/ Language: Русский / Genre:sf,

Адское Пламя Комментарий К Неизданной Антологии

Геннадий Прашкевич


Прашкевич Геннадий

Адское пламя (Комментарий к неизданной Антологии)

Геннадий ПРАШКЕВИЧ

АДСКОЕ ПЛАМЯ

Комментарий к неизданной Антологии

Памяти В.Бугрова

ГИБЕЛЬ ШАХМАТ

Вивиан Итин. Страна Гонгури. Повесть, Канск, 1922.

Ефим Зозуля. Граммофон веков. Рассказ, М., 1923.

Алексей Толстой. Аэлита. Роман, М.-Пг., 1923.

Яков Окунев. Грядущий мир. Роман, Пг., 1923.

Александр Грин. Блистающий мир. Роман, М., 1923.

Сергей Буданцев. Эскадрилья Всемирной Коммуны. Повесть, М., 1925.

Владимир Обручев. Земля Санникова. Роман, М., 1926.

Александр Абрамов. Гибель шахмат. Повесть, М., 1926.

Лев Гумилевский. Страна гипербореев. Рассказ, М.-Л., 1925.

Владимир Орловский (Грушвицкий). Бунт атомов. Роман, Л., 1928.

Владимир Эфф. По ту сторону. Роман, М., 1928.

Абрам Палей. Гольфштрем. Повесть, М., 1928.

Сергей Беляев. Радио-мозг. Роман, М.-Л., 1928.

Андрей Зарин. Приключение. Рассказ, Л., 1929.

Александр Беляев. Властелин мира. Роман, Л., 1929.

Бруно Ясенский. Я жгу Париж. Роман, М., 1929.

Наталья Бромлей. Потомок Гаргантюа. Повесть, М., 1930.

Михаил Булгаков. Собачье сердце. Повесть (любое издание).

Евгений Замятин. Мы. Роман (любое издание).

Андрей Платонов. Эфирный тракт. Повесть (любое издание).

Валерий Язвицкий. Аппарат Джона Инглиса. Рассказ, М., 1930.

Григорий Адамов. Тайна двух океанов. Роман, М.-Л., 1939.

Николай Шпанов. Первый удар. Повесть, М., 1939.

1

Это не все. Список можно продолжить.

Не думаю, что всем лучшим в себе я обязан книге. Правда, всему худшему в себе я обязан тоже не ей. В конце концов, пришел я с годами к выводу, в книжке, в самой дерьмовой, как бы она ни выглядела, какую бы чушь ни нес ее автор, почти всегда можно отыскать нечто самоценное, никак от воли автора не зависящее - игра случая, как говорят моряки, воля Бога. Скажем, читая романы В.Немцова, а мне в свое время пришлось их читать (такова была структура текущего момента), невозможно было не задуматься над действиями любимых героев В.Немцова - Багрецова и Бабкина: ну почему, в самом деле, почему его любимцы столь ленивы и нелюбопытны? Не по причине же, вычисленной еще А.Пушкиным...

Не много мне было лет, когда я листал тучные, как сказочная колхозная жизнь, романы В.Немцова, но в памяти вот осталось: в любой книжке... нечто самоценное... воля Бога...

Впрочем, сегодня В.Немцова мудрено перечитать. Не видно его книг, когда-то их было - Монбланы. Наверное, книги В.Немцова сохранились в библиотеках, но ведь не пойдешь туда ради Немцова, это все равно что пойти в библиотеку за "Просто Марией". А на развале - С.Кинг, Р.Муркок, Г.Гаррисон, Г.Борн... Обойди все лотки, книг В.Немцова не видно, а вот в детстве моем они, эти мощные, весьма просторно изданные тома лежали на прилавке каждого КОГИЗа, заполняли витрины каждого газетного киоска, кстати, цена их при этом была вполне умеренной. Страниц семьсот-восемьсот шли рублей за двадцать. То есть, примерно двадцать еще дохрущевских рублей и за "Счастливую звезду", и за "Последний полустанок", и за "Семь цветов радуги", и просто за "Избранное" и "Научно-фантастические повести". Названия последних двух мне и сейчас по душе. Без вычурности, без претензий, без бросающейся в глаза изощренности, не так, как у этих там Герберта Уэллса, Станислава Лема или братьев Стругацких!

Сравните.

С одной стороны скромное и лаконичное - "Избранное", с другой вычурное и длинное - "Рассказы о пространстве и времени". С одной стороны негромкое и жизнеутверждающее - "Научно-фантастические повести", с другой - "За миллиард лет до конца света", а то еще лучше - "О том, как Трурль женотрон применил, желая королевича Пантарктика от томления любовного избавить, и как потом к детомету прибегнуть пришлось".

Какие тут могут быть комментарии?

Сразу видно, кто думает о читателе, а кому на читателя наплевать.

"В это лето ни один межпланетный корабль не покидал Землю. По железным дорогам страны ходили обыкновенные поезда без атомных котлов. Арктика оставалась холодной. Человек еще не научился управлять погодой, добывать хлеб из воздуха и жить до трехсот лет. Марсиане не прилетали. Запись экскурсантов на Луну не объявлялась".

И так далее.

Все правильно, все полностью отвечает структуре текущего момента.

Готов утверждать: из советских фантастов именно В.Немцов всегда отличался какой-то особенно суровой правдивостью. В годы моего детства, проведенного на небольшой железнодорожной станции с прекрасным названием Тайга, действительно никто не мечтал о хлебе из воздуха и даже не могу припомнить, чтобы кто-нибудь пытался дожить до трехсот лет. Ну. выпивали, это само собой, очереди, жилищная проблема. Какие там экскурсии на Луну! На железнодорожных путях шипели, заволакивая белый свет паром, обыкновенные чумазые паровозы, перед рабочим клубом имени Ленина изгибалась очередь желающих посмотреть какой-нибудь очередной фильм. Почти все они были фантастическими - или нищая страна цвела и плясала ("Кубанские казаки"), или на дне глубокого моря, обливаемый странными красными вспышками, трещал метроном, похожий на будильник "Слава" ("Тайна вечной ночи"). Опасно смотреть такие фильмы, особенно если постояннно хочешь есть, даже на самых интересных уроках все время хочешь есть, а в бок тебе упирается острый локоть прекрасной, но столь же голодной соклассницы...

Прав был Немцов: ни хрена в таком мире и не могло происходить!

Да, конечно, не всем лучшим в себе я обязан книгам, зато В.Немцов упорно учил меня тому, что настоящий герой фантастики всегда и беспрекословно, ни на секунду не задумываясь, должен выполнять задания Партии и Правительства. Причем сперва Партии, а потом Правительства. Того, естественно, которым управлять может любая кухарка. За любимчиками В.Немцова - молодыми инженерами Бабкиным и Багрецовым, несмотря на их молодость, всегда стояли Партия и Правительство. Как всякие истинные извращенцы, Бабкин и Багрецов шли на подвиг уже потому, что в конце подвига их ждала необыкновеннейшая возможность отрапортовать с мавзолея Партии и Правительству о совершенном для Партии и Правительства подвиге.

"Я столько поездил, столько повидал неожиданного, столько встретил интересных людей, преданных нашей великой идее и самозабвенно работающих на нее, что, казалось бы, далекая мечта о коммунизме для меня становится ощутимой, ближайшей явью."

Немцов...

Вообще-то, задним числом прозреваю я, ковчег был тесен и чистые пары, сплотившись, сперва потихоньку, а потом без всяких там старались вытеснить нечистых. Фантастика для этого годилась. Далеко не последний жанр. Почему, собственно, советскому фантасту не отрапортовать Партии и Правительству о каком-нибудь подвиге? Чем он хуже какого-нибудь советского поэта?

Правда, далеко не каждый фантаст помнил о трех уровнях.

Первый уровень, известно, это когда ты пишешь, но сам видишь, что пишешь полную лажу. Все поверхностное, оно, в общем, всегда отчасти справедливо, но все равно несправедливо писать полную лажу, к тому же поверхностную... Уровень второй, это когда до тебя, наконец, доходит каким бы ни был твой герой, действовать он может лишь тогда, когда его прижали обстоятельства или, в крайнем случае, у него жмет башмак... Только отсюда начинается выход на третий уровень - выход на ощущение безмерности такого, казалось бы, мелкого и лукавого существа, как человек.

Ну и так далее, как любил говорить Велимир Хлебников, внезапно обрывая чтение своих стихов.

Герои В.Немцова Всегда носили башмаки, подобранные точно по размеру...

А кто, собственно, увлекательней - В.Немцов или Э.Берроуз? А что, собственно, важней - приключения Тарзана или приключения Багрецова и Бабкина? А что, собственно, происходит с фантастическими произведениями по происшествии ста, скажем, лет? Становятся они бестселлерами, как только что извлеченный из сейфа роман Жюля Верна "Париж в XX веке" или отдают пылью и затхлостью, как безвременно умершие опусы Каллистрата Жакова или, скажем, некоей Желиховской?..

Лет десять назад фантаст Николай Гацунаев и я, мы брели по безумно жаркому, опаленному Солнцем Ташкенту, смутно, как смертники, обсуждая все эти вовсе не второстепенные для нас вопросы. У Желиховской головы умели приклеивать, у нее мертвых запросто воскрешали, напоминал я. А у Жюля Верна темной ночью некий Мишель проливал горючие слезы на могилах Ларошфуко и Шопена, напоминал Гацунаев. Как-то так выходило, что мы противники всяких крайностей. Как-то так выходило, что мы широки душой и некая, присущая фантастике наивность нас только радует. Не желая сдаваться нахлынувшим на нас чувствам, я процитировал неистового Сергея Третьякова "Чистое искусство умерло, ибо нет досугов, которые надо им заполнять, уводя психику в мир творчества", а Гацунаев, тоже не желая сдаваться, процитировал Льва Троцкого - "Искусство пейзажа не могло бы родиться в Сахаре".

Смутные мысли...

Опровергнув мнение Сергея Третьякова (не умерло чистое искусство, полно у людей досугов, которые нечем заполнять!), мы с еще большей легкостью опровергнули мнение Льва Троцкого (искусство пейзажа могло родиться даже в голове человека, с младенчества запертого в темницу и никогда из темницы на волю не выглядывающего: этот разгул плесени, морозные росписи на каменных глухих стенах!..). И без всяких уже колебаний мы глянули друг на друга: а почему не напомнить людям, имеющим некоторый досуг, о том, что чистое искусство еще не умерло? Пусть цветут сто цветов!

Кто-то из нас локтем, нечаянно, перевернул тот чайник, в который была заключена вся Вселенная.

Антология!

Вот чего не хватает нашей застойной, правда, уже какими-то странными сквознячками колеблемой жизни, поняли мы, - настоящей большой Антологии советской фантастики, отразившей бы все ее взлеты и падения, начиная с 1917-го и кончая 1957-ым годом. Пока 1957-ым... Дальше видно будет... Главное, чтобы действительно получилась Антология, главное, чтобы действительно получился ковчег, давший бы место всем чистым и нечистым, каждой твари по паре, вместивший бы в себя все вывихи и достижения советской фантастики, сконцентрировавшей бы в себе как искусство пейзажа, искусно созданного в наглухо закрытой стране, так и то самое вечное чистое искусство, которое невозможно уничтожить даже в пределах одного самого богатого, самого самоотверженного колхоза.

- Листов на пятьдесят... - глянул я на Гацунаева, тщетно искавшего тени под каким-то деревом, напоминавшим сухую посленовогоднюю елку.

- Листов на сто... - поправил меня сдержанный Гацунаев.

- Мало, - решили мы оба. - Сто листов мало...

На самом деле, мы тогда даже близко не представляли себе истинный объем такой Антологии. Зато нам казалось, что Гацунаев знает, где такую Антологию можно издать, а я - где и у кого можно найти те ушедшие в прошлое книги, которые сейчас и днем с огнем не отыщешь...

Что-то из А.Кабакова: Стикс легче всего форсировать на ИЛ-62...

Момент внезапного озарения показался нам столь значительным, что Гацунаев остановился и спросил:

- Сколько у нас времени?

Наверное, он хотел навсегда запомнить выжженный Ташкент, безумное послеполуденное небо Ташкента - великий миг, подаривший нас столь замечательной идеей.

Понимая его чувства, я неторопливо взглянул на свои отечественные электронные, на день рожденья подаренные часы, и с некоторой, необходимой моменту торжественностью честно ответил:

- Пятьдесят семь часов девяносто четыре минуты.

Вот сколько в тот момент было у нас времени!

Правда, оставался вопрос - что считать фантастикой?

Например, по ограждению стадиона, мимо которого мы шли, тянулся невероятно длинный кумач с начертанными по нему белыми торжественными буквами: "Великая отечественная война 1941-1944 годов".

Я спросил:

- Правильно я читаю?

Сдержанный Гацунаев кивнул:

- Правильно.

Он мало чему удивлялся. Он родился в Хиве в 1933 году, в больнице, построенной в конце прошлого века по указанию и на средства Ислама Ходжи визиря предпоследнего хивинского хана Исфандияра. На рассвете азан, призыв к утренней молитве, мешался со звуками "Интернационала", под куполами Сарай Базар Дарбазы кипел котел страстей, подогреваемый звуками узбекской, кара-калпакской, корейской, русской, туркменской, татарской, даже гуцульской речи. Первое слово, произнесенное им, было - соат (часы), и о чем бы впоследствии он ни писал, всегда тянулись перед ним необъятная, подернутая синей дымкой коричневая ширь Амударьи, караваны барж, дощатые причалы давно уже несуществующих пристаней Кипчак и Чалыш, невероятная синева неба, бессмысленные лунные пейзажи Джимур-тау, древние как мир, и звучные, как музыка, речные городища Бургут-кала, Пиль-кала, Кыркыз-кала, Койкырылган-кала... В лучших своих вещах ("Западня", "Экспресс "Надежда", и, конечно же, "Звездный скиталец") он никогда не уходил за песчаные берега любимого им волшебного Аральского моря - голубого, полного жизни...

Может, гибель моря и сделала его фантастом.

Разглядывая кумач с таинственными письменами, я невольно вспомнил знаменитую повесть Н.Шпанова "Первый удар". Там наши пилоты побеждали фашистскую Германию не за три-четыре года, а за считанные часы. А на земле их поддерживали мужественные спартаковцы...

Пятьдесят семь часов девяносто четыре минуты.

Душный Ташкент. Пустой Ташент. Послеполуденный, полумертвый от жары Ташкент - еще одна Атлантида, затонувшая на наших глазах...

Вот уж поистине: ищи место, где происходят странные вещи.

Мир невозможен без прошлого, он стоит на прошлом. Мир невозможен без книг, написанных в прошлом, какими бы наивными они нам ни казались. Будущее невозможно без этих книг, потому что они существуют... Правда, сами писатели, как правило, относятся друг к другу без трепета.

Позволю себе цитату (Эмиль Золя, "Парижские письма", 1878), тем более, что и впредь собираюсь обращаться к цитатам.

"Жюль Верн - писатель остроумный, с большим успехом популяризирующий науку для невежд, драматизируя ее, в маленьких романах... Жюль Верн не пишет, собственно говоря, романов, он драматизирует науку, он пускается в фантастические бредни, опираясь на новые научные данные... Я не стану разбирать этого рода произведения, долженствующие, по-моему, исказить все познания детей, но я вынужден засвидетельствовать их невероятный успех. Произведения Жюля Верна, несомненно, все более покупаются во Франции... Впрочем, они не имеют никакого значения в современном литературном движении. Азбуки и требники продаются в таком же громадном числе..."

Меня в этой цитате больше всего восхищает ссылка на азбуки и требники. Они ведь не имеют никакого значения в современном литературном движении...

Было время, когда мне казалось, что все фантастические книги мира написаны Жюлем Верном. Было время, когда мне казалось, что все лучшие книги в этом жанре написаны Гербертом Уэллсом и Станиславом Лемом. Немалое число фэнов и сегодня убеждено, что все стоящие внимания сюжеты в фантастике разработаны братьями Стругацкими...

Безумный сон: все фантастические книги мира написаны В.Немцовым или А.Столяровым...

Разумеется, Антология должна была открываться 1917 годом. Не потому, что 24 октября все россияне рассуждали вот так-то, а с 25 октября сразу начали рассуждать иначе, нет. Просто, как ни раскладывай карты, от фактов никуда не деться - октябрь 1917 года прозрачной страшной стеной отгородил Россию от мира.

Начался невиданный и неслыханный, поистине фантастический эксперимент по созданию Нового человека.

Это ведь вообще главное дело любого режима - создание Нового человека. Человека угодливого или запуганного, работящего или пьющего, агрессивного или смирного, ленивого или динамичного, духовного или ограниченного, бессловесного или болтливого... - какой человек на данный момент нужнее режиму для решения его насущных задач, такой и создается, и ничего с этим не поделаешь. Скажем, кухарка, умеющая управлять государством.

Понятно, к такому важному делу нельзя не подключить писателей, инженеры человеческих душ! Вот наша Антология и должна прояснить вопрос какого именно Нового человека хотели создать неистовые большевики в нашей неистовой, на все способной стране?

Открыть Антологию, конечно, поручалось Максиму Горькому, писателю мною, кстати, любимому. Но не "Песня о Буревестнике" должна была открыть Антологию, и не итальянские сказки, а небольшой малоизвестный рассказ, так и называющийся - "Рассказ об одном романе".

Героиня рассказа - женщина, из тех, что "...всю жизнь чего-то ждут, в девушках требовательно ждут, когда их полюбит мужчина, когда же он говорит им о любви, они слушают его очень серьезно, но не обнаруживая заметного волнения, и глаза их, в такой час, как бы говорят: "Все это вполне естественно, а - дальше?"

Проводив гостей, героиня садится на террасе дачи и вдруг замечает, что кто-то еще не ушел, упрямо сидит на скамье под деревом, достаточно нелепый в летнем белом костюме (осень), и странный: героиня замечает - он не отбрасывает тени (прием, понятно, не новый). Наверное это писатель Фомин, решает героиня. Назойливый тип, все время лезет и лезет к ней... Этот писатель действительно ей неприятен, он постоянно на глазах и "...в то же время его как будто не было, а была толпа разнообразных мужчин, женщин, стариков и детей, крестьян и чиновников, все они говорили его голосом, противоречиво и смешно, глупо и страшно, скучно и до бесстыдства умно."

Короче, писатель.

Но на скамье оказался не писатель, а его герой, некто Павел Волков более или менее материализовавшийся в меру убедительности описаний. Воспринимая мир, как и следует воспринимать мир литературному персонажу, он и саму героиню, живую, подвижную, думающую, принимает за такой же литературный персонаж. "Я думаю, - говорит он, - что с этого, - вот с этой встречи - и начинается роман. Должно быть, так и предназначено автором: сперва вы относитесь ко мне недоверчиво, даже неприязненно, а затем..."

По-настоящему, затем - не случается. Но героиня понимает тоску персонажа, который, кстати, жалуется весьма занудливо, очень по-горьковски:

"Мимо меня изредка проходят люди, они говорят о чем-то неинтересном, ненужном; какой-то рябой человек в чесучевой паре соблазнил толстенькую даму тем, что у него в парниках великолепно вызревают ананасные дыни и, между словами, кусал ей ухо, совершенно как лошадь, а она - взвизгивала тихонько. Страшно глупо все, надоело, бессмысленно! Сидишь и думаешь: как невероятно скучны, глупы и расплывчаты реальные люди, и до какой степени мы, выдуманные, интереснее их! Мы всегда и все гораздо более концентрированы духовно, в нас больше поэзии, лирики, романтизма. И как подумаешь, что мы, в сущности, бытийствуем только для развлечения этих тупых, реальных людей..."

И добавляет: "Вы ведь сами такая же...", на что героиня возмущенно отвечает: "Нет!"

Как невероятно скучны, глупы и расплывчаты реальные люди...

Однажды покойный Дима Биленкин спросил меня: а кто, в сущности, реальнее - Робинзон Крузо, Гулливер, капитан Немо или реальный сосед по лестничной площадке?..

Не слабый вопрос.

Герой Фомина-Горького - это нечто нематериальное, нечто вроде флатландца, он и тени-то не отбрасывает, в некоторых положениях он фактически не виден, и все же реален, реален, действительно во много раз реальнее соседа по площадке, о котором ты только то и знаешь, что он в одно время с тобой выносит к машине мусор. Откуда-то издалека, из давних лет доносится до нас его жалующийся голос: "Разве не кажется вам, что жизнь была бы проще, удобнее, менее противоречива, если бы в ней не было всех этих Дон-Кихотов, Фаустов, Гамлетов, а?"

Рассказ очень горьковский.

"...Где-то далеко поют девки и, как всегда, собаки лают на луну, очень благообразную и яркую, почти как солнце, лучи которого кто-то гладко причесал".

И отступления очень горьковские:

"Она села к столу, поправила отстегнувшийся чулок и долго сидела, играя ножницами для ногтей. Потом стала полировать ногти замшей, - лучше всего думается, когда полируешь ногти. Очень жаль, что Иммануил Кант не знал этого".

Действительно...

Размышления героини приводят ее к тому, что на самом деле этот привязчивый тип - писатель Фомин - не так уж и глуп. Он, конечно, некрасив, неуклюж, но все же он самый интересный человек среди ее знакомых. И она пишет письмо - писателю - укоряя его в несовершенстве, в лени, в нежелании дописывать начатое. "Он даже не особенно умен, этот Волков, - пишет она о литературном персонаже, с которым только что столкнулась. - Он не удался Вам, и Вы должны как-то переделать, переписать его. Во всяком случае Вам необходимо сделать так, чтобы это существо не шлялось по земле каким-то полупризраком, - я не знаю чем! - и не компрометировало Вас. Подумайте: сегодня он у меня, завтра у другой женщины, - он ищет женщину, как Диоген искал человека..."

Призраки...

Что-то смутно угадывалось в тумане, но лишь угадывалось.

"Лицо, измятое, как бумажный рубль" (Александр Грин)... "Улыбка, неопределенная, как теория относительности" (Александр Абрамов)...

Все равно это много лучше, чем у Н.Чернышевского - "Долго они щупали бока одному из себя", хотя уступает в простоте М.Салтыкову-Щедрину "Летел рой мужиков...". Я уж не говорю о блистательной живописи Алексея Толстого: "В Тамани остановились на берегу моря у казачки и здесь в первый раз купались в соленой воде среди живых медуз в виде зонтика с пышным хвостом, плавающих посредством вздохов..."

В какой-то чайхане мы задержались.

Хорошо бы Антологию снабдить портретами...

Мы пили чай, обливаясь горячим счастливым потом.

Многие знают в лицо Михаила Афанасьевича или Ивана Антоновича, а многие ли могут представить себе Н.Н.Плавильщикова или хотя бы Евгения Замятина?..

Два цыгана зазывно напевали что-то под неумолчный ропот Алайского рынка.

"Что им история? Эпохи? Сполохи? Переполохи?.. Я видел тех самых бродяг с магическими глазами, каких увидит этот же город в 2021 году, когда наш потомок, одетый в каучук и искусственный шелк, выйдет из кабины воздушного электромотора на площадку алюминиевой воздушной улицы..." (Александр Грин).

Портреты!

Мы уже не представляли Антологию без портретов.

Расстрелянный Сергей Буданцев, счастливчик Лев Никулин, столетний А.Палей, интеллигентный Александр Беляев, седобородый академик В.А.Обручев, загадочная Наталья Бромлей... А может и В.Эфф, некий Владимир Эфф, якобы радист с какого-то там несуществующего корабля...

На это имя - В.Эфф - меня вывел библиограф и собиратель фантастики Георгий Кузнецов. Говорят, его квартира напоминает сундук с книгами. Понятно, с книгами фантастическими. Говорят, у него можно отыскать любую книгу любого года издания, и, наверное, это так, потому что издания Натальи Бромлей, Валерия Язвицкого, редкостные журналы с рассказами и повестями Владимира Орловского, Бориса Анибала, Андрея Зарина я получал именно от Георгия. Для него это не было проблемой. И тяжелую годовую подшивку журнала "Радио всем" принес он. Вот писатель, сказал Георгий, от которого остался только роман, ничего кроме романа. Ни биографии, ни портрета, ни даже даты рождения.

Журнал "Радио всем" выходил дважды в месяц, печатался в два цвета, помещал недурные иллюстрации и, кроме основной своей цели - подробно знакомить подписчиков с успехами радио у нас и за рубежом, время от времени печатал фантастику.

"Элементы типа Лаланда", "Двухламповый усилитель с полным питанием от сети переменного тока", "Стабилизированный приемник с двумя каскадами усиления высокой частоты"... Профессиональные статьи перемежались "Хроникой радиорынка" и заметками типа - "Рабочие Америки слушают радиопередачи из СССР"... Бросались в глаза четкие, бьющие в цель заголовки: "В Смоленске убивают радиообщественность", или - "Как не следует преподносить радиообщественности ублюдочные идеи"... Что же касается программы радиопередач, печатавшейся в журнале на каждый день, без всякого преувеличения, она, как в зеркале, отражала жизнь страны. Вот, скажем, что могли услышать советские радиослушатели в среду 18 апреля 1928 года:

"Через станцию им. Коминтерна. 12.10 - Центральный рабочий полдень. 4.00 - Радиопионер. 5.20 - Доклад: "Кружок военных знаний по радио". 5.45 - беседа: "Первомайские дни в кооперации". 6.17 - Рабочая радиогазета. 7.10 - Доклад т.Бухарина: "Алкоголизм и культурная революция".

В тот же день транслировалась по радио опера "Богема", краткая медицинская лекция (по сангигиене), урок немецкого языка и, разумеется, как всегда, по станции им. Коминтерна на волне 1450 м и по станции им. Попова на волне 675 м в 11.55 - бой часов с кремлевской башни.

Вот в этом журнале и был напечатан в 1928 году фантастический, а точнее, радиофантастический (именно так определил свое творение автор) роман В.Эффа "По ту сторону".

С таинственного взрыва на Божедомке начинались невероятные, возможно, все еще длящиеся в эфире приключения героев В.Эффа.

"В эпоху мирного строительства социализма такое приключение, как наше, даже занятно", - замечал один из героев, совершенно не подозревая того, как далеко, как поистине далеко может завести человека невинное увлечение радиолюбительством...

Старая Москва - одни трамвайные стрелки на площади Дзержинского чего стоят! - приметы времени, схваченные человеком именно двадцатых годов "Тов. Бухарин определенно заявляет, что при развитии фабрично-заводского производства в капиталистическом государстве людоедство возможно лишь как эксплуатация труда..." - своеобразные характеры героев - "Громов когда-то знал английский язык. Конечно, он не мог бегло говорить по-английски, потому что, как он сам говорил, язык не поворачивался в глотке для идиотского произношения. Кроме того, английский язык был тем самым языком, на котором Чемберлен писал свой ультиматум, и это обстоятельство в значительной степени расхолаживало филологические порывы Ивана Александровича Громова, считавшего себя честным комсомольцем...", - сама научно-фантастическая часть романа (хотя автор малость поднапутал с эффектами тяготения в летящей ракете и достаточно вольно истолковывал некоторые положения теории относительности) - нет сомнений, роман В.Эффа был просто необходим в Антологии. Рядом с героями М.Горького - все еще из того, старого мира! - ведь они не случайно даже не отбрасывали тени, появлялись, наконец, комсомольцы - модель Нового человека, пусть и в первом приближении.

Понятно, мы постарались выяснить, кто такой В.Эфф.

В краткой заметке, предваряющей роман и, несомненно, выдуманной от начала до конца, говорилось, что В.Эфф - это будто бы радист с судна "Красное знамя", безвременно умерший от чахотки.

Может быть, может быть...

Ни Георгий Кузнецов, ни Игорь Халымбаджа, ни даже такой знаток советской фантастики, как Виталий Бугров, так и не докопались до настоящей биографии В.Эффа...

2

Прислушиваясь к ропоту Алайского рынка, задыхаясь от горячего зеленого чая, мы называли вслух имена, причастные к истории советской фантастики. М.Горький, А.Белый, В.Брюсов, В.Ян, Л.Леонов, А.Толстой, Г.Шторм, А.Платонов, М.Булгаков, А.Чаянов, С.Буданцев, В.Маяковский, В.Шкловский, Е.Замятин, Всеволод Иванов, Н.Асеев, С.Бобров, А.Луначарский, М.Шагинян, В.Итин, И.Эренбург, Е.Зозуля, В.Каверин, Б.Лавренев, В.Катаев, Л.Никулин... Легче, пожалуй, перечислить тех, кто не отдал дани фантастике. А еще ведь неплохо поработали в ней такие крупные ученые, как академик В.А.Обручев, этнограф В.Г.Богораз-Тан, геолог П.Л.Драверт, энтомолог Н.Н.Плавильщиков, героические летчики Г.Байдуков и М.Водопьянов... Что уж говорить о Константине Эдуардовиче Циолковском, если даже Александра Михайловна Коллонтай, не последний партийный деятель нашего государства, опубликовала в 192о году в журнале "Юный пролетарий Урала" фантастический рассказ под названием "Скоро". Ветераны Октябрьской и Мировой революций, встретившись через полвека, с удовольствием, но и с грустью, вспоминали дни революционных боев, принесших, наконец, счастье человечеству...

Фантастика - это мир, в котором нам хотелось бы жить, в котором мы никогда жить не будем, и в котором, как это ни странно, мы живем всегда, постоянно.

В маленькой чайхане под безумным азиатским небом мы вспомнили профессионалов - Александра и Сергея Беляевых, Григория Адамова, Александра Грина, Лазаря Лагина, Якова Окунева, Михаила Гирели, Виктора Гончарова, Александра Абрамова, Владимира Орловского, Валерия Язвицкого... Мы с уважением вспомнили каждого... Чтобы их всех представить, нам понадобится триста листов, помрачнел Гацунаев... Разве мы обязаны представлять всех? - возразил я. - Разве мы не договорились, что в Антологию войдут только те, кто действительно оставил след в фанастике? Одно дело, скажем, Александр Беляев или Алексей Толстой, другое Александра Михайловна Коллонтай...

- Остановись, - сказал Гацунаев. - Ты все запутаешь.

Он был прав.

Не знаю ни одного критика, который бы вовремя разобрался в том или ином явлении.

Что, например, сообщала Литературная Энциклопедия, выходившая в 30-е годы в СССР, о писателях, чьи произведения уже тогда, без всякого сомнения, украсили бы любую Антологию?

О Михаиле Булгакове: "...Не сумел ни оценить гибели старого, ни понять строительства нового. Его частые идейные переоценки не стали поэтому источником большого художественного творчества".

О Сергее Буданцеве: "...Вопрос о подчинении подсознательного организующей воле далеко не всегда решается писателем в классовом пролетарском духе".

Об Евгении Замятине: "...Творчество Замятина приобретает с развитием нашего социалистического строительства все более и более остро выраженную контрреволюционную направленность".

Об Александре Грине (всегда одно и то же): "...Талантливый эпигон".

Об Андрее Платонове: "...Обнаружил ряд идеологических срывов в своих произведениях".

О Сергее Григорьеве: "...Не справляется с современными социальными заданиями".

Об Якове Окуневе: "...Создал ряд идейно расплывчатых произведений на случайные темы".

Цитировать можно еще, и еще, но зачем? Ведь само понятие фантастика в той же Литературной Энциклопедии толковалось достаточно недвусмысленно: "...Изображение неправдоподобных явлений, введение вымышленных образов, не совпадающих с действительностью, ясно ощущаемое нарушение художником естественных форм, причинных связей, закономерностей природы".

Неправдоподобных... Вымышленных... Не совпадающих...

И хотя в заключение статьи, написанной Б.Михайловским, говорилось, что все же "...в рамках литературы социалистического реализма можно мыслить материалистическую фантастику, фантастику как художественную форму с реалистическим содержанием", на деле вся советская критика, как правило, встречала появление любых фантастических вещей враждебно. Ведь речь, черт возьми, шла о создании Нового человека.

Ольга Форш в знаменитом романе "Сумасшедший корабль" так рассказывала о поэте, задумавшемся о будущем. "В грядущих колхозах он предполагал внедрить поэтхозы, где творческий дар - величина вот-вот математически на учете - приспособлена будет для движения тракторов, причем творцам предоставлена будет наивысшая радость петь, как "певец" Шиллера, только о чем запоется и только потому, что им невозможно не петь. Выгода отсюда будет двойная: для индустрии сила отойдет максимально, а так как благодаря счетчику-обличителю эту творческую силу подделать уже нельзя, то само собой будут выбиты из позиций и "псевдописатель" и "кум-критик". Один настоящий творец, он же двигатель трактора, взят будет на полное хозснабжение. Те же писатели, от работы которых не воспоследствует передача сил и трактора от их словес не пойдут, как профессионально себя не нашедшие, кооптированы будут в отдел ассенизации города".

- Что такое непорзач?

- Непорочное зачатие.

- Звучит тревожно.

- А вы чего хотели? Это вам не костяшками домино греметь.

Деятели партии внимательно приглядывались к творцам. Обиды на творцов были разнообразны. На XVI съезде А.Микоян страшно обижался: "Ведь это позорный факт, что под покровом Коммунистической академии могла выйти книжка о колхозном движении, в которой говорится о колхозах при аракчеевшине, Иване Грозном и т.д." Речь шла о популяризаторской книжке некоего Бровкина, певца, по-видимому, весьма увлеченного.

А вот обида Л.Кагановича:

"В "Правде" была помещена рецензия о семи книгах философа-мракобеса Лосева. Но последняя книга этого реакционера и черносотенца под названием "Диалектика мифа", разрешенная к печатанию Главлитом, является самой откровенной пропагандой наглейшего нашего классового врага... Приведу лишь несколько небольших цитат из этого контрреволюционного и мракобесовского произведения: "Католичество, которое хотело спасти живой и реальный мир, имело полное логическое право сжечь Джордано Бруно...", "Сжигать людей на кострах красивее, чем расстреливать, так же как готика красивее и конкретнее новейших казарм, колокольный звон - автомобильных воплей и платонизм - материализма...", "Коммунистам нельзя любить искусство. Раз искусство, значит - гений. Раз гений, значит - неравенство. Раз неравенство, значит - эксплоатация...", "Иной раз вы с пафосом долбите: "Социализм возможен в одной стране", не чувствуете ли вы в это время, что кто-то или что-то на очень высокой ноте пищит у вас на душе: не-ет!"... И это выпускается в Советской стране. О чем это говорит? Это говорит о том, что у нас все еще недостаточно бдительности... Это выпущено самим автором, но ведь вопрос заключается в том, что у нас, в Советской стране, в стране пролетарской диктатуры, на частном авторе должна быть узда пролетарской диктатуры..."

Какое огромное значение вожди придавали созданию Нового человека видно по постановлению ЦК ВКП(б) и СНК СОЮЗА ССР от 26 января 1936 года:

"Для просмотра и улучшения, а в необходимых случаях и для переделки написанных уже учебников по истории, организовать комиссию в составе тт. Жданова (председатель), Радека, Сванидзе, Горина, Лукина, Яковлева, Быстрянского, Затонского, Файзуллы Ходжаева, Баумана, Бубнова и Бухарина. Комиссии предоставить право организовать группы для просмотра отдельных учебников, а также объявлять конкурс на учебники взамен тех, которые будут признаны подлежащими коренной переделке. В первую очередь должны быть просмотрены учебники по элементарному курсу истории СССР и по новой истории".

Подписали - В.Молотов, И.Сталин.

Впрочем, не все копали так глубоко.

На известном, прямо-таки фантастическом XVI съезде партии гневно жаловался на мало что понимающую прессу добрейший Семен Михайлович Буденный:

"Мною было отмечено, что коневое хозяйство помимо того, что лошадь имеет значение как тягловая сила и как фактор в обороне страны, имеет еще и товарную продукцию. Мною было указано, что лошадь дает мясо, кожу, волос, копыта ("рог"). кость. А наша печать... Что они написали после того, как я выступил? Оказывается, Буденный заявил, что лошадь дает мясо, кожу, щетину и даже... рога!"

Создай Нового человека с такими работниками!

Вообще-то литература всегда говорила о некоем Новом человеке.

Только Новый человек мог заставить вулканы Камчатки обогревать Сибирь, регулировать направление ветров гигантскими вентиляторами. вести стремительные электроходы в подземных туннелях, заменить медлительную почту "электрическими разговорами", выращивать такие невиданные деревья, как, скажем, "...финики, привитые к вишневому дереву, или бананы, соединенные с грушей"... Заметьте, это писалось В.Одоевским в 1840 году ("Петербургские письма", альманах "Утренняя заря"), в том самом, когда российский министр финансов доказывал во весь голос, что железная дорога из Петербурга в Москву не нужна, ибо такая дорога лишь усилит у людей ненужную склонность бесцельно переезжать с места на место.

А алюминиевые сны Веры Павловной? Какой протопоп, даже самый неистовый, мог мечтать о таком?..

Удивительно читать в той же Литературной Энциклопедии о том, что "...М.Булгаков вошел в литературу с сознанием гибели своего класса и необходимости приспособления к новой жизни... принял победу народа не с радостью, а с великой болью покорности".

А как он должен был входить в литературу? Все ли могли мгновенно все осознать и принять? Разве М.Булгакова, человека мягкого и интеллигентного, не должна была ужаснуть буря гражданской войны? Не думаю, чтобы он не слышал известного в то время высказывания Г.Плеханова: "Русская история еще не смолола той муки, из которой будет со временем испечен пшеничный каравай социализма"...

В цитировавшейся уже статье Б.Михайловского "Фантастика" (Литературная Энциклопедия, 1939) заключительный абзац звучал как бы даже оптимистически: "В рамках литературы социалистического реализма можно мыслить материалистическую фантастику, фантастику как художественную форму с реалистическим содержанием, - в жанре сатиры, направленной против отживающего капиталистического мира, в произведениях, пытающихся гипотетически предвосхитить будущее, в советском фольклоре и особенно в литературе для детей."

В жанре сатиры...

В том же году в "Литературной газете" критик В.Блюм прямо писал: "Всякий сатирик в СССР посягает на советский строй." Не больше, не меньше. Представляю себе выражение на лице В.Блюма, вчитывающегося в монолог профессора Преображенского (М.Булгаков, "Собачье сердце"):

"Голубчик! Я не говорю уже о паровом отоплении. Не говорю. Пусть: раз социальная революция - не нужно топить. Но я спрашиваю: почему, когда началась вся эта история, все стали ходить в грязных калошах и валенках по мраморной лестнице? Почему калоши нужно до сих пор запирать под замок? И еще приставлять к ним солдата, чтобы кто-либо их не стащил? Почему убрали ковер с парадной лестницы? Разве Карл Маркс запрещает держать на лестнице ковры? Разве где-нибудь у Карла Маркса сказано, что 2-й подъезд Калабуховского дома на Пречистенке следует забить досками и ходить кругом через черный двор?.."

"Всякий сатирик в СССР посягает на советский строй".

Чайхана под платанами... Брожение умов... 1985-й год... Это, надо сказать, еще не 1994-й, но - не быть Антологии без М.Булгакова!

"Смоленск горит весь... артиллерия обстреливает можайский лес по квадратам, громя залежи крокодильих яиц, разложенных во всех сырых оврагах... Эскадрилья аэропланов под Вязьмою действовала весьма удачно, залив газом почти весь уезд, но жертвы человеческие в этих пространствах неисчислимы из-за того, что население, вместо того чтобы покидать уезды в порядке правильной эвакуации, благодаря панике металось разрозненными группами... Отдельная кавказская кавалерийская дивизия в можайском направлении блистательно выиграла бой со страусовыми стаями, перерубив их всех и уничтожив гигантские кладки страусовых яиц... Сообщалось от правительства, что в случае, если гадов не удастся задержать в 200-верстной зоне от столицы, она будет эвакуирована в полном порядке..."

Чайхана под платанами... Ропот Алайского рынка...

А без Чаянова? Как будет выглядеть Антология без А.В.Чаянова? Как понять развитие советской фантастики без Александра Васильевича Чаянова (1888-1937), который, подозреваю, никогда не думал о том, что это и его работы развивают советскую фантастику.

Жена ученого и писателя А.В.Чаянова, расстрелянного в сталинских лагерях (вот одна из самых колоссальных лабораторий по созданию Нового человека, так сказат, пекло творения), вспоминала:

"Его забрали 21 июля 1930 года на работе в тот момент, когда он подготовлял материал Зернотреста у XV Партсъезду... О том, что происходило в тюрьме я могу рассказать только с его слов. Ему было предъявлено обвинение в принадлежности к "трудовой крестьянской партии", о которой он не имел ни малейшего понятия. Так он и говорил, пока за допросы не принялся Агранов. Допросы вначале были очень мягкие, "дружественные", иезуитские. Агранов приносил книги из своей библиотеки, потом просил меня передать ему книги из дома, говоря мне, что Чаянов не может жить без книг, разрешил продовольственные передачи и свидания, а потом, когда я уходила, он, пользуясь духовным потрясением Чаянова, тут же устраивал ему очередной допрос.

Принимая "расположение" Агранова к нему за чистую монету, Чаянов дружески объяснял ему, что ни к какой партии он не принадлежал, никаких контрреволюционных действий не предпринимал. Тогда Агранов начал ему показывать одно за другим тринадцать показаний его товарищей против него...

Показания, переданные ему Аграновым, повергли Чаянова в полное отчаяние - ведь на него клеветали люди, которые его знали и которых он знал близко и много лет. Но все же он сопротивлялся. Тогда Агранов его спросил: "Александр Васильевич, есть ли у вас кто-нибудь из товарищей, который, по вашему мнению, не способен солгать?" Чаянов ответил, что есть и указал на профессора экономической географии А.А.Рыбникова. Тогда Агранов вынул из ящика стола показания Рыбникова и дал прочитать Чаянову..."

Вообще-то все советские Антологии следует снабжать подобными комментариями...

В 30-е годы, когда власть, наконец, утвердилась, процесс создания Нового человека пошел полным ходом. Фантастически переплетались судьбы авторов и героев. Впрочем, давно замечено, что нет ничего более фантастичного, чем просто сама, такая часто обыденная жизнь. Можно лишь представлять сейчас, с каким чувством вчитывался Михаил Булгаков в страницы повести А.В.Чаянова "Венедиктов, или Достопамятные события жизни моей (в подзаголовке: Романтическая повесть, написанная ботаником Х., иллюстрированная фитопатологом У."

"Как я могу отблагодарить тебя, Булгаков! - сказал Петр Петрович, протягивая мне бокал. - Сам Гавриил не мог бы принести мне вести более радостной, чем ты! Эх! если бы ты мог что-нибудь понимать, Булгаков!"

И далее: "...все более хмелея, повторял ежеминутно: "Эх, если бы ты что-нибудь понимал, Булгаков!"

И далее: "Я - царь! А ты червь предо мною, Булгаков! Плачь, говорю тебе!"

И еще далее: "Смейся, рабская душа!"

И, наконец, уже совсем пронизанное тоской: "Беспредельна власть моя, Булгаков, и беспредельна тоска моя; чем больше власти, тем больше тоски".

Именно "Венедиктов" должен был украсить Антологию, а вовсе не фантастическое "Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии..."

Эх, если бы ты что-нибудь понимал, Булгаков!..

"Не могу же я пойти к самому Ленину и спрашивать: дорогой товарищ, объясните мне все окончательно, - писала в рассказе "Мои преступления" нежнейшая, изысканная, неоцененная Наталья Бромлей (1889-?). - А кому я могу довериться, будучи плохого происхождения и с малых лет не доверяя людям? Я нахожу, что большинство людей ниже этих событий, и остаюсь в стороне и занимаюсь строительством в тесном масштабе."

А теперь о повести "Потомок Гаргантюа", поистине антологической.

В некую запретную страну, в которой только что произошло восстание, приходит кентавр по имени Либлинг Тейфельспферд. Железнодорожные сторожки, мосты, вагоны, баржи с бойницами, зубные щетки и телефоны - мир прост, обычен; и в то же время это невероятный мир, до предела заполненный страстями. Читая повесть Натальи Бромлей невольно вспоминаешь рассуждения героини "Рассказа об одном романе": "Сидишь и думаешь: как невероятно скупы, глупы и расплывчаты реальные люди и до какой степени мы, выдуманные, интереснее их! Мы всегда и все гораздо более концентрированы духовно, в нас больше поэзии, лирики, романтизма..."

Поэзией, лирикой, романтизмом, горечью страшной полны повести и рассказы Н.Бромлей.

"Он кричал так, что над скулами его образовались провалы, рот разодрался, щеки нависли тряпичными складками, а глаза погасли. Таковы были во все времена лица наемных крикунов и добровольных глашатаев лжи..."

От каждого героя Н.Бромлей падает четкая тень, они не флатландцы, они во плоти, они слышат и видят, и сами вторгаются во вторгающийся в их души мир.

"Так кто же здесь хотел свободы и когда?" - спрашивает кентавр Либлинг, потрясенный человеческим предательством. И его жестокая возлюбленная отвечает: "Никто и никогда. Хотели хлеба и покоя. Все обман."

Бездонное небо.

Птицы и самолеты.

Полуденный сожженный Ташкент...

Не сто, а двести листов. Для настоящей Антологии сто мало. Но если уж и пятидесяти не найдется, повести Н.Бромлей войдут в Антологию вне всякой конкуренции. Заслуженная артистка РСФСР, она играла во МХАТе, в Ленинградском театре драмы им. А.С.Пушкина, в конце 40-х была режиссером театра им. Ленсовета, но в памяти осталась прежде всего двумя книгами "Исповедь неразумных" и "Потомок Гаргантюа", вышедших в 1927 и в 1930 годах в Москве в издательствах "Круг" и "Федерация".

"К Вере пришла подруга и стала говорить о большевиках, что они бывают только природные, а впоследствии ими сделаться невозможно. Материализм должен быть в характере человека, и кто таким не уродился, а про себя это говорит, тот притворяется для хвастовства и чтобы всех оскорбить."

Так умела писать Н.Бромлей.

А тот материализм, о котором толковала случайная подруга Веры, без всякого сомнения, был одной из главных черт характера еще одного писателя, без вещей которого настоящей Антологии советской фантастики быть не может.

Сергей Буданцев (1896-1940). Расстрелян.

"Я хорошо помню этого полноватого, но статного, рослого, легкого в движениях, на редкость обаятельного человека, - вспоминал о Буданцеве Юрий Нагибин. - Музыкальный, певучий, отличный рассказчик, остроумец и редкий добряк, он был очень популярен среди своих коллег, что не помешало кому-то состряпать лживый донос."

Книги С.Буданцева надолго исчезли из обихода, а фантастическая повесть "Эскадрилья Всемирной Коммуны" до сих пор ни разу не переиздавалась.

Сразу отмечу поразительную деталь: в повести "Эскадрилья Всемирной Коммуны", выпущенной в библиотечке "Огонька" в 1925 году, Сергей Буданцев пророчески предсказал кончину Бенито Муссолини. Этого Муссолини, главу кабинета последнего капиталистического государства в мире ( понятно, имеются в виду события, разворачивающиеся в повести), вешают в 1944 году (!!!), правда, не итальянцы, а восставшие туземцы Мадагаскара.

Как многие вещи тех лет, повесть С.Буданцева написана в форме некоего сухого отчета, местами она настолько бесстрастна и лишена стилистических красот, что, кажется, автора вообще не интересовала литературная часть дела.

Но это не так. Писать он умел.

"Так, борясь с дремотой, держа путь на низко сидящую Большую Медведицу, соблюдая совет, - повернув голову влево, ехать прямо, пробивался он в ночи. Тьма кружила голову резким дыханием распускающейся растительности, тьма жалила укусами комаров, тьма подвывала шакалами, тьма таила пропасти; пустыни неба и земли сомкнулись, чтобы поглотить Михаила Крейслера. Слева, с северо-запада, затирая узкую полоску отблесков зари, всплывала туча, ее начинали прошивать, словно притачивая к земле, иглы молний..."

Странно...

Я, видевший безмолвие вечных снегов, пальмы над Гангом, заросли полярных берез и небо над Аравийской пустыней, - я до сих пор помню ночной пейзаж, написанный Сергеем Буданцевым в повести "Саранча"...

Впрочем, без лирики.

В повести Сергея Буданцева "Писательница" с молодой героиней Марусей беседует старая писательница. В их беседу, прислушавшись, вмешивается рабочий парень Мишка.

"Мишке надоело молчание, и он прервал его совершенно неожиданным изречением:

- Интеллигенцию мы должны уважать, как ученых людей.

- Молчи уж, чертушка, - зашипела на него Маруся, на что он сделал второе заявление:

- А вредителей расстреливать, верное слово."

3

"Воет ветер, насвистывает в дырявых крышах: "Пусту быть и Питеру и России". И бухают выстрелы во тьме. Кто стреляет, зачем, в кого? Не там ли, где мерцает, окрашивает снежные облака зарево? Это горят винные склады. В подвалах, в вине из разбитых бочек захлебнулись люди... Черт с ними, пусть горят заживо!

О, русские люди, русские люди!"

Это из "Восемнадцатого года" Алексея Толстого, но и в "Аэлите" (1923) и в "Гиперболоиде инженера Гарина" (1933) возникает, звучит, все пронизывая, все тот же мотив тоски, против которой яростно выступает сперва бывший красноармеец Гусев, а позже и инженер Гарин - по своему.

Гусев: "Я грамотный, автомобиль ничего себе знаю. Летал на аэроплане наблюдателем. С восемнадцати лет войной занимаюсь - вот все мое и занятие. Имею ранения. Теперь нахожусь в запасе. - Он вдруг ладонью шибко потер темя, коротко засмеялся. - Ну и дела были за эти семь лет! По совести говоря, я бы сейчас полком должен командовать, - характер неуживчивый! Прекратятся военные действия - не могу сидеть на месте: сосет. Отравлено во мне все. Отпрошусь в командировку или так убегу. (Он потер макушку, усмехнулся). Четыре республики учредил, - и городов-то сейчас этих не запомню. Один раз собрал сотни три ребят, - отправились Индию освобождать. Хотелось нам туда добраться. Но сбились в горах, попали в метель, под обвалы, побили лошадей. Вернулось нас оттуда немного. У Махно был два месяца, погулять захотелось... ну, с бандитами не ужился...Ушел в Красную Армию. Поляков гнал от Киева, - тут уж был в коннице Буденного: "Даешь Варшаву!" В последний раз ранен, когда брали Перекоп. Провалялся после этого без малого год по лазаретам. Выписался - куда деваться? Тут эта девушка моя подвернулась - женился. Жена у меня хорошая, жалко ее, но дома жить не могу. В деревню ехать, - отец с матерью померли, братья убиты, земля заброшена. В городе делать нечего. Войны сейчас никакой нет, - не предвидится. Вы уж, пожалуйста, Мстислав Сергеевич, возьмите меня с собой. Я вам на Марсе пригожусь."

Игнатий Руф ("Союз пяти"), тоже знает, что это такое - долгая нечеловеческая тоска, которая не выбирает, не желает знать - негодяй ты или человек благородный, чистый. Правда, в отличие от инженера Лося и даже от инженера Гарина, Игнатий Руф сразу и абсолютно точно знает, чего он хочет и как это будет. "В семь дней мы овладеем железными дорогами, водным транспортом, рудниками и приисками, заводами и фабриками Старого и Нового Света. Мы возьмем в руки оба рычага мира: нефть и химическую промышленность. Мы взорвем биржу и подгребем под себя торговый капитал..."

Игнатий Руф убежден: "Закон истории - это закон войны". Надо поразить мир каким-нибудь нестерпимым ужасом и мировое господство само свалится в руки. Руф не случайно является героем именно фантастического рассказа: он собирается - не больше, не меньше - расколоть на части Луну! А свалить все можно на комету Биелы, ворвавшуюся в Солнечную систему.

"А в это время на юго-западе, над океаном, из-под низу туч, идущих грядами, начал разливаться кровяно-красный неземной свет. Это хвостом вперед из эфирной ночи над Землей восходила комета Биелы."

Хвостом вперед... Образ создан...

Но зачем все это? К чему описания, пусть и потрясающие воображение, но все же как бы отдаленные, чуть отнесенные от тебя?..

Да все затем же - Новый человек!

Новым вождям, как бы часто они ни сменяли друг друга, не могли не импонировать слова инженера Гарина:

"Я овладеваю всей полнотой власти на земле... Ни одна труба не задымит без моего приказа, ни один корабль не выйдет из гавани, ни один молоток не стукнет. Все подчинено, - вплоть до права дышать, - центру. В центре - я. Мне принадлежит все. Я отчеканиваю свой профиль на кружочках: с бородкой, в веночке, а на обратной стороне профиль мадам Ламоль. Затем я отбираю "первую тысячу", - скажем, это будет что-нибудь около двух-трех миллионов пар. Это патриции. Они предаются высшим наслаждениям и творчеству. Для них мы установим, по примеру древней Спарты, особый режим, чтобы они не вырождались в алкоголиков и импотентов. Затем мы установим, сколько нужно рабочих рук для полного обслуживания культуры. Здесь также сделаем отбор. Этих назовем для вежливости - трудовиками... Они не взбунтуются, нет, дорогой товарищ. Возможность революций будет истреблена в корне. Каждому трудовику после классификации и перед выдачей трудовой книжки будет сделана маленькая операция. Совершенно незаметно, под нечаянным наркозом... Небольшой прокол сквозь черепную кость. Ну, просто закружилась голова, - очнулся, и он уже раб. И, наконец, отдельную группу мы изолируем где-нибудь на прекрасном острове исключительно для размножения. Все остальное придется убрать за ненадобностью... Эти трудовики работают и служат безропотно за пищу, как лошади. Они уже не люди, у них нет иной тревоги, кроме голода. Они будут счастливы, переваривая пищу. А избранные патриции - это уже полубожества. Хотя я презираю, вообще-то говоря, людей, но приятнее находиться в хорошем обществе. Уверяю вас, дружище, это и будет самый настоящий золотой век, о котором мечтали поэты. Впечатление ужасов очистки земли от лишнего населения сгладится очень скоро..."

Полубожества...

Радек... Ежов... Микоян... Ягода... Маленков... Берия... Сталин, конечно... Нет, Сталин, это уже божество... Вот и наступит настоящий золотой век, о котором мечтали поэты... А впечатление ужаса... Да сгладится, конечно, и очень скоро...

"На улице Красных Зорь появилось странное объявление: небольшой серой бумаги листок, прибитый к облупленной стене пустынного дома. Корреспондент американской газеты Арчибальд Скайльс, проходя мимо, увидел стоявшую перед объявлением босую молодую женщину в ситцевом опрятном платье; она читала, шевеля губами. Усталое и милое лицо ее не выражало удивления, - глаза были равнодушные, синие, с сумасшединкой. Она завела прядь волнистых волос за ухо, подняла с тротуара корзину с зеленью и пошла через улицу..."

Листок серой бумаги, облупленная стена, босая женщина с сумасшединкой в синих глазах, эти заведенные за ухо волнистые волосы... - Алексей Толстой, как истинный художник, всегда был чуток к детали. Описывая самую невероятную ситуацию, он умел оставаться убедительным. После клочка серой бумаги - объявления - еще ошеломительнее последующий прыжок на Марс. Из разрушенной, продутой ветрами России - на Марс! Почему бы, черт побери, считает красноармеец Гусев, не присоединить планету Марс к РСФСР? "На теперь, выкуси, - Марс-то чей? - советский".

Фантастика Алексея Толстого давно признана классикой. Но выход этих книг встречался в свое время, скажем так, не овациями.

Г.Лелевич (критик в двадцатые годы авторитетный): "Алексей Толстой, аристократический стилизатор старины, у которого графский титул не только в паспорте, подарил нас "Аэлитой", вещью слабой и неоригинальной..."

Корней Чуковский: "Роман плоховат... Все, что относится собственно к Марсу, нарисовано сбивчиво, неряшливо, хламно, любой третьестепенный Райдер Хаггард гораздо ловчее обработал бы весь этот марсианский сюжет..."

Юрий Тынянов: "Марс скучен, как Марсово поле. Есть хижины, хоть и плетеные, но в сущности довольно безобидные, есть и очень покойные тургеневские усадьбы, и есть русские девушки, одна из них смешана с "принцессой Марса" - Аэлитой, другая - Ихошка... И единственное живое во всем романе - Гусев - производит впечатление живого актера, всунувшего голову в полотно кинематографа..."

То же и с "Гиперболоидом инженера Гарина".

Максим Горький (в письме к Д.Лутохину от 26 октября 1925 года): "...В 7-й книге "Красной нови" рабоче-крестьянский граф Алексей Толстой начал печатать тоже бульварный роман. Это очень жаль..."

Но жалеть, наверное, надо было о другом.

Жалеть, наверное, надо было о том, что Алексей Толстой, раздраженный явно несправедливыми нападками, отказался, не написал, как задумывал, еще одну часть своего романа об инженере Гарине. А замысел был, - "Судьбы мира". Даже план сохранился.

"Война и уничтожение городов. Роллинг во главе американских капиталистов разрушает и грабит Европу, как некогда Лукулл и Помпей ограбили Малую Азию... Гибель Роллинга. Победа европейской революции. Картины мирной роскошной жизни, царство труда, науки и грандиозного искусства."

Картины мирной роскошной жизни...

Планировалось, видимо, нечто вроде утопии. Царство труда, науки и грандиозного искусства...

Вообще-то заглянуть в будущее хотели многие.

Предпринял такую попытку и сибирский писатель Вивиан Итин (1894-1945), автор первого советского научно-фантастического романа "Страна Гонгури", изданного в 1922 году в провинциальном Канске.

Попавший в плен после разгрома белогвардейцами своего отряда юный партизан Гелий томится в застенке. Он ждет рассвета, когда колчаковцы поведут пленных расстреливать. Старый врач, брошенный в ту же камеру, погружает Гелия в некий гипнотический сон, в котором Гелий превращается в гениального ученого Риэля - гражданина страны будущего, где люди давно забыли слово война, где отношения чисты, безмятежны, где человечество может копить силы для нового величайшего броска вперед - в неимоверное, никак уже словами не определяемое счастье...

Скука необыкновенная, патетическая... Но роман! Роман, никуда не денешься... Роман, написанный не просто талантливым человеком, но человеком, который сам одновременно был "завагитпропом, заведующим уездным политпросветом, заведующим уездным РОСТА, редактором газеты и председателем дисциплинарного суда"

"...Итин в бытовом отношении не был устроен, - вспоминал старый большевик, участник гражданской войны в Сибири И.П.Востриков (по свидетельству В.Самсонова). - Жил он в кинотеатре "Кайтым" (тогда иллюзион "Фурор" назывался). Заканчивался последний сеанс, люди расходились, а Итин получал возможность отдохнуть, переночевать. И книгу свою он писал в том же кинотеатре, при свете самодельной коптилки. Сами понимаете, такой образ жизни и на внешнем виде сказывается... Однажды мы с товарищами рассудили так: последить за ним некому, сам он человек стеснительный, поможем ему мы. А на том месте и в тех же зданиях, где сейчас ликеро-водочный завод стоит, были раньше колчаковские казармы. Когда беляки удирали, то они все свое обмундирование, в том числе и новое, ненадеванное, побросали. Из тех белогвардейских запасов мы и подобрали Итину одежду. Он, я помню, очень обрадовался и сказал, как же он во всем новом и чистом в иллюзион пойдет ночевать?.. И вот, когда я читал его книгу, меня очень удивило: как человек, будучи совсем неустроенным, мог создать такое светлое произведение - мечту, сказку об удивительной стране, где живут люди коммунистического общества?.."

Кто объяснит?

Несколько иначе смотрел на будущее другой советский фантаст - Яков Окунев (1882-1932).

"Грядущий мир".

Утопия.

Профессор Моран, погрузив в анабиоз свою дочь и некоего Викентьева, смелого человека, решившегося на опасный эксперимент, отправляет их в далекое будущее. В отличие от классических утопий, роман Окунева динамичен, чему в немалой степени помогает и то, чтоОкунев еще не подпал под влияние большевистских догм, и то, что сам язык романа пока не превращен в язык расхожий, газетный.

"Один из магнатов - нефтяной король. Его рыхлое вспухшее лицо, синее, бугристое, изъеденное волчанкой; его оттопыренные, как ручки вазы, красные уши; его яйцевидный блестящий череп - все это, заключенное в пространстве между башмаками и цилиндром, носит громкое, известное во всех пяти частях света имя - Эдвард Гаррингтон..."

Портрет гротескный, запоминается.

Или:

"На палубе: равнодушные квадратные лица англичан, итальянские черные миндалевидные глаза; белокурые усы немца, закопченные сигарой; узенькие щелочки, а в них юркие черные жучки - зрачки японца; ленивый серый взгляд славянина; резко сломанный хищный нос грека..."

Конечно, описывать мир будущего, грядущий мир - это не набрасывать портреты пассажиров обреченного парохода. Страшновато читать о том, что вся Земля покрылась всемирным городом - "вся зашита в плотную непроницаемую броню"; не очень радует и то, что женщины и мужчины грядущего одеты совершенно одинаково. Правда, корабли в грядущем мире Якова Окунева работают на внутриатомной энергии, люди умеют общаться друг с другом мысленно, никакого разделения труда нет - сегодня ты метешь метлой двор, завтра решаешь математические задачи, наконец, полностью отсутствует собственность, личное жилье. "Зачем? У нас нет ничего своего. Это дом Мировой Коммуны." Нет в грядущем мире Я.Окунева и преступности, а все дети там - достояние Мирового Города (мотив, развитый в конце 50-х И.Ефремовым). Это поистине счастливый мир, единственной реальной драмой которого остается драма неразделенной любви. Впрочем, и такое несчастье лечится.

"Всякая утопия намечает этапы и вехи будущего, - писал в послесловии к своему роману Я.Окунев. - Однако, утопист - не прорицатель. Он строит свои предположения и надежды не на голой, оторванной от жизни, выдумке. Он развивает воображаемое будущее из настоящего, из тех сил науки и форм человеческой борьбы, которые находятся в своей зачаточной форме в настоящее время.

Возможно, что многие читатели, прочитав этот роман, сочтут все то, что в нем изображено, за несбыточную мечту, за детскую выдумку писателя. Но автор вынужден сознаться в том, что он почти ничего не выдумал, а самым старательным образом обобрал современную науку, технику и - самое главное - жизнь.

Здесь изображается будущий коммунистический строй, совершенно свободное общество, в котором нет не только насилия класса над классом и государства над личностью, но и нет никакой принудительной силы, так как человеческая личность совершенно свободна, но в то же время воля и желание каждого человека согласуются с интересами всего человеческого коллектива. Выдумка ли это? Нет. Вдумайтесь в то, что началось в России с 25 октября 1917 года, всмотритесь в то, что происходит во всем мире. Девять десятых всего человечества - трудящиеся - борются за идеал того строя, который изображен в этом романе, против кучки паразитов, противодействующей осуществлению абсолютной человеческой свободы. В умах и сердцах теперешнего пролетариата грядущий мир уже созрел.

Все чудеса техники грядущего мира имеются уже в зародыше в современной технике. Радий, огромная движущая и световая энергия которого известна науке, заменит электрическую энергию, как электрическая энергия заменила силу пара и ветра. Работы ученых над продлением человеческой жизни, над выработкой искусственной живой материи, над вопросами омоложения, над гипнозом, над психологическими вопросами - достигли за последние десятилетия крупных успехов. Современная наука делает чудеса и шагает семимильными шагами к победе над природой. Все то, что изображено в этом романе, либо уже открыто и применяется на деле, либо на пути к открытию. Поэтому автор имеет даже основание опасаться, что он взял слишком большой срок для наступления царства грядущего мира и убежден, что через 200 лет действительность оставит далеко позади себя все то, что в романе покажется человеку выдумкой".

Пятьдесят семь часов девяносто четыре минуты...

"В то время, когда диалектика истории привела один класс к истребительной войне, а другой - к восстанию; когда горели города, и прах, и пепел, и газовые облака клубились над пашнями и садами; когда сама земля содрогалась от гневных криков удушаемых революций и, как в старину, заработали в тюремных подвалах дыба и клещи палача; когда по ночам в парках стали вырастать на деревьях чудовищные плоды с высунутыми языками; когда упали с человека так любовно разукрашенные идеалистические ризы, - в это чудовищное и титаническое десятилетие одинокими светочами горели удивительные умы ученых" (Алексей Толстой).

Не из рассуждений ли Якова Окунева проросла пышно впоследствии так называемая экстраполярная фантастика?

Впрочем, реализация идей, какими бы они ни были, прежде всего зависит от таланта.

Евгений Замятин (1884-1937), работая над антиутопией "Мы", тоже мог сказать, что "...развивает воображаемое будущее из настоящего, из тех сил науки и форм человеческой борьбы, которые находятся в своей зачаточной форме в настоящее время". Правда, выводы Е.Замятина никак не совпадали с выводами Я.Окунева.

Е.Замятин попадал в тюрьму, побывал в ссылке. Закончив политехнический институт, работал в Петербурге на кафедре корабельной архитектуры, позже, в Англии, строил ледоколы. Вернувшись в революционную Россию, и будучи глубоко убежденным в том, что именно писатель обязан предупреждать общество о первых симптомах любых зарождающихся социальных болезней, Е.Замятин не только не замалчивал своих взглядов и сомнений, но, напротив, считал обязательным доводить эти взгляды и сомнения до читателей.

"По ту сторону моста - орловские: советские мужики в глиняных рубахах; по эту сторону - неприятель: пестрые келбуйские мужики. И это я орловский и келбуйский, - я стреляю в себя, задыхаясь, мчусь через мост, с моста падаю вниз - руки крыльями - кричу..."

Остро, почти болезненно реагировал Е.Замятин на быстрое появление, как он выразился, писателей юрких, умеющих приспосабливаться. "Я боюсь, писал он в своей знаменитой статье, опубликованной еще в 1921 году, - что мы этих своих юрких авторов, знающих, "когда надеть красный колпак и когда скинуть", когда петь сретенье царю и когда молот и серп, - мы их преподносим народу как литературу, достойную революции. И литературные кентавры, давя друг друга и брыкаясь, мчатся в состязании на великолепный приз: монопольное писание од, монопольное право рыцарски швырять грязью в интеллигенцию..."

И дальше:

"Писатель, который не может стать юрким, должен ходить на службу с портфелем, если он хочет жить. В наши дни - в театральный отдел с портфелем бегал бы Гоголь; Тургенев во "Всемирной литературе" , несомненно, переводил бы Бальзака и Флобера; Герцен читал бы лекции в Балтфлоте; Чехов служил бы в Комздраве. Иначе, чтобы жить - жить так, как пять лет назад жил студент на сорок рублей, - Гоголю пришлось бы писать в месяц по четыре "Ревизора", Тургеневу каждые два месяца по трое "Отцов и детей", Чехову - в месяц по сотне рассказов. Это кажется нелепой шуткой, но это, к несчастью, не шутка, а настоящие цифры. Труд художников слова, медленно и мучительно радостно "воплощающего свои замыслы в бронзе", и труд словоблуда, работа Чехова и работа Брешко-Брешковского, - теперь расценивается одинаково: на аршины, на листы. И перед писателем выбор: или стать Брешко-Брешковским - или замолчать. Для писателя, для поэта настоящего - выбор ясен."

Чрезвычайно далекий мир - XXX век - написанный в романе "Мы" ничем не похож на миры, написанные Я.Окуневым или В.Итиным. В замятинском будущем, экстраполированном из настоящего, человеческое "я" давно исчезло из обихода, там осталось лишь "мы", а вместо имен человеческих - номера. Чуда больше нет, есть логика. Мир распределен, расчислен, государство внимательно наблюдает за каждым нумером, оно любого может послать на казнь - на "довременную смерть" - если посчитает, что человек этого заслуживает. В сером казарменном мире все обязаны следить друг за другом, доносить друг на друга. А самое парадоксальное: при всей разности, и утопия Я.Окунева и антиутопия Е.Замятина вышли все из тех же "...сил науки и форм человеческой борьбы, которые находятся в своей зачаточной форме в настоящее время".

Наверное, дело тут в складе ума.

Ну, а результаты...

Когда в середине 20-х годов роман "Мы" вышел за рубежом, реакция в официальном СССР однозначна. "Эта контрреволюционная вылазка писателя, указывает все та же Литературная Энциклопедия, - становится известной советской общественности и вызывает ее глубокое возмущение. В результате широко развернувшейся дискуссии о политических обязанностях советского писателя Замятин демонстративно выходит из Всероссийского союза писателей".

О дискуссии, конечно, сказано в запальчивости. Никакой дискуссии быть не могло, была травля. Трибуна съездов ВКП(б) была хорошо приспособлена для доносов, даже стихотворных. Небезизвестный А.Безыменский на XVI съезде с энтузиазмом закладывал Замятина и Пильняка, а с ними и "марксовидного Толстого" (Алексея, конечно):

"Так следите, товарищи, зорко, чтоб писатель не сбился с пути, не копался у дней на задворках, не застрял бы в квартирной клети.

Чтобы жизнь не давал он убого, чтоб вскрывал он не внешность, а суть, чтоб его столбовою дорогой был бы только наш ленинский путь..."

И так далее.

А В.Киршон, лицо в литературе тех дней официальное, с той же трибуны говорил: "Как характерный пример можно привести книжку Куклина "Краткосрочники", где автор сумел показать Красную армию в таком виде, как описывал царскую армию какой-нибудь Куприн..."

Эх, если бы ты что-нибудь понимал Булгаков!..

Доведенный до отчаяния, но всегда последовательный в своих действиях, Е.Замятин в июне 1931 года пишет письмо Сталину.

"Уважаемый Иосиф Виссарионович, приговоренный к высшей мере наказания - автор настоящего письма - обращается к Вам с просьбой о замене этой меры другою.

Мое имя Вам, вероятно, известно. Для меня как для писателя именно смертным приговором является лишение возможности писать, а обстоятельства сложились так, что продолжать свою работу я не могу, потому что никакое творчество немыслимо, если приходится работать в атмосфере систематической, год от году все усиливающейся травли.

...Я знаю, что у меня есть очень неудобная привычка говорить не то, что в данный момент выгодно, а то, что мне кажется правдой. В частности, я никогда не скрывал своего отношения к литературному раболепству, прислуживанию и перекрашиванию: я считал - и продолжаю считать - что это одинаково унижает как писателя, так и революцию.

...В советском кодексе следующей ступенью после смертного приговора является выселение преступника из пределов страны. Если я действительно преступник и заслуживаю кары, то все же думаю, не такой тяжелой, как литературная смерть, и потому прошу заменить этот приговор высылкой из пределов СССР - с правом для моей жены сопровождать меня. Если же я не преступник, я прошу разрешить мне вместе с женой, временно, хотя бы на один год, выехать за границу - с тем, чтобы я мог вернуться назад, как только у нас станет возможным служить в литературе большим идеям без прислуживания маленьким людям, как только у нас хоть отчасти изменится взгляд на роль художника слова..."

Е.Замятину посчастливилось: вождь разрешил уехать "преступнику". На перроне железнодорожного вокзала Е.Замятина провожал друживший с ним М.Булгаков...

Замятин уехал.

В исполинской мастерской, в раскаленном пекле творения, в гудящем от напряжения горниле чудовищного эксперимента по созданию Нового, совсем Нового человека, остались писатели юркие и неюркие, слабовольные и волевые, честные и продавшиеся. Одни уже торопились лепить великий образ, другие предчувствовали долгий тоскливый путь по примечательным местам уже обустраивающегося ГУЛАГа.

Короткая эпоха утопий (и антиутопий) закончилась. Начиналась эпоха зрелищ.

4

Не странно ли? Направленная, как и вся литература, на то, чтобы представить читателям образ Нового человека, советская фантастика вдруг резко и явно отошла от человеческой темы, предпочтя ей техническую.

Человека заменила чистая схема.

"А вечером 6-миллионная Москва дрожала от оваций и криков ура, когда советская пятерка (летчиков, облетевших вокруг земного шара, - Г.П.) через пять суток полета вновь прошлась по улицам по пути к дворцу, где вверху стоит Ленин. В залах грандиозного дворца заседают вожди нашей родины с депутатами народа, и приветливые глаза Сталина сияюще блестят навстречу отважной пятерке..."

Новый человек, новый подход, новый стиль... Прославленный летчик Георгий Байдуков так делился своими фантастическими размышлениями, напечатанными в газете "Правда" 18 августа 1937 года ("Через два полюса").

Большинство участников Первого съезда советских писателей, состоявшегося в 1934 году и определившего таки образ Нового Человека, достойный советской литературы, советского народа, советских вождей и правителей, уже исчезли надолго, многие навсегда. И.Бабель, А.Веселый, И.Катаев, Д.Выгодский, В.Киршон, Б.Корнилов, И.Лежнев, Г.Лелевич (тот самый, что строго выговаривал в свое время рабоче-крестьянскому графу за незадачи с его "Аэлитой"), Б.Пильняк, неистовый Сергей Третьяков, Б.Ясенский, В.Нарбут, А.Воронский, С.Клычков, С.Колбасьев, Б.Лифшиц, Г.Серебрякова, Б.Спасский... Невозможно всех перечислить... При этом, какой великий разброс, какие разные люди... Дело ведь Было отнюдь не только в верности идее. Петр Орешин, например, был глубоко убежден, что

...другая радость в мире есть:

родиться и забыть себя и имя,

и в стадо человеческое влезть,

чтобы сосать одно ржаное вымя.

Однако, убеждения ему не помогли. Он разделил судьбу тех, с кем спорил. Все большую и большую силу набирали писатели, по определению Замятина, юркие, а сам этот странный жанр - фантастика - буквально на глазах тускнел. А то, что изредка появлялось, неизменно вызывало гнев критиков. Фантастика, скорее, вредна, делился своими откровениями в журнале "Революция и культура" криктик с лирической фамилией И.Злобный, она "...уводит молодежь из текущей действительности в новые, не похожие на окружающее, миры". Появились и первые разработчики теории так называемой фантастики ближнего прицела, фантастики приземленной, бытовой, замкнутой на сиюминутные конкретные цели. Лозунг "Лицом к технике, к техническим знаниям" был воспринят буквально. Человек, как главный объект литературы, был выдворен из фантастики ("замятинщиной", "булгаковщиной" попахивало от человека).. Рассказ становится астрономическим, химическим, авиационным, радиофантастическим, каким угодно, только не литературным. Характернейший пример: подведение редакцией журнала "Всемирный следопыт" итогов конкурса на лучший научно-фантастический рассказ за 1928 год. Там в обращении к читателю говорилось:

"Эта категория (то есть фантастика, - Г.П.) дала много рассказов, но из них очень мало с новыми проблемами, сколько-нибудь обоснованными научно и с оригинальной их трактовкой. Особенно жаль, что совсем мало поступило рассказов по главному вопросу - химизации..."

И дальше:

"Весьма удачной по идее и по содержанию следует признать "Золотые россыпи" - эту бодрую обоснованную повесть с химизацией полевого участка личной энергией крестьянского юноши, привлекшего к себе на помощь четырех беспризорных, которые в процессе работы сделались ценными культурными работниками. Автор достаточно знает вопросы агрикультурной химизации и занимательно преподносит их читателю."

Автор достаточно знает вопросы агрикультурной химизации...

Но дальше, дальше.

"Рассказы "Открытие товарища Светаша" (средство от усталости) и "Земля-фабрика" (ленточная посадка ржи, удесятерившая урожаи) привлекают внимание своими современными темами, но оба рассказа кончаются беспричинной непоследовательной гибелью героев вместе с их открытиями (например, одного - от удара молнии), так что производят впечатление мрачной безнадежности, хотя реальная жизнь рисует нам, наоборот, беспрерывные завоевания науки и дает живые примеры успехов изобретателей в результате упорного труда и неуклонной энергии."

Академик В.А.Обручев (1863-1956), говоря о фантастике, удачно для критиков заметил: цель фантастики - поучать, развлекая.

Сам В.А.Обручев, несомненно, следовал этому принципу.

Поучать...

О фантастике, если разговор заходил о ней, высказывались, как правило неодобрительно. "Реальный познавательный материал в ней, - писал об "Аэлите" критик А.Ивич в пространной статье "Научно-фантастическая повесть", опубликованной в 1940 году в журнале "Литературный критик", так же, как и в "Гиперболоиде", сведен к минимуму, аппарат для межпланетных сообщений описан очень приблизительно, использованы гипотезы жизни на Марсе, но без попытки научной разработки этого вопроса, да и подзаголовок - фантастическая повесть - предупреждает нас, что автор не ставил перед собой задачи художественной реализации серьезных научных гипотез."

Вот так... Художественной реализации серьезных научных гипотез... О мире грядущем, о судьбах мировой революции, о перекройке самого человека речи, как правило, уже не шло.

Александр Беляев в одной из своих статей жаловался:

"Невероятно, но факт, в моем романе "Прыжок в ничто", в первоначальной редакции, характеристике героев и реалистическому элементу в фантастике было отведено довольно много места. Но как только в романе появлялась живая сцена, выходящая как будто за пределы служебной роли героев - объяснять науку и технику, на полях рукописи уже красовалась надпись редактора: "К чему это? Лучше бы описать атомный двигатель."

Критика занималась, собственно, не анализом, критики теперь выискивали мелких блох.

Н.Константинов ("Литературная учеба", 1, 1934) особо подчеркивал, что научная фантастика, прежде всего, должна быть как можно ближе к действительности: она должна всерьез и конкретно знакомить читателей с успехами науки и техники; авторы соответственно должны всерьез и конкретно изучить все высказывания по технике, сделанные Марксом и Энгельсом, Лениным и Сталиным.

А.Палей, сам писатель-фантаст, в большом обозрении "Научно-фантастическая литература" ("Литературная учеба", 2, 1936) старательно фиксирует мелкие недочеты, допущенные тем или иным писателем. Вот, скажем, В.Каверин неверно описал действие бумеранга, вот А.Толстой ошибся, утверждая, что Земля с Марса будет выглядеть как красная звезда, он же был не прав, описывая луч гиперболоида, нельзя со стороны увидеть этот луч... "В противоположность произведениям Обручева, - хвалил А.Палей роман инженера Н.Комарова, - этот роман слаб в художественном отношении, социальные вопросы освещены в нем плохо. Но проблема хладотехники поставлена интересно."

Эх, если бы ты что-нибудь понимал, Булгаков...

Все реже и реже появляются фантастические произведения, показывающие широкие панорамы грядущего, зато все чаще в самых незамысловатых сюжетах появляются враги, шпионы, различные вредители. Весьма характерной в этом отношении вещью следует признать небольшую повесть Андрея Зарина (1863-1929) "Приключение", напечатанную в 1929 году в журнале "Вокруг света", - в журнале, как указывалось на титуле, путешествий, открытий, революционной романтики, изобретений и приключений.

Два приятеля, любившие выпить, случайно увидели с помощью бинокля в чужом окне странного человека в белом халате, возившегося опять же с какой-то странной аппаратурой. Совершенно ничего не зная о подозреваемом, основываясь лишь на своей интуиции, приятели сразу понимают: это враг! "Надо установить его преступления, потом арестовать и судить... Судить и расстрелять. Да! Да!"

"Несомненно, - догадываются проницательные герои, - тут и контрреволюция, и вредительство, быть может, шпионаж. Белогвардейцы и иностранные приятели..."

И они не ошибаются.

"Большое дело сделали, большое! - сообщил представитель ЧК. - Немного с опозданием, но все-таки...

- Что открыли? - спросил Сивачев.

- И эмигранты, и свои вредители, и эстонские шпионы. Всего есть!"

- Это сильно, - сказал Гацунаев, когда мы наконец покинули чайхану. Всего есть!

И спросил:

- А фантастика? Где фантастика? Не забудь, Антология посвящена фантастике!

Как где? Научная фантастика шла параллельно разоблачениям. Советский читатель нуждался в новых понятиях, любая кухарка должна была уметь не только руководить государством, но и разбираться в законах природы. Герою новой фантастики, собственно, уже и не надо было притворяться ученым.

"Сам Джон Инглис не мог понять, как ему удалось сконструировать такое чудо... Иксофор (прибор, построенный героем писателя В.Язвицкого, - Г.П.) работал вопреки всем известным законам природы, но факт оставался фактом аппарат действовал."

Этого было вполне достаточно.

Как хватало и такой характеристики героя (там же): "Гений, можно сказать, и дуща-человек".

Почти обязательными стали многословные послесловия к фантастическим книгам. В них, в послесловиях, объяснялось, почему та или иная идея автора вздорна, или даже вредна. А авторы пытались объяснить, почему, на их взгляд, та или иная идея хотя и вредна, но все же как-то полезна.

Валерий Язвицкий, автор неприхотливых научно-фантастических рассказов, писал: "Мы обычно не замечаем того, что нам знакомо с первых дней нашей сознательной жизни. Мы не удивляемся многим явлениям, не спрашиваем себя, почему они происходят так, а не иначе. Например, разве кому-нибудь приходит в голову вопрос, почему вещи, поставленные на стол, не скатываются и не падают? Мы не удивляемся, почему мы твердо стоим на земле, почему можем делать прыжки. Занимаясь гимнастикой, мы не задумываемся над тем, почему легко взбираемся вверх по гладкому шесту. Нам не приходит в голову спросить, почему завязанная узлом веревка не развязывается, если потянуть ее за концы, а наоборот, еще крепче завязывается..."

Действительно, герои А.Толстого, М.Булгакова, И.Эренбурга, Е.Замятина как-то мало задумывались над такими вопросами...

"В этой научно-беспредметной повести, - оценивал критик А.Ивич повесть А.Беляева "Человек-амфибия", - нет ни социального, ни философского содержания. Роман оказывается ничем не загруженным, кроме серии средней занимательности несколько статичных приключений... оказался развлекательным романом, книгой легкого чтения, не имеющей сколько-нибудь заметного литературного значения."

И дальше: "...Беляев берет понравившийся ему физиологический опыт и доводит его либо до неоправданного целесообразностью чуда, либо до нелепости - практического бессмертия - противоречащей материалистическому пониманию природы".

Берет понравившийся ему физиологический опыт... Доводит его до неоправданного целесообразностью чуда...

Мало кто знал, что именно Александр Беляев многие годы нуждался в чуде, жил в надежде на чудо - тяжелая форма костного теберкулеза приковала его к больничной койке. В статье "О моих работах" А.Беляев писал:

"Могу сообщить, что "Голова профессора Доуэля" - произведение в значительной мере... автобиографическое. Болезнь уложила меня однажды на три с половиной года в гипсовую кровать. Этот период болезни сопровождался параличом нижней половины тела, и хотя руками я владел, вся моя жизнь сводилась в эти годы к жизни "головы без тела", которого я не чувствовал..."

Берет понравившийся ему физиологический опыт...

5

Техническая фантастика, понятно, не привела, да и не могла привести к большим литературным открытиям. Радостный крик героя рассказа А.Палея "Человек без боли": "Мама, мама, мне больно!" - говорил не столько о трагедии человека, сколько об еще одном техническом положении.

"Из-за деревьев показались пять допотопных птеродактилей - два самца и три самки с детенышами. Я посмотрел на них, повернулся и пошел дальше."

Что могли дать читателю подобные описания?

"Всемирный следопыт", кстати, вполне всерьез, без всякой иронии цитировал приведенные выше строки.

Не ради улыбки цитировался в журнале и рассказ, в котором на озеро Байкал совершал посадку в межпланетном аппарате некий, как там особо подчеркивалось, культурный марсианин. Вполне всерьез разъяснял К.Э.Циолковский простые вещи (правда, он-то старался при этом донести до читателя свою весьма не простую философию), а многие и многие фантасты попросту предпочитали не отвечать на вопросы, заданные ими же. "Я не мог получить ответа на свои вопросы. Ибо, если бы Яша или кто-нибудь другой сумел бы ответить на них, мой рассказ перестал бы быть фантастическим, и превратился бы в реальный." (А.Палей).

- Кто это будет читать? - спросил Гацунаев. - Про самку птеродактиля, про культурного марсианина, про химикаты и успехи агрикультуры?..

- Подожди, - сказал я, - скоро мы коснемся патриотической темы.

Международная обстановка в конце 30-х складывалась так, что любой непредубежденный человек мог понять - война неизбежна. В Германии к власти пришел фашизм, итальянцы хозяйничали в Северной Африке, японцы приглядывались к юго-восточной Азии. В СССР после гражданской войны, НЭПа, коллективизации, массовых чисток постепенно угасла надежда на Мировую революцию. Последней, может быть, попыткой напомнить о великой цели явилась повесть А.Палея "Гольфштрем", опубликованная в библиотечке "Огонька" в 1928 году.

Сюжет повести прост.

К королю свиных туш (так у А.Палея) приходит военный инженер Том Хиггинс.

"Я предлагаю акционерское общество, - сказал он. - Цель - постройка плотины для изменения направления Гольфштрема. Климат Северной Америки изменится в сторону потепления. Расходы окупятся, самое большее, в 3-4 года. Европа, конечно, погибнет.

- Плевать.

Свиной король был прав: Европа уже десять лет ничего не покупала. Она представляла собой союз социалистических государств..."

Союз Советских Республик Старого Света, естественно, озабочен агрессивными планами короля свиных туш. А поскольку недавно к советским республикам присоединилась, наконец, Япония, решено было дать простой и решительный ответ этим зарвавшимся жирным американцам. В Женеве собирается заседание ЦИК, там же в рабочем порядке создается Реввоенсовет Старого Света.

Итак, война.

Как всегда в подобного рода произведениях - последняя.

"Необходимо напрячь всю энергию, чтобы уничтожить постройку (плотину, воздвигнутую поперек Гольфштрема, - Г.П.) и раз навсегда сломать военные силы Америки."

Союзником Реввоенсовета Старого Света становится в этом нелегком деле сознательный пролетариат Америки, а победу воздушному флоту приносит некий оранжевый луч, изобретенный неким Владимиром Полевым. Подозреваю, что этот луч несколько раньше изобрел инженер Гарин, но в данном случае это уже не имело значения. Ну, а пролетариат американский действует на земле. "Страшная злоба против угнетателей выросла в сердцах рабочих за тяжелые годы порабощения. Уже раздавались возгласы проклятия и мести. Надо было найти русло, в которое можно было бы направить гнев трудящихся."

Такое русло было найдено - Гольфштрем.

Плотина, поставленная поперек знаменитого теплого течения, была взорвана...

Конечно, не "Фауст" Гете, но проблема хладотехники поставлена хорошо.

Одна за другой выходят в 30-х годах книги рассказов, пьес, повестей, романов, посвященных будущей войне. В.Курочкин - "Мои товарищи", В.Киршон - "Большой день", Я.Кальницкий - "Ипсилон", С.Диковский - "Подсудимые, встаньте!", Н.Борисов - "Четверги мистера Дройда", С.Беляев - "Истребитель 2Z", наконец, знаменитый роман Н.Шпанова "Первый удар", в одном только 1939 году выдержавший чуть ли не десяток изданий - от массовых до "Библиотечки красного командира". Всеми способами - лучами смерти и жизни, электроорудиями, суперскоростными штурмовиками, шаровыми молниями и потрясающими воображение танками - враги Советского государства уничтожались в первые же часы войны и, разумеется, на собственной территории.

Известный фантаст Г.Адамов (1886-1945) сам переход знаменитой фантастической подводной лодки "Пионер" ("Тайна двух океанов") из Балтийского моря в Тихий океан обосновал реальной необходимостью устрашить японцев, слишком к тому времени активизировавшихся. Подразумевалось: появление "Пионера" приведет япошек в трепет. И понятно, переход оказался непростым - диверсанты, шпионы... Не случайно критики не уставали повторять: "Книга должна учить бдительности!"

Душную патриотическую атмосферу тех лет хорошо передает небольшая заметка, служившая как бы вступлением к фантастическому рассказу А.Россихина "Неронит", опубликованному до войны в журнале "Вокруг света".

"От неронита нет спасения? - говорит профессор Энрико Марти. Неправда. Любой член Осоавиахима (а их у нас миллионы) знает, как спастись от удушливого газа. Осоавиахим зорко следит за успехами военной химии за границей. На каждый новый газ мы отвечаем новым противогазом, новым противоядием. И, наконец, исход войны будущего решит не одна только блестяще поставленная техника вооружения. Если нас вызовут на новую бойню, мы противопоставим бронированному кулаку капитализма - стальную солидарность трудящихся всего мира!"

- Сергей Беляев! - сказали мы в голос. - Какая Антология фантастики без Сергея Беляева? Александра Беляева все помнят, Сергей Беляев незаслуженно забыт.

Из детских лет - "Властелин молний"...

На обложке - лицо, странно озаренное отсветом шаровых молний, выкатывающихся прямо на читателя...

О самом С.Беляеве я узнал гораздо позже.

Москвич, родился в 1883 году в семье священника. Перепробовал массу занятий, пел на клиросе, служил в театре. Сотрудничал в РОСТА, закончил Юрьевский университет, никогда не оставляя профессии врача, даже ради литературы. До обращения к фантастике написал в соавторстве с Б.Пильняком полудокументальный роман о бойнях - "Мясо", до революции издал "Семинарские очерки", после революции - "Записки советского врача", сборник рассказов, кажется, "Пожар", и повесть под интригуюшим названием "Как Иван Иванович от большевиков бегал".

Известность С.Беляеву принес роман "Радио-мозг", изданный в 1928 году тиражом в 5000 экземпляров. Послесловие к роману написал инженер Б.Кажинский, тот самый Кажинский, что проводил с известным дрессировщиком В.Дуровым опыты над изменением психики животных, тот самый, что послужил прототипом инженера Качинского в романе другого Беляева - Александра "Властелин мира". Всегда склонный к игре, жаждавший успеха, автор кое-где переигрывал, но следует отдать должное - роман С.Беляева читался.

Более того, "Радио-мозг" читается и сейчас. При этом он весь - дитя своей эпохи, которая чувствуется во всем: в языке (все эти "наркомздравовец", "лекпом", "самоук"...), в героях (весьма типичный для тех лет энергичный и преданный коллективному делу инженер Гэз, интеллигентный, а значит не всегда готовый к конкретным действиям доктор Тах, весьма решительный, все понимающий, умеющий разрешить любой конфликт главный начальник химической промышленности Союза Глаголев, наконец,Мишутка, рубаха-парень, самоучка, самостоятельно написавший пролетарскую симфонию для домр...)., в интонации, в тональности, в каждой фразе.

"Тах смотрел на залу, заполненную рабочими и работницами.

Перед ним колыхался цветущий луг живой рабочей массы".

Доктор Тах, которому посчастливилось совершить великое открытие, не торопился сообщать о нем людям. Ему хотелось все досконально обдумать, ведь, в конце концов, его открытие было не таким уж безопасным, его открытием вполне могли воспользоваться враги.

"И тогда... проснувшись, он (радио-мозг, - Г.П.) начнет думать... Он начнет прислушиваться к Парижу, Берлину, Копенгагену, все складывать в себе, все, что жалкие дипломаты пытаются утаивать друг от друга. И потом радио-мозг величественно по всему земному шару даст очередную порцию це-волн, которые вопьются в мозги людей, заразят их мыслями... и люди сойдут с ума, истребляя друг друга в последней войне."

Истребляя друг друга в последней войне...

Даже сейчас, перелистывая хрупкие, пожелтевшие от времени газеты и журналы, отчетливо ощущаешь жгучий интерес людей того времени ко всему, что было хоть как-то связано с войной.

"Советская литература, - писал Н.Тихонов в предисловии к своей известной повести "Война", - почему-то избегает разработки таких тем, как наука и война, техника и военное искусство, а между тем в дни усилившейся военной опасности, в дни, когда буржуазные государства вооружаются, обгоняя друг друга в лихорадочном желании увеличить свою боевую мощь, об этом следует вспомнить в литературе..."

Вспомнили...

П.Павленко, Н.Шпанов, А.Горелов, С.Буданцев, Н.Бобров, С.Диковский, В.Курочкин, Б.Лавренев...

Картины масштабных воздушных сражений рисовал в своих фантазиях Георгий Байдуков - Герой Советского Союза, участник перелета через Северный полюс в Америку, совершенный вместе с В.Чкаловым и А.Беляковым. Сами названия его фантазий достаточно откровенны - "Разгром фашистской эскадры", "Последний прорыв"... Николай Автократов в повести "Тайна профессора Макшеева" описывал особые лучи, способные на расстоянии взрывать чужие боеприпасы... Николай Шпанов в "Первом ударе" за несколько часов заставлял фашистскую Германию сложить оружие...

И так далее.

Можно собрать специальный том фантастики, посвященной только войне.

Талантливый, жаждавший известности Сергей Беляев тоже не отмахнулся от горячей темы. В 1939 году он выпустил в свет фантастическую повесть "Истребитель 2Z". Один из ее героев - Лебедев, очень патриотически настроенный летчик, так объяснял:

"Давно ли Блерио перелетел через Ламанш? Тогда весь мир взволнованно говорил об этом "чуде". А теперь ни дальние расстояния, ни высокий стратосферный потолок, ни крейсерская скорость порядка 500 километров в час, ни полеты в неблагоприятных метеорологических условиях не удивляют и не смущают советских пилотов и штурманов. Еще в 1934 году советские летчики Громов, Филин и Спирин покрыли без посадки по замкнутой кривой 12711 километров. Летом 1936 года Чкалов, Байдуков и Беляков по Сталинскому маршруту пролетели, в труднейших арктических условиях, без посадки 9374 километра. Эти же трое Героев Советского Союза через год продолжили Сталинский маршрут, открыв кратчайший путь из Москвы в США через Северный полюс. Вскоре Герои Советского Союза Громов, Юмашов и Данилин по той же трассе - через Северный полюс, Канаду и США - пролетели из Москвы до границы Мексики, покрыв по прямой свыше 11000 километров. А замечательный полет Коккинаки?.. С тех пор все важнейшие рекорды авиации, особенно по дальности, высотности и полетам с полезной нагрузкой, крепко держатся в руках советских летчиков..."

С карандашом в руке летчик Лебедев, обводя маршрут своего планируемого необыкновенного полета, заявлял:

"Серьезное предприятие! Но у каждого из нас - своя мечта. Водопьянов мечтал о Северном полюсе, Георгий Байдуков - о кругосветном путешествии через два полюса, а я... Тридцать тысяч четыреста пятьдесят километров без посадки - прямо к антиподам... Сначала через всю нашу страну, затем Тихий океан пересечь наискось..."

Понятно, что поддерживает героического летчика:

"Крупными шагами Лебедев прошелся по кабинету, распахнул дверь и вышел на балкон. С высоты десятого этажа ему открылась панорама громадного города, окутанного теплым величием весенней ночи. Рубиновые звезды на башнях Кремля красиво выделялись, как путеводные маяки. Лебедев долго смотрел на них, чувствуя, как постепенно приходит к нему удивительная внутренняя успокоенность..."

Проблема хладотехники в повести была хорошо поставлена.

6

Помните "Фанданго" А.Грина?

"Посмотрев влево, я увидел, что картина Горшкова на месте. Это был болотный пейзаж с дымом, снегом, обязательным безотрадным огоньком между елей и парой ворон, летящих от зрителя... С легкой руки Левитана в картинах такого рода предполагается умышленная "идея". Издавно боялся я этих изображений, цель которых, естественно, не могла быть другой, как вызвать мертвящее ощущение пустоты, покорности, бездействия, - в чем предполагался, однако, порыв."

Тенденция, искусственно взращенная критиками, поощряемыми главными идеологами страны, - говорить только о возможном, только о том, что мы можем создать уже чуть ли не сегодня и только своими руками, эта тенденция и привела, в итоге, к такому понятию, как фантастика ближнего прицела.

В самом деле, зачем нам какие-то грядущие миры? Дел хватает и в мире сегодняшнем. Зачем нам безумно дорогие и опасные космические корабли? Зачем нам мертвые, пустые, пронизанные неизвестными излучениями пространства космоса? Не проще ли, не полезнее ли описать новейший сверхсильный, управляемый по радио трактор или нового типа комбайн? Так сказать, машины полей коммунизма... Зачем вообще улетать мечтой в какое-то неопределенное будущее?

В 1958 году, когда над Землей уже описывал круги первый искусственный спутник, на одном из писательских совещаний Георгий Гуревич так отозвался о пресловутой теории фантастики ближнего прицела:

"Сторонники ее призывали держаться ближе к жизни. Ближе понималось не идейно, а формально: ближе во времени, ближе территориально. Призывали фантазировать в пределах пятилетнего плана, держаться на грани возможного, твердо стоять на Земле и не улетать в Космос. С гордостью говорилось о том, что количество космических фантазий у нас сокращается."

И далее:

"По существу, это было литературное самоубийство. У фантастики отбиралось самое сильное ее оружие - удивительность. Понятно, что жизнь опередила таких писателей. Пока мы ползали на грани возможного, создавая рассказы о многолемешных плугах и немнущихся брюках, ученые проектировали атомные электростанции и искусственные спутники..."

Понятно, что и Чернобыль...

Социалистический реализм.

Не метод, не метод... Образ жизни, скорее, образ мышления... Когда человек долго что-то твердит про себя, он и поступать начинает соответственно...

Один мой старший товарищ (назовем его Саша), с юности вхожий в весьма высокие кабинеты, как-то рассказал мне сценку, разыгравшуюся на его глазах.

Он, Саша, сидел в просторном кабинете генсека комсомола (если не ошибаюсь, в конце шестидесятых комсомолом управляли генсеки), курил отличные американские сигареты генсека, слушал острые, очень смешные, хотя и циничные, анекдоты генсека, - прекрасное времяпрепровождение, которое, к сожалению, было прервано секретаршей.

Из солнечного Узбекистана, сообщила секретарша, прибыл некто Хаким, комсомолец-ударник, определенный на учебу в Москву. Есть мнение: данного Хакима обустроить в Москве, чтобы он хорошо изучил жизнь большого комсомола, чтобы он большой опыт привез в родную республику.

- Минут через десять, - кивнул генсек. Он еще не закончил захватывающую серию анекдотов.

Наконец анекдоты были рассказаны, генсек и Саша отсмеялись. Эти придурки едут один за другим, добродущно пожаловался генсек, закуривая хорошую американскую сигарету. Всех в Москву тянет. Но придется Хакима определять - кадры...

Когда Хаким вошел и подобострастно, как и подобает скромному узбекскому комсомольцу-ударнику, скинул скромную бухарскую тюбетейку, генсек работал. На столе перед ним лежали бумаги, в пепельнице дымила отложенная сигарета... Увидев это, Хаким пал духом: он у генсека, а генсек занят, а генсек думает о судьбах демократической молодежи, а он, Хаким, отнимает у товарища генсека время! Как найти верный правильный подход? Как правильно и верно повести беседу, чтобы Москва не оказалась городом на две недели?..

Наконец, генсек поднял усталые глаза.

Саша видел, он знал - генсеку нечего сказать, вся эта встреча пустая формальность, Хакима определил бы в Москве любой второстепенный секретарь. Но кем-то было дано указание - комсомольцев из республик пропускать через генсека, это указание механически выполнялось.

В усталых глазах генсека роилось безмыслие. Он сказал, подумав: надо много работать, Хаким. У нас много работают. Мы, комосомольцы, должны служить примером в труде и в быту. Вот ты будешь некоторое время работать в Москве, Хаким. Ты отдаешь себе отчет, как много тебе придется работать?

Словосочетание "некоторое время", неопределенное, а потому и опасное, не понравилось Хакиму. К тому же, по восточной своей мудрости Хаким вообще не воспринял прямого смысла произнесенных вслух слов, он искал внутреннего, он искал затаенного смысла, некоей партийной эзотерии, партийной тайны. Он с ума сходил от желания угодить генсеку, гармонично вписаться в строй его мудрых мыслей. Он судорожно искал выигрышный ход.

Мы в солнечном Узбекистане много работаем, ответил он как можно более скромно. У нас славный солнечный комсомол, но нам нужен опыт. Я хочу много работать, много готов я работать тут!

"Тут..."

Некоторое время генсек с сомнением рассматривал Хакима - его круглое доверчивое лицо, его черные широко открытые глаза, по самый верх полные веры в великолепные коммунистические идеалы. Сам дьявол столкнул генсека в тот день с тысячу раз пройденного, тысячу раз опробованного пути. Ни с того, ни с сего, сам себе дивясь, видимо, день выдался такой, генсек вдруг спросил, с трудом подавляя зевоту и понимая, что разговор, собственно, уже кончен:

- Это хорошо, Хаким. Это отлично, что ты будешь работать много. Я верю тебе, так и должно быть.

Обычно после таких слов генсек отдавал надоедавших ему хакимов в руки опытной секретарши, но в этот день, точно, сам дьявол дернул его за язык:

- А над чем, Хаким, ты сейчас работаешь?

Хаким сломался.

Он ждал, чего угодно, только не такого вопроса в лоб. Он держал в голове всю фальшивую статистику солнечного комсомола, какие-то цитаты классиков, интересные яркие факты из богатой и содержательной жизни узбекского солнечного комсомола, но так... Работаешь?.. Какая работа?.. Он в Москве даже выпить еще не успел!.. Но всем комсомольским открытым сердцем Хаким почувствовал - ответить необходимо. От правильного ответа зависела сейчас вся его судьба. Ведь если он неправильно ответит, его могут вернуть в солнечный Узбекистан, а там его могут отправить убирать хлопок, ну и так далее...

Но - работа!.. Что могло означать это слово?..

Терзаясь, Хаким припомнил, что в гостиничном номере на его столе валяется забытая кем-то книга Пришвина - собрание сочинений, том второй, что-то про зайчиков, про солнечные блики, про капель, ничего антисоветского, запрещенного, легкое все такое... Хаким видел: брови генсека удивленно сдвигаются, взгляд темнеет, молчать было нельзя. Жизнь человеку дается один раз, успел подумать он, и выпалил:

- А сейчас я работаю над вторым томом сочинений товарища Пришвина!

Я же говорил, сам дьявол смешал в тот день карты...

Теперь сломался генсек.

Он ожидал чего угодно. Фальшивой статистики, вранья, жалоб, просьб, ссылок на классику... Но - Пришвин!

У генсека нехорошо заледенела спина.

Полгода назад завом отдела в большом комсомольском хозяйстве генсека работал некий Пришвин. Он, генсек, сам изгнал этого Пришвина из хозяйства - за плохие организационные способности. Это что ж получается? Всего за полгода изгнанный Пришвин сделал карьеру, издал уже второй том сочинений, а ребята генсека все проморгали?.. Что же там вошло во второй том? - не без ревности подумал генсек. Наверное, речи, выступления на активах...

Но в панику генсек не впал. Нет крепостей, которых бы не взяли большевики. Он поднял на Хакима еще более усталый взгляд, дохнул на него ароматным дымом хорошей американской сигареты и, как бы незаинтересованно, как бы давно находясь в курсе дела, понимающе заметил:

- Ну да, второй том... Это хорошо, что ты много работаешь, Хаким... Это хорошо, что ты работаешь уже над вторым томом... - Генсек шел вброд, наощупь, пытаясь проникнуть в темную тайну. - У тебя верный взгляд на вещи, Хаким... Но ведь у товарища Пришвина... Но ведь у товарища Пришвина... Ну да, у него, в общем, плохие организационные способности...

Слово было сказано.

Хаким покрылся испариной. В его смуглой голове сгорела последняя пробка, но спасительную тропу под ногами он нащупал. Он решил погибнуть в этом кабинете, но не сдаться. Наверное, не зря в моем номере оказался том товарища Пришвина, решил он. Подкинули, проверяли бдительность... Мало ли что там зайчики да капель... Это как посмотреть... И за апрельской капелью можно рассмотреть затаенное что-то, страшное... Он, Хаким, теперь много будет работать над классовыми произведениями товарища Пришвина... Правда, и замечание генсека следовало учесть...

- Да! - выдохнул, чуть не падая в обморок Хаким, - организационные способности у товарища Пришвина плохие, но природу пишет хорошо!

Теперь последняя пробка сгорела у генсека.

- Ты прав, Хаким, - с трудом выдавил он, - природу он хорошо пишет... - Генсек в толк не мог взять, при чем тут природа. - Это верно, Хаким, товарищ Пришвин хорошо пишет природу, но вот организационные способности... Вот организационные способности у него плохие...

- Плохие, плохие! - восторженно подтвердил спасенный Хаким.

- Но природу хорошо пишет! - потрясенно согласился спасенный генсек.

Это и есть соцреализм, сказал я, когда мы заговорили с Гацунаевым о методе. Дыхание соцреализма, его глубинные соки глубоко пропитали советскую фантастику. Так глубоко, что сама Антология автоматически получалась Антологией советской соцреалистической фантастики.

"Истребитель 2Z" Сергея Беляева - лучший тому пример.

Первый вариант романа, опубликованный еще в 1928 году ("Истребитель 17-Y") был, на мой взгляд, динамичнее. В том первом варианте ощущалась экспрессия, вполне еще здоровый соревновательный дух. Молодость чувствовалась в том варианте! Молодость страны, молодость автора...

Переписывая роман через десять лет (каждый сейчас представляет, что это были за годы), Беляев переписал его именно в духе времени - черные, как ночь, враги, светлые, как майское утро, друзья. Из текста будто специально (вспомним жалобы другого Беляева - Александра) вычеркивались все живые характеристики, образы последовательно заменялись на схемы.

Некто Урландо, изобретатель чудовищных лучей смерти, которыми угрожает молодой Советской стране международный фашизм, ни с того, ни с сего отправляется вдруг прямо в логово врагов, то есть в молодую Советскую страну. Нелегально, конечно. До него дошли слухи, что советские ученые в своих исследованиях пошли вроде бы его путем и добились больших успехов. Претерпев массу безумных приключений, иногда просто нелепых, Урландо выясняет, что советские ученые и впрямь получили удивительные результаты, правда, не в сфере вооружения, а в сельском хозяйстве. Ну, скажем, они построили машину, которая, выйдя в поле, удобряя, выхаживая, засеивая его, сокращает время от посева зерна до жатвы до одних суток!

Даже для 1939 года это звучало несколько вызывающе.

Критик А.Ивич писал: "Доводить замечательные труды Лысенко до такого абсурда, как созревание пшеницы через двадцать четыре часа после посева значит, невыносимо опошлять серьезное дело!"

Попутно указывалась легко угадываемая зависимость С.Беляева от А.Толстого, иногда даже в мелочах: Урландо - Штопаный нос... В "Гипрболоиде инженера Гарина": Гастон - Утиный нос...

В финале романа советские бойцы лихо разделывались с ужасной и смертноносной машиной Урландо.

Наука в романе тоже давалась лихо.

"-Что обозначала буква "зет" в ваших формулах?

Урландо на мгновение запнулся, смолчал, потом быстро ответил:

- Обычно, как принято, "зет" имеет несколько, то есть, я хотел сказать, два значения. В ядерной модели атома, предложенной Резерфордом, знаком "зет" принято обозначать число отрицательных электронов в электронной оболочке вне ядра атома.

- Это известно, - сухо ответил Груздев. - Принято считать, что ядра всех элементов состоят из протонов и нейтронов, масса ядра обозначается буквой M, а его заряд - буквой Z. Здесь "зет" обозначает количество заряда. Эти два значения мне известны, как и всем. Нас здесь интересует третье значение. Интересует ваше значение "зета" в формулах, начиная с номера шестьдесят семь и дальше.

Сидящий с края большого стола Голованов подтвердил:

- Совершенно верно. Например, формула триста восемьдесят девятая никак не касается внутриатомных реакций.

У Урландо наморщился лоб, и он встряхнул головой, как бы решаясь говорить только правду:

- У меня "зетом" иногда обозначались световые кванты. Мне удалось понять интимный процесс образования материальных частиц из фотонов, о чем так беспомошно рассуждал в начале сороковых годов знаменитый Леккар и за ним школа Фрэддона. Электроны и позитроны не неделимы, как думают..."

Действительно.

Думают всякую ерунду, беспомощно рассуждают... А тут интимный процесс образования материальных частиц...

И все же, все же...

Юрий Долгушин в те годы в сборнике "Война" (Детиздат, 1938) уже печатал отрывки из романа "ГЧ" ("Генератор чудес"), в котором физиолог Ридан и инженер-электрик Тунгусов, каждый по-своему, но всерьез искали разрешения загадки жизни и смерти. Если научиться управлять сложнейшими нервными процессами, теми, что беспрерывно протекают в человеческом организме, - считали они, - отступит старость, отступят болезни...

Владимир Орловский в романе "Бунт атомов" (1928) весьма впечатляюще описал вполне возможные последствия разложения атома. Невероятный взрыв, никогда прежде не наблюдаемый людьми, разрушенная лаборатория. Адский атомный шарик, вырвавшись на свободу, плывет над городами и полями, все уничтожая на своем пути, даже воздух. Остановить адский шар ничем нельзя, он - материализовавшаяся гибель самой планеты. (Кстати, в начале 50-х ученые действительно опасались того, что взрыв термоядерной бомбы может вызвать цепную реакцию в земной атмосфере). Спасение от атомного адского шарика лишь в одном - вытолкнуть его вон, за земную атмосферу, пусть пылает в космосе эта злобная пародия на карликовое солнце...

Александр Абрамов (1900-1985) в прелестной повести "Гибель шахмат" выводил математическую формулу единственно верного, абсолютно точного шахматного хода...

Как бы учитывался завет М.Горького ("О темах", 1933):

"Науку и технику надо изображать не как склад готовых открытий, а как арену борьбы, где конкретный живой человек преодолевает сопротивление материала и традиций".

Но писатели уже не могли писать так, как им хотелось, и о том, что их действительно волновало. Наружное давление извращало сам ход их мыслей.

"Атом, как известно, колония электронов, а электрон есть не только физическая категория, но также и биологическая, электрон суть микроб, то есть живое тело, и пусть целая пучина отделяет его от такого животного, как человек, принципиально это одно и то же."

Читателю на рассуждения об атомах и микробах было глубоко наплевать. Читатель хотел прослеживать судьбы героев. "Если ученье со смыслом да с добросердечностью сложить, - писал тот же Андрей Платонов, - то и в пустыне цветы засияют..."

Рыжие Кызыл-Кумы... Пылевая буря над Бухарой... Морские суда, брошенные посреди пустыни, бывшей когда-то морем... Бездонное фиолетовое небо Азии...

В 1990 году на задней обложке тома романов Сергея Беляева "Властелин молний", выпущенного Издательством литературы и искусства имени Гафура Гуляма (Ташкент), было сообщено:

"В серии "Фантастика, приключения" в ближайщее время выйдет двухтомник "Советская фантастика 20-40-х годов". Том 1 - "Гибель шахмат", Том 2 - "Адское пламя"

Ни одна из указанных книг не вышла.

АДСКОЕ ПЛАМЯ

Борис Анибал (Масаинов). Моряки Вселенной. Повесть, М., 1940.

Александр Казанцев. Пылающий остров. Роман, М., 1941.

Николай Плавильщиков. Недостающее звено. Повесть, М.-Л., 1945.

Сергей Беляев. Приключения Сэмюэля Пингля. Роман, М., 1945.

Александр Казанцев. Взрыв. Рассказ-гипотеза, М., 1946.

Владимир Брагин. В Стране Дремучих Трав. Роман, М.-Л., 1948

Абрам Палей. Остров Таусена. Повесть, М.-Л., 1948.

Леонид Платов. Архипелаг Исчезающих Островов. Повесть, М.-Л., 1949.

Александр Студитский. Ущелье Батырлар-Джол. Повесть, М., 1949

Вадим Охотников. Дороги вглубь. Повесть, М., 1950.

Лазарь Лагин. Остров Разочарования. Роман, М., 1951.

Валентин Иванов. Энергия подвластна нам. Роман, М., 1951.

Лев Теплов. Среда Рея. Рассказ, М., 1955.

Владимир Немцов. Осколок солнца. Роман, М., 1955.

Георгий Гуревич. Подземная непогода. Повесть. М., 1956.

Глеб Голубев. Золотая медаль Атлантиды. Повесть, М., 1956.

Виктор Сапарин. Однорогая жирафа. Рассказ, М., 1958.

Иван Ефремов. Туманность Андромеды. Роман, М., 1958.

Юрий Долгушин. ГЧ (Генератор чудес). Роман. М., 1959.

Александр Шалимов. Ночь у мазара. Рассказ, М., 1960.

Анатолий Днепров. Уравнения Максвелла. Повесть, М., 1960.

Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Путь на Амальтею. Повесть, М., 1960.

1

"Это было в начале сорок девятого. Горбоносой студентки прелестная челка. Я сказал: "Ты похожа на Анну Ахматову!" А она: "Как не стыдно! Ведь я ж комсомолка!" (Валентин Берестов).

А.Михайловский: "Фантастика должна только развивать фантастические идеи науки"

А.Ивич: "Книга должна учить бдительности".

Десятки критиков из года в год подозрительно докапывались: а на чьем это горючем болтаются в космосе корабли фантастов? Н.С.Хрущев выразил эту мысль гораздо откровеннее: чье сало едите?..

Сумрачным вечером, кажется, в октябре, а может уже и в начале ноября 1976 года Виталий Бугров и я, хлюпая башмаками по мокрому, расползающемуся под башмаками снегу, бродили по каким-то московским переулкам, отыскивая дефицитный в те годы изюм. Но говорили мы не о домашних делах, это нам тогда и в голову не приходило. Ни на что, в том числе и на прохожих, не обращая внимания, мы обсуждали попавшие нам в руки не совсем обычные машинописные записи.

Если верить этим записям, наши отечественные фантасты, оказывается, давно обштопали своих многочисленных англоязычных коллег! Самосдергивающиеся штаны, неснашивающиеся калоши, трактора без водителей (все равно водитель запьет и вывалится из кабины), партийные собрания по всем поводам - все путўм, все нормалўк, вот настоящая прогрессивная, в высшей степени человечная фантастика, пусть и ближнего прицела, зато бьет точно, а эти придурки англосаксы черт знает что обсуждали на своих дискуссиях. Артур Кларк и Говард Фаст (тогда уже не друг Советского Союза), Роберт Хайнлайн и Джон Бреннер, Пол Андерсен и Элджис Бадрис, Айзек Азимов и Рэй Бредбери, ну и еще масса занятных людей, и все они говорили не о том, как построить еще один более мощный трактор или скроить еще одни гораздо более быстро самосдергивающиеся штаны, а напротив путались, пугались чего-то, запугивали друг друга. Если А.Кларк замечал, что на его взгляд, Луны мы достигнем в 1970-ом году (дискуссия фантастов состоялась в 1958-ом), а Марса и Венеры в 1980-ом, то Говард Фаст ему возражал: "А не шагает ли астронавтика слишком быстро вперед - если учесть, как мы топчемся на месте в области морали, социологии? По-моему, как-то нехорошо добавлял он, - это и есть настоящая проблема, а не соперничество между двумя блоками или конфликты между профсоюзом грузчиков и правительством". И уж совсем странные вещи говорил А. ван Фогт: "Мы не имели права сбрасывать бомбу на Хиросиму, но раз мы сделали это без угрызений совести, хотя и с запоздалым сожалением, то надо быть уверенным в том, что какой-нибудь американский, русский или китайский патриот не уверит себя в том, что взять инициативу превентивной войны на себя и нажать красную кнопку - это не только неизбежный, но даже высокоморальный и гуманный шаг..."

Но и это не главное. Это мы с Бугровым могли пережить. Больше всего нас поразили слова, сказанные Д.Кэмпбеллом и Мак Рейнолдсом, кстати, даже не фантастом, а всего лишь американским резидентом а Танжере, но человеком почему-то при этом уважаемым.

Вот что они сказали.

Д.Кэмпбелл: "Гипердемократия старается наказать гения, отняв у него большую часть заработка налогами. Тому, кто случайно открыл нефтяное месторождение стоимостью в десять миллионов долларов, просто повезло, и это нисколько не противоречит законам гипердемократии. Он заплатит только двадцать пять процентов налогов, но тот, кто заработал десять миллионов на гениальном изобретении, будет считаться типом асоциальным, врагом народа, и гипердемократия заставит его заплатить за открытие девяносто процентов от всего им полученного. Я, Джон Кэмпбелл, не желаю жить с дураками. И я не хочу стеснять гения своим присутствием. Единственное подлинное право, единственное о чем стоит спорить и говорить - это право быть человеком, отличным от других."

Замахнулся!

А за ним и Мак Рейнолдс: "Если когда-нибудь советский режим будет свергнут, Россия завоюет весь мир. По-настоящему эффективный режим при потрясающих качествах русского народа приведет к экспансии, с которой может сравниться только Римская империя. Американская секретная служба должна делать все, чтобы укрепить советский строй и поддержать Хрущева..."

Не уследила, не справилась с этим важным делом американская секретная служба...

"...Я слышу мерную поступь стальных легионов труда на мирных путях. Все наши друзья - в их рядах! Они идут на указанных им народом местах. Их поступь сильна и тверда. И они никогда не устанут, потому что идут в ногу с народом.

Пойдемте с ними!"

Вот где правда - (В.Иванов, "Энергия подвластна нам"), а этот Кемпбелл... "Единственное подлинное право - это право быть человеком, отличным от других"...

Чў попало!

Есть такая коряцкая сказка: гусь сел рядом с человеком, долго на человека смотрел, ничего в нем не понял и полетел дальше.

Чему, впрочем, удивляться, если советская критика и в 70-х о романе Е.Замятина писала так: "Утопия Замятина пророчит, что человек превратится в ноль, а общество станет скопищем муравьев... все до единого принципы, которые Замятин приписывает коммунизму - это доведение до предела логики империализма" (А.Рюриков, "Через 100 и 1000 лет"; не худшая, кстати, книжка о советской фантастике, - Г.П.).

Если когда-то герой А.Грина ("Фанданго") мог заявить: "Я остаюсь честным, потому что люблю честность...", а странные герои Натальи Бромлей откровенно ничего и никого не боясь заболевали "недугом расщепления идей", то в 40-50-х фантасты старались вообще не касаться таких вещей. Официально фантастике предписывалось быть только научной. Другими словами, фантастику всеми средствами превращали в жанр антихудожественный. Фантастике вверялось лишь укреплять веру читателей в близкое и счастливое будущее, а будущее, понятно, определялось успехами науки, ведомой партией и правительством. "Вот вы пришли, чтобы я уморил вас для пользы науки, говорил герой рассказа Л.Теплова "Среда Рея" ("Техника - молодежи", 1955), - стало быть, вы верите в науку." Совершенно недвусмысленно говорилось, что истинно прогрессивной наука может быть только у нас. Не какая-то там кибернетика, придуманная идиотом, и не какая-то там генетика, придуманная монахом, а марксизм, черт возьми, материализм, диалектика! То, что в итоге это выливалось в откровенную механистичность, никого не трогало. Выращивать деревья, то уж по метру в день (Г.Гуревич, "Тополь стремительный"), искать корень кок-сагыза, то уж самый огромный (А.Студитский, "Ущелье Батырлар-Джол")... Даже тип нового романа определился - прозроман ускоренного типа - С.Бобров, "Спецификация идитола". Книги становились гораздо менее интересными, чем биографии их создателей. Тот же Сергей Бобров, автор "Спецификации идитола" и таких авантюрных "прозроманов ускоренного типа" как "Восстание мизантропов" и "Нашедший сокровище" писал о себе: "После революции был недолго заметным деятелем московского Союза поэтов, выпустил три авантюрно-утопических романа, преподавал математику, работал в ЦСУ, побывал в тюрьме и в Кокчетаве..."

Последнее мне особенно нравится.

"Побывал в тюрьме и в Кокчетаве..."

Это вам не измышления бывшего большого друга СССР Говарда Фаста и не анекдоты какого-то Блиша!

Механистичность, похоже, вообще в нашей крови.

В.Г.Богораз-Тан в замечательной монографии "Чукчи", изданной в 1934 году Институтом народов Севера ЦИК СССР, с некоторой грустью отмечал:

"Впрочем, когда местные казенные ученые затевали собрание статистики по собственным домыслам, не списывая с казенных образцов, результаты получались еще более оригинальные: так, в архиве одного из камчатских поселков я нашел копию статистического рапорта следующего рода:

Петр Рыбин................................52 года от роду.

Семен Березкин.........................43 года от роду.

Иван Домошонкин......................47 лет от роду...

Итого всей деревне....................2236 лет от роду."

Однажды - мне только-только стукнуло одиннадцать лет - у одного своего приятеля я увидел тоненькую книжку, бумажную обложку которой украшал рисунок чудовищной обезьяны. Обезьяна боролась с набросившейся на нее пантерой. Вот где, наверное, масса приключений! - подумал я. И наугад раскрыл книжку.

"Бабочки у него были: гигантские орнитоптеры, летающие в лесах Индонезии и Австралазии, и крохотные моли. Орнитоптеры привлекали его величиной и благородной окраской, в которой черный бархат смешивался с золотом и изумрудами. Моли нравились ему по другой причине: расправить тончайшие крылья этих крошек было очень трудно..."

Интересно...

"Он смотрел на большую стрекозу с бирюзовым брюшком, летавшую кругами вокруг него. Стрекоза хватала на лету комаров. Иногда оторванное крылышко комара падало, кружась у самого лица Тинга. Тогда он видел, как оно переливалось перламутром в колючем луче..."

Оторванное крылышко комара меня покорило.

Так, совершенно случайно, я наткнулся на научно-фантастическую повесть "Недостающее звено", что, несомненно, изменило мою жизнь, ибо через некоторое время я вступил в долгую и совершенно замечательную переписку с автором указанной повести - профессором Николаем Николаевичем Плавильщиковым, известным энтомологом и писателем (1892-1962).

Потрясенный проявленным мною интересом, приятель подарил мне книжку, но через неделю ее у меня стащили. Потрясенный этим событием, я, в свою очередь, разыскал "Недостающее звено" в городской библиотеке (благо книжка была издана относительно недавно - в 1945 году) и незамедлительно украл ее. Как бывает в таких случаях, книжку у меня снова увели. Так повторилось несколько раз, пока, наконец, я не получил экземпляр от самого автора - с автографом, в котором впервые взрослый человек обращался ко мне по имени-отчеству. Самое ужасное, что в начале 60-х пропал и этот экземпляр, так что в моей библиотеке хранится сейчас совсем другой, подаренный мне на день рождения старым другом...

Н.Н.Плавильщиков был не просто последним энциклопедистом, он был талантливым последним энциклопедистом. Его "Очерки по истории зоологии" или, скажем, "Гомункулус" до сих пор остаются превосходным чтением для любого возраста, его энтомологические работы до сих пор восхищают специалистов, а на великолепных переработках Ж.Фабра и А.Брэма выросло не одно поколение....

Вообще-то в фантастику писатели часто приходили из науки.

Иван Антонович Ефремов - крупный палеонтолог, основал одну из ее дисциплин - тафономию, учение о закономерностях захоронения ископаемых организмов, Александр Петрович Казанцев - инженер, изобретатель, Александр Шалимов, Дмитрий Биленкин - геологи. Геологом и географом был знаменитый Обручев, младший из братьев Стругацких - астрофизик... Незадолго до войны на месте нынешних Лужников можно было наткнуться на интересную компанию, занимающуюся вовсе не писательским делом. "Не то в луже, не то в озерке, вспоминает А.Казанцев, - плавал в изобретенной им резиновой лодочке, выполненной заодно с резиновыми сапогами-ластами, Юрий Александрович Долгушин. Взрывал на месте будущего стадиона свои чудо-запалы Охотников..." Работал с ними и Г.Бабат, тоже проявивший себя в литературе.

Я открывал для себя фантастику в те годы, когда она определялась именами Александра Казанцева, Ивана Ефремова, Юрия Долгушина, Вадима Охотникова, Владимира Немцова, Виктора Сапарина, Валентина Иванова, Леонида Платова, Георгия Гуревича... Кого-то из них я знал, с кем-то переписывался, кто-то чисто по-человечески помог мне стать самим собой... Самое лучшее, сказал я себе, садясь за второй том Антологии, обещанной Н.Гацунаеву, это вновь увидеть тот мир, конкретно увидеть, понять изнутри...

2

Письма.

Г.И.Гуревич (30.VIII.88): "Шпанов был высок... чуть сутулился, помню серо-седые волосы, кажется, очки. Биография у него колоритная. Кажется. в 1926 году он летал на воздушном шаре, совершил вынужденную посадку в области Коми. Написал об этом десять раз, понравилось..."

Впрочем, это для первого тома.

Г.И.Гуревич (26.VII.88): "...В ноябре 1945 демобилизовался, решил стать писателем. Первые месяцы после войны у людей были наивные надежды на вольности в печати. Начиналась мирная жизнь. Открывались журналы. Фантастику даже просили. Думаю, сыграла роль атомная бомба. Реальностью оказались фантазии... А фантастики не было. Мой приятель и соавтор (Г.Ясный, - Г.П.) организовал свидание с редактором "Огонька" Сурковым. Сурков выслушал в полуха, сказал: "Ну. давайте!" - и забыл... В феврале повесть "Человек-ракета" была готова. В апреле ее приняли в Детгиз, в июле она прошла по радио, в ноябре-декабре была напечатана в "Знание - сила", в июле следующего года вышла отдельной книжкой, в августе, кажется, была одобрительная рецензия Л.Гумилевского в "Литгазете", а в декабре разгромная - в "Культуре и жизни" - "Халтура под маркой фантастики". Дело в том, что повеяли холодные ветры. Дошла очередь и до фантастики..."

Холодные ветры, понятно, это и известное постановление ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 года - "О журналах "Звезда" и "Ленинград" - , отмененное только через сорок три года. Выступая в Ленинграде А.А.Жданов сказал: "Советские писатели и все наши идеологические работники поставлены сейчас на передовую линию огня, ибо в условиях мирного развития не снимаются, а наоборот вырастают задачи идеологического фронта и в первую голову литературы."

Вот так-то.

Г.И.Гуревич (26.VII.88): "...Литературная весна не состоялась. В фантастике это выразилось в теории ближнего прицела. Идейная подоплека ее: есть мудрый вождь, который видит дальше всех. Он указал дорогу к Коммунизму. Есть Госплан, серьезное учреждение, все распланировано на пятилетку. При чем же тут кустари-писатели? А они должны воспевать эти стройки, должны воспевать планы советских ученых...

Критики, конечно, были за ближний прицел. Критики доказывали, что наша задача - улучшать жизнь на Земле, а американцы отвлекают нас от практических задач, маня космосом. Помню, на одном обсуждении в ЦДЛ взял слово читатель - майор - и сказал: "Я не понимаю, у нас в войсках есть артиллерия ближнего боя, есть и дальнобойная. И в литературе должно быть так." Критики снисходительно улыбались..."

Вышел в свет роман В.Брагина "В Стране Дремучих Трав" (1948). Увлеченно и необычно описал В.Брагин приключения крошечного человечка среди гигантских трав и насекомых, в мире, обычно не бросающемся в глаза. Но именно потому, что роман В.Брагина выделялся своей увлеченностью и необычностью, он и был подвергнут жесточайшему разносу. Не помогло и то, что два издания книги (1948, 1959) были снабжены послесловиями доктора биологических наук Н.Н.Плавильщикова и академика А.И.Опарина. В.Брагина упрекали за отрыв от жизни, от живой истории, от живых человеческих дел, жестоко отчитывали за то, что он, автор, якобы мечтает о том, чтобы наш замечательный советский человек стал совсем малюсеньким (герой романа, проглотив специальную пилюлю, уменьшался во много раз, для него любая полянка сразу становилась дремучим лесом), чтобы он только тем и был занят, что сражался с насекомыми. А в 1960 году критик С.Полтавский еще и удивлялся: "В.Брагин после суровой и справедливой критики его романа в печати, насколько нам известно, не выступал с новыми произведениями. Это следует считать самой существенной его писательской ошибкой."

Ненаписанные книги...

Известно, что М.Булгаков собирался работать над фантастическим романом "Планета-победительница", И.Ефремов начинал писать роман о Чингизхане, Алексей Толстой набросал подробный план "Судеб мира"...

Все эти книги уже никогда не будут написаны.

Пыль. Духота. Солнце печет, куры купаются в пыли разрытой ими завалинки. 1957 год, станция Тайга, улица Телеграфная. Ночью над деревьями низко Марс, смотрит на мир ржаво и равнодушно. Я пытаюсь изучать его таинственные каналы с помощью трубы, сооруженной из очковых стекол. Не думаю, что Скиапарелли пользовался такой же, да и зрение у итальянца было острее. Зато я пишу фантастические повести и рассказы...

Н.Н.Плавильщиков (31.V.57): "Фантастика - жанр заманчивый, но трудный. Не стоит писать так, как пишут Немцов и Охотников, это третий сорт в лучшем случае. И очень хорошо нужно знать те разделы науки, которые хочешь использовать для фантастического рассказа..."

Я был внимательным учеником.

Я учился.

Наверное, я умел учиться, потому что "Разворованное чудо", "Мир, в котором я дома", "Снежное утро", еще кое-что, выросли в будущем из детских черновиков, набросанных в жаркое лето 1957 года. Названия, правда, были другие. "Гость Аххагара", "Контра мундум", "Горная тайна"...

Единственный черновик, который мне как-то в дальнейшем не пригодился - "Под игом Атлантиды", роман, модная, надо сказать, в те годы тема...

Роман.

Понятно, в те годы мне и в голову не приходило, что роману, не только фантастическому, а вообще роману, может что-то грозить.

Однако, еще Жюль Верн что-то такое предчувствовал, волновался, предупреждал (цитирую по журналу "Новое дело", ?9, 1902, Санкт-Петербург):

"В смысле характеристики современной эпохи вполне достаточный материал дает журналистика. Газетные сотрудники научились описывать ежедневно совершающиеся события настолько детально и более или менее художественно, что по газетам потомство наше сможет составить себе более верное предмтавление о прошлом, чем по романам. Что же касается романов чисто психологического содержания, то они скоро исчезнут в силу начавшегося уже их вымирания. Величайший психолог современности Мопассан, как истинный гений, ясно видел это направление человеческой мысли и писал поэтому свои рассказы в самой короткой форме. И я уверен, что лет через пятьдесят-сто у нас не будет романов и повестей в виде отдельныз книжек, и писатели, которым суждено, подобно Мопассану, пденять мир своим талантом, будут помещать свли произведения в газетах, заполняя отделы судебной хроники, происществий и т.д."

Но это так, к слову.

Н.Н.Плавильщиков (18.IX.57): "Из современных фантастов всех острее пишет Лагин. Казанцев и Платов неплохи. У Ефремова вещи очень неровные, кое-что просто скучно..."

Мало помалу я начинал прозревать. Восторженность сменялась критичностью.

Да, конечно, размышлял я, посылка "Десятой планеты" Сергея Беляева изящна. Еще одна планета Солнечной системы, расположенная по отношению к Земле точно за Солнцем. И движется с такой же скоростью, как Земля. Этакая планета-невидимка...Но, восхищаясь, я уже видел главный недостаток повести: робость воображения. Сергей Беляев изменял себе: из года одна тысяча девятьсот сорок восьмого его герои попадали всего лишь в одна тысяча девятьсот пятьдесят шестой год...

Но я то сам жил уже в 1957-ом! И мог сравнить мир повести, наполненный роскошными мраморными дворцами, с миром Тайги, переполненным деревянными покосившимися бараками... Что-то тут не вязалось... Может и хорошо, думал я, что Сергей Беляев не дожил до 1956 года, окружающий мир, нисколько не изменившийся за последний десяток лет, несомненно разочаровал бы писателя...

Но вот "Приключения Сэмюэля Пингля"!

Вещь для Антологии, с этим и Виталий Бугров согласился, а уж он в фантастике знал толк.

Читая "Приключения Сэмюэля Пингля", я терялся.

"Я родился в 1632 году, в городе Йорке, в зажиточной семье иностранного происхождения; мой отец был родом из Бремена и обосновался сначала в Гулле. Нажив торговлей хорошее состояние, он оставил дела и переселился в Йорк... У меня было два старших брата. Один служил во Фландрии, в английском пехотном полку - том самом, которым когда-то командовал знаменитый полковник Локгарт; он дослужился до чина подполковника и был убит в сражении с испанцами под Дюнкирхеном. Что сталось со вторым моим братом, не знаю, как не знали мои отец и мать, что сталось со мной..."

И дальше:

"Так как в семье я был третьим, то меня не готовили ни к какому ремеслу, и голова моя с юных лет была набита всякими бреднями. Отец мой, который был уже очень стар, дал мне довольно сносное образование в том объеме, в каком можно его получить, воспитываясь дома и посещая городскую школу. Он прочил меня в юристы, но я мечтал о морских путешествиях..."

Нет, это еще не Сергей Беляев. Это Даниэль Дефо.

Беляев вот:

"Родился я в конце первой мировой войны в Эшуорфе, крошечном и уютном городке на берегу Атлантического океана, в семье Айзидора Пингля, письмоводителя конторы замка Олдмаунт майората лорда Паклингтона... У родителей я был последним ребенком и единственным, оставшимся в живых. Многочисленные братцы и сестрицы, рождавшиеся раньше меня, умирали в младенчестве..."

И дальше, ткнув пальцем в первую попавшуюся страницу:

"Помнится, рассказывал он об одном корабле, который был так велик, что когда становился поперек Дуврского пролива, то его нос упирался в шпиц башни Кале на французском побережье, а развевавшийся на корме флаг смахивал в море с Дуврских скал пасшихся там овец. Мачты этого корабля были так высоки, что мальчишка-юнга, отправлявшийся по вантам на верхушку, опускался обратно на палубу уже глубоким стариком с предлинной бородой..."

Научные идеи романа, к сожалению, уступали описанным приключениям. Ведь трудно всерьез принять такое вот откровение: "Если из тканей собаки выделить белок и искусственно придать ему способность паразитирования, а затем ввести в организм живой кошки, то можно вызвать перестройку ее белков; это сообщит кошке свойства собаки."

Я бы даже сказал: нагловатое утверждение.

Зато читался роман на одном дыхании.

А Валентин Иванов!

"Энергии, энергии и энергии! Еще и еще! Сколько ни вырабатывается энергии, ее все же мало человеку!" - так начинался его роман, изданный в 1951 году в Трудрезервиздате.

Г.И.Гуревич (30.VIII.88): "...Валентин Иванов из старой русской интеллигенции. Мать его преподавала французский. Сам он был инженером-строителем и пришел в "Знание - сила" со статьями о строительстве. Был он рассудительно разговорчивый, сдружился с Жигаревым, выдал "По следу". Потом была "Энергия подвластна нам", проходила жутко трудно, нельзя было полслова сказать об атомной энергии. Затем последовал "Желтый металл". Эта книга изъята из библиотек. Вот тут впервые проявился, грубо говоря, шовинизм, мягче - национальный патриотизм. Идея была: показать, что жадность заглушает всякое родство, во имя золота всякие готовы предать и родину и свой народ. Но получилось у него, что в компании валютчиков татары - жадюги, грузины - развратники и фанфароны, русские обманутые дураки, а хуже всех жиды, эти и на сговор с фашистами пойдут. Шум подняли грузины, и книгу изъяли..."

Между прочим, в романе "Энергия подвластна нам" Валентин Иванов замечал как бы между делом: "Исходное действующее вещество, включаясь в ничтожных, по отношению к отрезкам времени, количествах, устремлялось с такой скоростью, что опасный момент образования энергии происходил в значительном удалении от источника..."

Нечто подобное, хотя на другом, конечно уровне, разовьет позже Станислав Лем в повести "Голос неба"... Зато у Валентина Иванова враги пытались ударить по СССР не чем-нибудь, а отраженным от Луны пучком радиоактивных излучений!

Поднявший меч...

А.Р.Палей (10.VIII.88): "...За антилысенковский роман "Остров Таусена" меня лаяли во всех органах прессы, включая "Литературу в школе" и "Естествознание в школе". Результатом было надолго отлучение меня от печати и от всех способов заработка. Берия меня тоже не обошел вниманием, но, к счастью, поздно вспомнил обо мне: взяли 13 февраля 1953 года, а выпустили 31 декабря того же года... Какие обвинения мне предъявили при вожде? Сначала, что я хотел убить его и Маленкова. Это, конечно, не удалось хоть как-нибудь доказать. Потом - в клевете. И что я не соглашался с докладом Жданова о литературе. Воображаю, как смеялись над этим пунктом в Верховном суде... Все же дали мне 10 лет с последующей высылкой, и я мог бы их реализовать, если бы в начале марта не произошло важнейшее событие (смерть Сталина, - Г.П.), после чего меня реабилитировали, правда, только к Новому году..."

14 февраля 1993 года, за несколько дней до столетия Абрама Рувимовича Палея, я посетил его на Полтавской улице, лежащей недалеко от столичного стадиона "Динамо". Слышал он плоховато, напомнив мне Циолковского маленький костяной старичок в большом кресле, но он все слышал, он здорово старался все услышать и это ему удавалось. Он был полон любопытства. Он, написавший "В простор планетный", и "Гольфштрем", и "Остров Таусена", и "Без боли", вдруг заинтересовался - каким все же образом радиоволны проходят сквозь стены?..

Время переполняло его.

Он вспомнил вдруг некую сотрудницу журнала "Революция и культура". Эта милая женщина принимала у него стихи, никогда их не печатала и чертовски при этом любила жаловаться на жизнь. Это сбизило с нею Палея. Будучи человеком добрым, он понимал, он сочувствовал - ну да, сырая комнатенка... одиночество... безденежье... а профсоюз не позволяет продать пишущую машинку - орудие производства... Когда однажды знакомое лицо в траурной рамке появилось во всех газетах, Палей ахнул - Н.Алилуева...

Он был полон любопытства. Он даже прочел стихи. Он показал книгу стихов "Бубен дня", изданную им в Екатеринославе в 1922 году, и показал корректуру книги стихов, только еще выходящей в Хабаровске. "Первое стихотворение я написал в семь лет, последнее буквально на днях..."

Единственный, быть может, советский фантаст, действительно переживший крушение двух империй.

Все же важнейщее событие случилось - диктатор умер.

В 1954 году в толстом журнале "Новый мир", всегда чуравшемся фантастики, выступил писатель-фантаст Ю.Долгушин.

Уже одно то, что в "Новом мире" выступил писатель-фантаст было необычно. И Долгушин этим воспользовался. В статье - "Поговорим всерьез" он опять и опять подчеркивал: фантастика - необходимый жанр, фантастика нужна читателям, фантастика будит воображение юных читателей, фантастика дает понять, что наука это вовсе не сумма школьных или институтских знаний... Фантастических книг, напоминал Долгушин, выходит в стране прискорбно мало, "...а те, что есть, страдают недостатками в литературно-художественном отношении, либо не отвечают задачам настоящей научной фантастики... Словом, положение таково, что в нашей современной научной фантастике нет ни одного произведения, которое стало бы любимой настольной книгой молодого писателя... В печати не появилось ни одной статьи, в которой серьезно, со знанием дела решались бы насущные вопросы этого жанра, его теории, специфики, мастерства. Кроме Всеволода Иванова, ни один из крупных писателей или критиков не выступил в защиту научной фантастики... А ведь в результате этого попустительства издательства стали буквально бояться печатать научно-фантастические произведения. Начали без конца консультироваться с критиками, специалистами, академиками. Невероятно долгим и тернистым стал путь рукописей. Некоторые авторы отошли от фантастики. Новые почти перестали появляться."

Тем не менее, фантастика продолжала существовать, иногда, кстати, в формах чрезвычайно занятных.

Александр Казанцев, например, в 1946 году в журнале "Вокруг света" опубликовал рассказ-гипотезу "Взрыв".

Сам Казанцев рассказывал позже об этом так:

"...На этих-то непроезжих фронтовых дорогах дождливым августом 1945 года я услышал по трофейному радиоприемнику сообщение на английском языке о том, что на Хиросиму сброшена атомная бомба. Потряс и сам факт бесчеловечного уничтожения мирного населения города, и подробности взрыва: ослепительный шар ярче солнца, огненный столб, пронзивший облака, черный гриб над ним и раскаты грома, слышные за сотни километров, сотрясение земной коры от земной и воздушной волн, отмеченные дважды сейсмическими станциями. Все эти детали были знакомы мне еще со студенческой скамьи, со времен увлечения тунгусской эпопеей Кулика, когда тот искал в тайге Тунгусский метеорит.

По приезде в Москву я обратился в Сейсмологический институт академии наук СССР, и попросил сравнить сейсмограммы тунгусской катастрофы 1908 года с атомными взрывами в Японии. Они оказались похожи как близнецы. Во мне проснулся и зашептал фантаст: "А падал ли вообще Тунгусский метеорит? Ведь не осталось ни кратера, ни осколков! Почему там, в эпицентре, стоит голыми столбами лес, а вокруг на площади, сравнимой с небольшим европейским государством, все деревья лежат веером? Не произошел ли взрыв в воздухе, срезав ветви лиственниц в эпицентре, где фронт волны был перпендикулярен стволам, и повалив все остальные, в особенности на возвышенностях, даже отдаленных? Не был ли взрыв атомным?.."

В 1950 году, продолжая поднятую тему, в журнале "Знание - сила" Борис Ляпунов напечатал очерк "Из глубины Вселенной". Правда, в противовес А.Казанцеву, Б.Ляпунов утверждал, что неведомый космический корабль, взорвавшийся над Тунгуской, прибыл к нам не с Марса, а с Венеры...

Шум, поднятый вокруг публикаций, оказался таким, что ученым из Метеоритной комиссии при АН СССР пришлось малость "попридержать" разошедшихся фантастов...

"Известия" (23.IX.1994).

Алексей Тарасов: "Красноярский инженер убежден, что нашел осколок тунгусского метеорита".

Если бы только...

"Инженер Лавбин утверждает, что в одном из космических осколков он обнаружил рукотворный предмет... Еще раз хочу удостовериться: на самом деле все так?.. "Да, действительно, расчищая вот это тело (обломок метеорита, - Г.П.), я наткнулся на шевелящийся предмет. Он рукотворный. Но говорить об этом рано, надо обстоятельно его изучить".

Обалдеть можно! Предмет рукотворный, шевелящийся...

"...Когда первый вариант романа (а их было четырнадцать) был написан, - рассказывал А.Казанцев историю создания "Пылающего острова", - в газете "Правда" появилась статья первого секретаря ЦК комсомола товарища А.Косарева о необходимости бороться с суевериями вроде распространения безответственных слухов о столкновении Земли с другой планетой и гибели всего живого. Оказывается, сценарием, опубликованным в "Ленинградской правде", воспользовались сектанты, чтобы пугать паству близким концом света. Роман мой рухнул, я сам не рискнул бы теперь его печатать. Результат - нервное потрясение. Все майские дни 1938 года лежал с высокой температурой. "Если отказаться от столкновения Земли с Аренидой, полубредил я, - исчезнет памфлетная острота сюжета. От чего же оттолкнуться, чтобы сохранить символическую всемирную опасность, устранить которую способны электрооружие и сверхаккумуляторы?" Встряска способствовала озарению. Выход нашелся. Правда, роман пришлось переписать заново... "Аренида" стала островом (в первом варианте это был астероид, Г.П.), и человечеству грозили не космические катаклизмы (столкновение планет), а вызванный людьми же пожар атмосферы. "Аренида" загорелась и стала "Пылающим островом"..."

Н.Н.Плавильщиков (28.VIII.57): "Часто думают, что написать научно-фантастический рассказ легче и проще, чем обычный. Тут, дескать, выручит сама фантастика. Это глубокая ошибка. Сравните фантастику А.Толстого с произведениями Охотникова, Немцова и Компании. Разницу за версту видно. Почему? А.Толстой действительно писатель, для него фантастическая часть повести или романа только прием, через который он раскрывает читателю нечто от жизни (то же Уэллс, то же Лагин). А Охотников, Немцов?.. Пример не они, а А.Толстой, Уэллс, Лагин... Жюль Верн устарел, да он и не фантаст, а географ..."

Н.Н.Плавильщиков (4.IV.58): "...Как я писал "Недостающее звено"?.. Очень часто спрашивают - не у меня, а вообще: как вы работаете; просят: расскажите, как писали такую-то вещь. На эти вопросы нельзя ответить точно: всегда отвечающий будет ходить вокруг да около и спрашивающий не услышит того, что ему хочется услышать. И это понятно. Возьмите какой-либо другой случай. Вопрос: хорошего закройщика спрашивают: расскажите, как вы кроите? Он отвечает: а очень просто. Гляжу на заказчика, делаю несколько промеров, кладу на стол материал и... раз, раз ножницами! Спрашивающий проделывает в точности то же, и... портит материал. Секрет прост: опыт, его словами не передать, а в творческой работе - внутренние процессы, которых не знает сам творящий, как передать словами их. Поэтому ответ будет очень формальный.

Так и со "Звеном".

Издательство привязалось: напишите что-нибудь фантастическое о предках человека. Просят сегодня, просят завтра. Мне надоело. "Ладно, говорю, напишу". И самому занятно: что выйдет? Немного времени уделить на этот эксперимент я мог. Как и о чем писать? Питекантроп... А как его живого - свести с современным человеком? И не ученым, это будет скучно. Вот и придумал своего героя. А почему его потянуло на питекантропа? Устраивается завязка: встреча с Дюбуа. Кошка на окне - просто так, для интригующего начала и ради причины переезда на другую квартиру. Затем новая задача. Как устроить встречу Тинга с питеком? Можно - лихорадочный бред, можно - во сне. Но это привяжет Тинга к постели, а мне нужно, чтобы он был в лесу. Цепь мыслей: бред больного - бред пьяного - бред отравленного...

Вот оно!

Пьяный, сами понимаете, невозможно, да он и не набегает много, а ткнется в куст и заснет. Отравленный - дело другое. Чем отравить? Всего занятнее - чего-то наелся в лесу. Ну, я ищу - чем его отравить. И вы видите, получилось: отрава подходящая во всех смыслах. А дальше... Придумывается, что могли делать питеки, ищутся способы использования местной фауны тех времен, пейзажа и проч. Выглядит это совсем просто, да так оно мне и казалось: основная работа шла в голове, даже без моего ведома. А потом готовое попадало на бумагу. Конец пришлось переделывать: редакция потребовала более спокойного конца (у меня было так: Тинг обиделся на Дюбуа, переменил название бабочки и т.д.) и пришлось писать ту мазню, что в конце последней страницы...

Как видите, нужно надумать основную сюжетную линию, а затем подобрать материал. Мне это было совсем нетрудно: я знаю, что примерно мне нужно, а главное - знаю, где это искать. Остается компановка.

Вот и смотрите: научились вы чему-нибудь?

Вряд ли...

Можно написать о том же в десять раз больше, но суть останется той же: поиски "объекта" и возможностей его обыгрывания. Отравленный желтыми ягодами обязательно "бегает". И вот - ряд всяких пейзажных и иных моментов, которые должны отразить "беготню" и вообще настроение отравленного. Говорят, это получилось. Не знаю, как с "настроением", но концы с концами я свел. Для меня это был эксперимент особого порядка: суметь показать бред так, чтобы это выглядело явью, с одной стороны, и чтобы все события, якобы случившиеся, были оправданы и состоянием бредящего и окружающей его обстановкой. Тинг видит себя в лесу и прочее тех времен, но бегает-то он по современному лесу. Отсюда ряд пейзажных и сюжетных комбинаций: современность, преломленная в прошлое. Так как наши дни и дни питека не столь уж резко разнятся (в тропиках и подавно) по составу фауны и флоры, то сработать все это было не так уж и хитро. Конечно - зная.

Вот это-то "зная" и есть одно из двух основных условий работы: нужно знать то, о чем пишешь, и нужно уметь рассказать, то есть уметь увидеть описываемое и уметь передать это словами, причем не в живой речи, а на бумаге. Для того, чтобы иметь и то и другое, нужно время (особенно для приобретения знаний), а для писателя еще и опыт. Способности - сами собой, но некоторые "средние" способности есть почти у каждого, а Пушкины и Алексеи Толстые - великие редкости и по ним равняться не приходится..."

Но самое фантастичное, как всегда, происходило не в книгах, а в жизни.

Г.И.Гуревич (26.VII.88): "В обойму тогда входили Казанцев, Немцов и Охотников. Самым процветающим был Немцов. "Немцов вездесущ, как господь бог", - сказал мне как-то Казанцев. Самым характерным - Вадим Охотников. Профессиональный изобретатель, он и писал о том, как интересно изобретать. Его "Пути-дороги" - о том, как строили дороги, плавя грунт. Построили и прекрасно!.. А главный сборник его - "На грани возможного"... Охотников сам полный был такой, больной сердцем, на машине ездил за город, чтобы писать на свежем воздухе. Помню, как он рассказывал чистосердечно: "Вызвали нас в СП, говорят: "У вас в группкоме 350 человек, неужели нет ни одного космополита?" Ну, мы подумали, что люди вы молодые, инфаркта не будет, к тому же и в газетах вас обругали..." Потом он уехал из Москвы в Старый Крым, там и похоронен неподалеку от могилы Грина."

Эх, Булгаков, если бы ты что-нибудь понимал...

Еще в 30-х Александр Беляев заметил в одной из статей, что для романа о будущем (коммунистическом, понятно) необходим новый конфликт - "конфликт положительных героев между собой".

В 1962 году на московской встрече писателей-фантастов братья Стругацкие повторили практически то же самое. На их взгляд конфликты людей будущего - это "борьба не добра со злом, а добра против добра. В этих конфликтах будут сталкиваться два или несколько положительных героев, из которых каждый убежден и прав по-своему, и в чистоте стремлений которых никто не сомневается. Они и в ожесточенных столкновениях останутся друзьями, товарищами, братьями по духу."

Сравните это с цитатой из новогоднего интервью, данного братьями Стругацкими газете "Вечерняя Москва" (1964): "Двухтысячный год... Что будет характерно для человечества в то время?.. Во-первых, все международные конфликты будут решены. Во-вторых, во всем мире начнется наступление за человека в человеке, разные страны и государства будут использовать в этом отношении опыт, накопленный в СССР, а у нас работа по воспитанию людей нового уже завершится, исчезнут из жизни явления, которым соответствуют ныне понятия мещанства, обывательщины, мракобесия..."

Я привожу эту цитату 25 октября 1994 года.

Сегодня вторник, идет снег. Рубль падает, Чечня дерется... Занятно думать, что к 2000-му году у нас "работа по воспитанию людей нового уже завершится"...

Впрочем, все это - лишь о вреде прогнозов.

3

К концу 50-х заглохла космическая тема, обмелела до предела социальная струя в фантастике, сама фантастика превратилась в литературу полуприкладную, полутехническую. Если когда-то фантасты и впрямь, в меру отпущенного им таланта и воображения, пытались лепить образ Нового человека - мятущегося интеллигента, гениального ученого-одиночку, великолепного инженера, конструирующего мечту, борца-патриота, побеждающего козни и заговоры мирового империализма, простого рабочего паренька, справляющегося как с многочисленными врагами народа, так и с непомерными горами Знаний, то теперь образ был как бы уже и создан Простой Советский Человек! - и нечего было к этому образу добавить. Если Евгений Замятин считал долгом доносить свои нелицеприятные взгляды до читателей, то Владимир Немцов, скажем, давным давно забыл, что когда-то в юности писал лирические стихи и даже абстрактные картины. Восхищение В.Немцова вызывали теперь совсем другие вещи, совсем другие фигуры. И убедителен был при этом В.Немцов чрезвычайно (цитирую его книгу "Параллели сходятся", 1975): "К.Е.Ворошилов, человек из легенды, герой гражданской войны, в конце Отечественной войны ведал вопросами культуры в стране, и знал культуру он прекрасно, не хуже, чем систему вооружения Советской Армии. В этом я убедился, когда Климент Ефремович вручал орден за мою уже не изобретательскую, а литературную деятельность..."

Умри Денис, лучше не напишешь!

"С особым волнением и благодарностью вспоминаются встречи с такими людьми, чьей деятельностью ты как бы по компасу проверяешь взятый тобою курс: не изменило ли тебе партийное чутье, чувство гражданского долга в самых, казалось бы, повседневных, будничных делах..."

Не изменило.

В ноябре 1951 года на дискуссии о состоянии и путях развития научной фантастики, организованной Домом ученых, Домом детской книги и ленинградским отделением Союза писателей, В.Немцов с удовольствием повторил с трибуны столь любимый им тезис: "Мы пишем о нашем сегодняшнем дне, либо заглядываем совсем недалеко, через два-три года. Наша жизнь настолько интересна, фантастична, что от нее трудно оторваться, и именно о ней и нужно писать..."

Получалось так.

Красноармеец Гусев летел устраивать революцию на Марсе - судьба заблудших атлантов его интересовала, профессор Преображенский дивился хитростям революции, еще больше дивясь нраву Шариковых, герои Адамова, выполняя приказ страны, не успевали закрывать ртов от удивления перед подводным миром, все время открывающимся перед их глазами, даже герои "Земли Санникова" с глубоким сочувствием, но и с изумлением вглядывались в странную жизнь онкилонов, я уж не говорю о неистовом интересе к миру героев Итина, Окунева, обоих Беляевых!.. И только герой Владимира Немцова, рассказывая об уникальном полете над Землей в искусственной космической лаборатории "Унион", спокойно признается: "Скучали, и больше всего смотрели на Землю... На большом экране вы, наверное, видели ее лучше нас. Я-то не особенно восхищался. Вода, пустыни, туманы... Не видели мы самого главного, что сделали руки человеческие. Не видели каналов, городов, возделанных полей..." И когда этого любимого писателем героя - Багрецова или Бабкина - спрашивали, хочет ли он первым побывать на Марсе, он, ни секунды не задумываясь, отвечал: "Только для познания и славы? Не хочу! Вот если бы я знал, что, возвратившись с Марса, мог бы открыть на Земле новые богатства, вывести для тундры полезные растения, тогда бы полетел..."

И так далее, как говорил Велимир Хлебников.

"Я согласен выносить голод, жару, бомбы, обстрел, болезни и раны, но не чувство удивления. Я с детства пришел к простоте и ясности. Я врагами считал непонятные книги, непонятные явления." (В.Немцов. "Снегиревский эффект", 1946).

Однажды в Малайзии, в Куала-Лумпуре, Миша Давиденко, опытный китаист, объездивший всю юго-восточную Азию, предложил мне и драматургу Сене Злотникову попробовать плод дуриана. Запах, конечно, дерьмовый, сказал Миша, щуря свои узкие глаза, скажем так, трудноватый запах. Миша даже изумленно прищурился. Но если забыть про запах, победить запах, сделать первый укус, глоток, все! - вас уже за уши не оттащат от дуриана. И на Северном полюсе вы будете мечтать о дуриане. Никакой запах вам не будет страшен, ибо вы познали вкус!

Сильная речь.

Мы решились.

Мы купили круглый, как брюква, и такой же голый плод дуриана. Мы выбрали самую зеленую и милую лужайку в самом центре Куала-Лумпура. Как настоящие белые люди мы возлегли на траве и Сеня Злотников достал из кармана изящный позолоченный ножичек, с которым объехал чуть не полсвета. Вас от дуриана теперь за уши не оттащат, сказал любовно поглядывая на дуриан Миша Давиденко. Жаль, он, старый китаист, столько этих дурианов сьел, что ему вот прямо сейчас необходимо выпить пива. Он на минутку отойдет во-о-он туда, выпьет баночку пива и вернется , чтобы это, значит, оттаскивать нас за уши от полюбившегося нам дуриана.

И Миша отошел.

Было безумно жарко - далеко за сорок. Мы с Сеней испуганно переглянулись. Прикрикни на нас в тот момент кто-нибудь, даже не полицейский, нас не надо было бы за уши оттаскивать от дуриана, мы побежали бы сами. Мы вдруг вспомнили официальное предупреждение, помещенное на очень видном месте у входа в отель: плоды дуриана не вносить!.. Правда, это предупреждение в запретном списке шло вторым после наркотиков. Но опять же... За внос наркотиков правительство Малайзии обещало смертную казнь...

- Что там обещали за внос дуриана? - спросил я.

Сеня Злотников мрачно пожал плечами. Судя по тому, что дуриан идет сразу после наркотиков... Пожизненное, наверное...

- Давай, - решился я. - Режь. Мы только кусанем пару раз, а потом нас за уши не оттащат.

Наверное, мы не успели зажать носы.

Сеня сделал легкий разрез, царапинку, нечто почти теоретическое, незаметное, как марсианский канал, и на нас явственно пахнуло трупом. В тропической влажной жаре запах многократно усиливался. Обливаясь потом, оглядываясь - не спешат ли к нам с воем полицейские машины? - мы быстро закопали плод дуриана в землю. Кстати, вместе с ножичком, о чем Сеня даже и не жалел. По крайней мере, когда уже в отеле, отдышавшись, я предложил ему смотаться на знакомую лужайку, раскопать могилку дуриана и забрать позолоченный ножичек, он почему-то вздрогнул и отказался.

Да привыкнете, убеждали критики. Подумаешь, - ближний прицел! Нормальная фантастика. Самосдергивающиеся штаны, многолемешные плуги, робот, почти научившийся чинить карандаши...

Привыкнете!

Прекрасный жанр!

Вас потом за уши не оттащат.

В.И.Немцов (28.XI.88): "...О теории "фантастики ближнего прицела" я не слышал, хотя некоторые из критиков - родителей "чистой фантастики" ругали меня за "приземленность", а однажды была даже статья в молодежной газете, которая называлась "Изменивший мечте". Да и теперь иные критики и редакторы торопятся объявить "техническую фантастику" устарелой. Мне же думается, могу даже утверждать, опираясь на свой жизненный опыт, как в технике, так и в литературе, что такая теория не имеет под собой основания. Дело ведь даже не в том, будет ли осуществлена в практической жизни та или иная техническая невидаль, придуманная автором книги, важно, как он об этом рассказал. Заставил ли читателей сочувствовать герою книги, маявшемуся в поиске решения технической задачи, и ненавидеть тех, кто мешает герою осуществить свой замысел на благо людям. А если в читателе (тем более юном) заложена изобретательская жилка или способность к конструированию, то такая книга как раз и поддержит его в таком деле, оно станет для него любимым, и тогда, как предрекал Горький, больные вопросы политехнизации школы будут решаться легче..."

Другими словами: вас потом за уши не оттащат, вот только бы запах перебороть.

Г.Н.Голубев (15.X.88): "...Руководил тогда журналом "Вокруг света" Виктор Степанович Сапарин. Сапарин - человек в высшей степени интеллигентный, эрудированный, а главное очень внимательный и доброжелательный к молодежи. Он оставил несколько превосходных научно-фантастических рассказов ("Суд над танталусом", "Однорогая жирафа"), но, конечно, мог бы сделать гораздо больше, если бы не уделял все свое основное внимание журналу. Попытку любого из сотрудников журнала или начинающих авторов научных статей попробовать свои силы в фантастике или в приключенческой беллетристике он всячески поддерживал и поощрял. Благодаря прежде всего Сапарину "Вокруг света" стал школой, из которой в литературу вошли мы с Н.Коротеевым (он был вторым разъездным коррреспондентом), приключенцы В.Смирнов, Е.Федоровский. Здесь были напечатаны первые рассказы Олега Куваева, Д.Биленкина, одно время возглавлявшего в журнале отдел науки, интересные очерки писавшего еще под своей настоящей фамилией и с научными титулами Кира Булычева, а в созданном при журнале до ныне уникальном приложении "Искатель" опубликовали свои первые рассказы его первый редактор, к сожалению, рано ушедший В.Саксонов (Зыслин), М.Емцов и Е.Парнов..."

В.Сапарин, "Голос моря". Трудрезервиздат, 1952.

Герой повести ленинградский профессор физики Петр Иванович Смородинов приезжает в южный санаторий, в здравницу, как тогда говорили. Во время одной из прогулок профессор Смородинов случайно замечает, что перед штормом от берегов моря ушли все медузы. Интересно, что заставило их уйти, этих странных тварей, плавающих, как известно со слов А.Толстого, посредством вздохов?.. Размышляя об этом, профессор Смородинов беседует с различными опытными людьми, в том числе с местным метеорологом. Метеоролог - дитя своего времени. На невинный вопрос о прогнозе погоды он отвечает пространно и недвусмысленно: "На территории нашей страны погода всегда находится под непрерывным наблюдением. Но ведь не всюду находятся наши метеостанции или станции дружественных нам стран. Некоторые наши "друзья" по ту сторону моря непрочь "подослать" нам неожиданный шторм..." Ну, а что касается открытия, делается оно профессором совместно с рыбаками. Поняв, что медузы улавливают неслышимый для человеческого уха инфразвук, профессор Смородинов строит замечательный прибор. "Ну вот, - говорит он удовлетворенно, - когда много людей включается в какое-нибудь дело, всегда получается результат. Может быть ошибка Черноморской станции в том и заключалась, что они мало привлекали "посторонних", пытались всего достичь своими силами." И заканчивает восхищенно: "Как это здорово, что хорошая инициатива у нас, словно снежный ком, обрастает мыслями, идеями и предложениями помощи со стороны самого широкого круга людей!"

В.И.Немцов (28.XI.88): "...С Вадимом Охотниковым я действительно был знаком. Человеком он был добрым и, как мне казалось, голова его была переполнена всяческими техническими идеями."

Вадим Охотников, "Новое зрение". Трудрезервиздат, 1952.

Студент пятого курса Электротехнического института Миша Савин едет опять же к берегам нашего южного моря. И речь теперь идет об ультразвуке, о создании другого замечательного прибора - эхолота. Он чрезвычайно прост. "Представьте себе металлический ящик. В нем куча радиоламп, а на крышке всего один измерительный прибор, похожий на счетчик такси. Никаких измерений бумажной лентой делать не надо! Никаких вычислений делать не надо. Раз - и готово! Устройство из радиоламп все само измерит и подсчитает с изумительной точностью, и на экране сразу выскочит цифра, указывающая расстояние от поверхности воды до дна."

Но дело, собственно, не в этом ящике.

Миша Савин встречает слепого - бывшего морского офицера Василия Ивановича. Его мечта - создать прибор, с помощью которого можно свободно видеть под водой, и такой прибор герои повести, естественно, создают. Столь же естественна и следующая задача - вернуть зрение Василию Ивановичу. Впрочем, здесь все еще проще: Василий Иванович... прозревает сам. Героям остается лишь поклясться, что в дальнейшем они будут трудиться еще самоотверженнее.

В.Иванов, "В карстовых пещерах". Трудрезервиздат, 1952.

Карстовым пещерам в 50-е везло не меньше, чем Атлантиде и снежному человеку. Понятно... Карст это не колхозы с их проблемами, не беспаспортные крестьяне... Начинается повесть В.Иванова с легенды, услышанной в Западном Предуралье - о сподвижниках Салавата Юлаева, бежавших после разгрома пугачевского восстания куда-то в пещеры... Геологи Новгородцев и Карнаухов занимаются, разумеется, не сбором фольклора, но, открывая для нужд нового строительства мощную подземную реку, находят останки сподвижников Салавата Юлаева.

Апофеоз: "Громко заговорил радиорупор.

- Начинаем утренний концерт по заявкам пассажиров. По просьбе пассажиров вагона номер шесть исполняется песня о Сталине.

- Это я просила. Я очень люблю песни о нашем Сталине, - просто и гордо сказала девочка..."

Как-то на дубултинском семинаре ленинградский писатель-фантаст Александр Иванович Шалимов, человек деликатный, воспитанный, рассказывал о Памире 30-х годов, когда там еще хозяйничали басмачи, а к пограничным заставам нередко спускались с ледников волосатые галуб-яваны, так на Памире называют снежного человека. Понятно, эти несчастные попадали в руки чекистов. К сожалению, ответить на резкие, в упор поставленные вопросы кем подослан? на кого работаешь, падла? признаешь ли диктатуру пролетариата, бандит? - галуб-яваны при всей своей внешней расположенности к новым властям, ответить не могли - не знали языков. На всякий случай упрямых волосатиков ставили к стенке. Александр Иванович (он в то время был геологом) и его друзья никак не успевали поспеть к месту происшествия вовремя, чтобы вырвать очередного галуб-явана из рук принципиальных чекистов.

- Но однажды... - волнуясь повысил голос Александр Иванович, однажды совсем рядом от нашего лагеря мужественные пограничники... захватили... самку... самку... самку...

Волнуясь, он никак не мог закончить начатую фразу и кто-то уважительно подсказал с места:

- ...басмача!

Странно все же... Почему Александр Иванович не использовал в своих книгах такие сюжеты?..

В 1958 году на Всероссийском совещании по научно-фантастической и приключенческой литературе, состоявшемся в Москве, встретились Г.Гребнев, В.Немцов, Г.Тушкан, Н.Томан, А.Адамов, К.Бадигин, Л.Шейнин, К.Андреев, Е.Брандис, В.Сытин, Б.Ляпунов, Г.Гуревич, А.Полещук, П.Аматуни, А.Казанцев... Шел уже 1958 год, но В.Пальман и сейчас свой доклад назвал восхитительно просто: "Книга должна учить бдительности".

А, впрочем, что изменилось?

"К половине двенадцатого все было готово к встрече. В ста метрах от шара ровными рядами выстроились батальоны полка. Ближе расположился оркестр и почетный караул. В пятидесяти метрах от корабля стоял микрофон..."

Так Г.Мартынов в романе "Каллисто" описывал встречу землян с каллистянаме. На следующей странице играли государственный гимн планеты Каллисто. "Офицеры приложили руки к козырьку фуражек".

Пятьдесят семь часов девяносто четыре минуты.

Думаю, здесь уместно привести отрывок из статьи А. и Б. Стругацких, написанной как раз в конце 50-х (цитирую по рукописи, любезно предоставленной Б.Н.Стругацким):

"Ведущими научными фантастами, представляющими два главных направления в советской научной фантастике, являются, несомненно, Немцов и Ефремов. Мы склонны определить первое направление как техническое, второе - как художественное, потому что такое определение на наш взгляд достаточно точно характеризует существо дела.

Чем характерно техническое направление в советской фантастике? Прежде всего тем, что научно-технический элемент в нем имеет значение не завязки, не фона для событий, поступков действующих лиц, их приключений и действий, но значение самодовлеющей, первенствующей основы. Более того, научное открытие, техническое усовершенствование, необычайное явление природы само по себе является здесь главным действующим лицом, и весь сюжет, все поступки участвующих в событиях лиц связаны и строятся таким образом, чтобы как можно многостороннее, как можно тщательнее и солиднее ознакомить читателя с этим открытием, усовершенствованием, явлением. Жизнь людская играет в произведениях технического направления лишь чисто вспомогательную роль, люди передвигаются, разговаривают и переживают исключительно с таким расчетом, чтобы дать автору возможность уточнить или оттенить лишнюю деталь открытия, усовершенствования, явления. Это не может не вести - и действительно ведет - к тому, что сюжет, один из наиболее значительных элементов произведения этого жанра, коверкается, разрыхляется, наполняется ненужными в художественном произведении деталями, теряет всякую привлекательность. Для спасения сюжета (автор все-таки понимает, что научно-фантастическое произведение не должно быть скучным) приходится искусственно наращивать псевдотаинственные происшествия, всевозможные странные случайности, вводить действующих лиц, не имеющих для произведения, для развития действия никакого значения. Нужно отдать авторам технического направления справедливость: они прекрасно знают, о чем пишут. В их объяснениях, чертежах и схемах читатель, особенно малоподготовленный, не усмотрит никакого изъяна. Научная и техническая сторона обычно бывают оформлены безукоризненно и тщательно. но что только не приносится в жертву этой безукоризненности и тщательности! Правдоподобие обстановки, правдоподобие поступков, правдоподобие характеров... наконец, нормальный, хороший литературный стиль. Образы действующих лиц, обреченных на монологи, изобилующие специальной терминологией, на унылые разъяснения более или менее очевидных вещей, на поступки, которых от них в нормальных обстоятельствах (вне необходимости разъяснять и доказывать преимущества новых аппаратов) никак нельзя было бы ожидать - бледны, схематичны, бескровны. Если они любят, то только молча и только товарища по работе или таинственную незнакомку, которая в конце концов, впрочем, тоже оказывается товарищем, правда, по другой работе. Если они ругаются, то только по поводу нехорошего дождя или безлунной ночи, мешающих их работе. Смеяться они не умеют - нет, а если они и смеются, то именно в тех местах, где свободно могли бы обойтись без этого. Разговаривать подобно обыкновенным людям они тоже не умеют. Они не говорят, они читают по бумажке выписки из технической энциклопедии, изредка принимаясь острить, и остроты их плоски, как земля в представлениях первобытного человека. В диалоге различить их невозможно. Приходится считать строчки: каждая четная - инженер-конструктор, каждая нечетная - таинственный незнакомец с папиросой. Если вы пытаетесь мысленно представить себе одного из таких героев, то с изумлением убеждаетесь, что это - нечто аморфное с самопишущей пластмассовой ручкой красного цвета. Иногда это "нечто" обладает, скажем, рыжими волосами и склонностью к юмору, но это помогает мало. Ходульность образов. Суконный стиль. Деревянный, изломанный сюжет."

Г.Н.Голубев (15.X.88): "...И в те годы, и сейчас критики порой упрекают нас за то, что мы слишком увлекались тогда фантастикой научно-технической. В этом есть, конечно, правда, но и были тому основательные причины. Немалую роль, как мне кажется, сыграло то, что многие из зачинателей научной фантастики тех лет были учеными или изобретателями, как В.Охотников, кандидатами физико-математических наук А. Днепров и Е.Парнов, физиком М.Емцов, этнографом Р.Подольный, пулковским астрономом Б.Стругацкий, инженерами Л.Теплов и Г.Альтов. Именно поэтому, скажем, А.Днепров любил писать новеллы, в основу которых была положена какая-нибудь научная идея, доведенная до парадоксальности, не слишком занимаясь глубокой разработкой характеров.

Но самой главной причиной увлечения многих чрезмерной научностью был, мне кажется, наш общий оптимизм тех первых послевоенных лет - вера в то, что именно научно-технический прогресс быстро приведет не только нашу страну, но и все человечество к счастью. Увы, эти надежды стали вскоре тускнеть, но для развития фантастики это было полезным: она стала глубже, умнее, разнообразнее. А что касается вздорной идейки Немцова насчет деления фпнтастики на литературу "ближнего" и "дальнего" прицела, то среди нас, молодых, она сама и дискуссии на эту тему на страницах "Литературки" вызывали только насмешки. Мы уже прекрасно понимали, что каждый имеет право писать о том, что его интересует и книги наши должны как можно больше отличаться друг от друга и по темам, поднимаемым проблемам, и по сюжетам."

Очень просто объяснял свое обращение к фантастике палеонтолог Ефремов (В.Бугров, "В поисках завтрашнего дня", 1981):

"Причиной тому послужили два обстоятельства. Прежде всего, неудовлетворенность системой доказательств, которыми может оперировать ученый.. Планы и замыслы ученого необычайно широки, а исполняются они, я думаю, в лучшем случае процентов на тридцать... Вот и получается: с одной стороны - всевозможные придумки, фантазии, гипотезы, обуревающие ученого, а с другой - бессилие добыть для них строго научные доказательства. Добыть на данном этапе, при жизни. И ясное осознание этого бессилия... А в форме фантастического рассказа я - хозяин. Никто не спросит - где вычисления, опыты? Что взвешено, измерено?.. А второе обстоятельство неудовлетворенность окружающим миром. Она, замечу, свойствена каждому человеку, полностью могут быть довольны лишь животные, да и то не всегда. Писатель, как и ученый, мечтает о лучшем, о гораздо лучшем. Но тяжелый воз истории катится своим темпом к далеким горизонтам, и темпы эти не упрекнешь в излишней поспешности..."

Но, кажется мне, прав и А.Н.Стругацкий, удивлявшийся в свое время дотошности научных выкладок Г.И.Гуревича: "Зачем вы тратите усилия на научные рассуждения? Все равно они спорны и вызывают излишние возражения. Пусть ваши герои садятся на некий аппарат и начинают действовать."

Л.Д.Платов (23.XII.57): "...Нашим лучшим ныне пишущим советским фантастом является Ефремов. Он ученый с очень широким научным кругозором и, кроме того, прожил яркую, богатую приключениями жизнь: был и моряком, и начальником экспедиции. Он свободно берет любую научно-фантастическую тему, потому что у него хорошо организованное научное мышление. Между прочим, так говорил о себе Уэллс: "У меня хорошо организованный мозг". Уэллс был по образованию биологом, даже написал научную работу. Не случайно так хорошо получился у него "Человек-невидимка". Я могу тебе назвать еще одного советского фантаста, с которым я был знаком: Обручева Владимира Афанасьевича (в "Архипелаге исчезающих островов" - это Афанасьев). Характерно, что Обручев, академик, написавший более 250 научных трудов, очень свободно обращался с наукой. Понимаешь ли: он мог себе это позволить! В основу "Плутонии" (кстати, написанной, по его словам, в пику Жюлю Верну, который напутал по части геологии в своем романе "Путешествие к центру Земли") положена одна заведомо ошибочная гипотеза столетней давности...

Когда я советовался в 1938 году по поводу своей повести "Дорога циклонов" с Героем Советского Союза Евгением Федоровым, только что вернувшимся с полюса, меня тоже поразило, как легко он находит решением тем "научно-фантастическим" трудностям, с которыми я обратился к нему. Он чувствовал себя запросто в мире научных фактов - вот что важно! Еще 20-30 лет назад можно было по-дилетантски подходить к научной фантастике, искупая отсутствие твердых знаний богатством выдумки и т.д. Сейчас, сам понимаешь, этого нельзя. Ты можешь быть биологом, а написать об астрономии, это не исключено. Но научное мышление у тебя будет уже выработано, найден метод обработки материала. А затем уж идут фантазия, образный яркий язык,умение представлять характеры людей в сложных жизненных ситуациях, и т.д. Мой совет тебе: живи с широко раскрытыми глазами и ушами, обдумывай жизнь, присматривайся к людям (к людям, а не к проблемам - это относится и к научной фантастике), в центре задуманного произведения поставь человека: ученого, борца, открывателя, новатора. И пиши каждый день - для тренировки. Задача современной советской научной фантастики, по-моему, приобщить широкого читателя к миру науки, научить дальше видеть, заглядывать вперед."

Н.Н.Плавильщиков (5.X.58): "...Возьмите в библиотеке журнал "Звезда" за 1958 год, сентябрьский номер. В нем статья Л.Успенского "Приключения языка": автор изругал на чем свет стоит И.Ефремова за его "Туманность Андромеды" (написано по напечатанному в "Технике-молодежи", отдельной книгой этот роман еще не вышел). Действительно, много всякого "понасажал" Ефремов, но вам советую прочитать не ради того, чтобы узнать, как изругали Ефремова: прочитайте внимательно и сделайте надлежащие оргвыводы, как принято говорить, Статья не учит, как нужно писать, в ней лишь рассказано кое о чем из того, чего нельзя делать. А помимо того, это статья вообще о языке научно-фантастических и приключенческих рассказов и романов, а, значит, уже по одному этому вам надо с ней познакомиться..."

Л.Д.Платов (25.I.58): "...Ты пиши, имея перед собой Ефремова, А.Толстого, Уэллса, Стивенсона. У них и учись. Плохому не научат."

Иван Антонович Ефремов действительно был личностью необычной.

"Что может быть общего между автором бессмертного "Робинзона Крузо" англичанином Даниэлем Дефо и великим фантастом Иваном Ефремовым? задавалась в свое время вопросом газета "Аргументы и факты". - Первый создал английскую разведку, а второй, возможно, был ее сотрудником.

Как нам стало известно из компетентных источников, действительно, в 70-е гг. в стенах КГБ проводилась тщательная проработка версии о возможной причастности И.Ефремова к нелегальной резидентатуре английской разведки в СССР. И что самое удивительное, окончательная точка так и не была поставлена - действительно ли великий фантаст и ученый Иван Ефремов Майкл Э. - сын английского лесопромышленника, жившего до 1917 года в России?

Основанием для многолетней работы по проверке шпионской версии послужила внезапная смерть Ивана Ефремова через час после получения странного письма из-за границы. Были основания предполагать, что письмо было обработано специальными средствами, под воздействием которых наступает смертельный исход..."

Я запомнил И.А.Ефремова крупным неторопливым человеком. Он неожиданно рассказывал анекдот, потом столь же неожиданно задавал необычные вопросы. Например, прочел ли я "Анну Каренину", а если прочел, то в чем там, собственно, было дело?.. Кажется, по молодости лет я отозвался о романе не очень похвально, к тому же мне в то время казалась лишней заключительная часть романа...

Ефремов удивился.

Мы шли мимо кафе "Паланга" (по бывшему Калужскому шоссе)... Зеркальные стекла, вкусные запахи...

Впрочем, все это я уже описал в повести "Поворот к Раю"...

Туманность Андромеды...

О "Туманности Андромеды" писали много. Писали заслуженно. И все же мне кажется, знаменитый роман вовсе не открывал новых путей развития советской фантастики. "Туманность Андромеды", скорее, закрывала неожиданно блистательно - долгую эпоху поисков Нового человека. Герои Ефремова летели к другим мирам, они поднимали руку на святое святых самого Пространства, они предавались свободному труду, выбирая его сами, оставаясь при этом людьми со всеми их человеческими сомнениями, колебаниями, даже ошибками. После стольких лет самых разнообразных, а, в сущности, самых однообразных извращений, вдруг появилась научно-фантастическая книга, в которой люди вовсе не занимались разработкой лишь самосбрасывающихся штанов. Если еще совсем недавно по космическому кораблю, описанному в романе Б.Анибала "Моряки Вселенной" (1940) шарашился некий полупьяный механик с масленкой в руке, то в романе Ефремова это было попросту невозможно.

Другой порядок. В математическом смысле.

"Девушка взмахнула рукой, и на указательном пальце ее левой руки появился синий шарик. Из него ударил серебристый луч, ставший громадной указкой. Круглое светящееся пятнышко на конце луча останавливалось то на одной, то на другой звезде потолка. И тотчас изумрудная панель показывала неподвижное изображение, данное очень широким планом. Медленно перемещался указательный луч, и так же медленно возникали видения пустынных или населенных жизнью планет. С тягостной безотрадностью горели каменистые или песчаные пространства под красными, голубыми, фиолетовыми, желтыми солнцами. Иногда лучи странного свинцово-серого светила вызывали к жизни на своих планетах плоские купола и спирали, насыщенные электричеством и плававшие, подобно медузам (посредством вздохов, - Г.П.), в густой оранжевой атмосфере или океане. В мире красного солнца росли невообразимой высоты деревья со скользкой черной корой, тянущие к небу, словно в отчаянии, миллиарды кривых ветвей. Другие планеты были сплошь залиты темной водой. Громадные живые острова, то ли животные, то ли растительные, плавали повсюду, колыхая в спокойной глади бесчисленные мохнатые щупальца..."

Зато роман И.Ефремова открыл путь в фантастику совершенно новому поколению.

Г.Н.Голубев (15.X.88): "...А.Полещук был в высшей степени талантливый, остроумный и славный человек. Было в нем что-то мушкетерское от Портоса: круглощекий, крупный, с лихо закрученными усами. Меня привлекало не только его творчество, но и то, что в жизни он увлекался весьма фантастическими идеями: вместе с Емцовым и Парновым, вдохновясь лишь одной фразой из "Диалектики природы" Энгельса, они ставили всякие хитроумные опыты, надеясь найти антигравитацию. К сожалению, Саша не успел ни перебраться в столицу из подмосковного поселка Томилино, ни стать членом Союза, как и не менее талантливый, но совершенно иной по характеру А.Днепров - сдержанный, суховатый, с желчным лицом застарелого язвенника, склонный к парадоксам и в жизни и в своих рассказах, многие из которых, мне кажется, стали классикой нашей научной фантастики. Оба они умерли слишком рано..."

Б.Н.Стругацкий (18.VIII.88): "...Писать фантастику мы начали потому, что любили (тогда) ее читать, а читать было нечего - сплошные "Семь цветов радуги". Мы любили без памяти Уэллса, Чапека, Конан-Дойла и нам казалось, что мы знаем, как надо писать, чтобы это было интересно читать. Было (действительно) заключено пари с женой Аркадия Натановича, что мы сумеем написать повесть, точнее - сумеем начать ее и закончить, - так все и началось. "Страна багровых туч" после мыканий по редакциям оказалась в Детгизе, в Москве, где ее редактировал Исаак Маркович Кассель после одобрительных отзывов И.Ефремова (который тогда уже был Ефремовым) и Кирилла Андреева, которрый сейчас забыт, а тогда был среди знатоков и покровителей фантастики фигурой номер один... Иван Антонович в те времена очень хорошо к нам относился и всегда был за нас. В Ленинграде нас поддерживали Дмитревский, работавший в "Неве" и Брандис - в то время чуть ли не единственный спец по научной фантастике. Правда, Дмитревский так и не опубликовал нас ни разу, а Брандис все время упрекал Стругацких, что у них "машины заслоняют людей", однако же оба они были к нам неизменно доброжелательны и никогда не забывали упомянуть о нас в тогдашних статьях своих и обзорах... Сопротивления особого я не припомнаю. Ситуация напоминала сегодняшнюю: журналы печатали фантастику охотно, хотя и не все журналы, а в издательства было не пробиться... Помнится, что нас тогда раздражало, было абсолютное равнодушие литкритики. После большой компании по поводу "Туманности Андромеды" литкритики, видимо, решили, что связываться с фантастикой - все равно, что живую свинью палить: вони и визгу много, а толку никакого. Мы тогда написали несколько раздраженных статей по этому поводу - все доказывали, что фантастика всячески достойна внимания литературоведов. Однако эти статьи напечатать не удалось..."

Но это уже - другие люди, другие книги, другая Антология.

4

В 1934 году в издательстве "Биомедгиз" вышла удивительная монография В.К.Грегори "Эволюция лица от рыбы до человека".

На прелестной вклейке, открывающей книгу, как ветка диковинного дерева, простиралась кривая с изображениями странных морд, приведших в итоге к человеческому лицу - тупая девонская акула, бессмысленная ганоидная рыба, нижнекаменноугольный эогиринус, пермская сеймурия, весьма лукавая на вид, жестокий триасовый иктидопсис, меловой ископаемый опоссум, лемуровидный примат пропитекус, современная обезьяна Старого света, питекантроп, обезьяночеловек с Явы, замечательно описанный в повести Н.Н.Плавильщикова, и, наконец, римский атлет - привлекательный малый с несколько ироничным выражением на чуть поджатых губах. Наверное, он догадывался, что под него подкапываются. Наверное, он догадывался, что в СССР вот-вот выведут Нового человека, лик которого воссияет над всем этим звериным рядом. Наверное, он догадывался, что партийные вожди всерьез озабочены выведением такого человека. Догадывался, догадывался он о том, что скоро не он, а Новый человек замкнет эту долгую и весьма не прямую ветвь эволюции!

"Где вы видели прогресс без шока, без горечи, без унижения? Без тех, кто уходит далеко вперед, и тех кто остается позади?.. Шесть НТР, две технологические контрреволюции, два кризиса... Поневоле начнешь эволюционировать..." (А. и Б.Стругацкие).

Эволюция, к счастью, не зависела от партийных вождей. Лик человеческий, истинное человеческое лицо формируется, к счастью, не Ждановым и не Сусловым.

Эх, Булгаков, если бы ты что-нибудь понимал...