жены. Вот уже много лет капитан плавал по Вест-Индии, неизменно продавая на островах пшеничную и кукурузную муку.

В период Англо-американской войны 1812–1814 годов Куперу, как это было всем известно, удалось сколотить гигантское состояние, ибо цены на муку на французских, испанских, голландских и датских островах, отрезанных от всего остального мира британской блокадой, подскочили просто до заоблачных высот.

Разумеется, здесь капитан Купер шел на невероятный риск, однако этому отважному человеку неизменно сопутствовала удача, и он продавал свой товар с такой фантастической прибылью, что к концу войны оказался одним из богатейших купцов родного города.

Поговаривали, что якобы его счет в местном банке составляет просто астрономическую сумму, и еще ходил слух, будто Купер однажды принес туда целый сундук иностранных серебряных монет, стоимость которых в переводе на американскую валюту составила более сорока двух тысяч долларов — сумма по тем временам колоссальная.

Капитан Купер был высоким костлявым человеком. Лицо его, худое и строгое, никогда не озарялось улыбкой и неизменно сохраняло выражение такой сдержанности и непоколебимой рассудительности, что казалось чуть ли не восковой маской. Под стать внешности капитана была и его манера общаться, сухая и сдержанная; словом, Купер был типичным добропорядочным квакером.

Он проживал на Фронт-стрит, у подножия Спрус-Хилл, в весьма симпатичном старомодном доме, куда моряку так приятно возвращаться из далеких странствий. Позади здания к реке круто спускалась лужайка. С южной стороны располагались пристань и склады, а на северной были разбиты фруктовый сад и огород, разросшиеся пышным цветом. Крыльцо и часть лужайки укрывали два больших каштановых дерева, и так приятно было в жаркий летний день сидеть в их тени, устремив взгляд вниз, где сквозь заросли самшита поблескивала река.

К тому времени, когда начинается наше повествование, — то есть приблизительно к 1820 году — сия собственность значительно поднялась в цене, и капитан не раз получал заманчивые предложения. Но поскольку дом этот принадлежал его предкам с давних времен, а сам Элиейзер Купер был достаточно богат, чтобы потакать своим прихотям, он даже и слышать не хотел о том, чтобы продать родовое гнездо, пусть даже сделка эта и сулила невероятную прибыль.

Как было сказано, капитан жил в симпатичном старомодном доме, который вдобавок поражал своей безупречной и какой-то всеохватывающей чистотой: ослепительно блестел дверной колокол; медные заклепки на кожаной мебели, которой была набита гостиная, сияли, словно звезды на небе; а деревянный, посыпанный мелким песком пол прихожей, где вечно царил стойкий, но ненавязчивый аромат мыла, был до такой степени истерт бесчисленными чистками, что шляпки гвоздей уже возвышались над досками.

Элиейзер Купер и его жена детей не имели, однако радостное оживление юности временами все-таки царило в этом огромном старинном доме. Супруги взяли на воспитание Люсинду Фэрбенкс, племянницу капитана Купера, дочь его единственной сестры. К тому времени, с которого начинается наш рассказ, Люсинда была хорошенькой бойкой девушкой лет восемнадцати-двадцати, всеобщей любимицей квакерской общины города.

«Он нашел, что капитан весьма приятен и общителен».

Иллюстрация Говарда Пайла к книге Томаса Джанвиера «Морские разбойники Нью-Йорка» (1894)

А теперь осталось представить читателю последнее и, пожалуй, самое главное действующее лицо повествования — лейтенанта Джеймса Мэйнваринга. Последние двенадцать месяцев или около того он был весьма частым гостем в доме Куперов. Это был широкоплечий, румяный и крепкий молодой человек лет двадцати шести — двадцати восьми. Его также уважали в городе, к тому же было одно обстоятельство, которое сделало его в глазах местного общества чуть ли не героем: во время памятного сражения с английским фрегатом «Герьер» (речь идет о событиях Англо-американской войны) лейтенант не только находился на борту «Конституции», но и лично поднес запал к первой выстрелившей пушке.

Мать Джеймса Мэйнваринга и Элиза Купер вот уже много лет были близкими подругами, так что визиты, которые молодой офицер во время отпуска наносил в дом капитана, никого особо не удивляли. По пять раз в неделю он по вечерам скрашивал одиночество дам или же, если капитану Куперу случалось оказаться дома, выкуривал трубочку-другую в обществе хозяина, пропускал рюмашку знаменитого ямайского рома старинной выдержки из его запасов либо же по вечерам играл вместе со всей семьей в роббер. Навряд ли кто из представителей старшего поколения догадывался об истинной причине его визитов, еще менее они подозревали, что Люсинда отвечает на чувства лейтенанта взаимностью.

Да, Мэйнваринг и юная леди полюбили друг друга всем сердцем, однако были вынуждены хранить это в полнейшем секрете. Как истинный квакер, Элиейзер Купер был убежденным пацифистом и вообще противником любого насилия, а потому он ни за что не разрешил бы любимой племяннице выйти замуж за представителя военной профессии. Да и вообще, если бы Люсинда вступила в брак с человеком, не являющимся квакером, то, согласно их правилам, она лишилась бы своего, принадлежащего ей по рождению права на членство в этой религиозной общине. Сама девушка, может, и пережила бы такую потерю, однако она глубоко уважала дядюшку и боялась пойти против его воли. Поэтому они с Мэйнварингом встречались тайком, и сколь сладки были для них эти украденные мгновения блаженства. А еще Люсинда, по просьбе своего возлюбленного, также тайно позировала миссис Грегори. Художница создала миниатюрный портрет, который лейтенант вставил в золотой медальон и носил на груди рядом с сердцем, получая кроткое и сентиментальное удовольствие от созерцания время от времени дорогого лица.

В апреле 1820 года Мэйнваринг получил предписание прибыть в Вашингтон. Осенью предыдущего года пираты, бесчинствовавшие в Вест-Индии, и в особенности капитан Джек Скарфилд, проявляли небывалую активность. Им приписывали исчезновение пакетбота «Марблхэд», о котором после того, как судно отплыло из Чарлстона, что в Южной Каролине, более не слыхивали. Кроме того, Скарфилд ограбил и сжег у побережья Джорджии еще два каботажных судна, и правительство наконец-то осознало необходимость принять действенные меры, чтобы обуздать морских разбойников и обезопасить воды Вест-Индии.

Мэйнварингу приказали принять командование над «Янки» — быстроходным, тяжеловооруженным военным бригом с малой осадкой — и курсировать подле Багамских островов с целью захвата и уничтожения всех обнаруженных там пиратских кораблей.

По дороге из Вашингтона в Нью-Йорк, где «Янки» ждал своего нового капитана, Мэйнваринг остановился в Филадельфии, дабы попрощаться с друзьями, которых у него в этом городе было множество. Разумеется, он нанес визит и в дом Куперов. Дело было в воскресенье. Весна выдалась ранняя, и погода в тот день была особенно славной, едва ли не по-летнему теплой. Яблони уже стояли в цвету и наполняли воздух своим благоуханием. Пели птицы, вовсю гудели пчелы, и все вокруг было залито теплым солнечным светом, навевавшим умиротворение.

Элиейзер Купер как раз накануне вернулся из необычайно удачного плавания к острову Антигуа. Мэйнваринг застал всю семью расположившейся под пока еще нераспустившимся каштаном. Хозяин дома покуривал длинную глиняную трубку и лениво листал последний выпуск «Нэшнл газетт». Он с величайшим интересом выслушал рассказ Мэйнваринга о его новом назначении. Сам капитан немало знал о пиратах и, вопреки обыкновению, необычайно оживился и принялся рассуждать о морских разбойниках, в том числе и о неуловимом капитане Скарфилде, который, судя по всему, особенно его интересовал.

К немалому удивлению Мэйнваринга, старый квакер выступил в роли защитника пиратов и провозгласил, что они далеко не так порочны, как это принято считать. Он также заявил, что очень хорошо знает некоторых флибустьеров и что в большинстве своем они всего лишь несчастные, сбившиеся с пути истинного бедолаги, не выдержавшие искушения каперством, которое, между прочим, было разрешено правительством в минувшую войну. Купер не отрицал, что капитан Скарфилд и впрямь совершил множество гнусных злодеяний, однако подчеркнул при этом, что на счету сего пирата немало и великодушных дел. Но мир их даже не замечает: все толкуют лишь о зле, которое он причинил. Да, Скарфилд действительно позволил своей команде разыграть в карты жену и дочь шкипера «Северной розы», но никто из его обвинителей почему-то не спешит поведать, как он, рискуя жизнями членов команды и своей собственной, пришел на выручку «Галифаксу», когда обнаружил шхуну дрейфующей, поскольку весь ее экипаж заболел желтой лихорадкой. Увы, пиратам адвокаты не полагаются, а потому некому рассказать, как Скарфилд со своей шайкой привел корабль почти прямиком в безопасные воды Кингстонской гавани. Да, Скарфилда справедливо обвиняют в том, что он привязал шкипера «Балтиморской красавицы» обнаженным к фок-мачте его же собственного брига и разрешил своим головорезам, к тому времени уже изрядно напившимся, бросаться бутылками в беспомощного пленника, который в ту же ночь скончался от полученных ранений. Сей поступок, несомненно, заслуживает осуждения, но вот кто воздаст капитану пиратов хвалу за то, что он с риском для жизни, под самым носом у властей, после великого урагана 1818 года доставил на остров Белла-Виста купленный в заливе Тампа Бэй, заметьте, на свои собственные средства груз продовольствия? Скарфилд тогда с большим трудом ушел от погони: его двое суток преследовал британский фрегат «Церера», капитан которого, доведись ему настигнуть пиратов, немедленно вздернул бы несчастного на нок-рее, несмотря на то что он в тот раз занимался благотворительностью.

Лейтенант с удивлением смотрел на своего собеседника: ну ни дать ни взять защитник, который выступает с речью в суде. По мере повествования он все более оживлялся и распалялся. Трубка старого морского волка погасла, а на его впалых, землистого цвета щеках проступил лихорадочный румянец. Просто поразительно, что всегда крайне миролюбивый квакерский проповедник сейчас с такой горячностью защищал Джека Скарфилда, столь печально знаменитого, кровожадного и беспощадного головореза. А уж в такой славный весенний день, да еще на фоне пасторального пейзажа вся эта прочувствованная речь и вовсе представлялась совершенно неуместной. Но старый квакерский шкипер все говорил и говорил, не давая лейтенанту вставить слова, до тех пор, пока теплое солнце не склонилось к западу и день не начал угасать.

В тот вечер Мэйнваринг остался в доме своих друзей на ужин, и к тому времени, когда он прощался с Люсиндой Фэрбенкс, уже сгустились сумерки, а в небе воссияла чистая полная луна, которая обволокла своим мертвенно-бледным, каким-то потусторонним светом старый дом, цветущие яблони, лужайку и сверкавшую внизу реку. В который уже раз лейтенант попросил у возлюбленной позволения рассказать ее дядюшке и тетушке о том, что они давно любят друг друга. Кто знает, а вдруг старики все-таки дадут свое согласие на брак? Но Люсинда, как всегда, была непреклонна. Зачем зря рисковать? Они вполне счастливы и так. Не дай бог дядя, узнав обо всем, рассердится и запретит им встречаться. Гораздо разумнее подождать: может, через некоторое время все образуется само собой. Люсинда говорила с ним так нежно и ласково, да к тому же была так явно огорчена предстоящей разлукой, что у Мэйнваринга не хватило духу настаивать. И в то же время его охватило настоящее отчаяние: пора уже было уходить, так и не добившись права называть любимую перед всем миром своей. Сколько времени пройдет, прежде чем они увидятся вновь, — год, два?

С трудом сдерживая свои чувства, лейтенант прощался с хозяином дома и его женой. Он все еще ощущал нежные объятия Люсинды, вкус ее мягких бархатных губ. Как долго они еще будут прятаться, словно преступники? Лейтенант чувствовал себя трусом: нет, надо было все-таки решительно объясниться с капитаном Купером.

А следующее утро началось с моросящего дождя: от прекрасной весенней погоды, что стояла накануне, не осталось и следа. Да и настроение у Мэйнваринга тоже было далеко не радужным. Но он был офицером и отправился выполнять свой долг. Сидя в одиночестве в карете, которая мчала его в Нью-Йорк, среди запотевших окон да пустых кожаных сидений, лейтенант вытаскивал из-под рубашки маленький овальный портрет и подолгу, сосредоточенно, с какой-то грустной радостью вглядывался в изображение: милое невинное личико, ярко-голубые глаза и алые губы, тронутые улыбкой.

2

Почти пять месяцев судно под командованием Мэйнваринга курсировало неподалеку от Багамских островов. За это время он обнаружил и разогнал около дюжины пиратских рассадников. Он уничтожил не менее пятнадцати их кораблей, всех размеров: от крупного полупалубного вельбота до баркентины грузоподъемностью триста тонн. Одно лишь название «Янки» приводило в ужас всех пиратов в западных тропиках, и воды вокруг Багамских островов практически очистились от кровожадных негодяев, которые еще недавно в них буквально кишели.

И только один флибустьер из числа тех, за кем Мэйнваринг охотился, — капитан Джек Скарфилд — был по-прежнему неуловим, словно тень, и, как по волшебству, ускользал у него буквально между пальцев. Дважды лейтенант чуть не настиг знаменитого морского разбойника, но оба раза обнаружил лишь зловещие обломки, которые оставил после себя пиратский капитан. В первый раз это оказался полузатопленный и все еще дымящийся остов сгоревшего корабля, обнаруженный дрейфующим в Большой Багамской банке. То была «Русалка» из Салема, однако Мэйнваринг узнал трагическую историю этого судна лишь две недели спустя, когда обнаружил часть ее команды в Порт-Марии на северном побережье Ямайки. Услышанный им рассказ воистину оказался чудовищным. Несчастные поведали, что их пощадили с одной-единственной целью: уцелевшие матросы должны были передать капитану «Янки», что он может оставить найденное себе, с наилучшими пожеланиями от капитана Скарфилда, который и подал ему сие блюдо в поджаренном виде.

Через три недели Мэйнваринг спас остатки команды «Балтиморской красавицы»; судно превратилось в жалкие обломки, а восемь членов экипажа во главе с капитаном были связаны по рукам и ногам и брошены за борт. И очередное послание от капитана Скарфилда: лейтенант может приправить найденное по собственному вкусу.

Мэйнваринг был человеком хотя и добродушным, однако вспыльчивым необычайно. Он тут же поклялся, что любой ценой поймает неуловимого флибустьера и либо он, либо капитан Скарфилд исчезнет с лица земли.

Лейтенант даже и не подозревал, как скоро и при сколь зловещих обстоятельствах он сумеет осуществить свои намерения.

В то время одним из главных мест, где собирались пираты, служил крохотный островок Сан-Хосе, самый южный из всей группы Багамских островов. Здесь, еще задолго до того, как за ними начал охотиться «Янки», они имели обыкновение чинить свои корабли, пополнять запасы продовольствия, пороха и рома, отдыхать и готовиться к новым нападениям на мирные торговые суда, которые в великом множестве курсировали близ островов или на широких просторах Багамской банки.

Мэйнваринг совершил несколько налетов на сей рассадник флибустьерства. Он уже пленил тут двух знаменитых пиратов и надеялся со временем схватить здесь же и самого капитана Скарфилда.

Пожалуй, сейчас самое время поведать читателям, как выглядело сие печально знаменитое в прошлом пиратское гнездилище. Это было небольшое поселение, сплошь состоявшее из тех самых плетеных и обмазанных глиной лачужек, каковые встречаются по всей Вест-Индии. Мало-мальски приличный вид в нем имели лишь три деревянных здания. В первом находился склад, во втором размещалась лавка, где торговали спиртным, а в третьем проживала мулатка, считавшаяся кем-то вроде гражданской жены капитана Скарфилда. Население острова почти целиком состояло из негров и мулатов, а его белая часть была представлена парочкой евреев да полудюжиной торговцев-янки, коммерсантов весьма сомнительной репутации. В жилах обитателей Сан-Хосе причудливым образом смешалась негритянская, испанская и даже китайская кровь, и по острову бегало множество ребятишек самых разных цветов и оттенков кожи. Поселение располагалось на изгибе берега, образовавшем своего рода гавань, где вполне могли вставать на якорь небольшие суда, если только не налетал шторм с юго-востока. Вокруг домиков, вернее, лачужек росли кокосовые пальмы и банановые деревья. Протяженная дуга пляжа с мелким белым песком, защищенная рифом от гигантских волн Атлантики, с шумом о него разбивавшихся, казалась изысканным ожерельем на серпе изумрудно-зеленой воды.

Таким вот и было знаменитое пиратское поселение Сан-Хосе — рай природы и сущий ад человеческих пороков. И вот сюда, в этот гнойник, через несколько дней после спасения команды «Балтиморской красавицы» Мэйнваринг и нанес еще один визит.

Стоило только показаться вдали заливчику с бахромой пальм, как командир «Янки» сразу же заметил стоявший там на якоре корабль. Это была крупная шхуна с хорошим парусным оснащением, грузоподъемностью тонн двести пятьдесят — триста, не меньше. Когда «Янки» развернулся к корме чужака таким образом, чтобы в случае необходимости можно было применить бортовую артиллерию, и бросил якорь, Мэйнваринг взглянул в подзорную трубу, дабы прочитать название корабля, различимое под выступом его кормы. Невозможно описать, сколь безграничным было охватившее лейтенанта удивление, когда белая надпись приобрела в круге трубы четкие очертания и он смог прочесть: «Элиза Купер, Филадельфия».

Мэйнваринг просто глазам своим не верил. Несомненно, сия клоака порока была последним местом на земле, где он ожидал бы встретиться с Элиейзером Купером.

Лейтенант приказал спустить командирскую шлюпку и немедленно направился к шхуне. Последние его сомнения мигом развеялись, как только он увидел самого капитана Купера, вышедшего встретить его на сходни. Бесстрастное лицо квакера не отражало ни удивления, ни смущения, хотя наверняка и для него самого эта встреча была, мягко говоря, неожиданной.

Когда Мэйнваринг поднялся на борт «Элизы Купер» и хорошенько огляделся, ему в первый момент показалось, что он спит и видит сон. На верхней палубе разместились, аккуратно укрытые брезентом, восемь двенадцатифунтовых карронад, на носу же над бушпритом вздымалось заткнутое жерло дальнобойной пушки, также плотно обтянутой брезентом.

Скрыть свое изумление при виде столь неожиданного зрелища Мэйнварингу совершенно не удалось, и он заметил (хотя, возможно, это ему просто показалось), что под нарочитой невозмутимостью Элиейзера Купера скрывается изрядное смущение.

Так или иначе, капитан Купер проводил молодого человека в каюту, где они раскурили трубки и откупорили неизменную бутылку старого ямайского рома. Разумеется, лейтенант первым делом поинтересовался, чем вызваны столь необычайные и зловещие преобразования на борту шхуны.

— Я мирный человек, Джеймс Мэйнваринг, — ответствовал Элиейзер, — но, как тебе известно, в этих водах есть люди, жаждущие крови, так что сии грозного вида орудия предназначены исключительно для отпугивания пиратов. Если бы я сохранял вид мирного торговца, коим в действительности и являюсь, сколь долго, по твоему мнению, мне удалось бы избегать нападений морских разбойников?

Мэйнварингу пришло на ум, что увиденное им вооружение, пожалуй, слишком уж мощное, чтобы использовать его лишь в качестве предупредительной меры. Какое-то время оба молча курили, а затем лейтенант без обиняков спросил хозяина: а что, если завяжется бой с пиратами, ну хоть с тем же капитаном Скарфилдом, окажет ли он ему сопротивление?

Прежде чем ответить, квакер довольно долго разглядывал собеседника. Как показалось Мэйнварингу, Купер сомневался, может ли он позволить себе быть честным.

— Дружище Джеймс, — наконец произнес он, — я прекрасно понимаю, что хотя члены моей команды и добрые христиане, однако разделяют далеко не все мои взгляды. Бог создал людей разными, и не следует на это роптать. А посему я склонен думать, что если мы все же столкнемся нос к носу с помянутыми морскими разбойниками, то моего гласа, взывающего к миру, будет явно недостаточно, дабы удержать команду, которая вознамерится ответить на насилие насилием. Что до меня самого, то тебе известно, кто я такой и каких воззрений придерживаюсь.

Мэйнварингу не слишком понравился этот весьма пространный ответ, но он ничего не сказал и лишь задал следующий вопрос:

— А могу я поинтересоваться, что вы здесь делаете и с какой стати вам вообще понадобилось бросить якорь в столь мерзком и опасном месте?

— Я и не сомневался, что ты спросишь меня об этом, — ответил квакер, — и скажу тебе чистую правду. Эти кровожадные убийцы, в конце концов, всего лишь люди и потому нуждаются в пище. В данный момент у меня на борту двести пятьдесят баррелей муки, за которую здесь предложат гораздо большую цену, нежели где-нибудь еще в Вест-Индии. А чтобы быть честным до конца, я добавлю, что как раз заключал весьма и весьма выгодную сделку, когда весть о твоем приближении спугнула моего лучшего покупателя.

Мэйнваринг лишь молча курил. Сказанное квакером объясняло множество вещей, которые он прежде не понимал. Теперь ему стало ясно, почему капитан Купер и в мирное время зарабатывал на своей муке ничуть не меньше, чем в разгар войны и блокады. А еще лейтенант понял, почему тогда, в саду, Купер столь рьяно защищал капитана Скарфилда и пиратов. И все-таки, что же ему теперь делать? Элиейзер открыто признал, что ведет дела с пиратами. Разумеется, Мэйнваринг должен первым делом выполнить свой долг, однако при таком раскладе в чем он, этот самый долг, заключается? Является ли груз «Элизы Купер» контрабандой и подлежит ли он конфискации? Да, кстати, а кто был тот выгодный покупатель, которого спугнул его приход?

И не успел лейтенант облечь свой вопрос в слова, как его собеседник сам заговорил об этом:

— Не сомневаюсь, что сейчас ты спросишь меня, кто сей покупатель, о котором я только что упомянул. Не вижу смысла скрывать его имя от тебя. То был человек, известный как неуловимый капитан Джон Скарфилд.

Мэйнваринг мгновенно вскочил на ноги.

— Черт возьми! — вскричал он. — И как давно он ушел?

Квакер вновь тщательно набил трубку, к тому времени уже выгоревшую.

— Полагаю, — сказал он, — новость о твоем прибытии контрабандисты принесли около четырех или пяти часов назад. Негодяй тут же исчез. — Элиейзер поднес трубку к свече и начал пускать клубы дыма. — Я хочу, чтоб ты понял, Джеймс Мэйнваринг, — продолжил он, — я вовсе не считаю своим другом этого злобного и порочного человека. У нас с ним чисто деловые отношения: я продаю, он покупает. И я вовсе не собираюсь покрывать Скарфилда. Поэтому, чтобы доставить тебе удовольствие, даю слово чести: впредь, ежели мне доведется что-либо услышать об этом нечестивце, я тут же сообщу тебе. И, если хочешь знать мое мнение, ты почти наверняка получишь известия о нем уже сегодня. Но имей в виду: если подобное произойдет, тебе придется сражаться с ним, не рассчитывая на мою помощь, ибо я добрый квакер, а члены нашей общины, как всем известно, убежденные противники насилия. Так что не обессудь, дружище!

Мэйнварингу пришло на ум, что Купер не так прост, как кажется, и что в словах его содержался какой-то скрытый смысл. Сие наполнило его такими сомнениями, что по возвращении на борт «Янки» он поделился подозрениями, насколько счел уместным, со своим заместителем, лейтенантом Андервудом. С наступлением ночи Мэйнваринг удвоил караул и привел свое судно в полную боевую готовность на случай внезапного нападения или любой другой неожиданности: лейтенант чувствовал, что вскоре непременно что-то произойдет.

3

Ночь в тропиках наступает поразительно быстро. Только что земля еще озарялась ярким дневным светом, а буквально в следующий миг все вокруг уже поглощает бездна тьмы. Та ночь, в которую происходили описываемые события, не была ясной, ибо вот-вот уже должен был начаться сезон дождей, и потому непроглядность небес еще более сгущалась прохладными тропическими облаками. Темнота в ту ночь опустилась на землю даже быстрее обычного и была такой непроглядно черной, что хоть ножом режь. Изредка в просветах облаков появлялись мерцающие звезды, но густоту мрака это разбавляло мало. Стояла необычайная тишина.

Когда совершенно стемнело, Мэйнваринг приказал зажечь и развесить на вантах и штагах фонари, и ровную белизну чисто убранного небольшого военного корабля озарил тусклый желтый свет, то и дело вспыхивавший искрами на медных деталях корпуса. Тени стоявших на палубе пушек казались просто огромными.

Командира «Янки» неизвестно почему охватило какое-то странное и тревожное предчувствие. Некоторое время он беспокойно бродил туда-сюда по палубе, а затем, все так же пребывая во власти необъяснимой тревоги, зашел в свою каюту, дабы внести в бортовой журнал последние события дня. Мэйнваринг отстегнул саблю и положил ее на стол, прикурил от фонаря трубку и уже готов был снять китель, когда ему доложили, что прибыл капитан торговой шхуны и хочет поговорить с ним с глазу на глаз.

Мэйнваринг сразу же предположил, что у квакера есть новости о капитане Скарфилде, и немедленно испытал облегчение: намного лучше заняться делом, нежели терзаться безотчетной тревогой. Он отдал приказ не мешкая привести капитана Купера в командирскую каюту, и уже через несколько мгновений в тесном пространстве, озаряемом светом фонаря, возникла высокая и худая фигура квакерского шкипера.

От глаз командира «Янки» не укрылось, что его ночной гость странным образом возбужден. Торговец снял шляпу, и на лбу его обозначилась испарина. Он не ответил на приветствие Мэйнваринга — казалось, он его вовсе не слышал, — но прошел прямо к столу и склонился над ним, опершись рукой на открытый бортовой журнал, в который лейтенант только что вносил записи. Мэйнваринг пересел во главу стола и воззрился на шкипера.

— Джеймс Мэйнваринг, — несколько торжественно объявил тот, — я обещал сообщить тебе, если получу новости о капитане Скарфилде. Ты готов их выслушать?

Его странное, необъяснимое волнение поневоле начало передаваться и лейтенанту.

— Не понимаю, сэр, — вскричал он, — что вы подразумеваете под своим вопросом! Интересуют ли меня новости о капитане Скарфилде? Да, и еще как! В данный момент я желал бы услышать об этом мерзавце более всего на свете!

— Ах вот как? — с возрастающим волнением тоже вскричал гость. — Тебе не терпится повстречаться с ним? Что ж, очень хорошо, просто великолепно. Положим, я могу свести тебя с ним лицом к лицу — что тогда? А? Лицом к лицу, слышишь, Джеймс Мэйнваринг?

Лейтенант истолковал это в том смысле, что пират снова вернулся на остров и прямо сейчас находится где-то поблизости.

— Не понимаю вас, сэр, — воскликнул он, — вы хотите сказать, что знаете, где скрывается этот негодяй? Коли так, то не тратьте время попусту, ибо он вполне может вновь удрать.

— О, этого не стоит опасаться, — с надрывом провозгласил Купер, — не стоит! Я скажу тебе, где Скарфилд, и приведу его к тебе весьма и весьма скоро! — И он ударил кулаком по раскрытому журналу.

В пылу все нараставшего возбуждения зеленые глаза квакера так и сверкали в свете фонаря, а пот теперь уже градом катил по лицу, и одна капелька словно драгоценный камень переливалась на кончике его острого носа. Он шагнул к Мэйнварингу и склонился над ним, и было в его поведении нечто столь странное и зловещее, что лейтенант невольно отшатнулся.

— Капитан Скарфилд послал кое-что вам, — почти прохрипел Элиейзер, — кое-что, что несомненно удивит вас, лейтенант. — Мэйнваринг заметил, что его собеседник перешел с принятого у квакеров обращения «ты» на церемонное «вы», и это удивило его еще больше.

Произнося последнюю фразу, Элиейзер одновременно шарил в кармане своего длиннополого серого кителя и наконец извлек оттуда какой-то предмет, сверкнувший в свете фонаря.

В следующий миг прямо в лицо Мэйнварингу уперлось дуло пистолета.

Мгновение царила тишина, и затем Элиейзер Купер сдавленным голосом провозгласил:

— Я — тот самый человек, которого ты ищешь!

Все произошло столь быстро и неожиданно, что какое-то время командир «Янки» сидел подобно каменному изваянию. Разразись сейчас небеса громом и сверкни молния прямо у его ног, даже тогда он не был бы более ошарашен. Лейтенанту казалось, будто он увяз в каком-то жутком кошмаре и разглядывает сквозь пелену невозможности очертания такого знакомого и всегда спокойного лица, теперь словно вывернувшегося наизнанку и превратившегося в личину сущего демона. Пепельно-белую физиономию Купера искажала дьявольская усмешка. В свете фонаря сверкали зубы. Сквозь черные тени, отбрасываемые судорожно нахмуренными бровями, горели злобные зеленые глаза, как у дикого загнанного зверя. Вскоре Купер вновь заговорил сдавленным голосом:

— Я — Джон Скарфилд! Посмотри же на меня, коли хочешь увидеть неуловимого пирата!

И опять воцарилась тишина, сквозь которую до Мэйнваринга донеслось громкое тиканье часов, висевших на переборке. Потом его ночной гость продолжил:

— Собирался выгнать меня из Вест-Индии, да? Черт тебя подери! Ну и чего ты добился? Ты угодил в свой собственный капкан и ой как повизжишь, прежде чем выберешься из него! Имей в виду, Джеймс Мэйнваринг, если ты сейчас произнесешь хоть слово или пошевельнешься, я мигом размажу твои мозги по стенке! Слушайся меня, или ты покойник. Немедленно прикажи, чтобы моего помощника и боцмана провели сюда, в каюту, да поторопись, ибо палец мой на крючке, и мне достаточно одного лишь движения, чтобы заткнуть тебя навеки!

Когда Мэйнваринг впоследствии вспоминал все это, то и сам поражался, насколько быстро ему удалось оправиться от изначального шока и восстановить самообладание. Пират еще не закончил говорить, а мозг его уже работал с замечательной ясностью, мысли крутились в голове с такой потрясающей живостью, каковую прежде он никогда не испытывал. Он осознавал, что стоит ему шевельнуться в попытке бегства или же позвать на помощь, и он тут же умрет, ибо дуло пистолета с непоколебимостью скалы было направлено прямо ему в лоб. Если бы Мэйнварингу удалось хоть на миг отвлечь противника, то у него появился бы шанс уцелеть. И тут его словно вдруг озарило: нужно, чтобы враг ненадолго отвел свой беспощадный взгляд. Лейтенант немедленно перешел к действиям, издав громкий вопль, чуть ли не оглушивший его самого:

— Бей, боцман! Ну, живее!

Захваченный врасплох и, несомненно, решив, что за спиной у него стоит еще один противник, пират с быстротой молнии обернулся, наведя пистолет на пустую обшивку. Тут же разгадав хитрость противника, он так же стремительно развернулся назад. На эти движения ему понадобилось всего несколько секунд, однако Мэйнварингу этого оказалось достаточно, чтобы спасти свою жизнь. Когда пират отвел дуло пистолета, лейтенант прыгнул на него. В следующее мгновение Мэйнваринг увидел яркую вспышку и услышал оглушительный грохот, словно расколовший его мозг. Сперва в горячке боя лейтенант решил было, что он ранен, но потом понял, что пират промахнулся. Он отчаянно схватил врага и неистово ударил его об угол стола. Купер издал странный, какой-то клокочущий звук, и оба рухнули на пол, причем Мэйнваринг оказался сверху. Выбитый пистолет с грохотом стукнулся о пол. Но, даже падая, лейтенант громовым голосом успел выкрикнуть приказ:

— Всем отражать абордаж! — И снова: — Всем отражать абордаж!

Даже поверженный на пол и ушибленный столом, пират продолжал отбиваться с яростью сорока бесов, и вскоре перед глазами Мэйнваринга блеснул длинный острый нож, который негодяй неизвестно откуда извлек. Лейтенант схватил его за запястье, но мускулы у врага оказались словно стальные. Схватка продолжалась в полнейшей тишине. Снова и снова в Мэйнваринга вонзался нож — сначала в руку, затем в плечо, а потом в шею. Он почувствовал, что начинает потихоньку истекать кровью, и в отчаянии огляделся по сторонам. Рядом на полу лежал пистолет. Удерживая запястье врага, насколько хватало сил, Мэйнваринг схватил разряженное оружие и дважды ударил рукояткой по лысому узкому черепу пирата. Затем, собрав все силы, он нанес третий, последний удар, после которого увидел, что в неистовой конвульсии боли напряженные мускулы противника расслабились и обмякли. Битва была выиграна.

На протяжении всей борьбы до слуха лейтенанта доносились крики, топот ног и выстрелы, и даже во время смертельного поединка его не оставляла мысль, что «Янки» подвергся нападению пиратов. Почувствовав, что сопротивляющийся враг под ним затих, Мэйнваринг вскочил, схватил саблю, которая так и лежала на столе, и бросился на палубу, оставив на полу тело корчившегося в конвульсиях Купера.

«Мэйнваринг дважды ударил рукояткой по лысому узкому черепу пирата».

Он мысленно похвалил себя за то, что предусмотрительно усилил караул и приготовился к любым неожиданностям: в противном случае «Янки», несомненно, был бы захвачен флибустьерами. Однако, даже несмотря на все принятые меры предосторожности, атака оказалась столь ошеломительной, что пиратам, подкравшимся к кораблю на большом вельботе, не только удалось занять плацдарм на палубе, но и какое-то время даже казалось, что у них получится загнать команду брига в трюм.

Но когда залитый кровью Мэйнваринг выскочил на палубу, пираты тут же сообразили, что их капитан наверняка повержен, и озаботились спасением собственных шкур. Парочка флибустьеров немедленно выпрыгнула за борт, а уж когда один из корсаров, судя по всему, помощник капитана Скарфилда, упал замертво, сраженный пистолетным выстрелом, тут уж в мгновение ока началось паническое отступление. В тусклом свете фонарей виднелись отчаянно мечущиеся фигуры, а снизу доносились всплески воды.

Команда «Янки» продолжала стрелять по поблескивающим волнам, однако в темноте было невозможно сказать, сколько выстрелов попало в цель.

4

Знаменитый пиратский капитан умер не сразу. Он продержался еще три-четыре дня, пребывая то в полузабытьи, то в бреду, так ни разу и не придя в сознание. И все то время, что пират отходил в мир иной, мулатка, с которой он сожительствовал в этой половине своей удивительной двойной жизни, ухаживала за ним с необычайной нежностью и заботливостью. Раздвоенность сия отражалась и в метаниях разума умирающего. Иногда он выглядел спокойным, невозмутимым, замкнутым человеком, достойным членом христианской общины — словом, таким, каким его и знали друзья и родные в далекой Филадельфии. В другой же раз одерживала верх низменная часть его натуры: она вырывалась наружу подобно дикому зверю, неистовому, клацающему зубами хищнику. Только что умирающий довольно гладко и ясно рассуждал в бреду о вполне мирных вещах, а уже в следующую минуту вдруг разражался богохульствами и яростно ревел.

Несколько раз Мэйнваринг, хотя и очень страдавший от собственных ран, в безмолвные часы тропической ночи присаживался рядом с умирающим. И невольно задавался вопросом: да как подобное возможно, что вообще все это значит? Каким образом добрый квакер, уважаемый шкипер торгового судна, образцовый семьянин ступил на стезю порока и низвергся в бездну самых страшных пороков? Страдал ли капитан раздвоением личности, причем таким, что две его сущности, добрая и злая, по очереди вырывались наружу и вели каждая независимое существование? Лейтенант предпочитал считать Купера безумцем. Иногда ему становилось страшно: ведь где-то глубоко внутри каждого из нас таится такой же безжалостный дикарь, готовый бросить вызов нерушимым узам морали и строгим нормам приличия. А вдруг однажды сдерживающие его узы порвутся, как они порвались у этого человека, и дикий зверь вырвется на волю? И что тогда? Такие вопросы задавал себе Мэйнваринг. Множество разных мыслей проносилось в голове у лейтенанта, и он просиживал долгие тропические ночи напролет, наблюдая, как пиратский капитан вырывается из мира, который столь долго его обременял. Наконец несчастный умер и наверняка попал прямиком в ад.

В поисках остатков шайки прочесали остров, однако ни одного пирата пленить не удалось. Либо на Сан-Хосе имелись какие-то тайные укрытия (что, впрочем, было маловероятно), либо же они бежали на лодках, заблаговременно припрятанных среди буйной тропической растительности. Как бы то ни было, пираты бесследно исчезли.

Не обнаружил Мэйнваринг, как ни старался, на острове и каких-либо следов пиратских сокровищ. После смерти капитана рыдающая мулатка была подвергнута пристрастному допросу и на ломаном английском призналась, что у капитана Скарфилда на борту хранилось изрядное количество серебряных монет, однако сокровищ там не оказалось: либо женщина ошиблась, либо пираты накануне нападения на «Янки» перепрятали их в другое место.

И пожалуй, серебро так бы и не отыскалось, если бы на помощь не пришел счастливый случай.

Мэйнваринг отдал приказ сжечь «Элизу Купер» и отправил на шхуну отряд матросов. И тут кок попросил выделить ему немного той самой знаменитой муки, которой торговал Купер: к завтрашнему дню он хотел приготовить пудинг с изюмом. Мэйнваринг не возражал и велел одному из матросов открыть бочку и отсыпать необходимое количество муки.

Не прошло и четверти часа, как на «Янки» прибежал крайне взволнованный матрос и сообщил, что спрятанное сокровище нашлось.

Мэйнваринг поспешил на борт «Элизы Купер» и там, в открытой бочке, узрел огромное количество серебряных монет, погруженных, полностью или же частично, в муку. Провели более тщательный обыск. Одну за другой из трюма поднимали бочки, взламывали, высыпали их содержимое на палубу, изучали его и, если ничего, кроме муки, там не оказывалось, выбрасывали за борт. Ветер поднял целые облака мучной пыли, а поверхность океана была покрыта ею на десятки метров вокруг.

В общей сложности под невинным прикрытием из муки было обнаружено серебра на сумму свыше ста пятидесяти тысяч долларов. Неудивительно, что пиратский капитан столь долгое время оставался безнаказанным: ведь он мог в мгновение ока преображаться из морского разбойника в мирного квакерского торговца, продающего муку голодающим жителям городов и поселений на разрозненных островах Вест-Индии, и благополучно доставлять таким образом кровавые сокровища в свой тихий дом в Филадельфии.

В завершение же сей части повествования можно лишь добавить, что в трюме «Элизы Купер» было обнаружено широкое черное полотнище, на котором крупными белыми буквами было выведено название «Кровожадный». Это полотнище, несомненно, использовалось в подобающих случаях, дабы сокрыть истинное имя мирной торговой шхуны; точно так же капитан прикрывал свою кровожадную и жестокую личину тонким полотном нравственности и благопристойности.

Такова подлинная история жизни и смерти капитана Джека Скарфилда.

В изданной в Ньюберипорте книжице, о которой я уже упоминал в самом начале, говорится лишь, что сей морской разбойник маскировался, выдавая себя за квакера и мирного торговца.

Из всей команды «Янки» один лишь лейтенант Мэйнваринг знал, кем был на самом деле знаменитый капитан Джек Скарфилд. Но он сохранил это в тайне, сообщив всем остальным, что Элиейзер Купер якобы пал в схватке с пиратами.

Не прошло и года, как Мэйнваринг женился на Люсинде Фэрбенкс. А поскольку его молодая жена унаследовала немалое состояние Элиейзера Купера, лейтенант неоднократно задумывался, каким же путем оно было нажито. Наверняка хотя бы часть богатств покойного дядюшки являлась плодами пиратства, однако было совершенно невозможно определить, насколько больше принесла законная торговля.

Некоторое время (правда, весьма недолгое) Мэйнварингу и вовсе представлялось, что Люсинде следует отказаться от наследства, но это было столь неосуществимо и выглядело столь по-донкихотски, что вскоре он оставил эту мысль, а со временем его колебания и сомнения исчезли совсем, и он принялся просто наслаждаться полученным богатством.

Спустя некоторое время Мэйнваринги перебрались в Нью-Йорк, и в конце концов значительная часть оставленного пиратом Скарфилдом состояния была потрачена на основание огромной судоходной компании «Мэйнваринг энд Бигот», чьи прославленные трансатлантические пакетботы в свое время вызывали восхищение всего мира.

Глава VIII

Кишмурский рубин

Пролог

Капитан Робертсон Кейтт в свое время был весьма знаменитым пиратом.

Однако свою преступную карьеру он начал довольно поздно, а до этого был широко известен как почтенный купец с Ямайки. Долгое время Кейтт вел торговлю в Африке, но постепенно превратился в пирата и в конце концов закончил свой путь как один из самых прославленных в истории флибустьеров.

С его именем связана выдающаяся авантюра, осуществив которую он одним махом разбогател и стал считаться одним из самых дерзких и удачливых флибустьеров своего времени. Я имею в виду захват огромного корабля, принадлежавшего кишмурскому радже. На борту сего судна, а оно называлось «Солнце Востока», находилась любимая жена раджи, вместе со своей свитой совершавшая паломничество в Мекку. Двор упомянутого великого восточного владыки, как легко можно догадаться, буквально ослеплял блеском золота и драгоценных камней, так что в тот раз пираты, предводительствуемые капитаном Кейттом, захватили просто несметную добычу.

В числе драгоценных камней оказался и прославленный Кишмурский рубин. То был, как это, может быть, известно читателю, один из самых крупных самоцветов в мире, отличавшийся, помимо своих поразительных размеров, еще и уникальной игрой цвета. Кишмурский раджа по какому-то случаю подарил сей камень любимой супруге, и во время нападения на несчастной женщине как раз была надета диадема, украшенная знаменитым рубином.

Для того чтобы прославиться, пиратскому капитану Кейтту вполне было бы достаточно захватить такую значительную персону, как жена кишмурского раджи, я уж не говорю о гигантских сокровищах, обнаруженных морскими разбойниками на ее корабле. Однако столь исключительная добыча, как кишмурский рубин, который сам по себе стоил так дорого, что на него вполне можно было бы купить какое-нибудь восточное княжество, мгновенно вознесла Кейтта на недосягаемую высоту и превратила его в фигуру чуть ли не легендарную.

Прихватив сказочное сокровище, капитан наш поспешно удрал с огромного корабля, бросив его тонуть со всеми пассажирами и командой. Спаслись лишь три матроса-индийца, они-то и донесли до изумленного мира весть об ужасном несчастии.

Нетрудно догадаться, что после этой акции капитану Кейтту более невозможно было даже надеяться на продолжение той сравнительно незаметной жизни, которую он доселе вел. В глазах всего мира он превратился в слишком уж примечательную фигуру. В различных частях света против этого жестокого флибустьера немедленно снарядили несколько экспедиций, так что вскоре подобное пристальное внимание со стороны общественности вынудило его искать надежное укрытие. Да откровенно говоря, Кейтту и не было теперь никакой необходимости продолжать свою пиратскую карьеру, ибо он находился в зените славы и приобрел немалое богатство.

Посему дальнейшие приключения нашего капитана приобрели характер скорее апокрифический. Достоверно известно, что он благополучно достиг Вест-Индии, ибо его неоднократно видели на Ямайке: один раз в Порт-Ройяле и дважды в Сантьяго-де-ла-Вега. Затем Кейтт исчез, и прошло несколько лет, прежде чем о нем услышали вновь.

Однажды в Бристоле при попытке продать местному купцу несколько драгоценных камней (а в завязанной узелком красной косынке, откуда был извлечен сей товар, их было немало) был арестован некий Николас Дакворти, в свое время служивший канониром на «Счастливой судьбе», именно так назывался пиратский корабль капитана Кейтта.

Впоследствии Дакворти сделал признание, сообщив, что капитан Кейтт после своей величайшей авантюры беспрепятственно покинул Африку и достиг берегов Нового Света, но подле Наветренных островов «Счастливая судьба» налетела на коралловый риф. Тогда капитан немедленно покинул корабль и вместе с самим Дакворти, а также штурманом-португальцем, капитаном брига «Кровавая длань» (корабля сопровождения Кейтта) и неким законченным негодяем по имени Хант (который, не занимая среди пиратов какой-либо определенной должности, тем не менее являлся зачинщиком и соучастником большинства злодеяний капитана) благополучно добрался до ближайшего порта. В конце концов пятеро вышеупомянутых авантюристов оказались на Ямайке, прихватив с собой все драгоценные камни и часть золота, награбленного на злополучном «Солнце Востока».

Однако, когда дело дошло до дележа добычи, обнаружилось, что коллекция самоцветов неполная: рубин раджи загадочным образом исчез. Пираты тут же заподозрили в краже своего капитана, причем они были столь уверены в том, что это именно он совершил сие гнусное деяние, что, не откладывая дела в долгий ящик, немедленно принялись силой выбивать из Кейтта признание.

Однако успехом их предприятие не увенчалось, ибо капитан, так и не сломленный их настойчивостью, вскоре скончался на руках у своих товарищей от полученных повреждений, унеся таким образом тайну местонахождения прославленного рубина — если, конечно, таковая и впрямь была ему известна — с собой в могилу.

Завершил Дакворти свое признание заявлением, что, по его мнению, из всей шайки капитана Кейтта выжили только он сам, штурман-португалец, капитан «Кровавой длани» да Хант, ибо после их бегства со «Счастливой судьбы» она наверняка погибла вместе со всей командой во время шторма.

Ну а поскольку вскорости самого Дакворти повесили, то, коли его предположение было верным, из всей шайки головорезов, которые сумели осуществить, возможно, величайшую из всех когда-либо предпринимавшихся пиратами авантюр, в живых остались лишь трое.

1

Джонатан Рагг

Никогда не знаешь, какие романтические устремления могут таиться за вполне респектабельной внешностью и скрываться за самым благоразумным поведением.

Повстречавшись с Джонатаном Раггом, высоким, худощавым и нескладным молодым квакером не слишком привлекательной наружности: прямые черные волосы, высокий, вечно нахмуренный лоб, глубоко посаженные маленькие глазки и квадратная челюсть, невозможно было даже на миг заподозрить в этом не по годам серьезном юноше склонность к романтическим приключениям.

Тем не менее, внезапно перенесшись, если мне будет позволено так выразиться, из покоя благоразумной Филадельфии в жаркое очарование ямайского Кингстона, где ночь сверкала подвешенной в опаловом небе полною луною, а теплая струящаяся тьма полнилась загадками тропиков да навеваемыми бризом головокружительными ароматами, он вдруг ощутил такое неистовое желание пережить что-нибудь необычайное, что, подвернись ему подобная возможность, он очертя голову ринулся бы навстречу приключениям, даже не задумываясь о последствиях.

Посети Джонатана подобные праздные фантазии дома (где он служил клерком в конторе преуспевающего купца по имени Джеремая Дулиттл), он мигом выкинул бы подобные глупости из головы, однако сейчас, когда он впервые оказался в чужой стране, среди незнакомых людей, в окружении столь странных и непривычных звуков, его воображение не на шутку разыгралось, и он почувствовал непреодолимую, доселе ему совершенно неведомую жажду приключений.

Джонатан Рагг стоял на залитой лунным светом улице, где немыслимой белизной сияли окружавшие сады длинные стены, венчаемые поразительным обилием тропической листвы.

В садах сих тут и там возвышались вычурные виллы и роскошные особняки, окна и ставни повсюду были распахнуты, а жалюзи и шторы раздвинуты, дабы открыть больший доступ прохладному и благоуханному ночному воздуху. Изнутри домов лился яркий свет, слышались бодрые голоса и жизнерадостный смех, а то и песни под аккомпанемент спинета или гитары. То и дело в лунном свете мимо юноши проходили группы людей в легких летних одеяниях потрясающе яркой и веселой расцветки. Очарование тропической ночи чудесным образом подействовало на молодого человека. Все вокруг было так необычно и настолько отличалось от того, что Джонатан Рагг видел прежде, что ему вдруг почудилось, будто он попал в сказку, оказался в какой-то волшебной стране. Прежде чем продолжить повествование, пожалуй, стоит уведомить читателя, что герой наш прибыл в эту волшебную страну в качестве суперкарго «Сюзанны Хейс», судна из Филадельфии. На протяжении нескольких лет он проявлял себя столь честным и прилежным служащим в конторе уважаемого Джеремаи Дулиттла, что великодушный муж сей в конце концов предоставил своему достойнейшему клерку возможность совместить приятное с полезным: одновременно удовлетворить склонность к заграничным путешествиям и занять ответственную должность, влекущую за собой повышение жалованья. «Сюзанна Хейс» вошла в гавань Кингстона лишь сегодня днем, и то была первая ночь Джонатана, проведенная им в тропических широтах, куда его так часто уносили мечты, пока бедняга корпел в конторе над столом, заваленным отчетами.

Наш герой и не догадывался, что буквально стоит на пороге невероятных романтических приключений. Если бы Джонатан только знал, что ему предстоит пережить в самое ближайшее время, вполне вероятно, что его пыл в значительной мере поубавился бы.

2

Таинственная леди в серебристой вуали

Тут наш герой обнаружил, что в деревянных воротах, подле которых он стоял, открылось маленькое окошко и оттуда его внимательнейшим образом изучает некто, пока ему не видимый.

Юноша даже не успел толком удивиться, ибо в следующее мгновение открылись уже сами ворота, и перед ним в лунном свете возникла скрюченная фигура старой негритянки. На ней было платье из коломянки, отделанное множеством обрезков ткани самых кричащих расцветок; впрочем, похоже, здесь, в тропиках, чуть ли не все так одевались. Курчавую голову негритянки покрывали, в соответствии с модой ее народа, кольца гигантского огненно-красного тюрбана, сооруженного из цельного платка. Лицо старухи было испещрено оспинами до невообразимой степени, и подобное уродство еще более подчеркивалось огромными выпяченными и бесформенными губами да вращающимися желтыми, едва ли не шафрановыми глазами. Джонатан Рагг невольно подумал, что ему доселе, пожалуй, никогда не доводилось встречать столь незаурядную и отталкивающую внешность.

Нашему герою пришло на ум, что сейчас-то, быть может, с ним и произойдет то самое приключение, которого он буквально мгновение назад столь страстно возжелал. И Джонатан не ошибся, ибо негритянка, бросив быстрый и осторожный взгляд по сторонам и явно успокоившись, поскольку улица на тот момент совершенно опустела, знаком велела ему подойти поближе. Когда же юноша оказался рядом с ней, она схватила его за рукав и немедленно затащила в сад за стеной, после чего закрыла ворота на засов, причем проделала все так быстро и бесшумно, что за этим явно крылась какая-то тайна.

В этот самый миг из тени ворот вырос огромный негр и встал между Джонатаном и выходом таким образом, что любая попытка сбежать для нашего героя неминуемо повлекла бы за собой стычку с сим чернокожим гигантом.

Негритянка пристально посмотрела на юношу и спросила на ломаном английском:

— Бояться, белый?

— Вовсе нет, — ответил Джонатан, — ибо, говоря по правде, хоть человек я мирный и принадлежу к религиозной общине квакеров, однако все-таки не настолько слаб сложением и робок нравом, чтобы кого-то бояться. Ей-ей, задумай я бежать, то, скажу тебе без лишней скромности, наверняка сумел бы проложить себе дорогу и одолеть человека и покрепче, нежели твой большой друг, который маячит перед воротами.

При этих его словах негритянка усмехнулась так широко, что в лунном свете Джонатану показалось, будто вся нижняя часть ее физиономии превратилась в одни сверкающие зубы.

— Ты есть храбрый белый, — сказала она. — Ты идти с Мелиной, и Мелина отводить тебя к молодая красивая леди, которая иметь с тобой ужин.

Вслед за этим, не предоставив нашему герою ни малейшей возможности отклонить сие необычное приглашение, даже если бы подобная мысль и пришла ему в голову, негритянка взяла его за руку и повела к большому и весьма импозантному дому, возвышавшемуся над садом.

— Воистину, — сказал Джонатан самому себе, следуя за чернокожей проводницей и, в свою очередь, преследуемый огромным негром, — воистину, если уж судить по подобному началу, то я вот-вот получу свою порцию приключений.

Роскошь внутреннего убранства особняка ничуть не уступала его впечатляющей наружности: поднявшись на освещенную веранду и пройдя через залитую светом прихожую, Джонатан оказался в окружении такого изысканного богатства и столь утонченного изящества, каковых доселе ему еще ни разу встречать не доводилось.

В хрустальных канделябрах, словно звезды, сияли свечи из белого воска, причем упомянутые канделябры имели столь причудливую огранку, что, улавливая свет, сверкали всеми цветами радуги, и все помещение заливало мягкое, но яркое сияние. Полированные зеркала безупречной чистоты, обрамленные позолотой, отражали вощеные полы, роскошные восточные ковры и великолепные картины, развешанные по обшивке цвета слоновой кости; они были вставлены в стены комнаты, так что, куда бы Джонатан ни бросал взгляд, он повсюду видел бесконечное множество отражений.

Предложив нашему герою присесть, что он и проделал, с немалым смущением опустившись на самый краешек золоченого стула, обтянутого сатином, чернокожая проводница покинула его, на какое-то время оставив юношу наедине с собственными мыслями.

Прежде чем ему удалось более или менее восстановить душевное равновесие, шелковые занавеси на дверях в другом конце комнаты раздвинулись, и перед Джонатаном предстала женская фигура совершеннейших форм и пропорций. Незнакомка была одета во все белое, и с головы до ног ее окутывали складки вуали из тончайшего серебристого газа, которая хоть и скрывала лицо хозяйки, все же позволяла разглядеть ее вполне достаточно, чтобы угадать чрезвычайное изящество и прелесть ее черт. Приблизившись к нашему герою и протянув ему тонкую руку алебастровой белизны с усеянными перстнями с драгоценными камнями пальцами, она обратилась к нему следующим образом:

— Сэр, вас, несомненно, чрезвычайно удивило столь неожиданное и едва ли не насильственное приглашение в дом совершенно незнакомого вам человека. — Незнакомка чисто говорила по-английски, и речь ее звучала мелодично. — Но, хоть вы меня и совсем не знаете, должна сообщить вам, что я со своим посетителем знакома несколько лучше, ибо мои агенты наблюдали за вами с момента вашей высадки на пристани сегодня днем и неотступно следовали за вами до самых недавних пор, когда вы остановились возле ворот моего сада. Они не спускали с вас глаз, о чем вы, несомненно, даже и не подозревали. Они даже сообщили мне, что вы до сих пор не ужинали, что объясняется, по-видимому, вашим исключительным интересом к новому окружению. Зная это, а также предполагая, что аппетит ваш уже весьма разыгрался, я хочу попросить вас оказать мне величайшую честь и разделить со мной трапезу, которая, как это бесспорно вас удивит, была поспешно приготовлена исключительно ради вас.

Сказав сие и даже не дав Джонатану времени на ответ, девушка протянула ему руку и с весьма вежливой настойчивостью провела в соседнюю комнату — изысканно обставленную столовую.

Там его глазам предстал стол, накрытый белоснежной скатертью и уставленный неописуемой красоты серебряной и хрустальной посудой. Леди села, указав Джонатану на стул напротив себя, и затем им подали такие кушанья, которые, по мнению нашего героя, только и могли существовать что на страницах сказок «Тысячи и одной ночи», кои ему однажды довелось прочесть.

Далее к ужину (который сам по себе мог бы ублажить любого гурмана и сибарита) подали вина и ликеры, наполнившие комнату ароматом купающегося в лучах солнца винограда, из коего они были выжаты, и разжегшие аппетит Джонатана, который, впрочем, и без того не нуждался в подобном побуждении. Леди, кушавшая весьма мало, терпеливо ожидала, пока гость не удовлетворит свой голод. Когда же она увидала, что он расправился с завершавшим пиршество десертом, то изложила ему дело, которое, судя по всему, полностью занимало ее мысли.

— Сэр, — молвила она, — вам, несомненно, известно, что у каждого человека, будь то мужчина или женщина, есть враг. В моем случае, должна вам сообщить, их целых трое, причем все они страшные люди, которые ради достижения своей цели не колеблясь пожертвуют моей жизнью. Мне постоянно угрожают их козни, и у меня нет никого, совсем никого, — вскричала она в сильнейшем порыве, — к кому я могла бы в случае нужды обратиться за помощью. Поэтому-то я и питаю надежду обрести в вашем лице друга, ибо, выяснив через своих агентов, что вы не только честны нравом и сильны физически, но и обладаете весьма значительной смелостью и решительностью, я намереваюсь возложить на вас обязательство, важность которого на данный момент вы и представить себе не можете. Так ответьте же мне, желаете ли вы помочь беззащитной девушке, на долю которой выпали тяжкие испытания?

— Должен вам сказать, моя дорогая леди, — отвечал Джонатан с живостью гораздо большей, нежели он выказывал обычно, и с мягкостью, доселе ему и вовсе неведомой (несомненно, все это явилось следствием сытного обеда и обилием отведанных им вин), — что, если бы только я мог узреть ваше лицо, решение мое в подобном деле оказалось бы, вне всяких сомнений, более благоприятным, поскольку, исходя из того немногого, что возможно различить сквозь вуаль, я склонен полагать, что внешность ваша весьма и весьма приятна глазу.

— Но, сэр, — возразила леди, до некоторой степени удивленная подобной репликой, — все люди таковы, какими их создал Господь, как вам должно быть ведомо. Однажды, быть может, я с великой радостью удовлетворю ваше любопытство и покажу вам свое едва ли чем примечательное лицо. Однако сейчас, — и она опять посерьезнела, — я вновь должна спросить вас: желаете ли вы помочь беззащитной девушке, которая оказалась в величайшей опасности? Если нет, то скажите откровенно, и мои рабы отведут вас к воротам, через которые вы и вошли, и отпустят с миром. Но ежели вы согласны принять на себя обязательство, то никакой другой награды, кроме как признательности от той, кто в собственной беспомощности взывает к вам подобным образом, вы не получите.

Тут Джонатан на какое-то время погрузился в молчание, ибо ему действительно предстояло приключение, превосходящее самые смелые его ожидания. Кроме того, по характеру он был человеком осторожным и осмотрительным, абсолютно не склонным ввязываться в истории столь таинственные и запутанные, как та, в которую его сейчас вовлекали.

— Моя дорогая леди, — сказал он наконец, — ваш рассказ тронул меня до такой степени, что я с радостью пришел бы вам на помощь. Однако должен заметить, что человек я осторожный и никогда прежде не принимал участия в делах подобного рода. Посему, прежде чем давать какие-либо обещания, которые в будущем могут каким-то образом лишить меня свободы действий, я желал бы услышать, что именно от меня потребуется.

— О, сэр, — вскричала леди с величайшей живостью и видимым облегчением: она явно боялась, что собеседник ее сейчас просто встанет и уйдет, — вы сами увидите, что обязательство, которое я намереваюсь на вас возложить, не такое уж и значительное, как это можно было заключить из моих слов. Знайте же, что я владею небольшой вещицей, обладание коей человеком посторонним в наших краях, коим вы и являетесь, совершенно не будет представлять какой-либо важности, однако же пока она находится у меня, я подвергаюсь величайшей опасности.

Сказав это, она хлопнула в ладони, и на зов немедленно явилась служанка, оказавшаяся той самой негритянкой, которая и вовлекла Джонатана в загадочное приключение. Создание сие, кое в ярко освещенной комнате казалось еще более уродливым и отвратительным, нежели при лунном свете, держало в руках белую салфетку, которую и передало хозяйке. Леди развернула ее, и внутри оказался небольшой шарик из слоновой кости, размером примерно с лайм. Затем, отпустив кивком служанку, девушка протянула шарик Джонатану, который с немалым любопытством взял его и принялся внимательно изучать. Судя по всему, вещица эта была невероятно древней, ибо пожелтела едва ли не до коричневого цвета. Шарик был покрыт причудливой резьбой восточного типа, и наш герой решил, что смастерили его в Китае.

— Должна сказать вам, сэр, — произнесла леди через какое-то время, позволив гостю ознакомиться с вещицей в тишине, — что хотя стоимость ее может показаться вам незначительной, она все же весьма велика. Впрочем, это всего лишь диковинка, которые частенько приобретают приезжие. А теперь ответьте: согласны ли вы взять ее на попечение и оберегать с величайшей заботой и преданностью — да, как зеницу ока — в течение всего вашего пребывания в наших краях и вернуть мне ее в целости и сохранности за день до отбытия? Этим самым вы окажете мне услугу, важность которой, быть может, даже не поймете, но которая превратит меня в вашу должницу до конца моих дней.

К этому времени Джонатан собрался с мыслями вполне достаточно, чтобы ответить:

— Я всего лишь простой клерк и не разбираюсь в диковинках и безделушках. Однако, по-моему, вы склонны несколько преувеличивать угрожающую вам опасность. Но в любом случае я выполню вашу просьбу: буду надежно хранить этот шарик и верну его приблизительно через неделю: к тому времени, как я надеюсь, мы освободимся от груза и сможем продолжить свое плавание.

При этих словах Джонатана леди, все это время смотревшая на него с необъяснимой горячностью, разразилась словами столь искренней благодарности, что наш герой был совершенно ошеломлен. Когда же порыв ее до некоторой степени утих, она позволила гостю уйти, и негритянка проводила юношу через сад и выпустила на улицу сквозь ворота, через которые он и зашел.

3

Ужасная встреча с одноглазым джентльменом в черном

Вновь оказавшись на улице, Джонатан Рагг какое-то время постоял в лучах лунного света, пытаясь восстановить душевное равновесие, ибо был и вправду немало взволнован недавним столь неожиданным происшествием. И тут юноша заметил, что недалеко от него остановился невысокий джентльмен, одетый во все черное, который весьма испытующе его разглядывал. При ярком свете луны нашему герою было видно, что у коротышки всего один глаз и что в руке незнакомец держит трость с золотым набалдашником. Не успел Джонатан удивиться, как незнакомец приблизился к нему с самым радушным видом.

— Сэр, — обратился он к юноше, — я, несомненно, не допущу ошибки, предположив, что вы — суперкарго «Сюзанны Хейс», вошедшей в наш порт сегодняшним днем?

— Да, — отозвался Джонатан, — именно так называется моя должность, и на этом-то корабле я и прибыл.

— Ну конечно! — вскричал коротышка. — Я оказался прав! «Сюзанна Хейс» с грузом кукурузной муки от моего доброго друга Джеремаи Дулиттла из Филадельфии! Я очень хорошо знаю вашего доброго хозяина, вправду очень хорошо. А слышали ли вы когда-нибудь от него о его друге мистере Эбнере Гринуэе из ямайского Кингстона?

— Хм, боюсь, что нет, — отвечал Джонатан, — такого имени я не припомню, равно как и того, чтобы оно когда-либо встречалось в наших учетных книгах.

— Ну разумеется! — оживленно и самым добродушным образом вновь отозвался коротышка. — Мое имя действительно навряд ли упоминалось в ваших отчетах, ведь я не деловой партнер, хотя и был в прошлом весьма близким другом вашего хозяина. Как много мне хотелось бы расспросить о Джеремае, и, по правде говоря, я надеялся, что вы привезете мне от него письмо. Знаете что, я живу тут неподалеку, и если вас не затруднит, то, может, вы зайдете ко мне в гости, и мы поболтаем не спеша. Я бы с радостью проводил вас до корабля, а не звал бы к себе, но, должен вам сказать, меня замучила проклятая лихорадка и мой врач запретил мне выходить по ночам.

— Хорошо, — согласился Джонатан, бывший, как вы уже могли понять, весьма покладистым по натуре, — я с удовольствием провожу вас до дома. Почему бы и не оказать любезность другу добрейшего Джеремаи Дулиттла.

И дальше они пошли вместе, беседуя весьма по-дружески. Низкорослый одноглазый джентльмен в черном доверительно взял Джонатана под руку и засеменил рядом, беспрестанно стуча тростью по мостовой. Он очень хорошо знал город (будучи его жителем), и разговор их оказался таким интересным, что они прошли уже весьма значительное расстояние, прежде чем Джонатан обнаружил, что они входят в квартал значительно более темный и с гораздо меньшим количеством прохожих, нежели все предыдущие. По обеим сторонам улицы стояли высокие кирпичные дома, меж которыми бежала узкая и неровная мостовая со сточной канавой посредине.

Так пираты праздновали Рождество

Перед фасадом одного из этих зданий — высокого и мрачного сооружения — одноглазый коротышка остановился и, открыв дверь ключом, поманил нашего героя за собой. Джонатан и здесь не стал спорить, и его новообретенный друг продолжил путь вверх по лестнице, причем шаги его гулко отдавались в темноте. Наконец, поднявшись на два пролета и достигнув площадки, коротышка отпер в конце коридора дверь, после чего провел Джонатана в комнату, освещаемую исключительно лунным светом, который, проникая через полуприкрытые ставни, высвечивал на полу яркий прямоугольник.

Затем хозяин с помощью кремня и огнива зажег свечу, и при ее свете наш герой разглядел, что находится в спальне, обставленной весьма комфортно и даже с некоторым изяществом, хотя и проявляющей все признаки холостяцкого жилища.

— Вы простите меня, — сказал его новый знакомый, — если я закрою ставни и окно? Эта чертова лихорадка, о которой я давеча упоминал, такой природы, что врач запрещает мне даже впускать ночной воздух в комнату, иначе к утру меня будет трясти так, что кости и зубы повыскакивают.

И он сразу же не только закрыл ставни, но и запер их на тяжелый железный засов. Покончив с этим, хозяин предложил нашему герою присесть и поставил перед ним бутылку превосходнейшего рома, а также угостил не менее отменным табаком, после чего между ними завязалась дружеская непринужденная беседа. Под влиянием рома Джонатан вскоре поведал своему новому другу о приключении, в которое его вовлекла прекрасная незнакомка, и рассказ этот его собеседник выслушал с величайшим, если не сказать жадным вниманием.

— Ну и дела, — заявил он, когда Джонатан закончил, — надеюсь, ты, мой юный друг, не стал жертвой какого-нибудь дурацкого розыгрыша. Дай-ка взглянуть, что она тебе вручила.

— Пожалуйста, — отозвался Джонатан, сунул руку в карман брюк и извлек шарик из слоновой кости.

Стоило только единственному глазу маленького джентльмена в черном узреть сию вещицу, как по телу его пробежало что-то вроде конвульсии, а затем он странным образом впал в оцепенение.

С величайшим трудом собравшись с чувствами, когда Джонатан убрал шарик в карман, он глубоко вздохнул и хлопнул ладонью себя по лбу, словно пробуждаясь ото сна.

— А ты, — сказал он вдруг, — ведь квакер, насколько я понимаю. Неужели ты никогда не носишь с собой оружия, даже в таком месте, как это, где в любой момент тебе в темноте могут воткнуть испанский нож между ребрами?

— Нет, не ношу, — ответил Джонатан, до некоторой степени удивленный столь неожиданным вопросом, совершенно не относящимся к теме разговора. — Я человек мирный и не одобряю убийства. Члены нашей христианской общины никогда не носят оружия — ни для нападения, ни для защиты.

Стоило только Джонатану это сказать, как коротышка внезапно вскочил со стула и быстро прошел в другой конец комнаты. Наш герой не без удивления взирал, как хозяин одним ловким движением запирает входную дверь на засов и ключ. А в следующий миг он повернулся к Джонатану со столь переменившимся выражением лица, словно вдруг снял маску. То был уже не болтливый и вежливый коротышка-холостяк преклонных лет, но человек, охваченный какой-то яростной и невыразимой страстью.

— Шар! — хрипло выкрикнул он. — Тот шар из слоновой кости! Немедленно отдай его мне!

И с этими словами он выхватил из-за пазухи длинный и острый испанский нож, при одном взгляде на который становилось ясно, сколь это опасное и смертоносное оружие.

Злобная вспышка, исказившая каждую черту лица старого джентльмена в черном, переполнила нашего героя таким изумлением, что он даже не понимал, во сне ли это происходит с ним или же наяву. Однако стоило Джонатану увидеть, что хозяин направляется к нему с обнаженным сверкающим клинком в руке, как он мгновенно пришел в себя. Вскочив на ноги, Джонатан, не теряя зря времени, выставил меж собой и неожиданным врагом стол.

— Послушай, приятель, — вскричал он голосом, полным ужаса, — тебе лучше держаться от меня подальше, ибо, хоть я человек мирный и избегаю кровопролития, обещаю тебе, что не дам себя убить, не попытавшись защитить свою жизнь!

— Кричи себе на здоровье! — отозвался коротышка. — Здесь тебя все равно никто не услышит! Кричи хоть до хрипоты, тут поблизости никто даже не остановится и не заинтересуется, что происходит. Говорю тебе, я полон решимости завладеть этим шаром, даже если для этого придется вырезать твое сердце! — При словах сих физиономию его исказила такая дьявольская ухмылка да и весь вид его демонстрировал столь твердое намерение осуществить свою угрозу, что по телу нашего героя побежали мурашки, словно чьи-то ледяные пальцы стремительно и резко провели вверх-вниз по его позвоночнику.

И все же Джонатану удалось совладать с обуявшим его ужасом и довольно спокойно сказать:

— Слушай, друг, ты, кажется, позабыл, что я вдвое выше и моложе, и хоть у тебя и есть нож, я намерен защищаться до последнего. Я не собираюсь отдавать тебе шар из слоновой кости и от души советую тебе открыть дверь и позволить мне беспрепятственно уйти, а иначе я могу причинить тебе вред.

— Жалкий глупец! — вскричал коротышка, даже не дав ему закончить. — Ты думаешь, у меня есть время на болтовню с тобой, когда меня подкарауливают два мерзавца, быть может, за этой самой дверью? Не хочешь отдавать шар по-хорошему? Ну что ж, пеняй на себя! — И, заскрежетав в неописуемой злобе зубами, он положил руку на стол и с невероятным проворством перепрыгнул его, налетев прямо на нашего героя, который оказался совершенно неподготовленным к столь решительному нападению. Джонатана отбросило к стене, в горло ему стальной хваткой вцепилась рука маленького джентльмена, а перед самым его носом грозным предвестником скорой смерти блеснул нож.

Одержимый инстинктом самосохранения, юноша схватил своего противника за запястье и, в сверхчеловеческом усилии защититься, напряг каждый мускул своего тела, пытаясь отвести от себя лезвие ножа. Нападавший же, хоть и был довольно стар и мал ростом, казалось, целиком состоял из стали и вложил в свое намерение совершить убийство такую мощь, что на какой-то миг сердце нашего героя застыло от ужаса. Во рту у него пересохло, а волосы на голове зашевелились и встали дыбом. Издав нечеловеческий вопль отчаяния и муки, Джонатан собрал оставшиеся силы и, подставив противнику подножку и бросив всю массу своего тела вперед, сбил того с ног. Сцепившись в отчаянной хватке, оба одновременно рухнули на пол, с невероятным грохотом опрокинув стул. Наш герой оказался сверху, оседлав маленького джентльмена в черном.

Стоило им удариться о пол, как коротышка издал пронзительный и жуткий вопль и, немедленно прекратив какие-либо попытки нападения, начал бить руками по полу и сучить ногами по ковру, в котором тут же запутался.

Наш герой вскочил на ноги и расширившимися от ужаса глазами ошалело уставился на своего противника. Комната перед ним плыла, мысли лихорадочно крутились в голове.

Джонатан понял, что произошло: совершенно не намереваясь этого сделать, он убил коротышку. Нож, лезвие которого ему удалось отвернуть от себя, во время падения пронзил грудь противника, чье тело теперь сотрясала предсмертная агония. И тут наш герой увидел, как из ощерившегося рта побежала тонкая красная струйка. Он увидел, как закатились глаза коротышки. Он увидел, как сомкнулись его веки. Он увидел, как маленький человечек вытянулся и затих навсегда.

4

Роковая встреча с иностранцем о серебряных серьгах

Наш герой так и стоял, словно изваяние, таращась на свою жертву. Его оглушенный разум раздувался словно пузырь, каждый очередной удар сердца отдавался громом в ушах, взор затуманился, а дрожащие руки покрылись холодной и липкой испариной. Мертвец у его ног теперь уставился на него остекленевшим взглядом, и бедный Джонатан пребывал в смятении чувств, ощущая себя настоящим убийцей.

Да как же такая чудовищная история могла произойти с ним, всего лишь минуту назад совершенно не ведавшим греха кровопролития? И что ему теперь делать с сей бездыханной жертвой, распростертой у его ног с ножом в сердце? Кто поверит в невиновность Джонатана, если имеется столь ужасающее свидетельство его преступления? Как ему, чужаку в этой далекой стране, защититься от обвинений введенного в заблуждение правосудия? От подобных мыслей бедного юношу охватил полнейший ужас и прошиб ледяной пот. Нет, нечего дожидаться, когда здесь появятся представители закона! Нужно немедленно бежать из этого ужасного места, иначе, если его тут застигнут, судьба его будет решена!

В этот самый миг, когда опасения Джонатана достигли пика, внезапно раздался стук в дверь, отдавшийся в тишине комнаты столь громко и звучно, что натянутые, как струны, нервы нашего героя буквально зазвенели. Он застыл в полнейшем оцепенении, едва ли осмеливаясь дышать. Обнаружив, что стоит с открытым ртом, Джонатан облизнул пересохшие губы и со щелчком стиснул челюсти.

И снова раздался громкий и настойчивый стук в дверь, за которым последовало требовательное: «А ну давай открывай!»

Несчастный Джонатан бросил по сторонам взгляд, полный одновременно ужаса и отчаяния, но ни малейшей возможности для бегства не обнаружил. Он был накрепко заперт в комнате со своей жертвой, словно крыса в капкане. Ничего не оставалось, кроме как подчиниться требовательному приказанию снаружи. И действительно, даже в сильнейшем разброде чувств нашему герою достало рассудка сообразить, что чем дольше он будет тянуть с открытием двери, тем меньше у него останется надежды выглядеть невиновным в глазах стучавшего, кем бы тот ни был.

Неуверенными и судорожными движениями, словно вконец расстроившийся механизм, он пересек комнату, осторожно переступив через распростертое на полу тело, и, преодолевая внутреннее сопротивление, повернул ключ, отодвинул засов и распахнул дверь.

Фигура, возникшая в свете свечи на фоне черного коридора, вид имела необычайный и типично чужеземный, словно этот персонаж нарочно подготовили для участия в той исключительной трагедии, в которой Джонатан играл одновременно роль и жертвы, и невольного убийцы.

То оказался высокий худощавый мужчина с вытянутым желтоватым лицом о весьма живописных длинных черных усах да паре отталкивающих, глубоко посаженных и бегающих черных глаз. Под треуголкой у него была туго повязана малиновая косынка, а в ушах поблескивали в свете свечи серебряные серьги.

Сия примечательнейшая личность, даже не удосужившись хоть что-то объяснить нашему герою, немедленно ворвалась в комнату и, вытянув длинную птичью шею, чтобы посмотреть через стоявший на пути стол, устремила сосредоточенный взор на неподвижно лежавшую в центре комнаты фигуру.

— Что ти наделаль! — воскликнул он с гортанным иностранным акцентом и, не дожидаясь ответа, прошел вперед и опустился на колени рядом с мертвецом. Ткнув рукой в бездыханную поникшую грудь, он поднял глаза и пронзительно уставился на нашего сраженного отчаянием героя, все так же оцепенело стоявшего, словно пребывая во власти кошмара. — Он есть мертв! — объявил иностранец, и Джонатану только и оставалось, что кивнуть.

— За что ти убиваль его? — поинтересовался незнакомец.

— Клянусь честью, — вскричал Джонатан, наконец обретя голос, хотя и такой хриплый, что даже сам его не узнал, — я и сам не пойму, из-за чего все произошло! Но уверяю тебя, приятель, я совершенно не виновен в том, что этот человек мертв.

Чужеземец не отрывал от нашего героя пронизывающего взора, и Джонатан, почувствовав, что от него ждут продолжения, заговорил снова:

— Я и вправду жертва какого-то недоразумения. Со мной произошло необычайное приключение. Этим вечером, оказавшись в вашей стране впервые, я был приглашен в дом к прекрасной незнакомке, которая попросила меня об одолжении, показавшемся мне незначительным и даже нелепым. Приглядывать вот за этим шариком из слоновой кости, — с этими словами Джонатан извлек вещицу из кармана и продемонстрировал ее иностранцу, зажав между большим и указательным пальцами. — Похоже, именно эта безделушка и навлекла на меня сие несчастье, ибо, когда я вышел из дома леди, человек, который теперь лежит мертвым на полу, пригласил меня к себе. Завлекши сюда, он потребовал отдать ему эту игрушку. А когда я ответил отказом, вдруг словно обезумел и набросился на меня с явным намерением убить!

При виде шарика из слоновой кости иностранец стремглав поднялся с колен и вперил в нашего героя взгляд столь странный, какового тому прежде видеть не доводилось. Глаза его по-кошачьи расширились, а воздух вырвался из груди с такой силой, что, казалось, ему и вздохнуть-то более не удастся. И пока Джонатан не убрал шарик назад в карман, незнакомец так и стоял погруженный в транс, словно загипнотизированный видом вещицы. Но стоило причине его столь странного поведения исчезнуть в кармане брюк нашего героя, и он моментально очнулся, словно испытав электрический шок. В мгновение ока он словно по волшебству преобразился. Глаза его вспыхнули непредсказуемым зловещим огнем, лицо налилось кровью, а рука одним стремительным движением оказалась в кармане.

— Шар! — скрипучим голосом заорал он. — Шар! Давать мне шар! — И в следующий миг герой наш узрел, что в лоб ему уперлось круглое и блестящее дуло пистолета.

На мгновение Джонатан остолбенел. Затем, перед лицом новой смертельной опасности, он издал вопль, отдавшийся в его собственных ушах ревом дикого зверя, и с неистовством и яростью безумца набросился на чужеземца.

Тот нажал на крючок, но вышла осечка. Тогда он отбросил бесполезное оружие, с грохотом стукнувшееся о пол, и немедленно вытащил из другого кармана еще один пистолет. Но прежде чем негодяй успел прицелиться, наш герой схватил его за запястье и вывернул руку назад, помешав, таким образом, выстрелить в себя. Затем последовала исключительная по своей ярости и неистовости схватка: иностранец старался высвободить руку, Джонатан же со всей энергией отчаяния мешал ему осуществить сей убийственный замысел.

В пылу борьбы незнакомец швырнул нашего героя о край стола, и бедняга почувствовал, что спина его вот-вот переломится. Он осознал, что в подобном положении сможет продержаться очень и очень недолго. Лица противников сблизились. Джонатан почувствовал на своей щеке горячее, разящее чесноком дыхание чужеземца, а затем увидел, как в свете свечи сверкнули его острые зубы, показавшиеся из растянувшегося в дикой и свирепой ухмылке рта.

— Отдавать мне шар! — с яростью хрипло прошептал он.

И в этот момент в ушах у Джонатана зазвенело от внезапного оглушительного выстрела пистолета, и наш герой испугался, не получил ли он смертельное ранение, которого пока даже не почувствовал. Затем он вдруг увидал, что по лицу его противника, едва ли не вплотную прильнувшему к его собственному, пробежала волна чудовищных изменений. Глаза его несколько раз с невероятной быстротой моргнули и закатились. Рот широко раскрылся, словно незнакомец вдруг решил зевнуть. Пистолет с грохотом упал на пол, и в следующий миг мышцы иностранца, только что бывшие столь твердыми, безвольно обмякли. Суставы его расслабились, и вот уже все тело бесформенной грудой рухнуло поперек распростертого на полу мертвеца. Комнату наполнило едкое облако порохового дыма. Руки чужеземца раз-другой конвульсивно дернулись, шея омерзительно вытянулась. Длинные худые ноги его медленно распрямились, и постепенно каждую мышцу тела обволокла апатия смерти. На вороте у горла появилось и начало расползаться пятно крови, одновременно с этим с лица чужеземца сходила краска, погружая его в свинцовую бледность.

На сии жуткие метаморфозы герой наш взирал не отрываясь, словно то было для него делом чрезвычайной важности. И лишь когда последняя искорка жизни покинула тело его второй жертвы, только тогда отвел он взгляд от ужасной сцены и огляделся по сторонам. Однако из-за плотного облака едкого дыма, скрывавшего все вокруг и спиравшего ему горло, Джонатан ничего не мог разобрать.

5

Неожиданная встреча с морским капитаном с переломанным носом

Если первая обрушившаяся на нашего героя катастрофа совершенно его ошеломила и едва не свела с ума, то эта вторая схватка, более жуткая и неистовая, словно бы на какое-то время вовсе лишила его способности мыслить и испытывать эмоции. Все то смятение чувств, что сотрясало его до этого, полностью исчезло, как он это вдруг обнаружил, оставив ему лишь оцепеневший и ослепленный рассудок. Джонатан стоял перед сей второй жертвой, в смерти которой был также неповинен и коей также послужил лишь невольным орудием, как и в первом случае, и уже не ощущал внутри себя ни малейших признаков раскаяния или ужаса. Он подобрал с пола свою шляпу, упавшую еще во время первой схватки, тщательнейшим образом стряхнул с нее пыль обшлагом рукава и аккуратно водрузил на голову. Затем развернулся и, все еще словно одурманенный каким-то сильнодействующим наркотиком, приготовился покинуть сию сцену трагического ужаса, столь неожиданно его поглотившего.

Однако прежде чем юноша успел осуществить свое намерение, его ушей вдруг достиг громкий топот шагов: некто, уже более осторожно и неуверенно, двинулся в сторону комнаты, где только что разыгралась двойная трагедия и где молча и неподвижно стоял наш герой.

Джонатан даже не предпринял попытки скрыться и лишь покорно ждал, что же произойдет дальше. Он ощущал себя жертвой обстоятельств, над которыми у него не было никакой власти. Уставившись на полуоткрытую дверь, он подготовился к следующему приключению, каким бы оно ни оказалось. Шаги снова замерли, на этот раз у самого порога, а затем дверь медленно отворилась.

Перед взором нашего героя предстала фигура человека крепкого и сильного, несомненно имевшего отношение к мореходству. Судя по золотой тесьме на треуголке пришельца, печати, свисавшей на ленте из кармашка для часов, и некоей внушительности всего его облика, он, очевидно, в профессии своей обладал немалым весом. Сложения незнакомец был весьма крепкого, с короткой бычьей шеей. На нем болтался черный шарф, завязанный свободным узлом, а красный жилет его был искусно обшит золотой тесьмой. Завершали его одеяние кожаный ремень с медной пряжкой и кортиком да высокие морские сапоги. Лицо незнакомца было круглым и широким (он слегка смахивал на кота) и благодаря постоянному воздействию солнца и ветра имело окраску отполированного до блеска красного дерева. Однако сия примечательная физиономия, при других обстоятельствах выглядевшая бы, пожалуй, даже забавной, была чрезвычайно обезображена: переломанный нос незнакомца был почти расплющен по лицу, и все, что от него осталось различимого, представляло собой два круглых отверстия на месте предполагаемых ноздрей. Зловещие глаза его, светло-серого цвета и чрезвычайно подвижные, каковое обстоятельство все-таки придавало им некоторое добродушие, вполне отвечали остальному его облику, пускай и были полуприкрыты черной порослью густых бровей. Когда же незнакомец заговорил, голос его оказался таким низким и звучным, словно исходил из бочки, а не из груди человеческого создания.

— Что все это значит, морячок? — громогласно вскричал он, и барабанные перепонки нашего героя едва не лопнули. — В чем дело? Что такое здесь происходит? Кто это тут палит из пистолетов посреди ночи?

Однако тут он увидел два трупа, лежавшие на полу, и толстые губы его в удивлении обернулись в зияющее «О», а глаза завращались подобно двум шарам, так что со своей круглой физиономией с дырками ноздрей на ней этот человек являл собой зрелище, при других обстоятельствах показавшееся бы смешным и гротескным.

— Вот черт! — проревел он снова. — Несомненно, здесь произошло убийство!

— Нет-нет, не убийство! — дрожащим голосом, задыхаясь, воскликнул Джонатан. — Клянусь, все вышло случайно, я невинен как младенец!

Пришелец перевел насмешливый и хитрый взгляд с юноши на две фигуры на полу, а затем снова посмотрел на него. Лицо его расколола усмешка, которую вряд ли можно было назвать веселой.

— «Случайно»! — повторил он. — Черт возьми, случай действительно странный: двое протягивают ноги, а третий остается без единой царапинки!

С этими словами он прошел в комнату и, взяв за руку последнюю жертву Джонатана, без малейшего сострадания, словно то был мешок с мукой, стащил беспомощное тело на пол рядом с первым трупом. Затем, подняв зажженную свечу, склонился над распростертыми телами, поочередно разглядывая лица. Незнакомец долго и весьма тщательно изучал их, сохраняя при этом полнейшее молчание.

— Оба мертвы, — провозгласил он наконец, — что твой морской дьявол, и, кто бы ты ни был, парень, дельце свое ты сделал так искусно, как я в жизни своей не видывал.

— Но, честное слово, — таким же дрожащим голосом ответил Джонатан, — я здесь ни при чем, они сами во всем виноваты. Оба по очереди напали на меня, а я всего лишь защищался. Первый упал на свой собственный нож, а второй случайно застрелил себя, когда пытался выстрелить в меня.

— Это ты можешь рассказывать какой-нибудь сухопутной крысе, — отозвался моряк, — авось она тебе и поверит. Но втереть очки капитану Бенни Уиллитсу не так-то просто. И какова же, осмелюсь спросить, причина, по которой эти двое напали на столь безобидного парня, коим ты тут прикидываешься?

— Это мне не известно! — вскричал Джонатан. — Но позволь рассказать тебе, как все произошло. Знай же, что я являюсь членом христианской общины квакеров в Филадельфии. Сегодня я впервые прибыл в Кингстон и повстречался с юной леди весьма привлекательной наружности, которая вверила мне сей шарик из слоновой кости и попросила несколько дней подержать его у себя. Один лишь вид безобидного шарика — в котором сам я не могу углядеть ничего, что взывало бы к насилию, — как будто сводил этих людей с ума, и они в ярости накидывались на меня, чтобы убить. Клянусь, это чистая правда! Поверишь ли ты, что столь заурядная безделушка способна стать причиной таких несчастий?

Горящий корабль

Говоря все это, Джонатан держал перед глазами моряка предмет, загадочным образом вызвавший столько злоключений. Однако стоило взору капитана Уиллитса упасть на шарик, как с моряком произошла разительнейшая перемена. Его румяные щеки потускнели и пожелтели, пухлые губы отвисли, а взгляд остекленел. Он поднялся и с выражением величайшего изумления уставился сначала на нашего героя, а затем на шарик из слоновой кости в его руке; Джонатану показалось, что его собеседник словно бы одновременно лишился рассудка и дара речи. Наконец, когда юноша убрал вещицу обратно в карман, моряк медленно пришел в себя, хотя это и стоило ему значительных усилий, и глубоко, во всю мощь легких вздохнул. Уголком своего шарфа из черного шелка он утер внезапно взмокший лоб.

— Что ж, дружище, — наконец выдавил из себя капитан переменившимся голосом, — ты и вправду пережил удивительное приключение. — И добавил после еще одного глубокого вздоха: — Да, черт подери! Скажу тебе, что по лицам читать я умею очень хорошо. Думаю, ты парень честный, и я склонен верить каждому твоему слову. Тысяча чертей! Мне очень жаль тебя, и я помогу тебе выпутаться из этой передряги.

Первым делом, — продолжал моряк, — надо избавиться от трупов. Ну, с этим, я уверен, проблем у нас не возникнет. Одного мы завернем в ковер, а второго — вот в это покрывало, которым накрыта кровать. Поскольку гавань не так уж и далеко, мы без труда дотащим обоих дотуда и бросим в воду. Никто и не догадается, что произошло. Надеюсь, ты понимаешь, что тебе не стоит уходить отсюда, бросив трупы, ибо, если их вскоре обнаружат, ты можешь влипнуть в крупные неприятности.

Подобные рассуждения показались нашему герою, в его теперешнем отчаянном положении, столь здравыми, что он не возразил против них ни единым словом. И обе безмолвные жертвы нынешней ночи были упакованы в тюки, со стороны совершенно не выглядевшие зловещими.

Итак, Джонатан взвалил на плечо ковер с джентльменом-коротышкой в черном, а капитан — иностранца, после чего они вместе спустились по темной лестнице и вышли на улицу. Здесь капитан взял на себя роль проводника и возглавил экспедицию. Миновав несколько переулков и улочек, время от времени останавливаясь передохнуть, ибо ноши у обоих были громоздкими и тяжелыми, соучастники в конце концов достигли гавани, причем никто ни разу не задал им никаких вопросов и, судя по всему, даже не заподозрил ничего дурного. Один из причалов дальше прочих выдавался в море. Туда-то моряк и направился, и Джонатан последовал за ним. Так они шли по пирсу, то и дело спотыкаясь о болтающиеся доски, пока наконец не достигли места, где глубина была достаточной для осуществления их замысла. Здесь капитан сбросил свою ношу в темные и загадочные воды, и Джонатан последовал его примеру. Со зловещим и тягостным всплеском тела погрузились в стихию, и там ковер и покрывало, в которые они были завернуты, развязались и всплыли на поверхность, и приливом их медленно понесло прочь.

Джонатан стоял и безучастно смотрел, как исчезают сии последние свидетельства двух его непреднамеренных убийств, и вдруг почувствовал, что чьи-то руки с невероятной силой обхватили его сзади. В сих объятиях локти его оказались плотно прижаты к бокам, и какое-то время юноша стоял совершенно беспомощный и пораженный, а над самым его ухом раздался голос капитана:

— Ты, проклятый квакер-убийца, я получу этот шарик, или ты умрешь!

Слова эти произвели на Джонатана эффект холодного душа. Он тут же принялся высвобождаться с безумным неистовством, вызванным одновременно ужасом и отчаянием. Его усилия оказались столь поразительными, что не единожды наш герой почти что вырывался, однако снова и снова сильные руки нападавшего удерживали его в своей хватке, словно в железных тисках. Одновременно противник Джонатана предпринимал частые, но безуспешные попытки засунуть руку в карман его брюк, где лежал шарик из слоновой кости, при этом сыпля сквозь зубы чудовищными проклятиями. Наконец, так и не добившись успеха в овладении вещицей да к тому же потеряв всякое терпение от сопротивления своей жертвы, он попытался приподнять Джонатана, явно намереваясь затем швырнуть его оземь. И сие, несомненно, удалось бы злодею, не угоди он каблуком в щель между разболтанными досками пирса. Оба немедленно рухнули ничком, причем Джонатан оказался сверху, хотя и все так же заключенный в железные объятия. Герой наш почувствовал, как затылок его что есть силы ударился о плоское лицо капитана, и тут же услышал, как череп его противника издал ужасающий треск, словно яичная скорлупа: капитан, несомненно, стукнулся о какое-нибудь бревно или полено. В неистовой схватке они приблизились к самому краю пристани, и в следующий миг в окружении тучи брызг Джонатан рухнул в воды гавани, почувствовав, что враг отпустил его.

Оказавшись в воде, юноша немедленно пришел в себя и, будучи весьма неплохим пловцом, без труда достиг причала и схватился за покрытую слизким морским мхом поперечину деревянной лестницы, поднимавшейся от воды вверх.

Мертвецы не болтают

Вновь достигнув суши, Джонатан оглянулся, стараясь определить, откуда последует следующее нападение. Однако он стоял на причале в полнейшем одиночестве, кругом не было ни души. Поверхность воды волновалась, словно в глубине ее что-то происходило. Юноша подождал некоторое время, но капитан, несомненно оглушенный тем мощным ударом по голове, так больше и не поднялся из поглотившей его стихии.

Мирно и ослепительно сиял лунный свет, и, за исключением отдаленного шума города, ни один звук не нарушал тишины и покоя благоуханной тропической ночи. Прозрачные воды, освещаемые ярким светом луны, плескались о пристань. Кругом царило полнейшее спокойствие, окутанное глубоким безмолвием.

Джонатан задрал голову, посмотрел на сверкающий шар света, плывущий по небу, и спросил самого себя: а было ли все это на самом деле, или, может быть, ему просто приснилось? Он сунул руку в карман: шарик был на месте. Юноша развернулся и словно одержимый помчался по причалу в залитой лунным светом город.

6

Тайна леди в серебристой вуали

Джонатан все бежал и бежал, пока внезапно, ведомый словно бы шестым чувством, некой загадочной интуицией, каковой при обычных обстоятельствах он похвастать не мог, не оказался стоящим перед теми самыми воротами, возле которых совсем недавно и началась вереница его потрясающих приключений, приведших к столь ужасным последствиям.

По улице туда-сюда сновали прохожие, и несколько юных леди и джентльменов остановились напротив и принялись с немалым любопытством и изумлением осматривать его мокрую и испачканную наружность. Но нашим героем владели лишь одна мысль и одно стремление: избавиться как можно скорее от того обязательства, что он столь бездумно на себя принял и кое привело к столь чудовищным результатам для него самого и его невольных жертв. Он подбежал к воротам и принялся колотить по ним руками и ногами с неистовством, сдерживать которое был совершенно не в силах. Джонатан видел, что кругом начали пробуждаться соседи, ибо в окнах замелькали огни и послышались громкие вопрошающие голоса, однако совершенно не обеспокоился вызванным им волнением и продолжал безостановочно стучать по воротам.

Наконец в ответ на его бешеные удары открылось уже знакомое окошко, а мгновение спустя поспешно распахнулись сами ворота, и появилась старая негритянка с изрытым оспой лицом. Она схватила юношу за рукав и быстро затащила его в сад.

— Белый, белый! — воскликнула она. — Что ты делать? Ты будить весь город! — Тут она увидела, что одежда на нем мокрая. — Ты быть в вода? Это есть плохо! Ты хватать лихорадка и умирать!

— Где твоя хозяйка? — вскричал Джонатан, в порыве чувств едва ли не рыдая. — Живо отведи меня к ней, или я сойду с ума!

Когда наш герой вновь предстал перед юной леди, та была одета в свободный и изящный халат, невообразимо шедший ее грациозной фигурке, и покрыта той же вуалью из серебристого газа, в которой он ее и видел ранее.

— Вот что, моя дорогая! — не помня себя, закричал Джонатан, подойдя к девушке и протянув ей шарик из слоновой кости. — Немедленно заберите назад свою безделушку! Из-за нее погибли три человека, и я не знаю, какие еще несчастья могут со мной произойти, если шарик останется у меня.

— О чем вы говорите! — не менее пронзительно вскричала и юная леди. — Вы сказали, из-за шарика погибло три человека? Умоляю, скорее расскажите мне, что произошло, ибо я испытываю странное предчувствие, что вы принесли весть об избавлении меня от всех опасностей.

— Уж не знаю, что вы имеете в виду, — отвечал Джонатан, все еще задыхаясь от возбуждения, — но одно я знаю точно: когда я уходил отсюда, то был безгрешным человеком, а теперь же вернулся с тяжкой ношей, ибо на моей совести три смерти, орудием коих, хоть и неумышленно, я послужил.

— Объяснитесь! — воскликнула леди и топнула ножкой. — Слышите? Немедленно объяснитесь!

— Хорошо, — ответил Джонатан, — постараюсь объяснить, как смогу! Когда я покинул этот дом и вышел на улицу, ко мне обратился невысокий джентльмен, одетый в черное.

— Вот как? — вскричала леди. — Держу пари: он был одноглазым и носил трость с золотым набалдашником?

— Точно так, — подтвердил Джонатан. — Он сказал, что хорошо знаком с моим хозяином Джеремаей Дулиттлом.

— Это гнусная ложь! — взволнованно ответила леди. — Я знаю, с кем вы беседовали. То был негодяй по имени Хант, который одно время являлся близким приятелем капитана Кейтта. Именно он вонзил нож в грудь капитана и убил его прямо в этом доме. Наверное, он или же его люди наблюдали за моими воротами, когда вы выходили.

— Не знаю, как уж там все было, но он привел меня в свое жилище и там, узнав о вещице, которую доверили мне на хранение, потребовал отдать шарик ему, а когда я отказался, напал на меня с ножом. Защищая свою жизнь, я случайно толкнул его таким образом, что негодяй упал на свой же собственный нож и убил себя.

— А что потом? — вскричала леди, с трудом, казалось, сдерживавшая чувства.

— А потом, — продолжил Джонатан, — явился какой-то иностранец, который тоже угрожал мне пистолетом с явным намерением убить меня и завладеть таким образом этой же самой безделушкой.

— А были ли у него, — с волнением спросила девушка, — длинные черные усы и серебряные серьги в ушах?

Джонатан лишь утвердительно кивнул в ответ.

— То не мог быть никто иной, кроме как штурман-португалец капитана Кейтта, который наверняка шпионил за Хантом! Продолжайте же!

— Этот тип наверняка убил бы меня, однако, когда мы с ним боролись, из своего же собственного пистолета случайно выстрелил в себя, и у моих ног оказался еще один труп. Я был в полном отчаянии и совершенно не представлял, что делать, но как раз в этот момент появился морской капитан и предложил свою помощь.

— Морской капитан! — эхом отозвалась леди. — У него было плоское лицо и сломанный нос?

— Да, именно так этот человек и выглядел.

— То, конечно же, был компаньон Кейтта — пират Уиллитс, капитан «Кровавой длани». И он, несомненно, следил за португальцем. Но продолжайте ваш рассказ.

— Этот капитан убедил меня отнести трупы на пристань и бросить в воду. Заманив меня в такое место, где, как негодяй думал, ему никто не помешает, он напал на меня и попытался отнять этот шарик из слоновой кости. Я отчаянно защищался, мы упали в воду, а перед этим он ударился головой о бревно и потерял сознание, а потому утонул.

— Слава богу! — вскричала леди в порыве чувств и сцепила усеянные кольцами руки. — Наконец-то я свободна от негодяев, которые преследовали меня и угрожали моей жизни! Вы хотели увидеть мое лицо — теперь я могу его вам показать! До сих пор я вынуждена была скрываться, чтобы коварные враги не узнали и не убили меня.

И с этими словами хозяйка дома отбросила вуаль и явила взору нашего героя лицо необычайной красоты. Глаза ее под изящно изогнутыми и тонко очерченными бровями сверкали, словно драгоценные камни. Чело же ее напоминало блестящую слоновую кость, а губы — лепестки роз. Копна волос, по мягкости не уступавших тончайшему шелку, была стянута в узел.

— Я — дочь несчастного капитана Кейтта, — объявила она, — который хоть и был слабовольным человеком и пиратом, но, да будет вам известно, отнюдь не таким страшным и кровожадным, как его изображают. Он, несомненно, остался бы честным купцом, если бы его не сбил с пути истинного мерзавец Хант, тот самый, который едва не убил вас. Отец мой вернулся на этот остров перед самой смертью и объявил меня единственной наследницей огромного состояния, которое он сколотил — возможно, не самым честным путем — в водах Индийского океана. Но самым главным сокровищем из всех завещанных мне богатств был драгоценный камень: тот, что вы сегодня, рискуя жизнью, защищали с мужеством и преданностью, для восхваления которых мне не подобрать слов. Сей бесценный камень известен как Кишмурский рубин. Я покажу его вам.

Юная красавица взяла шарик из слоновой кости и одним движением своей изящной ручки повернула крышку, прилаженную столь безупречно и хитроумно, что обнаружить ее случайно было практически невозможно. Внутри, завернутый в тончайший шелк, находился предмет, который она и представила изумленному взору нашего героя. То был рубин величиной с яйцо чибиса, сверкавший таким совершенным красным блеском, что даже ничего не понимавший в драгоценностях Джонатан был поражен. Да уж, не трудно было догадаться о баснословной стоимости сего самоцвета, что лежал на доверчиво протянутой к нему розовой девичьей ладони. Юноша и сам не знал, сколь долго, словно зачарованный, созерцал поразительную драгоценность, пока его не оторвали от этого занятия обращенные к нему слова леди:

— Три негодяя, которые встретили сегодня свою заслуженную жестокую смерть, случайно прознали, что я владею этим камнем. С тех пор жизнь моя висела на волоске, и враги эти — самые жестокие, коварные и безжалостные, какими только может наделить судьба, — наблюдали за каждым моим шагом. Вы спасли меня от смертельной опасности, проявив мужество и решимость, коим я просто не в состоянии воздать благодарность в должной мере. Вы заслужили мое глубочайшее восхищение и уважение. И я предпочла бы, — вскричала девушка в необычайном волнении, — вверить свою жизнь и свое счастье вам, лучшему и достойнейшему из всех мужчин, которых когда-либо знала! Боюсь, что не в моих силах возблагодарить вас, мой отважный спаситель, таким образом, дабы воздать вам должное за все те опасности, которым вы из-за меня подверглись. Однако, — здесь последовала небольшая пауза: девушка явно подыскивала слова, чтобы лучше выразить свою мысль, — если вы желаете принять сию драгоценность и все принадлежащее мне состояние вместе с рукой несчастной Эвелин Кейтт, то можете распоряжаться не только богатством, но и моим сердцем так, как сочтете нужным!

Наш герой был так поражен тем, сколь неожиданный оборот приняло дело, что на какое-то время даже лишился дара речи.

— Моя дорогая мисс Кейтт, — произнес он наконец, — ваше предложение для меня большая честь, и я не хотел бы показаться неучтивым, но… Постарайтесь понять и меня. Я слышал о вашем покойном отце и прямо заявляю, что принять этот чудесный камень и огромное состояние, о котором вы мне сейчас рассказали, у меня нет ни малейшего желания, ибо и то, и другое нажито путем грабежей и убийств. Более того, сей бесценный рубин сегодня трижды, так сказать, обагрил мои руки кровью, так что ценность его столь мала для меня, что я не дал бы за него и гроша. И ничто в мире не убедит меня не только принять его, но даже снова прикоснуться к этому злосчастному самоцвету. А что же касается второй части вашего столь заманчивого предложения, я могу лишь сообщить вам, что сие абсолютно для меня неприемлемо. Ибо я обручен с Мартой Доббс, прекрасной девушкой из Кенсингтона, что в Пенсильвании, и через четыре месяца состоится наша свадьба.

Закончив сию речь, Джонатан поклонился со всей галантностью, на которую только было способно его неуклюжее тело, и покинул чаровницу. Услышав решительный отказ, бедная девушка смущенно отвела взгляд и залилась румянцем, даже не попытавшись его удержать.

Так закончилось первое необычайное приключение нашего героя, которому также было суждено стать и последним. Ибо с тех пор он вполне довольствовался радостями тихой и спокойной жизни.

Эпилог

Нам осталось добавить совсем немного: когда в июне следующего года добропорядочный квакер и законопослушный гражданин Джонатан Рагг женился на Марте Доббс, некий загадочный друг преподнес невесте жемчужное ожерелье такой баснословной стоимости, что, продав его, наш герой смог стать равноправным партнером своего бывшего хозяина, достопочтенного Джеремаи Дулиттла, а со временем и вовсе сделался одним из самых богатых и уважаемых коммерсантов в Филадельфии.