/ Language: Русский / Genre:sci_history,

Я Всей Душою С Вами Львы !

Гарет Паттерсон


Паттерсон Гарет

Я всей душою с вами, львы !

Гарет Паттерсон

Я всей душою с вами, львы!

Перевод С. Лосева

Посвящаю эту книгу Рафики - львице,

которая заменила мне дочь.

Да хранит ее Господь!

СЛОВА ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ

Позвольте еще раз выразить благодарность всем тем, кого я уже благодарил со страниц книги "Последние из свободных", продолжением которой является книга, лежащая сейчас перед вами. Я особенно признателен правительству Ботсваны и многим чиновникам, которые с сочувствием относились к моей работе и поддерживали ее.

Но самые теплые слова я обращаю к своему верному другу - Розанне Сейвори, которая оказывала мне столь необходимую поддержку в течение целого десятилетия работы со львами. И к Джулии - я перед тобою в неоплатном долгу за твои долготерпение, любовь и помощь - мне и львам. Но и твой долг - взять в руки перо и написать свою повесть о "львиных" днях и ночах, которые мы провели вместе и в разлуке.

Хочу также поблагодарить Глорию Кеверне за сострадание; моего представителя Тони Пика за то, что делил вместе со мною все тяготы жизни; Линн Райт из компании "Сэмпсон, Оукс, Хиггинс, Чэпмен Инк." за советы; Крайстел де Вит - за помощь в нелегкой работе по связям с прессой; Бейн Сесу - моего доброго и преданного друга; членов семьи и друзей покойного Исаака Мангаголы за их доброту; моего редактора Дон Бейтс и ее коллег по издательству "Ходдер энд Стоутон". И наконец, Кэрин - с любовью.

ПРЕДИСЛОВИЕ РОЗАННЫ СЕЙВОРИ

(попечительницы "Тули Лайон-траст",

много лет состоявшей в дружбе с "Львиным Человеком")

Впервые я встретилась с Гаретом Паттерсоном в 1981 году, когда он был еще младшим егерем в частном заповеднике в Восточном Трансваале в Южной Африке. Уж так было угодно судьбе, чтобы мы прошли вместе часть жизненного пути - именно ту, когда среди диких, заросших кустарником земель Тули зарождалась его любовь ко львам.

Земля Тули сурова, но прекрасна и многолика. Здесь властвует жестокий зной; здесь по берегам широких рек, большую часть года сухих, бушует роскошная зелень; здесь широкие открытые равнины, каменистые холмы и одинокие баобабы; здесь, по выжженной безжалостной засухой земле, бродят большие стада слонов. Земля крайностей, но чем дольше живешь здесь, тем больше влюбляешься в нее. В те времена - в 1983 году - на заросших кустарником равнинах Тули жили прайды львов. Но с течением лет, как и предсказывал Гарет, прайды исчезли. Их структуры дезинтегрировались, и теперь львы встречаются только небольшими группами и поодиночке.

Среди них - львица по имени Рафики, последняя из группы львов, взлелеянных Адамсоном. Она живет в Тули с сыном и дочерью.

Эта книга - пятая по счету книга Гарета - продолжение "Последних из свободных". Работая над "Последними из свободных", Гарет был исполнен надежд. Он поведал о том, как львы Адамсона, переселенные в Тули, успешно прижились на новом месте. Эта земля стала для Батиана, Фьюрейи и Рафики родным домом. Они слились с нею, породнились с дикими львами и стали совершенно независимыми и свободными.

Беда подкралась нежданно-негаданно. Блистательный, доблестный красавец Батиан, бесстрашно вступивший в пределы Южной Африки, был там застрелен.

Время надежд сменилось временем печали и скорби. Не зря говорят: пришла беда - отворяй ворота. Гибель Батиана оказалась только началом страданий. Сердца Гарета и его сподвижницы Джулии были преисполнены мужества, но превратности судьбы преследовали их по пятам.

Я оказалась в числе тех немногих счастливчиков, которым было позволено жить в лагере "Тавана" вместе с Гаретом и Джулией. Я столько раз видела Гарета со львами, и всякий раз это было волнующее зрелище! Я знала, что становлюсь свидетельницей чего-то необычного. Я слышала, как он звал львов предвечернею порой и как по долинам Тули доносился их ответ. Я наблюдала приветственные церемонии - львы признавали Гарета равноправным членом прайда, а больше ему ничего на свете не было нужно! Я стала свидетельницей возникшей между Человеком и Зверем любви. Я этого никогда не забуду.

Жизнь в "Таване" была полна лишений и трудностей. Властвовали безжалостный зной и сушь. Никакой проточной воды. Оборудование быстро приходило в негодность - пыль, солнце и ливни, правда редкие в этих местах, делали свое дело. А средств почти никаких. В посулах мы не испытывали недостатка, но реальная помощь приходила крайне редко. Чаще всего люди жаждали встречи с Львиным человеком только затем, чтобы потом хвастаться, как они распивали с ним коктейли. Их обещания снова и снова оказывались пустым звуком, и надежды у Джулии и Гарета таяли...

Я стала свидетельницей событий, описанных в "Последних из свободных" и в той книге, которую вы сейчас держите в руках. Я переживала боль и разочарования вместе с Гаретом и Джулией, а потом переживала все это еще раз, когда перепечатывала рукопись, - иногда я даже уставала плакать.

Гарет поистине человек страсти. У него сильный характер, он исполнен искренности и решительности. Да, он не лишен высокомерия, но гораздо важнее в нем дар сочувствия и сопереживания, и, если что-то заденет его за живое, он способен и разрыдаться. В первое мгновение он может вызвать у вас раздражение и гнев, а уже в следующее пробудит отклик в вашей душе. Очаровательный и магнетический человек! Конечно, жить рядом с таким непросто, но зато с ним не соскучишься.

А вот и Джулия - непритязательная и великодушная героиня этой книги. Ее мужество и внутренняя сила, самопожертвование и любовь не нуждаются в доказательствах. Она всегда оказывалась там, где была всего нужнее, всегда думала в первую очередь о Гарете и львах, превосходно зная, что благополучие львов - для Гарета все. Но эмоциональный стресс и физические тяготы жизни в конце концов вынудили ее покинуть эту землю и населяющие ее тени - тени львов, что когда-то бродили по этим равнинам и которых уже не было в живых, а возможно, и тень ее любви к Гарету.

...Я побывала у Гарета еще в прежнем, "старом" лагере "Тавана" на Рождество, когда Джулия на время уехала к семье в Южную Африку. Помнится, я захватила редкие для этих диких мест кушанья. В первый же вечер по приезде, в Сочельник, львы явились в лагерь. По случаю Рождества Гарету захотелось угостить их чем-нибудь этаким - и он отдал им все привезенные мной бифштексы и яйца. Такова была его любовь ко львам! Они пришли. И всегда будут приходить.

ОТ АВТОРА

Книга "Я всей душою с вами, львы!" - продолжение книги "Последние из свободных" - является заключительной частью истории о львах, доставшихся мне в наследство от Джорджа Адамсона.

В "Последних из свободных" я рассказал, как после злодейского убийства Адамсона, которого почтительно называли Отцом львов, я, его поклонник и коллега, усыновил трех осиротевших львят - Батиана и двух его сестренок, Фьюрейю и Рафики; как перевез их из национального заповедника Кора, бывшего родным домом для Джорджа в течение девятнадцати лет, но постоянно подвергавшегося нападениям сомалийских бандитов - шифты и к тому же с весьма неопределенным будущим, и поселил за тысячи километров к югу - на диких, заросших кустарником землях Тули в Ботсване, которые стали для меня второй родиной. Здесь я жил со львами и со своей подругой Джулией Дэвидсон.

В предыдущей книге я рассказал о наших первых приключениях, о том, как мы вместе охотились, играли и отдыхали, как львы подрастали, двигаясь навстречу полной свободе, независимости и сознанию владычества над занимаемой ими территорией.

Ощущая себя полноправным членом львиного прайда, я обладал уникальной, ни с чем не сравнимой возможностью наблюдать жизнь среди дикой природы глазами львов. Сначала я выступал в роли их защитника. Но настал день, и пришел их черед спасать мне жизнь - когда напавший на меня леопард уже изготовился сделать последний прыжок, Фьюрейя, преградив зверю путь, атаковала его. А там уже - с помощью братца и сестрички - добила врага.

Книга "Последние из свободных" заканчивается тем же эпизодом, каким начинается эта, - убийством южноафриканскими охотниками моего любимца Батиана. Он был для нас с Джулией вроде сына, вроде нашего первенца. Книга "Я всей душою с вами, львы!" охватывает период от тех горестных дней до настоящего времени. Я вовсе не желал снова пережить эти три чудовищных, изнурительных года, но приходится, пока я пишу эту книгу. Скажу честно, я взялся за перо, переломив себя, - настолько тягостной был почти весь этот период. А когда пишешь, пережитое снова предстает перед тобой.

Но я не могу не написать о наших с Джулией героических усилиях, направленных на защиту львов и вообще всей фауны Тули - земель, принадлежащих частным лицам, на стыке Ботсваны, Зимбабве и Южно-Африканской Республики. Нашим усилиям противостояли суровые условия жизни среди дикой природы, браконьерство, недостаток средств и сознательное противодействие. Время сказалось на наших отношениях с Джулией, что, в свою очередь, явилось новой преградой в работе. В результате борьбы очень часто побеждала смерть; мы пережили смерть человека, смерть львов, подозрения в убийстве, страх за нашу собственную жизнь... В итоге я в одиночку веду борьбу за свободу тех, кому посвятил себя целиком, - за свободу львов и, в частности, самой дорогой для меня львицы...

Я всей душою с вами, львы!

Идет грядущее неслышною стопой,

а настоящее летит стрелой,

а прошлое - я убедился в том

осталось за недвижной мглой.

Я всей душой был с вами, львы,

но боль безвременных утрат,

мне предназначенных судьбой,

застила взгляд.

Она туманной пеленой колышется,

писать мешая,

но вдруг, рассказ свой завершая,

почувствую, что взор свободен мой,

и вот тогда, очистившись душой,

я снова буду с вами, львы!

Написано 19 октября 1994 г. во имя будущего.

Гарет Паттерсон

ПРОЛОГ

Четверо мужчин, держа оружие наготове, затаились - они ждали появления льва. Осел, которого они подстрелили накануне для приманки, грузно свисал теперь с соседнего дерева, прикованный цепью так, чтобы его невозможно было утащить. Прежде чем приволочь его сюда на буксире за машиной, мужчины вспороли ему брюхо, чтобы вытекающий желудочный сок приманил хищника к тому месту, где они сидели в засаде.

Ветер далеко разносил запах рубца, и вот уже у дерева собрались шакалы, то подскакивая близко, то отпрыгивая назад; при виде лакомства, что висело у них над головами, их глаза блестели: еще бы, тут хватит на целый пир! Мужчины же по-прежнему скрывались в кустах и оттуда периодически включали звукозапись, которая должна была приманить льва, - визги и хрипы пирующих гиен и шакалов.

А в двух километрах, под большим пастушьим деревом, отдыхал молодой самец. Но отдых его был тревожен - ведь он, Батиан, ступил на новую, неведомую ему землю, оставив на севере свой родной дом - равнины Тули. Всего несколько дней назад он пересек сухое русло пограничной с Южной Африкой реки, чтобы догнать группу львиц. Эти львицы, заслышав как-то ночью манящие звуки пиршества, поспешили туда, откуда они доносились. Батиан двинулся за ними по запаху. Одной из львиц, за которыми он хотел поухаживать, уже не было в живых. Ее перехитрили люди и записанные на пленку звуки.

Отдыхая, лев неожиданно поднял голову, и пиршественные звуки тут же долетели до него. Он быстро сел и устремил янтарные глаза в небеса, ища стервятников, - ведь над тем местом, где есть чем поживиться, непременно кружат стервятники. Но странно: звуки есть, а стервятников почему-то нет! Мог ли он знать, что его ожидает!

Батиан встал, потряс головой, чтобы избавиться от надоедливых мошек, и медленно направился туда, где визжали и хохотали гиены.

Моего льва легко было отличить от его одногодков: у него от хвоста остался только обрубок. Это увечье, как и другие - уже давно зажившие - раны, он получил в жестокой схватке с двумя самцами. Тогда он чуть не погиб, и я три дня и три ночи выхаживал его, не отлучаясь ни на минуту. Ветеринар сделал операцию на покалеченном хвосте, и потребовалось несколько недель, да еще мужество его львиного духа, чтобы он выздоровел.

Батиан все шагал, а солнце спускалось все ниже и ниже за высокий хребет известняковых гор на западе. Тут до него долетел острый запах желудочного сока, и ноздри сами собой раздулись. Он вышел на ту самую дорожку, по которой проехала машина, волочившая за собой тушу осла. Батиан опустил голову, определил, в каком направлении уехала приманка, - и двинулся по следу.

Пройдя некоторое расстояние, он внезапно почувствовал, что запах усилился. Батиан остановился и огляделся. Увидев впереди лужайку, он двинулся туда, влекомый запахом. Снова остановившись, он заметил тушу осла, свисавшую с дерева. Поблизости он также увидел машину. На душе у него сделалось тревожно: ведь где машины, там и люди, а где люди, там жди неприятностей. Хотя он был взлелеян людьми - Джорджем Адамсоном и его помощниками - и подготовлен к жизни в дикой природе мной, теперь он был самым настоящим свободным львом. Он, как и его сестры, добился независимости и доверял себе, полагаясь только на обостренные инстинкт и ум, свойственный львиному племени.

Батиан осторожно подкрался к приманке. Он был голоден. Потом, услышав неестественные звуки, оглянулся. Что это было - приглушенные голоса людей или клацанье заряжаемых ружей? Мне этого никогда не узнать. Батиан взглянул туда, где притаились его враги, и прянул в сторону - возможно, запах человека долетел до его ноздрей.

Тут один из притаившихся в засаде прицелился и выстрелил в упор. Несколько секунд спустя другой вскинул ружье и всадил второй заряд в простреленную голову. "Подонки!" - это слово сверлит мне мозг, когда я пишу эти строки. Теми четырьмя, что подготовили приманку, устроили засаду и казнили моего льва, были владелец частного хозяйства по разведению дичи, его управляющий, профессиональный охотник и клиент-американец. Хотя это так и осталось недоказанным, вполне возможно, что Батиана убили из-за денег. Отсюда участие охотника-профессионала и его клиента-американца. На следующий день владельцу фермы и управляющему было предъявлено обвинение в незаконном отстреле льва.

После смерти Батиана нашу с Джулией жизнь заволокла зловещая черная мгла, и все же в течение многих месяцев мы еще продолжали борьбу за защиту львов Тули и самих этих земель.

Когда три года спустя после гибели Батиана я собирался засесть за эту книгу, до меня долетело известие, что на той же самой ферме был подстрелен еще один молодой лев - еще одного красавца выследили и убили... Эта смерть напомнила о минувшем, всколыхнула горькие воспоминания, и во мне с новой силой вскипел гнев. Я понял, что обязан рассказать о жизни львов Адамсона после гибели Батиана. Во имя львов. Во имя дикой природы.

Я попытался разузнать подробности недавнего убийства с помощью природозащитных органов и моего друга-журналиста. Тот позвонил управляющему фермой и попросил рассказать, как все произошло. Человек на другом конце провода страшно рассердился и в свою очередь задал вопрос, не я ли стою за этими расспросами. Он велел передать мне следующее: даже если он будет точно знать, что зверь, оказавшийся на его территории, принадлежит к львам Адамсона, все равно он не даст ему уйти живым. Гнев управляющего был вызван тем, что после убийства Батиана они с владельцем фермы были признаны преступниками и приговорены к штрафу за содеянное.

Журналист передал мне слова управляющего, и я, в который уже раз за прошедшие три года, подумал: какими будут ответ и действия этого негодяя, если однажды судьба сведет нас? Как и чем отвечу я сам? На сегодняшний день этот вопрос так и остается вопросом.

Глава первая

УБИЙЦЫ, СОЗНАЮЩИЕ СЕБЯ ТАКОВЫМИ

Смерть Батиана всколыхнула многих - дети и взрослые изо всех стран юга Африки и разных других слали нам с Джулией сердечные, сочувственные письма. Моего Батиана любило множество людей всех социальных групп и рас. Хотя никто из них не видел его в реальной жизни, только на фотографиях, и никто не знал его так, как мы с Джулией, их любовь была безмерной. Один из приславших соболезнования писал: "Гарет, когда пойдешь посидеть у поминальной пирамидки, сложенной в память Батиана, положи туда еще один камушек - от меня". Из соседнего с нами заповедника Тули-сафари на территории Зимбабве, где Батиан повстречал свою подругу, пришло письмо от директора Дэвида Мупунгу: "Гарет, у меня сжалось сердце, когда я узнал, что Батиан уже не составит компанию ни тебе и никому другому из тех, кто любит природу... Все содеянное против Батиана подлежит осуждению - особенно если вспомнить историю, связанную со львами Адамсона". А вот еще одно письмо: "Тебе, без меры расточавшему заботу и любовь, теперь приходится столько страдать. Не падай духом - ведь многим из нас нужна уверенность в том, что есть люди, подобные тебе способные воплотить мечты в реальность и пережить все связанные с этим радости и скорби".

Я был потрясен, когда прочел письмо своего друга - телепатического медиума: "Я давно знал о неизбежной смерти Батиана... Я знал это, когда писал тебе свое последнее письмо... Перечти последний абзац, где содержится намек на неизбежную смерть: тот, кто губит хищников из жадности, будучи лишенным благородства и чистоты души, которыми обладают звери, разрушает мир".

Необыкновенно мудрыми и искренними были детские письма. Вот что писал один юный автор: "Когда я услышал о Батиане, у меня по щекам ручьями потекли слезы. Но прошел месяц, и я понял, что ты дал ему шанс быть Свободным - и он воспользовался им. Он и сам наверняка предпочел бы умереть молодым, но среди дикой природы, чем дотянуть до старости за решеткой зоопарка".

Открытки и стихи, которые шли в наш адрес, помогли мне понять, что - в духовном отношении - значил для людей Батиан до и после своей гибели. Чем была вызвана такая реакция на его смерть? Не тем ли, что в человеческой истории львы - больше чем просто животные? С древних времен до наших дней лев считался символом мужества, силы и многих других добродетелей. Человек примеряет к себе из природного мира то, что считает достойным восхищения, и немало таких качеств он видит во львах. "Они столь глубоко запечатлелись в человеческом сознании - если не в крови, - что их могучая грива стала считаться символом души" это слова Эвлин Эймс. Джордж Адамсон верил, что кодекс поведения львов заслуживает нашего уважения: "Право же, иные заповеди, заложенные в их генетике, выглядят не хуже наших и соблюдаются львами чаще, чем людьми. Уверенность в себе и мужество, упорная и при этом трезвая защита своего владения, готовность позаботиться о младших и вообще о других, чувство братства, верность и преданность - вот семь заповедей, достойных похвалы".

Батиан принадлежал к числу последних из эпохи "рожденных свободными". А первой из "свободных" была львица по имени Эльса, повесть о которой оказала колоссальное воздействие на людей. Благодаря ей возродилось сознание того, что окружающая среда нуждается в защите, ее история внесла свой вклад в появление движения "зеленых". Распространение философии "рожденных свободными" пробудило в людях черты, дарованные самой природой: доброту и сочувствие всем формам жизни. Эти черты противостоят мифу о людском владычестве над окружающим миром - этому самообману, который обусловливает и наше хищническое поведение по отношению к животным и природе в целом, и нашу враждебность по отношению к себе подобным, но принадлежащим к другим расам. Поэтому не считаю случайным совпадением то, что запрет иа работорговлю, установленный Британией в 1807 году, совпал с первыми дебатами в парламенте по вопросу о жестоком обращении с животными.

Нельзя отрицать, что историческая связь человека со львами оказала на первого свое влияние. Сегодня символика "рожденных свободными" дает людям возможность развеять миф о своем господстве над природой, и чем быстрее это произойдет, тем скорее мы осознаем, откуда исходит угроза нашему собственному существованию. Вот, по моему мнению, главное, чему учат истории жизни Эльсы, Батиана и тех, кто придет после них. Картина гармоничной жизни человека и могучего архетипа - льва полна впечатляющей символики, пробуждающей в человеческом сердце осознание своего родства с иными формами жизни и вызывающей в нем раскаяние за причиненную другим боль. Это чувство шевелится в нас, когда мы, оглянувшись вокруг и увидев, как разрушается наша земля, понимаем, что мы - убийцы. Убийцы, сознающие себя таковыми.

"Давайте поплачем по львам", - сказал мой друг, гид по заповеднику Дэвид Марупан, когда узнал о судьбе Батиана и других погибших львов. Его профессия - возить любителей природы по заросшим кустарником землям, и успех этой деятельности в значительной степени зависит от того, как будут жить львиные прайды и львы-одиночки, которых он и другие гиды успели так хорошо изучить за годы работы.

"Давайте поплачем по львам!" - воскликнул он, когда мы однажды встретились на дороге, бегущей вдоль реки Лимпопо, на противоположном берегу которой Батиан и многие другие львы расстались с жизнью. Я спросил Дэвида, какие львы ему теперь встречаются, когда он ездит по дорогам заповедника. Он ответил, что никакие. Разве что изредка Фьюрейя или Рафики.

В начале этого оказавшегося столь трагичным года - 1991-го - мы с Джулией подсчитали, что за последние несколько лет популяция львов Тули на территории Ботсваны выросла до сорока четырех особей, из которых, по нашим оценкам, сорок процентов составляли детеныши. Мы чувствовали, что наша антибраконьерская работа и другие действия, предпринимаемые в этих краях, дают плоды. В какой-то момент даже показалось, что популяция львов достигла оптимального для данного региона уровня. Но последующие отстрелы львов, забежавших на чужую территорию, наглядно продемонстрировали, сколь хрупка и чувствительна к воздействию человеческого фактора оказалась львиная популяция Тули. При этом она была изолированной: окружавшие ее зоны интенсивной человеческой деятельности делали невозможными как миграцию львов извне, так и передвижение других животных.

Смерть Батиана знаменовала собой наступление тяжкого времени. Все наши попытки предотвратить гибель других львов наталкивались на противодействие бюрократов, политиканов и людей с корыстными интересами, что делало нас беспомощными. Точное число львов, погибших в Северном Трансваале, мы так никогда и не узнаем. Из группы, состоявшей из двух львиц и шестерых львят, - той самой, которая увлекла Батиана в Южную Африку, - назад вернулась только одна львица с единственным детенышем, причем мать была ранена из огнестрельного оружия. Мы с Джулией потом долго пытались отыскать их, но безуспешно. Впрочем, кто-то из гидов по заповеднику видел, как львица зарезала импалу, - прекрасно, значит, она по-прежнему могла добывать себе пищу. Наш друг-ветеринар отговорил нас от попыток отловить львицу с целью оперировать ей рану: это могло только навредить. Если она способна свободно передвигаться и даже охотиться, следовательно, у нее хороший шанс выжить. В течение последующих недель нам еще не раз сообщали, что видели эту львицу, а затем она исчезла вместе с детенышем. Какова ее дальнейшая судьба, доныне неизвестно.

Несколько львов, которых заманили в Северный Трансвааль, избежали смерти и оказались в относительной безопасности в созданном алмазной компанией "Де Бирс" заповеднике "Венеция", граничащем с частными владениями. Но им никогда не вернуться назад, на заросшие кустарником дикие земли, и их потеря драматическим образом сказалась на динамике структуры львиной популяции Тули.

В тот год эта популяция понесла колоссальные потери - вдобавок ко львам, погибшим в Северном Трансваале, на западной границе заповедника, соприкасавшейся с территорией скотоводческих ферм и не обнесенной непроницаемым для львов забором, погибли самец, а затем самка с двумя детенышами (позже я видел их шкуры, "украшавшие" стены усадьбы одного из фермеров). Затем нам сообщили, что застрелены еще две львицы. Близ отдаленной северозападной границы были найдены жалкие останки молодого самца. Судя по всему, он умирал долго и мучительно то ли попавшись в капкан, то ли от пулевого ранения в ногу. И наконец, в том же году исчез легендарный лев Темный, возглавлявший прайд Нижней Маджале в течение десяти лет. Исчезновение его до сих пор окутано тайной.

Время от времени мы с Джулией наезжали в небольшой южноафриканский городок Мессину для закупки запчастей, горючего и продуктов. По дороге нам приходилось проезжать через ворота той самой фермы, где был застрелен Батиан. Когда мы в первый раз после его гибели оказались здесь, нам обоим сделалось тяжко, как никогда.

Предыдущие несколько недель были для нас настоящим кошмаром. Возвращаясь назад в лагерь, я по привычке искал его следы на тропах копытных животных, где он так любил охотиться. В первые дни после его смерти было странно и больно видеть старые следы, отпечатавшиеся на мягкой почве или на дне пересохшей реки. Батиан составлял такую важную часть нашей жизни, что мы были почти убеждены: он не мертв, он вот-вот появится в лагере - счастливый, добродушный и милый, как прежде. Да, ветер постепенно сотрет последние следы его лап на земле, но из нашей памяти этот золотой юный принц не изгладится никогда. Все пространство вокруг было заполнено напоминавшими о нем звуками и знаками - вот дерево, которое он так любил метить, вот лужайки, где он любил отдыхать, а когда по ночам я просыпался от доносившегося с севера львиного рева, мне представлялось, что это его голос.

В то время мы с Джулией часто обсуждали, как будут реагировать Фьюрейя и Рафики на исчезновение брата. Поймут ли они в какой-то момент, что он никогда больше не придет? Поначалу, посещая наш лагерь, они относились к его отсутствию спокойно: возможно, думали, что он в очередной раз ушел на север на свидание с возлюбленной. Львицы приходили, звали его на своем львином языке и какое-то время ждали ответа, затем обнюхивали дерево, которое он имел обыкновение метить, и шли к бочкам с водой пить. Потом с энтузиазмом приветствовали меня - и снова уходили вдаль. В дикую страну, которая принадлежит им и где каждую из них ждало родное гнездышко и детеныши.

Однажды по возвращении из Мессины мы увидели Рафики у лагерной ограды, и то, что за этим последовало, приподняло мое настроение. Въехав в лагерь, я вышел из машины и отправился за ворота позвать ее. И тут - поверите ли - львица подскочила ко мне, встала на задние лапы, а передние положила мне на плечи, словно заключая в объятия! Джулия не могла оторвать глаз от такого зрелища, но приветственная церемония на этом не закончилась: несколько секунд спустя Рафики встала на все четыре лапы, издала радостный рев и потерлась головой о мои ноги, я же ответил ей нежными словами. Потом я последовал за ней к бочке, где она попила воды, и мы уселись рядом в предвечерней тишине. Глядя на нее, я гадал, о чем она размышляет. Ее глаза сомкнула дрема, но чуткие уши ловили каждый звук, доносившийся издали. Джулия наблюдала за нами из-за ограды, и мне хотелось разгадать ее мысли не меньше, чем мысли львицы.

Когда солнце село, Рафики зевнула несколько раз и принялась умываться, после чего поднялась, потерлась о мои ноги и пошла прочь. Я двинулся за нею. Сначала мы направились вдоль высохшего русла, к могиле Батиана, затем перешли на другой берег, и, когда прошагали еще сотню метров к востоку, она издала особый гортанный звук - сигнал для детенышей, что она рядом и скоро появится. Я остановился, ожидая, что она войдет в самую гущу кустов, где у нее, должно быть, спрятаны львята. Но то, что я увидел, потрясло меня - она легла на полянке возле старой норы земляного волка. И вдруг - я не мог поверить своим глазам - из норы показалась одна голова, затем другая, и вот уже все трое детенышей вылезли наружу, взволнованно приветствуя мамашу. Скрытый от львиных глаз, я любовался этим волшебным зрелищем, едва смея дохнуть. Чуть позже я тихонько вышел из укрытия, улыбнулся на прощание счастливому семейству и побрел к могиле Батиана. Посидев там немного, я поспешил обратно, чтобы до сумерек поспеть в лагерь к Джулии.

То, что Рафики прятала детенышей в волчьей норе, явилось для меня открытием. Я никогда не встречал упоминаний об этом в литературе. Львята обычно хоронятся в гуще кустов, в высокой траве, но - в норе посреди лужайки? Удивительно!

Увиденное мной на следующий день заставило задуматься о том, что ждет два прайда - мой и обитавший южнее - после потери их вожаков Батиана и Темного. А увидел я одну из последних львиц прайда Нижней Маджале за пределами ее территории, в центре владений, занимаемых моим прайдом, - именно там, где я часто встречал Батиана и его сестричек. Она лежала в тени возле сухого русла Питсани и оглядывалась вокруг, словно кого-то искала. Я хорошо знал эту львицу. Она была далеко не молода, и ее легко было узнать по шишке на могучей шее.

Глядя на нее, я заподозрил, что у нее течка и она ищет Батиана. Ее детенышам последнего помета скоро исполнялось два года, и она оставила их в своих владениях на юге - тело подсказывало ей, что она снова может зачать. Она просидела так целый день, периодически нежно подзывая кого-то. Но все вокруг было пустынно. Отсутствие Батиана ощущалось везде. Это странное чувство - представьте, что изо дня в день вы любуетесь ласкающим взор пейзажем и вдруг в одно прекрасное утро обнаруживаете исчезновение впечатляющей цепи холмов, которая нравилась вам больше всего, отчего картина сразу теряет очарование.

Наблюдая за ней, я подумал, что Близнецы - отцы детенышей Рафики и Фьюрейи - теперь отправятся на юг, к двум прайдам, оставшимся без вожаков. Не причинят ли они зла детенышам моих львиц? В львином мире часто случается, что в случае ухода или гибели вожака новые самцы убивают зачатых от него детенышей. Знают ли Близнецы, что это их дети, или убьют их? Вот такие сложные вопросы приходили мне в голову, пока я наблюдал за львицей, лежавшей на берегу Пицани, - ответить на них могло только время.

В первый раз мы с Джулией заподозрили, что Фьюрейя и Рафики осознают исчезновение Батиана, когда однажды вечером сестрички подошли к ограде лагеря. Я вышел, уселся между ними и, как когда-то Батиан, почти бессознательно начал звать по-львиному:

- У-у-у-вы! У-у-у-вы! У-у-у-вы!

И тут же обе львицы удивленно уставились на меня. Джулия, наблюдавшая эту картину, позже запишет: "Как будто они подумали о Батиане - так внимательно они слушали Гарета. Странно было наблюдать эту сцену. Теперь Гарет стал у них за вожака прайда".

Несколько дней спустя Джулия вновь стала свидетельницей необычной сцены. Ранним вечером я услышал невдалеке от лагеря мягкое призывное завывание обеих львиц и вышел за ворота, ожидая их появления. А вот и они - пришли меня поприветствовать, требуя моего внимания и даже ревнуя из-за этого друг к другу. Потом они бросили взгляд на Джулию, стоявшую поблизости за оградой лагеря, и вдруг обе замерли на месте, уставившись в одну точку слева от нее. Мы с Джулией переглянулись и тоже посмотрели туда, куда были устремлены их взоры, но ничего не увидели - только след от машины и стену нашей хижины-столовой. Львицы же по-прежнему смотрели в одну точку, причем не тем удивленным взглядом, какой бывает у них, когда они наблюдают что-то необычное, и не напряженным, как во время охоты, а открыто и искренне, будто перед ними не враг и не добыча, а что-то нейтральное и знакомое. Они видели то, чего наши чувства постичь не могли; но мы с Джулией подумали об одном и том же. Затем они - куда медленнее, чем в прошлый раз, словно их занимало что-то важное, - поприветствовали меня, время от времени вновь обращая свой взор к некоей таинственной точке.

Три недели спустя я снова заметил, что одна из львиц смотрит так, будто заметила чье-то невидимое присутствие. Я пошел по следу львицы и трех детенышей (я не мог с уверенностью сказать, была ли то Фьюрейя или Рафики) в долину Питсани и увидел, что она подвела детенышей к норе земляного волка, куда те и спрятались. Затем след потянулся вверх по течению притока Питсани. Я медленно двинулся вперед. Пройдя около километра, я увидел сквозь густые кусты львицу, отдыхавшую на берегу. Она лежала на боку, положив лапы под щеку, и казалась такой одинокой, что меня охватило странное чувство печали. Я тихо позвал ее; она оглянулась - сперва с удивлением, потом совершенно спокойно. Это оказалась Фьюрейя. Она шагнула было вперед, но тут ее внимание привлекло что-то в нескольких метрах позади меня, и она скользнула туда. Секунд пять она стояла, замерев, с остановившимся взглядом, а затем медленно вернулась ко мне. И снова мы оба ощутили чье-то присутствие. Я покинул Фьюрейю в каком-то оцепенении, которое странным образом успокаивало меня.

Не успели высохнуть слезы по Батиану, как новая смерть - на этот раз человека - потрясла дикие земли Тули. Работник заповедника Андреас Энгельбрехт был убит слоном, когда пешком возвращался в лагерь из магазина. По духу и характеру Андреас не отличался от жителей этих суровых мест, и его смерть явилась шоком для многих из нас. Андреас много лет назад переехал сюда из Южной Африки и говорил на африкаанс; он женился на девушке из тсванов и какое-то время работал на скотоводческой ферме, граничащей с дикими землями, а затем в одном из заповедников. Именно на скотоводческих землях мы встретились и работали вместе, пытаясь забрать оттуда львов Тули, которым угрожали смертью под тем предлогом, что они режут скот.

Смерть от слона - не столь уж редкое явление в этих диких землях. За два года, предшествовавшие трагедии с Андреасом, было зафиксировано еще три подобных случая. Я говорю "зафиксировано", потому что на самом деле их могло быть больше, просто они не установлены. Ведь каждый год сотни зимбабвийцев осуществляют нелегальные переходы через эти земли в поисках работы на соседних южноафриканских фермах. Наткнуться на стадо слонов в густых кустах по берегам Шаше и Лимпопо - вполне реальная опасность, и риск, на который идут эти люди ради куска хлеба, чудовищен.

Смерть Андреаса была тем нелепее, что он хорошо знал, чего можно ожидать от слонов. Он был искушен в науке жизни в этих краях, но закон для всех, кто там живет, один: чем больше времени ты проводишь среди дикой природы, тем больше шансов стать жертвой нелепой случайности, каким бы богатым опытом ты ни обладал. Естественно, для людей неопытных эти шансы увеличиваются во много раз.

Помню, в начале 80-х годов я стал свидетелем последствий ночного нападения слонов на зимбабвийцев. Я тогда работал в лагере на берегу Лимпопо, у границы с Южной Африкой. Как-то утром я услышал истошные крики по другую сторону реки, и мы с егерем отправились взглянуть, что случилось. Находившийся на противоположном берегу человек кричал нам, что его отец лежит мертвый в нескольких километрах отсюда. Прошлой ночью он наткнулся на стадо слонов.

Я и несколько егерей поехали туда, где, как нам объяснили, произошла трагедия. Добравшись до места, мы свернули с дороги и поехали медленнее, оглядываясь вокруг в поисках признаков слонов. Вырулив на небольшую лужайку, мы были потрясены царившим там разорением - деревья и кусты поломаны и выворочены с корнем, а среди них, прислонившись к большому дереву, неподвижно стоит старик. Мы приблизились, и егеря попытались успокоить его. Он явно находился в состоянии шока, но, по счастью, избежал телесных повреждений. Через некоторое время, немного оправившись, он повел нас туда, где встретил смерть его товарищ. Тогда я впервые в жизни увидел покойника - он лежал уткнувшись лицом в землю, переломанные руки и ноги вывернуты под самыми немыслимыми углами. Сначала я не поверил, что он мертв. Он казался спящим, хотя и не подавал ни малейших признаков жизни. Я присмотрелся - посреди спины зиял след от пронзившего ее бивня.

Пожилой зимбабвиец рассказал нам, что накануне ночью они с товарищем, сами того не зная, забрели прямо в середину большого стада слонов. Как ни трудно в это поверить, но слоны подчас бывают совершенно неслышными. Несчастные обратились в бегство, но уцелел только он один. Слонов охватили страх и ярость - они принялись трубить, реветь, вытаптывать кусты, а затем убежали на север, подальше от места неожиданной встречи. Потом мне не раз приходилось смотреть в лицо смерти, но при воспоминании об этом случае у меня и поныне кровь стынет в жилах.

Не будем удивляться, что слоны в Тули подчас проявляют агрессивность, - лучше вспомним историю преследования их человеком. Многие старые слоны были свидетелями проводившейся три десятилетия назад с санкции правительства "выбраковки" на большой территории на северо-западе заповедника, жертвами которой стали члены их семейств. Тогда, чтобы уступить место человеку и его поселениям, полегло свыше тысячи слонов. Во время этой бойни было обнаружено, что около шестидесяти процентов подвергшихся "выбраковке" слонов имеют старые или свежие огнестрельные ранения. Так что если слоны в Тули подчас убивают человека, это результат не злого умысла, а страха за свою жизнь и стремления защитить потомство.

Никто не ходил пешком по этим диким землям столько, сколько я. Благодаря выработанной в походах бдительности, а также счастливой судьбе мне всегда удавалось избежать опасных для жизни столкновений со слонами, хотя порой я слышал их зов в опасной близости. Джулия любила повторять, что у меня, должно быть, есть ангел-хранитель, который меня бережет. Так или иначе, но мне всегда несказанно везло, тем более что в то время в течение многих месяцев я не располагал огнестрельным оружием.

Известие о смерти Андреаса потрясло меня. Я снова и снова вспоминал о нашей совместной работе, когда мы тщетно пытались спасти львов, пробравшихся на скотоводческие фермы. Вот что я писал тогда в отчете, стремясь пролить свет на проблему и ускорить акцию по защите львов: "Пятого февраля раздались выстрелы, и львица, бывшая на сносях, рухнула на землю. Кровь обагрила ее золотую шубу у плеча и потекла по лапам. Напуганные шумом, остальные львы тут же схоронились в темноте кустарника; к счастью, надвинувшиеся сумерки уберегли их от дальнейшего преследования. На следующее утро мне показали мертвое тело львицы, с которого уже сняли шкуру; отвратительное зрелище повергло меня в уныние. Лишенная былого величия, она лежала в грязи куском освежеванной плоти. Погибшая львица была матерью львенка-самца; когда его возраст приблизился к двум годам, она встретилась с вожаком прайда и снова понесла. При вскрытии ее изувеченного тела были обнаружены два неродившихся львенка, которые при иных обстоятельствах через месяц появились бы на свет".

Отстрела львов на скотоводческих землях можно было бы избежать, если бы владельцы заповедников осуществили одну простую вещь. В течение многих лет запах и вид домашнего скота по ту сторону западной границы привлекали львов, и они зарились на легкую добычу. Спасти львов и уменьшить потери скота могла бы находящаяся под небольшим напряжением проволока, протянутая понизу существующих оград. Как показывает опыт, львы, пытаясь пробраться на скотоводческие фермы, проползают под оградами, а не прыгают через них. Электричество быстро отучило бы их делать это. А так львиное племя каждый год несет потери; более того, урон, наносимый скоту, неизбежно вызывает враждебное отношение к ним людей, живущих по ту сторону границы.

В 1985 году мы с Андреасом потратили немало времени, выслеживая особо падкий на домашний скот прайд, который проживал на территории заповедника, но ушел туда, где в избытке было желанной добычи. Наш план был таков: выведать местонахождение львов, двигаясь по их следам пешком, а затем приманить к определенному месту и ночью попытаться отловить их и перевезти назад в заповедник. Мы изрядно намерзлись зимними ночами, и все напрасно: этот прайд держался особенно настороженно и подозрительно по отношению к человеку. Но однажды ночью прайд выказал нам чуть больше доверия и в конце концов привык к нашему присутствию и к машинам. В полчетвертого утра Андреасу удалось отловить молодого самца, но остальные львы пустились наутек. Вскоре мы уже подъезжали к заповеднику, где находились законные владения нашего прайда; юный красавец преспокойно сидел в машине, но нас одолевали сомнения, сможем ли мы добиться желаемого, - мы чувствовали, что молодчик при первой возможности удерет к своим, которые в это время хозяйничали на скотоводческих землях. Так и случилось: в первую же ночь его и след простыл.

Однажды ночью Андреасу удалось поймать молодую самку. Он решил посторожить ее, пока команда попытается отловить остальных животных, а потом уже выпустить всю группу сразу в центр ее владений. Он чувствовал, что так будет легче побудить зверей остаться на родной земле, а не шататься по чужой. Именно тогда произошел случай, который лишний раз доказал, что от смешного до трагического - один шаг.

Погрузив львицу в машину, Андреас понял, что не знает, где ее держать, пока появится возможность выпустить вместе с другими членами прайда, - он надеялся, что это удастся уже на следующий день. Загона для львов в заповеднике не было, и с отчаяния Андреас решил запереть львицу в складском помещении с прочными стенами. Так он и сделал, оставив пленницу преспокойно сидящей под замком.

Этой ночью мы с Андреасом вновь намерзлись, и вновь напрасно: львы стали осторожнее и больше не удалось отловить ни одного. Как только на горизонте забрезжили первые лучи солнца, мы, усталые и продрогшие до мозга костей, отправились в обратный путь. Добравшись до лагеря, мы решили (совершенно справедливо), что держать пленницу взаперти больше не имеет смысла.

К несчастью, дверь складского помещения открывалась только изнутри, так что освободить львицу оказалось не так-то просто. Андреас забрался на плоскую крышу, чтобы открыть дверь с помощью кола, ибо не видел другого выхода. Я стоял с другой стороны двери с группой егерей, держа наготове ружье на случай, если придется пугнуть львицу выстрелом, вдруг она бросится на Андреаса, возящегося на крыше? Операция удалась блестяще, и дверь отворилась. Мы ждали, что животное тут же вырвется на волю. Не тут-то было: изнутри не донеслось ни звука. Андреас пожал плечами и принялся топать по крыше в надежде выгнать львицу из помещения. Как бы не так! Тревога нарастала. Андреас, по-прежнему находившийся на крыше, решил пальнуть по ней вхолостую из ружья, которое стреляет наркотическими зарядами, необходимыми при отлове зверей. Просунув ствол сквозь крохотное оконце, он выстрелил, но и это ничего не дало.

Тут я предложил Андреасу хитрый план. В полусотне метров от склада находился водопроводный кран. А что, если я подам ему шланг и он сквозь это же оконце окатит львицу водой? Андреас был в восторге, сказал только, что возьмет шланг сам. Он спустился с крыши, а я с беспокойством следил за отворенной дверью.

Добежав до крана, Андреас пустил струю на полную катушку. Но не успел он схватиться за конец шланга, как из двери выскочила желто-коричневая фигура и кинулась прямо на него. Я прыгнул вперед, крича на хищницу не своим голосом. Все решило мгновение - видно, испугавшись моих криков, она повернулась и дала стрекача, споткнувшись перед тем, как исчезнуть в кустах. Никогда не забуду Андреаса, замершего на месте со шлангом в руках, - вода хлещет, земля под подошвами раскисает, а он застыл и смотрит в ту сторону, куда умчалась львица... его лицо было пепельно-бледным. Но я был рядом! Вздохнув с облегчением, мы принялись хохотать как сумасшедшие.

К несчастью, многочисленные последующие операции по отлову львов также не принесли успеха. Животные, которых нам удавалось возвращать в заповедник, неизменно удирали туда, куда их манила легкая добыча - и где подстерегала смерть. В 1986 году я пришел к такому заключению: "Ситуация остается горестной и безнадежной... В силу того, что пока не сооружены ограды с током, а также в силу многих других причин я не в состоянии сделать для спасения львов больше, чем делаю сейчас. Между тем месяц за месяцем мало-помалу их число трагически убывает".

...Теперь на дворе 1995 год, а оград с током по-прежнему нет. Львы продолжают резать скот, а люди продолжают убивать львов. Сейчас, правда, потери и скота и львов численно снизились, но, очевидно, это лишь потому, что уменьшилось число львов - убегать из заповедника и учинять разбой на чужих землях стало почти некому.

Глава вторая,

В КОТОРОЙ РЕЧЬ ПОЙДЕТ О КОНФЛИКТАХ

1991 год был для нас с Джулией годом эмоциональных потрясений. В первую очередь это было связано с гибелью Батиана, но, помимо того, мы столкнулись со множеством проблем и испытали на себе огонь критики. К примеру, в начале года Ассоциация землевладельцев навязала нам строгие правила цензуры - такова была реакция на мой отчет о проделанной работе, в котором я делился своими мыслями о неотложных мерах по охране природы. Я послал этот отчет как в Ассоциацию, так и в соответствующий Департамент. Я писал честно и объективно и представить себе не мог, что Ассоциация так на это отреагирует. Знал бы, ни за что не писал и уж тем более не посылал им.

Согласно новым правилам, все, что бы я ни написал или предложил для публикации, нужно было представлять на суд Ассоциации. То же касалось интервью, которые я собирался давать. Мне сообщили, что на любую информацию будет наложено вето, если ее сочтут "вредной для заповедника". Вдобавок от нас с Джулией потребовали, чтобы мы не поддерживали никаких отношений с правительством Ботсваны, кроме как при посредничестве или с разрешения Ассоциации. Мне было заявлено, что мои сочинения о львиной популяции Тули, ее уязвимости и ущербе, наносимом браконьерством, "рассматриваются как негативные и создающие впечатление, будто в Тули царят гибель и разорение". Досталось и Джулии - за статью, напечатанную в журнале и посвященную моей первой книге - "Плач по львам", которая повествует о низвержении с престола владыки зверей в Тули. По мнению Ассоциации, эта книга совершенно извращает положение вещей и может отпугнуть туристов. С этим последним заявлением нельзя не согласиться, только не надо подтасовывать факты: не книга, называющая вещи своими именами, а именно низвержение с престола зверей оказывает губительное влияние на туризм. Ведь чем меньше львов смогут увидеть туристы, тем меньше их будет сюда тянуть. Но землевладельцы сочли, что только они как собственники имеют право решать, какой материал о заповеднике может быть опубликован, а какой нет, и даже если наши данные окажутся ценными, они оставляют за собой право наложить на них вето.

Вышеназванные правила увязывались с соглашением об аренде, разрешавшим нам оставаться в лагере до апреля следующего года. По истечении срока аренды правила переставали действовать, но, лишаясь лагеря, мы лишались полевой базы. Конечно, цензура крепко связывала нам руки, поскольку отнимала возможность передавать правдивую информацию. Разумеется, мы продолжали делать все, что могли, понимая, что, пока не удастся убедить землевладельцев в необходимости комплексной охраны региона или пока правительство не предпримет более решительные шаги с целью заставить их этим заниматься, наши усилия будут уходить в песок.

По-моему, нужна большая фантазия, чтобы отыскать в моих сочинениях хоть намек на намерение принести вред земле. Вся наша жизнь поставлена на службу дикой природе. Она и населяющие ее звери - вот наше дело. Никто ни гроша не заплатил нам за природоохранную работу, которую мы проводили на территории, находящейся в частном владении, - мы финансировали себя сами, из собственных скудных ресурсов.

Когда нас спрашивают, за какие грехи нам навязали столь строгие правила и ограничения, я не могу дать ясный ответ. Впрочем, я чувствую, что причину следует искать в традиционных "страхах белых" неуверенности землевладельцев относительно того, в чьих руках окажутся данные угодья в будущем. Большая часть этих заповедников находилась в собственности южноафриканских белых, которые не жили здесь постоянно, а лишь наезжали. Многие территории использовались не для извлечения прибыли, а исключительно для отдыха хозяев, благосостояние которых не зависело от этих земель. В 80-х годах парламент Ботсваны, ввиду отсутствия у землевладельцев единой природоохранной стратегии, предложил выкупить частные заповедники Тули с целью создания здесь национального заповедника. К сожалению, затея не была осуществлена, но призрак национализации по-прежнему бродит по этим землям.

Вот что пишет один из старейших членов Ассоциации землевладельцев, автор ее краткой истории, подытоживая ситуацию на 1991 год: "Угроза национализации всех хозяйств в регионе весьма реальна. Атмосфера, царящая сегодня в угодьях, отнюдь не та, что была, когда истинные охотники-спортсмены заботились о своей дичи и охраняли ее. Браконьеры вновь распоясались". Относительно будущего он пишет: "Совершенно непредсказуемо".

В том же году мы оказались объектом критики и со стороны ученых. В письме к редактору, опубликованном в солидном южноафриканском журнале по дикой природе, профессор Университета Иоганна Гутенберга в Германии, член специализированной группы ИЮКН по кошачьим Хельмут Хеммер резко критиковал мою работу со львами. Письмо было опубликовано под заглавием: "Вклад ли это в природоохранное дело?" Автор нападал на меня с позиций генетики за то, что я смешал кенийских львов с ботсванскими. Письмо, в котором противоречия бросались в глаза, явно носило скандальный характер. Хеммер выступал за стерилизацию моих львов, поскольку, по его мнению, мой проект мог оказать разрушительное по своим последствиям воздействие на генетику. Ратуя за "чистоту генов", он высказывал опасение, что мои львы не только дурно повлияют на сородичей - исконных обитателей Тули, - но и могут в будущем оказаться источником демоделирования генетического кода других популяций львов Ботсваны. Статья явно отдавала запашком той эпохи, когда превозносилась так называемая арийская раса.

Позже были опубликованы выдержанные в том же духе письма председателя специализированной группы по кошачьим Питера Джексона. Вот что он, в частности, написал: "Ни работу Адамсона, ни работу Паттерсона со львами нельзя считать вкладом в дело охраны этих животных... Они создали вводящую в заблуждение концепцию решения природоохранных проблем и отвлекают средства, которые могли бы быть использованы для реального дела". Эти комментарии вывели меня из себя - я думаю, сегодня он сам сожалеет о написанном. Критикуя Джорджа, он автоматически настроил против себя миллионы людей во всем мире - тех, кто стоял за "зеленое" движение и черпал вдохновение в легенде о "рожденной свободной". Оппонентом Джексона стал Георг Шаллер возможно, самый крупный авторитет в области исследования плотоядных, первым предпринявший изучение львов в Серенгети, - который выступил с доброжелательным отзывом о работе Джорджа и Джой: "Их усилия по возвращению львов в родную стихию и прививанию им навыков жизни в дикой природе явились бесценными уроками для научной общественности, а люди, занимающиеся охраной природы, остаются перед ними в неоплатном долгу. Чета Адамсон рассказала нам о жизни этого вида хищников то, чего не найти ни в одной записной книжке ни одного ученого-биолога".

Теперь по вопросу о средствах. Если сам Джордж проводил исследования, едва сводя концы с концами, то как же Джексону могло прийти в голову, что я транжирю чьи-то деньги? Мы не получали общественных денег, лишь изредка поступали пожертвования от друзей и почитателей. Если бы не крохотные гонорары за мои книги и не скудные сбережения Джулии, мы не могли бы продолжать работу после того, как вышли средства, предоставленные первыми спонсорами. Да, мы пытались собрать деньги, но легально не могли получать пожертвования из Южной Африки, потому что никто не собирался открывать нам счет. "Львы не рассматриваются как исчезающий вид" - вот что нам отвечали.

Джексон, как и Хеммер, рекомендовал стерилизовать моих львов, поскольку "если от случки этих львов с местными родятся детеныши, с ними будет немало хлопот". Я вспоминал эти слова, затаившись в самой гуще кустов и наблюдая, как Рафики ласкает своих детенышей в каких-нибудь двадцати метрах от меня. Высокомерные суждения Джексона показывали, что он не испытывает ни капли сострадания к моим львам. Видя в них только представителей вида, он не мог понять индивидуальности каждого. А что еще, как не чувство сострадания, спрашивал я себя, движет нами, желающими помочь жить другим! Очевидно, Джексон или специально выступает с враждебных позиций, или рассматривает наше дело как "сантименты", которым не место в жизни.

Я послал ответ на критическое письмо, и он был опубликован в журнале, но с комментариями двух профессиональных природоохранных деятелей, которые нарушали ход моих мыслей. Это заронило во мне сомнения относительно объективности журнала. Некоторые из набранных курсивом комментариев отличались язвительным, покровительственным тоном: "Неужели публика предпочитает маразм по Адамсону/Паттерсону и синдром Тарзана?"

Журнал "Уайлдлайф", издаваемый Би-би-си, опубликовал статью под названием: "Гены чужестранных львов пугают специалистов". Спорный вопрос о генах поверг в уныние некоторых ученых, но, как выяснилось, мнения членов специализированной группы по кошачьим по этому вопросу разделились. По одну сторону баррикад находился Хеммер, ратовавший за чистоту львиных генов, по другую - специалист по кошачьим с мировым именем доктор Пауль Лейхаузен. Он заявлял, что вся разница между моими львами и их сородичами - исконными обитателями Тули - может заключаться в модификации отдельных генов. Если эти гены не приживутся при скрещивании моих львов со здешними, они быстро отсеются в будущих поколениях.

Знаменитый индийский специалист по тиграм и писатель Билли Арджан Сингх не соглашался с Хеммером в том, что мой проект "имеет ярко выраженные антиприродоохранные цели". По мнению Сингха, это замечание "является иллюстрацией догматического научного подхода, который не приемлет рациональные природоохранные мероприятия. В наши дни быстро меняющихся ценностей наука должна служить охране природы, а не наоборот". Совершенно согласен с этим утверждением.

Многие представители общественности присылали нам с Джулией письма с выражением поддержки. Вот какой была реакция одного из авторов на вышеупомянутые комментарии, набранные курсивом: "Я был крайне огорчен неуклюжими и бестактно-грубыми ремарками, помещенными в "Отделе писем". Не будь таких людей, как Вы и Джордж Адамсон, широкая публика мало что знала бы о львах... Я уже перестал возмущаться тоном статей, публикуемых в этом журнале, - сострадание к животным в них часто отсутствует напрочь".

Я начал набрасывать пространное письмо и в ответ на критику со стороны специализированной группы по кошачьим. Я указал на факторы, которые следовало бы принять во внимание, прежде чем идти в атаку на нашу с Джорджем работу. Одним из них, на мой взгляд, является то, что земли Тули окружены зонами человеческой деятельности, и эта изолированность, к сожалению, препятствует иммиграции львов из других регионов, которая при благоприятных обстоятельствах поддерживала бы генетическое разнообразие местной популяции. Кроме того, я подчеркнул, что резкое уменьшение численности львов в результате массового истребления в 50-х годах, а также зафиксированное мною в прошлые годы, вкупе с сегодняшними потерями в результате отстрелов, непременно отрицательно скажутся на генетическом разнообразии, так что популяцию трудно будет назвать "здоровой".

Я хоть и не ученый, но понимал, что, внедряя своих львов на дикие земли Тули, буду способствовать обновлению скудного генофонда здешней популяции. Не следует забывать и о том, что популяции львов Восточной и Южной Африки исторически были в значительной степени связаны, но из-за сравнительно недавно возникшего антропогенного фактора остались лишь небольшие изолированные популяции, классическим примером чего является Тули.

Хотя полемика оставляла порой неприятное впечатление, она тем не менее предоставляла возможность привлечь внимание к проблеме сужения ареала распространения африканского льва и отрицательным последствиям узкородственного размножения. Сколько в Африке заповедников, где популяция львов насчитывает хотя бы несколько сотен особей, что поддерживает ее генетическую жизнеспособность? Сегодня на всем юге Африки, где львы некогда привольно бродили по просторам от Капских гор до Лимпопо, подобные популяции остались только в двух местах - в национальном парке Крюгера и парке Калахари (смежном с ботсванской системой Калахари), хотя в небольших количествах львов пытаются внедрять и в другие места их бывшего ареала.

Подробно исследованная популяция львов в кратере Нгоронгоро в Танзании дает ясное представление об опасностях, которым подвержены фрагментарные, малочисленные, изолированные популяции львов в любых других местах Африки. Возможно, львы, обитающие в кратере, внешне выглядят не хуже своих сородичей, но от глаз сокрыта генетическая уязвимость малочисленной популяции. Узкородственное размножение приводит к резкому снижению репродуктивности и выживаемости детенышей.

Исследования, предпринятые Крэгом Паркером в кратере, впервые выявили, что за четырехлетний период в Нгоронгоро не пришел извне ни один лев. В 1962 году в результате опасной инфекции, разносимой мухами, из по крайней мере семидесяти львов остался едва ли десяток. Впоследствии восстановилась их численность, но не богатство генофонда. Исследования Паркера, включавшие генетический анализ ферментов крови, привели к выводу об экстенсивном узкородственном размножении явлении, почти неизвестном у львов Серенгети за пределами кратера. Генетическое разнообразие обитавших в кратере львов оказалось куда беднее, чем у их сородичей На всей остальной территории Серенгети. Образцы семени показали высокий уровень отклонения от нормы, что опять-таки указывает на узкородственное размножение. Второй этап генетических исследований выявил, что острый недостаток генетического разнообразия в иммунной системе львов, обитающих в кратере, делает их крайне уязвимыми для любой эпидемии.

Но вернемся к обитателям Тули. Опасность заключается в том, что иные критики создали впечатление о здешней популяции львов как о здоровой, по численности близкой к той, какую может прокормить данная территория; они даже утверждают, что имеет место иммиграция львов из других регионов. Как бы я хотел, чтобы это было так! Но, к сожалению, существуют параллели между львами Тули и львами, обитающими в кратере Нгоронгоро, хотя причины возникновения сходных ситуаций различны. Сколько же таких обреченных на страдания изолированных львиных популяций по всей Африке? Вот над чем следует поработать специализированной группе по кошачьим!

Недостаточно охранять подобные популяции от браконьеров и охотников. Границы, в которые их загнал человек, также обрекают их на гибель. Критика моей работы обнажила то, что игнорировать дольше нельзя: существование тихого врага, имя которому - генетическая эрозия.

Глава третья

ЖИВЯ ОДНОЙ ЖИЗНЬЮ СО ЛЬВАМИ...

Я проснулся на своей раскладушке, но не посмел шелохнуться: басистый угрожающий рев сотрясал воздух. В конце концов я медленно повернул голову к ограде и в мерцающем свете свечного огарка увидел одного из Близнецов. Поскольку я смотрел из положения лежа, он казался мне огромным; когда на его золотую шкуру падали отблески пламени, по ней пробегали тени, словно блуждающие призраки. Зверь стоял всего в двух шагах и ворчал, не спуская с меня глаз. И я не сводил глаз со зверя, заинтригованный его присутствием; с одной стороны, я был напуган, с другой - мне не хотелось, чтобы наша встреча прервалась. Меня словно загипнотизировали. Поскольку нас разделял высокий забор, я едва ли подвергался опасности и все же почувствовал прилив адреналина, и кровь, словно барабан, застучала в голове.

Близнец повернулся и тщательно обнюхал куст, который любил метить Батиан. Затем его взор снова переместился на меня. Внезапно ворчание смолкло. Воцарилась тишина, столь же жуткая, как и его ворчание. Зверь отступил и исчез в бездонной темноте ночи.

Когда Близнец предстал передо мной в кружке света, отбрасываемого мерцающим пламенем свечи, мною овладело чувство, которое, должно быть, повергало в трепет наших предков, - чувство, вызванное явлением Великого охотника африканской ночи. Древний человек не был защищен забором, и я думаю, если бы нас не разделяла надежная ограда, он непременно полез бы пощупать, что же я из себя представляю. Поскольку я находился в горизонтальном положении, он, возможно, и не признал бы во мне человека (который, кстати, не является самой лакомой для львов добычей) - сперва потискал бы меня, переломал все кости, а потом, распознав наконец, кто я такой, оставил на съедение тем, у кого вкус не столь разборчив, - разным там гиенам и шакалам. Испытанное отчасти пробудило во мне дух предков - и пробудило бы, наверное, полностью, если бы атака состоялась. Хотел бы я знать, долго ли он вот так изучающе взирал на меня, подкрадываясь все ближе к ограде, пока я спал.

Я неподвижно лежал на раскладушке, всматриваясь в ту сторону, где он скрылся. Через несколько минут я услышал в отдалении тревожный клич импалы, оповещающий, что хищник замечен, и призывающий сородичей быть бдительными. Я понял, что лев проходит по территории моего прайда, вниз по течению Питсани в направлении Нижней Маджале, где, после таинственного исчезновения Темного, прайд тоже остался без вожака.

В памяти всплыли слова Георга Шаллера, которые отчасти отражали пережитые мною ощущения: "Дуализм нашего прошлого и поныне дает о себе знать. Когда мы слышим львиный рев, мы дрожим, как дрожал наш предок-примат. Когда же мы видим большие стада, то в нас радуется предок-хищник, как если бы наше существование по-прежнему зависело от этой добычи"(*1). С этой мыслью и образом Близнеца перед глазами я уснул. Несмотря на то что встреча изрядно потрепала мне нервы, я, как ни странно, не убрал раскладушку подальше от забора и не бросился в палатку. Может быть, это объяснялось тем, что я очень прикипел к миру этих существ - миру львов, с которыми жил одной жизнью. В ту ночь я был в лагере один-одинешенек, я был единственным человеческим существом на много миль вокруг, но не испытывал ни особого страха, ни неуверенности.

...Когда я проснулся на заре несколько часов спустя, свеча уже превратилась в оплывшую белую массу, застывшую на земле. Я подумал, не приснилась ли мне встреча с хищником. Встав с раскладушки, я шагнул к ограде. Нет, вот след у самой ограды и цепочка следов, ведущая на юг. Он и в самом деле приходил. Это был не сон.

Та ночь ознаменовала собой перелом в моей жизни и в жизни моего прайда. Похоже, незадолго до нее Близнец почувствовал, что Батиана больше нет. Подойдя к самому лагерю и обнюхав Батианово дерево, он получил подтверждение своим подозрениям. Он все чаще заходил на территорию моего прайда и проводил там все больше времени, что побуждало меня и прайд быть бдительными.

Надо отметить, что первые четыре месяца после появления потомства Фьюрейя и Рафики жили порознь и не объединялись в один прайд даже тогда, когда детеныши окрепли и стали активнее. Встретившись однажды вечером у меня в лагере, они словно нехотя приветствовали друг друга. А еще кровные сестры! В течение этого четырехмесячного периода и та и другая интересовались исключительно своим приплодом и охотились каждая сама по себе. По-моему, в том, что сестрички снова стали неразлучны, в большой степени заслуга львят.

Чем дальше, тем чаще львицы, направляясь ко мне в гости, стали брать с собой потомство. Мы с Джулией начали замечать, что они являются к нам с разных сторон, но в одно и то же время. И если львицы держались друг от друга на почтительном расстоянии, то детеныши не чуждались друг друга. Чем ближе двоюродные братцы и сестрицы знакомились, тем с большим волнением встречались потом у ограды лагеря, бросаясь друг другу навстречу с радостными криками "и-и-у! и-и-у! и-и-у!". Несмотря на это, Рафики и Фьюрейя по-прежнему весьма ревниво относились к своим детям, так что дело доходило иногда даже до мелких конфликтов, наблюдать которые нам отнюдь не доставляло удовольствия.

Но благодаря детенышам лед был сломан и, как и следовало ожидать, Рафики и Фьюрейя вновь сделались любящими сестрами. Порой во время кормления они обменивались львятами, нередко оба помета превращались в одну шумную, веселую гурьбу. Львицы вновь стали охотиться вместе, нередко сообща заваливая крупную добычу, например здоровенную антилопу канна. Поскольку детенышам, хотя они еще питались материнским молоком, все в больших количествах требовалось мясо, присутствие Близнеца на территории моего прайда неизбежно порождало конфликты и неприятности. Близнец не прочь был поживиться плодами удачных охот - он выслеживал прайд среди кустарника, а потом просто-напросто отгонял львиц с детенышами и скрывался, уволакивая за собой их добычу.

По мере того как детеныши подрастали, я все чаще замечал, что Фьюрейя и Рафики не собираются уступать добычу без сопротивления. Подозреваю, что в ряде случаев им удавалось отстоять свое, не подпустив Близнеца. Как-то ночью я наблюдал схватку вокруг добычи - по одну сторону сражались две мои львицы, по другую - Близнец и еще одна львица, по-видимому его сестра. Дело было в начале октября. Накануне вечером я обнаружил, что Фьюрейя и Рафики, залегшие в засаду приблизительно в восьмистах метрах к югу от "Таваны", завалили крупную самку канна. Я видел, как весь мой прайд, включая детенышей, отдыхал возле добычи после первой трапезы. Зная, что львята непременно бросятся ко мне, если заметят, я, чтобы не потревожить их, отполз назад и вернулся в лагерь.

Предрассветной порой меня разбудил шум дерущихся львов. Эти звуки преследуют меня уже много месяцев, с тех самых пор, как Батиан едва не погиб в неравной схватке с двумя такими же, как он, самцами... Наскоро одевшись, мы с Джулией кинулись к машине и поехали туда, откуда раздавался шум. Я держал наготове фонарь. Неожиданно я заметил с южной стороны Близнеца: крупный, играющий мускулами, он убегал в гущу кустов, прочь от того места, где мои львицы завалили добычу. Я испугался, не получила ли какая-нибудь из них увечье. Но нет, он просто ретировался с позором! В свете фонаря я увидел, как Фьюрейя и Рафики движутся длинными, мощными прыжками - одна к добыче, другая к тому месту, где скрылся противник. При их появлении орда шакалов рассыпалась в разные стороны, как яблоки из внезапно лопнувшей сумки, - их небольшие фигурки разлетелись по всем направлениям. Затем я увидел, как мои львицы кинулись назад, очевидно, туда, где находились детеныши, которых уж точно спугнуло появление увенчанного косматой гривой Близнеца и его сестры.

Я наблюдал, как Фьюрейя и Рафики скачут к своей добыче. Это было захватывающее зрелище - две львицы, взлелеянные человеком и теперь несомые духом диких просторов туда, куда их зовут отважные львиные сердца! Я несказанно гордился, наблюдая за ними. Что же касается львицы, сопровождавшей Близнеца, то она где-то затаилась и не показывалась вовсе.

Когда совсем рассвело, я решил еще раз наведаться к добыче, предвкушая сцену пиршества моего прайда. И что же? Оказалось, там хозяйничают Близнец и чужая львица. По-видимому, Рафики и Фьюрейя, вначале показав когти разбойнику с большой дороги, затем все-таки испугались за своих детенышей и увели их, бросив добычу. При моем приближении оба узурпатора стали вести себя явно угрожающе.

..Явившись на то же самое место во второй половине дня, я обнаружил, что и Близнец со львицей также бросили добычу, чем не преминули воспользоваться шакалы и особенно грифы, которые в несколько часов оставили от антилопы рожки да ножки. Теперь насытившиеся стервятники, рассевшись по окрестным деревьям, тяжело раскачивались на ветвях; когда я проходил внизу, иные птицы тут же слетали, отчаянно махая крыльями, как бы желая стряхнуть с себя собственную тяжесть.

Через несколько недель мои львицы снова завалили канну в непосредственной близости от лагеря; на сей раз их добычей стал крупный самец в самом соку. Как-то хмурым утром мы с Джулией услышали странные вопли и подумали, не наведался ли к нам слон. Я не утерпел и вышел за ограду лагеря разведать. Несколько минут спустя я наткнулся на Фьюрейю и Рафики, шествовавших сквозь кусты в сопровождении своих выводков. Позднее я понял, что львицы, оставив канну (странные звуки, услышанные нами, были его предсмертными криками), вернулись к детенышам, чтобы повести их на праздничный пир. Я тихонько последовал за ними и вскоре заметил огромную тушу.

Я решил так: пусть мои львы как следует попируют, а затем уж я вернусь за долей для себя и Джулии. Нам катастрофически не хватало мяса в рационе, и у Джулии из-за этого даже обнаружился недостаток железа в крови. У нас не было разрешения отстреливать дичь для собственных потребностей, а покупать мясо мы, как правило, не могли из-за дороговизны. Иногда работники других лагерей подбрасывали нам мясца из собственных запасов, но случалось и так, что нас выручали львы. Правда, чаще всего я отыскивал крупную добычу слишком поздно, когда мясо от жары уже было с таким душком, что человеку в пищу не годилось (зато львам было в самый раз). И уж конечно мои попытки оттяпать кусочек для нас с Джулией не приводили к конфликтным ситуациям, как в случаях с Близнецом. Мои львицы не возражали, когда я, после их пиршества, приходил и отрезал приглянувшиеся куски.

Через несколько часов я, вооружившись специально отточенным ножом, вышел за ограду и направился к добыче, до которой было два шага. Детенышей не было видно: по-видимому, после сытного обеда они дрыхли без задних ног где-нибудь в близлежащих кустах. Фьюрейя лежала на спине вверх лапами и толстым белым брюхом, а Рафики, со столь же набитым брюхом и окровавленной мордой, сидела рядом и сторожила добычу. Приблизившись, я позвал их. Фьюрейя лениво повернула ко мне голову и соизволила на мгновение приоткрыть глаза, тогда как Рафики приковыляла ко мне и ласково поприветствовала.

По завершении приветственного церемониала я подошел к туше и принялся отрезать кусок от задней части длиною в руку. Оттяпав его, я отодрал еще несколько кусков и направился к лагерю, неся трофеи в обеих руках. Вдруг ко мне подскочила Рафики и, явно ради озорства, стала проявлять большой интерес к моему мясу, хотя в каких-нибудь нескольких метрах лежала недоеденная туша весом в три четверти тонны. Я бросил ей кусочек. Сперва она игриво отпрыгнула в сторону, а затем улеглась у моих ног. Я зашагал было дальше, но увидел, как она, оставив кусок, снова подскочила ко мне, явно претендуя на большее. Я повторил процедуру, а сам вернулся за первым куском, который валялся на земле. Подобрав его, я попытался было уйти, но не тут-то было: Рафики бросила второй кусок и кинула жадный взгляд на тот, что я подобрал. Я кинул ей еще немного мяса и, когда она убежала с ним, быстренько подхватил второй кусок и дал деру, чтобы снова не попасть в нелепую ситуацию.

Отбежав примерно на сотню метров, я обернулся и увидел, что Рафики наскучила игра и она вернулась к туше продолжать пиршество. У меня же в животе бурчало от голода, и я думал только о том, чтобы скорей донести мясо и приготовить славный обед. Тут краешком глаза я увидел, как на меня несется львица. Это была Фьюрейя, которая наверняка наблюдала за мной и Рафики и вот теперь решила, что самое время ей тоже вступить в игру, К счастью, одного кусочка мяса оказалось достаточно, чтобы откупиться от нее.

Остальное мясо я благополучно донес домой. Правда, некоторые куски были перепачканы песком и львиной слюной, но что за беда! Мы с Джулией не жаловались и тут же засели за нарезку мяса для сушки. Мясо разрезалось на узкие длинные тонкие куски, затем вымачивалось в уксусе и только после этого развешивалось сушиться. Кроме того, большой кусок был отложен на жаркое. В эту ночь мы с Джулией, наевшись до отвала, растянулись на своих раскладушках, довольные, как и наши львы, завалившие такую добычу. На сей раз Близнец не потревожил ничей покой.

Прайду за глаза хватило туши на четыре дня, а затем, когда от трех четвертей тонны остались крохи, настал черед шакалов и грифов, чье долготерпение оказалось вознагражденным. В ночь на пятый день пришли пировать гиены; только хруст стоит, когда они смачно перекусывают кости своими крепкими зубами. Чуть позже явился конкурирующий клан, и весь остаток ночи нас беспрестанно будил ужасающий вой. Поутру я вернулся к останкам канны и изумился, как славно потрудились плотоядные. Несколько крупных костей, череп да рога - вот и все, что осталось от туши. Львы, как всегда, обеспечили пищей целую ораву разнообразных животных.

Покинув место, где они завалили канну, львицы направились к дальней восточной границе заповедника - высохшему песчаному руслу Шаше. Сюда, к постоянному источнику воды, непрерывным потоком шла лакомая для львов добыча. Тут они пробыли около трех недель и, как я определил, завалили еще одну канну на самом берегу реки. Уход моего прайда подальше от центра своих владений был вызван не иначе как присутствием Близнеца, который вскоре после описанного мной пиршества подходил к самому лагерю. Затем он отправился к себе в долины Таваны и Питсани, бродя по ночам в поисках моего прайда. В конце концов он ушел далеко на юг и два года спустя погиб в браконьерском капкане - уже будучи в ранге вожака прайда Шалимпо, обитавшего в густом кустарнике по берегам широкого песчаного русла Шаше.

Настал ноябрь 1991 года, и мне пришлось на две недели расстаться с дикими землями и львами. Я летел в Лондон пристраивать в издательство свою книгу "Львы в наследство" - о времени, которое я провел в Коре с Джорджем Адамсоном. Из забытого Богом уголка земли, где бродят львы, я перенесся в сутолоку британской столицы, однако же сердцем оставался со своим прайдом. У меня брали интервью национальное телевидение и несколько радиопрограмм. Главное же мероприятие - представление книги - состоялось в престижном Королевском географическом обществе в Кенсингтоне, где я устроил показ слайдов о своей работе со львами и о деятельности "Тули Лайон-Траст". К сожалению, Джулия не смогла полететь со мною из-за нехватки средств. Она послушно осталась в Африке, поселившись в лагере директора заповедника Чартер (сам директор был в отъезде), и, помимо прочей работы, делала, что могла, и для львов. Временами она наведывалась в "Тавану", чтобы посмотреть, не приходили ли львы. По ее словам, за две недели моего отсутствия они не появлялись ни разу.

Из Южной Африки к Джулии приехала мать, чтобы пожить с ней, пока меня нет. Джулия очень хотела показать матери, как ей живется среди дикой природы, и постараться объяснить, чем вызвана ее преданность нашему общему делу. А надо сказать, что жара стояла изнуряющая, ни одна их поездка не обошлась без проколов шин, и вдобавок на Джулию свалилось множество проблем, накопившихся в лагере директора заповедника. Благодаря этим проблемам мать Джулии как нельзя лучше познакомилась с жизнью своей дочери, правда в основном с ее негативной стороной.

Но как-то во второй половине дня, ближе к закату, мать и дочь стали свидетелями прекрасного зрелища. Они заехали далеко на север, и вдруг Джулия увидела львицу, бегущую в золотых лучах солнца по кромке лужайки. Это был незабываемый момент - позже она сделает такую запись: "Я наблюдала дикую львицу в ее родной стихии, бегущую по своим делам. По-моему, это первый раз, когда я увидела Скуикс (так мы называли между собой Рафики) именно как львицу, а не как существо, которое я знаю давно". Не удивляйтесь: Джулия и в самом деле видела львов, только когда они приходили к лагерю, а как они выслеживают добычу, охотятся, охраняют свои владения, из нас двоих наблюдал только я. Впрочем, почему "наблюдал"? Я этой жизнью жил!

Пока Джулия блестяще справлялась с директорскими обязанностями, надзирая за деятельностью антибраконьерской команды, я мучился в Англии. Бегая с одного интервью на другое, я страдал клаустрофобией, теряясь в толчее лондонских улиц. Особенно тяжко было спускаться в метро. По возможности я старался избегать общественного транспорта и ходил на деловые встречи пешком. Во время одной подобной прогулки мои инстинкты, выработанные жизнью среди дикой природы, дали о себе знать, да так, что меня чуть не забрали в сумасшедший дом.

Перейдя шумную улицу, я шагал по людному тротуару. Вдруг мой взгляд упал на мостовую... и я отпрянул назад, затем в сторону, задевая множество людей. Я едва успевал извиняться и слышал позади себя раздраженное ворчание. Что же произошло? Я принял трещину в бетоне за змею!

Был и еще один памятный случай. Наверное, сам город решил пролить бальзам на мою исстрадавшуюся в каменных джунглях душу, послав встречу с существом-детищем дикой природы. Я шел через большой парк и увидел вдали юную особу, которая шагала мне навстречу торопливой деловитой походкой, цокая каблучками по мостовой. Все при ней: гордо поднятая головка, надменно сложенные губки, портфельчик под мышкой. Когда мы сблизились, я вдруг увидел, как серенькая белочка бросилась через лужайку к юной барышне, будто они всю жизнь были знакомы.

Отрадно было наблюдать за тем, как леди, не веря своим глазам, смотрела на жизнерадостного зверька. Ее надменные губки раздвинулись в улыбке, она наклонилась и взяла белочку в руки. Когда я поравнялся с ней, она уже сидела на скамеечке и вытаскивала из своего солидного портфельчика сандвич, который, очевидно, несла себе на завтрак, но теперь охотно делила с существом, сохранившим свободное сердце среди многомиллионного города. Главное, что я вынес из увиденной сцены, это убеждение: в какой бы среде человек ни жил, он должен иметь право контактировать с природой. Это очень важно для поднятия его духа, для гармоничных отношений с окружающим миром. Сценка в лондонском парке была самой восхитительной и добросердечной, какую я когда-либо наблюдал.

Но все проходит. Книга в издательстве, и вот я уже на пути в Южную Африку, где меня встречает Джулия. Мне не терпелось услышать о похождениях львов и их житье-бытье. Джулия сказала, что прайд снова ушел в богатые дичью земли по берегам Шаши и в мое отсутствие ни разу не приходил к лагерю. Я и раньше замечал, что львы каким-то чутьем определяют, есть я в заповеднике или нет, и непременно появляются в лагере уже через несколько часов после моего возвращения. На сей раз мы были просто потрясены, когда Фьюрейя таинственным образом явилась на следующее же утро, хотя львы находились по ту сторону Шаше. Надо ли говорить, сколь волнительны были наши приветствия. Эта сцена повторилась вечером того же дня, когда из темноты возникли обе львицы, ведя за собой потомство, старавшееся, впрочем, держаться подальше от глаз.

Свидание было счастливым, но настораживало вот что. Я вновь и вновь пересчитывал детенышей и каждый раз одного недосчитывался. К сожалению, это повторилось и в следующую нашу встречу. Один из детенышей Фьюрейи отсутствовал. Он мог потеряться, отбившись от прайда, погибнуть от зубов другого хищника или от болезни. Я заподозрил также укус змеи, тем более что исчезновение детеныша было внезапным: антибраконьерская команда постоянно видела следы всех шестерых, и вот буквально за день до моего возвращения из Англии она обнаружила следы только пятерых.

Я не мог нарадоваться, глядя, как детеныши растут и набираются ума-разума. Я наблюдал, как они пытались охотиться на мелких тварей вроде куропаток или цесарок, а иногда, хотя им было всего-то пять месяцев от роду, участвовали в охоте на небольшие стада импал. Впрочем, чрезмерный энтузиазм подрастающего поколения приводил лишь к тому, что дичь пугалась и охота срывалась.

Мне часто приходилось видеть, как львята играют вместе захватывающее зрелище! Бывало, Фьюрейя у меня на глазах сумасшедшими прыжками догоняла детеныша и шлепала его поочередно по левому и правому бокам, затем игриво кусала за воротник, после чего он ложился на спинку и отважно защищался всеми четырьмя лапами. Нередко в таких случаях другой львенок, разбежавшись со страшной силой, вспрыгивал на спину Фьюрейе, побуждая ее оставить пленника в покое. Порою в редкие милосердно прохладные утренние и вечерние часы две матери, оставив детенышей в укромном месте, с наслаждением играли друг с другом, будто вспоминали детство. Я был счастлив, любуясь ими.

...Вернувшись, я спустился вниз по руслу Шаше, ища следы шестого детеныша, но все напрасно. Зато на песке я обнаружил множество следов, свидетельствующих о том, что львицы с детенышами поиграли здесь всласть. Какое, должно быть, магическое и гипнотизирующее зрелище семь гибких кошачьих фигур, резвящихся в серебристых лучах луны! Но мысль моя тут же переключилась на исчезнувшего львенка, и на сердце стало тяжело.

Глава четвертая

ПРО ОБЕЗЬЯНКУ ПО ИМЕНИ СТИКС

Однажды вечером, когда я заехал в охотничий домик Тули-сафари, ко мне подошла хозяйка, неся что-то в ладонях, сложенных чашечкой. Это оказался детеныш обезьяны с морщинистой мордочкой. Объяснив, что детеныш был найден один-одинешенек и что его матери скорее всего нет в живых, хозяйка спросила, не сможет ли Джулия позаботиться о нем. Я знал, что Джулия возьмется за это с охотой и уж она-то сумеет обеспечить будущее этому крошке. Кроме того, забота о беззащитном существе отвлечет ее от тяжелых переживаний. В последние два года Джулия уже была приемной матерью дикобразу по кличке Ноко, генетте по кличке Муна, не говоря уже о множестве птенцов.

В ту ночь, возвращаясь домой с крохотным пассажиром в открытом джипе, я впервые в сердцах произнес то, что потом повторял бессчетное число раз. Я не мог посадить обезьянку на колени, потому что она наверняка свалилась бы оттуда. Поэтому я засунул ее под рубаху в надежде, что она там уютно устроится. Но как только зашумел мотор, я почувствовал страшную боль, будто сотни булавок вонзились мне в грудь. Это звереныш вцепился руками и ногами в волосы и не отпускал до самого конца поездки, длившейся час с четвертью.

Вообразите, что это за пытка - ночная езда по дикой земле с вцепившимся тебе в грудь зверьком, да еще когда то и дело натыкаешься на стадо трубящих слонов. К тому же всякий раз, когда приходилось замедлять ход, мне в ноздри бил наимерзейший запах, но я старался особенно не думать о его источнике. Я был несказанно счастлив, когда достиг наконец ворот лагеря, и, едва въехав внутрь, извлек обезьянку из-под рубахи, с трудом оторвав от пышной растительности на груди. Увы, испытания на этом не закончились: этот паршивец наложил мне под рубаху такую гору, что хоть лопатой убирай. Самое интересное, что, связавшись с Джулией по радио перед выездом, я не сказал ей, кого привезу, сообщив только, что ее ждет сюрприз. Вот тебе и сюрприз... Когда же я показал ей крохотную, сосавшую пальчики обезьянку с глазами, исполненными печали, Джулия тут же по-матерински бережно взяла ее и пошла вытирать. В ту ночь то и дело произносилось слово "свинтус", которое каким-то образом превратилось в "Стикс". На том и порешили - пусть обезьянка зовется Стикс.

Скажу честно, я и представить себе не мог, какого труда и терпения будет стоить Джулии воспитание Стикса. Той первой ночью, когда он у нас появился, Джулии почти не удалось поспать. Как раз накануне его прибытия мы, после многих месяцев ночевок вдвоем в тесной палатке, решили, что лучше спать отдельно. Мы прибрали небольшое складское помещение, перенеся хранившиеся там оборудование и ящики в две небольшие куполообразные палатки. Вдоволь наубиравшись и наподметавшись, Джулия не могла нарадоваться своему новому жилищу (куда чуть позже поселят и Стикса): в первый раз за два с половиной года она жила в помещении с прочными стенами.

Во второй день пребывания Стикса в лагере я перед сном пришел пожелать спокойной ночи Джулии и ее питомцу. Какая идиллия предстала моим глазам - на раскладушке калачиком свернулась Джулия, а поперек ее тела вытянулся Стикс, посасывая пальчики в полудреме. Казалось, ночь и в самом деле будет спокойной. Не тут-то было! Стикс каким-то образом скатился на пол и разорался, словно капризный карапуз. Джулия сразу вскочила, подняла его и, как могла, утешала - в благодарность за это гаденыш поднял хвост... и бедной Джулии пришлось битый час отмывать и его и себя.

Я был не в курсе всего этого, и только когда на следующий день встретил на кухне сонную Джулию, узнал, что произошло. Оглянувшись вокруг, я спросил, где виновник кутерьмы, и она показала на свою комнату. Войдя туда, я увидел Стикса безмятежно спящим на подушке Джулии и вышел на цыпочках. Но через несколько минут, как раз когда мы разливали чай, до наших ушей донеслись жалобные крики; мы бросились в комнату Джулии, чтобы поднять его с пола и утешить.

Через несколько недель (в течение которых Стикс всей душой привязался к своей хозяйке) я уехал в Англию, а к Джулии приехала мама. Однажды на исходе дня Джулия с мамой ехали на машине по дорогам заповедника; Джулия сидела за рулем, а мама держала на руках спящего Стикса. Вдруг перед их глазами возник огромный слон. Он спокойно щипал веточки, и Джулия сперва замедлила ход, а затем затормозила, чтобы разглядеть его. Несколько минут спустя мама подняла руки (не выпуская из них Стикса) на уровень окна. В этот момент Стикс открыл сонные глаза, оглянулся... и, увидев слона, издал такой пронзительный вопль, что до полусмерти перепугал Джулию и ее маму. Выпрыгнув из рук, он очутился на сиденье. Он никогда не видел таких огромных зверей.

Став чуть постарше, Стикс сделался менее зависимым от нас и охотно исследовал окрестности - и когда был в лагере, и когда ездил с нами на машине; особенно нравились ему поездки в Понт-Дрифт - ботсванский пограничный пост. В лагере он лазил по деревьям, бегал по пятам за Джулией и с особым наслаждением гонялся за куропатками и цесарками, которые вспархивали, раздраженно шумя крыльями. Интересно, что Стикс, по-видимому, был не очень чувствителен к боли: руки его были покрыты волдырями и царапинами, а ему хоть бы хны! Джулия нарезала пластырь и накладывала его на обезьяньи болячки.

Во время поездок на машине за ним нужен был глаз да глаз. Если его вовремя не схватишь, то он, чего доброго, вылезет из окна, заберется на крышу, а потом возникнет по ту сторону ветрового стекла - вот, мол, и я! Затем опять исчезнет и покажется уже за задним стеклом. Впрочем, иногда его укачивало, и он спокойно засыпал, прильнув к большой плюшевой горилле, которая служила ему игрушкой. Проснувшись, он залезал на приборную доску и с неослабным интересом наблюдал за животными, мимо которых мы проезжали.

На пограничном посту мы оставляли его на попечение наших друзей чиновников иммиграционной службы, а сами следовали в Южную Африку. По закону мы не могли брать его с собой - "он беспаспортный", как шутили на границе. Ожидая нас, Стикс охотно играл с детьми чиновников и строил всяческие гримасы следовавшим в ту и другую сторону туристам, чем немало забавлял их. Он стал талисманом пограничного поста и всеобщим любимцем.

Как раз в это время жара сделалась абсолютно невыносимой: каждый день в тени было за сорок. Тогда мы с Джулией доставали подаренную нам детскую надувную ванночку, наполняли ее водой, тщетно пытаясь найти хоть какое-то облегчение от жары, и звали к себе Стикса. Поначалу он наблюдал за нами со стороны, затем, чуть осмелев, стал залезать в воду локтем, но пальчики по-прежнему держал во рту. Понаблюдав за ним, мы поняли, что он мочит в воде шкурку и всасывает влагу сквозь пальцы. Пришлось отучать его от этой привычки - ведь если он слишком насосется воды, ему не поздоровится.

Наконец он добровольно влез к нам в ванночку - жара была труднопереносимой даже для него. Однажды он удивил нас тем, что влез туда один. Но мы удивились еще больше, когда он, посидев там немного, нырнул с головой в воду, невероятным образом проплыл по дну по всей длине и выскочил с другого конца мокрый, как мышь, но довольный. Потом он не раз проделывал этот отнюдь не типичный для обезьян трюк, всякий раз с большим щегольством и достоинством.

У Стикса была еще одна черта, доставлявшая нам немало неприятностей: что бы ни попадалось ему в руки, он ко всему проявлял живейший интерес и норовил умыкнуть. К примеру, всякий раз, когда я после очередного прокола останавливался заклеивать шину, Стикс непременно крался за мной и утаскивал тюбик с клеем, заплатку или, что хуже всего, клапан для камеры, поскольку он непременно совал его в рот и вытащить его обратно стоило огромных усилий. Пока я краем глаза успевал заметить его проделку, он взбирался на дерево и упивался зрелищем того, как я, стоя внизу, вначале пытаюсь подольститься к нему, а затем выхожу из себя.

Вполне понятно, что Стикс не проходил и мимо съедобных вещей. Ел он то же, что и мы, но его диета была разнообразнее: в нее входили и насекомые, и личинки, и все, что он отыскивал в лагере. Сколько мы ни пытались приблизиться к нему, когда он ел, он всякий раз срывался с места, унося еду под мышкой. Порою Стикс считал нападение лучшей защитой от посягательств на его еду. Был такой случай: со мной в машине к нам в гости ехала моя хорошая знакомая, которую я встретил на пограничном посту. Она подала Стиксу длинный кусок излюбленного бурского кушанья - копченой колбасы. Еда пришлась ему очень по вкусу. Я сидел за рулем, а он - на приборной доске, повернувшись задом к ветровому стеклу; забавно было смотреть, как он расправляется с куском колбасы, по длине превышавшим его самого. Езда среди дикой природы привела мою знакомую в восторг, и ей захотелось поиграть со Стиксом. Вот этого ей не следовало делать. Стоило ей наклониться вперед, как он моментально побагровел, опасаясь, что у него хотят отнять еду, и прыгнул с приборной доски прямо в лицо моей знакомой, зажав колбасу под мышкой. Оставив на лице глубокие следы от когтей, он отпрянул назад на приборную доску, не выпуская свою драгоценную колбасу. Затем, показав нам спину, он повернул голову и бросил недоброжелательный взгляд на мою слегка окровавленную и отнюдь не слегка ошарашенную знакомую. Я сам во всем виноват - надо было вовремя предупредить ее, что опасно мешать Стиксу, когда он ест.

Став чуть старше, Стикс, к несчастью, пристрастился к белому вину; если такового не оказывалось, он не брезговал и иными напитками. Однажды я поймал его на том, что он баловался моим вечерним винцом: опускал пальчики в стакан и сосал их. Я заорал на безобразника не своим голосом, и он тотчас же ускакал; но я чувствую, что он и прежде втихую лакомился спиртным. С этого дня за ним нужен был глаз да глаз. Впрочем, ему дважды удавалось тайком от нас назюзюкаться. В первый раз, увидев его лишенные координации движения, мы жутко встревожились, но поняли, что он под мухой. В обоих случаях он долго и хорошо спал под хмельком, но когда просыпался, его мучили сильные боли - вот что значит похмелье! Он даже пытался перекувырнуться через голову, чтобы облегчить свои страдания.

Каждое утро он получал на завтрак еду с нашего стола. Стикс обычно усаживался трапезничать на крыше автомобиля, философски наблюдая за восходом солнца, - он был "сова" и не слишком бодр по утрам. По вечерам же он с нетерпением ожидал появления львов. Стикс непременно замечал их задолго до нас и приходил в возбуждение. Он залезал высоко на лагерную ограду и с ужасом наблюдал, не отрывая глаз, приветственные церемонии, происходившие у ограды. Я видел, что Фьюрейя и Рафики знают о его присутствии, но делают вид, что не замечают. Порой, набравшись смелости (а точнее, теряя последние крохи разума), он поддразнивал львиц, начиная спускаться с ограды, и тут же, торжествуя, взлетал наверх, когда львицы, уже не в состоянии игнорировать его, устремляли на него свои взоры.

...Однажды, когда Джулии в лагере не было, Стикс исчез. Занимаясь своими привычными делами, я в какой-то момент заметил, что его нет. Я несколько раз позвал его, а затем вышел за ограду поискать в окрестных кустах. После двух часов безрезультатных поисков у меня стало тяжело на сердце. Я вернулся в лагерь посмотреть, не появился ли он, затем снова вышел за ограду. Вернувшись в лагерь во второй раз и снова не обнаружив Стикса, я принялся искать его следы в надежде хотя бы получить указание на то, куда он отправился; но следы были видны повсюду, так что затея оказалась бесполезной. Я подумал, вдруг он стал добычей змеи или хищной птицы, но, к счастью, не обнаружил признаков этого. Поразмыслив над ситуацией, я подумал, что его могло подобрать проходившее мимо лагеря семейство обезьян. Это вполне вероятно: обезьяны не раз проявляли к нему интерес, а дважды мы сами пытались внедрить его в разные семьи. В обоих случаях я чувствовал, что обезьяны готовы принять его как родного, но его самого не очень-то тянуло воссоединиться с ними. Я молился, чтобы его подобрала какая-нибудь обезьянья мамаша и он освоился в дикой природе среди себе подобных. Его исчезновение опустошило наши души, но мы надеялись на лучшее.

Несколько недель спустя произошел случай, укрепивший в нас эту надежду. Я ехал на машине в окрестностях лагеря со своим другом и вдруг увидел возле дороги обезьянье семейство. Резко нажав на тормоза, я выскочил и принялся звать Стикса; обезьяны пустились наутек, и я решил, что Стикса среди них нет. Мой приятель, не знавший его истории, решил, что я совершенно свихнулся в этой глуши, но я рассказал ему про своего исчезнувшего четвероногого друга, и он успокоился.

Неожиданно, когда я уже собирался захлопнуть дверцу машины, ко мне подскакала молодая обезьянка размером со Стикса, но ее тут же подхватила невесть откуда взявшаяся самка. Крошка инстинктивно прильнул к ней, и самка умчалась, унося его с собой. Впоследствии в течение многих месяцев случались истории, показывающие, что Стикс благополучно прижился среди своих сородичей.

Глава пятая

МОЛЕБЕН О ДОЖДЕ

Антибраконьерская команда, успевшая за какие-нибудь девять месяцев своего существования проделать столько полезной работы, находилась на подъеме, когда ее фактически прибрало к рукам руководство заповедника Чартер. Как мне объяснил один из землевладельцев, то обстоятельство, что природоохранной деятельностью занимаемся мы, независимые, а не они, землевладельцы, ставит последних в неловкое положение перед правительством. Мне ничего не оставалось, как передать нашу команду в заповедник Чартер. Опасаясь снижения эффективности ее работы, я попытался поставить условие, что бойцы будут заниматься только патрулированием, не отвлекаясь ни на что другое. Антибраконьерская деятельность приносит результаты лишь в том случае, если ведется постоянно и целенаправленно.

Поначалу все шло так, как мне хотелось, но затем бойцов начали использовать на других работах, в частности на строительстве на директорской базе. Я чувствовал, к чему это приведет. Пока бойцы сами для себя строят жилища, браконьеры могут бесконтрольно хозяйничать. За пределами же заповедника Чартер положение было вовсе несносным, так как там вообще не велось систематической антибраконьерской работы.

Ввиду тяжести ситуации я оставил многие другие занятия и сам взялся патрулировать. Я один надзирал за территорией площадью около ста квадратных километров, часами отыскивая браконьеров и их капканы. Это была изматывающая работа, тем более что с приближением Рождества, когда на юге Африки в самом разгаре лето, столбик термометра даже в утренние часы в тени подбирался к тридцати, а к полудню поднимался выше сорока. Самая же большая сложность заключалась в том, что у меня не было официального доступа на большую часть территории, которую я патрулировал, так что я делал это тайком. К счастью, мое присутствие осталось незамеченным, но ведь точно так же там могли разгуливать и браконьеры.

Неделю за неделей каждое утро я либо выезжал из лагеря на машине, либо выходил пешком, в зависимости от того, какой участок требовал проверки. В течение целого года у меня не было ружья - оно было мне не по карману. Вместо огнестрельного оружия приходилось патрулировать с копьем, которое я нашел где-то в кустах, - очевидно, оно провалялось там несколько лет, потерянное браконьером. В другой руке у меня было мачете. К счастью, и с таким оружием я был грозой для браконьеров, и в течение двух лет в долинах Питсани и Таваны - в самом сердце львиных владений - мне очень редко попадались новые следы деятельности браконьеров да изредка встречались старые капканы.

Однако вдоль Шаше я не раз находил новые, что давало повод для беспокойства. Кроме того, физическое и психическое истощение, вызванное многочасовым патрулированием знойными днями и столь же жаркими ночами, - когда я пишу об этом, меня и то бросает в жар! резко снизило сопротивляемость моего организма. У меня развился опасный абсцесс в области прямой кишки - это сейчас я могу над этим шутить, а тогда мне было, прямо скажем, не до смеха.

Несмотря на недовольство и предупреждения Джулии, я с упрямством, достойным лучшего применения, отказывался оставить львов и антибраконьерское патрулирование и поехать на обследование к врачу. В прошлом у меня уже было кое-что похожее; прописанные антибиотики тогда не помогли, и нарыв продолжал расти, но в одну прекрасную ночь он таки лопнул, и все быстро зажило. Теперь же чем больше становился нарыв, тем сильнее становилась боль; та ночь, когда он лопнул, оказалась одной из самых мучительных в моей жизни. К тому времени нарыв был размером с небольшой апельсин, и сколько я ни глотал болеутоляющие, толку от них не было никакого. Джулия не отходила от моей постели, глядя, как я скрежещу зубами и разжимаю их только затем, чтобы сделать очередной большой глоток виски.

Около часа ночи Джулия вздрогнула, услышав мой жуткий стон. Ей было тяжко смотреть, как я корчился от боли. Потом я снова дико заорал это наконец лопнул проклятый нарыв. Когда весь гной вытек, виски подействовало, и я крепко-накрепко заснул. В течение последующих дней нарыв окончательно зажил, и я, к неудовольствию и огорчению Джулии, быстро вернулся к патрульной работе. Возможно, я был слишком одержим навязчивой идеей спасения львов от капканов, но меня не покидало ощущение, что если я хоть чуть-чуть ослаблю бдительность, то непременно случится трагедия. Чего только не сделает отец ради спасения своего ребенка от смерти? Так и я готов был на все ради спасения львов. Я боялся за них так же, как отец боится за своих детей.

Порой во время пешего патрулирования я натыкался на следы своих львов. Иногда шел по ним, а когда находил самих животных, любил посидеть в их обществе, прежде чем продолжить путь. Теперь прайд проводил все больше времени в центре своих владений - во-первых, потому что Близнец ушел к югу, где воссоединился с остатками прайда Нижнего Маджале, а во-вторых, потому что с севера, из региона Тули-сафари, пришли две львицы - почти того же возраста, что Фьюрейя и Рафики, - с шестью детенышами и заняли район Шаше. Члены моего прайда не хотели иметь дела с другой группой львов и потому оставили эти удобные места, где имелись постоянные источники воды и в изобилии водилась дичь.

Теперь главная проблема, коснувшаяся и моего прайда, заключалась в том, что в долинах Таваны и Питсани уровень природных вод опустился до рекордно низкой отметки. В прошлые годы воду всегда можно было найти при любых климатических условиях, теперь же на месте многих источников остались лишь ямы, покрытые запекшейся коркой. В отчаянии я взялся за кирку и лопату и трудился до тех пор, пока вода не выступила на поверхность; ту же операцию я проделал и над другими еле живыми источниками вниз по реке. Но текли дни, уровень воды опускался все ниже, и настал момент, когда копать глубже я не мог: глубже была скала.

Приходя к водопою, что находился ниже всех по руслу Питсани, я почти ежедневно был свидетелем тяжкого зрелища. Около водопоя держалась группа павианов, члены которой пили из источника по старшинству. Из-за того, что вода выступала очень медленно, бедняжкам приходилось почти безотлучно находиться у источника, и следовательно, им удавалось добыть пищи гораздо меньше, чем обычно. Они стали похожи на ходячие скелеты, и при виде их у меня сжималось сердце.

Я приходил к водопою через день и, пытаясь облегчить страдания павианов и других животных, углублял и расширял яму, где скапливалась вода. В обычные годы это делали слоны, но теперь они ушли туда, где легче было утолять жажду, - вниз по руслам Питсани и Лимпопо, так что, если бы не я, здешние источники заглохли бы окончательно. Поначалу при моем появлении павианы поднимали крик и обращались в бегство, но прошли дни, и, как это ни покажется странным, они привыкли к моему присутствию и, похоже, сообразили, что я делаю. Теперь, когда я приходил, обезьяны смирнехонько сидели в ожидании, но как только я, закончив работы на одном источнике, уходил к другому, все стадо сумасшедшей гурьбой кидалось к воде. Эти животные полюбились мне. Отдыхая, я частенько наблюдал за ними, но потом неизбежно обращал взоры к небу и думал о дожде.

А что же львицы? Вызванное нехваткой воды уменьшение дичи в их исконных владениях, чудовищная жара плюс ответственность за прокорм пятерых детенышей отразились и на них. Львята по-прежнему выглядели сытыми и здоровыми. Матери же - в противоположность наблюдениям других людей за поведением львиц в отношении своих детенышей, - завалив добычу, сначала давали наесться потомству и лишь затем приступали к трапезе сами. (На этой особенности их поведения я остановлюсь ниже.) Фьюрейя и Рафики похудели, но по-прежнему были в хорошей форме. Нынешнее лето было губительно и для человека, и для зверя; привозя в лагерь воду в бочках для наших собственных нужд, мы непременно в первую очередь наливали дополна бочки для львов. По крайней мере, пусть знают, что у ограды лагеря всегда можно напиться.

Я всем сердцем чувствовал, как они боролись за жизнь. И они и мы изнывали от тяжелых условий существования среди дикой природы. Каждый день мы видели появлявшиеся на юге облачка, порою даже доносились отдаленные раскаты грома. Но все, что нас окружало, излучало жару. Ее источал и открытый клюв птицы, и тонкий хруст ветки. Все вокруг молило о дожде. Мелкие черные мошки хоть и не жалили, но набивались в глаза, ноздри и уголки ртов людей и в пасти львов в поисках влаги. В самые тяжелые, палящие дни мы с Джулией наблюдали, как стайки мелких птиц прятались в затененных уголках лагеря (хотя даже там температура доходила до сорока) - условия жизни избавили их от страха перед нами. В некоторых других лагерях птицы гибли от жары, а еще был случай, когда мой друг-полисмен спугнул из кустарника змею, и она изжарилась живьем, как только выползла на раскаленную почву.

Мне врезался в память один особенно гнетущий день, когда я, несмотря ни на что, вышел патрулировать и двинулся к северу от лагеря. Время от времени я останавливался и вглядывался в южную сторону - не придут ли оттуда грозовые облака? Мошки назойливо лезли мне в глаза, вились над головою, а многие набились мне в волосы и засели у самой кожи, выделявшей пот. Пробираясь по долине Питсани, я неожиданно увидел вдали пять золотых фигур, а справа до меня долетело тревожное фырканье импалы. Охота снова срывалась из-за детенышей: львы не остались незамеченными.

Фьюрейя и Рафики затаились, собираясь напасть на стадо, но детеныши, исполненные юного, рвущегося наружу энтузиазма, готовы были ринуться в атаку. Я увидел, как со дна русла появилась львица и издала глубокий стон. Это была Рафики. Я узнал бы ее даже издали, потому что всякий раз, когда у нее срывалась охота, она жалобно стонала - словно плакала про себя.

Я подошел поближе и сел на скалу, а затем позвал Рафики. Та бросила на меня взгляд, повернулась и двинулась ко мне. Так мы приветствовали друг друга в самом сердце и в самом пекле юга Африки, и, как бы в подтверждение нашего союза, она улеглась на землю у моих ног.

Затем вдали показалась Фьюрейя. Она повернула голову в мою сторону, но поприветствовала только голосом: она уводила детенышей подальше. Я снова взглянул на Рафики - кожа да кости, слюна пузырится в мягких черных уголках пасти. "Бедняжка", - подумал я. Мошки набивались ей и мне в глаза. Затем львица встала, и мы вместе направились в ту сторону, откуда она пришла. Дойдя до высохшего русла, я увидел следы Фьюрейи и ее детенышей - они ушли куда-то вперед. Мы с Рафики направились туда же. Я глянул в южную сторону - облака явно двигались к нам. Я тихо помолился, чтобы ночью обязательно пролился дождь и принес облегчение исстрадавшейся земле.

Мы прошагали еще немного, и вдруг Рафики метнулась вправо и устремила свой взор на пастушье дерево. Я крепче стиснул копье, опасаясь, что среди кроны мог притаиться леопард, затащивший на ветки добычу. Я присмотрелся. Никакого леопарда не было, осталась только давно брошенная им добыча - недоеденные и высохшие останки импалы. Рафики подпрыгнула и вцепилась в леопардову добычу - она страшно изголодалась. Наконец ей удалось стянуть трофей вниз - я слышал, как он брякнулся на землю, словно связка жердей.

Тут до моих ушей издалека донесся стук по окаменевшей земле сотен копыт, удалявшийся на запад. "Это охотится Фьюрейя, - подумал я, с грустью взглянув на валявшиеся передо мной изъеденные личинками останки импалы. - Ни пуха тебе, ни пера, Фьюрейя, - сказал я про себя. - Возвращайся с добычей, чтобы и Рафики досталось". Между тем Рафики припала к земле и с жадностью набросилась на жалкие останки антилопы.

Я покинул Рафики и не стал искать Фьюрейю. Я надеялся, что охота увенчалась успехом, и не хотел тревожить ее. Пиршество, голод, подбирание крох за другим хищником - таковы колебания маятника, вызванные засухой, которая выпила последние соки земли и высосала энергию всех тех, кто живет на ней. Я двигался на юг и чувствовал, что схожу с ума от жары и ослепительного солнечного света. Тем не менее я обратил внимание, что тучи плывут мне навстречу.

Солнце клонилось к закату, а с меня по-прежнему струился градом пот, и земля все так же излучала жар. Небо надо мной было совершенно чистым - облака только подразнили и улетучились. Значит, предстоит еще одна знойная ночь, а на следующий день, как и сегодня, снова ждет изнурительная жара. В таких условиях порою чувствуешь, будто половина твоего существа уже отправилась на тот свет, а о другой вовсе нет желания беспокоиться.

Летние ночи - пора царствования змей и скорпионов; самые зловредные из этих созданий не обходили стороной и наш лагерь. Кто к нам только не жаловал - и южноафриканские гадюки, и кобры, не говоря уже о ядовитейшем скорпионе-парабуфисе с толстым хвостом и ядом нейро-токсического действия. Однажды удушливой ночью я проснулся от пронзительного писка. Я замер, пытаясь определить, откуда он доносится и кто бы это мог пищать. Когда мой рассудок несколько прояснился, я понял, что источник писка находится прямо у меня под головой. Я лежал на раскладушке, а писк раздавался с земли.

Я включил фонарь и с опаской посветил вниз. Опасаться и в самом деле было чего: вот она, южноафриканская гадюка собственной персоной, с типичными черными полумесяцами на широкой спине. В пасти у нее была зажата корчащаяся мышь. Я знал эту мышь. Она уже несколько месяцев жила у меня в палатке - ночью шуршала, ища крохи еды, а днем спала среди вороха моей старой одежды. Нам не хотелось никого убивать, но ради собственной безопасности приходилось делать исключение для скорпионов и ядовитых змей, появлявшихся в лагере. Я схватил массивную глыбу, которая лежала в палатке, - это был "Батианов камень", потому что, будучи детенышем, он любил отдыхать возле него. При первом же моем движении змеюка бросила добычу и с шумом заскользила по полу палатки. Бросок был точен! Тварь мгновенно околела, а меня охватили угрызения совести...

Вскоре после этого случая Джулия однажды проснулась на заре вся в поту: ей приснилась змея. Пока я продолжал досматривать свои сны, она приготовила чай и вышла, чтобы достать мне чашку. Неожиданно она услышала шорох в траве близ того места, куда я накануне вечером поставил свою раскладушку, ища хоть немного прохлады. Она тут же вспомнила приснившееся и замерла на месте, а затем осторожным шагом направилась ко мне.

Дойдя до моего неподвижного тела, она почувствовала что-то влажное у себя на бедрах и, присмотревшись, разглядела крохотные капельки жидкости. Растолкав меня, она принялась рассказывать о том, что видела во сне, о шорохе в траве и показала капельки жидкости на коже. "Кобра, - спросонья пробормотал я. - Плюющая кобра". Мы вытерли яд с бедер Джулии и стали ждать, пока солнце взойдет над горизонтом. Тогда уже, вооружившись палками, мы осмотрели то место, где Джулия слышала шорох. Так и есть: вот следы от крупной змеи - плавные повороты на мягкой серой пыли. Хорошо еще, что яд попал на ноги, - обычно черношеяя плюющая кобра метит в отражение в глазах жертвы. Попав в цель, яд вызывает немыслимую боль, и, если не принять срочные меры, наступает та или иная степень слепоты.

После случая с коброй мой хороший друг, инспектор ботсванской полиции Нксане, одолжил мне свое превосходное ружье. Посетив как-то раз "Гавану", он сказал:

- Так дальше нельзя, Гарет. Нельзя делать такое дело и не иметь ружья для самообороны. Возьми мое.

Я с благодарностью лринял подарок и с тех пор, выходя патрулировать, всегда брал с собой ружье друга. Так продолжалось полгода, пока он не вышел в отставку и не уехал к себе домой, на север Ботсваны.

Но до того, как инспектор Нксане пришел мне на выручку и одолжил ружье, у меня, как я уже говорил, целый год не было огнестрельного оружия, столь необходимого среди дикой природы. Невероятно, но судьба была ко мне милостива и ни разу не послала случая, исход которого мог бы оказаться фатальным. Но еще более невероятно, что уже через неделю после того, как в моих руках оказалось ружье, такой случай произошел. Если бы в тот момент у меня в руках были только старое копье да мачете, мне пришел бы конец.

Как-то спозаранку мы с Джулией катили по плато, лежащему выше Долины браконьеров, в поисках прайда, которого не видели уже несколько дней. Так, вот следы двух львиц и детенышей. Я вышел из машины и двинулся пешком, а Джулия ехала в нескольких шагах позади. Так мы двигались с четверть часа, пока не достигли крутого, сплошь заросшего мопаном склона, за которым начиналась долина, ведущая к Шаше. Дальше машина не могла пройти, и мы с Джулией решили так: я еще немного пройду по следу, а затем вернусь назад.

Я чувствовал неладное, но не мог понять почему. По всем признакам это были следы моего прайда - и по числу животных, и по размерам отпечатков лап. Отбросив страхи и сомнения, я бодро зашагал вперед. Я двигался по следу, ведущему в долину, несколько раз теряя его на каменистых склонах. Он привел меня в центр долины, где пролегало высохшее русло; я отшагал еще с километр, пока след не повернул резко к крутому берегу.

Я присмотрелся и вдруг заметил впереди какое-то движение. В тридцати метрах от себя я заметил львят, которые пустились наутек точно так же, как пускались наутек детеныши Фьюрейи и Рафики, когда я неожиданно вылезал откуда-нибудь из кустов. Вдруг я услышал разъяренный львиный рев и увидел двух взрослых львиц, сбегавших но крутому берегу прямо на меня. Завопив не своим голосом, я быстренько зарядил ружье и сделал предупредительный выстрел, целясь в точку впереди львиц, пока они не успели напасть. Пуля ударилась о склон, посыпались камни, и обе хищницы замерли на месте. Я ретировался, на ходу перезаряжая ружье, и под аккомпанемент оскорбленного рычания поспешил укрыться в спасительных мопановых зарослях.

Теперь, оказавшись на безопасном расстоянии, я клял себя за то, что вторгся во владения чужого прайда и потревожил его. Это оказались две недавно обосновавшиеся на землях Шаши львицы - в тот день я видел их впервые. Возвращаясь к машине, я сделал большой полукруг, дабы удостовериться, что они меня не видят.

Джулия настрадалась изрядно. После того как она потеряла меня из виду, минуты тянулись мучительно долго; затем до нее донеслись львиный рев, мои крики, звук единственного выстрела. Потом все стихло, слышалось лишь разъяренное рычание. Решившись, она вышла из машины и стала звать меня. Порой звуки странно распространяются в кустах Джулия слышала все, что происходит, а я ее не слышал. У Джулии оказалось отважное сердце - убежденная, что на меня напали львы, она схватила в одну руку мой большой охотничий нож, в другую - мачете и осторожно двинулась в долину искать меня. К счастью, она не успела далеко уйти: я заметил ее и окликнул. Когда Джулия увидела меня, у нее отлегло от сердца и она бессильно уронила руки с зажатыми в них ножом и мачете. Я обнял свою боевую подругу за плечи, и мы вместе направились к машине.

Между тем мучительному сезону засухи все не было видно конца. Джулия так написала об этом в своем дневнике: "Почти два месяца - ни одного дождя. Температура каждый день держится на отметке 45-50°. Постоянно выдерживать такое невозможно. В водопоях Питсани одна грязь. Животные едва шевелятся, забившись в затененные места, мимо которых мы каждый день проезжаем в самые жаркие часы".

Глава шестая

ПЕРЕСЕЛЯЕМСЯ В "НОВУЮ ТАВАНУ"

В самое рождественское и новогоднее пекло я один патрулировал территорию примерно в сотню квадратных километров. Но сколь бы ни были изматывающи мои пешие переходы, это было (к счастью!) относительно спокойное время. Впрочем, иногда возникали опасные ситуации, а порой я становился свидетелем необычайных происшествий.

Вот хроника одного из таких опасных дежурств. В тот день я дважды сталкивался с леопардами, по одному разу - с прайдом львов, со стадом слонов и под занавес с черной мамбой - пожалуй, хватит на целую книгу, а?

Я вышел рано поутру, перебрался через холм на западе и направился в Долину браконьеров, где пролегает широкое пересохшее русло Шаше. Я находился километрах в четырех от лагеря Шаше, когда неожиданно увидел на огромном железном дереве высвеченный яркими солнечными лучами кошачий силуэт. Это был крупный леопард. Я остановился и увидел, как он моментально соскочил на землю. Я закричал и вскинул ружье, чтобы дать предупредительный выстрел, - мне показалось, он вот-вот кинется на меня. Лучи утренней зари слепили глаза, но после долгих секунд, проведенных в напряжении, я опустил ружье, думая, что перестраховался. Тем не менее, шагая дальше, я время от времени оглядывался назад.

Дойдя до лагеря Шаше, я завел разговор с Джиппи - моим милейшим другом тсваном, который работал здесь и превосходно выслеживал зверей. Я спросил, не попадались ли ему львы. Он ответил, что сегодня утром, как раз перед восходом, вблизи лагеря проходил прайд, состоящий из двух львиц и детенышей; они направились в Долину браконьеров. Джиппи удивился, что я не видел там их следов, и предложил выследить их.

Поначалу складывалось впечатление, что это следы моего прайда. Но все же меня охватило беспокойство - прошло всего несколько недель с тех пор, как меня чуть не сожрали львицы Шаше, и я вынес из того случая хороший урок: когда видишь следы львиц с детенышами, не думай, что это непременно твой прайд.

Следы привели нас почти к тому месту, где я час назад столкнулся с леопардом. Мы с Джиппи решили оставить львиный след и выяснить, точно ли леопард собирался на меня напасть. Так и есть! Вот под старым железным деревом с могучими серыми сучьями оставшийся в пыли след, где леопард ударился о землю, а вот следы его могучих прыжков. Интересно, почему же он все-таки остановился? Должно быть, его напугал мой крик... А вот теперь он побежал к высохшему руслу... Джиппи окинул меня быстрым взглядом и тихо сказал:

- Да, ты родился в рубашке, Гарет.

Я кивнул. Еще бы: леопард ведь движется неслышно, да к тому же солнце слепило мне глаза, так что я, находясь на волосок от смерти, даже не подозревал об этом.

Мы двинулись дальше по следам прайда. Джиппи шагал впереди. Через пятнадцать минут он остановился и свистнул, будто встретил что-то удивительное, и кивком показал на землю. Вот это да! Передо мной были мои собственные следы, по которым шла цепочка львиных. То есть львы были буквально в одном шаге от меня и пересекли мой след, когда я уже ушел. Как же нас угораздило разминуться?

Мы с Джиппи взобрались на холм, и я почувствовал, что львы где-то неподалеку. Наказав своему спутнику держаться в нескольких шагах сзади, я отправился выбирать точку, откуда можно обозреть окрестности. Когда я остановился на краю обрыва, до меня снизу донесся шорох, а затем пронзительный рев львицы, схоронившейся внизу среди деревьев. Сразу было ясно, что это не мои львы, и я тут же отступил туда, где оставил Джиппи. Я тихо шепнул ему, что это не мой прайд, а обосновавшиеся здесь с недавних пор львицы Шаше, и мы сочли за лучшее убраться подобру-поздорову и возвратиться в лагерь.

Пройдя примерно километр, мы наткнулись на крупное стадо слонов, двигавшееся в нашем направлении. Как назло, ветер дул от нас прямо в сторону стада, так что нам пришлось совершить искусный обходной маневр. Мы зашли к ним в тыл и задали деру, так что только пятки засверкали. Тем не менее несколько слонов почуяли наш запах и задрали хоботы. К счастью, остальные члены стада нас не заметили, и мы неслись к лагерю, подгоняемые раздававшимися время от времени трубными звуками.

Но и на этом опасные встречи не закончились. Когда мы уже сидели в лагере, мирно покуривая сигареты, Джиппи сказал, что, судя по всему, львы прошлой ночью всласть поохотились в густом кустарнике на берегу высохшего русла неподалеку от его хижины. Нам не терпелось разузнать, что же там действительно произошло, и, потушив недокуренные сигареты, мы снова выступили в поход. Вскоре мы наткнулись на жалкие останки пятерых козлов, имевших несчастье вместе со стадом перейти через русло Шаше со скотоводческой территории Зимбабве.

Изучив следы, оставленные львами, мы направились вдоль русла посмотреть, нет ли браконьерских капканов. Но не прошло и двух минут, как посреди густого кустарника начало разыгрываться потрясающее действо. Сперва мы услышали шорох в кроне дерева машату в нескольких метрах от нас; обернувшись, мы увидели, как с ветвей на землю плюхнулся небольшой леопард и обратился в бегство, проламываясь сквозь кустарник. От такого зрелища наши сердца заколотились, словно барабаны. Все же мы двинулись дальше, но не успели сделать и нескольких шагов, как Джиппи подал мне предупреждающий знак.

То, что я увидел, заставило меня отпрянуть в сторону. Толстая длинная черная мамба - одна из самых опасных змей Африки проскользила мимо с поднятой, очевидно в тревоге, головой, похожей на гроб.

Это было уже слишком даже для наших закаленных нервов. Мы еще немного поискали капканы, а затем я распрощался с Джиппи и один поспешил к себе в лагерь самой безопасной дорогой - перебираясь с холма на холм. В лагере я рассказал Джулии про богатый приключениями денечек. Да, мой ангел-хранитель поработал на славу - ведь после стольких передряг я остался цел и невредим.

Всего через несколько недель я стал свидетелем одного из самых впечатляющих зрелищ, которые когда-либо наблюдал во время патрулирования. Как-то утром, идя по следу моих львов, я углубился в их территорию и достиг того места, где они, судя по всему, начали разрывать нору бородавочника. Подойдя поближе, я увидел страшную картину: из затвердевшей почвы высовывалась мертвая голова самки. Туловище оказалось зажатым стенками норы. Я потянул свинью за голову, но извлечь не смог. Тогда я вернулся в лагерь и позвал своего друга Бинго - блестящего специалиста по выслеживанию животных. Мы сели в машину и покатили назад к норе.

Когда мы приблизились к цели, Бинго, у которого взгляд был зорок, как у рыси, заметил цепочки следов, ведущих к выходу из системы подземных ходов. Мы направились туда. И что же? Из норы торчит толстый, почти лишенный волосяного покрова хвост, как у гигантской крысы, - хвост земляного волка.

Охотничьи инстинкты Бинго - по-моему, не менее обостренные, чем у льва, - взяли верх. Он не удержался, чтобы тут же не наклониться и не схватить зверя за хвост. Реакция земляного волка была драматичной для Бинго - он чуть было не утащил моего друга в нору. У земляных волков мощные длинные когти, похожие на плуги, им нипочем даже самый твердый грунт. С их помощью они разрывают термитники, добывая оттуда свое любимое лакомство.

Бинго все же отпустил зверя, и мы прислушались к доносящемуся из-под земли шуму, похожему на работу шлифовального станка или жернова, - это земляной волк продолжал копать. А надо сказать, что почва, спеченная многодневным зноем, сделалась почти столь же твердой, как скала. Затем звуки начали стихать, но вскоре примерно в четырех метрах от нас послышался еще один странный звук. Мы подняли глаза, и нам открылась необычная картина: запекшаяся почва взорвалась, словно вулкан, земляной волк выбрался наружу и дал стрекача. И снова в Бинго взыграли охотничьи инстинкты - он бросился в погоню, но зверю удалось уйти и скрыться в другой норе.

Когда Бинго вернулся, мы отправились к норе, где застряла самка бородавочника. Дружными усилиями мы пытались вытащить ее за голову, но она не подалась ни на сантиметр. Тогда я подогнал джип и, обвязав голову свиньи старым проволочным капканом, привязал другой конец к машине. Мотор натужно ревел, колеса буксовали, но в конце концов я вытащил-таки тушку из норы.

Бинго тут же заглянул туда. Выключив мотор, я услышал, как он что-то удивленно бормочет. А удивляться и в самом деле было чему: в глубине подземного жилища лежал целый выводок погибших поросят, а позади них - мертвый отец. Это было жуткое зрелище. Мы с Бинго вытащили трупики наружу, и нас охватил ужас, когда мы сообразили, что произошло.

Накануне ночью львы обнаружили по запаху семейство бородавочников, мирно спавшее в глубокой норе. Хищники потратили много времени, пытаясь выкопать обитателей подземного жилища. Они разрыли большую часть подземных коридоров, и, отступая, семейство бородавочников оказалось зажатым в узком пространстве. Самка попыталась вырваться, но застряла в норе и оказалась полностью беззащитной перед хищниками. Кто-то из них убил ее ударами по морде, но львам, как поначалу и мне, не удалось вытащить добычу наружу. Отчаявшись, порядком уставшие львы с неохотой удалились, а поросята и их папаша задохнулись в норе, куда не проникал воздух. Вот пример причудливого и жестокого столкновения хищника и его добычи - и львы, потратив столько времени и сил, остались без пищи, и семейство бородавочников не спаслось, погибнув в своем тесном жилище.

Что до Бинго, то он обрадовался возможности поживиться мясцом и принялся отрезать самые лакомые куски и складывать их в машину. Туда же я погрузил поросят на случай, если сегодня вечером Фьюрейя и Рафики заявятся в лагерь. И в самом деле, на склоне дня оба семейства изволили пожаловать в гости. Когда мы обменялись приветствиями, я стал кидать им поросят (интересно, узнали ли они, откуда лакомство?). Но тут произошло неожиданное - каждая львица, взяв поросенка, вместо того чтобы съесть его самой и подпитать оголодавшее тело, бескорыстно несла гостинец львятам. Так продолжалось до тех пор, пока я не отдал последнего поросенка. Трапеза детенышей была шумной - они шлепали друг друга и ворчали, а я сидел рядом с их матерями, наблюдавшими за своим потомством в лучах скудеющего света.

Между тем засуха делалась все более жестокой. Пытка сушью стала совершенно невыносимой: за весь сезон выпало едва ли сто миллиметров осадков - треть и без того низкого ежегодного уровня. Я все чаще получал сообщения о том, что львы приходят к туристическим лагерям вслед за стадами копытных, тянущихся к пробуренным людьми скважинам. Тысячи копыт пробили в сожженной докрасна земле тропы, похожие на узкие глубокие борозды. Львы из моего прайда тоже подходили к лагерям, и я боялся за своих подопечных. Я был уверен, что в нормальных условиях они не тронут людей, зато люди, не зная особенностей поведения львов или просто повинуясь инстинкту, могут стать для них угрозой.

Поскольку лагеря не имели ограждений, то любой турист, выйдя ночью из палатки (хотя его предупреждали, чтобы он не делал этого), мог столкнуться с моими львами или другими хищниками. За много месяцев до этого старина Темный задрал антилопу куду прямо напротив одной из туристических палаток. Да что там говорить - трагедия едва не случилась в нашем лагере, когда он только-только был основан. Мой коллега-егерь спал в палатке со своей невестой и вдруг проснулся от ее ужасающих криков. Бедняжку схватила гиена, которая бесцеремонно вошла в палатку как к себе домой. Егерь пнул непрошеную гостью ногой и рявкнул так, что зверюга, собравшаяся уже утащить свою жертву во мрак ночи, убралась восвояси. По счастливой случайности обошлось без серьезных травм; но представьте себе, в каком шоке находилась бедная женщина. Еще бы - пережить приключение, которое могло окончиться страшной смертью!

Нападению гиены в неогражденном лагере подвергся и мой коллега-орнитолог. Причем случилось это не где-нибудь в глуши, а в армейском лагере на территории национального парка Крюгера. Крепкий, обаятельный парень Роджер почивал сном праведника у себя в палатке, когда к нему пожаловала хищница. Инстинкты, выработанные за время жизни среди дикой природы, спасли ему жизнь - он проснулся как раз в тот момент, когда самые могучие в Африке челюсти готовились схватить его. Он повернул голову, а гиена, бросив взгляд на его лысину, откусила ему ухо. Роджер заорал что есть мочи, и это его спасло гиена с позором бежала. Больше ее никто не видел - возможно, она и поныне прячется где-то в кустах, не смея высунуть голову. После этого Роджер много недель страдал от инфекционного воспаления шеи, но, к счастью, выздоровел и снова приступил к работе.

После сообщений о том, что львов видели в опасной близости от лагерей, я направил в Ассоциацию землевладельцев письмо с предложениями, как уменьшить потенциальную возможность столкновения между человеком и зверем. Я предложил соорудить вокруг лагерей ограды, которые не мозолили бы глаза туристам и вместе с тем служили охраной и людям и животным. При этом я предупредил о нежелательности разбивки в лагерях огородов, так как они неизбежно привлекут внимание павианов и верветок. За примерами конфликтов между человеком и животным не надо было далеко ходить - в одном из лагерей отстреливали весенних зайцев, этих очаровательных грызунов, прыгающих как кенгуру, за то, что они повадились есть траву на разбитых в лагере газонах. Почему-то когда разбивают лагерь, там обязательно засевают газон, как в городе. Делайте что хотите, но только не стреляйте зайцев за то, что они, мучимые непереносимой засухой, лакомятся обильно поливаемой травой! В других лагерях работникам приказано стрелять в белок, пытающихся устраивать гнезда в тростниковых и пальмовых кровлях. Эти случаи выводят меня из себя. В голове не укладывается, как это можно стремиться к дикой природе и при этом не уважать коренных ее обитателей - зверей!

На свои предложения я получил краткий ответ в устной форме. Что касается установки ограждений, то мне ответили следующее: "Вы решительно не имеете права указывать членам нашей Ассоциации, как им тратить деньги". Не знаю, каково мнение богатеев, а с моей точки зрения, жизнь людей дороже денег. В течение последующих недель я своими силами огородил три лагеря, в которых жили и работали мои друзья, до этого не имевшие надежной защиты.

В это же самое время передо мной встала другая, еще более тяжкая задача. Я должен был ликвидировать "Тавану" - наш дом. Период аренды подходил к концу, и никто не собирался нам ее продлевать. Слава Богу, что почти все это время Джулия была в отъезде - у меня и то сердце разрывалось, а у нее оно просто не выдержало бы. Ассоциация землевладельцев предложила нам основать новый лагерь далеко на северо-западе, и, хотя мы были безмерно благодарны за это предложение, нам не хотелось слишком удаляться от своих львов. Чтобы обеспечить им защиту, мне было необходимо жить в пределах занимаемой ими территории в двести квадратных километров, находящейся во владении семи человек!

Пока Джулия отсутствовала, я колышек за колышком, стенку за стенкой разрушал лагерь, сплавляя его как ненужный теперь мусор вниз по Таване - кто знает, может быть, кто и выловит. Однажды утром, занятый такой работой, я услышал с той стороны, куда относил мусор, сердитое ворчание. Я испугался, не попал ли зверь в капкан - всего три дня назад я видел там человечьи следы и подумал, что это могут быть браконьеры, но не нашел ни одного капкана, сколько ни искал.

Я взял ружье и отправился на разведку. Проходя мимо кучи мусора, я снова услышал ворчание - оно исходило из небольшой рощицы высоких деревьев на берегу. Я осторожно подошел туда, опасаясь увидеть находящееся в шоковом состоянии животное. Однако очень быстро выяснилось, что единственным существом, коим овладело беспокойство, был я. Невероятно, но я своими глазами увидел двух брачующихся леопардов! Как назло, кавалер заметил меня. Оставив свою возлюбленную, он сделал предупредительный прыжок мне навстречу, а затем дал деру; дама сердца, естественно, последовала за ним. У меня бешено колотилось сердце; я не мог сойти с места и все смотрел туда, куда они удалились. Потом я отступил на более открытое пространство. Вот так: думал сделать доброе дело и едва не попал в очередную историю! Он же мог напасть на меня вместо того, чтобы обратиться в бегство! Удивительно, но мне и на этот раз повезло!

Вернувшись в лагерь, я снова взялся за скорбный труд. Теперь я разбивал кувалдой бетонные стены - сперва хижину-столовую, затем кухню и, наконец, спальню Джулии - бывший склад всякого добра. Я трудился часами, не разгибая спины; мускулы были напряжены, пот катился градом. Зачем все это? А из принципа: коли нам здесь не жить, то и никому другому тоже. Здесь у нас с Джулией был дом, стены которого знали наш смех и наши слезы. Неподалеку отсюда обрел свой последний приют наш любимец Батиан. И чтоб теперь тут хозяйничали чужие люди?! Чем дольше я работал, тем больше вставало в памяти воспоминаний. Когда наконец пришел день окончательного прощания с "Таваной" и переезда на новое место, я перегородил дорогу ветками и бревнами, чтобы навсегда скрыть от любопытных глаз то, что осталось от нашего дома.

К счастью, сочувствующий мне владелец земель к востоку от долины Таваны выхлопотал мне разрешение основать новый лагерь на своей земле неподалеку от старого, за что я был ему крайне признателен. Я хорошо знал эту землю, так как она находилась в самом центре львиных владений. И вот настал день, когда я отправился выбирать место для нового лагеря. Я поднялся на высокое плато, возможно самую высокую в округе точку, откуда открывался вид на древнюю долину Лимпопо, где густые зеленые заросли окаймляли пересохшее песчаное русло. К западу расстилалась равнина, а за ней находились долины Таваны и Питсани. Видневшиеся на горизонте крохотные точки на самом деле были гигантскими баобабами, которые бескрайность пейзажа делала едва заметными. Это великолепное место привлекло меня отчасти потому, что когда-то много месяцев назад Рафики привела сюда Батиана и меня. Она показала нам укромное местечко, где произвела на свет своего первенца, к несчастью родившегося мертвым.

Расхаживая по новому месту и прикидывая, каким будет мой лагерь, я с удивлением обнаружил следы своего прайда. Неужели случайное совпадение?

В последующие дни я грузил наши пожитки на пикап и перевозил к новому месту. Вымотавшись к вечеру, я любил посидеть среди руин Джулиной комнаты. Здесь кружили тени воспоминаний, связанных с этим лагерем... Погрустив, я принимался готовить себе ужин на стареньком примусе.

В этот период львы приходили ко мне лишь от случая к случаю, и слава Богу - я не хотел, чтобы они почувствовали, что у меня на душе. Но как-то ранним вечером Рафики пожаловала в лагерь одна, и я впервые прочитал в львиных глазах тоску, а когда она смотрела на руины, зов был необычно скорбным. Я подошел к ней, и она исторгла дрожащий, исполненный печали стон. Я понимал, что это реакция на мою душевную боль, - хорошо, если только это! Она явно была опечалена, возможно чувствуя, что я покидаю это место навсегда.

Перед моим окончательным отъездом львы неожиданно заявились всем прайдом. Тогда я еще не знал, что в последний раз вижу всех пятерых львят и двоих львиц вместе. Дело было вечером, я сидел в наступившей темноте и вдруг услышал, как кто-то громко скребется в ворота. Отправившись посмотреть, в чем дело, я увидел львов. Я почувствовал, что где-то рядом, может быть в долине, должен быть Близнец, потому что всякий раз, когда он находился неподалеку, мои львы не возвещали о своем появлении звуковыми сигналами, а просто скреблись в ворота или терлись об ограду. Я вышел к ним и оказался как равный среди равных.

После этого вечера я видел Рафики и Фьюрейю только с двумя детенышами. Я назвал их Сала и Тана. Оба имени напоминают о Джордже и его любимом заповеднике Кора. Тана - это название большой реки, по которой проходит северная граница заповедника, а Сала - название сухого песчаного русла, впадающего в Тану. Сала - чуть покрупнее была дочерью Рафики, а Тана, особенно красивая юная самочка, - дочерью Фьюрейи. Что произошло с остальными тремя детенышами, я так никогда и не узнал. Было похоже на то, что все они исчезли в одно время возможно, постарался Близнец. Им было около девяти месяцев от роду; ростом они достигали маминого подбородка и весили килограммов по тридцать каждый.

Я скорбел об исчезновении детенышей и думал - может быть, если бы был жив Батиан, и они остались бы живы. Батиан как вожак прайда был опорой и защитой своим сестрам, а это так важно в львином обществе. Не явилась ли смерть детенышей следствием смерти Батиана? Я чувствовал, что так оно и есть, и кусал губы от боли. Подобные ситуации возникали в Тули повсюду. Когда прайды оставались без вожаков, неизбежно возрастала смертность среди детенышей и усиливался конфликт между кланами гиен. Постепенная деградация львиного общества будет продолжаться до тех пор, пока человек не осознает свою моральную ответственность за охрану львов в дикой природе.

В новом лагере должно быть все - и надежная ограда, и комфортабельный туалет. А туалет знаете какой? Отыскивается глубокая расщелина в земле, поверх нее настилаются доски, а на них, в качестве трона, устанавливается перевернутая слоновая челюсть. Блеск! Дел было невпроворот, и одному мне пришлось бы канителиться до бесконечности, если бы не бескорыстная помощь друзей. Их было четверо, моих друзей тсванов, живших в лагере "Хатари", которым владел расположенный ко мне землевладелец и его партнеры. С одним из своих друзей - Бинго - я вас уже познакомил, вторым был рослый мускулистый лагерный смотритель Петрус, третьим - мой старинный приятель Филемон, кровельщик по профессии, а четвертым - его помощник Суна, когда-то участвовавший в деятельности моего антибраконьерского отряда. Пожертвовав своим уик-эндом, они демонтировали двенадцатифутовую ограду, окружавшую территорию примерно в один акр, и поставили ее на новом месте. Мужчины работали как троянцы. В первый день мы разобрали большую часть ограды и выкопали необходимые столбы, перетащили все это в "Новую Тавану", выкопали ямы, поставили столбы и залили бетоном, чтобы ограду можно было установить уже на следующий день.

В эту ночь, после того как мои друзья отправились спать в лагерь "Хатари", произошло странное событие. После захода солнца я уселся в новом, еще не огражденном лагере среди кровельного материала и оборудования. Я боялся - вдруг львы придут к старой "Таване"? - и пытался представить их реакцию, когда они найдут лагерь разоренным и покинутым.

Небо потемнело, а я все думал о львах, о Джулии и о том, что нас всех ждет на новом месте. Я почувствовал себя ужасно одиноким. Вдруг я услышал неподалеку знакомый басистый зов. Сперва я не мог этому поверить. Но зов донесся опять, и я встал. В сумеречном свете я увидел, как мой прайд, возглавляемый Рафики, медленно движется мне навстречу. У меня сжалось сердце. Каким-то образом львы почуяли, где я, и пришли. Поприветствовав их, я чуть не разрыдался. Хоть меня и заставили покинуть родной дом и убраться куда глаза глядят, но львы поняли это и нашли меня. Это было что-то сверхъестественное.

Когда стало совсем темно, прайд проводил меня до старой палатки. Я сел на скамейку, обе львицы преданно улеглись у моих ног, а Сала и Тана скромно устроились позади них на краю холма. В мире царили необычная тишина и ощущение покоя. Когда же далеко на севере началась гроза, львы встали и ушли в ночную тьму, прорезаемую вспышками молний. Я больше не чувствовал себя одиноким.

На следующее утро опять пришли мои друзья. Они были страшно удивлены, узнав, что львы нашли меня, и сами смогли в этом убедиться, взглянув на львиные следы там, где я стоял. Они, как и я, сочли происшедшее чудом.

К пяти часам вечера установка ограды была закончена. Она была всего лишь шести футов высотой - вполовину ниже, чем в старом лагере, а из-за поспешности, с которой мы ее сооружали, и не столь надежна, как прежняя. Но благодаря бескорыстной помощи друзей "Новая Тавана" была-таки построена. Пусть в ней не было ни одного капитального сооружения, пусть она выглядела куда менее уютно, чем старый лагерь, но все-таки это был дом для нас с Джулией, где мы могли продолжать работу.

Когда Джулия вернулась из Южной Африки, мы начали сооружать временную столовую под раскидистым пастушьим деревом; потом в течение многих недель это дерево милосердно одаривало нас в самые жаркие послеполуденные часы густою тенью, когда мы работали за длинным столом. Кроме того, мы соорудили смотровую вышку, откуда открывался величественный вид на окрестности. Мы любили забираться туда в предвечерние часы и любоваться необозримыми просторами и бродящими по ним животными.

Расставание со старым лагерем и переезд в новый были тяжело восприняты Джулией. Изменилась обстановка, к которой она привыкла. Она чувствовала, что новый лагерь хоть и будет для меня местом работы, но родным домом для нее не станет. Ей и прежде случалось надолго уезжать, но теперь, вернувшись, она почувствовала себя в какой-то степени отчужденной от всего происходящего. Возможно, отчасти это была реакция на мое поведение. Мое мироощущение изменилось - я привык один справляться со всей работой в лагере и за его пределами, привык к одиночеству.

Никогда не забуду один памятный вечер - мы сидели на смотровой вышке, вокруг расстилались африканские пейзажи, и вдруг мы ощутили, что между нами возникло напряжение. С течением времени это напряжение возрастало, внутри возникла какая-то пустота, и на следующий год пропасть между нами разверзлась настолько, что сердца уже не слышали друг друга.

Да, конечно, мы были преданнейшими друзьями. Джулия оказала мне огромную поддержку в прошедший кризисный период, затем помогла освоиться на новом месте, но я был не способен ответить ей тем же. Борьба за спасение львов и вообще земель Тули до такой степени истощила меня, что на долю Джулии осталось совсем немного. К тому же за время ее отсутствия я отвык от душевных усилий, которых требовали наши отношения.

По размышлении зрелом можно только удивляться, что Джулия так долго - более трех лет - прожила со мной среди дикой природы. Ей нередко приходилось довольствоваться второстепенной ролью, поскольку в моем сердце не хватало места и для нее, и для львов. Я знаю - это мучило ее ничуть не меньше, чем тяжелейшие условия жизни. И тем не менее она все это терпела - во-первых, ради меня, а во-вторых, потому что верила в победу нашего общего дела. Я обратил внимание, что после ее длительного отсутствия львы перестали ее узнавать и стали поглядывать на нее искоса. Впрочем, я же сам приучал их к этому, когда готовил к жизни в родной стихии, - чем с большей настороженностью и подозрительностью дикий зверь будет относиться к человеку, тем больше шансов, что он избежит козней, которые человек ему готовит.

В прошлом отношения между Джулией и львами складывались как между добрыми друзьями. Хотя ей не хотелось никого выделять, любимицей ее все же была Рафики, или Скуикс. Когда, в прошлом, случалось так, что львы приходили в лагерь и не заставали меня там, Джулия лишь частично могла заменить им меня. Вот что она писала по этому поводу:

"Фьюрейя приветствует меня очень редко, Бэте слегка потрется головой, как бы говоря "Привет!", а затем ждет появления Гарета, и только Скуикс всегда подскакивает к ограде - фыркает, лижется и трется головой. Когда же появляется Гарет, все трое моментально забывают обо мне - они несутся к нему, окружают и приветствуют с волнением и нежностью. Я же только наблюдаю за всем этим из-за ограды лагеря. Я не огорчаюсь - просто пишу то, что есть, и это меня даже в некотором роде забавляет".

После возвращения Джулия могла бы восстановить свои добрые отношения со львами, но мы решили, что этого не стоит делать - еще привяжутся к людям как таковым, зачем же рисковать? Когда львы приходили в лагерь, Джулия не показывалась им на глаза. Связь между живыми существами - будь то между людьми или между львом и человеком зависит от глубины взаимных эмоций. Если с той и другой стороны нет полной и абсолютной привязанности, то отношения быстро сходят на нет. Возможно, точно так же, как между Джулией и львами, это происходило между Джулией и мной.

Вскоре после возвращения Джулии произошли два события, которые ясно показали, что нужно укреплять наскоро поставленную ограду. Однажды утром мы, сидя за столом, наблюдали, как прайд подходит к восточной стороне ограды. Позади шла Сала - ей исполнилось уже четырнадцать месяцев, и размером она была вполовину своей мамаши. Когда она поравнялась с одним из столбов, держащих ограду, мы не поверили своим глазам: она шла по территории лагеря! Джулия быстренько села в пикап, я открыл ворота, и мы выехали. Ворота я оставил открытыми, чтобы Сала могла выйти из лагеря.

Мы остановили машину примерно в двух километрах и решили немного подождать, надеясь, что Сала не придет в отчаяние и сможет воссоединиться со своими. Когда мы прикатили назад, то увидели цепочку львиных следов, ведущих из лагеря, но, кроме того, цепочку следов, ведущую в него! Наказав Джулии не выходить из машины, я стал осматривать лагерь. По моему мнению, картина складывалась так. Сала не нашла выход и продолжала прохаживаться вдоль ограды. Одна из львиц очевидно Фьюрейя - зашла в лагерь и вывела Салу наружу. Никаких признаков прайда больше не было видно - следы уводили на запад, и я догадался, что львы теперь лежат и отдыхают где-нибудь в тенечке. К счастью, потенциально неприятную ситуацию удалось предотвратить.

Въехав на территорию лагеря, мы с Джулией быстро обнаружили, как же юной львице удалось войти. В ограде отыскалась небольшая лазейка, через которую тянулся след. Мы тщательно заделали дыру проволокой, внимательно осмотрели забор по периметру - не дай Бог они еще где-нибудь пролезут! - и, кроме того, обложили его нижнюю часть с наружной стороны терновыми ветками, особенно в местах, показавшихся мне самыми уязвимыми.

Второй случай, более драматичный и даже странный, приключился несколько недель спустя на утренней заре. Мы с Джулией спали в разных палатках - моя примыкала вплотную к ограде, а ее стояла в центре лагеря под пастушьим деревом, где у нас была столовая. Я проснулся от страшного хруста у самого забора и тут же почувствовал, как о палатку шарахнулось что-то тяжелое.

Я мигом выскочил наружу и увидел, что по другую сторону забора прохаживается Рафики, устремив взгляд куда-то мимо меня. Затем я увидел возле своей палатки след импалы, а также место, где это животное проломилось через небольшую калитку в ограде. Я спешно замотал ее проволокой, чтобы Рафики не могла пролезть. Пока я бегал к палатке Джулии, антилопа, стремясь выбраться наружу, пыталась сломать забор то тут, то там. Я тут же разбудил Джулию и, не объяснив, в чем дело, велел запереться в машине и не вылезать до тех пор, пока не будет разрешена проблема импалы, прорвавшейся в лагерь, и голодной львицы, находящейся снаружи и не желающей упускать добычу.

Не успел я отойти от машины, где спрятал Джулию, как услышал далекий крик импалы. Это было сигналом того, что Рафики все-таки настигла добычу и теперь дорезала ее. Подойдя к тому месту, откуда доносился крик, я увидел, как Рафики пытается выволочь тушу сквозь дыру в заборе. Львица тащила со страшной силой, импала запуталась в проволоке, и забор зловеще трещал. Я чувствовал, что этот участок вот-вот рухнет, если я не приму срочные меры.

Стремление мирно разрешить ситуацию толкнуло меня на решительный шаг. Обычно я никогда не вмешивался, если львам доставалась добыча от них тогда всего можно ожидать, - а теперь пришлось. Одна нога здесь, другая там - и вот я мчусь с ведром воды. Увидев мое приближение, Рафики еще сильнее потянула добычу. Подскочив к ней и заорав во всю глотку: "Нельзя! Нельзя!", я окатил ее водой. Бедная Рафики! Пришлось ей отступить на несколько шагов.

Удивительно, но львица, будто сообразив, что я собираюсь делать, спокойно легла и стала пристально наблюдать за тем, как я выпутываю тушу из проволоки. Наконец мне это удалось, и я, возможно благодаря приливу адреналина, смог поднять над головой сорокакилограммовую антилопу и перебросить ее через забор. Рафики осторожно подошла, слабо зарычала мне в ответ и поволокла добычу в холмистую местность, где исчезла до конца дня.

Вздохнув с облегчением, я залатал поврежденную ограду и вернулся к Джулии, сидевшей в машине. К этому времени моя подруга полностью прогнала остатки сна и наблюдала за всем, что я делал, сквозь ветровое стекло. Когда я во всех подробностях рассказал ей, что произошло, она изумилась - так же, как и я.

Вскоре после этого случая к нам в лагерь пожаловал мой добрый друг Питер Сенамолела. Он служил в Департаменте охраны дикой природы и отвечал за район Бобирва - ту часть восточной Ботсваны, где находились и земли Тули. Он оказывал нам колоссальную поддержку, а Джулии Помогал в ее планах создания центра и заповедника, где ботсванские дети могли бы изучать окружающий их мир. Джулия часто посещала вместе с Питером местные школы, читала лекции и показывала слайды, агитируя за создание клубов друзей природы.

На сей раз Питер прибыл к нам с сообщением о том, что президент Ботсваны, совершая поездку по стране, будет проезжать неподалеку отсюда, и предложил, чтобы я организовал для него показ слайдов. Я ответил, что почту за честь изложить президенту историю львов и наши надежды, которые мы связываем с дикими землями Тули.

Позже нам сообщили, что презентация состоится в гостинице поселка Занзибар, примерно в восьмидесяти километрах от заповедника.

Поселок этот не имел ничего общего со знаменитым островом с коралловыми рифами, утопающим в аромате гвоздик - это было крохотное селение на берегах реки Лимпопо.

Конечно, мой обычный наряд - шорты и матерчатые туфли - вряд ли годился для встречи с президентом. Джулия выкопала откуда-то мою единственную пару штанов и рубаху, а я между тем перевернул все вверх дном в поисках галстука, который, насколько мне было известно, где-то в лагере имелся. Сама Джулия по такому случаю одолжила у подруги шикарное платье.

Мы выехали намного раньше назначенного часа, опасаясь поломки машины, чего, к счастью, удалось избежать. Прибыв в гостиницу, мы перво-наперво установили в конференц-зале "волшебный фонарь", а уж затем сменили обычную одежду на более презентабельную. Я впервые за много лет повязал галстук, который все-таки нашел. И вот наконец публика собралась у входа в гостиницу в ожидании президента и его окружения.

Перед самым заходом солнца мы услышали шум приближающихся военных вертолетов. Они приземлились на голой площадке как раз возле гостиницы. Выйдя из вертолета, президент и его супруга долго приветствовали собравшихся, расточали улыбки и обменивались рукопожатиями.

Когда президент вошел в гостиницу, местный депутат парламента Джеймс Маруатона сообщил мне, что высокие гости вскоре будут готовы к просмотру слайдов. Мы еще раз проверили, работает ли проектор и удобно ли расставлены кресла в конференц-зале. Затем пришло сообщение, что президент и его свита направляются к нам. Мы с Джулией стояли у входа, и глава государства крепко пожал мне руку и сказал:

- Приветствую вас, господин Большой лев.

Я сразу почувствовал себя свободнее, представил президенту и его супруге Джулию, и презентация началась.

Пока я говорил, в зал набилось столько народу, что яблоку негде было упасть. За полчаса я поведал всю львиную сагу, приправив ее множеством удивительных историй - например, о том, как львы спасли меня от нападавшего леопарда или как Рафики и Фьюрейя водили меня к своим новорожденным детенышам, - и закончил свое повествование смертью Батиана. После моего сообщения президент и люди из его окружения засыпали меня вопросами, а затем глава государства выразил надежду, что Салу и Тану ждет необыкновенное будущее и что в один прекрасный день они произведут на свет новое поколение львов - потомков прайда Адамсона.

По завершении презентации президент и его супруга сердечно поблагодарили нас с Джулией, и мы тепло распрощались с высокими гостями. Затем Питер повел нас в бар, где нас ожидали заслуженная выпивка и несколько добрых друзей; в их числе был Бейн Сеса, глава иммиграционной службы региона. Нас тепло приветствовали, поздравили с успешно прошедшей презентацией и вручили бокалы ледяного пива. Сесу изумил мой вид - он-то привык видеть меня запыленным и в шортах, а тут я появился в длинных брюках, чистой рубахе и при галстуке! Посмеиваясь, он дружески похлопал меня по спине. Видно было, что он гордится мной.

Наконец пришла пора расставания, и мы пустились в долгий обратный путь, окрыленные успехом. Еще бы: нам представилась уникальная возможность лично довести до сведения президента, как мы обеспокоены будущим этих земель и их обитателей. И вот еще что: президента Ботсваны традиционно называют "Таутона", что значит "Великий лев". Следовательно, здесь, как и во многих других странах и культурах, лев почитается символом могущества и власти.

Глава седьмая

МЕЖДУ ПРОШЛЫМ И БУДУЩИМ

Провозившись чуть больше недели, я с помощью Джиппи из Шаше, Бинго из "Хатари" и своих друзей из заповедника Чартер связал все, что осталось от забора старой "Таваны", и перевез в соответствующие три лагеря, чтобы мои друзья могли оградить свои жилища от хищников, которых привлекала идущая к скважинам на водопой дичь. Кроме того, ограда могла послужить защитой и от слонов, которых гораздо больше, чем в предыдущие зимы, тянуло к имевшимся в лагерях источникам воды.

Питсани и другие естественные водопои совсем пересохли. На площади свыше двухсот квадратных километров - куда входили и владения моих львов - остался один естественный источник, так называемая "Новая Англия", как его окрестили в прошлом столетии белые первопроходцы.

Это не высыхающий ни при какой засухе родник как раз на границе с районом Тули-сафари, находящимся уже на территории Зимбабве. В пик засухи, когда уровень грунтовых вод был рекордно низким, здесь, под сенью фигового дерева, вода по-прежнему выбивалась, клокоча и наполняя лужицы, которые поддерживали существование тысяч животных.

Порою мне случалось встречать близ источника Дэвида Мупунгу, неутомимого директора заповедника Тули-сафари. Мы шли туда, где пульсировало это крохотное сердце диких земель, и, отдыхая возле мини-оазиса, обсуждали ситуацию на подконтрольных нам территориях по обе стороны границы. В это время Дэвид пытался справиться с массовым вторжением домашнего скота в свой заповедник. Тысячи ослов, козлов, коров и прочая живность, принадлежащие скотоводам Шаше, нелегально паслись на заповедных землях, подчистую съедая зимний корм диких животных. Мы поначалу успешно сдерживали ежегодные вторжения домашнего скота с другого берега Шаше. Наши сообщения подтолкнули правительство к действию, и расквартированная на наших землях часть ботсванских сил обороны взяла ситуацию под контроль. Сначала зимбабвийским скотовладельцам направили предупреждение, что скот, обнаруженный на территории Ботсваны, будет отстреливаться. В подкрепление этих слов солдаты и в самом деле подстрелили несколько коров, тем самым вынудив хозяев отогнать свои стада назад в Зимбабве. Дэвид же, чей заповедник располагался на территории этой страны, не мог пойти на столь решительные меры, как отстрел скота, принадлежащего его же соотечественникам, - за этим непременно последовало бы возмездие. Приходилось ему с егерями самому выгонять скот из заповедника.

Дикие звери оказались на удивление жизнестойкими - очень мало их погибло по причине засухи, чего не скажешь о домашних животных - те мерли как мухи. Хуже приходилось диким зверям, обитавшим на маленьких частных фермах по разведению дичи на севере Трансвааля.

Заборы, которые разгораживали участки земли, разрушали экосистему, и животные, не имея возможности мигрировать так, как им предписывали законы природы, гибли от нехватки воды. В Тули звери жили на территории примерно в две тысячи квадратных километров, не разгороженной никакими заборами, и вольны были даже покидать пределы этих территорий. Благодаря относительной свободе передвижения возрастала и приспособляемость к условиям засухи, а значит, и выживаемость.

Я был свидетелем похожего засушливого периода десять лет назад. Он был отмечен массовым вымиранием зебр - и некоторых других копытных, но, я думаю, здесь сыграл свою роль также сопутствующий фактор болезнь. Возможно, сработал природный регулятор - в ту пору выжили сильнейшие, сохранившие здоровье и в этих экстремальных условиях.

В период засухи 1983 года крупнейшие травоядные Тули - слоны - не вымерли. Значит, их популяция не достигла того количества особей, которое способна прокормить данная территория. С моей точки зрения, это хороший аргумент против призывов к "выбраковке" слонов, раздававшихся со стороны некоторых землевладельцев и их управляющих под тем предлогом, что слоны наносят "непоправимый ущерб деревьям".

Нынешняя засуха также почти не сказалась на слонах, хотя ограниченный механизм регулирования - снижение числа детенышей, - по всей видимости, включился в действие. Когда засуха достигла пика, поступило около дюжины сообщений (таких случаев могло быть и больше возможно, не все они были зафиксированы) о мертвых или умирающих слонятах. Все они оказались самцами, и все были покинуты. Я объясняю эту ситуацию тем, что сама природа подсказывала, кем из небольшой популяции Тули следует пожертвовать, чтобы выжить в данных условиях. Видимо, слонихи прогоняли от себя сыновей в необычно раннем возрасте обычно это происходит, когда молодой слон достигает отрочества. Судя по всему, слонята, изгнанные из семьи, не в состоянии были эмоционально пережить одиночество (слоны ведь социальные животные!), а может быть, просто физически были не способны добывать себе пищу.

Я сам нашел нескольких таких слонят мертвыми и одного при смерти. Он лежал на боку возле глыбы песчаника и подняться, очевидно, уже не мог. Зрелище было ужасным. Я бросился в лагерь за ведром воды, чтобы облить его, надеясь хоть как-то облегчить его страдания. Глаза слоненка, казалось, принадлежали совершенно другому существу, почему-то оказавшемуся пленником этого умирающего тела. Они были широко раскрыты и со страхом взирали на меня - человека. Видя его страх, я поспешил удалиться.

В это же самое время из лагеря вышел мой друг, чтобы пристрелить слоненка и избавить от мук, но его вмешательство не потребовалось. Слоненок умер через несколько мгновений после моего ухода. Его смерть произвела на меня гораздо более сильное впечатление, чем многие другие естественные смерти, свидетелем которых я стал в этих землях. Возможно, то, что я сейчас скажу, покажется лишенным логики, но я воспринял гибель слоненка как вздох затихающей дикой природы - целое живет, но небольшие частички отмирают. Я знаю об уме слонов, их качествах, сопоставимых с лучшими человеческими, и потому смерть этого малыша была для меня словно смерть друга, а может быть, даже брата.

В это скорбное время к нам приехал писатель и журналист Брайан Джекмен, автор книг и статей о природе. Его произведения оказали на меня сильное влияние еще пять лет назад, когда я начал писать свою первую книгу "Плач по львам". Я с большим удовольствием прочел его "Марш львов", где он подробно рассказал о жизни прайдов и вокруг них. Ему удалось то, что не удалось многим писавшим об Африке, - он постиг душу ее дикой природы. Брайан по-настоящему предан львам и, как и я, сумел понять их сущность, их дух. Незадолго до своего визита он написал, что вскоре приедет в один из охотничьих домиков, и спросил, не может ли он к нам заглянуть. Мы ответили, что будем очень рады - я давно мечтал с ним встретиться.

В свое время Брайан дружил с Адамсоном и не раз навещал его в Коре; благодаря ему многие узнали о последних годах жизни Джорджа. Да, конечно, Джорджа обрадовало бы, что Брайан сам увидит: его дело не погибло вместе с ним, и философия свободы, которой он посвятил жизнь, по-прежнему существует!

В течение трех дней я возил Брайана по самым любимым своим уголкам, и он быстро освоился здесь. Каждую ночь мы напряженно вслушивались, не донесется ли зов львов, но они не подавали голос и не появлялись. Брайан был явно разочарован, хотя и старался не показывать этого. Но утром того дня, когда Брайан должен был уезжать, случилось нечто волшебное... Впрочем, предоставим слово самому Брайану - никто лучше его об этом не расскажет. Вот как начиналась статья, написанная после визита к нам и озаглавленная "Последние из свободных":

"На заре, когда воздух еще прохладен, раздался крик молодого англичанина:

- Рафики! Ко мне! Фьюрейя! Ко мне!

Он снова и снова прикладывал к губам сложенные рупором руки и звал. Его голос эхом отзывался среди каменистых холмов, но ответом ему была тишина. И вдруг издали, с расстояния примерно одного километра, донесся ответный львиный рев. Лицо молодого человека озарила улыбка, точно он оказался наверху блаженства.

- Идут! - сказал он.

Неожиданно раздались тревожные крики импалы. Гарет Паттерсон подал мне знак убраться, опасаясь, как бы мое присутствие не спугнуло львов, затем открыл ворота лагеря и вышел за ограду.

Через несколько мгновений появилась Рафики - взрослая львица в самом соку. Я видел, что она направляется прямо к Паттерсону. Затем она встала на задние лапы, а могучие передние возложила ему на плечи; он, в свою очередь, крепко обнял ее и погладил по желто-коричневым бокам. "Рафики", - пробормотал он, и львица заурчала в ответ, довольная тем, что снова видит своего друга.

Двенадцать лет назад я стал свидетелем того, как львы приветствовали Отца львов - Джорджа Адамсона, когда он представлял мне свой прайд в Коре, на севере Кении. Я не рассчитывал когда-либо снова увидеть подобное зрелище, но здесь, в Ботсване, познакомился с человеком, который скромно и с достоинством примерил мантию Адамсона",

А вот что писал он двенадцать лет назад:

"Услышав голос Джорджа Адамсона, крупная львица оставила заваленную ею антилопу и побежала по дорожке к нам. "Арушка, милая старушка!" закричал Адамсон и обнял ее за шею.

Это было невероятно! Старик улыбался, а львица прильнула своей огромной головой к его плечу, мурлыча от удовольствия; вокруг в темноте мерцали пытливые янтарные глаза львов из дикого прайда Арушки".

Брайан был одним из немногих наших гостей. Я намеренно отказался от посетителей, поскольку это мешало бы воспитывать во львах подозрительность по отношению к человеку, что им так необходимо на свободе. Исключение было сделано только для самых близких людей, а также тех, кто мог оказать содействие нашему делу и (или) пропагандировать его.

Ранее я уже говорил, что жизнь в лагере становилась исключительно тягостной для Джулии, так как львы перестали узнавать ее. Теперь, когда бы они ни являлись ко мне, я по возможности держал Джулию - как и Брайана - подальше, чтобы она не попадалась им на глаза. Ведь это были уже дикие львы. Пусть они знают меня, но разве я для них не такой же лев, как они сами? Да, они общались со многими людьми, когда процесс их подготовки к возвращению в родную стихию только начинался, и чуть позже, когда шла работа над документальным фильмом о нашей жизни с ними. Но теперь это уже ни к чему.

Кстати, о фильме. Работа над ним заняла почти три года. Лента "Рожденные быть свободными" стала ценнейшим документальным свидетельством нашей деятельности. Ее показывали в двадцати пяти странах мира.

Сначала съемками руководил известный и многоуважаемый природоохранный деятель и кинодокументалист Рик Ломба, который сам же и отснял значительную часть материала. Рик провел немало времени со мной и Джулией в "Таване". Он вообще хорошо знал Ботсвану, эта страна была близка его сердцу. До и после нашей совместной работы Рик неустанно выступал в США и Европе против щедрого субсидирования ЕЭС скотоводческой индустрии Ботсваны, наносящей колоссальный ущерб дикой природе. В своем нашумевшем документальном фильме "Конец Эдема" он затронул немало острых тем, связанных с охраной природы; тесно сотрудничая с "Гринпис", организовал международную кампанию за прекращение земляных работ в дельте Окаванго.

На первой стадии работы над фильмом возникли сложности, ибо я решил, что со стороны Рика будет неосмотрительным снимать меня среди львов (именно эти кадры он и хотел сделать основными), хотя в то время львы еще не успели полностью отвыкнуть от людей. Я чувствовал, что, коль скоро они незнакомы с ним, а он недостаточно искушен в языке львов - будь то голосовых сигналах или телодвижениях, - вполне может случиться несчастье. Хотя Рик знал, что из-за этого фильм получится менее убедительным, он с уважением отнесся к моему решению, и мы стали искать другие способы отображения моей жизни среди львов.

В свой следующий визит Рик привез небольшую превосходную кинокамеру и проинструктировал, как пользоваться ею, чтобы я сам мог заснять львов в родной стихии. Я постепенно набирался опыта, и в течение нескольких недель мне удалось отснять ряд великолепных сцен, вошедших в окончательный вариант фильма. Зато сам Рик испытал немало разочарований: сколько раз он проделывал более чем пятисоткилометровый путь от своего дома до нашего лагеря, а львы и не думали появляться! Видимо, странствия заводили их куда-нибудь в Тули-сафари на территорию Зимбабве - отправляться туда на их поиски мы не могли.

Фильм был закончен другой киногруппой, приехавшей вслед за Брайаном Джекменом. За две недели нашей интенсивной работы с Риком львы так ни разу и не изволили появиться, и нам пришлось сосредоточиться на популяциях других диких животных, проблемах домашнего скота, браконьерства и засухи. И вот через несколько дней после отъезда киногруппы Рафики, как и следовало ожидать, пожаловала в лагерь. Джулия тут же радировала об этом, и на следующий день кинооператор вернулся. Он запечатлел из машины несколько превосходных сцен - как Рафики приветствует меня, как она пирует у добычи, а я сижу рядом и как, наконец, мы вместе идем вслед за уходящим солнцем, во мглу, окутавшую дикие просторы... После трех долгих лет финальная сцена была готова.

...Хотя окончательный вариант фильма принадлежит уже не Рику, я всегда буду считать, что фильм - его. Снова вмешалась злодейка судьба - вскоре после того, как мы с Риком отсняли небольшой фрагмент новой картины, посвященной возвращению крупных кошачьих в родную стихию, он погиб.

Рик находился в Анголе и снимал перевозку животных на самолетах из отвратительного зоопарка в Луанде в южноафриканский зоопарк с куда лучшими условиями. Как-то так получилось, что во время этой операции оголодавший тигр вырвался из клетки и бросился на Рика. Дикая природа Африки потеряла одного из своих самых горячих сторонников и деятельных борцов.

В годовщину гибели Батиана я пошел туда, где он обрел вечный покой под пирамидкой из камней, куда я приходил по два-три раза в месяц. Всякий раз, направляясь к его могиле, я вспоминал прошлое, а уходя, с надеждой думал о будущем. Сидя у могилы меж двух деревьев, я молча ронял слезы, но эти посещения всегда придавали мне силу - любимый лев был для меня источником мужества.

На этот раз, придя к могиле, я сунул руку в дупло одного из деревьев - после гибели Батиана я положил туда его ошейник. К моему изумлению, дупло оказалось пусто. Я стал гадать, куда же он мог запропаститься, тщательно обыскал все вокруг, зашел даже в ближайшую рощу, но ошейника и след простыл. Не иначе как слон запустил хобот в дупло, вытащил, понюхал и выкинул вон. Я отыскал этот ошейник ровно год спустя в нескольких метрах от могилы, рядом со следом молодого льва. Но об этой мистической истории я расскажу чуть позже...

Итак, я ушел, недоумевая, куда мог деться ошейник, но затем мысли мои переключились на настоящее - и будущее. Рафики и Фьюрейе было уже по четыре года, они стали крупными величественными львицами; месяц назад Сале и Тане исполнился год.

Я заметил, что Рафики все чаще убегает от прайда и чем дальше, тем больше времени проводит в отрыве от него. Я заподозрил, что у нее течка и она странствует в поисках кавалера. Обычно львица, у которой уже есть детеныши, не ищет любви, пока они не достигнут шестнадцати восемнадцати месяцев от роду и не смогут жить самостоятельно. Сала еще не достигла этого возраста, но складывалось впечатление, что Рафики собирается подкинуть ее Фьюрейе.

Глубокой ночью я услышал приглушенный львиный зов. Я встал и ответил по-львиному: "Ху-у-у! Ху-у-у!", что почти созвучно человечьему "кто-о-о там? кто-о-о там?". Засветив фонарь и выйдя из палатки, я увидел Рафики. Возможно, она догадалась о бушующих у меня в груди чувствах, вызванных годовщиной смерти Батиана, и поняла, что я нуждаюсь в ее присутствии. Мы посидели немного рядом, затем она встала, потянулась и, прежде чем уйти в ночную тьму, последний раз потерлась о меня головой.

На следующее утро, ближе к полудню, она появилась снова, намекая, чтобы я следовал за нею. Я повиновался. Она повела меня по восточному краю холма, затем вниз. Я заподозрил, что она удачно поохотилась. Предполагая, что львы должны быть где-то неподалеку, и не желая пугать детенышей своим неожиданным появлением, я вернулся в лагерь. Оказалось, что Рафики действительно в одиночку завалила молодую антилопу канна и хотела похвастаться. Остальные члены прайда присоединились к ней только на следующий день, но предварительно, придя с запада, тоже навестили меня. Вот так взрослые львицы на пятом, юные на втором году жизни блаженно пировали одной семьей и были счастливы. Был счастлив и я.

Вечером следующего дня львы пришли снова. Джулия опять была в отлучке. Я сел среди своих четвероногих друзей, и на нас снизошли покой и умиротворение. Сала подошла ко мне поближе - она была смелее, чем ее двоюродная сестричка, - улеглась и тут же уснула. Детеныши никогда не выказывали мне того доверия, какое существовало между мною и их мамашами, и я никогда не был инициатором контакта - пусть подходят, если захотят. Знак близости, который продемонстрировала мне этим вечером Сала, не мог быть продемонстрирован днем, когда они куда застенчивее и держатся на расстоянии.

С наступлением темноты я тихо встал и вернулся в лагерь. Позже, отправляясь спать, я услышал их довольное сопение - они отдыхали всего в двадцати метрах от меня. Ничто не действует на меня так расслабляюще, как сонное дыхание сытых и довольных жизнью львов, и вскоре я уснул и сам.

Утром я обнаружил, что их след потянулся на запад. Пройдя с километр, я увидел, что Рафики отделилась от прайда и взяла куре на север, и снова подумал: "Не иначе как ищет кавалера".

Потом я не видел львов целую неделю. Следующее свидание состоялось вечером того дня, когда я ездил встречать Джулию. Свидание это оказалось необычным. Как только мы въехали в ворота лагеря, я заметил у ограды львиные следы. Я присмотрелся повнимательнее, и мне показалось, что у меня галлюцинации - следы были не четверых львов, а пятерых! Правда, почва была очень твердой, и следы отпечатались нечетко. След пятого льва показался мне больше, чем следы львиц, почти такого же размера, как у Батиана. Я так увлекся расшифровкой следов, что, сам того не замечая, проскочил мимо Фьюрейи с детенышами. Только ее характерный зов "а-а-аув" известил меня о том, что они здесь. Удивившись, я взглянул туда, откуда донесся рык, и с не меньшим удивлением обнаружил, что их только трое - ни Рафики, ни таинственного пятого льва!

Я застыл на месте. Фьюрейя встала, с широким зевком потянулась, выгнула спину и только после этого направилась ко мне. Поздоровавшись друг с другом, мы двинулись назад в лагерь, а две юные особы засеменили за нами. Попив воды, они мирно разлеглись у подножия холма. Джулия их не видела, но ей все равно было приятно, что львы заявились прямо к ее возвращению. Солнце клонилось к закату, и мы с ней уселись поболтать, посмаковать последние новости. Я сообщил ей, что к лагерю совершенно точно подходил какой-то неизвестный лев.

Вдруг мы услышали позывные юных львиц - носовые звуки "ху-а! ху-у! ху-у!", - которые они издают, если удивляются или пугаются. Мы повернули головы и увидели, что они метнулись куда-то вниз по холму. Потом до нас донесся голос Рафики. Идя к ограде навстречу ей, я терялся в догадках: чем же была вызвана такая реакция юных львиц? Неужели Рафики и в самом деле пришла не одна, а привела с собой чужого льва?

Как всегда, Рафики принялась тереться об меня. Я наклонился, чтобы приласкать ее, и похолодел. Менее чем в тридцати метрах я увидел позолоченные заходящим солнцем голову и плечи молодого красавца льва. Он лежал мордой ко мне, частично скрытый травой и мопановыми ветками. Это была моя первая встреча с Нелионом.

Я медленно встал и отступил назад, опасаясь попасться ему на глаза - он ведь мог инстинктивно испугаться меня как человека. К моему удивлению, он отнюдь не выказал страха, а просто глядел на меня открытым взором, начисто лишенным агрессивности. Это был удивительно изящный лев, и меня потрясло, как он похож на Батиана. Не в силах побороть изумления, я вернулся к нашей столовой, где, подальше от львиных глаз, сидела Джулия, и рассказал ей обо всем. Такое впечатление, будто сам Батиан побывал здесь.

Той же ночью, лежа в палатке, я услышал, как кто-то жадно лакает из львиной бочки. Я засветил фонарь и увидел в нескольких метрах молодого самца. Когда он напился, я тихо вышел и на цыпочках подошел к палатке Джулии - я хотел, чтобы и она увидела его. Стоя возле ее палатки, я снова засветил фонарь и направил свет на ограду. Точно, вот он собственной персоной. Я почти ожидал, что у него не будет хвоста, так он был похож на Батиана. Поразительным было и его спокойное поведение - прежние ухажеры моих львиц, братья Близнецы, неизменно демонстрировали агрессивность по отношению ко мне. Однажды, когда я застал одного из них любезничающим с Рафики, он чуть было не запрыгнул ко мне в открытый джип - слава Богу, нам с Джулией удалось удрать.

Молодой кавалер был на удивление мирным, и я не мог понять почему. Обычная для львов реакция при встрече с пешим человеком - страх, а иногда и агрессивность. При этом людей, сидящих в машинах, львы (особенно в туристических районах) не воспринимают как источник опасности. Они привыкли к комбинации "человек-машина", а вот к виду пешего человека привыкают куда реже.

Я назвал молодого красавца Нелионом. Столетие назад в Кении жили два знаменитых брата из народа масаи - Мбатиан и Нелион, снискавшие себе славу как племенные вожди и ясновидцы. Их именами названы две вершины горы Кения, которая высится над землей, где четыре года назад родились мои львы.

В ту ночь я размышлял о новом красавце льве и его отношениях с моим прайдом. Хотя две подрастающие особы, возможно, были удивлены его появлением, я чувствовал, что Фьюрейя с ним уже знакома. Иначе могло произойти нечто страшное. При его появлении она издала вялый предупреждающий стон, но не тронулась с места. Таким образом, я почувствовал, что Нелион не представляет угрозы для детенышей - я всегда страшно боялся, как бы потенциальный кандидат в вожаки прайда не погубил их. Я задумался, не займет ли этот спокойный молодой красавец место Батиана в качестве вожака. В следующие недели мне удалось хорошенько присмотреться к нему.

Прошло уже более двух лет с тех пор, как мои львы отошли от мира людей, в котором они пребывали со времени гибели их матери, когда им было всего несколько дней от роду. Работа по возвращению львов в родную стихию, начатая Джорджем Адамсоном в Коре и продолженная мной в Тули, несмотря на все трудности, возымела успех, и теперь новое поколение львов Адамсона - Сала и Тана - стояло уже на пороге отрочества.

Моих львов наверняка видела не одна сотня туристов, приезжавших на сафари, но подавляющее большинство из них даже не представляют, каковы их происхождение и судьба, как они были выпестованы и успешно отпущены в родную стихию человеком. Видимо, мое присутствие мозолило глаза владельцам компаний, которые устраивают сафари, а может быть, виною тому была профессиональная ревность, но только я узнал, что начальство одной из таких компаний строго-настрого проинструктировало гидов не рассказывать туристам легендарной истории моего прайда. Ну не смешно ли? Ведь как согрелись бы сердца людей, какой интерес пробудился бы у них к здешним землям, узнай они историю моих львов! Фотографии Батиана, Рафики и Фьюрейи, возможно, имеются по всему свету, а туристам, снимающим, как они играют, охотятся или нежатся в тенечке, и невдомек, какие это необыкновенные львы.

Перед рождением детенышей и гибелью Батиана приезжие часто видели меня в сопровождении всей троицы. Мне всегда было интересно, как нас воспринимают люди, сидящие в машинах, и как воспринимают их львы. Однажды зимним утром мы со львами стояли на широком открытом пространстве, наслаждаясь солнечными лучами (в начале зимы здесь по утрам бывает очень холодно). Я погрузился в раздумья, как вдруг услышал позади шум машины и чуть не бросился бежать, повинуясь инстинкту. Но машина, хотя я еще не видел ее, была где-то рядом, и ее пассажиры наверняка увидели бы, как я улепетываю. Мне ничего не оставалось, как стоять на месте в окружении львов. Я рассчитал, что машина пройдет примерно в ста пятидесяти метрах от нас, и львы повернули головы туда, откуда доносился шум мотора.

Поначалу ни туристы, ни гид нас не заметили, и машина уже было проехала мимо, как вдруг до меня долетели крики - сначала: "Лев!", затем: "Человек!" Машина притормозила, а потом вдруг рванула с места. Я слышал, как туристы требовали остановиться, но гид, вынужденный (возможно, скрепя сердце) следовать политике своей туркомпании и избегать встреч со мной, покатил дальше. Я не смог сдержать улыбку, глядя, как люди скучились у задних сидений, чтобы последний раз взглянуть на необыкновенное зрелище. Вскоре машина скрылась из виду, и мои львы, вздохнув, снова опустили головы.

В другой раз мы со львами были заняты погоней за дикобразом, когда неожиданно показалась машина той же самой туркомпании. Заслышав шум, я подумал, что успею скрыться, однако позже узнал, что не остался незамеченным: туристы видели меня сперва в компании львов, а затем удирающим. Я также узнал, что, вернувшись после утренней поездки в охотничий домик, они поинтересовались у начальства, кто этот человек, которого они видели со львами.

- Должно быть, браконьер какой-нибудь, - ответили им.

Очень странный браконьер, которого львы принимают как родного! По-видимому, тот, кто дал такой ответ, счел, что туристы совсем уж легковерные. А вообще-то очень печально, что им не разрешили узнать правду и прикоснуться к нашему сказочному миру.

Однажды нас заметили с машины, принадлежащей не туркомпании, а охотхозяйству. За рулем сидел мой друг, егерь Дэвид Марупан; некоторые из его пассажиров были мне знакомы.

Я лежал рядом со львами под пастушьим деревом на берегу Питсани метрах в шестидесяти от дороги. Вдруг раздался шум мотора, а затем из-за прибрежных кустов выехала машина. Кто-то закричал: "Лев!" - и Дэвид тут же нажал на тормоза. Затем я услышал, уже не так громко: "Невероятно... Человек!" - на что Дэвид ответил: "Так это же Гарет со своими львами".

Я не пошевелился, хотя на меня были нацелены бинокли и фотоаппараты. Я находился в мире львов. Я был одним из них. Поэтому я не мог ни встать, ни помахать. Минут через пять Дэвид завел мотор и укатил. Прежде чем нажать на газ, он обернулся - мы обменялись понимающими улыбками, и я тихонько помахал ему рукой. Позже, встретившись уже в мире людей, мы от души смеялись над происшедшим; Дэвид весьма позабавил меня, изображая реакцию гостей, увидевших меня в львином обществе.

Туристам, которые разъезжают на машинах, далеко не всегда выпадает счастье подкатить ко львам (моим или чужим) поближе и рассмотреть их попристальнее. Большинство гидов были моими добрыми друзьями и никогда не беспокоили львов. Они хорошо знали особенности их поведения и уважали их привычки. Но бывали и другие случаи - когда жившие в частных некоммерческих лагерях горожане, землевладельцы и их друзья ездили по диким землям без сопровождения опытных егерей. Приведу один такой случай.

Как-то во время большого праздника, когда в заповедник съехались землевладельцы, их друзья, чада и домочадцы, мои львы завалили крупного самца антилопы. На следующее утро пассажиры одной из машин заметили моих львов и тут же разнесли весть об этом с помощью радио. Вскоре со всех сторон сюда стали съезжаться машины - всем охота было поглазеть. Львам ничего не оставалось, как бросить добычу и спрятаться примерно в сотне метров в кустах.

Около полудня прикатила еще одна машина, в которой были не только взрослые, но и дети. Прекрасно зная, что львы неподалеку, пассажиры тем не менее вышли из машины и преспокойно отправились к оставленному львами трофею. Не перестаю удивляться, как мои подопечные не бросились на них, чтобы защитить не только потомство, но и добычу. Счастье, что прайд, без сомнения наблюдавший за людьми, остался в укрытии. Безответственность, проявленная пассажирами той машины, могла привести к взрывоопасной ситуации, в результате которой дети и взрослые в лучшем случае отделались бы испугом. А могло быть и хуже.

Вечером машины с туристами вновь съехались к месту, где лежала брошенная львами добыча. Многие были навеселе, иные пожаловали ближе к полуночи. На следующее утро все повторилось сначала. Дольше выносить это мои львы не могли. Люди видели, как они спасались бегством, оглядываясь на с таким трудом добытую и теперь оставляемую канну. Днем здесь всласть поживились слетевшиеся отовсюду грифы, а едва спустилась ночь, сбежались пировать гиены.

На следующий день, ближе к закату, моя четверка явилась в лагерь. Львы очень нервничали. К тому же из-за того, что их постоянно беспокоили, им не удалось поесть досыта. На закате дня мы отправились посидеть на краю холма - там, где моих подопечных уже не потревожат никакие машины. Воцарилась тишина, которой мы так любим наслаждаться вместе. Когда стало совсем темно, я увидел, как на диких просторах замелькали, словно огоньки светлячков, фары автомашин и ручные фонари - это гуляки снова высматривали львов. Ну уж нет, эту ноченьку они проведут в покое, подальше от шумных машин, пьяных людей и слепящих огней.

Вскоре после этой истории я стал свидетелем того, как молодому поколению прививают чувство ответственности. Однажды утром я проснулся, услышав, что львы шумно лакают из бочки. Я встал и увидел Фьюрейю и Рафики. Они страшно хотели пить, и по их окровавленным мордам было ясно, что они удачно поохотились.

Салы и Таны с ними не было - это показалось мне странным и слегка встревожило. Но я заволновался еще больше, когда Фьюрейя и Рафики стали громко рычать, да так, что их рев разносился на многие мили вокруг. Я перепугался, что они опять поцапались с Близнецом из-за добычи и что-то разлучило их с детенышами. Если не случилось чего-нибудь похуже.

Напившись, Фьюрейя и Рафики направились в сторону, противоположную той, куда они обращали свой рев. Я решил последовать за ними и выяснить, что же происходит. Мы двинулись на юг, по тем пустынным местам между холмами и Питсани, где нет ни дорог, ни лагерей.

Мы шли уже три четверти часа, и вдруг львицы насторожились, стали время от времени останавливаться, чтобы оглядеться и прислушаться. Я понимал - что-то вот-вот должно случиться. Мы двигались параллельно так называемому Артиллерийскому холму, на вершине которого я отыскал давно забытые укрепления, сооруженные во время бурской войны. Неожиданно львицы остановились - они видели что-то такое, чего я разглядеть не мог. Потом затянули свой призывный клич: "У-у-увы! У-у-у-вы!" На львином языке это значит: "Где-е-е вы? Где-е-е вы?"

За ответом не пришлось далеко ходить. Последовав за львицами, я увидел заваленную ими здоровую антилопу. Ее сторожили Сала и Тана, не подпуская назойливых шакалов. Тут же мимо проскочила заметившая меня гиена - должно быть, она все же рассчитывала поживиться от львиной добычи, но появление человека окончательно расстроило ее замыслы.

Матери и дочери обменялись нежными приветствиями. После этого Фьюрейя, Тана и Сала поднялись на вершину Артиллерийского холма, где росло гостеприимное пастушье дерево и откуда открывался прекрасный вид на окружающие земли - земли, которые принадлежали им. Рафики же заступила на вахту около добычи - поев немного, она улеглась рядом, не препятствуя тому, чтобы я оттяпал кусок мяса и для себя.

Выходит, Сале и Тане матери стали уже кое-что доверять, как взрослым. Я был горд за них и понимал, что, раз они достигли этой стадии, значит, прайд крепнет.

Глава восьмая

ПРЕДЛОЖЕНИЯ ПО ЗАЩИТЕ

В первые дни августа 1992 года мы с Джулией решили на недельку покинуть "Новую Тавану" и как следует отдохнуть. За три года мы совершенно выдохлись и еще ни разу не отдыхали вместе. Ночь накануне отъезда прошла в сплошных хлопотах - мы суетливо упаковали одежду, подмели лагерь, наполнили до краев бочки для львов и наконец сели поговорить о том, как нам полезен долгожданный отдых. В душе я хранил надежду, что краткий перерыв в тяжелых буднях поможет ликвидировать намечающуюся между нами трещину.

Утром мы выехали из лагеря на нашем драном пикапе, но уже на шестом километре нас стали глодать сомнения. Хватит ли денег на отдых? Довезет ли нас латаный-перелатаный драндулет туда, куда мы хотим? А вдруг в наше отсутствие разгуляются браконьеры? Кончилось тем, что мы решили никуда не ехать. Добрались только до городишка Олдейз по ту сторону границы и накупили всякой всячины. Как бы в порядке компенсации за то, что никакой поездки не будет, мы решили тряхнуть кошельком. Я купил давно не виданного лакомства - мороженой рыбы, а для Джулии еще и шоколадных батончиков, чему она очень обрадовалась. Возвратившись в лагерь, мы всласть сами над собой посмеялись. Я сказал Джулии, что, по крайней мере, мы получили удовольствие от предвкушения скорого отъезда.

Все те гроши, что нам перепадали или я получал в качестве гонораров за свои книги, шли на продолжение нашей работы. Три года мы трудились без зарплаты и еле-еле сводили концы с концами. Нам и на себя-то не хватало, а тут еще нужно было вести борьбу за защиту диких земель Тули и их обитателей.

Мы попытались прибегнуть к традиционным способам сбора средств, но столкнулись с людскими предрассудками. Кто-то заявлял, что наша работа сомнительна с научной точки зрения, кто-то - что львы якобы не являются исчезающим видом. Я оспаривал эти точки зрения, как оспариваю сейчас. Во-первых, знания, накопленные мной за годы работы со львами, вкупе с материалом, собранным Джорджем и Джой, вполне могут быть положены в основу учебных пособий, крайне необходимых в деле сохранения крупных представителей семейства кошачьих. Во-вторых, хотя мнение о том, что львы как вид не находятся под угрозой, по-прежнему бытует, все-таки оно начинает меняться. Мы выступили с предложениями по самым разнообразным проектам, но всякий раз в последний момент финансирование срывалось. Иногда нам казалось, что мы больше не выдержим.

Как раз в один из таких моментов мы получили чек, поднявший нам настроение. Ну как тут не поверить в телепатию? Джон Хант и Per Ласкарис - два видных представителя рекламной индустрии, являвшиеся также членами синдиката сафари в Тули, - высоко оценили значение дикой природы в душевной жизни человека. Мы чувствуем себя в неоплатном долгу перед Джоном и Регом за то, что они отнеслись к нам иначе, чем многие другие.

И тем не менее мы пытались искать средства на реализацию крупных проектов. Один из них мы назвали "Ограда памяти Батиана". Многие годы львов Тули заманивали на южноафриканские фермы по разведению дичи и там отстреливали, как это случилось с Батианом. Работая в 1983-1986 годах егерем в одном из сравнительно крупных частных заповедников, я убеждал власти в необходимости сооружения между нашими землями и южноафриканскими фермами ограды, непреодолимой для хищников. К несчастью, дальше слов дело не пошло. Но тут произошла любопытная вещь: в 1986 году южноафриканское правительство решило принять меры, чтобы пресечь проникновение борцов за свободу из Ботсваны и Зимбабве, и построило вдоль реки Лимпопо крепкий забор с электрическим током, который протянулся и по большей части нашей границы, что послужило также защите львов. К сожалению, по непонятным причинам на тридцатисемикилометровом участке ограда была очень ненадежной. Через нее-то и ушли на верную гибель Батиан и другие львы. Уходят и поныне.

Привожу отрывок из предисловия к своей первой книге. В нем рассказывается о том, как три льва Тули, которых я назвал Серебряными Гривами, были заманены на территорию Южной Африки и как они погибли.

"Львы прошли около четырех километров в лучах меркнущего света, прежде чем они услышали звуки. Это были записанные на пленку звуки пиршества шакалов и гиен. Львы никогда прежде не слышали этих звуков с юга, по ту сторону пересохшего русла Лимпопо, где властвовал человек и было мало дикой добычи. Они пошли на эти звуки, которые внезапно и странным, неестественным образом прервались и столь же внезапно зазвучали с новой силой, как бы приглашая львов на званый пир.

Достигнув пересохшего русла, львы соскользнули с берега вниз, пробежали по песчаному, словно сахарному, дну и выбрались на противоположную сторону, где натолкнулись на забор, ограждающий ферму. Проползя под проволокой, они очутились на широком просторе вспаханного поля. Звуки, призывавшие на пир, становились все громче. Когда спустилась мгла, до львов стали доноситься и человечьи голоса, а ночная тьма не могла скрыть машину. Но для этих львов машины никогда не ассоциировались со смертью или опасностью. Одним из первых, что они увидели, едва только прорезались их глаза, были машины с туристами. Никогда в жизни машины не пугали и не беспокоили их. Так что вперед, туда, где пируют гиены!

В воздухе висел, словно выстиранная простыня, одуряющий запах рубца. А вот и пища - только что зарезанный козел, с которого сняли шкуру, и никаких тебе гиен. Добравшись до козла, они, как обычно, стали бить друг друга лапами, фыркать и ворчать, прежде чем принялись за еду. Когда же они начали трапезу, из машины донесся металлический щелчок, и на львов упал свет фонаря. На мгновение прервав трапезу, они снова набросились - ведь одного козла не хватит, чтобы всем наесться досыта.

Но что это? Из машины раздался выстрел, затем другой. Один из львов, получив пулю в спину, перевернулся в воздухе, и, ударившись о землю, отважно попытался выползти из круга, очерченного светом, подальше от смерти. Рана другого льва была смертельной, кровь хлестала из его глотки. Он тоже попытался убежать, но пуля поразила его прямо в живот. Лев взвыл от боли, а третий, еще невредимый, попытался спастись. Но два выстрела - один в правую переднюю ногу, другой в спину - сразили беглеца. Покувыркавшись в воздухе словно колесо, лев упал на растрескавшуюся почву.

Все три льва лежали поверженными на земле, образуя зловещий треугольник смерти. Они были еще живы, но истекали кровью. Неопытные в науке жизни молодые самцы попались на приманку - звукозапись, громкоговоритель и туша козла позвали их на смерть ради потехи фермера и его друзей. Когда к истекающему кровью льву подъехала машина, он попытался было огрызнуться, но фигура в одежде цвета хаки тут же всадила ему в голову заряд. Последним, что увидел в своей жизни этот молодой лев, как и многие другие из его племени, был человек. Всем троим был вынесен один и тот же чудовищный приговор, всех троих настигла та же мучительная смерть. Чуть позже их тела, еще не успевшие окоченеть, были без лишних церемоний погружены на другую машину и отвезены в усадьбу фермера".

...После гибели Батиана и других львов мне стало совершенно ясно, что дольше ждать нельзя, как нельзя и рассчитывать на то, что люди со средствами будут тратить их согласно нашим рекомендациям. Нужно самим изыскивать поддержку и деньги, хотя нам едва хватало на еду и горючее для машины.

Сначала у меня было несколько встреч с членами Южноафриканской ветеринарной академии, в ведении которой находилась ограда с электрическим током на том самом тридцатисемикилометровом участке границы. Эта ограда могла хоть как-то сдержать слонов, но не львов. Член Департамента ветеринарии д-р Лоокс с пониманием отнесся к моим предложениям, и Департамент одобрил устройство ограды, отпугивающей львов. Для этого достаточно было к уже существующей прикрепить два провода с током на уровне земли. Ударило бы разок током по носу, глядишь, и раздумал бы лезть.

Департамент готов был взять на себя работы по совершенствованию ограды и добыванию материалов - солнечных батарей (в качестве источника тока), электрооборудования и проволоки. Это был красивый жест. Еще бы наскрести денежки, и план спасения львов от гибели стал бы реальностью.

Мы спешно разослали предложения и смету по разным адресам - в Ассоциацию землевладельцев, другим организациям и лицам. Но время шло, и наши радужные надежды таяли. На сооружение ограды требовалось от

Мы спешно разослали предложения и смету по разным адресам - в Ассоциацию землевладельцев, другим организациям и лицам. Но время шло, и наши радужные надежды таяли. На сооружение ограды требовалось от силы двадцать тысяч рэндов - около трех с половиной тысяч фунтов стерлингов. Пытаясь подать пример другим, я сам пожертвовал три тысячи рэндов, что составляло половину моих сбережений, - больше я просто не мог. Но, увы, моему примеру почти никто не последовал.

Представитель одной из природоохранных организаций, к которой мы обратились в поисках средств, сказал (и по-моему, совершенно справедливо), что общественные деньги не могут расходоваться на осуществление проектов на частных землях, поскольку защита фауны там является обязанностью собственников этих земель.

...Как ни странно, но теперь, два года спустя, ограда, отпугивающая хищников, может и не понадобиться. Причина тому - инициатива создания Парка мира, о чем я подробнее пишу в заключении к настоящей книге, которая предусматривает превращение пограничных южноафриканских ферм в природоохранную зону. Если это станет реальностью, львы смогут свободно перебегать через русло реки Лимпопо в Южную Африку, и никто на них там не посягнет.

Придет время - и на этой земле будут формироваться прайды, члены которых будут спокойно жить, не подозревая, что их предшественникам удавалось провести здесь в лучшем случае несколько дней, а то и несколько часов. Конец во всех случаях был один - встреча с человеком и его ружьем...

Мы работали еще над одним проектом, посвященным экологическому образованию. Поначалу мы просто ездили по школам и рассказывали детишкам нашу львиную историю, сопровождая ее показом слайдов. Со временем Джулия стала координатором при Ассоциации клубов любителей дикой природы Ботсваны - постоянно растущей организации, главной целью которой является создание подобных клубов при школах и колледжах. Когда Джулия заняла эту должность, Ассоциация насчитывала примерно четыре тысячи членов по всей стране.

Члены клубов принимали активное участие в природозащитных мероприятиях своих общин - посадке деревьев, поиске и сохранении пчелиных роев; главным же событием года стала для них практика в некоторых знаменитых ботсванских заповедниках, в частности в национальном парке Чобе. Такие занятия были очень важны для подрастающего поколения - они давали возможность увидеть, часто впервые, крупных диких животных, например слонов и бизонов. Со своей стороны члены клубов оказывали заповедникам самую разнообразную помощь: расчищали территорию, копали траншеи для труб при сооружении водопоев для животных и т.д.

К сожалению, в Восточной Ботсване - самой населенной территории страны, - которую курировала Джулия, любителям природы доступ в дикие земли был затруднен, а северные заповедники из-за их удаленности и вовсе были недоступны. Чтобы удовлетворить потребность детей в практических занятиях, Джулия стала хлопотать в Ассоциации землевладельцев о разрешении привозить группы детей в Тули. К сожалению, ей ответили отказом.

Короче, ситуация сложилась странная. Хотя фауна на землях Тули, как и во всей Ботсване, является государственной собственностью, дети лишались возможности познакомиться с ней из-за того, что сами земли находятся в частном владении. Порой мы получали сообщение по радио, что на пограничный пост прибыл автобус, полный детей, жаждущих встретиться с нами и взглянуть на жизнь дикой природы. В таких случаях - а они были отнюдь не редки - приходилось все бросать и катить к границе только затем, чтобы сообщить: поскольку эти земли находятся в частной собственности, пускать сюда никого не велено. Иногда это воспринималось так, будто мы с Джулией, являясь владельцами земель, лишаем детей возможности посмотреть на животных. Некоторые такие группы приезжали более чем за двести километров, и нетрудно представить, каково было их разочарование. Да и мы чувствовали себя не лучше.

Обычно, чтобы хоть как-то оправдать дальнюю поездку, я рассказывал гостям о своей работе со львами. Но сначала один из наших друзей чиновник иммиграционной службы Габороне - знакомил детей с историей края, показывал им реку Лимпопо, объяснял, как туристы, когда в реке много воды, пересекают ее в вагончике канатной дороги, перекинутой с южноафриканской стороны на нашу.

После этого мы вели группу к огромному дереву машату на берегу, и здесь я начинал свой рассказ. Дети завороженно слушали львиную историю и всегда засыпали меня вопросами. После беседы группа уезжала восвояси, так, к сожалению, и не повидав ни одного слона.

Что и говорить, ситуация невеселая, но это только усилило решимость Джулии добиться для детей права видеть жизнь диких просторов Тули ведь для них это так необходимо! В конце концов она получила разрешение от Ассоциации землевладельцев привозить детей на уик-энды в заповедник на крайнем северо-западе Тули с целью экологического обучения. Прежде чем эта идея получила воплощение, ее подхватил и развил уже упоминавшийся мной Джеймс Маруатона. Он предложил, чтобы мы, совместно с Ассоциацией клубов любителей дикой природы и Департаментом охраны дикой природы и национальных парков, приняли меры к учреждению заповедника специально для членов этих клубов.

Планы по созданию на землях племен, живущих по границе с Тули, заповедника для экологического обучения, доходы от деятельности которого шли бы в пользу местной общины, начали развиваться. В перспективе предполагалось снести все ограды, чтобы заповедник полностью слился с землями Тули. Джулия не щадила сил, выполняя свою часть работы, а наш друг Питер Сенамолела проводил встречи с членами местных общин, племенными вождями и сотрудниками Управления территорией. Джеймс Маруатона послал своих представителей в общины с целью обсуждения проекта заповедника, и сам говорил об этом на встречах во время служебных поездок. Он также попросил меня подробно изложить в письменном виде предложения по заповеднику - они пригодятся ему, когда он выдвинет эту идею на обсуждение в парламенте.

В то время как я пишу эту книгу, все это - уже пройденный этап. Идея получила не только окончательное одобрение, но и пожертвования. Дети и взрослые Восточной Ботсваны смогут беспрепятственно посещать этот уголок земли, о котором будут узнавать все больше, содействуя тем самым делу охраны природы.

В конце сентября к нам в лагерь пожаловали еще гости. Профессиональный фотограф Хорст Клемм обратился ко мне с вопросом, может ли он и его супруга Анна провести какое-то время с нами. Он трудился над книгой (нашумевшим впоследствии "Африканским дневником") и собирался включить туда раздел, посвященный львам. Хорст и Анна провели с нами несколько дней и вернулись к себе в Южную Африку со всем необходимым материалом.

Главной целью Хорста было запечатлеть мои отношения со львами. Я согласился, но поставил условие, что он ни при каких обстоятельствах не покажется им на глаза. Сошлись на том, что фотограф спрячется в джипе и оттуда будет снимать. Я особо подчеркивал, что относиться к моим львам нужно как к любому дикому прайду и что мои отношения с ними не должны вводить в заблуждение. Не следует рассматривать меня как человека с ручными львами - нас связывает только любовь, и все наши приветствия и взаимодействия происходят по законам львиного мира.

Пока Хорст и Анна были с нами, Фьюрейя с детенышами приходила только однажды. Рафики снова ушла к Нелиону, так что ей было не до прайда. Что ж, ее можно понять. В первый день визита Хорста мы подготовили ему укрытие, развернув джип в том направлении, откуда скорее всего следовало ожидать появления львов. Затем Хорст установил там свои камеры - и наблюдательный пункт готов. Осталась самая малость - увидеть самих львов.

Солнце клонилось к закату. Я знал, что прайд близко, и негромким голосом позвал своих любимиц. С востока до меня донесся ответный зов, и наконец я увидел Фьюрейю в сопровождении детенышей. Подойдя, она, как всегда, горячо поприветствовала меня, а юные львицы, словно завороженные, следили за нами. Наконец мы с Фьюрейей уселись рядом и просидели так, пока не стало почти совсем темно. После захода солнца все трое удалились к западу. Я вернулся в лагерь, а Хорст вылез из своего укрытия.

Он сделал более ста наших с Фьюрейей фотографий, последние - в тот момент, когда земля вспыхнула под закатными лучами. Мог ли я знать, что это будут последние наши с Фьюрейей снимки.

На нас снова надвигался мрак.

Глава девятая

МРАК, ИМЯ КОТОРОМУ - СМЕРТЬ

Кошмар начался в конце октября 1992 года серым промозглым утром. Накануне Рафики приходила в лагерь. Одна. Когда мы приветствовали друг друга, я заметил, что один глаз у нее поврежден. Позже я выехал к пограничному посту, чтобы оттуда по телефону связаться с ветеринаром Эндрю и спросить у него совета.

Когда я вернулся, Рафики сидела у подножия холма и пировала: она завалила канну. Стало быть, несмотря на травму (Эндрю заверил меня, что все пройдет), она была в состоянии сама справиться с таким крупным животным. Я успокоился. В эту ночь мы с Джулией отправились спать довольные тем, что она рядом. Мы точно не знали, где Фьюрейя, Сала и Тана, но по всем признакам они ушли на север, в Тули-сафари.

Но здесь позвольте рассказать о случае, имеющем непосредственное отношение к тому, что произошло промозглым октябрьским утром. За две недели до этого в Понт-Дрифте у меня состоялся разговор с главным управляющим туристической деятельностью в Тули. Он сообщил мне, что однажды ночью прайд львов, сходный по описанию с моим, подошел вплотную к одному из туристических лагерей. Он вышел и сделал предупредительный выстрел, чтобы пугнуть их. "Но, - добавил он, - я должен признаться, что они не показались мне опасными".

Я в который раз объяснил, что лагеря следует обнести оградами ведь в периоды засухи львы и другие животные тянутся сюда к пробуренным скважинам. Он возразил, что ограды не нужны - мол, портят внешний вид лагерей и снижают впечатление гостей от соприкосновения с первозданной природой. Я пытался убедить его, что во имя "впечатления" приносится в жертву безопасность не только туристов, но и самих диких животных, поскольку между ними может произойти фатальное столкновение. То же относится и к работникам лагеря, которые по большей части живут без оград, хотя им-то "впечатление" совсем ни к чему.

Говорили также, что в этом же лагере управляющий повел ночью туристов пешком посмотреть на моих львов, которые завалили добычу где-то неподалеку. Сообщалось, что туристы подошли к самому прайду с фонарями в руках. Естественно, управляющий был вооружен, и, если бы львы - что вполне нормально - кинулись на непрошеных гостей, защищая добычу, он точно пристрелил бы одного из них, а то и всех. Представьте себе реакцию туристов, на которых во тьме бросились львы, - какая поднялась бы кутерьма!

Но вернемся в утро 29 октября 1992 года. Мы с Джулией направлялись к границе на нашем стареньком пикапе, когда портативная рация подала сигнал. Это был тот самый управляющий - он сообщил, что возникла большая проблема и нам нужно как можно скорее ехать к нему. Мы прибавили ходу, теряясь в догадках, что же он от нас хочет.

Припарковав машину у конторы, я встретил своего друга тсвана. Вид у него был озабоченный.

- Гарет, ты слышал про Исаака?

Исаак работал в той самой организации, которой заправлял вышеупомянутый менеджер, и мастерски выслеживал диких зверей. Когда бы мы ни встречались на пограничном посту, я не упускал случая поговорить с ним обо львах Тули, в частности о своих.

- Нет, не слышал. А что?

- Исаака растерзали львы.

От этих слов наши с Джулией лица побледнели как полотно. Я стал расспрашивать своего друга, где произошло нападение, как это случилось и т.д., но он ответил, что не знает. Община людей, живущих в Тули, сравнительно малочисленна, и если кто-то умирает, то это сразу становится достоянием всех - так и весть о гибели Исаака разнеслась с быстротой молнии. Мы поняли, что управляющий вызвал нас именно по этому делу - неужели есть подозрение, что виноваты мои львы?

Мы с замиранием сердца переступили порог конторы. Я подумал о Фьюрейе и детенышах - где бы они могли находиться? Конечно, она могла зайти за западную границу своих владений и оказаться там, где произошло нападение. Но это на нее не похоже!

Вскоре появился управляющий и спокойным тоном поведал нам все, что знал о случившемся. Накануне ночью, когда работники лагеря сидели у костра, Исаак сказал, что уходит к себе в комнату спать. Это был последний раз, когда они видели его живым. Они сказали, что около половины восьмого вечера услышали какой-то приглушенный звук в тридцати - сорока метрах от того места, где сидели. По их словам, засветив фонари, они направились туда, откуда донесся звук, и увидели блеснувшие в лучах света глаза львов. Но, подумав, что львы просто поохотились, разошлись по своим комнатам спать.

Утром из лагеря выехал егерь с двумя клиентами-американцами. В восьмистах метрах от жилья работников он заметил группу львов. Подрулив поближе, он и его пассажиры увидели страшную картину - львы собрались у тела человека.

Мы сидели потрясенные, слушая ужасные подробности. Между тем по радио передали сообщение, что вблизи лагеря егеря обнаружили следы трех львов - взрослого и двух детенышей - и что от лагеря к тому месту, где находится тело Исаака, тянется след, будто его волокли по земле.

Комментируя эти новости, управляющий сказал:

- Не надо торопиться с выводами. Может быть, кто-то просто стукнул Исаака по голове.

Он спросил, где, по нашему мнению, могла находиться Фьюрейя, и предложил съездить сначала к тому месту, где было найдено тело Исаака, а затем туда, где предположительно находились львы, чтобы, если мои львы замешаны в происшедшем, я мог их опознать.

Мы двинулись на север. Я сидел рядом с управляющим на переднем сиденье, Джулия - на заднем. Он всю дорогу говорил о том, как жаль, что не стало именно Исаака - он хорошо работал и был выдвинут на должность егеря, но сперва ему нужно было сдать экзамен на водительские права.

Я пишу эти строки и вспоминаю, как мы приблизились к месту, где лежало тело Исаака. Оно лежало у задней, а не у главной дороги, ведущей к туристическому лагерю. Управляющий припарковал машину рядом с другой, возле которой стояли какой-то старик и рослый человек в одежде цвета хаки. Управляющий перемолвился с ними несколькими словами на африкаанс и вместе с рослым человеком направился к телу Исаака. Я последовал за ними, но махнул Джулии, чтобы она оставалась на месте. Она и так всего натерпелась, так что смотреть на покойника ей было совершенно необязательно.

Зрелище предстало ужасное. Никогда не забуду, как рослый человек, приподняв пластик, которым было накрыто тело, обвинительным тоном сказал мне на африкаанс, показывая на останки: "Вот, Гарет, это твоя антилопа!" Я был в таком шоке, что эти слова навсегда обожгли мое сознание. Я и после не мог от них спастись: "Вот, Гарет, это твоя антилопа".

Я еще не видел львов и конечно же не подтвердил, что львы, замеченные поблизости, были из моего прайда. К этому моменту я испытывал почти физическую тошноту и молился только о том, чтобы они оказались не моими. Я знаю, Джулия чувствовала то же и думала о том же, что и я.

Мы снова сели в машину и поехали туда, куда указали те двое. Чуть позже, двигаясь на юг, мы вырулили на открытое пространство. Там, под пастушьим деревом, я увидел одинокую львицу. Управляющий остановил машину приблизительно в сорока метрах от нее. Я присмотрелся к львице, но, как ни странно - возможно из-за шока, - не мог с уверенностью сказать, была то Фьюрейя или нет. Я спросил у Джулии, что она думает по этому поводу, и та ответила, что тоже не уверена.

Я позвал львицу тем кличем, которым подзывал своих львов:

- Аау-у-вы! Аау-у-вы! (Где-е-е вы? Где-е-е вы?)

Дальше произошло то, от чего сердце у меня чуть не разорвалось. Львица бросилась ко мне - я не сразу узнал ее, а она меня - сразу! Я стал внушать себе: "Нет, это не Фьюрейя. На мой зов могла ответить и другая львица". Тут я услышал слова Джулии: "Поди к ней, Гарет, поди к ней..." Недавно я спросил у нее, почему она мне это сказала, и Джулия ответила: если бы это была другая львица, она убежала бы, как только я выйду из машины, а если Фьюрейя, мне все равно пришлось бы к ней подойти...

Я вышел из машины. До меня донеслись слова управляющего:

- Ты что, очумел? Она же только что загрызла человека!

Но я не хотел ничего слышать. Я подошел к ней молча. Это была последняя наша с Фьюрейей встреча.

Я позвал ее по имени. Она отозвалась - мне показалось, что она сконфужена. Я наклонился к ней и почувствовал беспомощность - и свою и ее, - как будто мы оба сознавали, что ничто не может предотвратить ее казнь за преступление, в котором ее обвиняет человек. Чувство между нами было почти ощутимым, оно окутывало и нас, и всех, кто был нам близок. Как хотел бы я, чтобы мы остались в том мире, который был для нас родным, - львином мире! Я тихо спросил ее: "А где же детеныши?" оглянулся и не увидел никаких признаков их. Но вид стоящей рядом машины мигом вернул меня в мир людей. Я побыл с львицей еще немного. Мне так не хотелось расставаться с ней!

Когда я вышел из машины и направился к львице, управляющий спросил Джулию: "Вы уверены, что он в своем уме?" - "Да", - ответила Джулия. Он стал наблюдать за мной и Фьюрейей, а Джулия в какой-то миг подняла на него глаза. Как она потом рассказывала, управляющий, очевидно, испытывал странные чувства. В эти краткие мгновения ему в первый и последний раз открылась колоссальная глубина отношений между львами и мной, наша великая любовь.

Я встал и, прежде чем покинуть ее, сказал несколько ласковых слов. Когда я садился в машину, слезы подступили к глазам, но все-таки мне удалось сдержаться. Сквозь моросящий дождь я взглянул на Фьюрейю - я знал, что вижу ее в последний раз на этом свете.

Управляющий снова поехал туда, где лежало изувеченное тело Исаака, дал указания тем двум мужчинам и двинулся дальше. По дороге я снова увидел явные следы того, что жертву волокли, - они тянулись почти километр от того места, где жили работники лагеря. Следы были по большей части трудноразличимы из-за каменистой почвы и, разумеется, из-за прошедшего дождя. "Зачем им понадобилось столько волочить его с места убийства? - подумал я. - Да и на морде, щеках и усах Фьюрейи не было никаких следов крови". Но эти вопросы вскоре затерялись в глубинах моего рассудка и всплыли только несколько дней спустя.

Мы с Джулией были в таком шоке, что, как ни странно, нам даже не пришло в голову, что Фьюрейя и детеныши могут быть и непричастны к смерти Исаака. Но нам сказали, что произошло, нам так сказали!!! Боже мой, почему я не сумел трезво взглянуть на случившееся? В моем мозгу зафиксировалось, что ситуация безнадежна, что Фьюрейя, Сала и Тана будут застрелены - таков закон в отношении зверя, убившего человека. Я ничего не мог сделать, чтобы предотвратить это. Помню, в уме у меня вертелась одна фраза: "Естественно, застрелен будет только лев, виновный в происшедшем". Ну почему я тогда не подумал, как можно доказать, какой лев нанес смертельное увечье? Если бы эта мысль пришла мне в голову, я сам осмотрел бы место, где, по сообщениям, был убит Исаак, - у меня ведь глаз наметан, я мог бы отыскать и другие знаки и выдвинуть аргументы в защиту своих львов.

Мы протряслись до границы, где располагалась контора управляющего. Туда же подкатила полицейская машина и остановилась возле нас. Из нее вышел мой друг - сержант Тау (что, по иронии, означает "лев"!). Управляющий сказал ему: "Это были львы Гарета", и Тау посмотрел на меня печальным взглядом - он так долго был моим сторонником, хранил, словно сокровища, мои книги и был очарован моими отношениями со львами.

Судьба львов была предрешена. Я чувствовал, будто мы с Джулией и Фьюрейя с детенышами находимся в вакууме - сколько бы мы ни кричали, нас все равно не услышат. Мы были лишены голоса. Я впервые в жизни не мог вымолвить слова от имени львов. Боже! Почему я не сказал, что все виденное - только свидетельство, но никак не доказательство!

В конторе я встретил директора Департамента охраны дикой природы, который с огорчением сказал мне: "Да, Гарет, сделать ничего нельзя. Сам понимаешь, что теперь будет". Он вышел и в сопровождении специалистов по выслеживанию зверей направился к туристическому лагерю. Их полуавтоматические ружья были наготове и только ждали команды: "Пли!"

Как ни душераздирающе это звучит, но в тот момент мне казалось, что единственное, что я мог сделать для своих львов, - это попросить умертвить их как можно безболезненнее. Я не раз убеждался, что сотрудники Департамента охраны дикой природы - никудышные стрелки. Я сказал об этом управляющему и попросил - пусть его люди заверят, что львы умрут без мучений, ужаса и агонии. Тот ответил, что его люди сделают все, как надо.

Когда мы уже собирались уходить, он вдруг вспомнил про Рафики и сказал, что ее следует застрелить или удалить из региона.

- Нет! - возразил я. - Она ни в чем не виновата. Ее не было с ними в прошлую ночь. У меня есть доказательства - она завалила канну как раз возле моего лагеря.

Не могу объяснить, почему он вспомнил о Рафики. По закону отстрелу подлежат только животные, виновные в гибели человека. Я чувствовал, что его заявление неуместно и несправедливо.

Борьба за свободу Рафики только начиналась.

Теперь мы с Джулией с трудом припоминаем, что еще произошло в тот день. Я смутно помню звонок заместителю директора Департамента охраны дикой природы г-ну Нчунга - тому самому, что благосклонно санкционировал перевозку моих львов из Кении в Ботсвану после гибели Джорджа. И вот теперь он вынужден санкционировать смерть одного из этих львов и еще двух детенышей, рожденных на земле, которая стала для их матерей второй родиной. В сущности, и сам он, и мы с Джулией, и все вокруг были жертвами. Мы действовали соответственно тому, как нам сказали! Все произошло слишком быстро. Если бы кто-нибудь - я, полицейский, замдиректора - сказал: "Подождите. Прежде чем губить львов, перепроверим факты, вынесем заключение о причине смерти, привлечем независимых специалистов к изучению следов и знаков", - все могло бы быть иначе. Но все мы, похоже, готовы были признать вину львов только на основании чьих-то слов. Застрелим их - и дело с концом, жизнь пойдет своим чередом.

Под вечер мы приехали к Брюсу Петти, директору заповедника Чартер. Хотя по некоторым вопросам у нас с ним были разногласия - в частности по проблеме управления дикими землями, - он всегда был объективен во всем, что касалось львов, поддерживал мой проект возвращения львов в родную стихию и признавал, что проект имел успех. Мои львы живали на территории его заповедника часто и подолгу, и Брюс сказал в тот роковой день, что у него нет никаких оснований для заявления, будто они потенциально опаснее для человека, чем любые другие львы Тули.

Когда мы приехали, новость уже дошла до Брюса по местной радиосети, и он был крайне озабочен услышанным. Я рассказал ему, что мы пережили, и он вместе с нами горевал о Фьюрейе и детенышах.

Когда управляющий со своими работниками отправлялся отстреливать львов, я сказал ему, что буду в лагере Брюса, и просил информировать меня по радио. Теперь мы с женой Брюса и ее подругой сидели в ожидании новостей. Наконец раздался сигнал по радио - управляющий вызывал меня. Я трясущимися руками взял микрофон и ответил ему. И в тот же миг услышал:

- Все кончено. Они мертвы. Убиты выстрелами в голову и шею.

Я снял наушники и разрыдался. Джулия обняла меня, а я все не мог остановиться. Сама же Джулия не позволяла себе плакать, понимая, что это мне не поможет. Она держала над собой контроль ради меня. Как она потом передала мне, Брюс был крайне взволнован. Два дня спустя мне сообщили, что после того, как выстрелы оборвали жизни моих львов, егеря всадили в их тела еще по целой обойме.

Дальше память подводит меня. Я не помню, что еще сказал в доме Брюса, не помню, о чем мы говорили с Джулией, когда сквозь моросящий дождь ехали назад к лагерю, где мне в первый раз не хотелось жить. Лагерь как бы перестал существовать - он стал тенью моих львов. В живых осталась только Рафики.

На следующее утро мы выехали к границе и пересекли ее, чтобы сделать ряд телефонных звонков из сарая, куда убирают вагончик канатной дороги. Этот же путь мы проделывали несколько дней подряд нужно было стольких обзвонить и стольким ответить, и еще столько вещей предстояло сделать. В предшествующие месяцы я не обращал особого внимания на поддержку Джулии - теперь она нужна была мне как никогда.

Мы позвонили самым близким и сообщили о случившемся. В первое же утро после того страшного дня я позвонил Розанне Сейвори, попечительнице "Тули Лайон-Траст". Она была в отпуске в Англии и поначалу удивилась моему звонку. Когда же я рассказал ей, что произошло, она расплакалась.

Мы с Джулией почувствовали, что нам необходимо встретиться с представителями средств массовой информации. История львов была хорошо известна на юге Африки. Нам нечего было скрывать. В то же время мы боялись, что не сможем совладать со своими эмоциями, отвечая на поток вопросов, - примерно так же, как это было после гибели Батиана.

Я думал, управляющий немедленно подготовит пресс-релиз, но он этого не сделал. Я отправился к нему и предложил сделать это вместе. Он был не в восторге от такой идеи. Более того, принялся обвинять всех, кто дал разрешение на перевозку сюда львов, в частности Ассоциацию землевладельцев. Когда я позже сообщил ему, что мы с Джулией подготовили собственный пресс-релиз, он был взбешен и вскоре написал свой, где заклеймил мою работу, а в качестве причины инцидента назвал то, что мои львы были ручными, - более далекое от истины утверждение трудно себе представить.

Он заявил также, что его организация постоянно возражала против поселения львов на здешних землях(*2) (хотя никто из них прямо не говорил мне об этом) и не раз "подвергалась за это суровой критике в ряде инстанций". О каких таких "инстанциях" идет речь, для меня так и осталось загадкой. Уж конечно, это были не мы.

Далее он сообщил, что не было никакой нужды привозить "чужих" львов в Тули, так как исконная популяция якобы находилась в равновесии с окружающей природой. Факты убеждали в обратном. Когда я привез сюда своих львов, местная популяция была нестабильной, прежде всего из-за недостатка охраны со стороны землевладельцев. Отсюда - процветание браконьерства и незаконной охоты, а также конфликты со скотовладельцами, что не могло не сказаться на львах. К тому времени, когда произошел роковой инцидент, популяция была серьезно подорвана.

С точки зрения управляющего, мои погибшие львы "все равно были обречены на смерть, и как раз теми людьми, которые, якобы желая им добра, хотели вернуть их в дикую природу". Эти слова, сказанные покровительственным тоном, опять-таки не соответствовали действительности. Мои львы успешно прижились в родной стихии. Кроме того, он умолчал, что из трех расстрелянных львов мной была взлелеяна только Фьюрейя. Сала и Тана родились на здешних землях, и их растили матери-львицы, а вовсе не я.

В специальном выпуске новостей были процитированы слова управляющего: "Насколько нам известно, львица (которую г-н Адамсон назвал Фьюрейей) схватила его... мы нашли его далеко от лагеря... Она сидела и поедала его"(*3). Я не видел крови у нее на морде, хотя после инцидента прошло всего два часа. Тем более не было свидетельств, что она его ела. Но управляющий заявил, что "Исаак Мангагола был убит в ночь на 29 октября неподалеку от своего жилища тремя ручными львами Паттерсона".

Прежде чем разослать свой пресс-релиз, я проинформировал одного из членов Ассоциации землевладельцев о своем намерении. Тот заявил, что я ни при каких обстоятельствах не должен этого делать. Я ответил, что мне нечего скрывать и что я считаю своим долгом проинформировать общественность. В ответ я услышал, что "выдвигаю плохо скрытые обвинения" в адрес уважаемой организации и что такого не потерпят. Мне сказали также, чтобы я убирался с этой земли, закрывал свой проект и увозил Рафики.

Через несколько дней после гибели Исаака, Фьюрейи и детенышей я разослал тщательно подготовленный пресс-релиз, где пытался размышлять, как и почему произошел данный инцидент. С чего бы это моим львам нападать на Исаака? Что толкнуло их на это? Я попробовал взглянуть на вещи с точки зрения львов, исходя из того, что нам рассказывали. Это был первый шаг на длинном, болезненном, часто страшном пути к правде.

Мои первые выводы состояли в том, что нападение (нападение ли?) было вызвано тем, что Исаак сел на корточки. Нам сказали, что Исаак, покинув сидящих у костра, отошел метров на тридцать в кусты. Я слышал много рассказов и не раз убеждался на собственном опыте, что поза человека, сидящего на корточках, воспринимается хищниками как угрожающая (или оборонительная). Я замечал, например, что Сала и Тана немедленно приходили в волнение, когда я садился на корточки, а когда выпрямлялся, быстро успокаивались. Леопард тоже напал на меня, когда я сидел на корточках, - тогда мою жизнь спасла Фьюрейя. Вот так - львица спасла меня, а я ее спасти не смог!

В своей книге "Плач Калахари" Маркс Оуэне вспоминает, в какую переделку он попал, столкнувшись со сворой диких собак: "Когда я сел на корточки, поведение стаи тут же изменилось... Псы бросились ко мне. Я выпрямился. Это мгновенно возымело действие. Стая успокоилась". Кинооператор Ричард Госс, снимая в Калахари пиршество гиен у туши антилопы, попал в такую же ситуацию. Пока он снимал стоя, гиены не обращали на него внимания. Но как только он сел на корточки, выбирая ракурс, поведение хищниц тут же стало угрожающим.

Итак, нападение на Исаака могло произойти из-за того, что львы отреагировали на язык его телодвижений так, как обыкновенно реагируют хищники.

Исходя из этого, я подчеркнул, что трагической ситуации можно было бы избежать, если бы лагерь был обнесен оградой - тогда львы не оказались бы на его территории. Я упомянул также, что еще в апреле прошлого года послал меморандум в Ассоциацию землевладельцев с призывом огородить лагеря туристов и жилье работников. Я сделал это потому, что, по моим наблюдениям, потенциально опасные животные тянутся к лагерям, так как сюда на водопой к искусственным источникам приходит дичь.

Я также подчеркнул, что ввиду возрастания этой опасности лично, на собственные средства огородил лагеря и жилье работников на территории заповедника Чартер. Я желал дать понять, что инцидент произошел вовсе не потому, что Фьюрейя была взращена человеком, о чем трубил управляющий. Она уже более двух с половиной лет жила свободно и не была зависимой от меня. За это время ничто в ее поведении не указывало на то, что она представляла большую угрозу для человека, нежели другие львы.

Теперь вопрос. Если ее заклеймили как людоедку, почему она не напала на управляющего, который со своими гостями подошел к моим львам пешком? Почему мои львы, хотя нередко видели на дорогах Тули людей, двигавшихся пешком или на велосипедах, никогда прежде ни на кого не нападали? Люди, встречавшие моих львов, утверждали обратное: они были вовсе не агрессивны и старались просто скрыться в кустах. Вспомните также случай, когда группа взрослых и детей, выйдя из машины, подошла к заваленной львами антилопе - они и тогда не напали, хотя были рядом!

Я подчеркнул, что, по моему мнению, Фьюрейя и детеныши инстинктивно отреагировали на жест Исаака, показавшийся им угрожающим. Исаака нет в живых. Нет в живых и моих львов. Произошла великая трагедия, которой, я думаю, можно было избежать.

Продолжая размышлять, почему предполагаемое нападение могло иметь место, я провел краткий анализ конфликтов между человеком и животным, случившихся в двух лагерях, и направил свои изыскания директору Департамента охраны дикой природы и национальных парков Найджелу Хантеру, который в последнее время испытывал сильное давление со стороны Ассоциации землевладельцев, требовавшей удалить Рафики из региона или застрелить ее. В этом кратком обзоре я подчеркнул, что упоминаемые мной лагеря не обнесены оградами, а между тем водоносная скважина, притягивающая дичь, а за ней и хищников, находится в непосредственной близости от одного из них. Туалеты и умывальники там отсутствуют, почему работники вынуждены ходить по кустам, и это при том, что львы регулярно наведываются в один из лагерей. Я открыл также, что недавно крупный самец развлекался с перевернутой тачкой, брошенной возле костра, на котором готовили еду, - и это менее чем в трех метрах от жилищ работников! Следы львиного прайда обнаружились возле крохотной хижины три на три метра, где жил один из работников с женой и младенцем. Из-за боязни выходить ночью по нужде семейству пришлось раскошелиться на ночной горшок.

Кроме того, я узнал, что всего через несколько дней после гибели Исаака и моих львов один нелегальный иммигрант, пробиравшийся лунной ночью из Зимбабве в Южную Африку, был окружен прайдом Шаше. Перепуганный до смерти, он решил искать спасения в ближайшем лагере и всю дорогу отгонял львов посохом. Бедолага так ужасно кричал, что в лагере ему побоялись открыть ворота; в отчаянной попытке уйти от хищников несчастный забрался на дерево и не слезал оттуда всю ночь. Его обнаружили утром, и следы львов подтвердили его рассказ.

В своем сообщении я привел еще ряд примеров того, как из-за отсутствия оград и удобств люди постоянно подвергаются опасности столкновения с дикими зверями. Всю эту информацию я считал существенной, особенно после того, что (как предполагалось) случилось с Исааком. Я чувствовал, что мой прошлогодний призыв оградить лагеря был предупреждением. Теперь сооружение оград стало вопросом жизни или смерти.

Я надеялся, что с помощью этого документа смогу уберечь Рафики, но чем дальше, чем яснее понимал: она - только предлог, чтобы выжить меня с этих диких земель.

Глава десятая

СЛЕЗЫ СКОРБИ

В течение двух недель мы каждый день, как на работу, ездили к границе, пересекали ее и часами просиживали в сарайчике для вагончика канатной дороги, звоня и отвечая на звонки. Стоял ноябрь месяц, столбик термометра рвался ввысь, и температура в сарайчике из рифленого железа была выше сорока. Во второй половине дня мы, измученные, возвращались назад в лагерь, до которого был час с четвертью пути.

По возвращении я каждый раз с нетерпением ждал Рафики, которая обычно появлялась вечером или глубокой ночью. Но когда бы она ни появилась, прежде чем поприветствовать ее, я всякий раз присматривался к ней, стараясь угадать: осознает ли она, что сестры, дочери и племяшки больше нет на свете? Да, конечно, она осознала это и глубоко скорбит - об этой боли я напишу чуть ниже. В те дни она чаще всего уходила за северную границу своей территории в сопровождении Нелиона. Порой они затевали брачные игры у самого лагеря, и за ночь мы вдоволь наслушивались влюбленного рычания, клокочущего урчания и ворчания.

Возможно, нам бы не выдержать этих скорбных дней и последовавших за ними месяцев, если бы не поддержка наших друзей, в частности Альфеуса Марупане. Это был высокий, исполненный доброты и достоинства человек из тсванов, владелец небольшого магазинчика всякой всячины в глуши диких земель, а также управляющий лагерем на берегу реки Лимпопо.

Накануне похорон Исаака Альфеус известил нас, что желает в этот день быть с нами рядом. Мы с благодарностью приняли его предложение: хотя мы знали, что наше право и наш долг присутствовать на похоронах, никто не мог с уверенностью сказать, как отреагируют на наше появление семья и близкие друзья Исаака - вдруг проклянут? Ночь перед похоронами мы с Джулией провели у Альфеуса, чтобы ранним утром выехать в деревню, где Исаак будет предан земле.

На следующее утро, проведя час в дороге, мы достигли деревни, где жил Исаак, и припарковали машину среди множества других, стоявших перед его хижиной. Мы стали высматривать среди толпы нашего друга Питера Сенамолелу, который и прислал нам два дня назад извещение о похоронах. Питер заметил нас первым, быстро подошел и, поздоровавшись, тихо сказал мне:

- Хорошо, что приехали. Все видят, что вам нечего скрывать и что вы не таитесь от семьи Исаака.

В людях, окружавших нас, мы узнавали друзей и знакомых из окрестных селений и лагерей. Они кивали нам, здоровались. Во время похорон Альфеус не отходил от нас. Его молчаливое присутствие было бесценной поддержкой.

Когда мы подошли к группе хижин, среди которых находилось и жилище Исаака, мы увидели, как гроб грузят на пикап.

Семья, родные и близкие Исаака сели по машинам и двинулись колонной за пикапом. Мы с Джулией, Альфеус и Питер ехали в кузове другого пикапа. Процессия медленно тянулась к небольшому кладбищу на окраине деревни. Отдать последний долг покойному пришли свыше тысячи человек.

Присоединившись к толпе, мы подошли к свежевырытой могиле. Первым взял слово Джеймс Маруатона. Он сказал, что развитие страны и ее индустрии неизбежно сопровождается человеческими жертвами, и смерть Исаака - один из таких печальных случаев. Он выразил глубокое соболезнование семье погибшего и закончил словами, что после скорби жизнь опять пойдет своим чередом. Затем произнес речь вождь племени, который приходился Исааку дядей. Он сказал, среди прочего, что не во всем согласен с предыдущим оратором - смерть Исаака можно было предотвратить, и есть конкретные лица, ответственные за случившееся. Наконец встал Питер. Выступая как представитель Департамента охраны дикой природы, он сказал, что его сотрудники, узнав о происшедшем, среагировали оперативно. Да, львы были перевезены в Ботсвану с одобрения его Департамента. Да, проект возвращения львов в дикую природу получил его поддержку. Приходится сожалеть о том, что случилось несчастье. Затем Питер подошел ко мне сквозь толпу и попросил встать. Представляя собравшимся человека, который привез львов в Ботсвану, он хотел показать, что ни в коей мере не считает меня ответственным за происшедшее.

Я встал с пыльной земли и увидел, как ко мне повернулись тысячи лиц. Некоторые смотрели на меня как на старого знакомого, иные, взглянув, потупляли взор. Лишь у немногих в глазах сверкали искры гнева или возмущения. Общая реакция толпы свидетельствовала о единстве людей в этот день. Большинство не таили на меня зла; более того, я чувствовал - некоторые гораздо лучше меня знают, что же в действительности произошло той ночью.

Питер дал мне знак сесть. То, что он сказал дальше, я не забуду никогда. Питер сообщил, что моих львов застрелили, шкуры с них сняли, тела предали огню.

Все это время толпа была относительно спокойна; взрыв эмоций произошел, когда гроб с телом Исаака опустили в могилу. Когда на гроб была брошена первая горстка земли, воздух сотрясли истерические рыдания женщин - членов семьи Исаака. Затем присутствующие по очереди стали засыпать яму, и над толпой поднялся столб пыли. Казалось, той же пылью затуманено сознание. Сцена казалась нереальной, словно я скован страшным сном, от которого никак не могу пробудиться. Джулия стояла со мною рядом, поникшая и спокойная. Чуть впереди возвышался Альфеус; руки его утонули в карманах пиджака, а лицо походило на маску.

Слева от меня одиноко стояла наша с Исааком общая знакомая и плакала навзрыд, но я, оглушенный и подавленный, словно врос корнями в землю и не в состоянии был подойти и успокоить ее.

Я не мог думать ни о чем, кроме Смерти. Смерти Исаака. Смерти Джорджа. Смерти Батиана, Фьюрейи и детенышей. Я ощущал свою собственную смерть и видел, как те же самые люди, среди которых много моих друзей тсванов, собрались вокруг моей могилы - там, где похоронен Батиан. Я видел свои собственные похороны. Я наблюдал, как закапывают мою могилу, а душа моя незримо движется среди скорбящих друзей. Были ли эти видения предзнаменованием - или просто следствием шока и реакцией на случившееся?..

После похорон мы все направились к хижине, где жила семья Исаака. "Каково теперь его детям?" - подумал я. Никакими словами не опишешь, что я в тот момент чувствовал. Нам предложили места рядом с Джеймсом Маруатоной. Только теперь я вернулся из мира видений в мир реальности.

Перед похоронами прошел слух, что после смерти Исаака в лагере, где он жил, было найдено письмо. Как нам сообщили, покойный писал, будто его жизнь в опасности.

Джеймс повернулся ко мне и сказал, что видел это письмо и был крайне взволнован его содержанием. Значит, это не просто слух. Он объяснил, почему Исаак мог бояться за свою жизнь: ему были известны факты по нераскрытому делу о хищении из этого лагеря ружья. Он написал письмо своей матери и, как мы слышали, перед самой смертью хотел вернуться домой.

Очевидно, Исаак знал, кто похитил ружье. Это и ставило его жизнь под угрозу. Резонно было предположить, что виновные в краже по-прежнему работали в лагере. Никого не арестовали.

Конечно, выводы делать было еще рано. После похорон мне пришлось писать докладную записку сержанту полиции Тау. В ней я не упоминал о своем предположении, будто причиной смерти Исаака мог быть злой умысел, а просто изложил суждения (которые уже излагал выше), почему исходя из того, что мне говорили, - мои львы могли напасть на Исаака.

Записка привела только к тому, что дело закрыли. По иронии судьбы, я сам способствовал прекращению разработок других версий случившегося. Через несколько недель все изменилось, но об этом я расскажу позже.

Странно, что Фьюрейю, которую называли ручной, именно в силу этого признали опасной для человека. Словарь Коллинза дает такое определение слову "ручной": "не дикий, одомашненный; покорный". Впоследствии заместитель директора Департамента охраны дикой природы и национальных парков так и поставил вопрос: коли она ручная, с чего бы ей быть опасной для человека?

В этот момент и властями и мной был опущен важнейший для расследования момент. В своем пресс-релизе управляющий подчеркивал, что "Исаак был страстным натуралистом, горячо любил и превосходно знал дикую фауну и флору. Он был лучшим членом нашей команды". В этом у меня не было ни тени сомнения. Исаак знал, что львы держатся поблизости от лагеря. Позже его брат сказал мне, что они с Исааком наблюдали их перед самым закатом. К тому же известно, что за два предыдущих дня они дважды успешно поохотились и, следовательно, вряд ли были на грани гибели от голода.

К слову сказать, туалет в лагере был. Принимая все это во внимание, зададимся вопросом: почему опытный натуралист пошел в кусты, да еще без оружия и фонаря, заведомо зная, что львы неподалеку? Если все так и было, не противоречит ли это заявлению управляющего, будто "он был лучшим членом нашей команды"? Не думаю, чтобы это утверждение подлежало сомнению, поскольку не верю, что причиной смерти Исаака действительно были львы.

3 января 1980 года Джой Адамсон была найдена мертвой на дороге близ своего лагеря в заповеднике Шаба. Ее грудь, голова и руки были изранены, и первоначально предполагалось, что на нее напал лев. Но проведенное перед кремацией патологоанатомическое исследование показало, что Джой погибла не от зубов и когтей льва, а от ножа подлого убийцы.

Утром 6 сентября 1988 года в заповеднике Масаи-Мара исчезла молодая англичанка Джулия Уорд. Через несколько дней были найдены ее останки. Причиной смерти считали львов, леопардов или стаю гиен. Расследование, проведенное ее отцом частным образом, прояснило многое, в том числе то, что останки были облиты горючим и подожжены. В свою очередь, кенийским властям пришлось отказаться от заявления, будто в ее смерти виновны дикие звери. Личности убийц так и не были установлены, но едва ли можно сомневаться, что это - дело рук человека.

Значит, Фьюрейя, Сала и Тана могли быть казнены за преступление, которого не совершали? По мере развития событий читатель поймет, почему на этот вопрос я отвечаю утвердительно. В Африке, как и в любом другом месте, смерть человека нередко скрывает правду. Животных потому так легко, так огульно обвиняют в смерти людей, что они не могут рассказать все, как было. Вот и человек уносит с собой в могилу истину. Часто - по причине того, что слишком много знает. Но правда в силах восстать из могилы, и в конце концов Время обязательно ее узнает.

Нас с Джулией представили семье покойного. Мы постарались выразить наши искренние соболезнования и в ответ услышали, что никто не обвиняет меня в содеянном львами - если они это действительно совершили. Мне сказали, чтобы я не винил себя - ведь не всегда за преступления сына ответственность должен нести отец. Я был глубоко тронут, и в памяти у меня всплыли строчки Френсиса Ннаггенды:

Нет, мертвые не спят в земле!

Они - в шумящих деревах,

И в тихом шорохе листвы,

В бегущих по земле ручьях.

Нет, мертвые не спят в земле!

Они - и в детских голосах,

И в ярком пламени костра.

Мне предки рассказали о Творце,

Что вечно с нами Он. Мы засыпаем с Ним,

Мы с Ним охотимся,

И мы танцуем с Ним.

Тут я не смог сдержать слез. Зарыдал я, зарыдала Джулия, зарыдали члены семьи Исаака. Питер сидел в противоположной стороне комнаты. Видя, как я пытаюсь взять себя в руки, он сказал:

- Не надо, Гарет, не сдерживай себя. Никто не осудит.

Я переживал потерю, понесенную этой семьей, как они переживали мою. Мы вышли из комнаты. Никогда не забуду женщин и детей - членов семьи покойного. Затем мы с Джулией в сопровождении Альфеуса поехали в лагерь. Ехали мы молча.

Как-то ночью Рафики, влекомая интуицией, направилась туда, где свершилась казнь. Позади нее шагал Нелион; он наверняка видел мерцающие невдалеке огни лагеря и, очевидно, терялся в догадках, что так влечет его подругу к человеческому обиталищу. А если понимал?.. Два дня спустя мне сообщили, что там, где пролилась кровь моих любимцев, обнаружены следы львицы и молодого самца.

В это время Джулии со мной не было - она поехала к заболевшей матери в Йоханнесбург. Однажды вечером, будучи в лагере один-одинешенек, я услышал с западной стороны ограды львиный рык. Это была Рафики. Я отправился к ней, по-прежнему полагая, что она еще не знает о потере. Я гнал прочь скорбные мысли и старался вспоминать только хорошее - как, собственно, пытался делать всегда, когда она приходила ко мне. Я не хотел, чтобы ей передавались мои тягостные чувства и смутные ощущения.

Но едва только она прильнула ко мне головой и громко застонала, мне стало ясно, что ей все известно. Когда я попытался успокоить ее, меня с новой силой полоснули тоска и боль. Примерно так же она реагировала на мое неминуемое расставание с "Таваной", только теперь ее чувства были глубже и безысходное. Она стала появляться ежедневно перед заходом солнца и плакала, как и в первый вечер, - иногда чуть меньше, иногда чуть горше. Я попытался забыть о своей тоске, чтобы утишить ее боль. К тому же размышления о том, что же в действительности произошло в ночь на 29 октября, отвлекали меня от переживаний.

В те дни скорби я обычно просыпался на восходе солнца и всякий раз заставал Рафики спящей по другую сторону ограды напротив моей палатки. Я старался вставать так, чтобы не разбудить ее, потому что, проснувшись, она неизменно начинала свой жалобный плач. Видимо, боль отступала только в часы покоя, а наутро вспыхивала с новой силой.

Не знаю, где в это время был Нелион. Может быть, Рафики хотелось побыть только со мной. Но время шло, и вот уже она стала появляться не каждый вечер. Значит, все больше времени проводит с ним. Спасибо, что Бог послал ей такого рыцаря. Прошли еще недели, и во чреве ее снова затеплилась жизнь.

Но еще прежде, чем она успела зачать, я начал борьбу не на жизнь, а на смерть за ее право жить на этих землях. Теперь я сражался и за судьбу ее нерожденных детенышей. Помню, много месяцев назад, сидя у поминальной пирамидки на могиле Батиана, я смотрел на натоптанные вокруг следы предыдущего помета Рафики (в том числе и Салы) и позже сделал такую запись:

"Я глядел в будущее. Будущее, в котором будут жить львы - и эти львята, и их еще не рожденные дети. Я так нуждался в мужестве, чтобы продолжать свою работу со львами, и этому мужеству научил меня мой великолепный лев, которого звали Батиан. Теперь мне как никогда нужно было черпать у него мужество. Во имя Рафики и ее будущего потомства".

Глава одиннадцатая

НА ПУТИ К УСТАНОВЛЕНИЮ ИСТИНЫ

Ноябрь подходил к концу, и во мне крепло убеждение, что мои львы неповинны в смерти Исаака. В это же самое время управляющий и Ассоциация землевладельцев все настойчивее призывали удалить Рафики из региона или пристрелить ее. Я решил поделиться своими соображениями с местной полицией, в первую очередь потому, что преступники, совершившие убийство, могли запросто совершить новое. Из разговоров жителей я понял, что не одинок в своих подозрениях. В таких крохотных общинах, как здешняя, все про всех известно - просто люди боятся обращаться в полицию. Исключением оказался мой друг Бейн Сеса. Трагические события произошли в его отсутствие, и по возвращении он захотел сразу же встретиться со мной. В последующие месяцы мы работали вместе и добыли немало бесценной информации.

Поначалу я думал, что, если бы удалось доказать невиновность Фьюрейи, Салы и Таны в гибели Исаака, отпал бы повод требовать удаления Рафики. Каким же я был наивным! Дальнейшее расследование показало, как подтасовывались факты.

Прежде чем составлять заявление в полицию, я изучил множество документированных случаев нападения львов и других хищников на людей. Выявились поразительные несоответствия между тем, что рассказывалось о происшествии в ночь на 29 октября, и тем, как обычно происходит гибельный для человека конфликт с хищником. Почти во всех изученных мною случаях я обнаружил две закономерности. Во-первых, серьезные ранения, становившиеся причиной смерти были, как правило, на шее и голове жертвы. Во-вторых, человек, атакуемый хищником, громко кричит, и его крики неизменно слышны находящимся поблизости людям. Ни то, ни другое не имело места в случае с Исааком.

В своем заявлении я подчеркнул две вещи. Посмертное обследование подтвердило, что на сохранившейся верхней части тела не было повреждений. Настигнув жертву, львы обычно душат ее или перекусывают шейный позвонок. При нападении львов на человека причиной гибели последнего часто становится повреждение сонной артерии. В посмертном обследовании не были точно указаны ни причина, ни время смерти, а это, я думаю, прояснило бы многое.

Кроме того, во всех заявлениях отмечалось, что, когда произошло нападение, Исаак находился метрах в тридцати пяти от костра, возле которого сидели работники, однако никто из них не слышал криков. В свое время был такой случай - один из львов Джорджа Адамсона по кличке Мальчик напал на человека, и Джордж сделал запись, которую следовало бы принять в расчет при расследовании гибели Исаака: "Позади мы услышали душераздирающие крики... Когда я выскочил через заднюю калитку, то увидел примерно в двухстах пятидесяти метрах Мальчика, который нес в зубах Стэнли". Джордж застрелил Мальчика, но было установлено, что Стэнли не имел шанса выжить: зубами была повреждена яремная вена, и он скончался в какие-нибудь десять минут. Джордж отметил также "глубокие ранения в области шеи, головы и рук".

Еще один момент. Тело Исаака было найдено более чем в восьмистах метрах от того местах, где его атаковали. За четыре года жизни среди львов мне ни разу не приходилось наблюдать, чтобы они утаскивали свою добычу так далеко.

Исаак был среднего телосложения и весил примерно столько же, сколько импала. Взрослая львица и две маленькие съедают импалу в два счета. Если верить сообщениям, то через тринадцать часов после смерти они все еще ели свою жертву. Я пришел к выводу, что львы - если они вообще имели какое-то отношение к этому - набрели на тело через много часов после гибели. Возможно, их привлекла возня более мелких хищников вроде шакалов, которые и съели большую часть добычи.

Я подкрепил свои догадки множеством наблюдений за тем, что происходит с импалой, погибшей в капкане. За ночь шакалы объедают тушу, оставляя нетронутыми голову и шею. А именно так выглядели останки Исаака.

Все эти сведения были переданы мною в полицию. Вскоре от меня потребовали ознакомить с данной информацией начальника отдела уголовного розыска города Селеби-Пикве. В результате через несколько недель дело вновь было открыто - уже как дело о "предполагаемом убийстве". Когда начальник полиции сообщил мне об этом, я сказал, что мог ошибиться. "Я думаю, Гарет, правда как раз ваша", - ответил он. Но до раскрытия истины было еще далеко.

Через два дня после того, как я направил в полицию свое заявление, произошло странное событие, явившееся своеобразным подтверждением моих догадок. Одна моя добрая знакомая, до глубины души потрясенная всей этой историей, втайне от меня проконсультировалась у женщины-медиума, слывшей прорицательницей. Не вдаваясь в подробности, моя подруга сообщила пророчице следующее:

- Львицу застрелили за то, что она убила человека. Что вы можете сказать по этому поводу?

Та в ответ:

- Дух покойного сейчас с нами. Он говорит, что львы тут ни при чем. Было совершено убийство. Но это не все. Есть молодой человек и его девушка, жизни которых под угрозой. Им надо сейчас же уезжать.

Далее прорицательница сообщила, что в убийстве замешаны два-три человека, и назвала их инициалы.

Выслушав все это по телефону, я поначалу отнесся к сообщению скептически. Не слишком ли много деталей она сообщила прорицательнице?

Но моя подруга стояла на своем:

- Да нет же. Только то, что львицу застрелили за убийство человека.

Это уже настораживало, хотя выглядело замечательно. Моя собеседница сама была не на шутку встревожена:

- Вам обоим надо уезжать из Тули, Гарет.

В конце разговора я попросил свести меня с женщиной-медиумом. Мне хотелось услышать все самому и узнать побольше. Размышляя над телефонным разговором, я катил назад к лагерю, а в душе нарастала тревога. Поначалу я даже не знал, как рассказать об этом Джулии.

Надо отдать Джулии должное - она бесстрашна. В том смысле, что за себя ей страшно не бывает. Вот когда я ухожу бродить по диким, заросшим кустарником просторам - туда, где слоны, малознакомые и совсем незнакомые львы, леопарды и змеи, а то и браконьеры, - она боится за мою жизнь. Но за свою, похоже, нет. Ни разу не видел, чтобы она выказывала страх, даже в опасной ситуации. Такова черта ее личности - печься не о себе, а о других, отдавать им всю душу, часто не считаясь с собой.

Когда я передал ей свой разговор со знакомой, у нее сжалось сердце. Она знала, что я ни за что не брошу дикие земли. Это все равно что предать Рафики. Я предложил Джулии, ради ее же безопасности, на какое-то время покинуть меня. Она не захотела даже слышать об этом и сразу завела разговор о том, что угрожает мне.

Между тем в Габороне по инициативе директора Департамента охраны дикой природы и национальных парков Найджела Хантера была устроена встреча с целью обсуждения дальнейшей судьбы Рафики. Кроме нас на ней присутствовали управляющий, заместитель директора и ряд других чиновников. Я заявил, что нельзя связывать дальнейшую судьбу Рафики с происшедшим инцидентом, даже если Фьюрейя и была виновна, поскольку Рафики тут ни при чем, и у меня есть доказательства, что в ночь на 29 октября она находилась близ моего лагеря. На этой встрече я впервые понял, что происходит. Затеявшие всю эту возню желали избавиться не столько от Рафики, сколько от меня.

На замечание Джулии, что вина Фьюрейи еще окончательно не доказана, в зале раздались смешки. Однако сомнение уже поселилось в душах присутствующих.

Я заявил, что если львы и в самом деле причастны к случившемуся, то тем более следует поставить вопрос об ограждении лагерей. Почему дом управляющего обнесен проволокой с током, а по крайней мере два лагеря, где живут его работники, не ограждены вообще? Страсти накалились. Управляющий заявил, что тот, кто держит злую собаку, должен держать ее под замком, а не выпускать к людям. Поняв, на что он намекает, я возразил, что Фьюрейя и детеныши были дикими, а не одомашненными львами, и напомнил его же собственные слова, сказанные много недель назад, что мои львы не показались ему опасными.

Последним взял слово директор Департамента. Он сказал, что его ведомство также понесло потери в результате нападений львов и других хищников. Но по закону уничтожаются только животные, непосредственно виновные в гибели людей, а значит, Рафики никто не имеет права тронуть. Он завершил встречу заявлением, что разбор ситуации будет продолжен - необходимо собрать всех членов Ассоциации землевладельцев и решить, останется ли Рафики здесь или ее придется переселить.

Похоже, теперь ее судьба зависела от владельцев земель. По ботсванским законам, если собственник сочтет того или иного зверя опасным или нежелательным, он имеет право обратиться в Департамент за помощью в наведении порядка. Вот почему директор хотел выяснить мнение местных землевладельцев, прежде чем вынести решение. Как частное лицо, он был на нашей с Рафики стороне. Но уже тогда ему становились ясны истинные причины поведения некоторых богатеев.

И до, и во время, и после встречи он твердил всем и каждому, что. если бы Рафики находилась на территории одного из подведомственных ему национальных парков, Департаменту не нужно было бы принимать против нее какие-либо меры. Но увы, и Рафики, и Фьюрейя, и детеныши жили на частных землях, где ситуация совсем иная.

Недостаточная охрана принадлежащей государству фауны на этих территориях приводила к ежегодной массовой гибели животных. И Рафики тоже была лишена той обеспечиваемой законом защиты, какую имели львы в национальных парках. Собственно, законов, которые обязывали бы владельцев охранять фауну своих земель, как таковых не было. Перемены необходимы - ведь речь идет о спасении одного из национальных богатств страны.

А в сущности, что значит "владение землей"? В частности, "владение дикими землями"? Не есть ли это созданный человеком миф? Как ты можешь "иметь в собственности" землю, которая существовала до твоего рождения и никуда не исчезнет с окончанием твоего жизненного пути? Нет, я не верю, что ты можешь этой землей "владеть", но ты можешь быть ей защитником. Да в общем-то, если разобраться, то это дикие земли владеют нами, а не наоборот. Человек, живущий на них, является их частью - не большей и не меньшей важности, чем лев, зебра или термит. Земля кормила и кормит всех. Дело лишь в том, что благоговение перед дикими землями, как и перед жизнью в целом, имевшее место в прошлом, ныне утрачено. Нужно присмотреться к тем народам и племенам, которые до сих пор сохранили это благоговение - американским индейцам, последним бушменам, последним истинным австралийским аборигенам, - и понять их. Нужно только захотеть этого. Священное не может находиться в чьей-то собственности, а для меня дикие земли священны.

Но ведь автор постоянно пишет "мои львы", скажет читатель. Не стоит ловить меня на слове. Я никогда не считал, что они мне принадлежат. Мне это и в голову не приходило - может быть, потому, что в основе наших отношений лежало уважение. Если мы со вниманием отнесемся к закону Природы, то поймем, что те, у кого дикие сердца, не могут быть ничьей собственностью. Наверное, я повторяюсь, но претензия человека "владеть" чем-то принадлежащим дикому миру оскорбляет меня. Разве крупица песка со дна высохшего русла или опавший лист, гонимый ветром по земле, высокий холм или орел, парящий в небесах, могут находиться "в собственности"? Впрочем, эта точка зрения едва ли могла повлиять на судьбу бедняжки Рафики.

Встреча, призванная решить ее участь, состоялась в начале декабря в Йоханнесбурге. Помимо директора Департамента и нескольких землевладельцев на ней присутствовала также моя сподвижница Розанна Сейвори. Она привезла с собой документы, где излагались факты и гипотезы, связанные со смертью Исаака и заставляющие усомниться в виновности львов в происшедшем. Кроме того, у меня было заявление моего друга Джиппи, смотрителя лагеря, через который не раз проходили мои львы. Джиппи видел их куда чаще, чем любой землевладелец, и его комментарии могли быть очень важны при оценке поведения львов.

На встрече присутствовали не все владельцы земель - это значило, что любое принятое решение не будет полностью демократичным. Но, как выяснилось, это не имело особого значения, так как решение уже было принято теми, кто хотел, чтобы мы с Рафики убрались отсюда.

Перед началом встречи Розанна вручила директору Департамента экземпляр подготовленного ею документа. Увидев это, к ним рванулся председатель Ассоциации землевладельцев и прервал их разговор.

С самого начала лейтмотив встречи был ясен: Рафики надо убрать. Я попросил позволения зачитать заявление Джиппи и объяснил, почему считаю это важным и уместным. (Пока я читал, меня неоднократно пытался прервать все тот же предводитель землевладельцев, крича, что я заболтался, но я продолжал, стараясь не обращать на него внимания.)

Джиппи сообщал, что мои львы, как и другие, приходили к его лагерю, где была водоносная скважина, но ни разу не причинили ему беспокойства. Он также указал, что, пока лагерь, где он жил с женой и двумя детьми, не был обнесен оградой, львы неоднократно крали оттуда мясо, которое он намеревался приготовить себе на обед. "Я доложил об этом начальству, - писал Джиппи, - и мне выделили временную ограду, но только Гарет поставил мне постоянную, и теперь мое жилище в безопасности". Джиппи сообщал также, что мои львы ничем не отличаются от остальных живущих на этих землях и у него ни разу не было повода жаловаться на их поведение.

К сожалению, заявление Джиппи никак не повлияло на общую атмосферу собрания. Возможно, дело повернулось бы иначе, если бы директор заповедника Чартер Брюс Петти присутствовал на встрече или прислал свое заявление. Но владельцы земель, где расположен его заповедник (они же платили ему жалованье), отговорили его.

Брюс мог бы подтвердить, что за годы своей работы на территории, которую чаще всего посещали мои львы, он не заметил в их поведении ничего опасного, что они ни разу не демонстрировали агрессивности по отношению к нему или его работникам, что, с его точки зрения, мой проект доказал свою ценность и возымел успех. Но Брюса на встрече не было, и эти суждения так и остались невысказанными.

Зато прозвучало заявление директора-распорядителя турфирмы, где работал Исаак. Он обещал выделить десять тысяч рэндов для устройства загона, где будет содержаться Рафики перед депортацией из региона. После этого загон можно использовать для содержания других животных, предназначенных для продажи.

Многие землевладельцы зааплодировали в знак одобрения, а председатель Ассоциации отметил, что это очень щедрый жест. Я пришел в ужас. Рафики никогда не знала неволи и к тому же носила в себе детенышей. Какой травмой будет для нее заключение в клетку! Я высказал все это директору-распорядителю, добавив, что лучше бы ему потратить деньги на сооружение оград вокруг жилищ своих же работников. Тем не менее было ясно - участь Рафики предрешена. Мне давалось два месяца, чтобы подыскать для нее другой заповедник, все это время она должна находиться под неусыпным моим наблюдением и как можно ближе к лагерю для этого я должен обеспечивать ее тушами импал. Директор Департамента предлагал просто снабдить ее ошейником с радиопередатчиком, контролируя таким образом ее перемещения, и такой же ошейник надеть еще на какого-нибудь льва, чтобы определить, чаще ли она подходит к человеческому жилью, нежели другой, наугад взятый лев. Но землевладельцы были не согласны с этим и настаивали на ее изгнании. Один из них, чьи владения входили в состав заповедника Чартер, был в отношении меня просто агрессивен.

Тут уж я не утерпел. Вспыхнув, я заявил своим оппонентам, что их намерения не составляют для меня тайны. Им просто хочется от меня избавиться! Черта с два! Я сказал, что, как только подберу новый заповедник для Рафики, снова вернусь сюда.

В зале воцарилась тишина. Этого от меня не ожидал никто. Все думали, что я навсегда удалюсь вместе с Рафики. Наконец председатель Ассоциации спросил:

- А ты согласовал с кем-нибудь свое желание оставаться здесь и дальше?

Его слова повисли в воздухе. У меня не было ответа. Атмосфера накалилась так, что никто уже не скрывал своего стремления отделаться от меня. Им было не понять, что я боролся не за своих львов и даже не за львов Тули, а вообще за эти беззащитные дикие земли и их бессловесных обитателей.

После встречи я подошел к директору Департамента. Вид у него был печальный. Теперь, когда землевладельцы окончательно решили, что Рафики нужно увезти отсюда, изменить ничего было нельзя. "Если бы эти земли были национальным парком! - подумал я. - Тогда моя львица не стала бы жертвой политических интрижек людей - ее просто оставили бы в покое".

Во второй половине того же дня я отправился к прорицательнице. К моему удивлению, она почти дословно повторила все, что рассказывала моей знакомой, и снова предупредила, что наши жизни в опасности:

- Ты же не один. У тебя есть подруга. Уезжай отсюда хоть ради нее. Если все же решишь остаться, будь бдителен и не выпускай из рук оружия.

Дальше она сказала еще более страшные вещи:

- На тебя могут напасть двое. Они подкрадутся к тебе сзади.

Когда я спросил насчет Рафики, она ответила, что бедняжку также следует увезти, ибо и ее жизнь в опасности. Это я знал и без нее.

- А что же все-таки случилось с Исааком?

- Его каким-то образом выманили во тьму два-три человека. Мне известны их инициалы. Они оглушили его ударом по голове и приволокли на песчаное русло реки, а там добили и оттащили туда, где его нашли львы.

Прорицательница сказала, что Исааку было известно о темных делах, творящихся в лагере, и спросила, не случилось ли там в прошлом кражи. Потрясенный, я сообщил ей о ружье.

- Не только. Там было кое-что посерьезнее. Может быть, слоновая кость, драгоценные камни. Может, они занимались контрабандой.

Потом она сказала нечто совершенно неожиданное:

- Они боятся, что ты знаешь обо всех их делишках, хотя на самом деле это не так. Или боятся, что ты о них выведаешь. А что? Ты для них страшнее любого полицейского! Ты же наблюдаешь за всем!

Я покинул прорицательницу, не в силах поверить тому, что она рассказала. Она заявила, что Исаака приволокли на песчаное русло реки. Действительно, там были обнаружены следы крови и остатки его одежды. Потом его еще волокли долго-долго. "Если все остальное, что она рассказала, правда, - думал я про себя, - то дело это гораздо страшнее и сложнее, чем мы себе представляли".

Тут я вспомнил, что год назад получил письмо от члена весьма бдительной британской лоббистской группы по защите животных, где было написано следующее: "Тебе приходилось когда-нибудь слышать о том, что из Ботсваны в Южную Африку через Тули вывозят слоновую кость? Мне сообщили, что в этом замешаны многие южноафриканские землевладельцы, имеющие в своих владениях взлетно-посадочные полосы". Значит, через Ботсвану вот уже много лет проходит путь контрабандистов, вывозящих слоновую кость в Южную Африку. Действительно, в октябре 1988 года одна из самых крупных в истории партий слоновой кости и рогов носорога была перехвачена на пограничном посту Касангула на севере Ботсваны.

По-моему, нет ничего удивительного, что контрабанда слоновой кости в Южную Африку шла прямиком через Тули. Долгие годы сотни зимбабвийцев нелегально пробирались через эти земли в Южную Африку, обычно под покровом ночи. А раз так, то теми же путями могли транспортироваться и слоновая кость, и драгоценные камни, и наркотики. А проникают контрабандисты через тридцатисемикилометровый участок границы, не охваченный мощной оградой с электрическим током. Самое интересное, что эта "дыра" находится на территории пограничных южноафриканских ферм, куда так любили приезжать на охоту министры прежнего режима и где местное население устраивало политические митинги. Как раз тот самый участок, через который ботсванские львы заманивались на южноафриканские фермы на верную смерть, представлялся идеальным для контрабандистов.

Собственно на территории Тули браконьерская охота за слоновой костью продолжалась в течение многих лет. Я был, свидетелем ее кошмарного "расцвета" в середине 80-х годов - как раз перед введением запретов на торговлю костью на международном уровне. В то время нередко можно было наткнуться на сраженных из автоматов "АК-47" слонов, умирающих мучительной смертью. Подранков приходилось пристреливать. А иногда находили давно обглоданные скелеты - вырубив бивни, двуногие хищники бросали остальное четвероногим и пернатым.

В начале 1993 года охота за слоновой костью пережила кратковременный взлет, а затем столь же быстро сошла на нет. Поначалу я удивился, почему это произошло, - ведь популяция слонов в Тули так и осталась уязвимой и беззащитной. Объяснение нужно искать в экономической сфере. Конвенция по международной торговле исчезающими видами включила африканских слонов в Приложение 1, что резко снизило браконьерскую охоту за слоновой костью, а главное, сбило на нее цены и закрыло рынки. Прекращение легальной торговли дало некоторую передышку слонам Тули, как и всем другим.

Тем не менее контрабанда полностью не прекратилась. Тайная транспортировка необработанной слоновой кости из нашей части Восточной Ботсваны была выявлена в 1992 году, когда бригада по охране исчезающих видов южноафриканской полиции арестовала трех жителей Селеби-Пикве, самого крупного города близ диких земель. Они перевозили партию слоновой кости в Йоханнесбург, спрятав ее в тракторной шине. А в 1993 году брат моего друга, некогда работавшего в заповеднике Чартер, был арестован в Питерсбурге, на севере Трансвааля, с партией слоновой кости - весьма вероятно, что это были бивни слонов Тули. До меня дошли сведения, что в Питерсбурге находится нелегальное косторезное производство - некий китаец, обосновавшийся в Йоханнесбурге, нелегально гонит туда кость из Свазиленда и Мозамбика (а может, и из Ботсваны?).

Один из самых странных и подозрительных случаев, связанных с контрабандой, произошел за полтора года до этого. Мне сообщили, что начальник моей антибраконьерской команды Мафика застрелил жившего на границе южноафриканского фермера в связи с какой-то контрабандной сделкой. Это не укладывалось в голове. Встревоженный, я стал докапываться до истины и узнал, что в убийстве подозревается не сам Мафика, а его брат.

Судя по всему, он контрабандой переправлял через границу леопардовые шкуры и там сбывал южноафриканскому фермеру, который делал свой нелегальный бизнес на шкурах и слоновой кости. Так вот, он в очередной раз нелегально пересек границу, а фермер, очевидно, предложил за товар гроши. Дальше события могли развиваться так: бедняга скрепя сердце оставил шкуры фермеру и взял предложенную сумму, но в Ботсвану вернулся вне себя от злости. Ходили слухи, что у них уже имелись счеты - будто бы фермер отстреливал принадлежавший семье Мафики скот, когда тот переходил на его сторону границы. Охваченный жаждой мести, брат Мафики каким-то образом раздобыл ружье и, проникнув незамеченным в усадьбу фермера, сразил его наповал. Прихватив из дома убитого большую сумму денег, он собрался было бежать назад в Ботсвану, но был схвачен полицией.

Дело было окутано тайной, хотя слухи о происшедшем распространились по округе с быстротой молнии. Самым странным во всей истории являлось то, что, насколько мне известно, южноафриканская пресса умолчала об инциденте. Это тем более непонятно, если учесть политическую ситуацию того времени. Представьте, какой шум могли бы поднять официозные газеты: "Южноафриканский фермер застрелен в своей усадьбе бандитом из Ботсваны"! Из надежного правительственного источника я впоследствии узнал, что прессу удержали от этого. Почему? Кто еще был связан с убитым фермером и его незаконным бизнесом?

Не могла ли и смерть Исаака иметь отношение к деятельности контрабандистов? Отвечу кратко: если покопаться в истории диких земель Тули, убедишься, что здесь возможно все.

Многое из недавней истории этого уголка Африки, где смыкаются границы Ботсваны, Зимбабве и Южной Африки, было предано забвению или написано заново, в частности в эпоху узаконенной системы апартеида.

А еще раньше эти земли были свидетелями бурской агрессии, угона скота, угроз расширить Трансваальскую республику дальше на север и на запад. По решению короля Кхама компания "Чартер", принадлежавшая Сесилю Джону Родсу, получила концессию на пограничные территории в королевских владениях при условии, что эти территории возьмут на себя роль буфера по отношению к соседней бурской республике Трансвааль.

В 40-х годах южноафриканское правительство во главе с генералом Сматсом предложило превратить дикие земли Тули и Трансвааля в международный природный заповедник. В соответствующих документах была указана непригодность этих земель для сельскохозяйственных целей и заявлено, что данный регион "должен быть сохранен для возрождения нации". Был принят Акт о заповеднике Донгола - но вслед за этим в Южной Африке прошли выборы.

Националистическая партия получила значительную политическую поддержку от фермерских общин Северного Трансвааля, выступавших против нового Акта. Восхождение Националистической партии знаменовало собой начало деградации диких земель и долины Лимпопо. Взяв власть в 1948 году, она добилась отмены Акта о заповеднике. На целых полстолетия политические интриги и апартеид похоронили идеи Сматса, и за это время земли окончательно пришли в упадок.

Националистическая партия, проигнорировав научные выводы и рекомендации, принялась распределять земли, примыкающие к диким просторам Тули, между поддержавшими ее фермерами. В 80-х годах, когда вооруженная борьба достигла апогея, эти фермы взяли на себя роль буфера между Южно-Африканской Республикой и "черными" государствами чтобы проникнуть на территорию ЮАР, мятежникам пришлось бы сначала преодолеть этот барьер. Военное присутствие вдоль пограничных ферм было весьма значительным, многие фермеры сами принадлежали к военизированным отрядам. Силы обороны снабдили их полуавтоматическим оружием.

Южноафриканским властям, пекшимся о своей безопасности, было все равно, что фермеры, занимаясь требующим обильного орошения земледелием, иссушают реку Лимпопо. Теперь от нее осталось лишь песчаное русло, которое наполняется водой только в период летних дождей, и то не каждый год. Фермерские хозяйства нанесли ущерб природе и на том и на другом берегу реки. На южноафриканской стороне девственная растительность страдает от обильного обводнения, необходимого для поливного земледелия. Зато на ботсванском берегу все стало высыхать - на некоторых участках остались лишь кладбища деревьев. Мертвые стволы, обломившиеся ветви - вот зрелище, предстающее глазу в наши дни. Причины гибели окружающей среды заложены в политике, и устранить их пока не удалось.

Более того, с открытием алмазных копей "Венеция" компании "Де Бирс", находящихся возле самых пограничных ферм, появилась опасность еще большего ущерба для долины Лимпопо - ведь копи также требуют большого количества воды.

В годы вооруженной борьбы за свободу иные жители Южной Африки, работавшие в имениях ботсванских землевладельцев, доносили своим спецслужбам о предполагаемых мятежниках и вообще обо всем, что творится вокруг. Такой сговор был обычным явлением. Южноафриканские спецслужбы также внедряли на ботсванскую территорию шпионов, которые, вращаясь среди местных обитателей, выведывали информацию о борцах за свободу, о том, где скрываются члены и сторонники партии Африканский национальный конгресс (АНК).

Мне известен случай, как в начале 80-х годов был схвачен один южноафриканец, работавший у ботсванского землевладельца и одновременно занимавшийся шпионажем в пользу южноафриканских спецслужб - он помогал им тайком перебираться через границу и искать оружие, предположительно спрятанное у места слияния Шаши и Лимпопо. Таких шпионов, завербованных режимом апартеида, неоднократно разоблачали и выдворяли. Да вообще те годы были богаты событиями, только местным жителям было не до смеха: агенты южноафриканских сил обороны проникали в столицу Ботсваны и охотились за лицами, подозреваемыми в членстве в АНК. Впоследствии выяснялось, что многие из убитых не имели к этой организации никакого отношения.

"Южноафриканские браконьеры могут спровоцировать пограничные стычки!" - под таким броским заголовком вышла передовая статья в южноафриканской газете "Санди таймс" в конце 1990 года. В ней говорилось: "Пограничный конфликт назревает на границе Северного Трансвааля, где южноафриканские охотники нелегально пересекают русло Лимпопо и стреляют дичь на землях Тули в Ботсване". То и дело появлялись сообщения: "Охотники стреляют дичь на ботсванском берегу реки и перевозят добычу назад в Южную Африку"; "Ботсванские скотоводы трясутся за свои семьи: во время охотничьего сезона обалдевшие от радости южноафриканские охотники стреляют во все, что движется". Кроме того, мне известен случай, когда фермер подстрелил своего же работника - думал, что это павиан. В той же передовице "Санди таймс" сообщалось, что южноафриканские вертолеты "нелегально используются для загона стад копытных на территорию Южной Африки, где их стреляют богатые охотники"; что "южноафриканские фермеры построили на берегу Лимпопо три охотничьих домика для своих клиентов, дабы те в упор стреляли диких зверей, приходящих на водопой", и "регулярно подвешивают приманки на растущие возле домиков деревья для привлечения леопардов, в которых тут же стреляют их "клиенты".

Я не раз был свидетелем подобных зверств. Однажды, возглавляя антибраконьерский патруль из тсванов, я обнаружил южноафриканцев, буквально расстреливавших стадо антилоп. При нашем появлении браконьеры тут же удрали на свою сторону. Мы связались с южноафриканскими природозащитными органами, и на этот раз виновные были найдены, задержаны и подвергнуты санкциям.

Нередко в браконьерстве бывают замешаны и южноафриканские силы обороны. В 1992 году мой знакомый зимбабвиец, владелец крупного заповедника, находящегося в нескольких километрах от места "стыковки" Зимбабве и Южной Африки, услышал выстрелы на своей земле, близ реки Лимпопо. Заподозрив браконьеров, он пошел туда, чтобы задержать виновных. А задержанным оказался он сам - южноафриканские солдаты, хозяйничавшие в его владениях, заставили беднягу встать на четвереньки и ползти за ними в Южную Африку, подгоняя при этом радиопередатчиком.

Насколько я знаю, эта история не получила огласки. Представляете, какой был бы конфуз, если бы в газетах появился заголовок: "Южноафриканские солдаты занимались браконьерством на территории Зимбабве и похитили владельца земли, на которой охотились". Так что дело было замято.

Глава двенадцатая

Я СОЧИНЯЮ "ПЛАЧ ПО ЗОЛОТЫМ ДУШАМ"

Наступил декабрь 1992 года, и в Габороне состоялась очередная встреча по вопросу о Рафики. Управляющий по-прежнему требовал отловить ее и держать в загоне, пока для нее не будет подобран новый заповедник; я, как всегда, возражал - львица и так травмирована, зачем же еще лишать ее свободы! Сошлись на том, что я надену ей идентификационный ошейник и с помощью приманок буду стараться держать поближе к лагерю.

Выбор с самого начала пал на заповедник Бофутатсвана в Пилансберге, именуемый в дальнейшем Боп. Руководство Бопа переговорило с директором Департамента о возможности переселения, туда меня и Рафики. В то время в заповеднике вообще не было своих львов, так что опасность конфронтации Рафики с себе подобными отпадала.

Я получил разрешение перевезти в Пилансберг также ее кавалера Нелиона. На новом месте я должен буду отвечать за связь с прессой и общественностью, которая наверняка проявит интерес к переселению последнего льва Адамсона, наблюдать за тем, как приживутся в заповеднике Рафики и Нелион, а в дальнейшем - заниматься переселением в Пилансберг новых львов.

Но в дальнейшем выяснилось, что Пилансберг будет готов к приему хищников только в июле 1993 года, когда будет ограждена площадь в 60000 гектаров - эта работа только началась. Между тем Ассоциация землевладельцев, стремясь поскорее избавиться от нас с Рафики, усилила давление на Департамент охраны дикой природы и на меня. Я, правда, лелеял слабую надежду, что за время, отпущенное мне до перевозки Рафики, откроются новые обстоятельства гибели Исаака и перевозить ее вообще никуда не придется. Какое там! Никому из моих недоброжелателей не было дела, виновна ли в действительности Фьюрейя в гибели Исаака или нет.

Рафики проводила все больше времени с Нелионом в Тули-сафари. Прежде она бегала то с ним, то с Фьюрейей, Салой и Таной; теперь, когда их не стало, лев завладел всем ее сердцем. По ночам или рано поутру мы с Джулией слышали доносящиеся с севера голоса обоих. Изучая следы, я заметил, что в том районе была еще одна львица - возможно, сестра Нелиона, и весьма вероятно, что между ней и Рафики устанавливался контакт.

Иногда Рафики навещала меня в лагере. Порой она по-прежнему выказывала свою тоску, но все-таки постепенно свыкалась с потерей. Я снова и снова благодарил Бога за то, что он послал ей Нелиона, а теперь еще и другую львицу.

В канун Рождества к нам приехала Розанна и вместе с Джулией приготовила праздничный ужин "а-ля Тавана". Вечером, как водится, пожаловала Рафики, и я на какое-то время ушел, оставив Джулию и Розанну в темноте и наказав им быть тише воды, ниже травы.

Настроение у меня подчас было хуже некуда. Вот что писала об этом Джулия своей подруге: "Рождественские праздники, конечно, приглушили в душе Гарета страшную боль, но теперь, когда все кончилось, он пребывает в депрессии. Пытается увидеть хоть какой-то просвет в тучах, но ему это не удается... Нахлынувшие на нас проблемы - необходимость срочного ремонта машины, финансовые и прочие затруднения - только усиливают чувство отчаяния в душе Гарета. Надеюсь лишь на то, что год 1993-й будет лучше и он приободрится".

Но что-то в это не больно верилось. Страницы наших ежедневников все чаще оставались незаполненными - словно это были дни, вычеркнутые из жизни. С чем сравнить горе родителей, потерявших детей, - так было после гибели Батиана и повторилось теперь. Джулия уехала на Новый год в Южную Африку к родным, а я остался выслеживать браконьеров и обезвреживать капканы; именно в это время я создал нечто необычное.

Однажды во второй половине дня я сел за стол под сенью нашего пастушьего дерева, положил перед собой листы бумаги и начал писать. Столбик термометра даже в тени рвался к отметке "сорок", но, несмотря на жару и состояние полусна - я не был уверен, что нахожусь в полном сознании и способен контролировать написанное, - слова лились потоком. Так появился "Плач по золотым душам", как я позже назвал это сочинение.

Отложив перо, я перечитал написанное. Настоящий гимн львиному племени! Племени, которое гораздо старше, чем род человеческий, которое некогда владычествовало над необозримыми просторами. Это была повесть обо всей львиной жизни - о том, как комочки жизни, затеплившись в утробе львицы, в положенный срок являются на свет; как львы, достигнув зрелости, вновь дают жизнь себе подобным; как в конце концов уходят в небытие - и вновь круговорот рождения, жизни и смерти...

Это было повествование от имени всего львиного племени - голосом одного его представителя. В нем не могло не найтись места и скорбным строкам - о том, сколько львов гибнет по вине человека, от его пуль, ядов, капканов; как нелегко свободолюбивым хищникам в созданных человеком зоопарках и цирках; как разрушается львиная семья, если охотники убивают ее вожака и защитника, а с разрушением семьи гибнет и вся социальная система, на которой держится львиный мир.

Повествование заканчивалось посланием Человеку от имени Львиного Племени. Потребовался минимум времени, чтобы переложить излитый из моей души поток слов в стихи.

История у каждого сочинения разная, но общее у всех одно - их пишут, чтобы их читали. Я хочу когда-нибудь издать "Плач по золотым душам" в виде отдельной, хорошо иллюстрированной книги. А пока печатаю в качестве приложения к этой. Надеюсь, он поможет глубже заглянуть в неизвестный вам мир. Что бы ни случилось, мой лирический герой непременно донесет послание и гимн Львиного Племени племени Людей. Мой лирический герой со мной. Мой голос теперь не одинок.

Глава тринадцатая

У ВРАТ НЕБЫТИЯ

"Почему бы тебе просто не покинуть Тули? Тогда весь этот скандал вокруг львицы быстро уляжется", - сказал мне в неофициальной беседе один из членов Ассоциации землевладельцев в январе 1993 года. Он предполагал, что это будет решением проблемы. Но вот согласится ли Ассоциация, если я оставлю Рафики на продолжительное время одну без надзора? Это было бы равносильно признанию, что их смущает не столько Рафики, сколько мое присутствие.

А для Рафики как раз было важно, чтобы я остался. Однако в конце января мы с Джулией, хоть и не без колебаний, сошлись на том, что недельный отдых на Южноафриканском побережье, подальше от повседневных тягот и забот, будет благотворным для нас обоих. Я, конечно, согласился скрепя сердце, но Джулия настояла - и вот мы в пути. Оставив наш драный пикап в Йоханнесбурге, мы пересели в новую добротную "топоту", предоставленную руководителем компании "Эйвис", и с ветерком на юг, к побережью!

Самое большее, что мы могли себе позволить, это провести шесть дней в скромной гостинице на Дельфиньем побережье. Мы спали, плавали, гуляли, сколько хотели, но понимали, что время, когда затянутся душевные раны и стихнет боль утрат, еще не пришло. Больше всего я волновался о неясном будущем Рафики.

Но я тогда и понятия не имел, что напряжение последних месяцев сказывалось на Джулии гораздо сильнее, чем на мне. Моя тоска и горечь несбывшихся надежд были обнажены, а Джулия даже там, на блаженном побережье, сдерживалась и не давала своей боли излиться наружу. Она чувствовала, что, не сумев сдержать себя, только добавит мне страданий. Вот в чем заключалась главная проблема наших отношений: мы не могли оказывать друг другу равнозначную эмоциональную поддержку. Я всегда получал ее от Джулии, а сам, поглощенный то одной, то другой проблемой, не замечал, что она тоже нуждается в помощи.

В течение целой недели, даже часами наблюдая резвящихся в волнах дельфинов, я мыслями оставался в диких, заросших кустарником землях. Дни пролетели как один миг, и вот мы снова в Тули, катим по разбитой дороге назад к лагерю. Слова прорицательницы о грозящей нам опасности по-прежнему буравили мне мозг, и я постоянно предлагал Джулии на какое-то время уехать. Вскоре сыскался и повод: деньги у нас были на исходе, а она могла бы подзаработать в Йоханнесбурге.

В конце недели нам пришлось срочно ехать в городишко Мессину, в Северном Трансваале, за запчастями к пикапу. Там мы услышали, что скоро на Йоханнесбург пойдет автобус и остановится здесь рано поутру. Решение было принято мгновенно.

...Недавно Джулия сказала мне, что, когда отъезжал автобус, она почувствовала, что назад ей дороги нет. Конечно, Джулия не была бы Джулией, если бы расставалась со мной с легким сердцем. Ей казалось, она меня предает. Конечно, в течение последующих недель она не раз наведывалась ко мне, порой задерживалась, и надолго, но, когда в то утро она махала мне из окна автобуса, ее жизнь со львами среди заросших кустарником земель завершилась. Завершалась и наша совместная жизнь.

Несколько месяцев Джулия работала в Йоханнесбурге - сначала турагентом сафари, затем научным консультантом при кинокомпании, снимавшей фильмы о жизни дикой природы. Только в Йоханнесбурге она почувствовала, что душа ее опустошена, будто выгорела дотла. Она обратилась за помощью к психологу, и тот чуть было не отказался от нее - до такой степени она была физически и эмоционально истощена. Джулия погрузилась в беспробудную серую тоску, когда почти все равно, на том ты или на этом свете. Жить не хотелось... Слава Богу, время - лучший врач. Джулия начала поправляться, но вместе с тем поняла, что ей нельзя возвращаться в эти дикие земли, где неизвестно какая новая травма подстерегает ее. Вся штука была в том, что в конце года мы собирались пожениться, и это осложняло ситуацию, в которую мы попали.

Теперь я подолгу бродил один по диким, заросшим кустарником землям, терзаемый страхами и сомнениями. Меня часто спрашивают, чувствовал ли я себя тогда одиноким. Да пожалуй что нет - столько всяких мыслей приходило в голову, что одиночество как-то не ощущалось. К тому же я так сосредоточился на осмыслении ситуации, что, в отличие от Джулии, не сознавал, какое воздействие оказывают на меня все эти стрессы и душевные травмы.

Я не мог сомкнуть глаз по ночам, только виною этому была не шизофрения - я близко к сердцу принял слова прорицательницы. Каждый раз, когда я слышал ночью шум машины, мне представлялось, будто она едет прямо на меня. Тогда я тушил свечу, хватал ружье, перелезал через забор и прятался в кустах. В лагере я не чувствовал себя в безопасности. К тому же наши машины дышали на ладан, да и радио барахлило. Хорошо, что Джулия была в безопасности в Йоханнесбурге.

Каждый день перед закатом я разводил костерок, ставил на него сковородку с едой (обычно это были мопановые черви с рисом под соевым соусом) и, пока обед поспевал, стирал одежду, наливая воду из старой сорокачетырехгаллонной бочки. После этого я жадно набрасывался на еду, а когда сгущались сумерки, обязательно прислушивался - не слышно ли Рафики? Когда становилось совсем темно, я зажигал свечу и отправлялся в палатку Джулии почитать. Я больше не решался ночевать в своей палатке, стоявшей у самой ограды, потому что там я был более уязвим.

В конце концов я засыпал, но в два или три часа ночи - час чертей и привидений, как обычно говорят, - просыпался, терзаемый страхом, и лежал в палатке, ловя каждый подозрительный звук.

В это время, к моему облегчению, призывы удалить Рафики со здешних земель поутихли. Я думал, все забудется само собой, но этого не произошло: на третьей неделе апреля пришло сообщение, что на территории неогражденного туристического лагеря в заповеднике Финда в Южной Африке львица убила пожилую женщину. Этот случай вызвал волну возмущения, и вспомнили о Рафики. Руководителей того частного заповедника, где произошло несчастье, осудили за убийство: было признано, что посетители лагеря недостаточно защищены и что трагедии можно было избежать. Спросите, при чем тут Рафики? А вот при чем: еще загрызет, чего доброго, обитателя какого-нибудь такого же неогражденного лагеря или охотничьего домика, отвечай потом за нее! Кому охота сидеть по обвинению в убийстве!

Трагедия в Финде произошла вот как. Женщина шла ночью по тропинке, возвращаясь к себе в коттедж. Львица, как предполагалось, сидела на высокой стене возле плавательного бассейна и прыгнула оттуда на свою жертву. Та получила серьезные ранения в икры, поясницу и шею. Санитарный самолет подоспел мигом, но в госпитале женщина скончалась слишком чудовищны были шок и кровопотеря. На следующий день львицу с двумя детенышами выследили, отловили, поместили в загон, а затем пристрелили.

Эта новость, особенно то, что руководство лагеря было осуждено за убийство, мгновенно облетела всех, кто занимается турбизнесом и держит лагеря и охотничьи домики в Южной Африке. Одна из газет особо подчеркнула, что виноваты в происшедшем не львы, а владельцы лагеря. Я когда-то писал о том, что лагеря и охотничьи домики оставляют неогражденными, потому что это-де портит впечатление туристов от жизни среди дикой природы. Но теперь туристы куда более экологически подкованы и вряд ли захотят жить в неогражденном лагере. В статье "Лев, рожденный свободным, и безопасность сафари" обсуждались позитивные и негативные стороны ограждения: "В любых уголках Африки, особенно там, где водятся звери Большой пятерки (слоны, бизоны, носороги, львы и леопарды), ограждение лагерей необходимо для предупреждения столкновений между людьми и животными, которые могут повлечь за собой фатальные для тех и других последствия... Конечно, ограды создают новый барьер между нами и дикими просторами и их обитателями... По этому поводу можно дискутировать, но мы считаем это лучшим средством, чтобы избежать будущих трагедий - как людей, так и зверей".

Я думал, случай в Финде побудит к ограждению лагерей и домиков. Трудно поверить, но ситуация осталась прежней - поставили ограды вокруг жилищ двух лагерных работников, на том дело и кончилось. Положение не изменилось и по сей день, и я чувствую неизбежность новой трагедии. Трагедии, которой так легко избежать.

Возможно, вследствие инцидента в Финде не состоялось и переселение Рафики в Пилансберг. Мне объяснили, что руководство национальных парков решило перевезти к себе целый большой прайд из какого-нибудь другого места. Услышав это, я снова обратился к Найджелу Хантеру. Тот ответил, что, по его мнению, есть только три варианта, как с ней поступить, и ни один из них не показался мне хорошим.

Первый вариант - перевезти ее в отдаленный глухой угол Северной Ботсваны. Но там процветали браконьерство и незаконная охота, а главное, там уже была устоявшаяся львиная популяция, отношения с которой могли оказаться травмирующими для Рафики. Члены тамошних прайдов могли третировать ее как чужачку, неизвестно зачем вторгшуюся в их владения, а то и просто убить.

Второй - просто остаться на наших землях, но Хантер боялся, что здесь ее кто-нибудь наверняка пристрелит.

Третий вариант был худшим из всех - неволя. Я снова завел разговор об оградах. На это Хантер ответил, что не в его власти оказывать давление на землевладельцев. Я выступил еще с одним предложением - в самом сердце владений Рафики, в долине Питсани, имелась старая скважина. Раздобыть бы только мотор, а все остальное я сумею наладить сам. Тогда будет меньше шансов, что звери, в том числе хищники, станут тянуться к скважинам, пробуренным в лагерях. Хантер посоветовал мне поговорить на эту тему с управляющим.

Взяв в спутники Брюса Петти, я пошел к управляющему. Тот стоял на своем: оградами в обозримом будущем заниматься не будем, Рафики с наших земель вон, а если хотите оборудовать скважину - пожалуйста, но без нашей помощи.

В это время Рафики была уже на сносях, и я сказал, что в ее положении она может не выдержать перевозки. Пока детеныши не подрастут, ее трогать тоже нельзя. Иначе она из-за травмы может их бросить. Он скрепя сердце согласился подождать, пока детенышам исполнится полгода. Разве я мог тогда знать, что ситуация к тому времени изменится! А пока я покинул его контору подавленный, но вместе с тем полный решимости запустить скважину в долине Питсани - пусть пьет моя Рафики, а с нею и сотни других животных.

На следующий день, в полпятого пополудни, Рафики снова появилась в лагере. Ей было жарко и до смерти хотелось пить. Она выглядела измученной - и опять похудевшей. После того как она вволю напилась, мы обменялись продолжительными приветствиями. Позже она двинулась вниз, к холмам, время от времени останавливаясь и порыкивая - она явно хотела, чтобы я следовал за нею. Такое уже было дважды: в первый раз - когда она произвела на свет единственного неживого детеныша, во второй когда родила троих, которых теперь тоже не было в живых. И вот моя золотая четвероногая дочка родила в третий раз и зовет меня посмотреть на свое потомство.

Мы пересекли лежавшую на западе равнину, прошли вдоль холмов, затем спустились туда, где сухое русло Таваны делает петлю, и двинулись вдоль русла. Я догадывался, что материнское гнездышко Рафики неподалеку, а потому пропустил львицу вперед. Теперь она ступала осторожно, временами останавливаясь и оглядываясь - нет ли вокруг опасных для беззащитного потомства врагов вроде леопарда или гиены? Она спустилась вниз по берегу песчаного русла, затем тихонько завыла и вот я уже вижу их, спящих в небольшом углублении, прильнув друг к дружке. Этим крохам, с необыкновенно светлыми шкурками, было всего-то часов двенадцать от роду. Я наблюдал, как они проснулись от материнского зова - для них это был сигнал, что родительница рядом.

Рафики снова избрала местом рождения детенышей долину Таваны, на сей раз к югу от старого лагеря, ровно в километре от могилы своего брата. Я сидел на берегу высохшего русла, наблюдая за тем, как она вылизывает малышей. Время от времени она поднимала голову и смотрела на меня своими умными глазами.

Душу мою переполняли смешанные чувства. С одной стороны, я ощущал себя окрыленным при виде появившегося на свет нового прайда - ведь последние члены прежнего погибли от рук человека, и Рафики осталась одна. Но другая половина моей души пребывала в подавленном состоянии из-за неопределенности будущего Рафики, а теперь и детенышей. Когда солнце уже коснулось горизонта, я покинул это благословенное место мне надо было спешить в лагерь. Стали сгущаться сумерки, и я побрел назад по той самой дороге, по которой мы пришли вместе. В последующие дни мы с Рафики выучили на ней каждый камушек, каждую ямку, каждый кустик.

В первые несколько дней после рождения детенышей я каждый вечер приносил Рафики бидон с водой. Она усиленно кормила малышей, а с водой было трудно на много миль вокруг. Обычно, если к моему приходу Рафики находилась с львятами в своем уютном гнездышке, она вылезала из ямки, потягивалась всем своим истощенным телом и подходила ко мне здороваться. Я наливал в миску воды и наблюдал, как она жадно лакает. Иногда же она оставалась с детенышами, приветствовала меня лишь гортанным звуком и вновь принималась кормить или вылизывать их. В таких случаях я, полюбовавшись этой картиной, зарывал до завтрашнего дня бидон с водой и миску в прибрежную гальку - и спешил обратно в лагерь.

В эти блаженные часы, когда я бывал в гостях у Рафики, я наслаждался тем, что никто не мешал мне жить. Никто на всем белом свете не знал, что мы вместе. Ни один человек не забредал в долину Таваны, а немногие дороги, по которым могла проехать машина, были довольно далеко. Как бы хотел я, чтобы мы всю жизнь оставались вот так, вместе, затерянные среди заросших кустарником земель...

Рафики так надежно схоронилась со своими детенышами, словно знала, что замышляется против нас. Вскоре после рождения львят я услышал, что Рафики вместе с потомством собираются перевезти в Габороне, где имеется загон для львов. Я понимал, что для Рафики это будет хуже смерти. Она была дикой и свободной. Ее бесценная свобода (как и свобода ее брата и сестры) дважды находилась под угрозой: в первый раз - когда погибла их мать, во второй - когда не стало Джорджа. И вот теперь ей угрожают в третий! При мысли об этом я стискивал зубы, но выхода из ситуации не видел.

Точнее, мне виделся только один способ избавить Рафики от неминуемого, как мне казалось, заключения - отнять жизнь у нее и детенышей. Но что я буду чувствовать после этого? Смогу ли жить? Как справлюсь с гневом, обращенным против тех, кто толкнул меня на этот шаг? Нет, в таком случае мое место рядом с нею, там, в долинах Небытия, где Батиан, Фьюрейя, Тана и Сала. Я сказал себе, что, если меня вынудят отнять у Рафики и ее детенышей жизнь, я наложу на себя руки.

Глава четырнадцатая

Я ВСЕЙ ДУШОЮ С ВАМИ, ЛЬВЫ!

Минуло полтора года с тех пор, как я, предавшись отчаянию, пришел к мысли о страшном исходе. Судьбе было угодно, чтобы дo этoгo не дошло. Но, как говорится, на Бога надейся, а сам не плошай. Я делал все, чтобы отстоять Рафики и ее детенышей. В первую очередь я устроил показ по национальному телевидению документального фильма "Рожденные быть свободными" и дал множество интервью средствам массовой информации.

Общественность отреагировала мгновенно. Ситуация вызвала бурю негодования, предложения помощи хлынули потоком. Я целыми днями просиживал в сарайчике, где телефон раскалялся от звонков. Звонили со всего юга Африки - из Ботсваны и Намибии, Свазиленда и Зимбабве.

Один журналист прислал мне факс: "Ситуация в высшей степени возмутительна. Рафики нужно спасти любой ценой. В случае чего - будьте любезны, обращайтесь ко мне". Женщина-адвокат готова была возбудить дело, чтобы львицу оставили в покое. Новые владельцы охотничьей станции Тули-сафари, как и многие другие, имеющие интересы в диких землях, прислали мне письма с заявлениями, что не согласны с планами перемещения Рафики. Эти письма я передал Найджелу Хантеру в подтверждение того, что мнение о необходимости удаления Рафики со здешних земель поддерживается отнюдь не всеми.

Кроме того, я направил письмо президенту Ботсваны. Я обратился к нему как бы от имени Рафики, напоминая, что она осталась последней из львов, с которыми работал Адамсон, и что в конце концов она является достоянием Ботсваны. Я напомнил ему также, что история трех львов Адамсона - Батиана, Фьюрейи и Рафики - снискала землям Ботсваны международную известность как месту, где еще сохранилась дикая фауна. Министр образования Рай Моломо, который всегда был моим горячим сторонником, не только передал послание президенту, но и сам переговорил с ним по этому вопросу. Рай чувствовал, что Рафики нельзя трогать уже потому, что она, как и другие дикие звери Ботсваны, привлечет средства в казну государства.

Несмотря на такое количество союзников, я тем не менее продолжал поиски заповедника, который стал бы убежищем для Рафики. Среди многочисленных факсов с выражением поддержки я выделил один, где рассказывалось о диких землях на юго-востоке Зимбабве, называемых Долиной спасения.

В июле я съездил туда на разведку - поездку организовал председатель общества охраны природы Клайв Стокил - и убедился в огромном потенциале этих мест. Долина спасения представляла собой миллионы акров девственных земель, объединенных различными землевладельцами в природоохранную зону. Но и этому варианту не суждено было сбыться. Там тоже еще только начинали строить ограды, и, значит, оставалась опасность, что Рафики с детенышами забредут в соседние скотоводческие земли Трайбл-Траст. Возникли и другие трудности, так что с идеей пришлось расстаться.

Вторая неделя июля 1993 года принесла новые волнения. Однажды, возвращаясь из долины Питсани (несмотря ни на что, мне удалось-таки наладить работу заброшенной скважины, и я регулярно ходил туда качать воду для животных), я столкнулся со своим старым приятелем Дэвидом Мупунгу, директором заповедника Тули-сафари в Зимбабве, с которым давненько не виделся. Я, конечно, обрадовался, но сразу понял, что Дэвид приехал по какому-то важному делу. Нахмурив брови, он рассказал, что недавно на подведомственной ему территории была незаконно застрелена львица - как бы это не оказалась Рафики. Я был настолько ошеломлен, что поначалу даже никак не отреагировал на его слова.

Потом он рассказал мне подробности. Некий охотник, имевший лицензию на отстрел леопарда, якобы ошибочно принял за леопарда львицу. Он подвесил на дерево тушу импалы и спрятался, а тут как раз оказалась львица, которую эта приманка привлекла. Охотник сказал, что в тусклом свете не мог отличить львицу от леопарда, но все равно прицелился и выстрелил. Дэвид и вся зимбабвийская Ассоциация охотников, не говоря уж обо мне, были возмущены содеянным. Надо было срочно выяснять судьбу Рафики и, если она действительно погибла, отправляться на поиски детенышей, пока они не умерли голодной смертью. В глубине души я чувствовал, что беда настигла не Рафики, а другую львицу, - или я только заставлял себя так чувствовать? Отправившись к львиному гнездышку, я обнаружил его пустым - ни матери, ни детенышей. Оттуда я двинулся вверх по Питсани к старой "Таване" - от лагеря остались только жалкие обломки двух построек да груда мусора. Почти все столбы, к которым крепилась ограда, давно уже были выворочены слонами.

Я прошелся по территории старого лагеря, всматриваясь в землю. Так и есть: примерно в двух метрах от того места, где стояла моя палатка, я обнаружил следы Рафики и детенышей. Она почла за наилучшее привести их туда, где в течение трех лет находилось наше с Джулией пристанище, и укрыть в старой норе бородавочника. Возможно, в этом месте, вызывающем только приятные ощущения, она была спокойнее за детенышей. Но потом я обнаружил следы, которые показывали, что она увела львят куда-то дальше.

Теперь я был почти уверен, что трагедия настигла не Рафики, а другую львицу, но нужно было удостовериться в этом окончательно. Во второй половине того же дня, взяв с собой своего друга Сэма, служившего смотрителем в одном из частных лагерей, я поехал к "скважине Рафики" (той самой, которую я пустил в ход) посмотреть, нет ли следов. Сэму предстояло стать свидетелем небывалого зрелища...

Ни у скважины, ни в долине мы не нашли никаких следов, но, прежде чем повернуть обратно, решили еще раз обойти скважину. Сидевший за рулем Сэм остановил машину, и стоило мне сделать шаг, как я увидел свежие следы львицы. А ведь часу не прошло, как мы побывали здесь! Неужели это следы Рафики?

Наказав Сэму оставаться в машине, я двинулся дальше пешком. Отойдя метров на полтораста, я будто бы услышал львиный рык. "Наверное, мне почудилось", - подумал я и зашагал вперед.

Через две минуты я услышал окрик Сэма:

- Это твой лев, Гарет?

Я оглянулся и увидел львицу. Ну да, это Рафики! Она бежала ко мне (хотя отчего-то метнулась в сторону - должно быть, ее напугал крик моего друга). Сердце у меня едва не разорвалось от радости. Подскочив ко мне, она встала на задние лапы и положила передние мне на плечи, а затем снова опустилась на все четыре. Закончив обмен приветствиями, продолжавшийся куда дольше обычного, мы спокойно сели рядом. Тем не менее Рафики время от времени подозрительно и даже испуганно оглядывалась на машину.

Позже я догадался дать знак Сэму, что, мол, встретимся на пограничной дороге. Мой друг завел мотор и медленно отъехал, а мы с Рафики посидели еще немного возле скважины, и, когда солнце коснулось краешка земли, я покинул ее - усталый, но счастливый, что она уцелела.

Теперь, когда ее детеныши уже могли бегать без устали, она стала все чаще уводить их в Тули-сафари. Похоже, ей приглянулись те места, где она любезничала с Нелионом перед рождением детенышей. Она-то была наверху блаженства, но кто та львица, которую вот так неожиданно настигла пуля? На следующее утро я встретился с Дэвидом на берегу Шаши. Как мы и договаривались, он принес мне для освидетельствования конфискованную шкуру убитой львицы, и мы расстелили ее прямо на песке высохшего русла. Действительно, нестарая львица. Я испугался, что это сестра Нелиона.

И правда - сколько я ни искал в течение многих недель, я ни разу больше не видел следов Нелиона, сопровождаемого двумя львицами. Оказывается, убийство произошло в самом сердце земли, откуда до меня доносились зовы Рафики и Нелиона, и это также подтверждало, что погибла именно его сестра. Львиное племя Тули понесло еще одну утрату. По вине человека.

Приближалась скорбная дата - вторая годовщина гибели Батиана. Утром 29 июля я, миновав холмы, спустился в долину Таваны к поминальной пирамидке. Там я спугнул стадо антилоп, мирно пасшееся в этом укромном местечке. Постояв немного у пирамидки, я сел под раскидистым деревом и задумался о Батиане. До обидного мало отпустила ему судьба - три года... Но все же ему удалось больше подышать воздухом диких просторов, чем бедняжкам Сале и Тане, другим его племянницам и племянникам...

Я пытался представить себе - а каким бы он теперь был, если бы здравствовал и поныне? Наверное, красавцем, хотя в пору расцвета он еще не вступил... Думаю, он вырос бы в одного из самых крупных львов, которые когда-либо бродили по здешним просторам.

Сидя под деревом, я размышлял - не пошлет ли мне мой лев какой-нибудь знак? И вдруг заметил на пыльной земле следы молодого льва. Я был потрясен: как же так, я проходил по этому самому месту и ничего не увидел? По размеру отпечатки лап были такие же, как у Батиана в последние дни его жизни. Так, вот он подошел к пирамидке и двинулся дальше. Я сделал несколько шагов - и что же? Передо мной лежал ошейник Батиана, который я двадцать месяцев назад положил в дупло дерева, растущего подле могилы, и с тех пор не видел. Он исчез, и я предположил, что какой-нибудь слон, искавший, нет ли в дупле чего-нибудь вкусного, запустил туда хобот, вытащил ошейник и выбросил как ненужную вещь.

Но вот что меня удивило. Я положил ошейник, застегнув его кольцом, а нашел расстегнутым, да к тому же обрезанным!

Я немного подержал ошейник в руках, размышляя, кто бы мог его обрезать и зачем, и сунул обратно в дупло. Прежде чем уйти, я, растопырив пальцы, приложил ладони к отпечаткам лап. По щекам у меня потекли слезы. Я чувствовал, что это Батиан подает мне знаки. Что он со мной.

В один из июльских вечеров, всего за несколько дней до скорбной годовщины, львиное племя Тули понесло еще одну утрату. Помните соперника Батиана по имени Близнец, который в свое время был брачным партнером Рафики и Фьюрейи (что не удерживало его от попыток поживиться за их счет, когда им улыбалась удача на охоте)?

Это был лев в самом расцвете сил, увенчанный густой шикарной гривой. Ему было приблизительно шесть лет, а в царстве Шаше он жил полтора года.

В тот вечер Близнец, тряхнув могучей головой, зевнул и зашагал на север вдоль русла Шаше. Откуда было ему знать, что он шагает навстречу небытию! На пути его стоял невидимый браконьерский капкан. Двойная проволока сначала обвилась вокруг его головы, а затем впилась в затылочную часть шеи. Близнец рванулся вперед, но проволока сдавила его еще туже. Он дернулся назад, не понимая, где источник сопротивления. Потом метнулся в сторону, но непонятная сила удерживала его по-прежнему.

Он стал судорожно биться, борясь с неведомым страшным врагом, кусая и царапая все вокруг. Он крушил лапами низкорослый кустарник, втаптывал в землю траву, и его дикий рев сотрясал заросли по берегам русла Шаше. Он уже не мог дышать, мозг его затуманил мрак, и, из последних сил сопротивляясь проволоке, он рухнул на землю и исторг предсмертный стон. Этот стон был проклятием всем, кто отнял у него жизнь: и браконьеру, который поставил этот капкан, и тем, кто не обеспечил ему защиту. Хотя могли и обязаны были. Внезапно зрачки его расширились, он дернулся еще раза два - и затих.

Его смерть - и на совести землевладельцев, которые оскорбляли меня за то, что я защищал львиное племя, которые подвергали мои выступления цензуре. Но этой смерти им не замять. Я предупреждал, что популяция львов Тули под угрозой. Меня не слушали. Меня убеждали, что я не прав. Теперь не стало последнего в Тули вожака львиного прайда.

В августе я покинул дикие земли. Мы с Джулией планировали пожениться, но это не сбылось. Джулия, которая в Йоханнесбурге залечивала душевные раны, поняла, что не в состоянии выйти за меня замуж. Да, ее можно понять. Сочетаться со мной браком - значит сочетаться с моей болью и покалеченной душой. Позже Джулия напишет мне, объясняя, что она в тот момент чувствовала: "Внезапно меня охватил самый настоящий испуг. Внутренний голос подсказывал мне: "Сердце Гарета отдано львам и землям Тули, его душа травмирована". Ты как будто воплотил в себе всю боль и скорбь, пережитые нами... Скажу тебе прямо - в других условиях все бы кругом говорили, что мы созданы друг для друга... В конце концов, между нами были особого рода отношения, да отчасти и сейчас остались".

Моя мать предложила нам вместе прилететь в Англию - ей хотелось познакомиться с Джулией. Я позвонил ей и сказал, что наш брак отменяется. На мой вопрос, хочет ли она по-прежнему, чтобы мы прилетели в Англию, она ответила положительно. Мы съездили в Англию вместе, но по возвращении я отправился на север Ботсваны, а Джулия - в Южную Африку, в Наталь, где ей предложили работу в заповеднике.

Время шло, и я все реже наведывался в дикие земли. Рафики постепенно отвыкала от меня, а ее детеныши вообще меня не знали. В конце концов она окончательно покинула долины Таваны и Питсани и ушла вслед за Нелионом в Тули-сафари. Теперь и она, и ее детеныши собственность народа Зимбабве, находятся под защитой законов этой страны и под неусыпным надзором Дэвида Мупунгу. Землевладельцы, которые из кожи лезли вон, чтобы удалить ее со своих земель, могут спать спокойно: она к ним больше не придет. Спасибо Господу, что он послал ей Нелиона.

Прошел год с тех пор, как погибли Исаак, Фьюрейя, Сала и Тана. До и после годовщин их смерти произошло немало темных дел. Жена егеря, который первым наткнулся на тело Исаака, была схвачена вместе с еще одним членом своей семьи при попытке продать бивни слона в Северном Трансваале. Ее разоблачил тайный агент бригады по защите исчезающих видов южноафриканской полиции. Она и ее сообщник были приговорены к штрафу в размере десяти рэндов каждый. В том же месяце был схвачен, также при попытке продажи слоновьих бивней, директор школы, расположенной на западе Тули. С ним обошлись куда более жестоко - мне сообщили, что его приговорили к десяти годам заключения. Я подумал: вдруг эти два случая - звенья одной цепи? Цепи, тянущейся к чему-то большему...

Всего через месяц после этих скандалов я получил сенсационную информацию касательно смерти Исаака. Один человек (имя которого я и сегодня не могу назвать, чтобы не ставить его под удар) сообщил моему другу Бейну Сесе следующее. Один из работников лагеря, где трудился Исаак, сказал ему по секрету, что покойный стал жертвой отнюдь не львов. Его действительно убили и бросили в кустах с расчетом, что его тело непременно будет найдено хищниками. Там его и отыскали львы. Сказанное удивительно напоминало то, что мне сообщила прорицательница.

Мы с Сесой немедленно связались с угрозыском: мы чувствовали, с нашей помощью правда о происшедшем в ночь на 29 октября может быть наконец установлена. В угрозыске нашу информацию с благодарностью приняли к сведению... и после этого мы мало что слышали об их расследовании. Видимо, потому, что не было свидетеля разговора между человеком, сообщившим сенсационные сведения, и тем, кто передал их нам. Значит, и тот и другой могли - из страха - запросто отказаться от своих слов и похоронить истину. Кстати, как раз в это время брат Исаака Соломон сообщил мне нечто весьма странное. Соломон работал в той же компании, что и брат, но после его смерти ушел со службы, опасаясь за свою жизнь. В течение многих месяцев я часто бывал в гостях у него и у семьи Исаака, и мы не раз обсуждали происшедшее, сходясь на том, что злой умысел и убийство нельзя исключать. И вдруг Соломон во время одной из бесед говорит, что врач, который проводил патологоанатомическое исследование, написал, что причиной смерти Исаака были не львы.

На той же неделе мне в руки попало только что вышедшее в свет биографическое повествование о Джордже и Джой "Великое сафари", написанное Адрианом Хаузом. Адриан упомянул и о том, что Фьюрейя "встретила бессмысленный конец": ее убили до того, как было проведено патологоанатомическое исследование тела Исаака, а два месяца спустя "врач сообщил, что "человек был убит пулей, и мясо его было съедено не львами, а гиеной". Я тут же кинулся к Адриану с расспросами, откуда у него такие сведения. То, что врач лишь через два месяца сообщил о непричастности львов к происшедшему, показалось мне весьма странным.

Адриан обещал еще раз просмотреть свои записи, а позже сообщил мне в письме, что не смог установить точно, откуда взял эту информацию то ли прочитал в газете, то ли получил наряду с прочими сведениями, когда собирал материал в Африке.

Позже я передал всю эту информацию - вместе с другой поступившей к тому времени - в угрозыск. Там я узнал, что врач вернулся к себе на родину в Замбию, поскольку контракт в Ботсване у него закончился.

Патологоанатомическое исследование вообще оказалось самым темным местом следствия. Мало того что оно было проведено после того, как убили моих львов, - в нем отсутствовали точные сведения о причине смерти. Если бы львы умели говорить и могли сказать за себя на суде, им не был бы вынесен смертный приговор.

Начальник угрозыска заверил меня, что по вновь выявленным фактам будет проведено дальнейшее расследование и что, возможно, удастся установить связь с врачом. Но что-то слишком уж медленно вертелись колеса следственной машины. Видимо, если что и делалось, то только для отвода глаз.

Сейчас, когда я пишу эти строки, дело остается открытым. Но я по-прежнему верю - то, что сегодня маскируется за рассуждениями, завтра предстанет в истинном свете.

Работая над этой книгой, я время от времени наведывался в дикие края - поискать следы Рафики и детенышей, удостовериться, что с ними все в порядке. Я больше не искал встречи с нею. Мы были некогда одним прайдом, связанным одной судьбой, - пусть все это останется в прошлом! Ее детенышам исполнилось полтора года - пусть себе охотятся, отдыхают, играют, услаждая мамашу, а я-то им зачем?

Недавно, побывав в очередной раз в этих землях, я задержался у водопоя в тихом месте на самой границе Ботсваны и Зимбабве. После обильных дождей вода поднялась до нормального уровня - разительный контраст с прошлыми засушливыми годами! А вот и впечатавшиеся в мягкую почву следы Рафики и детенышей - они приходили сюда напиться всего несколько часов назад. А чего дожидаются кружащие в небе грифы? Ну, ясно: Рафики только что успешно поохотилась и теперь отдыхает где-нибудь в кустах. Мы не могли видеть друг друга, но я чувствовал, как соприкасаются наши сердца и души.

Стоя один посреди диких, заросших кустарником просторов, я подумал о своих львах, которых не было в живых. Их образы, словно постоянно меняющаяся картинка в калейдоскопе, вставали у меня перед глазами. "Если бы вы теперь были здесь!" - тихо произнес я. Но мои слова слышал только ветерок, обвевавший лицо.

Сейчас я пишу и думаю о Джулии. О ее преданности львам. О той поддержке, что я получал от нее. О той огромной, безмерной любви, которой она щедро одаривала нас всех.

Через некоторое время после того, как мы расстались, она написала: "Гарет избрал жизненный путь, которым я могу только восхищаться. Я надеюсь, что смогу пройти по параллельной с ним тропе, хотя думаю об этом с некоторым волнением. Я боюсь за Гарета, и он, по-видимому, тоже испытывает страх - за тех, кого взялся защищать. Львы - сама суть жизни Гарета, и он стоит лицом к лицу с теми же опасностями, которые грозят его любимцам".

До конца 1994 года, когда моя книга уже была близка к завершению, я еще не раз наведывался в дикие земли. К несчастью, мой друг Альфеус Марупане страдает хронической болезнью, и я часто навещал его в лагере на берегу Лимпопо, где он живет с семьей. Мне было очень тяжело, что я так мало могу сделать для человека, который всегда подставлял свое плечо, когда мне бывало туго. То, что он находит в себе силы и отважно борется за жизнь, как нельзя лучше свидетельствует о сопротивляемости человеческого духа.

А между тем враги - и на диких землях, и за их пределами - не оставляли меня в покое. Недавно я задумался над тем, что ждало бы меня, если бы я благоразумно не подался на юг - завершить книгу, отдохнуть и подлечиться, - а остался бы в лагере. Я несколько раз заезжал туда - лагерь стоял заброшенным и покинутым. Он напоминал обиталище духов - духов моих львов, теней прошлого. Старые палатки трепетали на ветру, выгорали на солнце, мокли под внезапно налетавшими дождями. Как всегда, прилетели птицы-ткачики - здесь они устраивали свои гнезда и выводили птенцов.

В начале года я вывез из лагеря дневники, отчеты, статьи и записи, впоследствии вошедшие в эту книгу. Я также забрал оттуда то немногое, что было у меня ценного.

Так он и стоял, этот истерзанный лагерь, - как мемориал, посвященный моей пятилетней работе со львами. Десять месяцев никто его не трогал, сюда вообще не ступала нога человека. Но в самом конце года, когда по округе разнеслась весть о моем возвращении (к счастью, я в это время гостил у Альфеуса), некие люди пожаловали в лагерь. Я так и не узнал, кто это был. Нагрянули - и перевернули все вверх дном, распороли ножами парусину палаток, смешали с землей оставшиеся книги и бумаги, пошарили на полках буфета... Многое было украдено - а вот дорогостоящий прибор для зарядки батарей видеокамеры (который я забыл увезти) остался цел. Его почему-то поставили на кучу золы там, где я готовил еду.

Кожаный портфель с бумагами положили в пустую бочку, куда я прежде наливал воду для львов. Кто это сделал и зачем?

...Я оказался здесь на закате последнего дня 1994 года. Поначалу зрелище разоренного лагеря шокировало меня, но шок быстро прошел. Не испытывал я и чувства страха. Боль? Едва ли: ведь залечиваются даже куда более тяжелые раны. Когда забрезжила заря первого дня нового года, я принялся приводить все в порядок, подбирая обрывки моего прошлого - рассыпанные письма, старые рукописи, фотографии.

Да я и в переносном смысле собираю осколки прошлого, не желая быть поглощенным им. В минувшем году мне - как и Джулии - случалось впадать в такое состояние, когда безразлично, на том ты свете или на этом.

Теперь хочу набраться сил - и начать новую главу своей жизни, оставаясь всей душой со львами. Когда-нибудь и в Тули отлив сменится приливом. Как и мой друг Альфеус, я не устаю бороться за жизнь - за жизнь всех львов и за жизнь каждого.

Позвольте закончить свое повествование строками о горестном, но необходимом расставании и отплытии к новым берегам:

...И только лишь спустился он с холма,

Как был объят глубокою печалью

И с грустью в сердце размышлял:

- Как я смогу

По свету странствовать без скорби и печали?

Нет, невозможно мне пуститься в путь

Без раны в сердце и в душе...

И были долгими его дни скорби,

И ночи одиночества так долги,

И кто бы мог

Его оставить в скорби и печали,

Не пожалев?

Вот так и я

Собрал души своей я множество осколков,

И множество детей, о коих я тоскую,

Нагие, ходят среди тех холмов,

И не могу о них не думать я

Без боли и тоски.

Нет, не венец

Снимаю ныне я с себя,

Но кожу

С себя срываю я своими же руками.

И то - не мысль,

С которой мне легко расстаться,

И это - бунт, назревший в сердце,

А не сердечный паралич.

Я дожидаться больше не могу!

Ведь море,

Что души смелые к себе манит,

Призвало и меня в дорогу,

И мне пора садиться на корабль!

К отплытию!..

Кейлил Джибран. "Пророк"

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

БУДУЩЕЕ ТУЛИ: ПРЕДЛОЖЕНИЯ ПО СОЗДАНИЮ ПАРКА МИРА

Свершилось! В Южной Африке состоялись первые демократические выборы. Большинство, которому так долго зажимали рот, наконец смогло заявить о себе. Южная Африка и юг Африки в целом вступили в новую эру - эру мира, о котором мы так долго молились. Теперь ботсванские земли Тули могут стать сердцевиной символического Парка мира, куда вошли бы также обширные дикие территории Зимбабве и Южной Африки. Уже выдвинуты инициативы по превращению сельскохозяйственных ферм, деятельность которых ведет к истощению земли, и ферм по разведению дичи в Южно-Африканский парк дикой фауны. Если бы это удалось осуществить, можно было бы снести ограду, когда-то возведенную правительством апартеида против повстанцев; эта ограда, равно как и хищническое землепользование, - порождение прошлого и должно кануть в небытие вслед за ним.

Создание Парка мира дало бы возможность диким животным Тули - как из Ботсваны, так и из Зимбабве - свободно передвигаться по всей территории, которая когда-то являлась их владением. Львы могли бы забегать в Северный Трансвааль без опасения, что их там застрелят. Более того, здесь можно было бы акклиматизировать те виды, которые когда-то обитали в этих местах, а ныне исчезли. И самое главное дикие животные трех стран будут способствовать тому, что Южная Африка, когда-то противостоявшая двум остальным государствам, снова станет частью единого целого. Свободное перемещение диких зверей через государственные границы станет символом окончания изоляции Южно-Африканской Республики от всего континента.

Эта мечта - не только моя. Она завладела многими. Парк мира как символ привлечет к себе внимание на международном уровне, и регион станет притягательным для многочисленных гостей.

Создание Парка мира на территории Южно-Африканской Республики, с которым будут сопредельны дикие земли Тули, потребует более решительных природоохранных мер и от ботсванской стороны. Экологическое значение международного Парка мира в полной мере проявится лишь тогда, когда должные природоохранные мероприятия будут проводиться во всех его частях. Землевладельцам в конце концов придется заняться охраной дикой фауны. Потребуется дополнительно обучить персонал, выслеживающий диких зверей, и персонал для борьбы с браконьерами. А может быть, международное значение Парка мира побудит правительство Ботсваны пойти еще дальше, и Департамент охраны дикой природы совместно с землевладельцами разработает новый план мероприятий по защите природы. Пусть землевладение остается в прежнем виде, но можно создать фонд пожертвований на охрану дикой фауны Ботсваны - это явилось бы вкладом правительства данной страны в формирование Парка мира.

Например, если взимать небольшой сбор со всех посетителей Парка и перечислять его в этот фонд, то можно в короткий срок собрать значительные суммы. Под эгидой фонда можно создать кооперативный центр культуры и ремесел и организовать рынок возле пограничного поста, через который туристы попадают на дикие земли. Небольшой процент с сумм, выручаемых от продажи кустарных изделий, можно было бы отчислять на природоохранное дело.

Если львы будут признаны одной из главных ценностей международного Парка мира, то потребуется не только искоренить браконьерство, но и установить на западной границе диких земель ограду - своеобразный правительственный кордон. Она помешает львам резать домашний скот, принадлежащий местным жителям, а у тех, в свою очередь, не будет повода убивать львов в отместку. Успех инициативы будет зависеть от того, смогут ли договориться народы, живущие в этом уголке Африки, и какие удастся принять решения в результате межнациональных консультаций по охране природы.

Парк мира должен как можно скорее стать реальностью, если мы хотим отвести от слонов Тули нависшую над ними угрозу. В течение последних лет Ассоциация землевладельцев обсуждает возможности использования слонов для получения прибыли. Несмотря на то что здесь не было проведено ни одного серьезного исследования популяции слонов, Ассоциация объявила, что их развелось чрезмерно много и здешняя'земля стольких не прокормит.

Ассоциация планирует продать сто или даже больше слонов покупателям из Южной Африки - например, алмазной компании "Де Бирс", владеющей заповедником "Венеция" в пятнадцати километрах к югу от ботсванских диких земель. Я категорически против этого, и такого мнения придерживаюсь не я один. С созданием Парка мира основной аргумент землевладельцев отпадет сам собой, поскольку увеличится территория, отданная во власть серым добрым гигантам, и снижать их численность не потребуется.

Тем не менее, несмотря на выдвинутые инициативы по созданию Парка мира, продажа слонов Тули продолжается. Экологические соображения по-прежнему приносятся в жертву экономическим. Недавно я прочитал даже такое объявление в газете:

ПРОДАЮТСЯ ВЗРОСЛЫЕ СЛОНЫ

без всяких ограничений!!!

Позже я выяснил, что значит "без всяких ограничений". Это значит, что в любого слона, купленного в землях Тули, можно стрелять. Блестящее доказательство того, какой грязной игрой может стать бизнес на природоохранном деле. Только появилась надежда, что слоны займут ареал, принадлежавший их предкам, как выясняется, что многих из них еще раньше продадут на убой! Время покажет, сколько денег недополучит Парк мира, - при таком положении те, кто хотел бы посмотреть на слонов, сюда просто не поедут.

Добившись своих святых целей, многие борцы за свободу Южной Африки в настоящее время вливаются в ряды южноафриканских сил обороны. Эти мужчины и женщины могли бы использовать свой опыт и навыки для защиты дикой фауны будущего Парка мира. Развитие экотуризма будет способствовать созданию новых рабочих мест, в том числе и для тех зимбабвийцев, которые сейчас за гроши нанимаются на южноафриканские пограничные фермы.

Образно говоря, для обитателей диких земель создание международного Парка мира станет выходом из длинного и мрачного туннеля. Должно быть, сегодня, как и в течение многих лет, они задаются вопросом: "Что есть эта земля? Обитель наших душ - или просто почва, которая поглотит наши кости?"

Что мы им ответим? Все в нашей власти.

ПЛАЧ ПО ЗОЛОТЫМ ДУШАМ

О человек,

остановись и внемли!

Мы, львы минувших дней, с тобою говорим.

Мы только тени - ныне.

А ведь были в нашей власти

И выси гор, и пышный цвет долин

За многие столетья до того,

как человек стал человеком,

Как он поднялся на ноги - и обратил на мир

Свой острый взгляд и ум пытливый.

Но похоже,

Что он готов сгубить себя же самого

При всем своем

пытливом разуме и ясном взоре.

Мы только тени - ныне.

А в минувшие века

Над всею древней Африкой властвовали мы

И в сопредельных с нею землях.

От северных могучих гор суровых,

ласкаемых полночными ветрами,

До величавых горизонтов моря,

где голубое с голубым сомкнулось,

От темной глубины лесов дремучих

До благодарных долов на востоке,

где было вдосталь дичи,

Собою украшали землю мы

мозаикою золотых цветов подвижных.

Мы, дети львов минувших лет,

являлися на свет

Все в тех же благодатных долах,

В заросших мягкою густой травой лощинах,

В тени кустарников по берегам ручьев,

Где наши мамы выбрали с любовью

уютные, укромные местечки

для нашего рожденья.

И вот мы появляемся на свет

беспомощные теплые комочки.

Потом у нас прорезались глаза

и с удивленьем широко раскрылись

Для солнечных лучей и серебра луны.

И снова наши золотые мамы

лизали наши крапчатые спины

своим шершавым теплым языком,

А мы

пытались встать на слабенькие ножки.

Пусть, как могли, нас мамы защищали,

Но выжить было суждено

не всем из нас.

Кто в когти леопарда угодил,

кто в пасть гиены,

А кто стал жертвой ярости слепой

другого золотого папы,

Прогнавшего от нас отца родного.

Но те, кто выжил, подрастали быстро.

И вот мы в первый раз вкусили мясо

И, спотыкаяся, учились бегать

по травянистым бесконечным долам.

У наших милых матерей

и славных золотых отцов

Учились мы

премудростям науки жизни.

"Один за всех, и все за одного!"

таков закон

семейства львиного,

Что львами воспитало нас.

Учились мы охотиться с семьей,

И время наступало - мы хватали сами

Ту, что в полосках, или ту-с рогами.

Охотились не из безумной злобы,

А чтобы жить.

То празднество, а то - великий пост.

Качался маятник

то в сторону одну,

а то - в другую,

На смену лету приходила осень.

И время шло,

и вот пришла пора

почувствовать, что мы - уже не дети.

Теперь подолгу наслаждались мы

таинственными ласками любви,

Час наступал - и вот входили мы

В ту травянистую ложбину

или под сень кустов,

Где родились мы сами,

Чтоб жизни даровать и нашим детям.

Мы поступали так,

как наши мамы,

Своих детей ласкали,

Защищали

И обучали их науке жизни львиной

Под солнцем Африки

и под пугающей луной.

Когда же подрастали наши дети

То снова наши золотые мамы

и сами мы

Давали снова жизнь

любимым львиным детям,

И снова их ласкали, защищали,

И снова обучали их охоте,

Пока не настигала старость нас.

Теперь зависимы мы стали сами

От наших золотых детей,

От их заботы.

Что делать, если искрошились зубы,

Пропали силы, притупился взгляд,

Провис живот

и прежней крепости уж нет в спине!

Но все же мы шагали

средь спотыкающихся золотых детишек,

Учившихся ходить

по травянистым солнечным равнинам.

Как солнце золотое в час заката,

За горизонт мы тоже уходили.

Нас оставляла жизнь,

А наши золотые формы

Песками поглощались золотыми,

Но наши дети оставались жить

и видеть африканские равнины

И небо голубое.

Мы же,

ставши тенями златыми,

Стремимся к нашим предкам в небеса.

Но многим львиным детям золотым

Не суждено вообще увидеть света

Когда охотничья пронзает пуля

Голову матери,

ну а другая

чрево,

Где, нерожденные, таимся мы.

И, умирая,

шаги и смех людей мы слышим,

Глумящихся над телом нашей мамы.

Последнее, что в жизни слышим мы,

Смех человека.

А многих настигает смерть в капканах,

Предательски хватающих за шею.

Сопротивляясь,

боремся за жизнь,

Но подлый провод сдавливает туже,

Вгрызаясь в нашу золотую шкуру.

И кровь в глазах, а дальше

только мрак.

И снова возникает человек,

А наши души наблюдают

из потаенных мест,

Как человек срывает злато с наших тел,

и остаются

Причудливые, странные фигуры

С холодными незрячими глазами

Навыкате.

А может быть и так

добыча,

Что убиваем мы, охотясь по долинам,

Таит для нас смертельный яд,

изобретенный человеком.

Приходят хищники, позарясь на добычу,

Им нужно есть, чтобы иметь возможность

дать продолженье цепи жизни,

Но звенья той цепи

Разрушены смертельным ядом.

Шакал, неопытный в науке жизни,

Вкусив от плоти, ядом напоенной,

В мучениях бежит за кругом круг.

Отведав пищи,

гриф взмывает к небу,

Взмывает ввысь он, чтобы насладиться

Парением в потоке струй горячих,

И вдруг,

охваченный безумием мгновенно,

Отчаянно пытаясь удержаться,

Он тяжко-тяжко хлопает крылами

И падает.

Порой случается, что дети гордых львов

Воспитаны бывают человеком,

Тем самым, что грозит оставить мир

Без нашего без племени златого.

Тогда под свист, под щелканье бичей

Двуногим ребятишкам на потеху

И к радости бушующей толпы

хохочущей, визжащей, гомонящей

Они свои показывают трюки.

Но представленье кончено - и снова

Мы, дети львов, рассажены по клеткам

И ждем в тоске другого представленья.

Бог мой - с какой тоской в глазах янтарных

Взирает лев на перемены в мире,

где некогда владычествовал он!

И вот теперь, свернувшись в тесной клетке

и голову на лапу уложив,

Он - лишь одно печальное подобье

Тех гордых предков, что бродили вольно

по изобильным долам, склонам гор

и темным чащам.

Нас убивает человек

лишь ради прихоти безумца злого,

Затем,

чтобы свое тщеславие потешить.

Ему особо доставляет наслажденье

Убийство наших золотых отцов.

Мы, домочадцы, лишь от гнева плачем.

Вотще!

И капли крови падают густой

на камень, лист и травы.

Что можем сделать мы?

Одно: спасаться бегством.

Мы, дети львов, оставшись без отца,

что нам давал защиту,

можем лишь одно

Спасаться бегством.

Приходят новые,

свирепые отцы

И убивают неродных детей.

А наши золотые матери

и родичи

Все это терпят.

Проходит время

и привыкают к новому отцу,

Рождают новых золотых детей

И их растят...

Льва убивает человек. Привычно!

А если вдруг случается наоборот?

"Убей его! Убей! Убей!"

кричат другие люди.

И снова гибнет золотой отец,

И снова гибнет золотая мать,

И, нерожденные,

в ее мы гибнем чреве.

Но - неподвластные тебе мы, человек!

Другое племя мы! Другой народ!

Мы - племя древнее,

Мы - древние хозяева земли.

А ты

ты разрушаешь мир,

У коего ты мог бы поучиться.

Бродили мы по горам и долам

Задолго до того,

как на ноги ты встал.

Мы - древняя,

великою природой

Отполированная форма жизни

Во многих сотнях поколений львов.

О человек! О будущем подумай,

о детях неродившихся своих,

О тех, кто в будущем появится на свет

у тех, кому лишь предстоит родиться.

Они припомнят, что ты натворил,

желая утвердить себя

Хозяином Земли!

Подумай хоть немного

о детях львов,

У коих отобрал ты землю!

О человек! Взгляни пытливым взглядом

и острым разумом своим пойми:

Все, что содеяно тобою против львов,

Против тебя же обернется!

О человек! Очнись, пока не поздно!

Покуда не порвал ты пуповину,

Твой род связующую

с матерью-землей.

ВИДЕОФИЛЬМ "ЗОЛОТЫЕ И СЕРЫЕ ПРИЗРАКИ"

"Львиный человек Африки", Гарет Паттерсон живет среди львов и слонов в африканской саванне Тули. В документальном фильме (54 мин.) зрители побывают в экзотическом мире известного натуралиста, встретятся с его львами, разделят радости и тревоги их дружбы, а также познакомятся с жизнью африканских слонов.

Видеофильм рассказывает о возмущении автора бесчеловечным истреблением львов и слонов, призывает к сохранению оставшихся уголков дикой природы и ее обитателей. Вы узнаете о том, как экологический туризм помогает этим великолепным созданиям природы радовать все новые поколения людей, противостоит превращению окружающей среды в призрачное прошлое.

Чтобы заказать копию видеофильма, пришлите письмо по адресу:

SHADOWS OF GOLD AND GREY

P.O. Box 93093

Austin, TX 78709

USA

Часть прибыли от продажи видеофильма пойдет в Фонд львов Тули, основанный Гаретом Паттерсоном и предназначенный для защиты львов и других обитателей саванн Тули. Чтобы получить более полную информацию или сделать благотворительный взнос, обращайтесь по адресу: "The Tuli Lion Trust", с/о Ernst & Whinney, P.O. Box, Gaborone, Botswana.

* * *

(*1) Schaller, George. Serengeti: A Kingdom о Predators, Collins. (Примеч. автора.)

(*2) Citizen Newspaper, 6.11.1992. (Примеч. авт.)

(*3) Cape Times, 5.11.1992. (Примеч. авт.)