/ Language: Русский / Genre:sf_social / Series: Жестокая реальность

Царь-Ужас

Геннадий Прашкевич

Многое выпало на долю героя нового романа одного из искуснейших мастеров отечественной фантастики Геннадия Прашкевича. Умело закрученный сюжет, яркие образы, блестящее владение литературным языком, — все это читатель найдет на страницах книги, в которую помимо романа “Царь-Ужас” вошли повести “Парадокс Каина” и “Разворованное чудо” — произведения, давно и заслуженно вошедшие в Золотой фонд русской фантастики.

Геннадий Прашкевич

Царь-Ужас

Часть первая

СКОРПИОН И ЕГИПТЯНКА

Панглос сказал так:

— Учитель, мы пришли спросить у вас, для чего создано столь странное животное, как человек?

— А тебе-то что до этого? — сказал дервиш. — Твое ли это дело?

— Но, преподобный отец, — сказал Кандид, — на земле ужасно много зла.

— Ну и что же? — сказал дервиш. — Какое имеет значение, царит на земле зло или добро? Когда султан посылает корабль в Египет, разве он заботится о том, хорошо или худо корабельным крысам?

— Что же нам делать? — спросил Панглос.

— Молчать, — ответил дервиш.

Вольтер

1. ЦУСИМА

Семена Юшина призвали на флот из самой глуши Тамбовской губернии.

Была в Темниковском уезде такая деревенька — Гнилой Брод. Окружали ее леса, болота, о море или океане там даже не вспоминали. Правда, много было волков, к ним в Гнилом Броде относились как к комарам — отмахивались. Волк мог выйти из леса и приветливо сказать: “Здравствуй, товарищ!” — на это тоже не обращали внимания. Жизнь текла как везде — сажали картошку, кляли налоги, терпеливо ждали каких-то событий, дивились на ночные звезды, дышали сырыми туманами. Зимой Семен с другими ребятишками бегал на замерзшее болото искать подо льдом пузыри вонючего газа. Найдя такой пузырь, пешней пробивали отверстие, подносили спичку — и поднимался над мерзлым болотом тихий, как бы сонный фонтан огня.

Короче, уголок, в котором вырос Семен, был столь дик, что, очутившись в городе, он уже мало чему удивлялся. Когда удивляет все, удивления просто не замечаешь, бродишь с открытым ртом. Семен и раньше догадывался, что за лесами и болотами, окружающими Гнилой Брод, может оказаться всякое, так оно, в общем, и оказалось, — чему дивиться? Только перед вывесками модных богатых магазинов Семен задерживался подолгу. Качал большой головой, внимательно всматривался в закорючки и палочки, волновался, подмечая цвет той или иной плоскости, — действительно мог стоять часами, пока не заинтересовывал околоточного. Про буквы к тому времени Семен уже слышал, что посредством определенного их соединения можно выражать все то, о чем говорят вслух, но вот рисунки…

А вот рисунки складывались непонятно из чего. И непонятно как выражали самые сложные мысли.

Иногда Семену смутно казалось, что, может, он и сам мог бы что-то такое изобразить. Он приглядывался внимательно, видел мазки, улавливал мысленно ход кисти, иногда даже как бы неряшливый, видел линии, непонятно почему пересекающиеся именно вот так, а не иначе, можно сказать, что совсем не так, как, наверное, вывела бы данную линию его собственная рука, — все равно линии и мазки сливались в рисунок изящного зонта, а то — в рисунок опрятной человеческой фигуры, очень к месту украшенной высокой черной шляпой, а то даже в рисунок совсем необычной мебели. Семен вообще мебель (не деревянные лавки, как в деревне) впервые увидел в Крюковских казарках, а потом на броненосце “Бородино” (в кают-компании и в офицерских каютах), куда был назначен марсовым (спецом по такелажу) после обязательного срока обучения. На флоте, кстати, выявился один-единственный, зато особенный талант марсового Семена Юшина: одним средним пальцем правой руки он мог поднять тяжесть, которую с трудом поднимали два крепких комендора. Конечно, не больше, чем на аршин от земли, но зато именно одним средним пальцем. Всей пятерней почему-то не получалось, видать, таким уродился.

Там же, на флоте, Семен узнал еще одну странную для себя вещь.

Обычно выходцев из таких деревенек, как Гнилой Брод, врожденная жаба давит — скупы они, гребут все под себя, а Семен наоборот в первом же увольнении пропился в стельку. Хорошо, комендор Стасов, с которым Семен закорешился на “Бородино”, подтвердил: если человек любит женщин и хорошую выпивку, значит, он не может быть совсем плохим человеком. Что бы после этого ни случалось во флотской жизни, Семен неизменно оставался ровен и весел. Морские братки относились к Юшину уважительно, хотя, случалось, в увольнении он подводил их под пьяные драки. А пару раз чуть под суд не подвел, очень уж широким оказалось у него сердце.

Умел, правда, и успокоить.

“Ну, пропил ты казенную фланельку, браток, чего не бывает! Зато с бабой познакомился. Хорошая баба, хоть сам беги. Муж-то у нее есть?”

“Говорит, умер”, — ободрялся, поднимая голову, матрос.

“Ну, вот видишь, он умер, а ты живешь, — ласково подхватывал Семен. — Он, оказывается, умер, а ты все еще жалеешь о какой-то фланельке. Ты ж, браток, не собираешься прихватить ее на тот свет?”

“Это зачем же?” — пугался матрос.

“Ну, как зачем? На воде живем”.

Про броненосец “Бородино” говорили, что с этим утюгом не оберешься беды, но Семен таким словам не верил. Громадный корабль вошел в строй прямо со стапелей, ничего удивительного, что многое на нем требовано доводки. Котлы, машины, даже руль только еще начинали работу, а ведь и сапог жмет, пока не разносится. В отличие от многих, марсовой Юшин считал, что лучше его броненосца нет и быть не может корабля. Конечно, в штормовую погоду “Бородино” сильно заваливало на тот или иной борт, особенно когда под завязку грузили углем; как позже подтвердилось, в походе он терял пресную воду, причем непонятно каким образом; не раз опасно выкатывался из строя то вправо, то влево, угрожая столкновением соседним кораблям, — никому так часто, как капитану первого ранга Серебренникову, командующий 2-й Тихоокеанской эскадрой адмирал Рожественский не закатывал скандалов.

“Безмозглый нигилист! Сучья отрыжка! Чухонской лайбой ему командовать!”

Конечно, это не соответствовало действительности.

Когда 14 мая 1905 года над серой гладью Цусимского пролива появились дымы главных неприятельских сил, команда броненосца “Бородино” (как и команды всех других русских кораблей) была немедленно собрана на шканцах. Энергичнее всех на речь капитана откликнулся зычным троекратным ура марсовой Семен Юшин. Люди, хорошо знавшие Семена (например, писатель А.С.Новиков-Прибой, сам участвовавший в том же морском сражении, только на броненосце “Орел”), позже вспоминали, что марсовой Семен Юшин в то время был плотен, плечист, имел густые усы, которые не жалел склеивать для красоты мылом, тогда усы устрашающе торчали сразу в две стороны, как пики. Слушая капитана (отметил позже в хронике Цусимского боя писатель А.С.Новиков-Прибой), марсовой Юшин смотрел на него так, как истинно верующий человек смотрит на чудотворную икону.

С первых минут боя огонь японской эскадры сосредоточился на флагманском броненосце “Суворов”, хотя, конечно, перепадало и всем другим. “Неожиданно стрельба прекратилась, — писал позже А.С.Новиков-Прибой в своей известной хронике. — Юшин выпрямился и тут только заметил, что “Бородино” выкатился из строя вправо и шел в одиночестве. “Что-то случилось с рулевым управлением, — подумал марсовой, — вероятно, заклинился штурвал в боевой рубке”. Минут через пятнадцать повреждения были исправлены. Когда броненосец поворачивал, чтобы вступить на свое место, Юшин выглянул в орудийный порт. Сбоку боевой колонны, кабельтовых в десяти, горел “Ослябя”, зарывшийся носом в море по самые клюзы. Увидел это и командир каземата Беннигсен, отметивший как бы про себя:

— Недолго продержится на воде.

— Бить их нужно, ваше благородие, японцев-то! — словно пьяный, заорал вдруг Юшин”.

Броненосцу “Бородино” не повезло.

По ходу боя крупнокалиберный японский снаряд разорвался у входа в рубку, полностью разрушив капитанский мостик. Старший штурман Чайковский и младший штурман де Ливрон были убиты на месте, минера Геркена отбросило в сторону без сознания. Старший артиллерист лейтенант Завалишин попытался было сам спуститься с разрушенного мостика, но у него был разворочен живот, он тоже умер. Тем же роковым снарядом убило находившихся в рубке телефонистов и рулевых, а капитану первого ранга Серебренникову оторвало кисть правой руки. Командовать броненосцем капитан больше не мог, его отправили на операционный пункт. Управление перешло в центральный пост, принял его старший офицер капитан второго ранга Макаров.

Выходили из строя орудия и люди, скрупулезно отмечал в своей хронике А.С.Новиков-Прибой, разрушались приборы, увеличивалось число пробоин в бортах. Управлять броненосцем из центрального поста оказалось делом нелегким. Чтобы видеть панораму боя и контролировать его течение, командир должен был постоянно находиться на батарейной палубе или в одной из орудийных башен. Распоряжения отдавались по переговорной трубе сперва в центральный пост, расположенный глубоко в недрах корабля, а уже оттуда, повторенные другими офицерами, поступали к тем, кто должен был исполнять эти распоряжения. Грохот выстрелов, взрывы неприятельских снарядов, громкие выкрики трюмно-пожарного дивизиона, отчаянные вопли и стоны раненых приводили к тому, что слова распоряжений путались, передавались неправильно.

Один за другим под огнем неприятельской эскадры вышли из строя флагманский броненосец “Суворов”, за ним “Ослябя”, за ним “Александр III”.

За головного остался сильно поврежденный “Бородино”.

Казалось, отмечал в своей хронике писатель А.С.Новиков-Прибой, на броненосец обрушились удары тысячепудовых молотов. Он сразу запылал, как деревенская изба. Едкий кислый дым, смешанный с пороховыми газами, через вентиляцию проникал даже в нижние отделения. Марсовой Семен Юшин, работая у орудия, не успевал откашливаться. На глазах Семена убило осколком поручика Беннигсена. Когда с трапа сбежал встрепанный сигнальщик и бешено заорал: “Где офицеры?”, Юшин так же бешено заорал в ответ: “Вот браток, валяется один мертвый! А что?” — “Наверху из строевого начальства никого не осталось! Ищем хоть каких-нибудь офицеров по всем отделениям. Либо убиты, либо ранены. Некому командовать кораблем”.

Когда орудие отказало, Юшин бросился наверх.

Пробегая мимо каюты старшего офицера, он испуганно остановился.

Старший офицер Макаров однажды остановил Семена и ласково сказал: “Не нравится мне, матрос, что бодрости в тебе много”. Но вообще о старшем офицере ничего особенно плохого Семен не думал и был испуган, увидев его каюту. Наружная переборка была снесена. Не входя в каюту, Семен видел стол и диваны и стоявший на столе пустой поднос, все с подноса смело взрывом. Прямо у ног Семена валялся оранжевый апельсин. Схватив его, Семен с жадностью вонзил в него зубы. Кожура горчила, но Семен совершенно не чувствовал горечи.

Потом он вскарабкался на верхнюю палубу.

Тяжко содрогаясь от попадающих в него крупнокалиберных снарядов, “Бородино” продолжал вести за собой эскадру, но огонь его заметно слабел. Пока работали машины, броненосец шел по румбу, заложенному последним живым офицером, а значит, вся эскадра, несмотря на то, что на других русских кораблях были еще живы их капитаны и даже три адмирала, все это время плелась за пылающим кораблем вслепую. Понятно, что так обстояло дело и в те часы, когда эскадру вели “Суворов”, и “Ослябя”, и “Александр III”. Да и как могло быть иначе, если задолго до боя командующий 2-й Тихоокеанской эскадрой адмирал Рожественский отдал категорический приказ: при выходе из строя головного корабля эскадру ведет следующий мателот.

“Спасайся!.. Спасайся!..”

Не понимая, что происходит, не видя людей, кричащих столь отчаянно, марсовой Юшин, похолодев, бросился к трапу, ведущему на палубу.

С грохотом сверкнула ослепительная молния.

Юшина подбросило вверх, потом ударило плечом и боком о палубу.

Вскочив, он увидел у своих ног оторванную человеческую голову. Со страхом он вскинул руки, не понимая — его это голова или чужая. Оторванная голова странно подмигивала, только тогда Юшин сообразно что голова все же чужая. Орудия на палубе были раз биты, вылетели из цапф, жадный огонь стремительно рвался к груде патронов, недавно поднятых из погреба. Кто-то невидимый крикнул из дыма: “Беги, браток, до кормы! Зови на помощь людей!”

Пробираться по горящему кораблю оказалось невероятно трудно.

На каждом шагу валялись куски разодранного бесформенного железа, опрокинутые, разбитые взрывами переборки. В нелепых позах застыли в переходах трупы. Пороховыми газами разъедало слезящиеся глаза. Семен никак не мог понять, где находится. Потом догадался: на батарейной палубе. Живых людей он нигде не видел и содрогнулся от мысли, что, возможно, остался на броненосце совсем один.

Выскочив на срез, поднялся на верхнюю палубу.

Смеркалось.

Крен на правый борт увеличился.

Мачты броненосца давно снесло, дымовые трубы едва держались, кормовой мостик опрокинуло взрывом. По правому траверзу от “Бородино” еле просматривался сквозь дым и мглу взметаемых в воздух брызг и осколков броненосец “Орел”, весь с носа до кормы окутанный черным ужасным дымом.

В немой оторопи Юшин бросился обратно в носовой каземат, но никого там не нашел. Понимая, что происходит что-то не то (не должна была вся русская эскадра тащиться за мертвым, в сущности, кораблем), он снова вскарабкался на верхнюю палубу. В этот миг “Бородино” страшно содрогнулся от нескольких прямых попаданий и повалился на правый борт. В открытые орудийные порты хлынула ледяная вода и на какое-то время Семен Юшин потерял сознание.

Очнулся он от холода.

Прямо перед Семеном над вспененной качающейся водой чудовищным ослизлым горбом возвышалось мрачное днище перевернувшегося броненосца. Бинты работали, вода бурлила, тут и там мелькали головы моряков. Кто-то сумел вскарабкаться на мрачный горб днища и протянул руку Юшину, но случайной волной его отнесло в сторону.

Как в страшном сне, Семен видел идущие сквозь сгущающийся сумрак пылающие русские броненосцы.

Грохотало небо, грохотал пролив. Огненные смерчи вставали над кораблями. К волнам прилипали клочья серого дыма, раскачиваясь вместе с ними. “Николай I” вдруг увеличил ход, пытаясь встать во главе эскадры. За ним шли, объятые, как и он, огнем броненосцы “Апраксин”, “Сенявин”, “Ушаков”, “Сисой Великий” и “Наварин”. Последним сквозь сумрак прошел вдали крейсер “Нахимов”, странно безмолвный, совершенно прекративший стрельбу, получивший значительные повреждения, а потому так сильно отставший от эскадры.

Вцепившись в случайные обломки рангоута, Юшин жадно всматривался в сумерки. Холодные волны швыряли его то вниз, то вверх. Ему казалось, что он видит над собой свет. Этот неясный свет трепетал, как пламя свечи или, скорее, как бледный факел, над замерзшим зимним болотом. Мелькнула даже мысль, что это подошел к месту боя госпитальный транспорт, но вынырнули из тьмы быстрые черные тени, спугнули видение.

В час ночи, сказано в хронике А.С.Новикова-Прибоя, команда японского миноносца выловила из воды голого человека. Этим человеком оказался марсовой Семен Юшин. Из девятисот человек экипажа броненосца “Бородино” в живых остался он один.

2. МОЯ МАЛЕНЬКАЯ СЛАДКАЯ СУКА

Японский плен не повлиял на характер Юшина.

Б лагере для военнопленных Семен подружился с баталером Новиковым, будущим писателем А.С.Новиковым-Прибоем. Он подробно рассказал баталеру все, что происходило с ним на броненосце “Бородино”. Даже про одиночество на пустом горящем корабле, даже про оранжевый апельсин, подобранный в каюте старшего офицера, рассказал. Умолчал только о странном болотном свете, привидевшемся ему над Цусимским проливом.

В хронике А.С.Новикова-Прибоя глава “Человек, возвращенный могилой” заканчивалась так:

“Неожиданно Юшин увидел, как черная даль засверкала молниями орудий, прорезалась лучами прожекторов, и послышались удары, от которых содрогалась ночь. Неужели эскадра повернула обратно? Багровые вспышки приближались. Вскоре мимо Юшина, в двух–трех кабельтовых от него, по взрытой поверхности моря в беспорядке проползли какие-то бесформенные тени. Он задергался, завопил, а черные тени, грохоча раскатами артиллерийского огня, уходили от него все дальше, в темную страшную неизвестность”.

Как видим, о странном свете, привидевшемся марсовому Юшину, А.С.Новиков-Прибой действительно ни словом не упомянул, хотя слыл писателем, стремящимся к точности.

Наступила осень.

В августе Россия заключила мир с Японией, но с отправкой военнопленных по домам ответственные русские чиновники медлили. Им не хотелось вливать столько прошедших огонь и воду людей в ширившееся революционное движение. Правда, из городка Кумамоту, где располагались лагеря для военнопленных, русских матросов и офицеров перевезли в портовый город Нагасаки — сюда за ними должен был прийти пароход Добровольного флота “Владимир”. Семен подсчитал, что в октябре 1904 года он отправился в поход на восток — наказать микадо за его неуважение к русскому флагу, и вот только сейчас, в январе 1906 года, собирается вернуться, — прошло немало, прямо скажем, немало времени. Ужасы Цусимского боя в голове Семена несколько померкли, к тому же правительство России выдало морякам береговое жалованье, а также морское довольствие. Время, проведенное в плену, всем морякам было зачтено как плавание. В придачу к этому каждый получил дубленый полушубок, папаху и валенки. Папаху и валенки Семен Юшин пропил сразу, но дубленый полушубок почему-то хранил.

И растрачивать деньги не торопился.

Деньги были хорошие, нет слов. Ни до, ни после Семен таких денег уже никогда не видал. В России он собирался уволиться с флота, купить в деревне добротный дом и корову. Ну, а дальше поживем-посмотрим, осторожно думал он, раз Господь в бою уберег, значит, и потом не обидит.

Все, наверное, так бы и получилось, но однажды на островке Катабоко, защищающем бухту Нагасаки от свежих морских ветров, хорошо поддавший баталер Новиков затащил Семена в маленькую японскую деревеньку Иноса, хорошо известную всем русским морякам. За много лет до войны русское правительство купило кусок неуютной скалистой земли, на котором был возведен целый городок — шлюпочный сарай, поделочные мастерские, госпиталь, прекрасное здание морского собрания, где офицеры, а иногда нижние чины (в знак особого поощрения) могли сразиться в бильярд или посидеть в библиотеке. Рядом, в недорогой гостинице “Нева”, можно было снять проститутку. На узких улочках деревеньки Иноса постоянно раздавалась русская, японская, английская, китайская, даже голландская речь. Такое детальное знакомство с деревенькой Иноса закончилось для Семена тем, что он раз и навсегда всем своим молодым горячим сердцем влюбился во французскую проститутку Жанну. А чего другого можно было ожидать от русского моряка, совсем недавно всплывшего из морской могилы?

Часто после ласк Семен и Жанна просто валялись в постели.

Тоскующая по дому француженка, не умолкая, бормотала, нашептывала о своей далекой стране. Поначалу Семену французская речь казалась нелепым горловым клекотом, полным неясных носовых звуков. Одно время он считал, что Жанна простужена и не к месту предлагал клетчатый носовой платок, но потом привык, начал различать отдельные слова, а потом вообще многому научился. Жанна, очень откровенная в своих бормотаниях, считала, что французского языка Семен не знает, а потому и не думала, что он может ее понимать.

Но это было не так.

Цепкая память Семена постоянно работала, через полмесяца он понимал каждое слово любимой подружки. В любом случае, понимал гораздо больше, чем она думала. Просто по доброте душевной Семен старался не показывать этого француженке, чтобы уберечь дуру от душевных травм. К тому же с каждым днем Жанна нравилась ему все больше и больше.

Ну, а бормотание…

Да мало ли…

Одно время он считал, что Жанна вообще нашептывает ему про какой-то сумасшедший дом. Никак иначе быть не могло, ведь жили в этом доме настоящие сумасшедшие. Какая-то тетушка Розали, например, приобрела большие стулья, мраморные столы и кухонную утварь всего за сорок пять франков и теперь подает в маленьком кафе наваристый суп, пикантные сыры, закуски и, конечно, непременное “блюдо дня”, ею самою изобретенное. Правда, напрасно гости стали бы просить добавку. Тетушка Розали, будучи социалисткой, сразу начинает орать, что ни за что не потерпит, чтобы какой-нибудь наглец съедал в ее кафе больше, чем на пять франков.

Может, Семен чего-то не понимал, но тетушка Розали казалась ему дурой.

Такими же дураками казались Семену постоянные гости тетушки Розали: некий Дэдо (грузин, наверное), приятель Жанны, и унылый приятель ее приятеля, имя которого Семен так и не смог запомнить. С приятелем и с приятелем приятеля Жанна надиралась в Париже каждый божий день. На десять франков (пять на каждого, не считая Жанну), качал головой Семен, можно было так сильно и не надираться. Конечно, существуют потребности, которые требуют сиюминутного удовлетворения, но все же…

— Они сумасшедшие? — не выдержал однажды Семен.

— Они художники, — гордо ответила Жанна. — Их ждет слава. Может, слава уже пришла к ним, а я все сижу в Японии. — И тревожно спросила: — Ты знаешь, что такое слава?

— Конечно, — ответил Семен уверенно. — На крейсере “Нахимов” служил комендор Ляшко. Мог выпить литр белой и не закосеть.

— Это слава, — согласилась, подумав, Жанна, — но маленькая. А настоящая слава, это когда тебя ругают во всех газетах.

— Я знаю, — кивнул Семен. — Когда кочегар Ищенко снес топором голову дракону с “Авроры”, об этом писали в газетах. Но я тебе так скажу, — добавил он Рассудительно. — Я, например, сам одним пальцем поднимаю сто восемьдесят килограммов.

— Каким именно пальцем? — заинтересовалась Жанна.

Семен покраснел:

— Средним.

— Это тоже слава, — ласково согласилась Жанна. Она была маленькая и сладкая, а ее груди как раз приходились по ладони Семена. — Но я сейчас говорю о художниках. Они рисуют картины, которые потом не могут продать. Они так могут изобразить бифштекс, что потекут слюнки. Правда, настоящий бифштекс полезнее рисунка, — сказала Жанна, подумав. — Бифштекс можно нарисовать, но сыт им не будешь. У Дэдо, например, франки бывают так редко, что в Люксембургском саду он всегда сидит на общих скамейках, а не на платных стульях, как я люблю. Когда художники нюхают эфир, запах над мастерскими стоит такой, что любопытным соседям приходится объяснять, что так пахнет выдержанная абрикосовая настойка. В Париже за тридцать сантимов можно купить в аптеке большую бутыль эфира, — похвасталась Жанна. — Эфир хорошо усыпляет и не сковывает движений. Видишь много снов с чудесными сновидениями, правда, потом все болит. Так сильно болит, что можно выброситься в окно. А стекольщики стоят денег.

Семен слушал и кивал.

Его рука покоилась на нежной груди Жанны.

У Жанны были огромные притягивающие глаза, взгляд несколько исподлобья, капризные губы, но с Семеном она никогда не капризничала. Бедра и грудь Жанны волновали Семена, но он не ревновал. Эти сумасшедшие парижские художники, о которых она говорила, были очень далеко, к тому же от них действительно несло сумасшествием.

Тот же Дэдо.

Б ресторане Дэдо, как правило, заказывал рыбу, но не одну рыбу или порцию, а сразу, много маленьких рыбок. Они были посолены и поперчены, но, принимаясь за еду, Дэдо все равно густо посыпал рыбок перцем и солью, так ему, наверное, казалось вкуснее. Еще он таскал с собой какую-то книгу (Жанна не помнила — какую) и постоянно бормотал: “Белые волосы, белый плащ…”

— Ты знаешь, что такое стихи?.. — умелые пальцы Жанны начинали сладкую любовную игру, и Семену приходилось выдыхать обреченно: “Конечно”, — хотя представление о стихах не шло у него дальше подлых частушек, которые на “Бородино” сочинял кок Лаврешка.

Впрочем, это было близко к тому, что рассказывала Жанна.

Прижимаясь к Семену, она нашептывала совершенно невозможные вещи.

Так получалось, что глупый Дэдо еще глупее, чем могло показаться с ее слов.

— Однажды я была на вечеринке, — нашептывала? Канна. — Там собрались приятели Дэдо и их подружки. Устроил вечеринку Андре, ты его не знаешь. Он длинный и неприятный, но хорошо целуется. Ему помогали Рене и Гишар, а Дэдо стоял на входе. Он приветствовал гостей и каждому вручал гашиш. Зеленые таблетки глотали как конфетки, — похвасталась Жанна, обволакивая Семена нежным голосом и умелыми руками. — Было весело, — нашептывала она, — решили сварить пунш. Поставили тазик посреди комнаты, наполнили ромом, но ром никак не хотел загораться. Тогда Дэдо плеснул туда керосину. Пламя взметнулось так высоко, что вспыхнул бумажный серпантин, которым была украшена комната. Никто не бросился гасить огонь, — счастливо нашептывала Жанна, еще тесней обволакивая Семена. — Все танцевали под треск пламени. А когда разгорелось слишком уж сильно, Дэдо меня увел. (Жанна все еще думала, что русский матрос не понимает ее клекочущего языка). Я тогда впервые оказалась в мастерской Дэдо. На пыльных стенах висели рисунки, сделанные углем. Ну, знаешь, такие грудастые женщины, которые всегда что-нибудь поддерживают. Он называл их кариатиды. Я думаю, я сама могла бы так рисовать, как он, просто надо догадаться удлинить глаза, голову, тело, чтобы человек на картинке выглядел как огурец. А на полу мастерской, — шепнула Жанна, — валялась каменная человеческая голова (Семен вздрогнул, ему тоже было что вспомнить.) Тоже очень длинная. Над правым глазом головы чернела трещина. “Эта глупая голова смотрит на нас, ты не накинешь на нее что-нибудь?” — спросила я. “Она не может смотреть, — возразил Дэдо. — Это парковая скульптура. Я создаю парковые скульптуры. Они специально ничего не видят, потому что у них нет зрачков”. Я хотела упасть на низкую лежанку, но Дэдо схватил меня за руку. “Не надо туда, — сказал он. — Видишь, там паутина! Этот паук приносит мне счастье”. Так я и позировала, — призналась Жанна. — Я позировала то стоя, то лежа на грязном полу рядом с этой ужасной парковой скульптурой. “Белые волосы, белый плащ…”- пробормотала она задыхаясь, и Семен понял, что раз она так много и так часто говорит о Дэдо, значит, за этим стоит что-то особенное.

— Ты спала с ним, — уверенно сказал он.

— Я ему позировала, — так же уверенно возразила Жанна. — Это важно для любого художника, чтобы ему позировали умело. Смотри, какое красивое у меня тело, — шепнула она, вытягиваясь. — Я позировала Дэдо… И Пабло позировала…

Слово “позировать” не нравилось Семену, но он терпеливо слушал, потому что хотел все знать о Жанне и о ее друзьях.

В Японии Жанна работала, а в Париже жила.

Друзьями Жанны в Париже были только мужчины.

Это потому, объяснила Жанна, что женщины в Париже — создания, как правило, жадные, глупые и не вполне нормальные. А она дружила с Дэдо и дружила с Пабло. Дэдо — аристократ, а Пабло носит нелепую рабочую кепку, из-под которой всегда торчит клок черных волос. Еще он любит дурацкие красные рубашки и заплатанные рабочие штаны. Может, у него талант, задумчиво шепнула Жанна, но это не повод одеваться таким образом. В мастерской Пабло всегда грязно, везде валяются глиняные африканские божки и ужасные анатомические муляжи. Пабло не любит пьяниц, объяснила Жанна, у него жесткое сердце.

Все равно Пабло она позировала.

А еще Жанна позировала какому-то сумасшедшему, который постоянно хотел покончить с собой. И позировала какому-то алкашу, который постоянно напивался с Дэдо и не мог отличить собственных работ от подделок. А еще к ней приставал Анри — конкретный старичок маленького роста. Его прозвали Таможенником. Не знаю, сказала Жанна, может, он, правда, работал на таможне. Несколько раз он завлекал меня в мастерскую и показывал странные картины с изображениями всяких жуков и трав, по-моему, он срисовывал их с открыток. А еще подолгу играл на скрипке. Это Жанне нравилось. Когда старичок играл на скрипке, она пила красное вино и ела фрукты, а руки у старичка были заняты и он не лез к ней, обдавая зловонным дыханием. У его дыхания был запах тлена, подтвердила Жанна и Семен подумал: значит, она, правда, позировала старичку.

Но чаще всего Жанна говорила о Дэдо.

Грузин, наверное, думал Семен. Ему хотелось задушить этого Дэдо, но, похоже, здоровье у приятеля Жанны и без того не было крепким. Он постоянно пил, бранился, скандалил, бросался тяжелыми предметами, ругал клиентов, раздевался догола в публичных местах (Жанна не одобряла Дэдо, но сочувствовала ему), а здоровье было у него совсем не крепкое. Он не знает себя потому, что постоянно пьет, сочувственно объяснила Жанна. У него ужасный кашель. Он аристократ. Он носит куртку и брюки из вельвета ржавого цвета в широкий рубчик. Вместо галстука повязывает широкий бант, а вместо пояса наворачивает длинный шарф.

А рисунки у него странные, вздохнула Жанна.

Длинные головы, глаза как черные головешки, никогда никаких ресниц, длинные носы и еще более длинные шеи. Все равно это лучше, чем рисовать просто окурками или из старых почтовых марок выклеивать пестрые домики и зеленые облака, как это делают приятели Пабло, правда? Однажды я слышала, как Андре говорил, что Дэдо, дескать, не нарисовал ничего достойного, пока не начал употреблять гашиш, но это ерунда. Просто у Дэдо некрепкое здоровье, он постоянно возится с молотком и с твердым камнем, он постоянно вдыхает каменную пыль.

По тому, как глубоко, как нежно Жанна вздохнула, Семен понял, что ей хочется вернуться в далекий Париж вовсе не потому, что это единственный город в мире, не похожий на рвотное (так она всегда говорила), а как раз потому, что там обитает алкаш Дэдо.

Благодаря Жанне Семен забыл обо всем и обо всех.

Баталера Новикова он больше не встречал, ходили смутные (к счастью, не оправдавшиеся) слухи, что энергичного баталера убили во время каких-то матросских волнений. Это было не так, но Юшин все равно не собирался в этом разбираться. Полюбив Жанну, он вдруг понял, что она запросто заменит ему и добротный дом, и хорошую корову. Дошло до того, что Юшин сбежал с парохода “Владимир”, уже подготовленного к отходу в Россию.

Появиться в опустевших береговых казармах Семен не решился.

С дубленым полушубком через руку, с матросским баулом в другой руке он появился в гостинице “Нева”, где снял недорогой номер и заказал Жанну. Сидя на диванчике, он представлял, как весело удивится Жанна, увидев влюбленного русского моряка.

Ждать пришлось долго.

Сперва Жанна была занята с русским офицером, потом ее перехватил толстый немецкий чиновник, тосковавший в Нагасаки оттого, что никто тут не говорил по-немецки. Потом Жанна немного отдыхала и только в одиннадцать часов вечера постучалась в номер Юшина.

— О-ла-ла! Я слышала, твой корабль ушел.

— Корабль ушел, я остался. Ты сильно удивлена?

— Я сильней удивилась бы, найдя тебя на Монмартре, на улице Коланкур.

— Где это?

— Это в Париже, — ответила проститутка, привычно раздеваясь. — Я тебе говорила, что Париж хороший город? Все остальные города по сравнению с Парижем просто рвотное.

— И Нагасаки?

— Нагасаки прежде всего.

— Ты хочешь вернуться в Париж?

— О-ла-ла! — сказала Жанна. — Мне только надо накопить денег.

— Ты уже много накопила?

— Почти больше половины, — честно ответила практичная француженка. У нее были пронзительные и бесстыдные глаза. Рыжие лохмы красиво падали на голые плечи. Пока Семен спрашивал, она успела раздеться догола. — Говорят, сюда идет американский пароход, говорят, он уже в пути, я сразу заработаю на билет до Марселя.

— Когда приходит пароход?

— Может, через неделю. Это же море. Пароход может задержаться.

— Сколько ты хочешь заработать?

Жанна назвала сумму.

— Я дам тебе эти деньги, — волнуясь сказал Семен. — А еще дам теплый русский полушубок. Ты можешь продать его, а можешь носить, это как захочешь. Но все дни, пока американский пароход будет находиться в Нагасаки, ты будешь спать только со мной, договорились? А потом вместе поплывем во Францию.

— Что ты хочешь делать во Франции? — спросила практичная француженка.

— Зарабатывать на жизнь с тобой.

— В Париже я стою дорого.

— Если мы будем вместе, — сказал Семен, — это не будет стоить ни сантима. Ты просто займешься другим делом. Понимаешь?

— Но я ничего другого не умею, — изумилась француженка. Плечи и широкая чистая спина Семена выглядели очень надежными. Она даже провела по его спине длинным ногтем, оставив на коже отчетливый светлый след. — Я могу красиво отдаться, но ничего Другого не умею.

— А чем ты занималась во Франции?

— Позировала художникам.

— Спала с художниками, — горько заметил Семен.

— Не со всеми, — не согласилась Жанна. — Правда, бывала на вечеринках. Я плясала на столе голая в Русском головном уборе. Его называют кокошник. Кель экзотик! Совсем голая, но в кокошнике на голове.

— Сука, — сказал Семен.

— Что значит сука? — не поняла Жанна.

— Маленький русский зверек женского пола, — пришлось оправдываться Семену.

— Хороший зверек? Очень? — спросила, она ласкаясь.

— Очень, — пришлось согласиться Семену.

— Тогда зови меня так. Звучит красиво. Я твоя маленькая сладкая сука. Я правильно это произнесла?

Такой Семен и запомнил Жанну, потому что на другой день его схватила японская военная полиция.

Каким образом он попал на американский пароход, мы не знаем.

Все свои деньги он оставил Жанне и был рад, узнав, что она действительно не принимала в гостинице американских моряков.

Мечтой Семена стало попасть в Париж.

В течение нескольких лет он упорно стремился в Париж, но все время промахивался. В Нью-Йорке в каком-то грязном матросском борделе он подцепил нехорошую болезнь, от которой отделался только в Бразилии. На Филиппинах в пьяной драке осколком стакана ему присадили по черепу, оставив на всю жизнь звездчатый шрам на правой части лба. В маленьких африканских портах он несколько раз цеплял гнусную лихорадку.

Но дело не в этом.

Были города, которые ему нравились, например Стамбул и Малакка.

В Малакке, правда, всегда стояла жара, а в Стамбуле проститутки были как головешки — худые и жадные. Семен упорно рвался в Париж, правда, судьба никак не хотела ему помочь: тонул у берегов Мадагаскара, отставал от своего корабля в Тунисе, на Кипре сидел в тюрьме. Там были очень крупные клопы, таких он не видел даже в Танжере, а в Танжере он тоже сидел в тюрьме. На стене камеры в Танжере было выцарапано гвоздем: “Янакис — за убийство”. Эта надпись здорово веселила Семена. Стоило родиться греком, чтобы сесть в Танжере за убийство! За годы скитаний Семен научился многим языкам в их простых матросских вариантах, научился драться и не жалеть противника в драке. Но ему хотелось в Париж, а его заносило то в Танжер, то в Малакку, а то вообще в Гонолулу. Сперва ему нравилась Малакка, но когда его занесло туда в пятый раз, он решил, что Малакка тоже рвотное. И не потому, что Малакка не Париж, и даже не потому, что в Малакке он всегда напивался страшно, — просто человека нервирует, когда что-то лежит у него как бы совсем под рукой, а вот не дотянешься.

Париж…

Нежный Париж…

Маленькая сладкая сука Жанна…

3. СКОРПИОН И ЕГИПТЯНКА

Летом 1911 года Семен попал в Париж.

Город встретил его неуверенным дождем, потом выглянуло солнце. В кармане лежало почти четыреста франков, неплохие деньги, если вдуматься. Но вдумываться он не хотел. Он волновался. Он в Париже. Жанна не переспала в Японии со всем американским пароходом, значит, верна ему. Правда, в тихом теплом Париже, чуть смоченном каплями дождя, как и во всех других городах, чувствовалось что-то рвотное, а люди не походили на художников. Или типичные буржуа, или типичные клошары — все самое плохое, что Семен слышал о Франции, вдруг предстало перед ним. Даже надпись на уличных писсуарах “Лучший шоколад Менье” не показалась ему остроумной.

Он волновался.

Узнав, что улочка Коланкур находится на Монмартре, Семен воспользовался узкоколейным паровым трамвайчиком. Возле базилики Сакре-Кёр, белый купол которой величественно возвышался над городом, Семена выгнали из вагона, потому что он притворился, что у него нет денег. В конечном счете ему повезло, — рядом не оказалось ни одного фараона. Очень довольный, по кривым плохо вымощенным улочкам, вьющимся по склонам самого высокого парижского холма, он отправился искать улицу Коланкур.

По улочке Норвен он поднялся на площадь дю Тертр.

Тут была тьма мелких магазинчиков и кафе, но Семен не хотел тратить франки попусту. Он хотел найти Жанну, набить морду и выбросить из мастерской этого Дэдо или этого Пабло, а уж потом повести ее в одно из маленьких кафе, прячущихся под красивыми красными в белую полоску козырьками.

“У друга Эмиля”…

“У прекрасной Габриель”…

“У Марии, хорошей хозяйки”…

Все же в кафе “Проворный кролик” (приземистый покосившийся домишко с зелеными ставнями, окруженный грубой нормандской оградой) Семен зашел. Там он разговорился с папашей Фреде — нескладным, заросшим сивым волосом стариком в широченных брюках, в свитере и в рабочих сабо. Он был типичным представителем района, который все тут называли маки — городом шалашей. Обед (вместе с вином) у папаши Фреде обошелся Семену в один франк и двадцать пять сантимов. Это еще больше улучшило его настроение.

— Ищу человека по имени Дэдо, — сказал он старику. — Слыхал о таком, браток? Он художник.

— Как может быть художником человек, который постоянно сидит в кафе и пьет абсент? — Папаше Фреде явно не понравились слова Семена, он подозрительно на него посмотрел. — Еще бы мне его не знать! Этот господин Дэдо должен мне сто франков. Слышите, моряк? Он кормился у меня, а потом удрал. Вы его друг? Вы пришли вернуть мне деньги?

— Никогда не видел этого человека, — моментально отрекся от Дэдо Семен, и это было чистой правдой. Такую чистую правду даже небольшое вранье не могло замутить. — Но мне он тоже должен. Он мне много должен. Теперь я хочу найти его. Если поможете, он, возможно, вернет и ваш долг.

Взглянув на мощные плечи Семена, папаша Фреде усмехнулся:

— У вас, моряк, может получиться. Этот господин Дэдо, которого вы ищете, давно перебрался на Монпарнас. Они все туда сбежали с Монмартра, пьяницы и развратники.

— Похоже, вы не любите художников?

— Я похож на педика? — возмутился папаша Фреде, но цель, так благородно поставленная Семеном, его явно привлекла. — Отделайте его, моряк, хорошенько отделайте, он заслужил это. Напомните ему о долгах папаше Фреде. Если он вернет мне долг, моряк, вы можете целых две недели подряд получать у меня аперитив бесплатно.

Семен кивнул.

Весь день ушел на поиски.

Улочки и площади ему надоели. Они, наверное, были красивыми, но нельзя сразу так много красивого.

Дешевые веселые бистро…

Неровно вымощенные мостовые…

Тяжелые битюги, запряженные в длинные фуры…

Бродячие фокусники, шарманщики… Желто-коричневые ассенизационные бочки… Ноги у Семена болели, но он чувствовал, что цель близка, потому что добрался наконец до перекрестка бульваров Монпарнас и Распай. Здесь тоже оказалось множество маленьких магазинчиков и кафе, в которых пахло потом и винным перегаром, зато кофе и рогалик стоили всего пять сантимов. Все равно Семен проходил мимо. Что-то подсказывало ему, что в такие случайные места человек, ждущий славы (может, уже дождавшийся) не пойдет. Скорее он заглянет в одно из четырех заведений, украшавших собой указанный перекресток, — “Кафе дю Дом”, кафе “Куполь”, “Ротонда” и “Клозери де Лила”.

Подумав, Семен выбрал “Ротонду”.

Может, потому, что вывеска ее была украшена рекламой “Перно”: зеленая бутылка и две рюмки на черном фоне. Если бы Семен был художником, он рисовал бы только такие картины.

Комната с деревянной стойкой, за ней еще одна, заставленная столиками. Дым от трубок и сигарет застил воздух, свободных мест не было, но Семен понял, что сделал правильный выбор. Только отсюда он увидел, что темно-красные бархатные драпировки “Кафе дю Дом” предполагали гораздо более наполненный, чем у него, кошелек. А в “Ротонде” царили рабочие спецовки и вязаные фуфайки с потертыми рукавами. За рюмочкой “Перно”, такой же зеленой, как на рекламе, расположился за угловым столиком мрачный человек в коричневой куртке, похоже, надетой прямо на голое тело. Рядом сидела негритянка, одобрительно глянувшая на широкие плечи Семена.

Семен подошел к стойке.

Рыхлый господин с почтенной сединой и аккуратным пробором (владелец кафе мсье Либион) поставил перед Семеном стаканчик с аперитивом, но Семен отрицательно покачал головой.

— Хотите вина?

Семен молча кивнул.

Он не собирался вступать в расспросы сразу, это распаляет людей.

Он собирался отдохнуть и присмотреться к людям, тем более что посетители “Ротонды” выглядели все же подозрительно, особенно бледный черноволосый человек, перед которым лежало несколько листков писчей бумаги, испачканных кофейными пятнами. Свободных мест в шумном кафе не было, но бледный человек занимал весь столик, никто к нему не подсаживался. Волосы у него были даже не черные, а густо синеватые, как у американского индейца, а вельветовая куртка расстегнута. Из кармана куртки торчала книга, но как раз она меньше всего интересовала Семена.

Подумав, он подошел и решительно сел напротив черноволосого.

Взглянув на широкие плечи Семена, черноволосый решил не возражать. Потом улыбнулся и бросил перед Семеном пачку фотографий. Приторговывает порнографией, решил Семен, но отодвигать фото не стал, развернул перед собой веером.

Каменные скульптуры.

Их, наверное, расплавили.

Под действием адского огня скульптуры вытянулись и деформировались.

Очень длинные головы, Семен не видел таких даже в Африке. Пустые глаза без ресниц и без зрачков, ужасно длинные носы и длинные шеи. В принципе, тоже порнография, подумал Семен.

— Вы этим торгуете?

— Сто франков.

— За любую?

Черноволосый кивнул.

— Жаль, у меня нет ста франков.

— Если найдете пятьдесят, мне хватит.

— Хорошо, браток, — весело кивнул Семен. — А как увидеть саму скульптуру?

Он не собирался расставаться с пятьюдесятью франками, просто знакомство с художником возрождало в нем многолетнюю надежду найти Жанну. Без Жанны даже Париж был для Семена как рвотное. А обещание никогда не означает исполнения, это следует помнить даже художникам.

По узким переулкам черноволосый (правильнее, может, синеволосый) не торопясь вывел Семена на строительную площадку. На заросшем травой участке недавно начали возводить жилое здание, — торчали из земли сваи, тяжелой пирамидой возвышались каменные блоки для фундамента. Черноволосый нежно провел рукой по теплому камню. Это моя мастерская, сказал он. Хорошее место для моих вещей. Черноволосый так и сказал — la chose (вещь). Иногда я так увлекаюсь, сказал он, что пропускаю обед у Розали. Она много ругается, но я все равно опаздываю. Мне приходится работать при луне, улыбнулся черноволосый, поэтому я не всегда могу прийти в правильное время.

— Но где же ваши работы?

— Посмотрите сюда…

Черноволосый осторожно обвел Семена вокруг каменной пирамиды и остановил перед отдельным каменным блоком, поставленным на попа. Наверное, этот блок привезли последним и поленились или не успели уложить в пирамиду. Наверное, строители еще не видели результатов работы черноволосого. Они бы удивились, обнаружив, что кто-то придал каменному блоку сходство с женским лицом, правда непомерно удлиненным.

— Это твердый камень? — по-хозяйски спросил Семен.

— Не имеет значения, — улыбнулся черноволосый Волосы у него отливали явственной синью. — Материал никогда не имеет значения, важно только, чтобы создавалось впечатление твердости. Делай вещь хоть из мыла, лишь бы возникало впечатление твердости. Иногда скульптуры выглядят мягкими, это зависит от мастера. Хоть что используй, они так и будут выглядеть. А другие, даже сделанные из мягкого камня, поражают твердостью. Как эта моя вещь. Разве ты не видишь, моряк? Это египтянка. Я так ее называю.

— С ней не надо больше работать?

— Она само совершенство.

— Она мне нравится, браток, — кивнул Семен. — Но, кажется, она вросла в землю. Я могу одним пальцем поднять сто восемьдесят килограммов, но эта вещь весит больше, даже гораздо больше. И потом, что я скажу рабочим, когда они сюда придут? Камень наверняка принадлежит не вам.

— Неважно, — раскипятился черноволосый. — Разве ваш ребенок принадлежит акушеру? Я ее создал.

— Нет, так не бывает, браток, — покачал головой Семен. — Купленная вещь должна принадлежать покупателю. Таков закон. Купленную вещь несут домой.

— Не всегда.

— Что вы хотите этим сказать?

— У вас есть выбор.

— Какой?

— Мы можем прямо сейчас пойти на кладбище, это недалеко. На кладбище есть склад надгробий. У тебя сильные плечи, мы украдем кусок мрамора, и я выполню для вас специальный заказ. А если вам не нравится эта мысль…

— Совершенно не нравится.

— Я так и подумал, — разочарованно протянул черноволосый.

— А почему вы не спросите, почему мне совершенно не нравится эта мысль?

— Наверное, вы против прогресса. Вы не социалист. Вы не жалуете строителей. Наверное, вы не хотите, чтобы на этом месте вырос хороший жилой дом. Кроме того, — искренне признался он, — три последних дня я ничего не ел. Только одну булочки за три су.

— Я покупаю.

Эффект оказался поразительный.

Сжатые кулаки черноволосого разжались.

Он засмеялся, как ребенок, получивший желанную игрушку, бережно принял купюру в пятьдесят франков и сказал: “Я угощаю!” И нежно погладил скульптуру по длинному каменному носу.

— Теперь вы можете приходить сюда, моряк, и любоваться моей вещью. Видите, это египтянка. Это настоящая египтянка из России, — загадочно добавил он. И предупредил: — Приходите сюда ночью. Местный сторож любит простое красное вино. Только не садитесь с ним. Вы должны проводить ночи возле моей вещи. Вы обещаете?

Семен весело кивнул.

Конечно, ему было жаль пятьдесят франков, зато в Париже теперь была у него собственность. Я хорошо начал, решил он. Ночи теплые, буду угощать сторожа красным вином. Интересно, как выглядит настоящая египтянка из России при лунном свете? Наверное, неплохо вписывается в пейзаж, высказал он вслух свои мысли, но черноволосый возразил:

— Пейзаж? Оставьте, какой пейзаж? Пейзажа не существует.

— Как? — удивился Семен и неторопливо обвел рукой строительную площадку, домики, тонущие в зелени, высокие белые облака, медленно катящиеся над Парижем. — А это?

— Это не пейзаж, — тоном знатока объяснил черноволосый. — Это всего лишь фон. Идемте, я угощаю.

Угощение оказалось приличным.

— Смотри, — сказал Семен, подкручивая усы, утирая пот, капельками выступивший над звездчатым шрамом, украшающим его лоб. — Кажется, этого человека я видел в Танжере.

— Нет, ты ошибся. — сказал черноволосый. — Это местный мясник. Он всегда ходит в кожаной куртке Он работает на бойне, не трогай его.

— Почему с ним негритянка, а с нами никого нет?

— Потому, что он не еврей.

— При чем тут это?

— Евреи гуманисты, — туманно пояснил черноволосый. Лоб у него тоже покрылся капельками пота. — Не трогай его. Я попробую сам его убедить. Вот увидишь, это сразу подействует. Если не на мясника, то на его негритянку. Этой крошке тоже пора задуматься об истинной любви. Ты не находишь, что она выглядит бледно.

Нет, Семен этого не находил.

Увлекшись, черноволосый полез в карман и извлек из него потрепанную книгу. С книгой в руках он подошел к мяснику и к негритянке. Наверное, хочет цитировать Библию, догадался Семен.

— “Будь сильным и хитрым, — донесся до Семена ровный голос черноволосого. — Победа сама по себе не приходит. Без крови и резни нет войны, а без войны нет победы. — Конечно, он цитировал не Библию. — Если хочешь стать знаменитым, надо уметь нырять в реки крови, питаемые пушечным мясом. — Он цитировал очень даже не Библию. — Цель оправдывает средства. И первое дело, все должны знать: надо иметь большие деньги. А если больших денег нет, убивай, они появятся. Сделайся вором, чтобы окрепли мускулы. Делай гимнастику два раза в день. Будущая слава все извинит, и, может, потом ты сделаешь людям столько добра, сколько зла не успел сделать”.

Произнеся последние слова, черноволосый энергично и неожиданно сбросил с себя штаны и закрутил бледными голыми бедрами перед восхищенно ахнувшей негритянкой.

Мясник обалдел.

Уже в следующую минуты он выбросил черноволосого в мусорный бак, стоявший за раскрытой дверью. Туда же вслед черноволосому полетела книга. И туда же почти незамедлительно полетел сам мясник.

Смеющийся усатый моряк-победитель восхитил негритянку.

Дождавшись, когда мясник, ругаясь, ушел, она встала и пересела за его столик, куда скоро подтянулся и черноволосый.

— Я спал с негритянкой в Африке, — весело признался Семен.

— Почему ты не привез черную подружку в Париж? — заинтересовалась негритянка.

— Она была такая черная, что ночью я ее терял. Не мог найти даже на ощупь.

— Смотри, Либион, как у меня получилось! — крикнул хозяину черноволосый, быстро набросав что-то на листке бумаги, видимо постоянно лежавшей на его столике. — Смотри, я нарисовал эту черную женщину.

— Это проститутка. — Мсье Либион, не торопясь, подошел к столику. Наверное, он считался здесь знатоком и покровительствовал художникам. — Это всего лишь проститутка. Почему она получилась такой кривой?

— Потому что стоит две бутылки вина.

— За проститутку, даже за черную, я не дам и бутылку.

— Этот рисунок стоит больше какой-то одной бутылки вина, — обиделся черноволосый и встал.

— Куда ты? — настороженно спросил мсье Либион.

— Вон к той американской даме. Я покажу ей рисунок. Она богатая американка, у нее много денег, она должна понимать в этом толк.

— Если ты разденешься, тебя выбросят, — предупредил мсье Либион.

Черноволосый отмахнулся. Он неторопливо направился к застывшей от ужаса и восторга американке, но дойти не успел. Как только его ловкая руку скользнула к брючным пуговицам, мсье Либион подмигнул, и вышибала, дюжий серьезный молодец в красной феске, выкинул черноволосого все в тот же мусорный бак, стоявший за дверью.

И сам незамедлительно полетел туда же.

— Уходите, моряк, — озабоченно подсказал мсье Либион. — Не то я позову фараонов.

“Прямо Египет какой-то”, — удивился Семен.

Они ушли, но останавливаться на достигнутом черноволосый не захотел, хотя ангел-хранитель окончательно отступился от него. Из кафе “Дю Дом” черноволосого выкинул мускулистый кельнер Андре (за что сам был незамедлительно выброшен из заведения). Потом они потеряли негритянку, а с ней пятьдесят франков. Семен дал купюру (мельче у него не нашлось) негритянке на вино, и она тут же потерялась.

— Это Париж. Даже негритянку найти в Париже нелегко, — с некоторой завистью покачал головой черноволосый. — Ты сказал ей, что прийти нужно в “Улей”? Ты сказал ей, что “Улей” находится на улице Данциг?

— Откуда мне знать такое, браток?

— Ладно, не жалей, — смирился черноволосый, когда они остановились перед странным домом, похожим не то на огромный запущенный сарай, не то на огромную уродливую пагоду. — Вот “Улей”.

Было тихо, цвели цветы, только со стороны бойни Божирар несло мерзким запахом крови и доносилось приглушенное мычание обреченного скота. Вдали чадили трубы унылой фабрики, будто броненосец поднимал пары. Улица Данциг, плохо вымощенная, грязная никуда не вела. Ну, может, только в близкую осень. Сорняки ядовито зеленели, потому что их постоянно у густо посыпали каким-то порошком от крыс.

— Мадам Сегондэ, — окликнул черноволосый консьержку. — Не одолжите мне семь су? — Как ни странно, денег у него не осталось.

— Лучше я отолью вам похлебки, — мудро ответила консьержка. — Я сварила себе похлебку из картофеля и бобов. Божьи детки, пчелки мои, — заботливо запричитала она. — Вы не всегда приносите мед, а если и приносите, то все равно горький. Но есть надо каждому.

В глубине темного коридора, испуганно почему-то оглянувшись, черноволосый поставил миску с похлебкой перед небольшой серой ослицей, прогуливающейся в коридоре.

— Это художница?

Черноволосый не ответил.

Семен повернулся и сразу понял, почему черноволосый промолчал.

Три плечистых подвыпивших человека, даже не сняв рабочих фартуков, ломились в запертую дверь. На черноволосого и на Семена они не обращали никакого внимания.

— Я сам видел, там баба! — возбужденно выкрикивал один, с толстой веселой мордой. — Франсуа сказал, что тут часто бегают бабы. Они бегают к этим мазилам. Эта была совсем тихая, как мышь, я таких люблю. Франсуа прав, согласитесь, он прав. У него отняли негритянку, пусть нашей станет хотя бы мышь. Зачем пачкунам бабы?

— Это твои приятели? — спросил Семен.

Черноволосый печально покачал головой.

— К кому они ломятся?

— Ко мне.

— А почему ты не скинешь штаны, браток, и не покажешь им то, чего они заслуживают?

Черноволосый печально пожал плечами.

Уже третий раз за день Семен пустил в ход кулаки.

— Я могу одним средним пальцем поднимать сто восемьдесят килограммов, — весело сообщил он восхищенной консьержке, выкинув из “Улья” последнего мясника.

— Это настоящая слава, — понимающе ответила консьержка. — Входите. Вам у нас понравится, моряк. Мясники часто приходят бить наших пчелок, у вас еще не раз будет возможность развлечься. Дэдо! — закричала она черноволосому, заставив сердце Семена радостно вздрогнуть. — Откуда приехал твой друг?

— Из Японии, — сообщил Семен.

— Из самой Японии? — удивился черноволосый. — Это далеко. Я думал, что ты румын.

— Учти, если ты тот Дэдо, которого я ищу, то я приехал бить именно тебя.

— За что? — быстро и с большим любопытством спросила консьержка. — Дэдо, вот тебе семь сантимов, я хочу услышать, почему бить тебя приезжают даже из Японии.

— Где Жанна?

Дэдо, не оборачиваясь, кивнул.

Какая-то мегера с распущенными волосами и в од. ной ночной рубашке (правда, в чулках) приотворила дверь, в которую несколько минут назад ломились мясники (они здорово ошиблись насчет тихой мыши), и заорала:

— Ты пьян, Дэдо? Ты опять пьян? Ты скормил похлебку ослице? Твои гориллы поломали дверь?

— Они хотели тебя изнасиловать.

— Зачем же ты остановил их? Разве ты спишь со мной?

— Это Жанна? — тихо спросил Семен.

— Ну да, моряк.

Мегера перевела жадный взгляд на Семена и подмигнула ему.

Конечно, она его не узнала. Но она увидела пакет с вином и закусками и профессионально подмигнула неизвестному моряку. Несомненно, это была улыбка Жанны, хотя жизнь здорово потрепала маленькую сладкую суку. Втащив мужчин в комнату, она одним махом опустошила половину бутылки и закричала:

— О-ла-ла! Теперь танцевать!

Сбросив с плеч застиранную ночную рубашку, поддерживая ее руками, голая до пояса, пьяная, она трясла наполовину пустыми грудями и, прихрамывая, шла по кругу. Счастливый Дэдо, громко смеясь, швырнул на пол недопитую бутылку и пошел вокруг Жанны. Бутылка попала на каменную голову, валявшуюся в углу, и разбилась. Грязно выругавшись, мегера (по имени Жанна) упала на пол и начала слизывать вино с камня, сплевывая на пол мелкие осколки стекла. Семену показалось, что одна нога у нее деревянная.

Потом Жанна поднялась.

Глаза у нее хищно сверкали.

Отвернувшись, она завернула полу ночной рубашки и вытащила из-под чулка купюру. Непонятно, кому она сунула деньги, но скоро все в мастерской гудело от мужских голосов. Горело сразу семь свечей. Их неровный свет таинственно падал на валявшуюся на полу каменную голову с отколовшимся носом.

— Ничего. Что он откололся, я не жалею, — с удовольствием пояснил Дэдо Семену. — Это совсем неудавшаяся вещь (Он так и сказал — la chose). Я все равно не хотел заканчивать эту вещь.

— А почему у нее один глаз, браток?

— А потому, что когда ты смотришь на мир одним глазом, другим ты непременно смотришь в себя. Понимаешь, моряк? Я хочу вернуться в Ливорно, я там родился. Там, в Ливорно, я всегда гляжу в себя одним глазом. Ты знаешь, что я родился под знаком Скорпиона?

Кто-то запел.

Кто-то упал на плетеное кресло и вместе с ним опрокинулся на пол, кто-то упал удачнее — на низкую лежанку. Пахло потом, чадили свечи, с боен Божирар тошнотворно несло кровью. Под ногами хрустело битое стекло.

— Смотрите, какое красивое у меня тело! — кричала, беснуясь, Жанна.

Кто-то неистово блевал в медный тазик. Это рассердило Дэдо.

— Прекрати, — попросил он, — это тазик для умывания! — но тазик у несчастного не отнял.

Несколько рисунков, приколотых к стене, покачивались от движения душного воздуха. Женщин, изображенных на картинах, Дэдо рассматривал, наверное, сквозь горлышко бутылки, иначе они не получились бы на бумаге такими искривленными.

Кто-то сходил за вином.

Прошла ночь.

Прошло раннее утро и прошел длинный нелепый день.

К вечеру следующего дня Семен проснулся оттого, что над ним стоял совсем голый Дэдо.

— Чего тебе, браток?

— Купи у меня чемодан.

— Зачем мне твой чемодан, браток?

— Это очень хороший чемодан.

— Но зачем он мне нужен?

— Разве мы можем знать, в чем действительно нуждаемся?

— Тогда тем более, браток. Зачем мне покупать чемодан, если я даже не знаю, нуждаюсь ли я в нем?

— Но мне нужно три франка.

— Как ты можешь это знать? — удивился Семен в контексте беседы.

— Знаю, потому что хочу угостить тебя вином.

— Где моя одежда?

— Жанна, где одежда моряка?

Только сейчас Семен обнаружил, что лежит на полу совсем голый. Как в Цусимском проливе. Под ним был подстелен затасканный русский полушубок, несомненно привезенный Жанной из Японии. Потом он увидел саму Жанну, легкомысленно приподнявшуюся над лежанкой:

— Он сам выкинул свою одежду в окно. Сходи в сад, она, наверное, валяется под окном.

Дэдо вышел.

— Ты откуда, моряк?

Он ответил, хотя прекрасно знал, что ответ не имеет никакого значения.

Он терпеливо дождался Дэдо и извлек из тайника куртки последние пятьдесят франков.

— Дэдо, я знаю, чем мы будем теперь угощать моряка! — сварливо, но весело заявила Жанна, бесстыдно поднимаясь с лежанки.

Теперь Семен отчетливо увидел то, чему пытался не верить: левая нога Жанны почти по колено была деревянная. Накинув на себя какое-то слишком уж просторное, можно сказать, бесформенное платье, Жанна кокетливо подмигнула мужчинам и схватила кошелку. Но вдруг взгляд ее заледенел:

— Что у тебя на спине, моряк?

— Я не знаю, — пожал плечами Семен. — Чешется спина. Не знаю.

И сам спросил:

— А что там?

— Там египтянка! Там опять эта проклятая египтянка! У тебя на спине египтянка, моряк! — с ненавистью заорала Жанна. — Ты вполз к нам в жилище, как ядовитый скорпион!

— Он вполз к нам в жилище, как ядовитый скорпион! — с готовностью подтвердил Дэдо. Он протрезвел и был смертельно напуган.

— Египтянка! Я узнаю! Это та проклятая египтянка! — с животной ненавистью орала Жанна, впиваясь обломанными ногтями в лицо Дэдо. — Почему ты нарисовал свою поганую египтянку на спине этого моряка? Ты обесчестил его! Ты на всю жизнь лишил его покоя!

Она, конечно, преувеличивала: в кривом осколке зеркала, удерживаемом на стене тремя гвоздями, Семен с трудом разглядел несколько стремительных линий — очертания длинной, вытянувшейся вдоль его спины женщины.

Может, она и египтянка, кто знает!

Но Жанна ревновала.

Она бешено ревновала.

Она ревновала, как к живой женщине.

Что же касается Дэдо, то он, наверное, изобразил египтянку совершенно автоматически, в обычном пьяном затмении, не отдавая в том отчета даже себе самому. Может, он принял спину спящего Семена за плоскость почему-то вдруг покосившейся стены. Думал о египтянке и изобразил египтянку. Почему нет? Не все ли равно на чем рисовать! Может, он любил свою египтянку так же сильно, как Жанна любила его.

Этого Семен не мог вынести.

— Не кричи, сестричка, — ласково попросил он Жанну. — Это я попросил Дэдо нарисовать египтянку.

— Зачем? — не поверила Жанна.

— Это моя женщина, сестричка. Понимаешь, это моя женщина, — он огорченно развел руками. — Жаль, что тебе не понравилось. Каждому свое. Но пусть она и не нравится тебе, но я — моряк и хочу, чтобы моя женщина везде сопровождала меня.

— Даже если ты пойдешь ко дну?

— Конечно.

— Тогда немедленно пойди и утопись в Сене!

— Нельзя, — торопливо вмешался Дэдо. Он явно боялся потерять египтянку и в то же время боялся Жанны. — Нельзя, Жанна. Моряк обещал нам за работу тридцать франков, — он тщательно уклонялся от возмущенных взглядов Семена. — Сейчас придет Гийом и сделает наколку. Прямо по этому рисунку. Это не займет много времени. Гийом настоящий мастер наколки. Теперь моряк и его женщина всегда будут вместе. Что в этом плохого, Жанна?

И страшно забарабанил в стену соседа:

— Гийом!

Как ни странно, Гийом тут же появился. Это был тощенький паренек невероятно голодного вида. При нем находились кисточки, баночки с тушью и набор игл.

— Падайте на лежанку, моряк, — приказал он, сразу оценив обстановку. Наверное, он был прекрасно осведомлен о всех тайнах соседей. — А ты, Жанна, пойди и купи кофе и рогаликов. Хорошо, если найдется немного вина, — в это паренек, кажется, не верил. — Работа требует времени, я не хочу, чтобы у меня дрожала рука. Подумав, он понимающе кивнул Дэдо, все еще закрывавшему руками исцарапанное лицо: — Ты справился с заказом моряка, Дэдо.

И повторил:

— Иди, Жанна!

— Нет, — заявила Жанна, и голос у нее дрогнул. — Я останусь здесь, а за кофе — и за вином пойдет Дэдо. Я буду сидеть здесь не ради тридцати франков. Я буду от всей души ненавидеть египтянку. Пусть она лопнет. Пусть кожа этого моряка покроется страшными язвами. Пусть корабль моряка в первом же рейсе потерпит крушение. А ты, Дэдо, не ходи долго, не то я отдамся моряку, — угрожающе заявила она к ужасу Семена. — А потом отдамся Гийому.

И все время, пока проклятый Гийом жег спину Семена раскаленными иглами, Жанна сидела и от всей души ненавидела египтянку.

Потом снова появился Дэдо.

Иногда Семен вскрикивал от боли, его отпаивали.

Вино, боль, сетования Жанны смешались в нем воедино.

Он снова видел, как над каменной головой танцевал голый Дэдо, а кто-то неистово блевал в тазик для умывания. Опять мастерская наполнилась друзьями Дэдо и Жанны. Праздник возобновился и шел три дня, пока “то-то не поджег мастерскую. С шумом приехала пожарная повозка. Мастерскую залили водой, смыв со стены длинноголовых женщин вместе с бумагой, на которой они были нарисованы. Стены пахли дымом, в коридоре летала копоть, одна только каменная голова на полу выглядела освеженной. А фараоны, подоспевшие вслед за пожарниками, зацапали Семена, потому что к этому времени он (к восхищению консьержки, варившей вкусную похлебку из картофеля и бобов) как раз во второй раз побил мясников, пришедших поглядеть на бедных пчелок. В подкладке у Семена были зашиты книжка моряка и последние пятьдесят франков, поэтому он ничего не боялся. Когда его везли в участок, он гордо кричал:

— В Париже у меня собственность. Я не поеду в участок, не взглянув на свою собственность.

Заинтересованные фараоны невольно сделали крюк.

Смеркалось.

На строительной площадке был уложен фундамент, новый дом заметно вырос, но каменная египтянка, купленная Семеном у Дэдо за пятьдесят франков, исчезла.

— Они заложили ее в фундамент!

— Кого? — удивился главный фараон.

— Мою египтянку.

— Вы въехали во Францию не один? Вы въехали во Францию с иностранной женщиной? Она не гражданка Франции?

— Да нет, — пытался растолковать Семен. — Я купил египтянку здесь.

— Вы не ошибаетесь? — Главный фараон был поражен. — Вы действительно считаете, что в Париже можно купить египтянку?

— Они заложили ее в фундамент!

— Вы хотите сделать заявление, моряк? Вы хотите, чтобы мы открыли дело о бесчеловечном преступлении? Хотите свидетельствовать в суде?

Сперва Семен хотел крикнуть: “Да!”, — но перед ним, как в дыму, предстали измятое пьяное лицо Жанны и ее деревянная нога… “Моя маленькая сладкая сука…” Желая, чтобы его поскорее выслали из этого страшного города, из этой непонятной страны, Семен попытался ударить главного фараона. К счастью, удар не получился. Нет хороших городов, горько подумал Семен, когда его тащили в полицейскую карету. Все города как рвотное, если нет любви. Эта мысль немного его утешила.

4. КОНЕВОЙ ВОПРОС

На много лет бывший марсовой Семен Юшин утонул в безумной карусели, закружившей мир.

Неизвестно, где провел он годы Первой мировой, скорее всего, плавал под разными флагами на коммерческих судах. В полицейских участках Сингапура или малайского порта Диксон, Танжера или Гонолулу можно, наверное, найти листы полицейских протоколов, отмечавших грандиозные пьяные драки, устраиваемые русским моряком Семеном Юшиным. Только в 1917 году на французском транспорте палубный матрос Семен Юшин пришел в Одессу.

Морскую походку Юшина, его торчащие в стороны лихие усы можно было наблюдать на Дерибасовской и в Аркадии, где он снимал комнатку. Там же он выступал с беспроигрышным цирковым номером: поднимал одним средним пальцем правой руки сто восемьдесят килограммов любого груза. Ему было все равно, кто победил в октябре, но его захватила грандиозная идея построить совершенно новый, невиданный мир, в котором такие простые люди, как он, получат наконец истинную свободу. Попав в Первую конную, Семен служил непосредственно под Семеном Михайловичем Буденным, участвовал в боевых рейдах. Казалось, вот-вот он будет отмечен особым вниманием легендарного командарма, но в сентябре 1920 года в поле под Елизаветградом удар шрапнели свалил Семена с лошади. Когда он очнулся, была глубокая ночь. Где-то далеко-далеко светились огни, но рядом никого не было. Только стоял над Семеном конь, печально фыркал, вздыхал и мотал большой головой.

Обиженный тем, что его бросили в чистом поле, Семен плюнул на Первую конную и отправился в сторону России.

Через пару лет в Подмосковье Семен отличился на одном из возрождаемых советской властью племенных конезаводов. Его левую руку украсили металлические часы с надписью “За борьбу с хищниками социалистической собственности”.

— Мы кровь проливали, так и так вас растак, браток! — кратко сказал он корреспонденту столичной газеты, приехавшему потолковать с ним. — Должны чувствовать и уважать. Я и теперь в охране служу, нет ходу хищникам! Опять же — свобода!

Летом 1925 года Семена приняли в ряды ВКП(б).

Отмечая это событие, он чуть не вылетел из партии.

Ровно четыре дня окна и двери его большой казенной комнаты не закрывались ни на минуту. Все время играл патефон и слышались веселые застольные песни. “Кто воевал, имеет право у тихой речки отдохнуть”. Строгача за слишком уж затянувшуюся пьянку Юшин все-таки схлопотал, но, как человек прямой и сознательный, хорошо проварившийся в жгучем рассоле социализма, придя в себя, заявил:

— Служить теперь буду лучше.

В 1930 году Семен Юшин, как передовой и сознательный стрелок охраны, был приглашен гостем на XVI съезд ВКП(б).

Несомненно, это была высокая честь.

Бывший марсовой понимал это и с уважением рассматривал многочисленных гостей и участников съезда. Иногда его принимали за товарища Буденного, но это, конечно, больше в шутку — из-за усов. Когда товарищ Козлов от имени сеньорен-конвента предложил избрать в президиум съезда ровно сорок человек, Семен Юшин вместе с другими гостями и участниками съезда шумно аплодировал названной цифре, а потом напряженно вслушивался — все ли уважаемые им имена прозвучат в зале?

— Персонально предлагаются следующие лучшие товарищи, — объявил товарищ Козлов. — Акулов, Андреев, Артюхина, Варейкис, Ворошилов (аплодисменты), Гей, Голощекин, Зеленский, Жданов, Кабаков, Каганович (аплодисменты), Калинин (аплодисменты), Калыгина, Киров (аплодисменты), Колотилов, Косиор Станислав (аплодисменты), Косарев, Куйбышев, Ломинадзе, Мануильский, Микоян, Молотов (аплодисменты), Николаева, Орджоникидзе (аплодисменты). Петровский (аплодисменты), Румянцев, Рудзутак, Рыков, Сталин (бурные и продолжительные аплодисменты, весь съезд встает и приветствует кандидатуру товарища Сталина), Сырцов, Томский, Уханов, Хатаевич, Чубарь, Шверник, Шеболдаев, Шкирятов, Яковлев, Ярославский (аплодисменты), Эйхе.

Семен активно участвовал в коротких стихийно возникавших дискуссиях, от души орал с места “Долой!” или “Правильно!” Он научился орать так громко, что на него обращали внимание. Плотный, плечистый, он издали был заметен. Когда скромный колхозник Орлов сказал с трибуны, что ему уже пятьдесят лет с лишком, а он такой большой работы, как сейчас, никогда в своей жизни не производил, Семен весело заорал на весь зал: “Верно, браток!” Скромный колхозник Орлов сразу приободрился: “Вот разве не чудо, что мы на лошадях пахали по одному га в день? Виданное ли это дело? — И, совсем осмелев, прислушиваясь к залу, пожаловался: — Плохо только, что сахарку нет. Придешь с работы, клюнешь кружечку холодной водички. Надо бы сахарку попросить: три месяца не получали!”

— Верно, браток! — сочувственно орал Юшин.

Ему было весело и легко.

Он крепко чувствовал свое единение с крестьянством и с трудовым пролетариатом. После того, как товарищ Яковлев сказал в докладе, что: “Когда в колхозе сплотилась почти четверть всех хозяйств, когда на полях вскрылись огромные возможности колхозников в отношении расширения посевной площади, то единоличники также, хотя и с опозданием, двинулись сеять, чтобы не быть вынужденным уступить свою землю колхозникам”, — Семен заорал еще громче и еще веселее: “Верно, браток!”, потому что сам видел, что тут не Цусима. Туг не жалкий царизм, блин (как станут говорить в недалеком будущем), тут конкретно могучая эскадра страны под всеми флагами, вымпелами и гюйсами тянулась типа не за горящим пустым броненосцем, на котором остался один только последний марсовой, а уверенно следовала за железной когортой правильных пацанов, продолжателей дела великого Ленина, пламенных революционеров. Семен лично видел на съезде Постышева и Эйхе, Кагановича и Гея, Томского и Рыкова, Межлаука и Угарова, Куйбышева и Калинина. Он сам лично слышал Сталина и Ворошилова, ему лично пожали при встрече руку товарищи Варейкис и Шеболдаев, уж эти не подведут!

Но больше всего Семен ждал выступления славного товарища Буденного, потому что воевал в Первой конной и знал, какой геройский путь прошел по фронтам гражданской войны легендарный командарм. Кстати, когда Юшин тонул в холодных водах Цусимского пролива, товарищ Буденный (тоже, кстати, Семен) воевал в Маньчжурии. Он, правда, развозил военную почту, а не рубил шашкой подлых япошек, приспешников микадо, но знающие люди потому и знающие, что знают, что доставить вовремя в штаб важные документы — дело очень и очень даже не последнее. В Первую мировую геройский товарищ Буденный дослужился до унтера и стал обладателем полного банта георгиевского кавалера. А позже товарища Буденного запомнили в лицо Врангель и бухарский эмир. И пусть Семена бросили ночью под Елизаветградом, это, наверное, произошло случайно, он за это на своего геройского тезку не обижался.

Но претензии к тезке у Семена были.

Никак не могло не быть у него претензий к геройскому тезке. Времена-то шли трудовые, учет объявлен делом архиважнейшим. Отсюда и претензии. Вот брошен партией товарищ Буденный на коневодство, а бывший марсовой Семен Юшин как раз охраняет один из отечественных конезаводов.

Когда перед самым XVI съездом товарищ Буденный посетил указанный конезавод, а затем на Московской областной конференции произнес короткую, но пламенную речь, Семен моментально отправил ему записку, правда, ответа почему-то не получил. Не желая, чтобы такое дурное отношение к простым стрелкам охраны закрепилось, он пересказал записку своими словами и отправил в одну московскую газету. Заметку напечатали, но сам товарищ Буденный и на этот раз не отозвался. Бот почему, желая довести ответственное дело до конца, Семен отправил новую записку уже в президиум съезда. Он был уверен, что на этот раз геройский товарищ Буденный никак не отвертится. Бот почему, когда 10 июля на вечернем заседании председательствующий Рудзутак объявил, что слово имеет товарищ Буденный, Семен напрягся.

— Товарищи, — начал Буденный, лихо подкручивая свои знаменитые усы, — наш съезд за истекший период своей работы внес в ряд крупнейших вопросов совершенно определенную четкость, осветил их со всех сторон, для того чтобы скорее разрешить те или иные проблемы. И здесь вчера докладчик в своем докладе (Буденный имел в виду доклад товарища Яковлева) совершенно правильно указывал на ряд проблем, неоспоримо важных, но наряду с этим мне хотелось бы остановиться на одном из больших вопросов нашего народного хозяйства — на коневодстве.

Сквозь бурные аплодисменты, грозой разразившиеся в зале, пробился громкий выкрик Семена: “Даешь коня, браток!” Он верил в честность товарища Буденного и верил, что товарищ Буденный даст наконец ответ на его записку. Тем более что, оказалось, писал товарищу Буденному не только он.

— Этот вопрос все обходят как-то сторонкой, — продолжил товарищ Буденный. — И я, когда слушал первый доклад, отчет ЦК нашей партии, который делал товарищ Сталин, послал ему записку (смех в зале), чтобы, значит, он в заключительном слове коснулся этого вопроса (смех в зале, аплодисменты). Товарищ Сталин в заключительном слове указал на то, что он получил мою записку (“Совсем как у нас с товарищем Буденным”, — невольно отметил Семен), но так как все делегаты съезда догадались, кто ее писал (смех в зале), то все засмеялись. А в газетах, я скажу, появилась совершенно нежелательная, по крайней мере для меня, формулировка: когда Сталин сказал, что записка подана о коневодстве, дескать, съезд засмеялся. Я думаю, что смеялись не потому, что будто бы лошадь нам совершенно не нужна, а потому, что догадались об авторе записки.

— Верно, верно, браток! Даешь коня!

Семена поддержали. Даже товарищ Калинин, потеребив редкую бороденку, согласно крикнул из президиума товарищу Буденному высоким голосом:

— Нужна, нужна лошадь!

— Вот почему я так хлопочу остановиться на этом вопросе, — удовлетворенно продолжил товарищ Буденный. — Мне, как и каждому делегату, хотелось бы захватить ряд вопросов, но в связи с тем, что мы располагаем определенным временем, я хотел бы именно на этом вопросе сосредоточить ваше внимание. Коневое хозяйство, должен сказать, не совсем было доступно в России для широких масс. Бот хотя бы такой маленький пример: недавно, выступая на Московской областной конференции, мне пришлось подробно остановиться на этом вопросе, причем мною было отмечено, что лошадь имеет значение как тяговая сила и как фактор в обороне страны, имеет еще и товарную продукцию. Мною было указано, что лошадь дает мясо, кожу, волос, копыта (“рог”), кости. А наша печать, которая мало интересуется коневым хозяйством, обнаружила весьма слабое знание этого хозяйства, перепутав мои слова. Что они написали, после того как я выступил? А написали, что товарищ Буденный, оказывается, вслух заявил, что лошадь дает мясо, кожу, щетину (смех в зале) и даже… рога!

Сквозь гомерический смех, потрясший зал съезда, Семен восторженно толкнул соседа по ряду, усталого худощавого чекиста, локтем в бок:

— Слышь, браток, это он обо мне!.. Это я послал ему записку… Это товарищ Буденный обо мне говорит!.. Учет прежде всего, он понимает!..

— Я понимаю, — подтвердил товарищ Буденный, подкручивая лихой ус, — бывает, что люди не знают этой отрасли животноводства и не в курсе того, где растут щетина и рога. Но зачем же меня позорить (смех в зале)? Я-то ведь знаю, что на лошади щетина и рога не растут (смех в зале). Почему, спрашивается, такое происходит? А потому происходит, что происходит по простой причине. В России породы лошадей, не говоря уже о линиях крови, знали помещики-коннозаводчики, слегка знал кавалерийский офицер, конный артиллерист и просто любитель. Но мы всей этой публике давно дали по шапке, а рабочему и крестьянину такое знать недоступно, он о породах представления не имеет, и кадров соответствующих в коневом хозяйстве мы также не имеем. Правда, надо сказать, за последний истекший год- по крайней мере то, что мне известно, — в масштабе РСФСР мы этот вопрос в НКЗеме продвинули и довольно приличным темпом движемся по восстановлению этого хозяйства. Но если по РСФСР дело сдвинулось лишь за последний год, то я прекрасно знаю, что в других союзных республиках дело обстоит из рук вон плохо. Произошло то, что мы отодвинулись за этот год в количественном отношении к 1925 году. Только за истекший год уничтожено четырнадцать процентов нужных нам лошадей, из них — двенадцать процентов рабочей породы.

— Верно! — восторженно заорал Семен и снова торжествующе толкнул соседа-чекиста локтем.

— Я спрашиваю, почему произошло это уничтожение? — строго спросил с трибуны товарищ Буденный. — Потому ли, что мы насытили наши поля тракторами, или по какой-либо другой причине? Если взять нашу площадь, все сто пятьдесят миллионов га, то для того, чтобы ее обработать с нормальной нагрузкой (пять с половиной га на лошадиную силу и пятнадцать га на тракторную лошадиную силу), нам потребовалось бы двадцать семь миллионов лошадиных сил. Однако мы будем иметь при выполнении пятилетнего плана сельскохозяйственного машиностроения к концу 1933 года только восемь миллионов лошадиных сил в тракторах, девятнадцать же миллионов лошадиных сил должна будет и в конце пятилетки все еще замещать лошадь. А хозяйственники, к сожалению, исчисляют так: если он получил, скажем, сто двадцать лошадиных сил в тракторах, то сто двадцать лошадей нужно уничтожить с лица земли.

— Как класс! — крикнул Семен.

Его восторженный голос донесся до Буденного.

— Вот именно, уничтожается лошадь как класс, разумеется в кавычках. Мне еще не приходилось видеть сколько-нибудь вразумительных расчетов в вопросе коневого хозяйства ни в одном учреждении — ни в Госплане, ни в нашей Сельскохозяйственной академии. Я видел массу трудов и книг и стремился узнать, сказано ли где-нибудь и что-нибудь о наших лошадях. В одном месте, правда, нашел, что в пятилетнем плане будет столько-то лошадиных сил, исчисляя их в тракторах. Да, это так, единственное упоминание о лошади, да и то относящееся к исчислению тракторной мощности, нашел я только в этих трудах и томах (смех в зале). А мне кажется, мы сейчас стоим перед такой задачей, когда нужно тщательнейшим образом подсчитать, какое же количество конского поголовья нам потребно при полной индустриализации сельского хозяйства и как будет идти постепенная замена лошадиной тягловой силы силой трактора. Ведь не везде рельеф нашей страны приспособлен исключительно для трактора. Трактор дает разительное соотношение себестоимости обработки одного гектара, когда он работает на плоскости и когда он работает на подъеме. А у нас есть такие районы, в которых тракторная и лошадиная обработка могут комбинироваться. Над этим вопросом никто не думал, и все считают, что мы должны лошадь ликвидировать как класс, потому что уже есть трактор. В Канаде имеется французский консервный завод, который убивает одну тысячу четыреста голов лошадей в месяц. Мы имеем в Богородске завод, достигший таких результатов, что из лошадиной кожи он вырабатывает прекрасную замшу. Уже одного этого достаточно, чтобы сказать, что мы не должны ликвидировать лошадь, а должны развивать коневое хозяйство как источник товарной продукции. Я уж не говорю о таких отраслях, как кумысное хозяйство, как конный скот в городе и в деревне и тому подобное…

Указав цифры, из которых следовало, что в последнее время в стране погибло более четырех миллионов лошадей, товарищ Буденный пригладил усы и укоризненно покачал головой:

— Кому это нужно? Происходит ли это по той причине, что машина пришла на поля? Нет, не по этим причинам, а по причинам нашего с вами разгильдяйства. Что произошло в ЦЧО? Казалось бы, нужно было дать жесточайший отпор тому, что там началось уничтожение конского поголовья, но никакого отпора со стороны местных организаций не последовало. Кулак продолжал без всякого противодействия агитировать середняка, говоря ему: прежде чем идти в колхоз, ты должен продать лошадь и корову, иначе из колхоза без штанов выскочишь. В связи с этим цены на лошадей пали баснословно. Шкура лошади была дороже, чем сама лошадь. Что же было принято в этом отношении на месте? Оказывается, откликнулась на все это такая, казалось бы, далекая от коневого хозяйства организация, как птицеводсоюз ЦЧО! Он издал такой циркуляр на местах, где говорится, что нынче лошади дешевы и что поэтому необходимо покупать лошадей, убивать их спешно на мясо и откармливать этим мясом кур! (Общий смех.) Это, товарищи, смешно, но это — горькая истина. Б этой же инструкции подробно расписано, кому, сколько и в каком изготовлении давать этого конского мяса, — сколько курице, сколько утке, сколько гусю и так далее…

Я уж не говорю, какое огромное значение имеет лошадь в обороне страны, — продолжил товарищ Буденный. — Оборона страны без лошади немыслима. На этот вопрос тем более необходимо обратить сугубое внимание, что сейчас вся военная мысль склоняется к тому, что в современной войне, при наличии мотора в воздухе, а на земле — броневых сил конница, опираясь на этот мотор и на эти силы, приобретает новую невиданную пробивную силу. Вся военная мысль склоняется сейчас к тому, что борьба будет идти не за рубежи, не за образование фронта “от моря до моря”, а за жизненные центры. Это означает, что современная война будет маневренной. Недаром сейчас военная мысль отвергает позиционную войну и все государства стремятся подготовить свои вооруженные силы к гибкости и к маневру. Одним из серьезнейших факторов будущей маневренной войны является конница, опирающаяся, как я уже сказал, на мотор в воздухе и на броневые силы. А как я могу, ведая этим родом войск, не предъявлять требования к высоким кондициям лошади? Всякий бой, когда он начался, довершается стремительным ударом: стрелки довершают его ударом штыка, а кавалерист — ударом шашки. Но для того чтобы нанести такой довершающий молниеносный удар, конница должна идти два, а то три километра с поднятыми шашками под проливным дождем пуль и снарядов. А эти два или три километра на тех лошадях, которые у нас сейчас имеются, конница будет не мчаться, а “ехать” все десять минут. Так что если меня спросят: “Куда-то это ты мчишься, товарищ Буденный?”, — я вынужден буду ответить: “Нет, брат, это в атаку еду!”

Общий смех.

Аплодисменты.

— Я вас спрашиваю, кто “поедет” в такую атаку? — грозно спросил товарищ Буденный. — Нам нужны такие лошади, которые бы в две–три минуты покрыли эти пространства, добравшись до противника и тем закончив начатый бой ударом. Поэтому я предлагаю, чтобы вопросами коневого хозяйства занялись все наши партийные органы, помимо того, чтобы занялся наконец этим делом и наш союзный Наркомзем, который даже не пытается поставить этот вопрос во всесоюзном масштабе. И, с другой стороны, к этому вопросу нужно привлечь соответствующее внимание широкой рабоче-крестьянской общественности. Бы посмотрите на эти карикатуры (показывает съезду журналы). Бот это журнал немецкий. Немцы, говоря о лошади, нарисовали здесь такую картинку: трактор и лошадь — одно целое, которое дает наибольшую эффективность в сельском хозяйстве. Это, значит, немцы. А вот это уже наши нарисовали в “Прожекторе” карикатуру (смех). Видите, это вот Буденный стоит, а тут — кляча, и внизу подписано: “Я не против трактора. Но почему к десяти лошадиным силам не подкинуть одиннадцатую?” Вот эту вот, значит, дохлую (смех). Я прошу съезд, чтобы был положен конец ликвидаторству и головотяпству в области развития коневого хозяйства раз и навсегда.

Товарищ Буденный лихо подкрутил усы и грозно глянул в самый конец зала, отыскивая взглядом Семена. На самом деле он, конечно, просто посмотрел вдаль, но в громе аплодисментов Семену показалось, что товарищ Буденный посмотрел именно на него. А последние слова товарища Буденного он вообще расслышал даже как некий наказ положить конец ликвидаторству, головотяпству и конкретно всяческим несерьезным насмешкам в области развития коневого хозяйства.

— Понял, контра? — довольно спросил усталый худощавый чекист, которого Семен все время толкал локтем. — Бот погоди, будет тебе и учет, будет тебе и писанина по поводу рогов и копыт.

Понятно, что чекист конкретно не имел в виду Семена, но так получилось.

Однажды, лежа на диване, Семен лениво перелистывал журнал “Радио всем”.

“Элементы типа Лаланда”, “Двухламповый усилитель с полным питанием от сети переменного тока”, “Стабилизированный приемник с двумя каскадами усиления высокой частоты” — такие специальные материалы Семен пропускал. Его больше интересовала “Хроника радиорынка”, а так же правильные заметки типа “Рабочие Америки слушают радиопередачи из СССР” (хорошее, доброе дело, считал Семен), или “В Смоленске убивают радиообщественность” (нехорошее, недоброе дело) или “Как не следует преподносить радиообщественности ублюдочные идеи” (это уж, конечно, совсем нехорошее дело).

После съезда, воодушевленный словами товарища Буденного, Семен одну за другой написал штук тридцать заметок, бичующих разные пороки жизни отечественного коневого хозяйства, к сожалению, ни одна из них почему-то не была напечатана в газете или прочтена по радио. В самой последней заметке, посланной на радиостанцию имени Коминтерна, неутомимый стрелок охраны Семен Юшин пытался открыть глаза рабочим и крестьянам на красную кавалерию. Несмотря на некоторые мелкие несогласия с товарищем Буденным, он тоже считал, что кавалерия решает все. Война моторов это всего лишь война моторов, кончилась горючка, вот ты и приехал, встал, как пень, посреди сражения. А то и загорелся, чего хорошего? Семен хорошо помнил дымные факелы русских броненосцев, тяжело рассекающих сумеречное разволнованное пространство Цусимского пролива. Все, кто голосует только за моторы, — агенты интервенции империализма, скрытая контра, шкуры, оппортунисты, они подводят Красную армию под поражение. Как раз этому была посвящена последняя заметка Семена, но в программе радиопередач он опять ее не нашел, хотя изучил программу внимательно и не на один раз:

“Через станцию им. Коминтерна.

12.10 — Центральный рабочий полдень.

4.00 — Радио-пионер.

5.20 — Доклад: “Кружок военных знаний по радио”.

5.45 — Беседа: “Первомайские дни в кооперации”.

6.17 — Рабочая радиогазета.

7.10 — Доклад т. Бухарина “Алкоголизм и культурная революция”.

Подозрительно выглядел доклад “Кружок военных знаний по радио”, но неизвестно, относилась ли его заметка к такой постановке вопроса? Может, его заметка все еще не дошла до редакции радио?

Было около пяти часов вечера.

Семен решил ждать.

В журнале из номера в номер печаталась радио-фантастическая повесть советского радиста Б.Эффа, Семен ее просмотрел. В общем, знает жизнь браток, отметил он, и указывает на недостатки. “Тов. Бухарин определенно заявляет, что при развитии фабрично-заводского производства в капиталистическом государстве людоедство возможно лишь как эксплуатация труда”.

Может, конечно, оно и так, но торопиться все же не следует.

Например, он, совсем простой человек, скажем так, бывший марсовой, а ныне стрелок охраны Семен Юшин, помог осознать некоторые важные вещи товарищу Буденному. Нет проблем, поможем и тов. Бухарину. Напишем заметку, когда-нибудь она прозвучит.

“Громов когда-то знал английский язык, — читал он. — Конечно, он не мог бегло говорить по-английски, потому что, как он сам говорил, язык не поворачивался в глотке для идиотского произношения. Кроме того, английский язык был тем самым языком, на котором Чемберлен писал свой ультиматум, и это обстоятельство в значительной степени расхолаживало филологические порывы Ивана Александровича Громова, считавшего себя честным комсомольцем”.

Семену это понравилось.

В целом он посчитал вещь Б.Эффа полезной.

Когда в дверь постучали, он пошел открывать как был — в одних брюках, а плечи и спина голые. Он знал, что прийти мог только конюх Корякин (с самогоном), никого другого он не ждал.

Семен не ошибся.

Пришел конюх Корякин, правда, без самогона и испуганный, как хлопнутый по башке чиж. С ним пришла его жена дура Верка (значит, понятые) и четверо военных.

— Руки вверх! — без смеха приказал старший с кубиками в петлицах и осторожно прижал толстый палец к губам. — Садись, вражина, на стул и сиди смирно. Никого нет? Тогда опусти руки, устанут. Сразу можешь указать ценности, валюту, оружие. Так надо.

— Какая валюта? Какое оружие? Какие ценности, товарищи?

В ответ он услышал известные слова про серого тамбовского волка.

Даже серый тамбовский волк смирно сидит, не вмешивается в стратегию вождей, у него совесть есть, услышал он от командира, руководившего обыском. Стратегией в Стране Советов занимается лично товарищ Сталин, а волки позорные должны смирно сидеть. Из этих неприязненных слов Семен с ужасной неотвратимостью понял, что его заметка, кажется, дошла все же до радио или до газет.

— Да разве, браток… — начал было Семен, но его жестко оборвали:

— Помолчи, вражина! Разоружись перед народом! Немедленно к стене лицом — встать!

Он послушно встал.

— Ух ты, какая баба! — заметил командир своему помощнику, хмурому плечистому человеку, сразу с величайшей подозрительностью уставившемуся на голую спину Семена. — Отметь, товарищ, не наших кровей, лицо нерусское. Как думаешь, из каких она?

— Не знаю. Не нашинская.

— Из каких твоя баба? — уже более миролюбиво спросил командир.

— Из египтянок, — машинально ответил Семен.

— Угнетенный народ?

— Очень даже, — кивнул Семен и осторожно обернулся. — Только я с ней незнаком, я ее никогда не видел.

— Это как так, никогда? Бот стрельну обоих, — презрительно прищурился командир. — Кто будет носить на спине чужую бабу?

— Пьян был, когда она налезла мне на спину.

— Да ну? — заинтересовался командир уже совсем по-человечески. — Пьешь? Где налезла? В Крюковских казармах? В революционном Питере?

— В Париже, — честно ответил Семен.

Глаза командира заледенели.

— Шагай, контра!

Семен примерно представлял, как обращаются с людьми на Лубянке, но в жизни все всегда интереснее. В ответ на обвинения в скрытом троцкизме, в оппортунизме, в яростной контрреволюционной агитации, проводимой им на конезаводе и направленной против всех поголовно мероприятий партии и правительства, в злостном вмешательстве в вопросы военной стратегии, разрабатываемой лично товарищем Сталиным, в утверждениях о плохом якобы материальном положении рабочих и крестьян в СССР, в злостной похабной клевете против вождей партии и прочая, прочая, прочая, он пытался было указать на свое участие в Цусимском сражении, но тут же был обвинен в пораженческих настроениях. На те броненосцы бы наших комиссаров, Токио был бы наш, сказал следователь Шуткин — верткий умный человек широко распахнутыми невинными глазами, вполне уравновешенными железным сердцем и кулаком.

Беззлобно разглядывая классового врага, следователь Шуткин продиктовал секретарю характеристик на Семена, легшую в его дело:

— “Работает (склонение в данном случае ничего конкретного не означало) на племенном коневом заводе, отношение к труду и поведение неудовлетворительное. За малым проявлением ничем себя не проявил. Поощрений не имеет. Склонен к пьянству и пустой похвальбе. Особые приметы: средний рост, развернутые плечи, глаза карие, на спине наколка от шеи до низа спины — голая баба нерусского типа. На вопрос — кто за баба? — отвечает: не знаком с нею”.

Следователь подумал и строго добавил:

— Стрельнул бы вражину, да баба больно хороша. В камере вам спать не дадут. — И добавил уже совсем доверительно: — Египтянка говоришь?.. Не похожа на угнетенную… Ты спиши ее адресок, а то поеду в командировку…

Тринадцать месяцев Семен провел на Лубянке.

Били его не то чтобы сильно, но как-то много.

В конце концов он дал правильные показания, полностью признав, что с незабываемого 1919 года состоит в контрреволюционной повстанческой организации. В ее составе он активно боролся с советской властью до самого дня ареста. Само собой, грубо вмешивался в вопросы военной стратегии, злобно и всячески клеветал на героев и вождей революции. Правда, на вопрос о членах организации Семен ответил так:

— Организация тайная, имен не знаю. А клички — пожалуйста.

Дальше шли клички — Конь, Петух, Смородина и все такое прочее.

Самые простые, чтобы не запутаться.

Одно время, когда следователь стал бил Семена так, чтобы попадать прямо в глаз бабе, вытатуированной на его спине (будто жену бил), Семен подумывал было выдать конюха Корякина как самого главного организатора повстанческой организации, но потом пожалел: не выдержит Корякин в тюрьме, а он ведь не один, у него дура Берка. Да и сильно пьет человек, как назло жизни. Бот выйду на волю, доберусь до товарища Буденного, а то и выше, донесу до вождей правду о творящемся в стране произволе, тогда и разберусь с конюхом.

За злобную контрреволюционную пропаганду, за вербовку членов в повстанческую организацию, за грубое вмешательство в дела военной стратегии Семен сразу по нескольким частям пятьдесят восьмой статьи получил шесть лет с последующим поражением в правах.

5. ЦАРЬ-УЖАС

После Лубянки в Соловках Семену почти понравилось.

Тихие камеры (бывшие монашеские кельи), во дворе валуны, запах недалекого моря, влажного, вечного прелого леса — приятно дышать. Бремя от времени зэков считали по головам и гоняли на работу, но чаще они скучно протирали штаны в камерах. От нечего делать уголовники (элемент, социально близкий народу) пытались навести в камере свой, понятный только им порядок, но Семен и примкнувший к нему ученый горец Джабраил, попавший в Соловки за злостную контрреволюционную пропаганду и попытку продать Краснодарский край французам, так страшно ощерились на честного вора Птуху, что тот пораженно сплюнул: “Ну, злой фраер пошел!”

Семена с Джабраилом больше не трогали.

Правда, на парашу в их адрес не скупились, каждый день плели небылицы по поводу того, что с ними сделают в ближайшее время, но на этой почве Семен с Джабраилом еще крепче сдружились. Оба были плечистые, голыми руками не возьмешь.

Очень нравились им прогулки.

После грязных шконок, грубого мата, перестука ложек, вони кременчугской махры на прогулках хорошо дышалось. Если в небо вылезала ранняя звезда или случалось еще что-нибудь такое необычное, Джабраил необыкновенно вдохновлялся. Горячо говорил о первичности духа, о вторичности материи, иногда наоборот, — до Семена это не доходило. “Какой спор? — недоумевал он. Материя всегда материя, хоть на штуки ее бери, хоть на метры.”

— Ты вот вмешался в военную стратегию, — нашелся Джабраил. — Ты вот геройскому товарищу Буденному решил карты запутать, а что получилось? — Джабраил провел рукой по короткостриженой, но все равно седой голове. — У меня тоже так. Хотел миру помочь, а сам вляпался.

— Так бывает, — согласился Семен.

Он умиротворенно смотрел на раннюю звезду, на колючую проволоку над каменными стенами, и странным ему казалось, что когда-то, давным-давно, он уже тонул под такими же звездами и тяжелая морская вода плескалась в Цусимском проливе. А потом плавал по океанам, искал Жанну, даже нашел ее, но любовь погибла, напуганная грубостью женщины и ее одноногостью, к которой он оказался совершенно не готов. С особым омерзением Семен думал о неизвестной египтянке, украшавшей его широкую спину.

— Она, правда, ничего? — как-то откровенно спросил он Джабраила (их вели из бани, и вся колонна нехорошо посматривала в сторону Семена).

— Стильная женщина, — уклончиво ответил Джабраил. — Ты разве не знаешь?

Семен не знал.

Так получалось, что даже Жанна, оказывается, не встречалась с египтянкой. Но много слышала о ней, иначе не признала бы, увидев изображение. Простодушный Дэдо вовсю, наверное, крутил с египтянкой на стороне.

Ну да, конечно, запоздало понял Семен, поэтому Жанна и вызверилась.

Если, не дай бог, нарисовать такое на спине Дэдо, Жанна непременно убила бы обоих (и Дэдо, и египтянку) одним ударом ножа. Помня о такой особенной привлекательности египтянки (на нее и следователь Шуткин клюнул), Семен в камере старался не раздеваться. Если уж совсем донимала духота, скидывал рубашку, чтобы совсем не истлела, но на шконку ложился только брюхом вверх, чтобы проклятая египтянка (потная, как он сам, а потому совсем живая и еще более привлекательная) не бросалась в глаза сокамерникам.

А Джабраила Семен полюбил.

Был Джабраил из бесхитростных ученых шкрабов, преподавал пацанам физику и взяли его прямо в школе. На перемене вернулся из шестой группы в учительский кабинет, а там сидели два командира в форме. Один вежливо сказал: “Давайте пройдемте, гражданин, пожалуйста”, а второй так же вежливо кивнул: “Пожалуйста, возьмите с собой все книги и тетради, гражданин”. — “Все-все?” — не понял Джабраил. — “Ну, не совсем, свои только.”

Джабраил схитрил.

Толстую общую тетрадь, заполненную математическими формулами и текстами, понятными только ему, он оставил в столе в учительском кабинете — пусть валяется. Никто на такую всю исписанную тетрадь не позарится, а он скоро вернется. Не будут же простого, пусть и ученого шкраба держать на Лубянке целую неделю, тут налицо явное недоразумение.

О таком своем решении Джабраил сильно пожалел, когда узнал, что ему, простому школьному работнику (так он сам думал), вменяется в вину злостная контрреволюционная пропаганда, а так же попытка толкнуть французам благодатный южный край (он там работал когда-то) вместе с ничего не подозревающими краснодарцами. По известной статье 58 (часть вторая) и по той же статье (часть одиннадцатая) УК РСФСР Джабраил получил все причитающиеся ему шесть пет. Если честно, то не так уж и много, но все равно не могла его тетрадь пролежать в учительском столе столько.

А тетрадь была не простая.

Будучи толковым преподавателем физики, Джабраил перепахал всю доступную ему специальную литературу. Его и сейчас интересовали мир и люди в нем.

— Бот ты, например, много читал? — спросил он Семена, когда они гуляли по тесному монастырскому дворику, вдыхая запах недалекого моря и прелого леса и отгоняя ладонями назойливых комаров.

— Ну, читал… — несколько затруднился Семен. — Газеты читал… “Радио всем”, понятно…

— И все?

— А зачем еще что-то читать?

Джабраил укоризненно покачал головой.

Сам он перечитал всю доступную ему литературу по физике, в том числе на английском и немецком языках. Семен тут же хотел задать Джабраилу вопрос по-немецки или по-английски, но не решился. Все-таки надо присмотреться к человеку, хотя, похоже, с Джабраилом действительно (как и с ним самим) вышло недоразумение. По большому счету должны были отправить Джабраила в Академию наук СССР, а его отправили в Соловки. Джабраил ничего не украл, никого не убил, он даже не вмешивался грубо в военную стратегию, не путал военные планы товарищей Буденного и Сталина. Он даже никого не обвинил в незнании специального предмета физики, хотя специалисты отмахивались от него. Огромный научный труд, написанный за пару летних месяцев, проведенных в поселке Крестовка под Москвой, Джабраил назвал “Принципиально новая теория физики на основе шестидесяти новейших фундаментальных открытий”. Самым важным из своих шестидесяти описываемых в труде открытий Джабраил считал открытие (теоретическое) новой совершенно фундаментальной частицы — электрино. На эту частицу приходится, считал он, не менее пятидесяти процентов заряда каждого атома и около 98,83 процента массы. Единственное, в чем Джабраил давал некоторую поблажку современной науке, — скрепя сердце согласился на существование электрона. Никаких других частиц, считал он, в природе не существует. Академики Иоффе и Рождественский сильно заблуждаются, весь мир состоит только из электронов и электрино, а все остальные так называемые элементарные частицы всего лишь дьявольское наваждение, мелкие осколки этих единственных указанных Джабраилом элементарных частиц.

Когда Джабраил встретился с академиком Иоффе, тот ужаснулся.

Да и не мог не ужаснуться: ведь открытие Джабраила полностью перекраивало весь мир, и теперь таким отсталым ученым, как академик Иоффе, надо было срочно переучиваться. Благодаря открытию Джабраила в физике не оставалось никаких спорных вопросов, тема происхождения и строения мира закрывалась раз и навсегда. Не оставалось никаких вопросов и в строении атома, и в валентности, и во взаимодействии между молекулами, наконец, в гравитации. “Чем вы, собственно, таким занимаетесь?” — спросил ужаснувшийся академик Иоффе.

Джабраил, уверенный, что его собираются взять в специальную закрытую лабораторию, немедленно ответил: “Преподаю физику в школе, а летом выращиваю цыплят в деревне Крестовка”.

“Вкусные цыплята?”

“Я вас угощу”.

“Спасибо, верю на слово, — отказался академик. И снова не сдержал любопытства (все-таки учился у самого Рентгена): — А физику вы как в школе преподаете?”

“По собственным формулам”.

“Значит, в Москве уже есть школа, в которой ученики изучают, скажем так, нетрадиционную физику?”

“Вот именно, — кивнул Джабраил, он немного жалел отсталого академика. — Россия всегда шла и впредь будет идти своим путем. “Умом Россию не понять”. Слышали? У России особое предназначение. Разумеется, — кивнул он, — есть у меня ученики. А то вот все говорят — школа Иоффе, школа Иоффе, школа Рождественского, школа Рождественского! Теперь все будут говорить — школа Джабраила!”

“Вы опасный человек”, — намекнул академик.

“Это вы так говорите потому, что не понимаете моих формул и социальное происхождение у вас не то”, — нашелся Джабраил.

— А я, Джабраил, вообще сел ни за что, считай, за лошадь сел, — ответно открылся Семен ученому горцу. — Указал товарищу Буденному на некоторые принципиальные ошибки. Он умный человек, должен был понять… Может, еще поймет, тогда меня отпустят…

Джабраил недоверчиво покачал головой:

— Якобы Колечкин тоже так говорит.

— Это кто? Почему якобы?

— Астроном. Известный специалист. Разговаривает с людьми только при свидетелях.

— Почему?

— Не доверяет.

— Тебе не доверяет?

— Да нет. Всем не доверяет.

— Он тоже в Москве живет?

— Жил.

— Уехал, что ли?

— Ну, считай, что уехал, — почему-то обрадовался Джабраил. — Как мы, в Соловки уехал. Здесь где-то находится, я его встречал на этапе. Как астроному, дали ему пять лет с поражением прав.

— Контрреволюционная пропаганда?

— Молчи, молчи, — встревожено обернулся Джабраил. — Об этом не надо. Да и не об этом речь. Если честно, то сгорел Якобы Колечкин на том, что открыл малую планету.

— А это что? Очень плохо?

Таинственный у них получился разговор. Джабраил пытался говорить понятно, но многого Семен все-таки не понял.

Понял только, что известный астроном Николай Егорович Якоби-Колечкин (настоящая фамилия) сильно провинился перед страной. Три года назад поехал на дальний Восток искать упавший метеорит, там и провинился.

На Землю каждый день выпадает несколько тонн метеоритов и метеоритной пыли, объяснил Джабраил. Большая часть всего этого сгорает в атмосфере, остальное тонет в океанах или теряется в недоступных местах- в горах или в пустынях. Еще реже метеориты попадают в руки человека, тогда эти кирпичики вечности могут многое рассказать о строении Вселенной. России повезло, у нас огромная территория, волнуясь, объяснил Джабраил. Специальный Комитет по метеоритам старается получить все, что попадает в руки случайных людей, правда, люди часто не понимают, с чем имеют дело. Ну, думают они, экое дело, упал камень с неба. Они или выбрасывают найденное, или за бесценок продают находку коллекционерам. А что по советскому закону все упавшее с неба принадлежит лично государству, они даже не подозревают. Отсюда и проблемы.

Якобы Колечкину повезло: его экспедиция сразу наткнулась на осколки крупного разрушившегося при падении метеорита.

К сожалению, получилось так, что с места находки профессор вернулся один: потерял всех спутников в бурной горной реке, на которой перевернулась перегруженная лодка. Поиски, проведенные отправившимися на помощь пограничниками, ничего не дали — не нашли людей, не нашли груза.

Разумеется, персоной подозрительного профессора тут же заинтересовались чекисты. Вот и выяснилось, что отец Якобы Колечкина до революции был священником. Более того, дед Якобы Колечкина тоже когда-то был священником, да и от разговоров самого профессора густо несло ладаном и церковным маслом. Впрочем, на коротком, но жестком следствии профессор торговаться и спорить не стал, сразу показал, что контрреволюционной деятельностью против советской власти начал заниматься еще до революции и деятельность эта включала в себя как шпионаж в пользу Японии, так и активную помощь многочисленным белогвардейским бандитским формированиям. Находясь на Дальнем Востоке, злостный профессор не только передавал японцам найденные им осколки драгоценного метеорита, но и специально погубил на горной реке честных людей. Более того, этот Якобы Колечкин написал в Лигу наций специальную петицию о том, что местное население желает господства японцев на всем Охотском побережье, а самим японцам пообещал активную вооруженную помощь. Соответственно он вел и яростную пораженческую и националистическую агитацию и постоянно сообщал японской разведке следующие важные сведения: где происходит охота на пушного зверя, такого как белка, лисица, выдра и медведь, и какое количество здесь добывается пушнины; где бывает самый хороший ход рыбы на Охотском побережье, понятно, с указанием времени года и с полным топографическим описанием береговой черты; о главных местах кочевья орочонского населения, об их количестве, о социальной прослойке, а также о количестве оленей, имеющихся у них; сведения топографического описания Охотского побережья и материковых глубинных пунктов с легендой и особенностями климата, а также систематически освещал настроения местного населения, его отношение к советской власти, особенно выделяя всяческих скрытых и явных врагов народа.

Указанные обвинения сильно ударили по психике астронома.

Не чинясь, подписал Якоби-Колечкин все листы допросов, но замкнулся, стал дичиться людей, даже коллегу физика Джабраила выслушивал только при свидетелях.

— Я тебя с ним сведу, — пообещал Джабраил. — Интересный человек, прожил насыщенную событиями жизнь. Сам хочу расспросить его подробно о времени, как о физическом понятии, он хороший спец, разговорится. Бот начнутся общие работы, я тебя с ним сведу”.

Но общих работ не случилось.

Вместо общих работ в конце июля началась срочная переброска заключенных.

Куда везут, этого никто не знал, но так получилось, что с поезда зэков ссадили в виду ночных огней какого-то северного города, может быть Мурманска. Под холодным ветром с моря загоняли на плашкоуты и под охраной вооруженных стрелков в полной тьме перевозили на борт черного, плохо освещенного парохода, огромного и еще более черного, чем сама ночь. Из трубы парохода летели густые искры, но сам он стоял на месте, медленно заглатывая в твиндечные трюмы партию за партией

Семен попал в твиндек правого борта.

Рассчитан твиндек был человек на сто, не больше, а тут загнали сразу сто пятьдесят. Все равно самый светлый просторный угол под единственным не задраенным наглухо иллюминатором (расположенным так высоко, что заглянуть в него не было никакой возможности) заняли человек пятнадцать блатных. Они курили, плевались, весело переругивались. Тех, кто пытался занять место рядом с ними, гнали взашей. Скученная, забитая толпа издали жадно следила за тем, как урки, поплевывая, уминают хлеб с салом. Загнав врагов народа в твиндек, стрелки охраны исчезли с глаз, наглухо задраив металлические люки над металлическими трапами. В переполненном помещении на некоторое время наступила неопределенная настороженная тишина. Зэки приглядывались друг к другу — пытались понять, кто есть кто и что, собственно, происходит.

Семен с Джабраилом заняли нижние шконки.

Учитывая широкие плечи Семена и хмурый вид ученого горца, никто им в этом не препятствовал.

— Большой пароход, — покачал головой Семен. — Наверное, долго простоим на рейде. Такому пароходу надо много угля. Нелегкое дело, такая погрузка иногда длится неделями.

— А куда нас?..

— Ну, может, в Сибирь.

— Это как? Почему в Сибирь? — испуганно подвинулись к Семену ближние зэки. Врагам народа всегда интересно знать, где будет вестись их перевоспитание, а в Семене они сразу признали своего, но опытного человека. Именно опытного и своего, а не урку. — Как это, в Сибирь?

— Ну как? — просто объяснил Семен. — Повезу нас, братки, сперва морем до Диксона, вот вам и Север. А там хоть до Курейки, хоть до Красноярска, хоп пешком, хоть на барже. А если только до Оби дойдем, высадят обживать Нарымские земли. Нас ведь выгоднее везти в трюмах. Пароход крепкий, бимсы усиленные. Видите стальные балки под потолком, это и есть бимсы. А уж обратно загрузят пароход хлебом и пушниной. Нас выгрузят, а пароход загрузят хлебом и пушниной. Раскулачат, значит, врагов народа!

— Здесь воздуха мало, — вздохнул кто-то. — Задохнемся.

— Скорее замерзнем.

— Это почему?

— А потому… — Семен резко повернулся: — Чего тебе?

Это он так спросил маленького остролицего урку по кличке Шнырь, пробившегося сквозь толпу к шконкам Семена. Шнырь нагло ухмылялся, косил под дурачка, но внимательно присматривался. Перед Семеном он положил чистую тряпицу. Даже развернул ее, чтобы все увидели опрятный кусочек сала, луковицу и крупно порезанный, посыпанный солью хлеб.

Даже у Семена потекли слюнки. Давно такого не видывал.

— Дядя Костя послал, — уважительно сплюнул Шнырь, кося вправо и влево.

Семен оглянулся.

Несколько голых электрических лампочек, подвешенных высоко над головами, ярко освещали металлические стены твиндека и ступеньки железных лестниц упирающихся в задраенные наглухо люки.

Издалека, из-под единственного незадраенного иллюминатора кто-то дружелюбно помахал рукой.

И там же раздался мерзкий смешок.

— Слышь, Маша, — уважительно сказал Шнырь. — Ты кушай. Ты в теле должен оставаться. Ты с уважением к себе отнесись. Дядя Костя полненьких любит.

Зэки с ужасом отшатнулись от Семена.

Даже Джабраил отшатнулся.

А Семен соображал.

Значит, он так соображал: перешибить Шныря, как соплю, не трудно. Правда, Шнырь он и есть шнырь. Он мелочь, он ничто, он пустой звук, нет такого на свете. Ему поддать под зад, он с визгом покатится по рубчатому железному полу прямо до Нарыма.

Семен и поддал ему.

Увидев завывшего, покатившегося по рубчатому железному полу Шныря, толпа зэков панически отхлынула еще глубже — в переполненную людьми темную часть твиндека.

— Теперь кранты нам… — печально покачал головой ученый горец. — А я, Семен, даже не все рассказал тебе…

— Это почему кранты?

— Ну, не сейчас, так ночью зарежут…

— А мы с тобой дежурить будем по очереди.

— Нас только двое, мы не потянем, — покачал Джабраил седой головой. — А их посмотри сколько!.. И ножи у них обязательно… — И тут же зашептал: — Отвернись, не смотри в их сторону… Видишь, сердятся…

— Почему Шнырь Машей меня назвал?

— Это не он. Это дядя Костя. Он в законе, я слышал. Нравится ему имя Маша, он в бане видел тебя… — И объяснил, поморгав смутившимися глазами: — Баба на спине у тебя красивая…

— Ну и что?

Джабраил горько усмехнулся:

— А этого достаточно… Дяде Косте все равно с кем спать… Накинут сверху одеяло, в темноте не видно, ты это или египтянка… Все равно как бы с Машей… А потом зарежут тебя… Правда, — покачал головой Джабраил, — все равно первым меня зарежут…

— Почему тебя?

— Так ты же Маша…

Семен рванул на себя Джабраила.

Застиранная рубашка на ученом горце лопнула. Красными, будто отмороженными руками он испуганно прикрыл седую голову, но удара не последовало.

— Да ладно, ты не сердись, — зашептал Джабраил, поняв, что бить его не будут. — Я правду говорю. Нам теперь хана, мы дядю Костю обидели. Охрана вмешиваться не станет, им наплевать. И эти… — кивнул он на толпу испуганных зэков, — нам ничем не помогут… Но баба у тебя на спине ладная, конечно, — не выдержав, повторил он. — Сам знаешь…

Семен затравленно огляделся.

Б пронзительном свете лампочек копошилась серая, как тьма, толпа.

Добрую треть твиндека занимали урки, на остальном пространстве теснились зэки, как в муравейнике, кое-где даже по двое на одних шконках. Никто не знал, почему они здесь. Испуганные люди чесались, зевали, с шипом портили воздух, изрыгали проклятия.

Им было тесно.

А вот урки расположились свободно.

Насытившись, они свободно, как свободные люди, возлегли на свободных шконках под открытым иллюминатором. Закурчавились над ними ленивые облачка махорочного дыма. Несчастный Шнырь, жалостливо подползший к ногам дяди Кости, тихонечко подвывал, но никто не обращал на него внимания. Неизвестно, о чем там урки переговаривались. “Гудок мешаный…” — донеслось презрительное до Семена. Но, судя по всему, дядя Костя не торопился с решением.

Да и не будет он торопиться, дошло до Семена. До устья Оби, а тем более Енисея пароход будет двигаться месяца два. Чтобы заполучить Машу, причем так, чтобы Маша пришла в руки сама, добровольно, дядя Костя не пожалеет ни сала, ни времени. Посадить на нож — дело нехитрое. Это Джабраила дядя Костя действительно в любой момент может посадить на нож, а Машу не тронет. Нравится ему Маша. А Джабраила запросто посадит на нож. Это — да. В этом смысл есть. Дескать, пусть поскучает бедная Маша одна, дядя Костя не будет ее торопить. Он подождет. Он взаимную сладость любит.

Скотина, выругался Семен, вспомнив Дэдо.

И себя выругал: испугался одноногой сучки, браток, пожалел извращенца. “Это моя женщина!.. Хочу, чтобы всегда была при мне!..”

Вот и добился.

Всегда при мне…

Через нее ты Машей станешь, Семен.

Он еще раз внимательно оглядел испуганно жавшуюся к стенам толпу зэков.

Кто-то был в телогрейке, кто-то в плаще, кто-то в отрепьях былого выходного костюма, а кто-то просто в потрепанной шинели.

Почему нет? Трюмный твиндек не театр.

Жались к железным стенам сломанные железными следователями бывшие торговцы, офицеры и кулаки, купцы и служащие Керенского, подрядчики и единоличники, шпионы всех мастей и шахтовладельцы, героические командиры Гражданской войны, ударники труда и сектанты, бывшие урядники и жандармы, городовые, участники и жертвы еврейских погромов, философы, бывшие анархисты и бывшие казаки, шляпниковцы, эсеры, коммунисты, изгнанные из партии за исполнение религиозного культа, просто умные люди и просто тупицы, бывшие монахи и колчаковцы, кустари-одиночки, несчастные родственники проживающих в Польше и в Америке эмигрантов, троцкисты и прочее отвратительное отребье, не желающее работать на счастье диктатуры пролетариата. Совсем недавно они прятались где могли, как черви, старались жить незаметной, неинтересной жизнью, шустрили на кирпичных заводах, а теперь их высыпали, как грязный песок, в трюмный твиндек неизвестного парохода.

И правильно, подумал Семен.

Без них страна чище. Это справедливо.

— Джабраил, ты это… Ты успокойся, — сказал он ученому горцу. — Нас, браток, не возьмешь так просто. И вообще учти, ни сегодня, ни завтра нас с тобой не зарежут.

— Почему?

— Потому что этот хмырь, — кивнул Семен в сторону отдыхающих урок (он имел в виду дядю Костю), — хочет поиметь меня живым.

— Это он правильно, — кивнул Джабраил. — Я сам так подумал. Но ты ведь легче согласишься, если меня не будет рядом, да?

— Вот и оставайся рядом, браток.

Джабраил кивнул.

Из Мурманска (если это был Мурманск) пароход вышел в середине августа. Точнее никто сказать не мог, но со дня выхода в твиндеке появился наконец свой календарь: черенком короткой металлической ложки Джабраил выцарапывал на переборке черточки. Течение дней зэки определяли по обедам, опускаемым сверху в ведрах.

Пароход раскачивался, скрипел, жалобно подрагивали переборки от работающих машин. Б твиндеке действительно стало душно, почти все зэки сидели по пояс голые.

Кроме Семена.

Негромкие разговоры, негромкая ругань, скучная вонь, запах махры, разгоряченных потных тел. Когда сверху опускали обед, первыми к ведрам с баландой подходили сытые урки дяди Кости. Они лениво болтали в ведре грязной деревянной мешалкой, затем отваливались на шконки, наполняя тяжелый воздух матом и веселыми поговорками.

Через неделю плавания пароход сильно раскачало. Запах блевотины заполонил все углы твиндека. Б хрипящей мертво толпе Джабраил с удивлением обнаружил Якобы Колечкина.

— И ты здесь?

— А куда ж мне?..

— Неужто нравится плавать?

Астроном заметно обиделся.

Тогда в свою очередь обиделся ученый горец. Невзирая на негромкие протесты, он подтащил профессора к Семену и бросил перед шконками.

— Чего он такой плешивый? — в свою очередь удивился Семен.

Обиженный профессор астрономии абсолютно не понимал, к кому он попал в очередной раз, но жизнь научила его относиться ко всем людям (особенно к начальникам жизни) предупредительно. Изо всех сил сдерживая поднимающуюся к горлу рвоту, он предупредительно ответил:

— По возрасту живу.

— А скажи, почему ты якобы?

— А такая фамилия у меня. Пишется через черточку. Зато мой прадед построил первый в России морской электрический двигатель.

— Буржуй, наверное?

— Изобретатель.

— А чего же мы до сих пор плаваем на пароходах?

Якобы Колечкин пожал плечами.

Вид у него был голодный, измученный.

Он непрерывно оглядывался. Ему страшно не нравилось, что его почему-то вдруг отделили от серой, бесформенной, но уже привычной толпы зеков. Он боялся, что его вот-вот вырвет от качки и от голода. Как раз в это момент наглый Шнырь, еще не успевший оправиться от предыдущих побоев Семена, бросил на шконку вкусную посылочку дяди Кости.

Якобы Колечкин жадно уставился на сверток. Он услышал запах сала.

Пахло настоящим свиным салом, умело приготовленным в рассоле с чесночком. Было совершенно непонятно, откуда берут свои припасы урки. Из твиндека никто не мог выйти, в твиндек никто не спускался. При погрузке на пароход всем зэкам устроили большой шмон, тем не мене урки постоянно имели сало и хлеб. Наверное, были у них и ножи.

Глядя на бледное лица астронома, Шнырь нагло ухмыльнулся.

Это он сделал зря.

Вновь с разбитым в кровь лицом он опрокинулся на рубчатый железный пол и, подвывая от ужаса и обиды, суетливо пополз на четвереньках в свой угол. Вслед ему полетела тряпица с салом и с хлебом. Хороша Маша, да не ваша. Жуйте, пока не подавитесь. Все продается, но не все можно купить.

— Но почему?.. — ничего не понимая, спросил профессор. — Ведь там настоящее сало в тряпице… Там черный хлеб…

— А ты бы взял?

— Конечно.

— Даже если бы тебя сделали Машей?

— Конечно, — потерянно ответил японский шпион.

А несчастный Шнырь полз, марая пол кровью, и все ныл, ныл:

— Ой, больно… Ой, сукой буду… (Не так уж больно было Шнырю, просто играл отведенную ему роль. Пусть все видят, какая Маша неприступная. Дяде Косте, наверное, это по душе. Дядя Костя, наверное, немного ревновал Машу к ученому горцу.) — Ой, дядя Костя, больно!..

— Почему ты не попросишь, чтобы тебя перевели в другой трюм? — дошло наконец до профессора. Он даже взмок от пробившего его пота. — Тут тебя все равно зарежут.

— Кого просить?

— А проси стрелков, когда принесут баланду, — кивнул Якобы Колечкин. — Люк откроют, крикни стрелкам охраны, что тебя убить собираются.

— Не поверят, браток, — покачал головой Семен. — Да меня и не собираются убивать. — И чтобы перевести неприятный разговор, поощрительно усмехнулся: — Вид у тебя бледный. Бон сколько вас, ученых, на пароходе, а даже не знаете, куда плывем.

— На север, наверное.

— А зачем? — на всякий случай спросил Семен.

— Ну, там всякое может быть… На севере климат здоровее… — уклончиво ответил Якобы Колечкин, немного приходя в себя, поскольку качка почти прекратилась. — Если бы я видел звезды на небе, мог бы сказать точно…

— А может, мы идем в Питер?

— Это вокруг Скандинавии, что ли? — осторожно рассмеялся профессор. — Мы же вышли из Мурманска. Зачем зэков отправлять в Питер вокруг Скандинавии? Большевики не дураки. А если они получили мое письмо, так вообще никогда ничего такого больше не будут делать. Тогда они поняли, что уже ничто не имеет значения. А мне кажется, что они получили мое письмо. Иначе не вели бы себя как скорпион, жалящий самого себя.

— А они жалят?

— Ну да.

— Что-то не понимаю я. Почему?

Якобы Колечкин осторожно оглянулся, но рассказал.

В свое время он с блеском закончил Петербургский университет.

В тридцать лет он стал профессором и астрономом Пулковской обсерватории.

Работы профессора Якоби-Колечкина скоро стали известны во всем ученом мире, а точность его наблюдений считалась чуть ли не эталонной. Однако затеянная им экспедиция разрушила все. Он зря затеял эту экспедицию. Вот теперь оказался в трюме парохода, идущего неизвестно куда. Да, конечно, он сразу подписал все обвинения, он не мог их не подписать, потому что знает больше, чем все.

— К тому же меня сильно били, — осторожно пожаловался Якобы Колечкин.

— Наверное, у них были на это веские причины, — усмехнулся в ответ Семен.

— Да нет, я просто пытался остановить большевиков, — осторожно ответил Якобы Колечкин. — Я написал специальное письмо в ЦК ВКП(б). В том письме я ознакомил большевиков с выкладками наблюдений, которые вел почти двадцать лет. Эти наблюдения ни в коем случае не должны быть прерваны, иначе все живое на Земле погибнет.

Чтобы спасти хотя бы часть человечества. Якобы Колечкин написал письмо в ЦК ВКП(б). Б этом письме он призвал большевиков объединить усилия с Японией и с САСШ, даже с Великобританией. Совершенно пораженческое письмо. Однако профессор так и написал, что большевикам надо объединиться со всеми, даже с контрреволюционными режимами мира, потому что опасность, нависшая над планетой, слишком велика. Эту опасность следует изучать уже сейчас, и изучать тщательно, то есть бросить все силы на развитие науки. Если у большевиков нет средств на то, чтобы построить специальные свободные институты, написал в ЦК ВКП(б) Якобы Колечкин, то можно создать крупные научные институты в лагерях. Все равно большинство известных ученых уже раскиданы по лагерям, все они хотят работать. Труд — главная составляющая жизни каждого настоящего ученого. Если таким ученым дать инструмент, они будут работать как окаянные. Они будут работать не за похлебку, а всего лишь за возможность видеть звездное небо и заниматься своим делом.

Якобы Колечкин поманил пальцем Семена и осторожно шепнул:

— Царь-Ужас…

— Ну?

— В пространстве вокруг Земли плавает масса малых небесных тел, так называемых астероидов, — шепотом объяснил профессор. — Вы тоже должны это знать. Это должен знать каждый. Орбиты указанных малых небесных тел, как правило, заключены между орбитами Марса и Юпитера, здесь огромное поле деятельности, — сказал Якобы Колечкин.

Он вел наблюдения многие годы и открыл множество малых планет, имеющих орбиты, опасно пересекающиеся с орбитой Земли.

— Мы знаем, что Земля движется по своей орбите со скоростью тридцать километров в секунду, — объяснил профессор. Это очень хорошая скорость. Неменьшую, а часто большую скорость имеют малые планеты — астероиды. Достаточно астероиду диаметром в один километр врезаться в Землю, как всеобщая катастрофа обеспечена. Так вот — шепнул Якобы Колечкин, мрачно оглядываясь на невольного свидетеля их разговора ученого горца Джабраила, — я открыл ужасное небесное тело, может, то самое, о котором говорил в свое время великий пророк Нострадамус, называя его Царем-Ужасом. Этот астероид летит прямо на Землю. Мы вот куда-то плывем, а он летит прямо на Землю, — обречено прошептал профессор. — Великий Нострадамус предрекал гибель всему живому на Земле только в двадцать первом веке, но, может, все случится быстрее. Я назвал астероид в честь ацтекекого бога Тоутатеса, — не без тайной гордости, может даже не без тайного тщеславия шепнул Якобы Колечкин. — Именно астероид Тоутатес должен уничтожить на Земле все живое. Если он упадет посреди Атлантики, чудовищная волна затопит всю Европу, уйдет в глубь континента. Париж будет разрушен, не будет Испании и Португалии, Германии и Австрии, Франции не будет и Греции. Исчезнут с лица Земли Москва, Ленинград, Стамбул, Белград. В Америке глубокий Флоридский пролив сфокусирует волны прямо на Майами. Гигантская волна докатится до подножья Аппалачей. Возникнут тысячи извержений, пожаров, землетрясений. А потом с неба рухнет еще один обломок, потому что Тоутатес — двойной астероид. Дым и копоть надолго скроют Солнце, на Земле наступит вечная зима, языки ледников спустятся с гор. Зеленая прежде планета опустеет и вымерзнет, может, только несколько диких албанцев сохранятся в холодных горах.

Якобы Колечкин вздохнул.

Он не думал, что ему поверят.

Он находился в пароходном трюме, где в любой момент его могли безнаказанно унизить, а то и убить.

— Все мои вычисления спрятаны в Пулковской обсерватории, — осторожно признался он. — В специальном кабинете хранятся старые инструменты, с которыми работали еще царские астрономы Струве и Бредихин, там же сейчас хранятся мои вычисления. В письме, отправленном в ЦК ВКП(б), я ничего не сказал об этом, — он подозрительно оглянулся на ученого горца, — все равно, наверное, большевики мне не поверили.

— Ты действительно надежно спрятал свои вычисления?

— А почему спрашиваешь? — насторожился профессор.

— Да потому, что если такие контрреволюционные документы попадут в руки твоему следователю, он добавит тебе лет двадцать.

— А прокурор…

— И прокурор добавит.

Якобы Колечкин вздохнул.

Вообще-то он считал, что даже прокурор уже не имеет значения. Он считал, что вообще уже ничего не имеет значения.

— Ты не веришь в прогресс? — удивился его отчаянию Джабраил.

— Я верю в астероид Тоутатес. И в то, что он приближается к планете.

— Все равно ты напрасно написал в ЦК ВКП(б). Большевики не любят таких намеков.

— Они, наверное, сочли меня болтуном… — Якобы Колечкин трусливо опустил глаза и вдруг спросил изменившимся голосом: — А эти… (Он имел в виду урок.) Они еще принесут сало?

— Обязательно.

— Можно, я его съем?

— Нельзя, — отрезал Семен.

— Почему?

— Потому что тогда они сделают тебя Машей. Или зарежут.

— Какое это имеет значение?

Семен пожал плечами:

— Для меня имеет.

— А если я просто схвачу сало и съем?

— Говорю же, не получится. Тебя сразу зарежут.

— И что, нет никаких других способов?

— Есть.

— Какие?

— Иди и убей дядю Костю. Пойди и убей их всех. Когда ты их всех убьешь, сало станет твоим. Иди, иди, браток, — весело ухмыльнулся Семен, — пусть они поймут, что ты и есть Царь-Ужас. И пусть после этого нас высаживают где угодно. В конце концов, можно распахивать и вечную мерзлоту. А землю можно возить с материка, вы, ученые, всегда что-нибудь выдумаете.

— Ты не веришь мне? — осторожно спросил профессор.

— А когда должен упасть твой астероид?

— Думаю, лет через сто.

— Тогда верю.

6. ПАРОХОД-ДВОЙНИК

Черточки на переборке множились. Одна к другой составили пару столбиков. Если ученый горец не ошибался, в море пароход находился почти два месяца. К качке зэки постепенно привыкли, потом качка вообще прекратилась. Правда, однажды, как раз во время обеда, всех бросило на пол — чудовищный толчок сотряс пароход от носа до кормы, остановил его медленное движение.

Но гарью не пахло, дымом не несло.

Скорее всего, понял Семен, наткнулся пароход на плотную льдину.

Даже на горящем броненосце Семен мог в одну минуту взбежать на верхнюю палубу, а тут люки задраены, остается лишь гадать, что там происходит за бортом. Пустые ведра с грохотом катались по рубчатому металлическому полу, на них никто не обращал внимания. Зэки выли, проклиная жизнь, проклиная льдину, напрочь лишившую их обеда. Даже урки тревожно перешептывались. Сбившись в плотную кучу, они загадочно и злобно поглядывали в сторону Семена.

Два месяца пути это немало.

За два месяца пути только из их твиндека подняли наверх три трупа.

Двое умерли от неизвестной болезни, может быть, от запущенного отчаяния, третьего ночью задушили сами урки. Задушенный был из спецов-евреев, они держались отдельной кучкой, но все-таки не смогли уберечь от смерти приятеля.

— Я одного знаю, — шепнул Семену Джабраил. — Видишь курчавого в простых очках? Бот он был большой человек при Троцком. А потом возглавлял Институт физики, я приходил к нему. Так он даже вникать не стал в мое открытие, все понимает, такой умный. Назвал меня шизиком, а напрасно. Видишь, — нехорошо шепнул Джабраил, — он умный, а разницы между нами никакой, правда? И сроки у нас одни. — И засмеялся: — Эти спецы, они вечно суют нос куда не надо. Этот, точно знаю, держал дома коротковолновый передатчик, связывался с такими же, как он, гадами в разных странах. Все московские спецы увлекались коротковолновой связью, брали международные призы, понимаешь? Ну вот, Лубянка заинтересовалась, чем это там занимаются знаменитые спецы, зачем московским евреям радио? Не надо смешить, — шепнул Семену ученый горец, — чтобы евреи делали что-нибудь просто так. Конечно, они пользовались коротковолновыми передатчиками, чтобы передавать иностранным правительствам планы Днепрогэса и тракторных заводов. А если не имели на руках таких планов, то виноваты тем, что не информировали иностранные правительства об успехах наших пятилеток… Так сказать, умалчивали…

Однажды ночью Степан почуял запах настоящего угара.

Стояла именно ночь, потому что в последний раз зэкам выдавали сухари, это считалось ужином. Пронзительный беспощадный свет ничем не прикрытых электрических лампочек заливал как бы опустевший твиндек, заваленный спящими людьми. В душном спертом воздухе едва заметно шевелилось грязное тряпье. Со всех сторон неслись неразборчивые ругательства, стоны, слышалось болезненное дыхание.

Семен хорошо знал запах угара.

Когда в 1905 году русская эскадра шла на Восток, броненосец “Бородино”, как все другие корабли, был нагружен неимоверным количеством каменного угля. Перетруска и переборка угля во время плавания была адским занятием. Мелкий, отсыревший уголь слеживался в трюмах сплошной массой, эта плотная масса не поддавалась никакому вентилированию. От большого давления нижние слои нагревались, уголь начинал испускать угарный газ. Соединяясь с воздухом, такой газ мог в любую минуту самовозгореться. А погасить пожар, начавшийся в трюмах, невозможно.

Семен осторожно повел носом.

Но по привычке сперва глянул в ту сторону, где обычно укладывались урки.

Они спали. Не спал только дядя Костя.

Дядя Костя страдал. Он мучился любовной похотью. Губительная страсть, как туберкулез, разрывала его нечистые сосуды. Он лежал на шконке, подложив под голову сразу две телогрейки. Голову дяди Кости покрывала вязаная шапочка. Таскаясь по тюрьмам и по этапам, дядя Костя давно потерял волосы, а ему сильно хотелось понравиться Маше. Очень сильно. Перехватив взгляд Семена, он с надеждой издали помахал рукой.

Семена передернуло.

Он одинаково сильно ненавидел египтянку, вытатуированную на его широкой спине, и дядю Костю, так некстати в нее влюбившегося. Пароход движется и движется. Должен же быть на его пути какой-нибудь порт. Лучше замерзать на лесоповале, чем каждую минуту ждать ночного нападения. Не может же эта проклятая заблеванная посудина пилить до самой Чукотки! Хотя геолог Коровин, например, мосластый замученный доходяга, утверждает, что такое вполне может случиться.

В 1929 году, утверждал Коровин, он работал на Чукотке. Однажды спускался по склону голой сопки и присел отдохнуть. Сбросил рюкзак, свернул “козью ножку”, рассеянно стряхнул пепел и вдруг прямо под сапогом увидел продолговатые дымчатого цвета камешки. Боясь поверить в удачу, тихонечко матерясь от нетерпения, Коровин развел костерчик, и в огне дымчатые камешки расползлись в лужицу олова. Оказалось, открыл Коровин богатое месторождение. Такое богатое, что Совнарком незамедлительно начал работы в холодном краю, десять месяцев в году продуваемом жестокой пургой. Шахту, обогатительную фабрику и социалистический поселок назвали именем первооткрывателя. “Считайте, домой плыву, в фамильное имение, Коровин я, — нехорошо кашляя, пояснял геолог. — За открытие представили меня к ордену, вызвали с Чукотки в Москву, а там одумались и дали по рогам и на всю катушку. Это ничего, — обязательно добавлял Коровин. — Мы, крепкие большевики, еще поживем. У нас, у крепких большевиков, дел много. Нет таких крепостей, которых мы бы не взяли. Даже контре понятно, что олово лучше свое иметь, чем возить за валюту из угнетенной Малайзии”.

Такими шепотками был полон трюм.

Одни действительно считали, что пароход идет на Чукотку, может, правда, в Коровино, другие — что руки зэков срочно понадобились на бескрайних сибирских лесоповалах. “Вот, например, зачем в порт Игарку приходят иностранные корабли? — спрашивал известный (в прошлом, понятно) комбриг Колосов. И отвечал: — А за сибирским лесом. Это большая честь — зарабатывать валюту стране. Я, например, член партии с 1918 года, — сказал бывший комбриг. Раньше мы били белополяков, теперь будем бить по отставанию.”

Бывшему комбригу возражал известный экономист.

— Северный полюс плывем осваивать, — негромким шепотом утверждал бывший экономист. — Там, говорят, советские полярники открыли новую землю. Невеселая, конечно, но своя, нашенская. Пока ее САСШ не захватили, мы захватим. Поставим бараки, натянем колючку, вот вам, буржуи, выкуси! Построим социализм прямо под Полярной звездой!

“Ну да, семь верст до небес и все лесом, — презрительно сплюнул как бы ненароком оказавшийся рядом Шнырь. (Что-то он зачастил в нашу сторону, автоматически отметил про себя Семен). — Не бери, фраер, на мопса. Чего карулки выставил? Сука буду, харить всех скоро будем!”

Семен привычно пустил Шныря мордой по рубчатому железному полу, но в этот раз Шнырь почему-то не завыл. Зато астроном Якобы Колечкин оглянулся, моргнул и незаметно затерялся в толпе зеков. Совсем незаметно, как камень в пруду утонул. И ученый горец Джабраил тоже почему-то затосковал. Без дела лег лицом вверх на шконку, закрыл усталые глаза. Неясно, что видел перед собой, может, главное шестьдесят первое открытие.

Уходит, уходит время, подумал, задремывая, Семен.

Уходит время, и запах угара тоже постепенно ушел, рассосался. В твиндеке снова пахло мочой, нечистым потом, нечистыми телами. Это раньше хорошо было.

“Вот, например, хорошо было в двадцать втором, задремывая, — думал Семен. — Революция победила на всех фронтах, началась советизация учебных заведений. Мы тогда здорово поработали, ничуть не жалели сил. Особенно повозиться пришлось в Электротехническом институте, там засели буржуйские сынки, дружно косили под нужных спецов. Вузовские погоны были для них как погоны для белой сволоты. Но сила народа известна, — удовлетворенно думал Семен, — вывели под корень всех профессоров, один Джабраил остался. А вот почему меня не убило на “Бородино”? — думал Семен. — Всех убило, а меня не убило. Должно ведь было убить. И потом. Позже не раз зарубить могли всяко. Даже мясники парижские могли посадить на нож. А ни у кого почему-то не получилось. Вместо этого пришли чекисты, прижали палец к губам, руки, мол, вверх, волк тамбовский! Вот теперь и берегу задницу от очумевшего клопа дяди Кости… Этот клоп только и думает, как бы ему влезть на египтянку, все верит, что сломаюсь, куплюсь на кусочек замызганного сала, забуду про бдительность…”

Вдруг ему показалось, что какая-то тень упала на переборку.

Он повернулся и получил удар в лоб.

Он сам больше ничего не видел, ему потом рассказали: четверо урок схватили его за руки, оглушенного, бросили животом на шконку, сорвали с него штаны. В голом свете электрических лампочек мелькнули инстинктивно сжатые ягодицы. Замучившийся ждать дядя Костя торжествующе наконец приблизился к шконкам, глаза его влажно и влюблено поблескивали.

— Вот волю даю, — ласково бросил он уркам, крепко вцепившимся в оглушенного ударом Семена. — Оросите Машу. Потом сам взойду.

Но оросить Машу не получилось. Твиндек взвыл.

Это был страшный высокий вой.

Страшно, не по-человечески выли сломанные следователями бывшие торговцы, офицеры и кулаки, купцы и служащие Керенского, подрядчики и единоличники, шпионы всех мастей, шахтовладельцы, герои Гражданской войны, ударники труда и сектанты, бывшие урядники и жандармы, городовые, участники и жертвы еврейских погромов, бывшие анархисты и бывшие казаки, шляпниковцы, эсеры, коммунисты, изгнанные из партии за исполнение религиозного культа, всяческие бывшие монахи и колчаковцы, кустари, несчастные родственники проживающих в Польше и в Америке эмигрантов, троцкисты и прочее отвратительное отребье, не желающее работать на счастье диктатуры пролетариата. Они видели белеющий внизу мужской зад и лихих урок, возбужденно уставившихся на голую египтянку, готовящихся оросить Машу.

Ничто не могло помочь бывшему марсовому.

Пароход слабо толкало, подрагивали переборки, слепил глаза яркий свет, зэки выли обречено. Они не знали, где находятся. Может, действительно на Северном полюсе. Но вот урки, жадно приспустившие штаны, и сам дядя Костя, блаженно уставившийся на широкую голую спину оглушенного Семена, находились совсем рядом. И голая, нечеловеческой красоты женщина, сладко очеркнутая на широкой спине Семена несколькими летящими линиями, тоже находилась совсем рядом.

Зэки выли, боясь того, что сейчас произойдет.

Они до ужаса боялись урок дяди Кости и самого дядю Костю. Они до дрожи в животах боялись охраны. Они выли и боялись всего, что хищно двигалось и отбрасывало тени в мертвом пространстве твиндека, беспощадно высвеченном электрическими лампочками.

Стояла глубокая ночь (может, полярная), но наверху раздался шум, люк с грохотом откинулся.

— Прекратить! — раздалась свирепая команда, подтвержденная двумя выстрелами.

Злобно подхватывая сваливающиеся штаны, урки тут же смешались с отпрянувшими зэками.

— Спецы есть? Знающие радиодело есть? — крикнули сверху.

Черноволосые евреи-спецы переглянулись.

Они и сейчас оказались как бы в стороне, не смешались с толпой. Находчивый народ, они сразу смекнули, что хотя бы один из них может подняться наверх. Не трупом на талях, а сам, своими ногами. Подняться, починить радио, если наверху действительно в этом нуждаются, может, съесть чего-то, а потом, вернувшись, рассказать об увиденном. Все спецы, как один, открыли рты, но в этот момент старший из них, Яков по имени, громко крикнул: “Он — знающий!” — и длинным кривым пальцем указал на Семена.

— А чего с ним? — спросил сверху стрелок.

— В обмороке валяется.

— Почему без штанов?

— Жарко же.

— Одеть!

Семена привели в чувство.

Ничего не понимая, пошатываясь от боли в голове, он натянул штаны, расправил задранную на плечи рубашку.

— Ты в радио спец, запомнил? — жарко шептал ему на ухо еврей Яков. — Ты в каждом радио разбираешься, как бог, любой ремонт делаешь, да?

— Это как так, браток? — все еще не осознавал Семен своего спасения. — Не знаю я радио.

Играло у него очко.

— Да спец ты, спец! — уже со злобой шептал еврей. — Поднимешься наверх, гони туфту. Говори, что ты большой спец в радио. Покопайся в каком-нибудь приемнике, сделай вид, что чего-то не хватает. Ты дурак, что ли? Смотри, своих пошлю! — И пояснил: — Им наверху спец нужен, а здесь из тебя Машу сделают, да? Наверху хуже не будет. Зато нам потом все расскажешь.

Так Семен оказался на палубе.

Он был легко одет, на него сразу дунуло темным холодом.

Ни ветерка.

Резкий мороз.

Никакого солнца, одни ледяные сумерки.

Низко стояла над тяжелыми паковыми льдами, чуть разгоняя тьму, странная, как бы подмороженная луна, алмазно сияли звезды. Все было совершенно, как на картинке, где среди льдов рисуют трубу тонущего корабля. Такая труба имелась и в настоящем пейзаже. (“Пейзажа не существует!” — почему-то вспомнил Семен крик Дэдо.) Она была отмечена несколькими электрическими огнями.

— Поддержите его, он в обморок упадет! — крикнул кто-то рядом, и только тогда до Семена дошло, что в обморок может упасть именно он, а стоит он, как это ни странно, на просторном, как футбольное поле, заиндевевшем от холода капитанском мостике.

— Ты спец по радио?

— Ну, я…

Тогда вперед скорым ходом!

Крепкий бородатый человек в темном полушубке и в мохнатой меховой шапке грубо толкнул Семена. Тут же в мохнатой от инея стене надстройки открылась тяжелая металлическая дверь.

Они очутились в раю.

Волшебно мигали на пульте лампочки. Цветные огоньки играли на панелях, откуда-то доносилась приглушенная музыка, прерываемая загадочным бормотанием, таинственными скрипами, шорохами, свистом, шипением, бульканьем, писком морзянки. Наверное, это была радиорубка, потому что на специальном столике стояли телеграфные ключи, готовые к работе.

Семен ошеломленно молчал.

— Садись! — не раздеваясь приказал грубый человек.

Семен послушно сел, и тут же кто-то заорал снизу из-за распахнутой двери, из которой неприятно несло ледяным сквознячком:

— Михалыч, твою мать! Ты где, Михалыч?

— Ну, чего там? — заорал и Михалыч, выглядывая из дверей.

— Да постреляй ты к черту все эти радиолампы! Чего ты там возишься?

— А зачем я врага народа привел?

— Твою мать, догадался! Стрельни его! Подвижка началась, торопись!

Что-то гулко и странно ударило за бортом.

— А и правильно! — весело выругался Михалыч.

Справа и слева от Семена полетели куски расколоченного пулями эбонита, хищно защелкали замкнувшиеся провода. Цветные огоньки, только что волшебно освещавшие пульт, мгновенно погасли. Кисло запахло порохом, в рубке стало скучно и холодно.

— Видишь, как просто? — весело выругался Михалыч, сильно похожий на бывшего комбрига Колосова, томящегося внизу в трюме, может, его родной брат. — Как из пушки, да? — И с любопытством спросил: — Контра? Родину продавал?

Семен согласно кивнул.

— Холода, небось, не терпишь?

— Не терплю, — поежился Семен.

— Это ничего, привыкнешь. Раз ты контра, надо к многому привыкать, — почти миролюбиво утешил мордастый и грубо крикнул куда-то вниз, может, за борт: — Сейчас иду!

И заорал уже на Семена:

— Чего сидишь, контра?

— А что делать?

— Бери тяжелое в руки!

Семен послушно поднял табурет и прошелся им по панелям. Посыпалось битое стекло, омерзительно запахло паленой резиной.

Михалыч восхищенно отшатнулся:

— Ну, ты спец! Ну, вредитель! Как теперь? — И прищурился: — Сумеешь заново восстановить станцию?

— А разве есть запчасти? — осторожно спросил Семен.

— Ну, контра! — еще сильней восхитился Михалыч. — Чего захотел!

Весело покрутив пальцем у виска, он сунул оружие под полушубок и вышел за дверь.

— Чего делать с контрой? — послышался бодрый голос снаружи, и Семен невольно сжался.

Но снизу нетерпеливо заорали:

— Давай, давай, торопись, Михалыч! Хватит с тебя!

Заревел мотор, вроде самолетного.

— Видишь, трещина? Торопись! Прыгай сюда, прыгай!

Семен ничего не понимал.

Минут двадцать он просидел в радиорубке, но ничего не происходило, а в самой радиорубке становилось все холоднее и холоднее. Никто не интересовался врагом народа, давно стихли голоса, шум мотора, погасли огни. Казалось, огромный пароход совсем опустел, но Семен хорошо знал, что твиндечные трюмы до сих пор по самые люки забиты зэками. И еще он знал, что на пароходе все равно должна находиться охрана. Не могли же стрелки охраны сбежать с парохода. Не могла же вся команда оставить вверенный ей корабль.

Наконец стало так холодно, что Семен встал.

Приоткрыв рундук под железной стеной рубки, он обнаружил барахло, видимо принадлежавшее радисту. Меховая куртка оказалась прожженной в нескольких местах. Дырок было так много, что чинить куртку уже не имело смысла, зато и дырявая она пришлась Семену по плечам. В том же рундуке он разыскал потрепанные унты и меховую шапку.

Утепленный, потерявший сходство с зэками, он осторожно шагнул на капитанский мостик.

Луна все так же светила, но нигде, как ни вглядывался Семен, не было видно ни собак, ни аэросаней, только с правого борта снег, припорошивший льдины, был отмечен чем-то вроде лыжных следов.

И — никого.

Минут тридцать Семен бродил по пустым надстройкам, поднимался в теплый, пахнущий жратвой камбуз, побывал в не остывших каютах комсостава, даже спускался в машинное отделение и зачем-то снова заглянул в пустую радиорубку. Получалось, что он снова, как при Цусиме, остался последним человеком на корабле (не считать же зэков в трюмах), правда, на этот раз не тащилась за ним обреченная на убой эскадра. Пароход неподвижно стоял во льдах, черный, огромный, и пускал в полярное небо слабые облачка почти невидимого дыма.

Скоро котлы выгорят, со странным равнодушием подумал Семен, и давление в котлах упадет. И когда он так подумал, до него дошло: да он ведь, правда, один! Никто им не командует, никто не собирается его убивать. Ну, пальнули разок, подумаешь. Да и не в меня пальнули, а в радиоаппаратуру.

Волнуясь, он вошел в капитанскую каюту.

Уютно светила настольная лампа, чернели в стене два больших иллюминатора. Из приоткрытой двери спальни тянуло чем-то нежным, женским. Не вонью, не застарелым потом, не воздухом, отравленным больными желудками, а нежным запахов духов, чистым запахом женского тела. На белой накрахмаленной скатерти, которой был застелен стол, валялся оранжевый апельсин, стояли судки, видимо недавно доставленные с камбуза. Приборы поставлены на троих, судки накрыты специальными меховыми шапками и не остыли.

Схватив со стола апельсин, Семен впился в него зубами и вдруг явственно вспомнил жалкие глаза астронома, прячущегося в толпе зэков.

Он меня продал, понял Семен.

Он меня продал за кусочек сала в тряпице.

Он получил вожделенный кусочек, возможно, даже поделился с Джабраилом, иначе бы урки не бросились на меня.

Поняв это, Семен почувствовал себя еще более одиноким, чем в бою при Цусиме. Плюнув на ковер, громко выругавшись, он вышел из каюты и спустился на нижнюю палубу…

Оружия у него не было, но он не боялся поднять люк.

Если бы урки и кинулись вверх по лестнице трапа, он успел бы опустить тяжелый люк на их головы. Да и не посмеют они кинуться к лестницам, знают, что так запросто можно схлопотать пулю. Для них пароход все еще куда-то идет, для них на борту все еще полно охраны. А на самом деле, обреченно подумал он, пройдет несколько часов, и котлы остынут, остановятся электромашины, погаснет электрический свет, и все вокруг покроется мертвым волшебным инеем.

Люк оказался тяжелым. Снизу ударило в нос вонью и шумом.

— Кто на букву “т”? — страшно заорал Семен, наклоняясь над вонючим провалом в ад.

Откликнулся испуганный голос:

— Тищенко.

— Следующий.

— Ну, Тихомиров я.

— Следующий.

— Тихорецкий.

— Опять не тот.

— Тихонов.

— Нет.

— Тазиев.

— Имя назови!

— Джабраил.

— На выход! — страшно заорал Семен и выругался: — Кто на букву “я”?

— Яковлев, — с непонятной надеждой выкрикнул кто-то.

— Следующий.

— Яблоков.

— Не тот.

— Якунин.

— Тоже не тот.

Наконец внизу раздалось:

— Якоби-Колечкин.

— На выход!

Семен внимательно следил, как ученый горец, а за ним профессор, пыхтя, тяжело карабкались по крутому трапу. Как только они переступили комингс, он с грохотом обрушил крышку люка. Ничего не понимая, тесно прижавшись друг к другу, Джабраил и профессор с ужасом смотрели на Семена. Он кивнул, и они послушно двинулись за Семеном.

— Где стрелки? Где охрана? — пытался спросить на ходу Джабраил.

— Сбежали.

— Да куда? Здесь льды кругом только.

— Не знаю.

— А где мы находимся?

Семен не ответил.

— Это Северный полюс? — с тоской спросил Джабраил.

— Какая разница? — ответил Семен, распахивая дверь в капитанскую каюту. — Обед еще не остыл. Это важнее.

Джабраил и профессор робко сели за стол.

Они были потрясены. Они глядели на Семена так, будто он, правда, одними голыми руками передушил всех стрелков, побросал команду за борт. С такого станется, читалось в их потрясенных взглядах. Возможно, они считали, что Семен сошел с ума. Не пытаясь их разочаровать, он взял в руки серебряный половник и осторожно, стараясь не пролить ни капли, разлил по тарелкам борщ.

Борщ казался красным от свеклы, в нем плавали куски мяса.

— Это можно есть? — осторожно спросил профессор.

Семен кивнул.

Работая ложкой, он держал под рукой большой кухонный нож.

Потом ему надоело.

— Борщ вкуснее, чем сало… — как бы про себя пробормотал он. Ученый горец и Якобы Колечкин в страхе переглянулись, и он не выдержал: — Вы ведь взяли то сало?..

Он все еще надеялся, что они соврут.

Но они не соврали.

— Ты же должен знать… — предупредительно забубнил Якобы Колечкин. — Ты ведь знаешь, когда Эйнштейн впервые осознал теорию относительности как факт?..

Семен не знал.

Он и про Эйнштейна слышал впервые.

— Он осознал это, когда до него дошло, что человек, падающий с двадцатого этажа, по отношению к вечности неподвижен… понимаешь?.. Не все ли равно, кто взял сало?.. Все равно нас скоро не будет… Скоро эти льды растают, не будет тьмы… Ну, съели мы сало, какая разница, нас вообще всех скоро не будет… — Профессор так и подался вперед: — Ты что, правда, не понял?.. До тебя не дошло, что насиловать не тебя хотели?.. Им нужна была только твоя баба… Ну та, которая у тебя на спине… А ты ни при чем…

Он вдруг остановился. Глаза у него были полны слез:

— У меня есть жена… Она в Алжире…

— Ну, хоть ей повезло, — участливо кивнул ученый горец.

— Она в АЛЖИРе… — все так же ожесточенно объяснил Якобы Колечкин. — В Акмолинском лагере жен изменников родины… Ее, наверное, тоже урки насилуют…

И вдруг сказал твердо, даже скулы у него выпятились:

— Надо открыть люки.

— Зачем?

— Пусть люди увидят волю.

— Они еще успеют, — хмуро сказал Семен. — Если дать им волю, они все разгромят. Через час тут все будет съедено, изгажено, искалечено, а кучка духариков и придурков вас же будет гонять по углам.

— Что же делать?

— Какая тебе разница? — со скрытой усмешкой ответил Семен. — Тебе ведь все равно. К тому же ты съел сало, значит, капитан здесь я. Сейчас мы от пуза поедим, потом примем ванну. А потом поищем оружие. А потом вытащим наверх кочегаров, машинистов и спецов по радиосвязи, пусть они займутся машинами. А ты, профессор, определишь точные координаты. Где-то же мы находимся, да? Пусть нас бросили в этих льдах, но где-то же мы находимся…

— А остальные? — спросил Джабраил.

— А остальные пока посидят в трюмах, — жестко ответил Семен. — Мы улучшим им пищу. У них тепло. Наверху им делать нечего.

— А потом?

— Когда это потом?

— Ну, потом… Когда лед растает… — не веря самому себе, произнес Джабраил.

— Ты думаешь, он когда-нибудь растает?

— Не знаю…

Вдруг зашипело что-то, пискнуло на стене.

Они дружно повернули головы и увидели не замеченный раньше черный бумажный круг репродуктора.

Он смотрел на них как черный прожектор.

— Какой это язык?

— Немецкий.

Семен был удивлен, что связь на пароходе все-таки работала. Ну да, понял он, Михалыч уничтожил только передающую аппаратуру…

— О чем они говорят? — шепотом спросил ученый горец.

— Они говорят о нас.

— О нас?

Семен кивнул.

Вслушиваясь в тяжелый голос диктора, он перевел:

— Королевское правительство Дании… выражает серьезную озабоченность… в связи с решением советских властей направить корабли “Челюскин” и “Пижма”… из Мурманска на Дальний восток… через моря Северного Ледовитого океана… Пароходы “Челюскин” и “Пижма”… не являются ледоколами, как это утверждается в советской печати… Оба указанных корабля… относятся к классу самых обычных грузопассажирских пароходов… и совершенно не приспособлены к плаванию в высоких северных широтах… В случае гибели хотя бы одного из них… может незаслуженно пострадать… высокий престиж кораблестроительной промышленности Дании…

— Почему ты решил, что это о нас?

— А ты обернись и взгляни на рундук со спасательными поясами.

Джабраил и профессор дружно обернулись. По объемному рундуку красной краской красиво было выведено: “Пижма”.

— А “Челюскин”?

— Он, наверное, где-то рядом… На него они, наверное, и ушли…

— Это что? — со страхом спросил Джабраил, указывая на багровые отсветы, вдруг упавшие снаружи на толстые стекла иллюминаторов. — Пожар?

Но это был не пожар.

Выскочив на мостик, они сразу увидели те же багровые отсветы и на мрачных, бесконечных, бугрящихся вдали льдах. Гигантский огненный мост перекинулся через все небо. В полном безмолвии падали с небес на ледяную пустыню таинственные развевающиеся полотнища — зеленые, желтые, розовые, лимонные, лиловые. Вдруг, как звезда, вспыхнула в зените яркая точка, скрутилась в зеленоватую спираль и с быстротой молнии развернулась по всему горизонту. Одновременно с огненного моста вниз полетели розовые языки. Они вспыхивали, переливались, наливались изнутри огнем, и этот ужасный огонь, пронизанный странными бликами и вспышками, клубился над безмолвными мертвыми льдами, над ужасающей, ничем не нарушаемой тишиной.

— Какой сейчас месяц?

— Конец января… А может, февраль…

— Запомните эту дату, — негромко сказал Семен. — Возможно, мы еще раз остались живыми… — Он не решился сказать: возможно, мы вновь родились. — Сейчас мы пойдем выпускать машинистов и спецов. — Он чувствовал, как к нему возвращается утерянная решимость. — Бог не фраер, не выдаст.

И добавил, подумав:

— А я уйду.

— Куда?

— Не знаю… В сторону материка… К чукчам…

— Странное ты задумал… На чем уйдешь?

— Найду нарты, лыжи…

— Зачем тебе сейчас уходить? — негромко спросил Джабраил. Он действительно не понимал. — Здесь должна быть радиостанция. Спецы ее восстановят. Мы вызовем помощь.

— Радиостанция разбита. Да и кого вы вызовете? Сотрудников НКВД?

— Американцев из САСШ… — возразил Джабраил. — Они пришлют самолеты.

— Наверное, ты, правда, контра, — усмехнулся Семен.

Он не верил в помощь американцев.

Раз нас бросили во льдах, считал он, значит, положение парохода безнадежно. Чекисты знают, что делают. Они даже не застрелили меня. Сколько можно прожить на вмерзшем в лед пароходе? Пока есть уголь, пока есть продукты, пока борта не продавило льдами, потом все равно конец… И всех из трюмов выпускать тоже страшно… Нет, с меня хватит, решил Семен. Или замерзну во льдах, или навсегда затеряюсь среди чукчей… Второй раз тонуть не хочу, японского миноносца здесь не дождешься… Почему все-таки, черт возьми, братишки с наганами бросили нас во льдах?..

И в этот момент рвануло под левым бортом на корме, полетели обломки бревен, льда, клубы дыма.

Бот и ответ, понял Семен. Чекисты начинили пароход взрывчаткой.

И заорал Джабраилу:

— К люкам!

Он знал, что в любой момент могли рвануть и другие заряды (вряд ли Михалыч и его люди ограничились одним), но бросился на нижнюю палубу. Ученый горец и профессор живо бежали за ним. Северное сияние на глазах бледнело, будто вылиняло от взрыва. Черный жирный дым поднялся над загоревшимися на корме бочками с бензином. Если Михалыч видит издалека взрыв, он, наверное, доволен, подумал Семен и понял наконец почему его не убили.

Зачем брать лишний грех на душу?

7. КАПО ГНОМ

В начале войны Семен Юшин, пятидесятипятилетний боец народного ополчения, после ранения попал в плен под Смоленском. В памяти навсегда остались выходящие на бреющем “мессершмиты” и резкие, стремительно приближающиеся фонтанчики пыли. Боли Семен не помнил. Пришел в себя в концентрационном лагере, где его малость подлечили. Точнее, сам он встал на ноги, не подвело здоровье, и хорошо, что встал. В сентябре сорок первого года пленных погрузили в грузовики и отправили в немецкий городок Шлюссендорф. Ничем хорошим этот городок Семену не запомнился. Ну, может, тем только, что в баланде встречались иногда картофельные очистки.

А в конце сорок второго Семен Юшин оказался на территории Голландии, неподалеку от германской границы.

Заключенных держали в старинном форте неизвестно каких времен.

Каменные стены, поросшие поверху рыжей травой и мелкими кустиками, в некоторых местах поднимались на три, а то и на четыре метра. За стенами тянулся широкий ров, местами пересохший, а местами полный зеленой, вонючей, полной лягушек воды. Вдоль рва стояли немецкие часовые, стрелявшие без предупреждения. Тогда летела в воздух каменная крошка, выбитая пулями из каменных стен, люди в двориках форта испуганно втягивали головы в плечи. После десяти часов вечера, то есть сразу после работ, полагалось прятаться в подземных казематах, но там всегда пахло гнилью, несло сыростью, гуляли нездоровые сквозняки. Говорили, что ниже, под казематами, располагается целая система тайных подземных переходов, но, скорее всего, это не соответствовало действительности. Когда однажды трое поляков попыталась пробиться под стены форта, везде они наткнулись на плотный слой камней, пройти который, не имея специальной техники, было невозможно. А единственный настоящий туннель, который, возможно, выводил наружу, был завален дровами. Все знали об этом туннеле, но поднять дрова за одну ночь и скрыть следы такой огромной работы тоже было невозможно, тем более что капо, назначаемые немцами из самих заключенных, старательно следили за каждым, кто смел ночью выходить из камер. Особенно усердствовал капо Гном — горбатый человечек, возможно поляк, возможно силезский немец, умевший ругаться по-польски, по-русски и по-немецки. Благодаря его стараниям двое заключенных были уже расстреляны, а полякам, пытавшимся совершить побег, на ночь навешивали на ноги и на руки железные кандалы. Заключенные давно вынесли капо Гному смертный приговор, но он обладал нечеловеческой интуицией и никогда не ночевал в казематах. Не один год проведя в форте, он умел появляться и исчезать, как привидение, в самых неожиданных местах и в самое неподходящее время. Вполне возможно, что он в самом деле знал какие-то скрытые ходы и умел подслушивать. Даже новоприбывшие скоро понимали, что болтать не следует ни в казематах, ни в тесных двориках.

Очередной случай все с теми же поляками привел всех в крайнее уныние.

Два поляка, Яков и Леон, работали на кухне, когда на главный двор форта въехал новенький “Опель-блиц” начальника лагеря штурмбаннфюрера СС Штюрцваге. Сопровождаемый водителем, прямой, как трость, штурмбаннфюрер поднялся в Управление, а находчивые поляки воспользовались тем, что ключ зажигания почему-то остался в машине. Путь к свободе перегораживали только шлагбаум и единственный охранник — невнимательный, кстати.

Схватив кухонные ножи, поляки прыгнули в машину.

Короткий разворот, и “Опель-блиц”, сбив шлагбаум, помчался по ровной твердой дороге, которую никогда за всю ее вековую историю не бомбили и не обстреливали.

К сожалению, бензина в баке оказалось мало.

Уже на другой день беглецов, прятавшихся в стоге сена, схватили местные крестьяне. Семен видел, как поляков привезли в форт. Говорили, что Леон не выдержал порки, а Якова к вечеру бросили в каземат — умирать, конечно. Спина у Якова вспухла, лицо превратилось в кровавую маску. Кое-кто из заключенных запротестовал, решив, что в камеру бросили покойника, но капо Гном одним взглядом задавил недовольство.

Принесли воды, окатили умирающего.

Никто не ожидал, что он выживет, но ночью поляк застонал.

Семен сидел рядом на скамье.

Сырая ночная мгла каземата была наполнена вздохами, сонными выкриками измученных спящих людей. Совсем как в твиндеке “Пижмы”, только вместо ярких электрических лампочек здесь на весь коридор слабо светил один-единственный тусклый фонарь. Услышав стон, Семен наклонился и положил на запекшиеся, полопавшиеся губы Якова тряпку с водой.

— Лежи, — шепнул он. — Не умрешь, так выживешь.

Яков выжил.

Как стало известно, избивал его капо Гном. Теперь тайной целью Якова стало обнаружить тайник, в котором Гном спал. Обнаружить тайник и убить капо.

Сделать это было непросто.

Ежедневные сельскохозяйственные работы изматывали (на поля гоняли пешком), сил пустая баланда почти не восстанавливала. Иногда пригоняли грузовик брюквы и вываливали ее прямо на плац. Разрешалось есть сколько хочешь, и опытные лагерники напрасно отговаривали новеньких — для них счастливое угощение заканчивалось кровавым поносом, иногда смертью. Сдружившиеся Семен и Яков научились парить брюкву в старой немецкой каске, найденной в глубинах форта. Чтобы понять, каким образом Гном подслушивает разговоры заключенных, они провели самое тщательное исследование. Трещин в стенах, впрочем, оказалось такое множество, что можно было подслушивать любой разговор, в каком бы углу он ни велся.

Однажды в лагерь доставили два грузовика еврейских старушек.

Они были согбенны и худы, морщинисты, страшны, непонятно, как они выдержали дорогу, непонятно, зачем им вообще сохранили жизнь.

Ночью Семен проснулся от странных звуков.

Он не сразу понял, что плачет Яков.

— Смотри, что они делают, — чуть слышно всхлипнул Яков, когда он тихонько сел рядом с поляком. — Они оставили нам только старушек. В Минском гетто они выбрали семнадцать пар самых красивых девушек и женщин. Их построили в отдельную колонну. Они шли по улице оборванные, худые, но такие красивые, что я еще подумал, что даже нелюди могут восхищаться красотой наших девушек и женщин. Но их повели в сторону кладбища. Понимаешь? Нас специально вывели на дорогу, чтобы мы все видели. И мы видели, как колонну впустили на кладбище, а потом послышались автоматные очереди. Понимаешь? Они оставили нам одних старушек. У них голые головы, они плохо ходят. Ты же видел, что у них нет зубов, им всем по сто лет, они скоро умрут, а их оставили, а всех наших красивых девушек и женщин убили. Понимаешь? Наших девушек и женщин убили, они были молодые и красивые, а эти старушки живут. Вдруг они только таких нам оставят? Вдруг все наши девушки и женщины будут убиты, а останутся только старушки с лысыми головами? Вдруг они правда оставят нам только старушек? Они, наверное, хотят, чтобы, потеряв девушек и женщин, мы теперь возненавидели самих себя. Понимаешь?..

— Так не может быть, браток, — тихо ответил Семен. Ему не понравились ночные слезы Якова. Он не хотел, чтобы об этом стало известно капо Гному. — К тому же это еврейские старушки, а ты утверждаешь, что ты поляк.

Но Якова прорвало.

— Они заставляли нас сжигать трупы, — шептал он из темноты. — Мы складывали слой дров квадратом четыре на четыре метра. Под дровами мы прорывали канал, который наполнялся горючей жидкостью. На каждый слой дров укладывали слой трупов. Понимаешь? Однажды мы выложили штабель сразу из трехсот трупов. И среди них не было ни одной старушки, понимаешь? Одни только молодые женщины, девушки и мужчины. Чтобы разжечь костер, они взрывали в канале термитную бомбу. Я никогда больше не смогу любить, понимаешь? Для меня женщины и девушки пахнут горючей жидкостью и термитом. Мы должны были стоять вокруг и лопатами забрасывать в огонь выпадающие части тел. Я закрывал глаза, но так нельзя работать, поэтому я все помню…

— Так не может быть всегда, браток, — повторил Семен. — Пройдет время, ты многое забудешь.

— Ты так говоришь потому что не видел такого, — горячо зашептал Яков, размазывая слезы по щекам. — А я видел. Они заставляли евреев ложиться по обе стороны выкопанного рва, животом на землю, так чтобы головы торчали над рвом. За каждым становился стрелок с винтовкой “98” с примкнутым штыком. Кончик штыка они прижимали к затылкам лежащих и стреляли. А мы с лопатами стояли немного в стороне, понимаешь?..

— Никому не рассказывай об этом, браток, — еще раз повторил Семен. — Ты еврей, это хорошо. Мог родиться змеей, а родился евреем. Но рассказывать об этом никому не нужно. Пусть так и думают, что ты поляк.

— Ты меня не выдашь?

— Не выдам, — твердо ответил Семен. — Но хорошо бы убрать Гнома. Он много знает. Вот он точно должен был родиться змеей.

Он хотел спросить Якова: кто твой отец? Не был ли тебе отцом некий другой Яков, отправленный в тридцать третьем осваивать Северный полюс и спасший меня тем, что выдал меня за специалиста по радиоделу? Что-то общее проскальзывало в манере речи, в скулах, в кудряшках на висках между тем и другим Яковами, но спрашивать он не стал. Его до сих пор воротило от воспоминаний.

Семен, ученый горец и профессор успели тогда открыть трюмы. “Пижма” тонула несколько часов. Кто знает, может, спецы по радиоделу (тот же Яков) восстановили рацию, может, за ними действительно прилетели самолеты из САСШ. Семен был уверен, что кто-то с “Пижмы” спасся. Иначе странно повисал в воздухе неожиданный указ “Об ужесточении мер в отношении лиц, предпринимающих попытки незаконного перехода границы”, появившийся в СССР осенью тридцать четвертого года. Этим указом за попустительство и беспечность всем близким родственникам тех лиц, что предпринимали такие попытки, полагалось по десять лет с лишением прав и конфискацией имущества. Значит, действительно кому-то понадобилось заткнуть рты, может, тем, кто сумел спастись с “Пижмы” (если кто-то, конечно, спасся). Их семьи, таким образом, остались в СССР пожизненными заложниками. Семен сам видел тот странный указ, когда работал в передвижной Красной яранге, обслуживающей чукчей-оленеводов (чаучу) в заснеженной чукотской тундре.

Како-мэй!

Однако хорошо было в Красной яранге.

Семен сидел, раздевшись, у очага, и внимательно изучал политграмоту по учебнику, выпущенному в Москве центральным партийным издательством.

“У них, у капиталистов, — читал он, — экономический кризис и упадок производства как в области промышленности, так и в области сельского хозяйства.

У нас, в СССР, экономический подъем и рост производства во всех отраслях народного хозяйства.

У них, у капиталистов, ухудшение материального положения трудящихся, снижение заработной платы рабочих и рост безработицы.

У нас, в СССР, подъем материального положения трудящихся, повышение заработной платы рабочих и сокращение безработицы.

У них, у капиталистов, рост забастовок и демонстраций, ведущий к потере миллионов рабочих дней.

У нас, в СССР, отсутствие забастовок и рост трудового подъема рабочих и крестьян, дающий нашему строю миллионы добавочных рабочих дней…”

Приезжали бесхитростные чаучу, мышееды, пили чай. Маньо Семен (начальник) доходчиво рассказывал о больших вождях Страны Советов. Чаучу кашляли, листали “Политграмоту”, радостно тыкали пальцем: “Хороший человек, однако!”

Семен ругался и отбирал книгу: “Меня слушайте!”

Над черно-белой картинкой, так обрадовавшей чаучу и изображавшей человека в военном мундире (в одной руке сабля с нанизанной на нее индейкой, в другой — огромный фужер с вином) было написано: “Кровавый Носке”. Он стоял среди множества трупов, что особо и специально подчеркивалось суровой надписью: “Германский социал-фашист, кровью заливший восстание рабочих в 1919 году, убийца Розы Люксембург и Карла Либкнехта”.

Отвлекая внимание бесхитростных чаучу, Семен показывай им портрет бородатого Карла Маркса. “Како-мэй! — дивились чаучу. — Скажи, маньо, однако, кольцо на шее зачем?” На шее мирового коммунистического вождя действительно висела золотая цепь с каким-то кольцом.

“Меня слушайте!” — сердился Семен.

В тридцать восьмом, когда шла поголовная проверка чукотских стойбищ, Семен смело предъявил нагрянувшим в Красную ярангу чекистам справку, написанную им самим и заверенную его собственной печатью, — о том, что он, культработник Семен Гущин (фамилию он изменил, а на имя рука не поднялась: кем бы ни назывался, все равно непроизвольно откликался на Семена) является верным и испытанным борцом за пропаганду советских идеалов. Он даже прочел перед чекистами проверочную лекцию о коммунизме.

У них, у капиталистов, обострение внутреннего положения и нарастание революционного движения рабочего класса против капиталистического режима.

У нас, в СССР, укрепление внутреннего положения и сплочение миллионных масс рабочего класса вокруг советской власти.

У них, у капиталистов, обострение национального вопроса и рост национально-освободительного движения в Индии и Индо-Китае, в Индонезии, на Филиппинских островах и так далее, переходящий в национальную войну.

У нас, в СССР, укрепление основ национального братства, обеспеченный национальный мир и сплочение миллионных масс народов СССР вокруг советской власти…

Семен прочел лекцию так вдохновенно, что на суровых скулах командиров НКВД заиграл кровавый отблеск великих зорь. Они тут же подтвердили справку Семена еще одной хорошей справкой, по которой перед самой войной, покинув Чукотку, он получил паспорт. В Москве Семен, правда, оставаться не захотел, боялся случайно встретить Семена Михайловича Буденного. Понимал, конечно, что они ходят по разным улицам, но все равно боялся, перебрался в Смоленск, где в самые первые дни войны его записали в народное ополчение, почти полностью расстрелянное в голом поле налетевшими откуда-то фашистскими истребителями. Фашисты даже бомб не кидали — просто заходили парами со стороны солнца и расстреливали мечущихся людей из пулеметов.

Человек многое может, особенно имея в руках оружие.

— Евреи стали совсем глупые, — плакал Яков, растирая по щекам слезы. — Мой отец прятался в подвале. Ему было всего за шестьдесят (значит, не тот Яков, отметил про себя Семен). К обеду он заскучал и вылез на улицу. “Почему так тихо и пусто? — спросил он у местного полицая, которого хорошо знал. — Где все?” — “Как это где? — рассердился полицай, он немного сочувствовал отцу. — Всех сейчас расстреливают за мельницей.” — “И Сара там?” — “И Сара”. — “И мой брат там?” — “И твой брат”. — “И все мои соседи?” — “И они тоже, — выругался полицай. — Уходи, глупый еврей”. — “Так получается, что я совсем один остался?”- спросил отец. “Совсем один”. — “Ну, тогда я тоже пойду на мельницу”. И пошел, такие мы, евреи, глупые. Мы сами дождались катастрофы. Теперь она пришла.

— Молчи, браток, — приказал Семен.

Кажется, что-то похожее он уже слышал.

Ну да, о катастрофе говорил в твиндечном трюме “Пижмы” профессор Якобы Колечкин, ушедший подо льды Северного Ледовитого океана. Правда, профессор имел в виду какой-то астероид, какое-то древнее пророчество. Он говорил, что настоящая катастрофа начнется с появления Царя-Ужаса, но Яков тоже, наверное, прав. Катастрофа уже началась, она захватила весь мир. Ходят слухи, что русские отступили до самого Урала. Но чтобы взять Берлин, подумал Семен, можно иногда отступить и до самого Урала. Так почти всегда начинается, зато потом мы все равно берем Берлин. По фашистской статистике нас уже никого нет в живых, но Берлин все равно возьмем мы.

Однажды им повезло.

Целых три дня Семена и Якова не гоняли на работу.

Колонны заключенных гнали в поля, а они почему-то оставались в пустых двориках форта, над которым висело теплое летнее небо. Из-за высоких каменных стен несло запахом скошенной травы. Семен незаметно кивнул Якову, указывая на дворики и переходы, в которых прежде они не бывали. Уходить без разрешения капо было опасно (он бы и не разрешил), но есть брюкву тоже опасно. Б конце концов, кладбище за стеной форта становилось все обширнее и обширнее, оно прихватило уже часть поля, а брюкву им все равно привозили, и они научились ее парить в старой каске.

— Смотри…

Они стояли в хмуром закутке, куда обычно никто не заглядывал. Разумеется, кроме капо Гнома. Наверное, он хранил здесь рабочий инструмент. Поскольку металлическая дверь оказалась приоткрытой, ненавистный капо должен был непременно находиться в закутке. Но странно, там никого не оказалось. Зато они сразу увидели еще одну тяжелую металлическую дверь, ведущую в сырое мертвое подземелье.

Дверь была приоткрыта.

— Он там… — чуть слышно шепнул Яков.

Очень осторожно, стараясь не производить шума, с двух сторон подошли они к двери и с силой ее захлопнули. Открывалась дверь наружу, они подперли ее крепким бревнышком, потом доверху закидали дровами. Теперь капо Гном мог как угодно шумно ломиться в дверь, его бы не услышали. Конечно, из подземелья мог быть и другой выход, но в любом случае спесь с капо Гнома они сбили.

Потом они обнаружили ржавую лестницу, заманчиво ведущую куда-то вверх, на древнюю башню. На каком-то участке подъема их, наверное, могли засечь с той стороны каменной стены, но вряд ли кто-то специально наблюдал за башней, к тому же самый внимательный наблюдатель был заперт в подземелье. Семен и Яков очень надеялись, что в подземелье холодно и мерзко. Семен первым ухватился за ржавые скобы, и они медленно начали карабкаться на башню, радуясь тому, что ржавая лестница глубоко утоплена в стену. Оказывается, ни с какой точки засечь их снизу было невозможно. Они сами не знали, зачем лезут на башню, но что-то их подталкивало.

Наконец Семен нырнул в низенькое отверстие и протянул руку Якову.

Крытая площадка башни оказалась мрачноватой, но пыльной, сухой, со всех сторон закрытой обкрошивающимися камнями. Сквозь узкие бойницы видны были поля, бесконечно и безмолвно уходящие за горизонт. Низкое солнце висело над редкими рощицами, ветряными мельницами, деревеньками. Пейзаж был так прост, что Семен покачал головой.

— Тс-с-с…

На цыпочках они подошли к деревянной дверце (она была распахнута) и поняли, что пусть случайно, но обнаружили истинное гнездо капо Гнома. Прямо к башне примыкала деревянная навесная площадка. Со всех сторон ее укрывали такие же деревянные, побелевшие от времени бортики высотой примерно в метр, и солнце щедро заливало площадку лучами. В самом центре этого крошечного солнечного рая на старой рогоже спиной кверху лежал капо Гном. На нем были только кальсоны. Зато рядом стояли сабо, лежала аккуратно сложенная одежда и солдатский ремень с надписью на пряжке: “Готт мит унс!”

Капо Гном загорал.

Минут пять Семен и Яков молча смотрели на Гнома, потрясенные увиденным.

Они думали, что капо, как крыса, забивается в темные норы, трясется от страха и сырости, боится их, а он, оказывается, жил вольно, как птица, где-то под стрехой старинной башни. Горб не мешал ему жить как птице. Он мог спать на башне (наверное, так и делал), никого не боясь, потом спускался вниз и гонял заключенных, потому что был хищной птицей, а они крысами.

Сжав кулаки, они медленно вступили на площадку.

Опасность была только одна: увидев их, капо Гном мог выброситься за стену. Падение капо привлекло бы охрану, но Семену и Якову было наплевать. Они знали, что капо Гном не выбросится с башни. Скорее, они сами сбросят его. Они встали так, чтобы тень не падала на капо Гнома, и так стояли, ожидая, когда он откроет глаза.

Капо Гном был маленький.

Его маленькую фигуру сильно портил горб.

Загорелая правая щека (он лежал левой щекой на рогоже) была покрыта морщинами. Ему явно было за пятьдесят лет, но длинные руки оставались сильными, это точно. И короткие, украшенные узором вздувшихся вен ноги оставались сильными. Семен и Яков сами не раз испытывали на себе силу рук и ног капо Гнома. Но у них тоже были сильные руки, ведь они не зря научились парить в котелке брюкву.

Торопиться им было некуда. Они ждали.

Наконец Гном сонно открыл маленькие глаза.

Он не вскочил, он не закричал испуганно, как они ожидали. Нет, он просто открыл маленькие глаза, а потом не торопясь, совсем по-птичьи, чему сильно способствовали отвисшие отечные веки, снова закрыл их. Наверное, он не поверил увиденному. Но потом так же неторопливо, не пытаясь уклониться от возможного удара, окончательно открыл глаза и тихо сел, поджав под себя ноги. Он был очень неприятен в этой позе с подобранными под себя ногами и с длинными руками, которые сложил на голой груди, вдруг покрывшейся гусиной кожей. Только это выдало его страх.

— Вам не надо убивать меня, — сказал он по-польски. И добавил загадочно: — Я ничего вашего не взял.

Протянув руку к шмоткам капо, Яков сразу наткнулся на грязный полотняный мешочек. В мешочке лежали три больших плитки ванильного шоколада. Он остро и вкусно пах.

— Он ваш, — подтвердил капо Гном по-польски. — Я к нему почти не притрагивался. Он выдан вам на три дня.

Он или действительно не боялся, или делал вид, что не боится. Скорее всего, все же делал вид, потому что его голая грудь, несмотря на солнце, все еще была покрыта гусиной кожей. К тому же он приврал: из трех плиток шоколада две были надкушены.

— Это настоящий шоколад, — повторил капо Гном. — Штурмбаннфюрер выдал его для вас.

8. ПОДАРОК РЕЙХСМАРШАЛУ

“7 июля сего года на территории вверенного мне форта задержан рабочий (из местных) Ханс Хавелаар, 1906 года рождения, обменявший ржаную муку, весом около 2 килограммов, у заключенного Наума Мечика на утаенный им золотой зуб. В соответствии с распоряжением немецкой безопасности заключенный Наум Мечик в 10 часов утра расстрелян во дворе лагеря в присутствии остальных заключенных. Рабочий Ханс Хавелаар, обменявший муку на золотой зуб, арестован.

При сем: мешочек с мукой”.

Штурмбаннфюрер СС Вальтер Штюрцваге отложил вечное перо в сторону и усмехнулся:

— Обычное сообщение. Нелегко спрятать золотой зуб, пройдя столько проверок, но иногда такое случается. Славяне и евреи умеют обманывать, они так созданы Господом. Они послужили Господу лакмусовой бумажкой непорядочности. Но рейхсмаршал прав, — штурмбаннфюрер имел в виду Германа Геринга, — евреи всегда опаснее. Не имея своего места, они всегда стараются занять самые выгодные места. Пытаясь спасти свой род, они покупают свидетельства о рождении у иноверцев, как кукушки, подкидывают детей в приюты. Они как животные. Мы должны понять это раз и навсегда. У них чувства обострены, как у животных. Они чуют запах дыма там, где мы никогда никакого запаха не услышим. При этом они чувствуют красоту или умело имитируют это чувство. Когда истинный ариец и грязный юдэ смотрят на один и тот же предмет, это не означает, что они видят один и тот же предмет. Когда проклятый род будет полностью стерт с лица земли, останутся только некоторые, не все, произведения искусства, произведенные ими. Утеряв имя авторов, эти произведения будут играть роль памятников той странной переходной эпохи, когда искусством пытались заниматься не только арийцы. Понимаете? Рейхсмаршал прав, начав такую работу уже сегодня.

Штурмбаннфюрер взглянул на введенных в кабинет заключенных № 16142 и № 19030. На них же взглянул гость майора- крепкий белобрысый человек с прилизанными светлыми волосами, со щеточкой усов под прямым носом. Бесцветные внимательные глаза смотрели на заключенных без особого интереса, но именно с вниманием. Знаменитый ас, сбивший за время войны около сорока воздушных машин, он был в штатском. Он прилетел в старый форт на своем истребителе, но представлял не военно-воздушные силы, а лично рейхсмаршала Германа Геринга. Даже, может, не его самого, а близких боевых друзей, искавших к дню рождения рейхсмаршала нечто необыкновенное. Штурмбаннфюрер прекрасно понимал, что может помочь знаменитому асу, вот почему приказал горбатому капо в течение нескольких дней подкармливать заключенных № 16142 и № 19030 и не гонять их на полевые работы. Сейчас, глядя на заключенных, он не видел в них каких-то особенных перемен, но штурмбанфюрера радовал сам факт: он сделал все, чтобы подарок для рейхсмаршала выглядел достаточно выигрышно.

— Подойди сюда, — поманил он пальцем Якова.

Яков подошел.

На нем были короткие полосатые штаны, серая куртка с белыми кругами на груди и на спине, на ногах — разношенные сабо. От Якова неуловимо несло страхом и еще чем-то, может, правда, животным.

— Коммунист?

— Никогда.

— Комиссар?

— Найн!

— Юдэ?

— Никс юдэ!

— Кто же ты?

— Заключенный № 16142.

— Видите, он проявляет некоторые признаки примитивной сообразительности. На уровне инстинктов, но проявляет, — с затаенной гордостью произнес штурмбаннфюрер.

— Простите, Вальтер, но меня интересует вовсе не сообразительность ваших подопечных.

Штурмбаннфюрер согласно кивнул.

Он не торопился.

Стол был накрыт, громоздкий магнитофон подключен к сети. Взглянув на часы, штурмбаннфюрер кивком подозвал к столу Семена.

— Юдэ?

— Нет, русский.

— Русские всегда менее сообразительны, — сообщил штурмбаннфюрер старому другу. И улыбнулся: — Не торопитесь, Адольф, я все равно не отпущу вас быстрее, чем через пару дней. Вы заслужили короткий отпуск. Используйте его для наблюдений за нашими врагами. Вы всегда видите врагов с высоты птичьего полета, это может приводить к определенным аллюзиям. Иногда враги могут казаться вам достойными противниками, а это вовсе не так. За редчайшими исключениями это безвольные существа, проводящие жизнь в мечтаниях. Они не любят работать, зато умеют рисовать и сочинять сказки. Возможно, со временем наши ученые выведут особую породу низших существ, способных рассказывать сказки. Разумеется, это будут наши особые имперские сказки, Адольф. Другие нам не нужны.

Он наклонился и щелкнул переключателем магнитофона.

Адольф Галланд невольно выпрямил спину.

Высокий голос произносил слова резко, даже неприятно. В нем чувствовалась скрытая сила. На заключенных ни сам штурмбаннфюрер, ни его гость уже не обращали внимания.

“…Теперь я хочу откровенно поговорить с вами об одном очень серьезном деле, — гость штурмбаннфюрера сразу узнал резкий голос рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. — Сейчас, между собой, мы можем говорить о нем вполне открыто, но никогда не станем говорить об этом публично. Точно так же, как, повинуясь приказу, мы выполняли свой долг 30 июня 1934 года: ставили к стенке заблудших товарищей, (штурмбаннфюрер ясно вспомнил глаза пьяного штурмовика, застреленного им на Александерплац), но никогда не говорили и никогда не станем говорить об этом вслух. Наш природный такт побуждал нас никогда не касаться этой темы. Каждый из нас ужасался, но в то же время понимал, что в следующий раз, если это будет необходимо, мы поступим так же. Сейчас речь идет о депортации и об истреблении еврейской нации. Звучит это просто: “Евреи будут уничтожены”. И все члены нашей партии, безусловно, скажут вместе с нами: “Искоренение евреев, истребление их — это один из пунктов нашей программы, и он будет выполнен”. А потом придут к нам все 80 миллионов достойных немцев, и каждый будет просить за своего единственного порядочного еврея. Все остальные, конечно, свиньи, но вот именно этот- хороший еврей. Так не должно быть. Фюрер требует от нас твердости. Большинство присутствующих здесь знает, что это такое — видеть сто, или пятьсот, или тысячу уложенных в ряд трупов. Суметь выдержать это и сохранить в себе порядочность и достоинство- вот испытание, которое закалило всех нас. Это славная страница нашей истории, ибо теперь мы знаем, как трудно было бы нам сейчас в условиях бомбежки, тягот и лишений военного времени, если бы в каждом нашем городе все еще жили евреи — скрытые саботажники, агитаторы и смутьяны. Богатство, которым они владели, мы у них забрали. Я дал строгий приказ, выполненный обергруппенфюрером СС Полем, передать все отобранные богатства рейху. Мы ничего не оставили себе. Совершившие ошибку понесут наказание в соответствии с приказом, отданным мною в самом начале, который гласит: каждый, кто присвоит себе хотя бы одну марку из отобранных нами богатств, подлежит немедленной казни. Несколько сотрудников СС уже казнены. Пощады не будет. У нас есть моральное право, у нас есть обязательство перед немецким народом уничтожить нацию, которая хотела уничтожить нас. Но у нас нет права обогащаться, даже если речь идет только об одной шубе, об одних часах, об одной марке или одной сигарете. Мы не хотим, уничтожая бациллу, дать ей заразить себя и умереть сами. Я никогда не позволю себе остаться в стороне и наблюдать за тем, как проявляется пусть даже маленькая червоточина и как она начинает расти. Где бы та червоточинка ни появилась, мы выжжем ее. Теперь, в целом, я могу сказать, что, вдохновленные любовью к нашему народу, мы справились с этой труднейшей задачей. При этом мы не нанесли никакого вреда нашему внутреннему миру, нашей душе, нашему характеру…”

Адольф Галланд кивнул.

Все в словах Гиммлера казалось ему жесткой правдой.

Он лично сохранил порядочность и достоинство. Его внутренний мир, его душа, его арийский характер не были сокрушены трудностью поставленных задач. Если он чему-то еще дивился, так только подлости врага.

В тридцать первом, например, проводя нелегально курс тренировок в составе итальянских военно-воздушных сил, Адольф Галланд подружился с британским пилотом Дугласом Бейгером, прилетавшим в Рим на спортивные состязания. Это был пилот от Бога, Галланд многому у него научился. Он был бы рад почаще встречаться с ним на спортивных соревнованиях, однако через год, выполняя сложную фигуру высшего пилотажа, Дуглас Бейгер пустил машину слишком низко над Ридингским аэропортом и задел крылом землю. В облаке пыли и летящих во все стороны обломков, казалось, не могло остаться ничего живого, но Бейгер выжил, правда, лишился обеих ног. Казалось бы, с авиацией покончено, но через год неистовый англичанин уже управлял автомобилем и играл в гольф, а с началом войны министерство разрешило ему сесть за штурвал “Харрикейна”. В первом же бою над Бельгией Бейгер завалил “Мессершмит-109”. Кстати, в первом бою над Францией Адольф Галланд завалил свой первый “Харрикейн”. Герман Геринг (герой Первой мировой войны) заметил талантливого пилота. Адольф Галпанд быстро рос в должности. Дважды он встречался с Дугласом Бейгером над Францией и Англией, но до боя между ними не дошло, хотя они успели обменяться приветствиями в эфире.

Галланд знал, что англичанин пользуется репутацией счастливчика.

Дугласу Бейгеру везло в воздухе до такой степени, что весь полк поверил в его звезду. С командиром на боевые задания рисковали вылетать даже необстрелянные пилоты. Однако в одном из самых ожесточенных воздушных боев над Па-де-Кале британец был подбит. Он выпрыгнул с парашютом, остался жив, но потерял правый протез. В армейском госпитале Галланд не раз навещал попавшего в плен знаменитого пилота. Когда англичанин поднялся на ноги, он устроил ему интересную экскурсию на базу эскадрильи, которой командовал. Англичанин от души похвалил камуфляж базы и признался, что его пилоты уже не раз пытались ее обнаружить. За чаем он спросил Галлан да, нельзя ли ему отправить письмо жене в Англию с просьбой прислать новый протез, сменную форму и курительную трубку взамен потерянной?

Вот здесь и пролег этический водораздел, сказал себе Адольф Галланд.

Письмо лукавого британца отправили, и уже на другой день бесчестные англичане в пух и прах разбомбили базу, сбросив, впрочем, в специальном ящике протез для своего командира.

Воспоминание огорчило Галланда.

Он посмотрел на неподвижных заключенных.

— Вы, наверное, понимаете, Вальтер, что меня интересует вовсе не выносливость недочеловеков, а именно их животное тяготение к преступлению. Рейхсминистр Геринг поставил себе задачей создать в Германии величайший музей, в котором хранилось бы все, что на протяжении многих веков восхищало человечество… — Он увидел, как мелкая испарина покрыла невысокие лбы заключенных № 16142 и № 19030, и спросил: — Как думаете, Вальтер, эти существа обладают душой?

— Это зависит от нашего взгляда на проблему.

— Но вы сами говорили, что они любят мечтать. Означает ли это, что они действительно думают о будущем?

— А думает ли о будущем бык, доедая выданную ему вязанку сена?

— Если и думает, то весьма опосредованно, — согласился Галланд. — Я знаю, что наши противники, отступая, часто поджигают и взрывают самые лучшие здания в своих городах. Мы этому не препятствуем. Ни исторические, ни эстетические соображения на территориях нашего противника не должны играть никакой роли. Вы понимаете?

— Хотите узнать, почему я решил показать вам именно эти экземпляры? — улыбнулся штурмбаннфюрер.

— Вот именно.

Значит, капо все-таки говорил правду, нас с Яковом к чему-то готовили, подумал Семен. Зная немецкий язык, он понимал каждое слово, сказанное штурмбаннфюрером и его гостем, и радовался, что Яков, наоборот, понимает далеко не все. При его эмоциональности Яков, несомненно, выдал бы себя неосторожным движением.

Никогда Семен не ощущал такой беспомощности.

Цусима… Поле под Елизаветградом… Соловки… Ледяной поход “Пижмы”… Красная яранга и мышееды… Если вдуматься, я никогда не жил по-человечески… Даже детство, проведенное в деревне Гнилой Брод, ничем, кроме бледных газовых факелов над замерзшими болотами, не запомнилось… Мы правильно сделали, что убили капо… Он сказал, что сохранил шоколад для нашего побега… Он сказал, что собирался уговорить нас бежать, что он знает тайный выход (тот самый, что мы забросали дровами)… Якобы он несколько раз уже выбирался за пределы форта, но боялся бежать один… А втроем мы справимся, сказал капо Гном… Кажется, он считал, что мы ему поверим… Неужели мы правда так сильно похожи на недочеловеков?..

— Взгляните, — дошел до него ровный голос штурмбаннфюрера. — Я получил этот снимок с восточных территорий. Это бывший советский город Вязьма. — Штурмбаннфюрер с чувством процитирован: — “Это был когда-то советский город. Снимок достоин внимания. Как могильные памятники, торчат на зимнем пейзаже трубы сожженных деревянных домов. Пощаженные огнем массивные каменные стены, словно призраки, возвышаются среди бесконечной дали”. Согласитесь, поэтичное описание.

— Несомненно, — ответил Галланд, все еще расстроенный воспоминанием о неблагодарном англичанине.

— А это латки, — улыбнулся штурмбаннфюрер. — Я собрал хорошую коллекцию латок, так мы называем специальные нашивки для евреев. Придет время, Адольф, такие латки станут чрезвычайной редкостью. Видите, белый четырехугольник с желтым кружком, буква “J” в центре?.. А вот синяя нарукавная латка с белой шестиконечной звездой… А вот желтая с черным кружком и со словом “Jude” в центре… А вот латки с шестиконечной звездой, латки красные, четырехугольные, круглые… Я собрал большую коллекцию с бывших территорий России и Польши, Литвы и Латвии, Эстонии и Бельгии, Франции и многих других стран… Впрочем, я понимаю, такая коллекция больше подошла бы рейхсфюреру СС…

Штурмбаннфюрер пальцем поманил Якова и, когда тот подошел поближе, небрежно кивнул одному из офицеров, безмолвно стоявших на входе. Офицер подошел и заученным движением повернул Якова спиной к штурмбаннфюреру и его гостю.

— Сорви с него одежду.

Двумя заученными движениями офицер совал с Якова серую куртку и такую же серую рубашку.

— О, майн Готт… — разочарованно протянул Галланд. От обиды у него дрогнул голос. — Какой превосходный материал и как безнадежно испорчен…

Широкая спина Якова была украшена мастерской татуировкой — рвущимся в небо истребителем, мечтой его юных лет. В компаниях, в которых когда-то вращался Яков, многие мечтали о воздухе, понимая, что это невозможно. Оттого, наверное, мастер (действительно мастер), делавший наколку, изобразил на спине Якова некую идеальную машину. Это не был короткий “Лавочкин”, или длинный, как рыба, “Мессершмит-109”, или стремительный “Спитфайер”, это вообще не был какой-то конкретный самолет. Но это была идеальная машина, увидев которую, Адольф Галланд застонал от желания сесть за ее штурвал.

— Какой превосходный материал, — разочарованной повторил он. — Кто его так испакостил?

Вся спина Якова была покрыта страшными зажившими синими рубцами — работа покойного капо Гнома.

— Но ведь можно взглянуть на это как на символику? — осторожно подсказал штурмбаннфюрер. — Эти синие рубцы как удары имперских молний. Такой грозе ничто не может противостоять.

— Даже имперская авиация? — холодно спросил Адольф.

Штурмбаннфюрер щелкнул пальцами.

Семен подошел и, не ожидая приказа, сам повернулся к столу спиной. Офицер заученно сорвал с него серую куртку, затем рубашку.

— О-о-о!.. — На этот раз восхищению Галланда не было предела. — Вот истинный символ того, друг мой, что все эти недочеловеки называли искусством. Вы совершенно правы, у них действительно звериное чутье. Они чувствуют женщину, как самые настоящие звери. Всего лишь несколько превосходных линий, но они рождают волнение… Взгляните, как они сходятся на спине… — пояснил пилот свою мысль. — Это, наверное, египтянка… На восточных территориях любят рассказывать небылицы о дальних странах… Это правда, что любимое занятие всех русских — пить горькую водку и сочинять собственную историю? Наверное, водка придает мечтаниям стройность… — И, выдержав необходимую паузу, заявил: — Прекрасный экземпляр! От всей души благодарю вас, Вальтер. Надеюсь, вы понимаете, что я его заберу.

— Разумеется.

— Как вы собираетесь его списывать?

— Его тоже? — кивнул майор в сторону Якова.

— Его тоже, — согласился Галланд. — Красивый абажур с изображением самолета и мистических бурь… “Кто позвал меня? — процитировал пилот. — Буря громовых рулад и орлы, как бывало, кружат в поднебесье…” Но этот… — Галланд восхищенно почмокал узкими губами. — Как вам удалось сохранить такой убедительный экземпляр?.. Бот, правда, прыщики на пояснице…

— Боюсь, с ними придется примириться.

— Почему? — удивился Галланд.

— Потому что сегодня вечером будет инсценирован побег. У меня есть один горбун, преступник, сильная личность, он должен побудить их к побегу. На выходе все трое будут убиты аккуратными выстрелами в затылок.

— Надеюсь, это не испортит…

— Ну что вы, Адольф. Рейхсмаршал желает иметь абажур с изображением египтянки, значит, он его получит. Но свести за сутки прыщики невозможно.

— Заключенные понимают по-немецки?

— Нет. Это проверено.

— Мне показалось, у этого экземпляра, — Галланд ткнул пальцем в Якова, — что-то такое дрогнуло в зрачках.

— Просто они плохо управляют эмоциями, — засмеялся штурмбаннфюрер. — История в очередной раз взмахнула крылами, и недочеловеки почувствовали на спине холодок. Помните, Вальтер, что сказал фюрер 30 января 1939 года? “В этот день, отмечающий очередную годовщину прихода нашей партии к власти, я хочу напомнить всем, что я часто выступал пророком, за что меня так же часто осмеивали. В период моей борьбы за власть я сказал, что однажды возглавлю государство и нацию и тогда, наряду со многими другими, решу и еврейскую проблему. Именно евреи первыми встретили мои пророчества смехом. Их смех, некогда такой громкий, теперь, я полагаю, застрял у них в глотке”. Справедливые слова, не правда ли? Справедливо, что в глазах тех, кто смеялся над фюрером, сейчас проблескивает черная тень смерти, я прав? Это ведь действительно справедливо, Адольф?

— Вполне.

— Тогда я угощу вас коньяком, — улыбнулся штурмбаннфюрер. — Но сперва пусть уведут недочеловеков. Их запах размывает вкус коньяка.

— Простите, Вальтер, — улыбнулся пилот. — Может, это невежливо, но я хочу попросить… Пусть эта египтянка останется… Поставьте ее вон туда… Поразительно, как сильно умеют животные чувствовать…

Он не отрываясь смотрел на спину Семена.

Несколько линий, всего лишь несколько линий.

Линия — это волшебная палочка, подумал Галланд. Чтобы уметь так обращаться с линией, нужен своеобразный гений. Длинная лебединая шея, маленький рот, вытянутые стрелкой черные миндалины глаз, две-три пряди вместо прически… В этом есть нечто упадочное… Но рейхсмаршалу видней, что собирать в музей бывшего человечества… А может, этот материал действительно пойдет на абажур… На уютный домашний абажур, подталкивающий к размышлениям… Всего несколько линий, снова восхищенно подумал пилот. Странно, что можно провести такие линии, не понимая политики фюрера…

Он смотрел на голую спину Семена, но видел только египтянку.

А Семен просчитывал варианты.

Если капо Гном понадобится майору прямо сейчас, просчитывал он варианты, все может кончиться плохо. А если побег действительно назначен на ночь, и с капо Гномом все заранее обговорено, нас скоро могут отправить обратно в казематы. Якова уже увели. Ход, которым собирался бежать капо Гном, конечно, контролируется охраной, значит, уходить надо совсем не тем путем, который наметил капо Гном. И уходить надо не ночью, а прямо вечером, даже днем, когда заключенные еще не вернулись с полевых работ. Надеюсь, до Якова это тоже дошло, он тоже просчитывает варианты…

Они бежали вечером.

Луна ярко освещала ветряную мельницу невдалеке.

Удивительное спокойствие царило над засыпающими полями.

Потом со стороны моря бесшумно скользнули две стремительных тени.

Английские истребители приняли беглецов за ночной патруль и погнали их очередями к ветряной мельнице. Потом путь им пересек “Мессершмитт-109” Адольфа Галланда. В коротком бою асс столкнулся с одним из английских истребителей, успев, впрочем, поджечь и второго. Но в настоящую ярость штурмбанфюрера СС Вальтера Штюрцваге привела гибель двух беглецов, особенно, когда на башне был найден труп задушенного капо Гнома. А из кожи расстрелянных англичанами заключенных № 16142 и № 19030 нельзя было теперь выкроить даже самый крохотный абажур.

Не то что для рейхсмаршала, но даже для его внучки.

Часть вторая

ЕГИПТЯНКА И БРАТОК

Он говорил с ними необычайно благодушно, хотя в глубине души был раздосадован тем, что эти бесконечно малые существа обладают бесконечно большой гордыней. Он обещал сочинить для них превосходный философский труд и переписать его мельчайшим почерком, чтобы они смогли его прочесть; из этого труда они узнают суть вещей. И он действительно дал им это сочинение перед своим отъездом, и том этот был доставлен в Париж, в Академию наук. Но когда секретарь раскрыл его, он ничего, кроме белой бумаги, там не обнаружил.

— Я так и думал! — сказал он.

Вольтер

1. КОММОДОР ФРИНА

Ли Гордон Пим родился в 1703 году после Катастрофы.

Ли назван был так в честь деда, автора известного учебника по ориентированию на Мертвых территориях. Закончил Верхнее училище связи, прошел обязательную службу на границах Мертвых территорий, служил в орбитальной Охране Большого телескопа. Астероидный рой, сквозь который прошла Земля в дни Катастрофы, продолжал тревожить планету; гигантское зеркало при Большом телескопе концентрировало солнечную энергию на поверхности астероидов и, создавая тягу испаряющегося вещества, сталкивало их с опасных орбит. Мелкие обломки уничтожались баллистическими ракетами.

Простая, нужная работа.

Работая в Охране, офицер Ли получил премию за создание специального рабочего костюма.

Это был необычный поступок. Офицера заметили.

Он попал в Северо-восточный филиал Теоретического отдела Старой Базы, достаточно тесно связанного с Отделом искусств. Правда, при полной неопределенности самого термина (искусство) трудно было ожидать каких-то значительных работ от молодого офицера, но никто, кажется, их и не ожидал: наработки офицера Ли с завидным постоянством укладывались в компьютерные файлы, помеченные грифом “Секретно”. Впрочем, об искусстве вообще известно было лишь то (апокриф Майкла), что оно якобы смягчает нравы. Указанный апокриф утверждал, будто однажды на орбите Юпитера сотрудники Охраны перехватили космический корабль землян, покинувший планету еще до Катастрофы. Древние прекрасно ориентировались в искусстве, они даже демонстрировали некоторые его атрибуты, но если такое и впрямь когда-то случилось- все затерялось среди секретных файлов третьего порядка. А допуск к файлам третьего порядка закрыт даже для работников Безопасности.

Вызов на Старую Базу насторожил офицера Ли.

Чудовищное нагромождение каменных складок, перегружающее запад Южного континента, даже сквозь плотную дымку выглядело, как гора тумана. Гора эта не становилась ясней по мере приближения, напротив, туча расползалась все шире и шире, заняв наконец весь горизонт. Транспортный лайнер вошел в тучу, как в ночь, вокруг все померкло.

Ли вздохнул.

Он боялся, что его попробуют упечь в Отдел искусства, а ему совсем не хотелось лучшие годы проводить в отделе неудачников.

Агрессивно усмехнувшись, он слегка подвигал нижней челюстью. То ли простуда, то ли меня вчера душили — он чувствовал в горле легкую боль.. Душить его мог только Скирли, в шутку, конечно. Все равно впредь следует держаться в стороне от офицера Скирли. Это нехорошо, что Лим Осуэлл получила от генетиков мой знак. Я предпочел бы жену менее впечатлительную. Когда недавно, в подземном парке, богато украшенном множеством табличек, тоже, наверное, вышедших из Отдела Искусств (“Не сорить”, “Не плевать”, “Не шуметь”, “Соблюдать безопасное расстояние”, “Не отключать индивидуальный транслятор” и так далее), он щедро предложил Лим Осуэлл отключить на пару минут индивидуальный транслятор или хотя бы разок плюнуть, дисциплинированная девушка взглянула на него, как на придурка. Теперь он всей шкурой чувствовал, что его упекут в такой отдел, где шутки невозможны по определению.

Дежурный сотрудник в полувоенном мундире почтительно встретил офицера Ли у трапа, почти сразу они оказались в вагончике подземного поезда. Судя по шуму в ушах, поезд опускался все ниже и ниже. Это был не лифт, а именно поезд, работающий в спиральных туннелях. Обычно таким путем доставляют достаточно важных гостей, это утешило офицера Ли. Он пожалел, что не воспользовался случаем и не надел костюм, разработанный фирмой Лим Осуэлл специально для деловых приемов: фиолетовый пиджак, бежевый жилет, брюки очень темного, почти черного цвета. Или второй вариант, выполненный буквально перед вызовом на Старую Базу: красное пальто с голубым воротником, красные носки, желто-черная обувь, черные брюки, зеленый пиджак, жилет небесного цвета, узенький красный галстук.

Он критически глянул на никелевое покрытие дверей.

Угловатое лицо с короткой стрижкой его, как всегда, удовлетворило, но костюм, конечно, мог быть и поярче. Иногда по костюму формируют первое, самое важное впечатление.

— Вы готовы к беседе?

Ли кивнул.

Обычно перед официальной встречей офицерам давали некоторое время для размышлений, но на Старой Базе ценили время. На Старой Базе всегда что-нибудь ценили. Ходили слухи, что секретные файлы хранятся как раз на Старой Базе, упрятанной в самую глубину мощного горного массива, но слухи тем и хороши, что часто не соответствуют действительности.

— Неплохое место, — подумал Ли вслух, представив всю толщину горного массива.

Дежурный сотрудник охотно откликнулся:

— У нас говорят — надежное место.

— Выходит, я вру?

— Я только сказал — надежное место, — испугался дежурный сотрудник. — Так у нас всегда говорят.

Они замолчали.

Ли не нравилось, что офицер Скирли остался в метрополии.

Конечно, Ли не хотелось связывать жизнь с Лим Осуэлл, что бы там ни утверждали генетики, но одновременно ему не хотелось, чтобы Пим Осуэлл оставалась в метрополии рядом с офицером Скирли, принимала как должное знаки его внимания, обсуждала цветовую гамму новых костюмов. Ли нравилось, как Пим Осуэлл одевалась к Парашютным дням. Костюм лилового цвета, длинный лилово-зеленый пояс, под жакетом- блузка, на которой яркие цвета чередуются с блеклыми, бело-розовый сменяется лазурью и пурпуром (это считалось смелым). Очень, даже очень недурно, хотя все равно связывать свою жизнь с Пим Осуэлл офицеру Ли не хотелось. Не меньше он боялся того, что на Старой Базе его представят какому-нибудь старому пердуну, который давно забыл о том, что такое Охрана или Мертвые территории, и ему придется долго и нудно убеждать указанного старого пердуна в том, что всегда найдется много молодых, но опытных людей, желающих принести пользу как раз там, где сам Ли не сможет дать ничего значительного.

Правда, подумал Ли, оперировать следует другими словами.

Сотрудники Отдела Искусств (давно окрещенного Отделом бесполезных знаний), как правило, обидчивы. Их не убедишь словами о том, что изучать несуществующее — бесполезно. Они убеждены в том, что если несуществующее отмечено их работами, то оно как бы уже существует.

Короче, Ли был недоволен.

В один день сошлось: генетическое определение его будущей жены (с разрешением на трех детей), подозрительный вызов на Старую Базу и, наконец, ожидание: его не сразу пригласили в кабинет. А единственное, что ему понравилось, когда он попал в кабинет, — голый серый камень стен. На Старой Базе никто не собирался скрывать истинного положения вещей. Да, люди загнаны под землю, да, жизнь нелегка, но не будем отвлекать внимание иллюзией благополучия. Рабочий стол, несколько простых кресел- разве этого недостаточно?

Зато все остальное офицеру Ли активно не понравилось.

Не понравился огромный экран (прямая связь с Большим Компьютером), не понравилась хозяйка каменного кабинета — коммодор Фрина. Она была в черном мундире, резко подчеркнутом редкой чернотой волос, и смотрела на Ли без выражения, как на некий предмет. По серебряным контрикам на погонах он сразу понял, что попал в руки большого чина, и вытянулся как положено. Но черная женщина щелкнула пальцами и сказала:

— Не дурите, офицер.

Он недоверчиво опустился в кресло.

Обычно перед такими чинами не сидят, это его смущало.

Окажись перед ним какой-нибудь старый пердун, как он того ожидал, он бы ничему не удивлялся, но в черной женщине, погоны которой были помечены серебряными контриками, он сразу почувствовал нечто властное. Она не интересовалась его возрастом, прохождением служебных лестниц (видимо, знала подробности его карьеры лучше, чем он), она сразу спросила:

— Насколько уверенно вы ориентируетесь на Мертвых территориях?

Офицер Ли удивился, но не подал вида.

С сухих каменных пустынь Южного материка, беспредельных и холодных, как океан, каждый год в пределы Обитаемых территорий вторгаются орды уродов. Их миграции, как правило, подчиняются определенным циклам, но непрекращающиеся метеоритные бомбардировки вносят в эти циклы определенные коррективы. Офицер Ли отдал несколько лет жизни работе на Мертвых территориях, коммодор должна была это знать.

— Коммодор Фрина, Отдел искусств, — наконец представилась коммодор. Лицо у нее было смуглое, глаза безжалостные. Она не походила на служительницу Бесполезных знаний. — Удивлены? Я не похожа на человека, занимающегося чепухой? Бы так подумали?

Он честно кивнул.

— Запомните, офицер Ли, вам не следует много думать. Это может мешать качественному выполнению ваших новых обязанностей. Баше дело получать приказы и выполнять их. Не буду скрывать, — сухо добавила она, — я предпочла бы работать совсем с другим офицером, но Тайный Совет высказался за вас. Изучая ваше дело, я пришла к убеждению, что вы не во всех случаях проявили в доверенной вам работе необходимую твердость. К сожалению, последнее слово оказалось не за мной. Но приказы вам придется выполнять мои.

Ли вскочил.

— Сидите, — остановила его коммодор. — Я видела ваш послужной список. Скорее всего, вы справитесь с Делом, которое я вам поручу. Обязаны справиться. Вы слышали что-нибудь об экспонате X?

А уже известно, что это?

Коммодор Фрина усмехнулась.

Выставочные залы и запасники Старой Базы содержали немалое количество самых разнообразных и удивительных экспонатов. Там было все, что обнаружили за последнюю тысячу лет в Ближнем космосе и на Мертвых территориях. Там было все, что люди обнаружили в доступных областях океана. Старая База ничего не прятала, в любой зал во все времена доступ оставался свободным, хотя, понятно, далеко не каждый рвался полюбоваться, скажем, мрачными уродствами Мертвых территорий.

— А что именно вы слышали?

Офицер Ли насторожился.

Вероятно, такой вопрос входил в систему проверки, — отвечать следовало правду, даже если она выглядела полной чепухой. Ходили, например, нелепые слухи о том, что загадочный экспонат X (которого никто не видел) представляет собой чучело морского змея, пережившего Катастрофу и убитого сто, ну, может, двести лет назад. Ходили не менее нелепые слухи о том, что экспонат X это старинная запись радиопереговоров — последних перед Катастрофой. Еще говорили, что это некий неразгаданный артефакт, обнаруженный в гиблых песках Мертвых пространств. А еще говорили, что загадочный экспонат X — это эфимер, иллюзия, всего лишь неясное представление об истине…

— Все это не соответствует действительности, — сразу отмела коммодор Фрина сомнения офицера Ли. — Тем не менее, экспонат X существует, правда, находится вне Старой Базы. Обстоятельства складываются так, что именно вы можете стать первым человеком, увидевшим упомянутый экспонат. Возможно, он вас удивит, возможно, оставит равнодушным, это не имеет значения. Главное, что вы постоянно должны помнить о том, что указанный экспонат бесценен. Вы обязаны доставить экспонат X на Старую Базу с самыми минимальными потерями. Не вскакивайте с кресла, сидите, я уверена, что вы готовы к выполнению задания. Речь идет об определенной пространственной точке, там вы заберете экспонат Ли и со всеми предосторожностями доставите на Старую Базу. Любое повреждение экспоната X будет считаться нарушением условий задания, для возвращения вам будет полностью предоставлен резервный выход № 4. Надеюсь, у вас нет дополнительных вопросов, офицер Ли?

Вопросы у него были, но он не стал их задавать.

Экспонат X следует доставить неповрежденным… Но откуда?.. Какой машиной?.. Почему коммодор Фрина носит черный мундир?.. Разрешено будет иметь при себе Пластину или ее придется сдать?.. И почему экспонат X может удивить меня?..

Не все вопросы, мелькавшие в его мозгу, являлись необходимыми, но, засыпая, он перебирал их примерно в таком порядке.

2. НОМАДЫ ПУСТЫНИ

Тренажерный зал занимал круглое помещение, украшенное громадным иллюминатором во всю стену. Прозрачное кварцевое стекло впускало в зал красноватый сумеречный свет. Чувствовалось, что скалы вокруг очень прочные, хотя офицер Ли сильно удивился, узнав, что База имеет приповерхностные сооружения. Он считал, что она вся утоплена в камень. Впрочем, вид багрового солнца, еле-еле просматривающегося сквозь пыльную дымку атмосферы, нисколько его не привлек. Ли внимательно отнесся к рабочему инструктажу, который повторялся изо дня в день в течение всей недели: четкий набор определенных цифр, выход в предполагаемую пространственную точку, отработка гравитационной ловушки. Похоже, офицера Ли собирались забросить в такие места, где еще не бывали люди. Может, за Мертвые территории, хотя, казалось бы, потому они и Мертвые, что за ними заканчивается более или менее обжитый мир.

Последнюю тренировку наблюдала коммодор Фрина.

Она пришла в тренажерный зал в том же черном мундире. Он четко обрисовывал ее формы, а смуглое лицо подчеркивалось густой чернью волос — достаточно редкий тип женщины.

— Как он? — бесцеремонно спросила коммодор, не обращая внимания на застывшего офицера.

Инструктор вытянулся:

— Практически без изъяна.

— Насколько адекватен уровень обучения, достигнутый офицером Ли, уровню реальных ситуаций?

— Мы всегда оставляем несколько процентов на неожиданности.

— Как часто они случаются?

— По статистике, один раз примерно на десять тысяч операций. Но это статистика. Можно провести девять тысяч девятьсот девяносто девять вылетов, и все они пройдут практически идеально, а можно залететь прямо на первом.

Инструктор как сглазил.

Неожиданность подстерегла офицера Ли в первом же вылете.

Машина, которую он получил, напоминала летательный аппарат с двумя крылами — под острым углом. В хвостовом оперении находились многочисленные датчики, в салоне располагались приборная панель и обзорный экран. Наверное, это минус, наблюдать за окружающим не непосредственно, а на экране, отметил Ли, но у него не было времени додумать это: экран уже занимала координатная сетка, по которой прыгали цифры.

1…

3…

7…

Снова 1…

9…

4…

Снова 3…

Потом на экране появился рельефный план местности.

Машина офицера Ли стремительно неслась над длинным зеленым полем. Никогда прежде Ли ничего такого не видел. Старинная ветряная мельница, старинные постройки из грубого камня, несколько зеленых деревьев — все выглядело очень реально, все выглядело живым, настоящим, хотя во всем наблюдалась какая-то неправильность.

Он никак не мог понять — что?

Потом до него дошло: светило солнце.

Именно светило, яростно светило, жгло, слепило глаза, а не проглядывало мертво и угрюмо сквозь багровые пылевые облака, не просвечивало страшным пятном сквозь черную злую дымку, не пробивалось сквозь ледяную кристаллическую мглу — вот именно светило, при этом настолько ярко, что внезапно сработали защитные щитки, и внутри машины потемнело.

А по длинному полю бежали две нелепые фигуры.

На них были полосатые штаны и серые куртки с ясно различимым кругом на спине. Они бежали не глядя по сторонам, не оборачиваясь, и Ли различил фонтанчики земли и пыли, взлетающие то впереди, то сбоку от беглецов. На уродов бегущие по полю не походили, но две летающие боевые машины, удлиненные, как рыбы, энергично преследовали беглецов, синхронно выбрасывая перед собой очереди огня и металла. Так же синхронно вставали за беглецами фонтанчики земли и пыли. Офицер Ли собрался отвернуть, уйти в тень от слишком странного, слишком сильного для него солнца, от этих смущающих воображение боевых машин, но увидел на обзорном экране специальный знак внимания — Объект!

Теперь он не мог уйти.

Теперь он шел сходящимся курсом к боевым машинам и знал, что через несколько секунд столкнется с ними.

Впрочем, автоматика сработала вовремя.

Три бледных длинных огня вырвались с правого борта машины Ли.

Наверное, при свете такого яркого солнца эти огни не были видны ни с земли, ни с летательных аппаратов, но, перевернувшись через крыло, одна из боевых машин взорвалась в воздухе, а вторая с томительным воем, оставляя за собой дымный след, устремилась по крутой дуге к земле.

Все это время солнце продолжало светить ярко и ровно.

Видеть его таким можно только с орбиты искусственного спутника.

Ли совершенно не понимал, на какой высоте должна находиться таинственная долина, чтобы солнце могло пылать над нею так ярко. Он следил за автоматикой, включившей гравитационную ловушку. Машину встряхнуло, и в тот же момент справа по борту возникла стремительная тень, украшенная черными крестами. Тень агрессивно плевалась огнем и металлом. Оставалось или уничтожить неожиданного противника, или разбиться вместе с ним о стремительно приближающуюся каменную стену какой-то ветхой башни.

Впрочем, автоматика опять сработала вовремя.

Ли даже не обернулся, чтобы взглянуть на дымные обломки, летящие вниз, к земле. Приказ он выполнил, датчики успокаивались, по экрану вновь поползли цифры координат:

1…

3…

7…

Снова 1…

Снова 7…

Снова 3…

И еще раз 3…

Все вроде шло так, как и должно было идти, и в то же время Ли чувствовал, что не все в порядке.

— Ну, браток! — услышал он за спиной восхищенный голос. — Это новая техника? Ты пилот? Это ж не просто так, ты самого Галланда завалил!

Фразы была бессмысленной.

И голос был бессмысленно оживлен.

Прижав пальцем кнопку вызова, Ли доложил:

— Экспонат в шоке.

И получил краткий ответ:

— Работать на сохранение.

Он пытался.

Но что-то не сходилось.

Пространственная привязка казалась размытой.

Это не могло быть эффектом защитных щитков, потому что солнце наконец приобрело вполне привычный вид. В принципе, машина офицера Ли могла сейчас находиться где-то в северной части Южного материка, в любом случае ее уже должны были засечь со спутников Охраны, но панорама, высвечиваемая на экране, была ему совершенно незнакома.

И экспонат X никак не мог успокоиться.

Разместившись за спиной офицера в жестком кресле, он нес все ту же бессмыслицу:

— Ты англичанин?.. Или американец?.. Ты испытываешь новую технику?.. Патрулируешь побережье?.. Вы все-таки открыли второй фронт?..

Вопросы показались Ли настолько бессмысленными, что он обернулся.

Экспонат X походил на потрясенного биоробота.

Он пучил черные глаза, трясся, правую сторону его лба (совсем по-человечески) украшал звездчатый шрам. Перехватив взгляд офицера, он заорал так, будто не мог соразмерить силу голоса:

— Где Яков?

— Что такое Яков? — ровно спросил Ли, возвращаясь взглядом к экрану.

Он не мог уделить экспонату X необходимое внимание, но и не хотел оставлять его в таком состоянии. Машину, видимо, вели наземные координаторы, но что-то у них там не ладилось. Он всей шкурой чувствовал, что у них там что-то не ладится. Можно провести девять тысяч девятьсот девяносто девять вылетов, и все они пройдут практически идеально, вспомнил он, а можно залететь прямо на первом. Стараясь поддержать экспонат X, он повторил:

— Что такое Яков?

— Разве мы не вернемся за Яковом, браток?

— Нет, — ответил Ли.

— Но почему? — заорал экспонат X. — Ты же завалил Галланда!

— Что такое Галланд?

Ответная вспышка экспоната X показалась офицеру Ли совершенно неадекватной. К сожалению, он и сейчас не мог уделить ему достаточно внимания. Он вдруг понял, что координатная сетка врет, она неверно накладывается на план местности. Машина могла сейчас находиться где угодно, даже над Мертвыми территориями. Даже скорее всего она могла находиться над Мертвыми территориями.

— Мы падаем?

Ли оглянулся.

На его взгляд, объект оказался слишком болтливым.

Это был абсолютно человекообразный образец. Нелепые полосатые штаны и серая куртка с нашитыми на груди и на спине кругами, конечно, его не красили, но кто будет заботиться об одежде для биороботов? Ли привык к тому, что под человеческой внешностью может прятаться все, что угодно, даже уроды, все равно такое сильное сходство экспоната X с человеком огорчило его. Кстати, это сходство прибавит мне хлопот, подумал он. Если придется взрывать машину на Мертвых территориях нас ждут не малые трудности.

— Ты умеешь ходить? — спросил он.

— Конечно.

— А ходить по пустыне? — с сомнением спросил Ли.

— Какая разница, где ходить? — совсем по-человечески удивился экспонат X. — Если есть ноги, что в этом сложного?

— Значит, не умеешь, — пришел к выводу Ли.

И скомандовал, указав на бесшумно распахнувшийся люк:

— Выходи!

— Мы приземлились?

— Выходи, — терпеливо повторил офицер Ли.

И они выбрались наружу.

Багровое солнце чудовищным сплюснутым кругом еле проглядывало сквозь пыльный воздух. Сумеречный свет заливал все вокруг, правда, теперь это был привычный свет. Пахло холодной сухой пылью и гарью. На многие тысячи миль ни русла, ни возвышенности, ни оврага, только голые пласты базальтов, слегка присыпанные песком и каменной крошкой. Здесь, наверное, даже уродов нет, равнодушно подумал Ли, прикидывая, проглянут ли сегодня звезды. Он очень надеялся, что им повезет. Порывшись в машине, он бросил на пыльные камни запасные башмаки и теплую куртку. Он не знал, способен ли экспонат X выдерживать ночной холод, но не хотел рисковать.

— Это куда мы, браток?

— На Старую Базу.

— А мы где?.. В Ливии?.. Это пустыня?.. — с опаской продолжал экспонат X задавать бессмысленные вопросы. — Может, у тебя есть другие штаны?..

— Здесь можно ходить и в таких.

Наверное, экспонат X специально так создан, решил офицер Ли. Наверное, он из партии напоминателей, когда-то выпускались такие. Мало ли о чем может забыть человек, — биоробот всегда напомнит. Конечно, это древняя, даже очень древняя конструкция, только таким придавали сходство с людьми. Офицер Ли молча присел на плоский камень и извлек из кармана Пластину. Стоит нажать пальцем на специальную выемку на нижней стороне Пластины, и поврежденная машина самоуничтожится, распадется на атомы, они останутся одни среди враждебной пустыни. Если повезет, рано или поздно их засечет один из искусственных спутников Земли, но сейчас они, кажется, находятся вне видимости. В любом случае имеет смысл подождать до ночи, подумал он. Как только спутники нас засекут, я уничтожу машину, а Пластина автоматически превратится в Спасателя. Она будет кормить и поить нас. Она будет отпугивать уродов, если они появятся. Неслышимый уху ультразвук действует на уродов ошеломляюще. Правда, это требует большой энергии, а энергию придется беречь, подумал он, разжевывая жесткое мясо. И услышал:

— Я тоже хочу есть.

— Разве экспонаты едят? — удивился Ли. Он решил, что некоторая неуверенность, промелькнувшая в голосе экспоната X, вызвана его слишком большим сходством с человеком. — Зачем тебе еда?

— Чтобы не умереть, — наконец-то разумно ответил объект.

— Ты знаешь, что такое смерть?

— Еще бы.

— Откуда тебе знать о смерти?

— Я всю жизнь только и делаю, что бегаю от нее.

— Как ты это делаешь? — заинтересовался Ли.

— Бот так! — злобно ответил экспонат X и потопал башмаками по камням. — Дай мне поесть, а то я умру. Если ты спас меня от Галланда, значит, не имеешь права морить голодом.

— Пойди в машину и сделай себе то же, что сделал я, — равнодушно предложил Ли.

Ему в голову не приходило, что биоробот может обладать такой самоуверенностью, тем более чего-то не знать. Обычно их выпускали с обширным запасом знаний. Если устройство биоробота предполагает питание, они знают, как обращаться с бытовыми программами. Ли был уверен, что объект появится с огромным куском мяса в руках, непременно с огромным, чтобы подчеркнуть свое особенное умение, но в машине страшно зашипело, раздался треск разрядов, проклятия, и экспонат X вывалился из люка с закопченным лицом и обожженными руками.

— Трахнуло от души, — злобно заявил он. — Где ты берешь еду?

Ли заглянул в открытый люк.

Экспонат X отличился. Он пережег энергоканал, странно, что ему не поотрывало руки.

— Тебе придется ждать до ночи, пока Пластина не возьмет на себя функции Спасателя, — сказал Ли, бросая на камни кусок недоеденного мяса. — Ничего другого у нас нет.

Биоробот не ответил.

Упав на колени, он жадно схватил мясо и с величайшим наслаждением впился в него зубами. Возможно, функции напоминателя были совмещены в нем с функциями мусорщика. В свое время, говорят, производили и таких. Разгрузка таких биороботов не очень приятное дело, зато нет ненужной возни с совками и щетками. Он будет уничтожать объедки в пути, это избавит нас от ненужных следов, подумал Ли. Б высшей степени разумно.

Тьма сгущалась.

Выбрав плоскую теплую плиту, Ли прилег.

Экспонат X покрутился, будто его что-то пугало, потом тоже прилег.

Ли не спал. Он терпеливо ждал. Он не мог уснуть, пока машина не уничтожена.

Он не помнил конкретного приказа об уничтожении машины, но, скорее всего, такой приказ был заложен в его подсознание, иначе бы он уснул. Не чувствуя близкой опасности, он спокойно бы спал, набираясь сил, но приказ, скорее всего, был загружен в его подсознание, поэтому он просто лежал и терпеливо всматривался в сгущающуюся тьму. Ни ветерка, ни дуновения — пустыня вокруг казалась совершенно мертвой. Только к двум часам ночи пробилась сквозь тьму единственная звезда. Он обрадовался — это был Сириус, который должен был послужить ему путеводной звездой.

К пяти утра он поднялся.

Спутники машину не засекли, теперь ее следовало уничтожить.

Он даже не стал будить экспонат X, просто вытащил Пластину и нажал на специальную выемку. Чудовищная вспышка света, на много миль разбросавшая тьму, ошеломила даже его, а экспонат X, упав с каменной плиты, в ужасе вжался в землю.

— Идем.

— А кто ты?

— Я офицер Ли. Ты будешь мне помогать. Не знаю, сколько времени уйдет у нас на возвращение, но ты будешь мне помогать.

— Почему?

— Потому что ты создан для этого.

— С чего ты это взял? — с опаской спросил экспонат X и тут же, вместо ответа, получил удар локтем по губам. Совсем как у людей, обильно выступила кровь, экспонат X отпрянул.

— Зачем так?..

Офицер Ли не ответил.

Не оборачиваясь, он двинулся по остывшей пустыне, пронизанной первыми тусклыми отсветами, но еще не солнца, а далекого невидимого ледяного отрога, к которому в свое время офицерам Охраны запрещалось приближаться, даже преследуя уродов.

Экспонат X, как это ни странно, не последовал за офицером.

Он сидел на камне, горестно обхватив голову руками, раскачивался и, кажется, совершенно не собирался вставать. Тогда Ли на ходу вынул Пластину, и электрический разряд весело встряхнул биоробота.

— Не отставай.

Офицер Ли знал, что экспонат X его услышит.

Лучшее лекарство при упадке духа — боль. Никто на месте офицера Ли не стал бы оборачиваться. Но ему было скучно. Он не знал, сколько суток продлится путь. Возможно, их убьют уроды, хотя это не самое вероятное. Возможно, они доберутся до Старой Базы, хотя это тоже не самый возможный вариант. Скорее всего, они все-таки наткнутся на одну из троп номадов пустыни, как на Старой Базе называют разведчиков. Каждое лето два–три десятка таких разведчиков уходят на Мертвые территории — в лохмотьях, как уроды, но с Пластинами под лохмотьями. Бывало, что разведчики попадали в трибы уродов. Конечно, не все выдерживали — рано или поздно им приходилось применять Пластину. Если мы выйдем на номадов, подумал Ли, это будет самым естественным завершением задания. Не самым легким, но самым естественным.

На ходу он соорудил кусок мяса, напитав его терпким соусом. Объедки бросил под ноги. Он не сомневался, что экспонат X все подберет, но тот даже не остановился.

— Ты не почистил дорогу? — удивился Ли.

Биоробот не должен был так себя вести, с самого начала это не понравилось офицеру. Он не помнил, могут ли биороботы-напоминатели умереть от голода, скорее всего нет, но рисковать Ли не хотел. Соорудив еще один кусок мяса, он протянул его биороботу.

— Это мне?

Ли невольно обернулся.

Ни рядом, ни за ними никого не было.

Он с большим сомнением посмотрел на экспонат X.

Непонятно, зачем понадобилась коммодору Фрине образина со звездообразным шрамом на правой стороне лба, но приказ есть приказ.

Встав, он молча двинулся по пустыне.

— Почему дым?.. Это пожары?.. — слегка осмелел экспонат X. Знания его действительно не отличались обширностью, если он считал, что в пустыне может что-то гореть. — Это военные действия? — Вероятно, он считал, что на Мертвых территориях могут вестись какие-то военные действия. — Куда мы идем?

Офицер Ли не ответил.

Так они шли, а пустыня не менялась.

Она не изменилась ни через неделю, ни через две. Только однажды ночью где-то на севере возникло в ночи смутное зарево. Днем оно исчезало, но ночью вновь проглядывало сквозь тьму. И все время доносился отдаленный рокот, а земля под ногами вздрагивала.

Вулкан Иттль, определил Ли.

Это означало, что они вступили наконец на территорию, контролируемую уродами. Это означало, что они могли теперь в любой момент наткнуться на тропу, оставленную номадами. Обычно за номадами остается мусор. В сухой безветренной пустыне мусор может валяться годами. А номадов интересует только цель. Они ищут мифические города, якобы существовавшие в этих краях до Катастрофы. В непрерывном своем поиске номады нередко преступают закон. К тому же их цель иллюзорна: континентальная плита, обмытая в свое время чудовищными волнами, везде одинаково пуста. Из множества апокрифов, касающихся Мертвых территорий, офицера Ли больше всего удивляли два. Один — о пещерном городе, в котором якобы было найдено невероятное количество атрибутов утраченного людьми искусства. Их было так много, что понадобилось две мощные летающие машины, чтобы отправить найденное на Старую Базу. По одной версии все найденное еще до прибытия летающих машин уничтожили уроды, по другой — найденное было передано в Отдел искусств, но засекречено. По другому апокрифу в Нижних горах, на самой окраине Мертвых территорий (никто не уточнял, на какой именно) до сих существует город-призрак. Никто не знает, что это за город (никто и не пытался привязать его к мнимой географии), но в сипу каких-то странных причин (заблудившийся мираж) мнимый город время от времени появляется перед изумленными путниками во всем своем древнем великолепии — звонят колокола, движутся колесные экипажи, под зелеными деревьями пасутся стада разнообразных животных, множество людей в цветных и в серых нарядах заполняют просторные площади.

Миф, вздор, конечно.

Однажды ночью экспонат X разбудил офицера Ли.

Ли проснулся страшно недовольный. Несколько ночей он спал очень плохо, ему снилась большая река. Необыкновенно большая река, какие существовали на Земле только до Катастрофы. Он сидел на берегу, очень хотел спать (во сне), но прекрасно знал, что спать нельзя, потому что вот-вот должно было подойти судно с оружием, а две трибы уродов уже вышли чуть южнее к самой реке, их масса могла перехлестнуть естественную границу и выкатиться на Старую Базу. Но судна с оружием все не было и не было, и офицер Ли проводил время в ужасной полудреме, нисколько не снимающей усталость. В ночь, когда экспонат X разбудил офицера, судно появилось на горизонте. С другой стороны одновременно Ли увидел (во сне) толпу уродов, несущихся к реке. От того, кто первым приблизится к участку берега, где собиралось ошвартоваться судно, зависело теперь многое, но экспонат X разбудил офицера.

Ли с неудовольствием уставился на испуганное лицо экспоната X.

Вода…

Ли прислушался.

Откуда-то издалека, из чрева темной сухой пустыни, гладкой, как стол, действительно доносился какой-то приглушенный рев. Он то усиливался, то смолкал, но, конечно, это не был рев падающей воды, хотя биоробот поступил правильно, разбудив офицера. Так ревет триба уродов, когда, повинуясь каким-то своим, никому не ведомым законам, безостановочно стремится по голой пустыне, вытаптывая в камнях чудовищную спираль. Ни на миг не останавливаясь, не принимая воды и пищи, только испуская этот ужасный и странный рев, они могут бежать неделями. Противостоять уродам могут только большие боевые машины, но никак не отдельные люди, пусть даже имеющие при себе Пластину. Экспонат X, несомненно, поступил правильно. Но почему? Зачем он вообще понадобился Отделу искусств?

Страшно жалея, что придется обходить трибу (огромный крюк), Ли двинулся сквозь тьму, забирая все южнее и южнее, стараясь как можно быстрей отдалиться от несущихся по пустыне уродов.

И здесь ему повезло.

Он наткнулся на след номадов.

След был так свеж, что даже экспонат X обратил на него внимание: обрывок отпугивающей ткани валялся на камнях.

Присев на корточки, офицер Ли настороженно повел носом. Судя по интенсивности запаха, здесь отдыхали трое, может, четверо, но не больше. Обрывок отпугивающей ткани они оставили как знак следующей группе.

Ли задумался.

Они прошли уже треть пути, но теперь, из-за уродов, придется сместиться к Отравленным рекам. Этим, правда, решалась проблема воды: отравленными реки только назывались, хотя, возможно, когда-то были такими. Ну, а в случае самой крайней нужды (Пластина почти не действует) можно войти в хвост бегущей трибы. На тех, кто не встает на пути, уроды, как правило, не обращают внимания.

Впрочем, вряд ли это поможет экспонату X.

За полтора месяца пути он сильно потерял в весе, глаза болезненно поблескивают, кажется, он сбил ноги. Вот только бессмысленные вопросы продолжает задавать, это сильно удивляло офицера Ли. Зачем спрашивать о том, что не имеет ответа?

Нет, подумал Ли, самый оптимальный вариант — все-таки догнать номадов.

Конечно, номады могут бросить в пустыне, указать неверное направление, отнять и без того почти не действующую Пластину, не допустить к уродам или даже, наоборот, вывести их прямо под трибу, — понять номадов нелегко. Каждый год на Старой Базе проводятся два-три показательных процесса, но на номадов это не действует. Может, как раз потому, что большую часть своей жизни они проводят на Мертвых территориях. Правда, есть одна зацепка: кто-то из них мог не забыть офицера Ли, по отношению к номадам отличавшегося когда-то некоторой либеральностью.

На следующей стоянке они услышали в темноте шаги.

Офицер Ли встал и обнял экспонат X левой рукой. В правой он держал Пластину, — внешне ее энергетику никак не определишь.

Сперва из сумерек выступил один человек.

За ним еще двое.

Увидев офицера Ли, они остановились: двое плечом к плечу, а третий спиной к ним, как будто его нисколько не интересовали люди, встреченные в пустыне. Обычно в таких случаях воцаряется тишина, встречные долго изучают друг друга, но на этот раз произошло по другому. В одном из встречных Ли узнал номада Поллинга. Он был номадом уже тогда, когда Ли служил в Охране. Каждый выбирает свой путь, подумал Ли и опустил пластину:

— Ты — Поллинг.

— А ты?

— Я офицер Ли. Служил в гарнизоне.

— Я помню тебя. Почему сейчас ты здесь?

— Машина, на которой я выполнял задание, потерпела аварию.

— Почему тебя не засекли со спутника?

— Не знаю.

— Садись, — сказал Поллинг, будто он был хозяином пустыни.

Конечно, он не поверил ни единому слову офицера Ли, но, в общем, мог допустить аварию машины и даже то, что искусственные спутники не засекли Ли и его спутника.

— Где ты потерпел аварию?

— В области Нижних гор. — Офицер Ли не хотел лгать. Он говорил приблизительно, но, в общем, верно. Он знал, что чем быстрей номад ему поверит, тем лучше будет для дела.

— Что тебя занесло к Нижним горам?

— Специальное задание.

— С каких это пор Старая База начала интересоваться Нижними горами? Все знают, что за границами Мертвых территорий нет ничего живого. Зачем это Старой Базе?

Врать не имело смысла.

Поллинг был действующим номадом и многое в пустыне знал лучше Ли. А по Северу он, несомненно, был информирован лучше всех. Обычно на таком ответе (специальное задание) расспросы заканчивались, считалось неэтичным допытываться до того, что могло оказаться слишком специфической тайной, однако номад не успокоился. Он действительно являлся внедренным в пустыню разведчиком, он действительно большую часть жизнь провел на Мертвых территориях, довольствуясь скудным очарованием пустыни, но уже давно, параллельно своей официальной работе, выполнял конфиденциальные заказы Коллекционеров — сумасшедших людей, которые, презирая закон и совесть, упорно разыскивают материальные обломки миров, якобы существовавших до Катастрофы. Если офицер Ли пришел с Севера, отметил про себя Поллинг, значит, он что-то знает. Старая База не посылает своих людей туда, где ничего нет. Заниматься бессмысленными вещами — удел Коллекционеров.

Сам Поллинг проходил область Нижних гор дважды.

В пыльный, но светлый день (высоко в горах выдаются такие) он наткнулся на заблудившийся мираж. Конечно, это длилось одну, может, две минуты. Не Успей номад зафиксировать видение на диске Пластины, ему бы никто не поверил. Но он успел. Он тогда выгодно продал Коллекционерам видение загадочных башен и наземных зданий. При хорошей разрядке можно было увидеть и что-то вроде туманных колесных экипажей. Снимок сразу принес номаду известность в среде Коллекционеров.

В другой раз в области Нижних гор Поллинг наткнулся на железный столб — ужасную оплавленную спицу, торчавшую из камня. Вокруг найденного столба развернулась бурная дискуссия. В конце концов кто-то из обиженных Коллекционеров организовал утечку информации, и железный столб попал в Отдел искусств.

Номад Поллинг не один год провел на Мертвых территориях.

Уроды его совершенно не интересовали, он относился к уродам всего лишь как к проявлению неких стихийных сил. В конце концов, проявлениями стихийных сил действительно можно любоваться, а можно и плюнуть на них.

Поллинг плюнул.

К тому же он ничего не боялся.

Разумеется, кроме метеоритных атак.

В дымной ночи, обратив глаза в черное небо, он часто думал о Катастрофе. О том, как она пришла?

Понятно, что люди совершенно не были подготовлены к событиям такого масштаба, да и трудно подготовить себя к мысли, что мир, в котором ты вырос, обречен на гибель. Одно время Поллинг являлся главным аналитиком Отдела искусств, потом отдел закрыли. В самом деле, зачем заниматься тем, что не существует, а если бы существовало, то развивалось бы по сценарию, совершенно не похожему на все, что придумывают нынешние специалисты? Зеленый флаг над Парижем… Китайские танки на Урале… Северная группировка русских войск в Калифорнии… Южная Америка, сотрясаемая десантами с Черного континента… Кому, кроме крайне редких специалистов, могли что-то сказать эти не имевшие смысла термины? Зачем изучать то, чего нет на свете, что сохранилось только в случайных, почти несвязных фрагментах, что не имеет абсолютно никакого отношения к существующему миру? Сами эти редкие специалисты не могут объяснить, почему флаг зеленый, а, скажем, не белый? Почему танки стоят на несуществующей части Земли? О каких десантах с Черного материка можно вести речь, если вся планета давным-давно перелицована падением астероида Тоутатеса? Два километра в поперечнике — это совсем не мало, особенно при встречном ходе, составлявшем почти сорок миль в секунду.

Астероид Тоутатес упал в Атлантику.

Водяной кратер, вздыбивший воды, составил в диаметре почти сто двадцать миль. Чудовищная волна уничтожила Европу. Все произошло так, как предполагалось в известных к тому времени выкладках (понятно, державшихся правительствами в секрете): мощные повсеместные землетрясения, вулканические извержения, самопроизвольные ядерные взрывы на раскиданных по всей планете военных базах, чудовищная пелена пыли, дыма, копоти, сквозь которую солнечный свет не мог пробиться к поверхности земли много десятков лет. Температура упала, с гор спустились прихотливые лишаи ледников, вода в океанах окислилась, фотосинтез остановился. Выжило несколько небольших колоний, упрятанных под землю еще до Катастрофы, но затем с неба свалился еще один обломок.

Коллекционеры — больные люди, подумал Поллинг, искоса наблюдая за офицером Ли. Искать обломки когда-то существовавшего мира — что за новость, зачем? Что дают им обломки мертвых миров?

Поллинг действительно пытался понять это.

Один из тайных Коллекционеров объяснил Поллингу, что, зная прошлое, легче якобы ориентироваться в сегодняшних событиях. Сегодняшние жесткие законы Старой Базы вызваны железной необходимостью, объяснил тайный Коллекционер Поллингу, но это не всегда было так. Мир находится под постоянными ударами небесных бомбардировок, люди чрезвычайно одиноки во враждебном мире, многочисленные ограничения, несомненно, помогают выживанию. Но если бы удалось понять прошлое, вооружиться этим знанием, темная эпоха затворничества и отчаяния могла бы стать значительно мягче, утверждал Коллекционер. Сердца людей ожесточены, потому что постоянно нужна твердость, а ведь когда-то все было совсем не так. Тебе ничего не говорят такие слова как бабочка или баран, бык или паук, стрекоза или жаба? — спросил Коллекционер Поллинга. Ты, наверное, не знаешь о том, что когда-то на Земле существовала почти бесконечная в своих формах жизнь, даже по песчаным пустыням разгуливали львы, а на берегах широких озер плотно лежали зеленые крокодилы. И все это составляло сферу определенных чувств, понимаешь, Поллинг? (Поллинг не понимал.) Некая приятная жизнь угадывалась в беззаботном полете бабочки, тупой баран стимулирован стадное мышление, сильный бык- мощь, мрачный ворон — несчастье. Сизая голубка несла в мир невинность, нежная горлица напоминала о супружеской верности, глупый гусь — о самодовольстве. Без веселящегося в зените жаворонка было бы меньше веселья среди людей, без змеи — мудрости, без вопящих на крышах котов — лицемерия, без кроликов — робости. Курица являлась неким символом материнства, с непонятным энтузиазмом объяснил тайный Коллекционер, лиса — хитрости, крот — слепоты, осел — глупости, павлин — чванливости, свинья — нечистоплотности, собака — верности, сорока — болтливости, червь — подлости. Этот список можно бесконечно продолжать, понимаешь, Поллинг? (Поллинг не понимал.) Когда мир был заполнен бесконечным количеством чувствующих животных, птиц, рыб, земноводных, сам воздух, сама атмосфера Земли были совершенно иными. Человек постоянно переживал бурю эмоций, мощно накладывающуюся на другие такие бури, — невероятный, кипящий, никогда не заканчивающийся разгул чувств. А сейчас мы чувствуем только друг друга. Мы не можем расслабиться, нам нужна твердость. Все, кроме этой твердости, мы вынуждены загонять в глубину подсознания. А вокруг только Мертвые территории. Может, нам следовало бы присмотреться к уродам, намекнул тайный Коллекционер, но закон запрещает это делать, понимаешь, Поллинг? (Поллинг не понимал.)

— Ты его жалеешь? — Номад проследил, как офицер Ли передал экспонату X кусок мяса.

— Поддерживаю жизнедеятельность.

— Нет… — неопределенно покачал головой номад. — На самом деле ты его жалеешь, а это уже некое чувство, офицер Ли… Если бы ты просто поддерживал жизнедеятельность биоробота, ты бросал бы кусок пищи ему под ноги… Откуда он у тебя?.. Ты наткнулся на него в Нижних горах?..

— Не имеет значения, — ответил офицер Ли, играя Пластиной.

— А по-моему, ты попал в беду, офицер Ли.

— С чего ты взял?

— У тебя изменился взгляд. Ты смотришь не так, как смотрят постоянные обитатели Старой Базы. Я не люблю бывать на Старой Базе, там я сам очень скоро превращаюсь в холодную тупую тварь, ну, в нечто подобное коммодору Фрине или декану Лабину. А Мертвые территории раскрепощают. Если ты хотя бы некоторое время идешь по следам уродов, ты изменяешься… Пустыня на каждого накладывает свой отпечаток… Бот и ты изменился, даже пытаешься врать, — усмехнулся номад. — На Старой Базе за это наказывают.

Ли кивнул.

Он не знал, что ответить.

Но врать ему действительно не хотелось, а напоминание о коммодоре Фрине вызвало странную теплоту в сердце. Такую волну должно было вызывать скорее воспоминание о Лим Осуэлл, но о ней он не думал.

— Я знаю, что происходит с тобой, — негромко сказал номад. — Возможно, ты действительно потерпел аварию, хотя странно, что тебя не засекли спутники, но ты все равно говоришь неправду. К тому же твоя Пластина потеряла энергию. Ты давно идешь по пустыне, это видно по твоим башмакам, и одежда у тебя обтрепалась. У тебя трудности с водой, ты давно не умывался, это видно по особой черноте твоих забитых пылью морщин. Ты явно потерял вес, а на Старой Базе за этим строго следят. И наконец… Это не биоробот… — Номад усмехнулся и кивнул в сторону молчаливо жующего экспоната X. — Он выглядит совсем как человек, правда, как человек, безмерно уставший… Мне кажется, в условиях пустыни ты скоро его потеряешь… Ты неправильно его кормишь… К тому же, он не рассчитан на такие нагрузки…

— Но он добрался до этого места.

— Да, это так… Он крепче, чем представляется с первого взгляда… В нем, несомненно, спрятан какой-то секрет… — Потягивая носом новые для него запахи, номад неторопливо обошел вокруг экспоната X. — Взгляни на ткань, из который пошиты обрывки его одежды. Ты можешь сказать, что это за, ткань?.. Вот и я не могу, потому что никогда не видел таких тканей… Теперь взгляни на его руки. Почему они в пятнах, как от ожогов, откуда эти многочисленные шрамы? Разве такое случается с биороботами?.. Наконец, почему у него седые волосы?.. Кто решился бы выпустить на конвейер биороботов с такими удручающими признаками старения?.. — Номад быстро спросил: — Он умеет говорить?

— Еще как.

— Тогда я прав, в нем действительно таится загадка… — Номад внимательно разглядывал экспонат X. — Откуда ты ведешь его?..

— С Нижних гор, — уклончиво объяснил офицер Ли. — Это специальный экспонат. Его ждут на Старой Базе. Я послан за ним коммодором Фриной, это задание Тайного Совета. Ты обязан помочь мне. По закону я могу повернуть весь твой отряд, даже если ты не захочешь мне подчиниться.

— Это если по закону, офицер Ли, — усмехнулся номад. — Закон действует на Старой Базе и вокруг нее. Мы слишком далеко от Базы, к тому же твоя Пластина полностью разряжена, а без нее ты и твой экспонат сами по себе погибните через несколько дней. Ты обыскал его?

— Зачем?

— Разденься! — приказал Поллинг.

— Совсем? — сильно удивился экспонат X.

Видишь, офицер Ли? В нем большая загадка.

— О какой загадке ты говоришь?

— Он чувствует.

Все мы чувствуем.

— Он чувствует совершенно иначе… Он не биоробот… Он создан не для утилизации мусора…

— Тогда для чего?

— Не знаю.

Экспонат X медленно сбросил с себя лохмотья.

Долгий путь по пустыне, конечно, лишил его сил, все же экспонат X не выглядел катастрофически изношенным. Мышцы экспоната X сохраняли упругость, широкие плечи не опустились, и голова сидела прямо, ну, может, чуть клонилась в правую сторону, да залысины на висках подчеркивались прядями длинных седых волос.

— Повернись.

Экспонат X повернулся.

— Что это? — невольно воскликнул Ли.

— Это и есть загадка, — довольно произнес номад Поллинг. — Я сразу сказал себе: зачем посылать офицера в область Нижних гор просто за биороботом? Кому нужно бессмысленное старье?

— Это женщина?

— Это изображение женщины.

— Оно похоже на коммодора Фрину.

— Ты видел коммодора Фрину обнаженной? — усмехнулся Поллинг.

— Если это и женщина, — Ли злобно посмотрел на номада, — все равно, какая в этом загадка?

— А ты прислушайся к себе…

Ли прислушался.

Наверное, он устал, наверное, у него кончались силы, потому что он действительно ощутил нечто странное. На широкой спине биоробота было видно всего лишь несколько сплетающихся длинных линий, и все же он видел женщину. И она походила на коммодора Фрину, хотя номад был прав — он никогда не видел коммодора Фрину обнаженной… Может, ему хотелось, чтобы она выглядела так… Неужели она может выглядеть так?..

— Оденься.

Поллинг хотел что-то добавить, но Ли перебил его:

— Теперь ты знаешь, номад, что я тороплюсь. Твои люди должны помочь мне. Экспонат X нужно доставить на Старую Базу.

— Конечно, мы его доставим, — задумчиво кивнул Поллинг. — Только хочу напомнить, офицер Ли, что это вовсе не биоробот. Коммодор Фрина знала, за чем тебя посылает. На Старой Базе новые веяния, не так ли? Там, наверное, считают, что экспонат X является предметом искусства. А скорее всего, он сразу и носитель искусства, и его объект… Тебе трудно будет понять это, офицер Ли, но, кажется, ты нашел то, что мы, номады, ищем веками…

— Это биоробот.

Ли старался говорить твердо, но испытывал непонятную печаль, какой раньше никогда не знал. Конечно, это была усталость, только твердостью можно было ее победить. Он не хотел слушать номада. Все номады — тронутые, все они связаны с тайными Коллекционерами, а те вообще сумасшедшие. В некотором смысле Коллекционеры тоже уроды. У них другое дыхание и другой взгляд.

— Это биоробот, — упрямо повторил он.

— А ты взгляни…

Ли не успел остановить номада.

Коротким движением Поллинг выхватил из-под своих лохмотьев Пластину. Экспонат X вскрикнул и схватился за руку. Средний палец правой руки был полностью сожжен.

— Видишь? — удовлетворенно спросил Поллинг. — Это кровь. Это настоящая кровь. Она и пахнет человеческой кровью. Я готов повторить, что никто бы не послал тебя за каким-то там биороботом, даже если бы они впрямь могли сохраниться в области Нижних гор. Думаю, ты там и не был, правда, офицер Ли? Я знал одного номада, который побывал за Нижними горами. У него годами гнили ноги, он не мог ходить. — Номад коротко взмахнул Пластиной перед скорчившимся экспонатом, X и кровь из раны перестала течь. — Сейчас боль исчезнет, и рана затянется.

— А палец? — ошеломленно спросил экспонат X.

Зачем тебе десять пальцев? Хватит и девяти, — равнодушно ответил Поллинг. И сказал офицеру: — Я хочу купить этот экспонат.

— Купить?

— Ну да. Я так прямо и говорю — купить.

— Но что ты можешь мне дать взамен? — удивился Ли. — Я не тайный Коллекционер. У меня есть все, что мне надо.

— Вряд ли я покажусь тебе щедрым, — согласился номад, — но я могу дать тебе единственно справедливую цену.

— О чем ты говоришь?

— О Пластине, — усмехнулся номад. — О свежей Пластине, заряженной, как говорят, доверху. Она даст тебе возможность добраться до Старой Базы. Не будем лукавить, офицер Ли, на Старой Базе тебя, несомненно, изолируют за невыполнение приказа, но не думаю, что тебя бросят в пустой бункер и будут там держать. Думаю, тебе дадут возможность исправиться. Может, отправят сюда, к нам, в пустыню, — усмехнулся он. — Этого не надо бояться. Если ты будешь с нами, однажды мы действительно побываем с тобой в области Нижних гор.

— А экспонат X?

Я же говорю, что хочу его купить.

Ли задумался.

Ситуация выглядела безнадежной.

Даже экспонат X это почувствовал. Прижав раненую руку к груди, он тревожно переводил взгляд с номада Поллинга на Ли и обратно. Вряд ли ему нравился офицер Ли, но за время долгого похода он все-таки к нему притерпелся. К тому же офицер Ли не лишал его пальцев.

— Дай Пластину, — Ли протянул руку.

— Мы сделаем это несколько иначе, — доброжелательно усмехнулся номад. — Этот человек, — он кивком указал на одного из своих молчаливых спутников, — выведет тебя в зону, прямо контролируемую Старой Базой. Там ты получишь обещанную Пластину, тебя не обманут. Хотя ты ведь знаешь, ее все равно придется прятать, иначе как ты объяснишь потерю экспоната, правда?

Он внимательно взглянул на офицера Ли:

— Я мог бы не говорить тебе этого, но ты долго пробыл в пустыне и ощущаешь мир не так, как раньше… К сожалению, через какое-то время ты окажешься на Старой Базе, а значит, вернешься к прежним ощущениям… Так вот, забудь про все, что тут произошло и никогда не пытайся найти меня или потерянный экспонат. Считай, что ничего такого не было, что ты просто потерпел аварию, был ранен. Ну, какие-то смутные видения, сам знаешь. Тебе легче будет прожить оставшиеся годы, офицер Ли, если ты убедишь себя в том, что ничего такого не было.

3. КОММОДОР ФРИНА

Через три года офицера Ли выкрал из южной трибы уродов номад Кейсон.

Почти три месяца Ли провел в восстановительном лагере. Никаких лишних впечатлений, ему их хватило в трибе уродов, — занятия спортом, прогулки по пустынному каньону, над которым иногда появлялось багровое, траченное пылевыми бурями солнце. Офицер Ли ни на что не жаловался и не искал общества. Вызванный в Особую комиссию, он дал показания, из которых следовало, что экспонат X и машина были потеряны им при неудачной преждевременной посадке, вызванной воздействием на машину неизвестных летательных аппаратов. Офицер Ли объяснял встречу с неизвестными летательными аппаратами очень подробно, надеясь понять, где именно он мог побывать, но его выслушали без особого интереса. Зато чрезвычайно подробно были изучены все обстоятельства пути по Мертвым территориям и обстоятельства пленения. Выжил в трибе офицер Ли, видимо, потому, что за время путешествия более или менее адаптировался к жизни в пустыне. При всем этом офицер Ли ни словом не обмолвился о номаде Поллинге, ни одним намеком не дал понять членам комиссии, что экспонат X может быть жив, даже может находиться не в провинции, а на Старой Базе.

Вопрос о Коллекционерах, кстати, не поднимался.

Никому в голову не пришло связывать исчезновение экспоната X с существованием тайных Коллекционеров

Офицер Ли не знал, подвергалось ли технической проверке место уничтожения его машины. Но даже если и подвергалось, что, собственно, можно найти в каменистой пустыне, подверженной резким температурным скачкам и продуваемой всеми ветрами?

Надо отдать должное. Особая комиссия внимательно отнеслась к офицеру Ли.

Он не был предан суду, его просто отправили в отставку, а грозившее ему заключение заменили годом архивных работ. Замкнутость и неразговорчивость бывшего офицера убедили членов Особой комиссии в необходимости именно такой (мягкой) терапии. В подземном бункере, освещаемом лампами дневного света, бывший офицер Ли день изо дня разбирал старые материалы, до которых у исследователей руки не доходили.

Вполне бессмысленное дело.

Секретные приказы, отданные Тайным Советом Старой Базы сто или двести лет назад, были так же скучны, как приказы, отданные лет десять назад или отдаваемые сегодня. Правда, Ли с удивлением узнал, что некоторые крупные трибы уродов находились как бы под опекой, даже под влиянием номадов, а значит — самой Старой Базы. Он так и не понял, как все это соотносится и какой в этом смысл, но походило на то, что существование Старой Базы с очень давних пор каким-то образом связано с трибами. И наоборот.

Но, в сущности, это было скучно.

Ли не видел в этом никакого открытия.

Когда-то он сам служил в Охране на южной границе и знал, что в принципе бороться с трибами можно как с морскими течениями, их, скажем, останавливают плотинами военных заграждений. Но проходят сотни лет, и плотины рушатся. Поэтому проще не вставать на пути несущихся по пустыне триб, всегда уступать им дорогу. Какое же в этом открытие?

Только однажды документы удивили Ли по-настоящему.

Просматривая старые файлы, он узнал о странной зависимости самоубийств и уровня порядка на Старой Базе.

Стоило Тайному Совету ограничить действия на границах, дать некую поблажку миллионам людей, занятых круглосуточной Охраной Старой Базы, высвободить дополнительные свободные (личные) часы, как древние безжизненные каньоны начинали превращаться в места многочисленных драм. Создавалось впечатление, что молодые люди (пол не имел значения) попросту не знали, как им распорядиться вдруг выпавшим свободным временем. Многочисленные предположения (разочарование в идеалах, неверие в будущее, подчеркнутое колоссальными ежегодными потерями, вызываемыми падением крупных метеоритов, невозможность построить личную жизнь в соответствии с индивидуальными наклонностями, наконец, вечное непреходящее напряжение) не получали подтверждений. Все это, конечно, могло послужить одной из причин, но не могло быть главной причиной. Больше всего удивляло то, что пик самоубийств на Старой Базе всегда приходился именно на периоды покоя, когда, казалось бы, человек должен был радоваться жизни. Известно, порядок вносит успокоение, но почему-то молодые люди (речь шла прежде всего о молодых) не находили успокоения в порядке.

Все это так и осталось бы тайной для Ли, если бы в недавних наработках, отправленных в архив, он не наткнулся на закрытую докладную записку коммодора Фрины, касающуюся экспоната X. В записке подробно анализировался провалившийся эксперимент (с участием офицера Ли) и приводились многочисленные аргументы в пользу его повторения.

Коммодор Фрина, узнал Ли, выдвинула смелую гипотезу: тяга к самоубийствам отнюдь не случайно возрастала в периоды наивысшего порядка. Именно железная дисциплина, идеальный учет, жесткий постоянный контроль (буквально до минут) личного времени приводили к тому, что психологи называли сильнейшей сенсорной усталостью. Скорее всего, считала коммодор Фрина, молодым людям, еще не имеющим настоящего жизненного опыта, не хватает разрядки. Они готовы шагнуть в каньон, лишь бы на мгновение почувствовать волну страха, ужаса или восторга — того, чего лишены в обычной жизни. Изучив огромное количество конкретного материала, коммодор Фрина и члены ее исследовательской группа пришли к выводу, что наиболее устойчивы к стрессу те, кто получил тяжкий опыт службы в Охране, те, кто прошел опыт ведения войн на южных границах, и, наконец, номады пустыни, особенно связанные с тайными Коллекционерами. Среди последней группы самоубийств вообще не наблюдалось в принципе.

В связи с вышеуказанным коммодор Фрина, опираясь на проведенные исследования, предлагала:

а) определить наконец конкретное содержание древнего термина искусство,

б) подвергнуть указанный древний термин конкретному критическому анализу,

в) вернуть указанное искусство современному миру, четко определив его границы, и

г) определить место и время воздействия указанного искусства конкретно на всех членов общества.

Специальная Комиссия, созданная по рекомендации Тайного Совета, узнал Ли, пришла в итоге к выводу, что искусство — это не что иное, как мощный сенсорный удар сразу по всем чувствам человека — зрительным, слуховым и так далее. Правда, смелые предположения о том, что, возможно, под термином искусство древние понимали всего лишь умелые манипуляции со свето-шумовыми гранатами, не подтвердились. Эффект от использования таких гранат, конечно, силен, но всегда однобок, вряд ли искусство ограничивалось простым ошеломлением. Может, перед главным воздействием искусства на человека и взрывалась одна–другая связка таких гранат, но все-таки это могло служить только прелюдией…

Эксперимент был поставлен.

Капсула времени (машина офицера Ли) провела точечные исследования, подтвердившие особый статус произведений искусства (в прошлом). Более того, некий объект, планировавшийся как экспонат X для готовящейся Галереи искусств на Старой Базе, был успешно перемещен в нужную реальность. К сожалению, в силу определенных обстоятельств объект, указанный как экспонат X, был утерян, а на проведение новых экспериментов, в связи с их чрезвычайной дороговизной, Тайный Совет не дал согласия.

Значит, номад Поллинг не ошибался, подумал Ли без всякого облегчения. Экспонат X никогда не был биороботом, он представлял собой всего лишь произведение искусства. Понятно, почему номад Поллинг так настаивал на покупке экспоната X.

После некоторых размышлений Ли обратился в Тайный Совет с просьбой о встрече с коммодором Фри-ной.

Дни проходили мерно и ровно.

Ничего интересного в архивах Ли больше не находил, зато ему стали сниться долгие сны. Он видел пустыню, красноватое рассеянное освещение и шагающий по камням, прихрамывающий и ругающийся экспонат X. Наверное, я зря обращался с ним столь жестко, думал Ли. Но я ведь не мог знать, что произведение искусства может оказаться похожим на биоробота.

Бремя от времени Ли разрешали посещать верхние уровни Базы.

Особой разницы между нижними и верхними уровнями он не видел, но его всегда волновал один переход, украшенный рядом огромных кварцевых иллюминаторов. Переход находился, понятно, на верхнем уровне. Остановившись у иллюминатора, можно было видеть внешний мир — каменный каньон под ногами, рассеянный красноватый свет, пепельные крутые склоны, а иногда приплюснутый ужасный круг солнца, почти не греющего, но пугающего своим плотным цветом.

— Говорят, вы хотели меня видеть?

Бывший офицер обернулся.

Последний раз он видел коммодора Фрину почти год назад — при анализе неудавшегося эксперимента. Коммодор Фрина не сказала тогда ничего определенного, видимо удовлетворившись официальными ответами, но еще тогда Ли остро почувствовал ее затаенную обиду. Скорее всего, почувствовал это он один, но затаенная обида была, была, он точно чувствовал, что была. Пустыня научила его чувствовать такие вещи. После долгих лет, проведенных вдали от Старой Базы, бывший офицер научился улавливать то, что, в общем, находилось за пределами его обычной (прежней) чувствительности. Сейчас, увидев коммодора Фрину, бывший офицер со странным облегчением понял, что все последние годы думал, в сущности, только о ней. Он хорошо знал, что Лим Осуэлл родила двух сыновей офицеру Скирли, а занятия в архиве по-настоящему никогда его не занимали. До него вдруг дошло, что он вообще вернулся на Старую Базу только, наверное, ради коммодора Фрины.

Он чувствовал волнение, разглядывая ее.

Она была небольшого роста, черный мундир подчеркивал идеальную фигуру. В красноватом свете рассеянного, не греющего солнца Ли увидел, что у коммодора Фрины нежная кожа, а в черных волосах не заметно ни единой сединки. Наверное, она была моложе его, хотя успела сделать непостижимо успешную карьеру. На фоне гигантского иллюминатора, на фоне рассеянного красноватого света, заливающего каньон, коммодор Фрина показалась ему близкой, даже понятной, но стоило ему улыбнуться, как губы коммодора Фрины сжались:

— Вы действительно хотели меня видеть?

Он кивнул.

— Вам сообщили, что просьба о нашей встрече признана нецелесообразной и отклонена Тайным Советом?

Он отрицательно покачал головой.

— Значит, вы получите это сообщение, когда вернетесь на свой уровень.

Ли увидел, что коммодор Фрина собирается уйти, и понял, что встречаться с ним она не хочет сама. Видимо, в ней до сих пор была жива обида.

Это было странно.

Собственно, Ли не собирался ее удерживать, но это действительно показалось ему странным. В иллюминатор он видел каменный каньон и вполне реально представлял, как можно сделать последний шаг в смутную бездну… Если коммодор Фрина права… Возможно, есть шанс… Было бы странно не поделиться этими соображениями с коммодором Фриной…

— Это происходит здесь? — спросил он.

Коммодор Фрина поняла Ли и кивнула. Но она не собиралась задерживаться.

— Почему там не поставят оцепление?

— Это нефункционально. Каньоны тянутся на сотни километров.

— Но мы ведь хотим спасти жизни многих людей?

— Несомненно.

— Тогда выслушайте меня.

— Я не могу, — ответила коммодор Фрина. — Официально ваша просьба о встрече отклонена.

— Это не помешало нам встретиться…

— Дело случая.

— Случай можно подстроить.

— А смысл?

Ли помедлил.

— Возможно, я знаю, где следует искать экспонат X.

Искать?.. — коммодор Фрина приостановилась. — Раньше вы утверждали, что экспонат X сгорел при взрыве?.. Разве это не так…

— Я солгал. Это не так.

И, повернувшись, двинулся к выходу, потому что в переходе появилась группа каких-то молодых шумных людей. Они могли их заметить, а бывшему офицеру не хотелось, чтобы коммодор Фрина оправдывалась на Тайном Совете. Их встреча действительно произошла случайно, но коммодору Фрине все равно пришлось бы оправдываться.

Вернувшись в архив, Ли получил запоздалое официальное сообщение о том, что его просьба о встрече с коммодором Фриной действительно отклонена. Одновременно пришло дружеское сообщение от офицера Скирли: он стал отцом третьего ребенка, на этот раз дочери.

Оба сообщения Ли принял спокойно.

Он никак не мог избавиться от какой-то тянущей душу пронзительной нотки.

Поужинав, он убрал посуду и отправился под душ. Бода его успокоила. Не одеваясь, он вернулся в комнату. Увиденное его поразило: в дверях, прислонившись плечом к металлическому косяку, стояла Фрина. Не коммодор Фрина, а просто Фрина, потому что вместо черного привычного мундира на ней было вечернее лиловое платье, вдруг сделавшее ее совсем тонкой.

Ли замер.

Он боялся сделать даже движение.

Ему хотелось подойти к ней и обнять ее, но вместо этого он молча поднял халат, валявшийся на кресле.

— Подожди… — негромко произнесла Фрина.

Он послушно замер.

Она молча обошла вокруг него (нагота Ли ее не смущала), осторожно провела пальцем по твердому плечу:

— Где следы?.. На Особой комиссии ты сказал, что тебя оглушило…

— Вспышкой света.

— А следы ожогов?

— Их не было.

Фрина помедлила, потом спросила:

— А экспонат X?.. Где он находился?..

— Стоял рядом.

— На Особой комиссии ты заявил, что экспонат X был уничтожен взрывом сразу…

Ли испугался.

Он не знал, зачем к нему пришла коммодор Фрина. Она должна была опасаться этой встречи ничуть не меньше, чем он, поскольку знала о решении Тайного Совета, однако пришла. И стояла рядом, не спуская с него глаз. И не боялась. Он слышал ее дыхание, мог протянуть руку, коснуться лилового платья, почти прозрачного при искусственном свете. А когда он обнял ее, она задохнулась, хотя оба они знали, что проявление таких чувств не является нормой.

— На кого был похож экспонат X?..

Ли нашел губы Фрины и не встретил сопротивления.

Они упали в кресло и только через какое-то время (может быть, через вечность) Фрина сумела повторить вопрос. Он ожидал от нее чего угодно, любых слов, даже угроз, но она повторила:

— На кого он походил?..

Все еще сжимая ее, вдыхая сладкий запах ее пота, Ли ответил:

— На тебя…

Фрина вздрогнула:

— Как это понять?

— Он действительно походил на тебя… Нет, нет, что я говорю, не торопи меня, я путаюсь… Конечно, не он сам… На его спине было то, что Поллинг назвал изображением… Несколько четких стремительных линий… Я не знаю, как это выразить… Такое впечатление, что кто-то действительно изобразил на спине экспоната X тебя… Не кого-то там, а именно тебя… Понимаешь?.. Совсем такую, как ты сейчас…

— Обнаженную?

— Да…

— А сам экспонат X?

— Он оказался ужасно болтлив… Мне пришлось ударить его…

— Ты его повредил?

— Не думаю… По крайней мере Поллинг ни о чем таком не говорил…

— Ты второй раз называешь это имя…

— Поллинг это номад… Мы наткнулись на него в пустыне… Я вел экспонат X на Старую Базу, у нас погасла Пластина… Я приказал Поллингу доставить меня на Старую Базу, но он отказался… Наверное, ты знаешь, что номады пустыни не всегда ведут себя адекватно… К тому же у Поллинга были заряженные Пластины и люди, а за мной не стоял никто… Номад сразу понял, что экспонат X имеет какую-то особенную ценность, совсем не ту, о которой тогда думал я… Но вот странно… Он отрубил экспонату X средний палец на правой руке…

— Зачем?

— Чтобы доказать мне, что это не биоробот…

— И что же?

— Он оказался прав… Экспонат X был напуган по-настоящему… Он был напуган совершенно по-человечески… И это была настоящая кровь… Мне жаль, что я не догадывался…

— О чем?

— О том, что это человек, Фрина.

Она загадочно улыбнулась (щеки у нее покраснели):

— Это произведение искусства, Ли…

— А откуда кровь?

— Искусство должно быть живым. Мы знаем это по дошедшим до нас апокрифам. И спросила: — Ты думаешь, его все еще прячут в пустыне? Номады все еще держат его при себе? Зачем он номадам?

Ли покачал головой:

— Скорее всего, они продали его тайным Коллекционерам.

— Ты сказал, что он похож на меня… Ну, я имею в виду это изображение… Это действительно изображение, сделанное рукой человека, или, может, это игра, природы?.. Ты ведь знаешь… Иногда на каменных плоскостях или на плоском берегу реки можно увидеть некие странные сочетания… Они могут напомнить что угодно, даже силуэт человека…

— На его спине изображена женщина.

— Почему ты улыбаешься?

— Потому что она поразительно похожа на тебя… Иногда мне кажется, что это ты и есть… Иногда мне кажется, что ты специально отправила меня за своим отражением…

— Почему ты не сказал всего этого раньше? Почему ты скрыл столь важную информацию?

— Я был связан словом. Кроме того… Я не хотел, чтобы все видели тебя обнаженной.

— А номады? А Коллекционеры? Разве они не видят?

— Они никому не говорят о том, что они видят.

Они замолчали.

Потом поднялась буря вопросов.

Ли старался отвечать детально, но лаконично.

Да, там было другое солнце. Да, там он столкнулся с боевыми летающими машинами. Да, он не знал, где находится, его машина шла в пространстве автоматически. Не в пространстве, поправила Фрина, теперь ты можешь это узнать: во времени. Старая База создает уже третью такую машину. Каждая создается чрезвычайно долго, но служит короткий срок. Какие-то неучтенные напряжения. Над этим работают. Задолго до Катастрофы машинами занимался человек по имени Джабраил. Это все, что мы о нем знаем. Видимо, Джабраил первый заподозрил, что у наблюдаемого мира есть варианты. Он первый построил опытные образцы машин, преодолевающих время. Он начал с того, что интенсивно отправлял в будущее каких-то ужасных насекомых. Наверное, это были тараканы, так сказано в отчетах. Ничего большего Джабраил не добился, собственно, он даже не узнал о своем успехе, ведь тараканы обратно не возвращались. Все, что он успел, — отправил в будущее нескольких таких тараканов. Но позже изобретение Джабраила было использовано. Тебя отправили в прошлое за объектом искусства, вычисленным большим компьютером, сказала Фрина. Большой компьютер исходил из понятий живого искусства, потому что мы думаем — только живое искусство повышает интерес человека к жизни. Самоубийства, о которых так много говорят, связаны с сенсорной недостаточностью. Мы слишком одиноки в этом мире, Ли. Нужны настоящие глубокие потрясения. Свето-шумовой гранаты тут мало, мы видели взрывы более масштабные. Нужны живые потрясения. Нужно вводить искусство в жизнь.

— Да… Да… — потрясенно шепнула она, почувствовав руку Ли на своем животе. — И еще ниже…

— До Катастрофы искусство было общераспространенным явлением. Тайный Совет принял решение обратиться к известным апокрифам, извлечь из них необходимую информацию.

— Еще… Еще…

Она задохнулась. Почему-то машин хватает только на один раз, задыхаясь, шептала Фрина. При возвращении что-то обязательно случается. Может, какие-то неучтенные напряжения, над этим сейчас работают. Если все пойдет так, как должно идти, искусство скоро станет государственным делом. Тайный Совет считает, что эпоха непрерывных бедствий кончается. Старая База располагает всего только одной такой машиной, но, возможно, теперь она и не понадобится… Если этот экспонат X уцелел…

— Теперь мы сами этим займемся, — шепнула она. — Теперь мы этим займемся сами…

Но занимались они совсем другим.

И расстались только под утро.

4. ЭКСПОНАТ X : ПОЛЛИНГ

С этой ночи почти все, чем они занимались, подпадало под строгий запрет Тайного Совета. Зная это, они торопились, потому что помочь им могла только удача. Днем Фрина исчезала, но вечером появлялась. Галерея искусств практически готова, сообщала она. Идут последние отделочные работы. Люди будут поражены: многочисленные залы Галереи искусств наполнены самым странным материалом. Чудодейственные камни, вывезенные из области Нижних гор, минералы, собранные на Мертвых территориях, виды Земли из космоса, наконец, огромные стереоизображения прошлого. Конечно, никто не уверен, что стереоизображения полностью соответствуют тому, что составляло когда-то одну из множества реальностей, но, в конце концов, никто не уверен, что даже изображения когда-то существовавших зверей полностью соответствуют оригиналам. В Галерее есть даже специальный обширный зал, где прикованные цепями к стальному кольцу уроды бегут по кругу. Бессмысленность их бега завораживает. На это можно смотреть не отрываясь, как на огонь или на льющуюся воду.

Однажды Фрина пришла взволнованная. Ли сразу ощутил это.

— Ты нашла Поллинга?

Она кивнула.

— Он в пустыне? Как мы до него доберемся?

— Он на Старой Базе, — покачала головой Фрина. — В госпитальном отсеке.

— Меня туда не пустят.

— Я член Тайного Совета, — спокойно объяснила Фрина. — Ты будешь меня сопровождать. — И выложила на стол желтый пластиковый жетон. — У нас мало времени, Ли. Жетон действителен в течение двенадцати часов. С утра у постели Поллинга обычно дежурит офицер Охраны. О чем бы мы ни говорили с Поллингом, все сразу станет известно Совету. Я не уверена, что это правильно. Поэтому предлагаю отправиться в госпитальный отсек прямо сейчас. Уверена, служба не успеет отреагировать.

Коммодор Фрина оказалась права.

Госпитальный отсек был погружен в сумерки. В переходах дремали дежурные сестры. Вспыхнул свет, старшая сестра безропотно провела поздних гостей в отдел реанимации. На территории Старой Базы ношение оружия было категорически воспрещено, старшая сестра задала несколько вопросов. На них ответила коммодор Фрина, потребовав в свою очередь:

— Останьтесь у входа. Мне не хотелось бы, чтобы нам мешали.

Старшая сестра кивнула.

Поллинг не спал.

Он медленно повернул голову, хотя Ли не надеялся на это. Он хорошо знал, во что превращаются люди, побывавшие за Нижними горами. Белая простыня прикрывала, собственно, не тело, а просто гору синей распухшей плоти, в которой мышцы и кости давно потеряли какую бы то ни было упругость.

Но голову бывший номад еще поворачивал.

— Офицер Ли?

Вообще-то бывший номад должен был прежде всего обратить внимание на члена Тайного Совета, но умирающие всегда имеют некое преимущество.

— Офицер Ли, ты нарушил обещание?

— Обещание? — удивилась коммодор Фрина.

— Когда-то я обещал номаду Поллингу забыть про экспонат X, — честно ответил Ли. — Только на этом условии он соглашался оставить мне жизнь.

— Кажется, ты не выполнил обещания, — со странным удовлетворением заметил бывший номад.

— У тебя хватит сил? Ты не умрешь во время беседы?

— Если она не окажется слишком долгой…

— Наверное, ты догадываешься, номад Поллинг, — сухо заметила коммодор Фрина, — что мы разыскиваем некую собственность Старой Базы.

— Мы все — собственность Базы.

— Хорошо, что ты это понимаешь. Мы надеемся, что ты подскажешь нам, где сейчас находится экспонат X.

А почему вы не спросите, жив ли экспонат X, коммодор Фрина?

Она растерялась. Потом медленно перевела дыхание:

— Я боюсь спрашивать…

Ответ был настолько необычен, что даже Ли уставился на коммодора Фрину.

Член Тайного Совета не могла так отвечать. Член Тайного Совета коммодор Фрина могла сжечь весь отдел реанимации вместе с непокорным номадом. В течение минуты она могла определить все дальнейшее течение жизни медицинских сестер, наблюдавших за Поллингом, но коммодор Фрина ответила именно так:

— Я боюсь спрашивать…

— Ну что ж, — выдохнул после некоторого молчания номад. — Значит, пришла пора…

— Может, ты отдохнешь?

— Нет, — ответил Поллинг. — Я ждал этого.

— Чего именно?

— Не знаю… Но ждал… Кто-то должен был прийти… Рано или поздно кто-то должен был прийти… Не обязательно офицер Ли, в него я не верил… И, наверное, не член Тайного Совета… Достаточно большое число людей проводит время в пустыне, часто они видят то, чего никто не видит на Старой Базе… Номады, а иногда офицеры Охраны часто соприкасаются с Непонятным… Они начинают думать иначе, не так, как все… Они сам мир начинают ощущать иначе… Они могут медленно и мучительно умирать, как умираю я, но им в голову не придет принять яд или броситься со стены каньона… Я ведь не ошибаюсь, коммодор Фрина?.. Говорят, что среди самоубийц практически не встречаются люди, проходившие службу в пустыне?..

Фрина кивнула.

— Я лежу здесь один… Наверное, такие, как я, специально изолируются от общества… Видите, наверху окно… Я даже не знаю, куда оно выходит… Скорее всего, в окно подается искусственный свет, но я легко могу представить настоящее солнце, рассеянно освещающее область Нижних гор после сезона ветров, немного разгоняющих облачность… Мне случалось подниматься на большую высоту… Там солнце теряет багровый тон, к которому мы привыкли, там свет не пепельный, не кровавый… Наверное, таким солнце было до Катастрофы, я ведь не ошибаюсь, офицер Ли?.. Надеюсь, вы понимаете, почему практически никто не возвращается на Землю с искусственных спутников… Молодые люди отправляются на орбиту на год, на два, самое большее, на три, но на Землю почти никогда не возвращаются… Уверен, что Тайный Совет имеет специальные инструкции, которые позволяют не настаивать на возвращении тех, кто ушел с Земли… Бы понимаете меня?..

Фрина кивнула.

— Значит, действительно пришла пора… Я думал об этом… Рано или поздно кто-то должен был прийти и спросить: почему ты умираешь так легко, номад Поллинг?..

— Но я задала тебе другой вопрос.

Номад улыбнулся:

— Нет, это ты просто еще не научилась формулировать мысли так, как того требуют новые обстоятельства.

— Но экспонат Х… — Фрина переборола себя. — Он жив?..

— Конечно.

— Бы скажете нам, где он?

— Если вы скажете, зачем он вам.

— Конечно, скажу, — кивнула коммодор Фрина. Ее щеки раскраснелись, в глазах метался мрачный огонь. — Тайный Совет утвердил программу возрождения искусства. Галерея готова, пустует только тот зал, что несколько лет готовился специально под экспонат X. Мы пришли к выводу, что живое искусство каким-то образом положительно воздействует на людей. Никто не знает, как это проявляется, но мы убеждены, что существование живого искусства придает жизни новую, более высокую ценность. Ее уровень никто не берется определить, но, наверное, он действительно очень высок. Настолько высок, что Тайный Совет провел несколько экспериментов, позволивших доставить экспонат X в наше время. Выбор был нелегок. Большой Компьютер предложил сразу несколько вариантов, после долгих расчетов мы остановились на экспонате X. Там, в прошлом, по каким-то нам не известным причинам экспонат X был предназначен к уничтожению, значит, его неожиданное исчезновение не могло наделать большого шума. Офицер Ли выполнил задание. Возможно, многое во всем этом выглядело бы сейчас совсем иначе, если бы в дело не вмешались вы, Поллинг.

— Как знать, как знать, коммодор Фрина…

— Вы оттянули открытие Галереи искусств на несколько лет. Этим самым вы обрекли на смерть многих и многих молодых людей…

— …Зато приблизил вас к пониманию того, что вы сейчас говорите, — с усилием закончил за Фрину номад. — А заодно убедился, что общение с живым искусством действительно приводит к неожиданным эффектам.

— К каким, например?

— К таким, например, что вы, офицер Ли, нарушили данное мне слово, а вы, коммодор Фрина, член Тайного Совета, несколько минут назад вслух сказали, что боитесь задать вопрос.

— Это всего лишь слабость.

— Нет, это позитивные изменения.

— Ну, так говорите, Поллинг!

Голос бывшего номада слабел. Тем не менее он сумел произнести:

— Вы… вместе…

Фрина отпрянула.

— Где экспонат X? — Она почему-то боялась поднять взгляд на Ли.

— У Коллекционера…

— Его имя?

— Тарби…

5. ЭКСПОНАТ X : ТАРБИ

Через полчаса они оказались в комнате Ли.

Не обменявшись ни словом, боясь взглянуть друг на друга, они сорвали с себя одежды. Им не хотелось говорить. То, что сказал умирающий номад, не укладывалось ни в какие понятия. Легче было просто забыться в любви, так они и сделали, обняв друг друга.

Разбудила их сирена тревоги.

Пронзительный вой пронизывал весь горный массив, уходя с верхних уровней на самые нижние, потаенные. Этот пронзительный вой проникал в каждый закоулок, доставал каждого человека, как бы он ни старался укрыться. Бремя от времени каменные стены слабо подрагивали.

Постель пахла Фриной — нежно и просто.

Ли не знал, с чем сравнить этот нежный запах.

Вставать им было не обязательно. Метеоритная тревога не предполагала каких-то особых дежурств для бывшего офицера, а члены Тайного Совета собираются только по специальному вызову. Тем не менее. Ли шепнул:

— Тревога…

— Да… — так же шепотом объяснила Фрина. — Это метеорный поток Броккен… Мы его ждали… Тревога продлится несколько часов, пока Земля не повернется к потоку другой стороной… Не думаю, что будет нанесен большой вред… Разве только уродам…

И вдруг приказала:

— Вставай!

— Зачем?

— Ты не понимаешь? Тревога продлится несколько часов! — Она вскочила, нисколько не стесняясь своей наготы. Несколько нежных линий стремительно меняли свое положение в пространстве. — Пара часов у нас точно есть. Передвигаться по территории Старой Базы во время тревоги разрешается только членам Тайного Совета и специальным патрулям. Если мы наткнемся на патруль, я скажу, что оформление на тебя готовится.

— Но чего ты хочешь?

— Тарби, — напомнила она.

— Но он не просто тайный Коллекционер, он еще и член Тайного Совета.

— Как и я, — крикнула Фрина.

— Ты думаешь, он примет нас?

— Уверена.

— Почему ты разговариваешь так громко?

— Это называется радоваться жизни! — засмеялась Фрина. — Идем!

В пустых коридорах Старой Базы они не наткнулись ни на один патруль. Может, потому, что уровень, куда они попали, относился к закрытым. Собственно, он ничем не отличался от всех других, просто был утоплен в самом центре массива. Разрушить такой уровень могло только прямое попадание крупного метеорита.

Член Тайного Совета тайный Коллекционер Тарби оказался невысоким рыхлым человеком. На нем был только халат, наброшенный, кажется, на голое тело. Появление коммодора Фрины и бывшего офицера его, несомненно, встревожило. Подняв отечное усталое лицо, он вопросительно глянул на них наивными синими глазами.

— Извините, Тарби, мы пришли к вам прямо из госпитального отсека.

Коммодор Фрина уклонялась от правды, но член Тайного Совета не мог этого знать.

— Есть раненые? Почему я ничего не знаю? Мне сообщили, что атака не опасна.

— Есть умирающий.

— Ах, умирающий?.. — До Тарби что-то медленно доходило. Он взглянул на Фрину внимательнее. Она не походила на человека, выполняющего официальное задание. Он бы знал. — К сожалению, в госпитале почти всегда есть умирающие… — повторил он задумчиво. Что-то его, конечно, мучило. — Законы природы никак обойти нельзя, хотя последние опыты доктора Кемпа внушают кое-какую надежду…

— Я говорю о Поллинге, Тарби. Об умирающем номаде Поллинге.

— Он действительно так плох?

— Хуже, чем вы думаете.

— И вы пришли…

— Да, да… — ответила коммодор Фрина на невысказанный вопрос. — Мы пришли взглянуть на вашу коллекцию…

Тарби улыбнулся:

— Это не запрещено.

Он мог не объяснять этого.

Официально коллекционирование действительно не было запрещено, но оно никогда и не поддерживалось. А традиции Старой Базы, старые устойчивые традиции откровенно не жаловали тайных Коллекционеров. Может, поэтому Тарби заметил чуть более агрессивно, чем следовало:

— Вы уверены, что я обязан обслуживать ваши настроения?

— В данной ситуации — да, — сухо ответила коммодор Фрина.

И так же сухо добавила, предупреждая вопросы члена Тайного Совета:

— Это офицер Ли… Именно у него номад Полинг приобрел в свое время экспонат X, единственный в своем роде… Он приобрел его, подвергнув офицера Ли непреодолимому давлению… Бы ведь знаете, Тарби, что именно экспонат X должен был украсить Галерею искусств? Вот видите… Значит, и раньше знали… Должна признать, что вы сделали огромное дело, Тарби, так долго сохраняя экспонат X в тайне, — несколько смягчила она тон.

Тарби побледнел.

Впрочем, он не собирался спорить.

Он пока не произнес ни одного слова, которое могло бы подтвердить или опровергнуть их предположение. Он просто сделал вид (кажется, с облегчением), что понял что-то по-своему. Подумав, он даже сказал, что с удовольствием покажет коллекцию, и поднял руку.

Каменный блок массивной стены медленно отошел в сторону.

— Входите.

Ли пропустил коммодора Фрину, затем члена Тайного Совета Тарби.

Он не верил рыхлому старику, тайному Коллекционеру, и не хотел по собственной глупости превращаться в еще один экспонат. Он видел, как встал на место каменный блок, и подумал, что Старая База сама по себе напоминает живой организм. Она строится тысячелетия, она постоянно видоизменяется, неудивительно, что в ее чреве столько таинственных уголков. Ли имел в виду длинный зал с высоким каменным сводом, умело освещенным лампами дневного света. Вдоль серой стены на равных расстояниях друг от друга возвышались тумбы из розоватого гранита. Под колпаками из бронированного стекла можно было различить самые необыкновенные предметы: например, округлый кусок съеденного коррозией железа, совсем не обязательно выкованный до Катастрофы; какой-то загадочный механизм, о котором можно было сразу сказать только то, что он не действует; смазанный отпечаток трилобита, хотя хорошо известно, что эта тварь вымерла еще задолго до Катастрофы.

Мертвые, мертвые вещи. Совсем мертвые.

Но Тарби смотрел на это по-другому.

— Взгляните! — он торжествующе обвел рукой помещение. — Я ни от кого не скрываю свою коллекцию, она официально зарегистрирована в Отделе искусств. Бот это подкова, — с непонятным волнением указал он на проржавевший кусок железа, и глаза у него вспыхнули. — Такие куски железа прибивали к ногам животных, существовавших до Катастрофы. Вероятно, они были малочувствительны к боли. В любом случае, они позволяли проделывать такое с собой, говорят, это приносило счастье.

— Кому?

Тарби удивленно пожал плечами. Наверное, такой вопрос не приходил ему в голову. Коммодор Фрина покачала головой:

— Где он?

Обречено вздохнув, Коллекционер еще раз поднял руку.

Не успела массивная каменная плита отойти в сторону, как они услышали ужасный хриплый голос:

— Баба? Зачем на борту баба, браток?

— Заткнись! — грубо потребовал Тарби. — Объект искусства нефункционален.

— А мне плевать, браток! Плевать мне на функциональность! — хрипло орал экспонат X. И теперь, приглядевшись, Ли и Фрина поняли, почему он орал и бился, но никак не мог приблизиться к ним: обе руки экспоната X были прикованы цепями к железным кольцам, ввернутым в прочные каменные стены. Чтобы кормиться, экспонату X, несомненно, должны были помогать. Может, конечно, экспонат X заслуживал совсем другого обращения, но он действительно производил впечатление взрыва свето-шумовой гранаты. Он дергался, звенел цепями, орал, брызгался слюной. Лицо его заросло густой бородой, на лоб, украшенный звездчатым шрамом, падали седые космы. Полностью обнаженный, он не выглядел слишком худым, и все же вид у него был неважный.

— Он всегда такой возбужденный?

Ли отступил на шаг, не теряя из виду Фрину.

Экспонат X не понравился Ли еще тогда, когда он выловил его из времени специальной гравитационной ловушкой. С тех пор прошло немалое время, но, кажется, оно не пошло на пользу экспонату X. Смотрел он злобно и с силой рвал прикованные к кольцам руки.

— Это ты продал меня идиотам! — хрипло заорал он, узнав Ли. — Это из-за тебя я попал в камеру!

Он гремел цепями, плевался, на голых плечах выступил пот. Если над ним и стояла аура, ожидаемая Ли и Фриной, то полностью негативная. Но в зал Галереи искусств, где будет посажено на цепь это странное существо, люди пойдут, невольно подумал Ли. Обязательно пойдут. Такое надолго запомнится. Такое надолго станет темой для необыкновенных разговоров. Понятно, почему Коллекционер Тарби сдался. Он, наверное, устал. Ему, наверное, страшно оставаться наедине с этим существом. Он, наверное, надеется, что мы уведем его с собой.

— Почему экспонат X прикован?

— Он пытался совершить акт вандализма.

— В чем это выражалось?

— Он пытался наложить на себя руки. Он пытался исцарапать себя. Он кидался на стены, он перевернул на себя кипяток, — не выдержал наконец Тарби. — Я предоставил ему полную волю, — возмущенно объяснил он. — Я сказал ему: этот новый для тебя мир — твой, полностью твой, бери его, изучай, вживайся, но он воспользовался предоставленной ему волей неправильно. Простите меня, коммодор Фрина, я даже поставлял ему женщин. Разумеется, привезенных с Юга, — поспешно уточнил Тарби. — Он имел все, что хотел, он всегда имел все, чего бы ему ни захотелось, но никак не хотел примириться с тем, что он не функционален. А ведь его функциональность противоречила бы основным законам искусства. Он, например, — возмущенно объяснил Тарби, — уговаривал женщин наброситься с ножом на меня. Он обещал женщинам райскую жизнь, хотя не мог объяснить, что это такое. Он обещал им рай в шалаше и все такое прочее. Если бы я хоть раз подходил к нему без электрического разрядника, он, без сомнения, нанес бы мне вред. В конце концов он ожесточил мне сердце.

— А как должно быть? — удивилась Фрина. — Для чего он, собственно, предназначен?

— Его предназначение — смягчать сердца.

— В это трудно поверить, — с сомнением покачала головой коммодор Фрина.

— Тем не менее, это так. Если правильно к нему подойти, он полностью впишется в новую концепцию государственной безопасности. Он действительно может внести в наш рациональный быт новые веяния.

В упор взглянув на экспонат X, Тарби заорал:

— Повернись!

Экспонат X злобно заухал и загремел цепями. Поворачиваться, кажется, он не собирался.

— Зачем на борту баба? — гремел он цепями. — Я уже имел таких маленьких сладких сук. Зачем она на борту?

— Что такое сука? — спросила Фрина, с неприязнью разглядывая экспонат X.

Насколько я понимаю, это какое-то некрупное вымершее животное. Когда-то таких было много.

— Он занимался любовью с животными? — невольно заинтересовалась коммодор Фрина.

— Похоже, он способен на все.

— С ним можно осмысленно разговаривать?

— Можно, но разговоры с ним далеко не всегда приводят к ожидаемому результату. Он создан для того, чтобы его рассматривали.

Коммодор Фрина с еще большим вниманием осмотрела голые потные плечи и голый потный живот экспоната X. Она не увидела ничего необычного.

— Это на спине, — негромко подсказал Ли.

И сам заорал:

— Повернись!

Экспонат X злобно загремел цепями:

— Соскучился? Пришел задницу мою посмотреть?

Фрина вопросительно взглянула на коллекционера Тарби.

Тот кивнул и вынул из кармана халата разрядник. Но Фрина его остановила:

— Мне кажется, он обойдется без этого…

Ее мягкий голос произвел совершенно неожиданный эффект.

Экспонат X замолчал и захлопал глазами.

— Ну да… — забормотал он, понемногу успокаиваясь. — Ты же этого не видала… Но этот тип врет, — указал он на Тарби. — Он никому меня не показывает, он любуется моей задницей один, извращенец… Я сижу здесь совсем один, совсем один… Вот номад Поллинг — да… Номад Поллинг показывал меня другим номадам, они были добры ко мне… Правда, номад Поллинг отрубил мне палец… Видите, у меня нет среднего пальца? — издали показал он. — Одним этим пальцем я мог поднимать сто восемьдесят килограммов груза… Бы все втроем столько не поднимете… А потом меня продали этому хмырю, — злобно плюнул экспонат X в сторону побагровевшего Коллекционера. — Он заковал меня в цепи… — И с надеждой спросил: — Вы пришли освободить меня?

— Да, — ответила коммодор Фрина. — Но сперва мы должны убедиться, что ты не причинишь вреда ни себе, ни нам.

— Это почему?

Фрина не поняла.

— Это почему? — заорал, затрясся злобно экспонат X. Вид разрядника плохо на него действовал. — Чего вы все хотите от меня? Когда вы заберете меня отсюда?

— Сегодня, сегодня, — поспешно ответил Тарби.

Экспонат X вздрогнул:

— Это правда?

Коммодор Фрина кивнула.

И заворожено застыла, уставившись на широкую спину повернувшегося наконец экспоната X.

Несколько стремительных линий обозначили гибкий силуэт обнаженной женщины, она действительно походила на Фрину. Мелкие капельки пота, выступившие на коже экспоната X, невероятно оживляли портрет. Женщина была совершенно как живая. В нее, наверное, можно было влюбиться.

— Любуйся, сука, — злобно бросил через плечо экспонат X. — Все равно я вам зачем-то нужен, иначе вы давно закоптили бы меня на костре. Ну, правду я говорю, браток? — нехорошо подмигнул он через плечо Коллекционеру. Когда он говорил, лопатки чуть заметно двигались, дивная женщина на спине оживала.

— Это выполнено руками? — изумленно спросила Фрина.

Экспонат X злобно заржал:

— Не членом же… Тайного Совета…

— Но это невозможно, — возразила потрясенная Фрина.

— Что ты в этом понимаешь?!

— Я предупреждал, его слова часто лишены смысла, — напомнил Тарби. — Сплошные эмоции. Он обнажен целиком — духовно тоже. — И спросил: — Разумеется, вы заберете его с собой… Он достоин большего внимания, несомненно… Но как вы объясните его столь неожиданное появление у вас, коммодор Фрина?

— Коммодор?.. — заорал, услышав Коллекционера, экспонат X. — Эта баба — коммодор?.. Значит, я все-таки в Англии?.. Или это Ливия?.. Мы шли сюда по пустыне, было холодно… Или это все-таки английская база?.. Тогда какого черта? Сорвите с меня цепи, я ваш союзник!..

— Мы заберем тебя отсюда через пару дней, — улыбнулась коммодор Фрина. — Но несколько дней ты еще побудешь здесь…

И понимающе кивнула тайному Коллекционеру:

— Наверное, не надо его пока расковывать… — (“Сука! Сука!” — злобно завопил экспонат X, гремя цепями.) — Кажется, он действительно способен нанести себе вред… В самое ближайшее время мы соберем Тайный Совет и окончательно определим его судьбу… Я рада, Тарби, — заявила коммодор Фрина официальным голосом, — что вы поступили именно так… На Тайном Совете я постараюсь представить дело самым выгодным для вас образом… Бы ведь выкупили экспонат X у неизвестных номадов, потратив массу личных средств и времени, и привели экспонат X в надлежащий вид… — намекнула она. — Так ведь, Тарби?.. Вы всячески заботились о том, чтобы экспонат X был жив, энергичен и гармонично вписался в новую концепцию государственной безопасности… Я ведь не ошибаюсь?.. Уверена, что Тайный Совет примет правильное решение и Галерея искусств будет открыта в назначенное время.

6. “ПЕРНО” И ДВЕ РЮМКИ

Галерея искусств была открыта в назначенное время.

Правда, офицер Ли находился в Северной провинции, отправленный туда тайными, но усиленными хлопотами члена Тайного Совета Тарби. Ему было возвращено офицерское звание как знак прощения. Он получил в командование небольшой гарнизон, занимавший бетонный форт, поставленный на вершине высокого холма, резко обрывавшегося на севере в расщелину, образовавшуюся здесь в эпоху последних землетрясений. Воздух над фортом был гораздо чище, чем над Старой Базой. Случались дни, когда пепельная мгла ночи сменялась кровавым рассветом, а затем выкатывалось над вершинами отчетливо наблюдаемое сквозь пепельные пылевые тучи еще кровавое солнце, больное на вид, несомненно, температурящее. Тогда жалюзи на окнах автоматически опускались, ночной холод сменялся томящим жаром.

Устроившись на террасе под огромным зонтом, офицер Ли размышлял.

Он не держал на Коллекционера зла. Не держал он зла и на коммодора Фрину, назначенную ответственной за содержание и уход за экспонатом X. От офицеров, время от времени заглядывающих в гарнизон, офицер Ли знал о бешеном успехе Галереи искусств.

В первый день через Галерею, через ее Круглый зал, украшенный стилизованной под Солнце люстрой, прошло не более трехсот человек. Зато на другой день — семь тысяч. Перерывы, объявляемые по требованию коммодора Фрины, только возбуждали толпу. Пропуски на Старую Базу заказывали десятки тысяч людей, столько желающих оказалось взглянуть на экспонат X. В конце концов, это был не просто экспонат. Ему можно было задавать вопросы. “Почему вы все время отворачиваетесь от меня?” — как анекдот передавали из уст в уста вопрос некоей озабоченной посетительницы из провинции. “Я думал, вы хотите увидеть то, что изображено на моей спине”. — “Изображение? На вашей спине? Для этого у меня есть служанка”.

Экспонат X, лишенный одежд, седой, наконец набравшийся сил, был отделен от посетителей невидимой пленкой силового поля. Обычно он сидел спиной к посетителям на специальной тумбе, выточенной из окаменевшего дерева секвойи (двойной знак ушедших миров); иногда прогуливался по невеликому пространству выделенной ему смотровой площадки или валялся на низком мягком диване, открытом для обзора со всех сторон. Иногда, забыв обо всем, он с упорством строил необыкновенные башни из цветных пластиковых кубов- совершенно бессмысленное занятие, впрочем очень сильно действовавшее на посетителей. Из предосторожности (чтобы экспонат X не получил случайную травму) цветные кубы выдавались ему мягкие.

Однажды экспонат X потребовал кисть и краски.

С обратной стороны невидимой пленки силового поля он смело изобразил бутылку зеленого стекла и две рюмки. Рюмки оказались тоже зелеными, казалось, они висели в воздухе.

Это восхитило посетителей.

Экспонат X сам не знал, как всплыли в нем воспоминания о какой-то бутылке “Перно”, но сам поразился, увидев, как ловко и красиво у него получилось. С этого дня он много раз повторял свой удачный опыт, и скоро везде- на стенах Круглого зала, на пленке силового поля, на стекле иллюминаторов, в спальной комнате экспоната X — красовались изображения зеленой бутылки “Перно” и двух рюмок. Коммодор Фрина, с гордостью и вниманием следившая за каждым шагом своего подопечного, невольно заинтересовалась:

— Что это?

— Бутылка “Перно”.

— Это такой напиток?

— А зачем тебе это знать? — ухмыльнулся экспонат X.

Чтобы определить сущность нового понятия, — мягко заметил Коллекционер Тарби, присутствовавший при разговоре.

— Вот сами и дерите зад.

— Как это понять?

— Как хотите.

— Почему ты всегда изображаешь только зеленую бутылку “Перно” и зеленые рюмки? Почему ты никогда не изображаешь ничего другого? — мягко поинтересовалась коммодор Фрина.

— Чтобы казалось много.

— Ты хочешь сказать, что настоящее искусство непременно должно быть массовым?

— Оно должно быть таким, каким кажется мне. Именно так. Таким и больше никаким.

— Но разве творцы искусства не должны учитывать желания окружающих? — удивилась коммодор Фрина.

— С чего вдруг? При чем тут окружающие? Не нравится, творите сами.

— На творчество у нас нет времени, — возразила коммодор Фрина. — Мы живем в мире, подверженном постоянной опасности. Мы постоянно напряжены и постоянно заняты.

— Тогда принимайте то, что есть.

Снаружи пленку силового поля, окружающего смотровое пространство, время от времени обмывали специальным раствором, потому что нашлись и такие посетители, кому в радость оказалось швырнуть в экспонат X тайком пронесенные через общий контроль тухлые продукты. К счастью, запахи из зала выветривались быстро, а экспонат X, к радости коммодора Фрины, оказался не трусливым и вел себя безупречно. Этому способствовала достигнутая между экспонатом X и членами Тайного Совета договоренность: своим безупречным поведением экспонат X отрабатывай свой вполне теперь возможный будущий отпуск.

— Ну и урод! — восхищались многочисленные посетители и кричали радостно: — Эй, урод, повернись!

Экспонат X безропотно поворачивался.

— Зачем тебе все это?

Экспонат X пожимал плечами.

— Неужели ты думаешь, — кричал кто-нибудь самый умный, — что мы сами не додумались бы изобразить на стене зеленую бутылку и две рюмки?

— Но вы не додумались.

Наглость экспоната X сбивала посетителей с толку,

— А ты знаешь, почему мы не додумались? — недоумевали они.

— Знаю.

— Ну так скажи, урод.

— Потому что у вас нет врагов.

— А падающие астероиды? А бесчисленные метеоритные ливни? А непреходящая опасность новой Катастрофы?

— Астероид, падающий из космоса, не враг. Он, скорее, ваш рок, ваша судьба, но он не враг.

— А уроды?

— Уроды не имеют к вам никакого отношения.

Ответы экспоната X не всем и не всегда были понятны, но многих заставляли задуматься. Скептикам, считающим, что стремительное волшебное изображение на спине экспоната X не имеет смысла, что вообще на спине человека можно изобразить все, что угодно, экспонат X отвечал нагло:

— Изобразить что-то, наверное, нетрудно. Даже на моей спине. Гораздо труднее до этого додуматься. Не вижу никого, кто бы тут додумался до такого. А еще труднее довести себя до такого состояния, когда ты действительно додумаешься до чего-то.

— А как ты сам додумался?

Экспонат X начинал озираться.

— Я был везде, — начинал он так значительно, что даже самые шумные посетители невольно смолкали. — Япошки (это слово требовало объяснений, но экспонат X не опускался до объяснений) палили в меня из главного калибра, потом красные конники бросили меня в поле под Елизаветградом. Я видел единственный город в мире, не похожий на рвотное. Сам Семен Михайлович Буденный сердился на меня, — экспонат X, видимо, нисколько не преувеличивал, но смысла в его словах не находила даже внимательная и очень расположенная к нему коммодор Фрина. — Я тонул на пароходе среди льдов, а это совсем не весело. Я работал в Красной яранге и образовывал чаучу-мышеедов. Потом попал в фашистский концлагерь, и меня хотели превратить в уютный домашний абажур для рейхсмаршала. Я видел многих творцов искусства, — время от времени экспонат X все-таки пытался приспособиться к терминологии, понятной посетителям Галереи искусств. — Я знаю, как творцы доводят себя до любого состояния, даже до скотского. Я не видел ни одного творца, который чего-нибудь бы да стоил, — вспоминал экспонат X слова маленькой сладкой суки Жанны и жадно смотрел на коммодора Фрину, тоже не спускавшую с него внимательных нежных глаз. — Теперь я знаю, что искусство разрушает, даже созидая. Бы этого еще не поняли, но скоро это и до вас дойдет. Тогда сами увидите. Не понимаю, зачем создавать свалку мертвечины? — экспонат X с нехорошей усмешкой обводил рукой Круглый зал, залитый мерцающим светом стилизованной под Солнце люстры. — Всякие ржавые подковы, обломки окаменелостей. Да вы с ума съехали! — вдруг вдохновлялся экспонат X. Он очень хорошо помнил рассказы маленькой сладкой суки Жанны о парижских художниках и страшно жалел, что не может найти на Старой Базе немножко настоящей дури, ну, хотя бы водки, чтобы убедительно показать изумленным посетителям Галереи искусств, как истинные творцы доводят себя до творческого состояния. — Скоро вы натащите сюда кучи детских свистулек, глиняных трубок, гнилых полотен, ржавого железа, окаменелостей, — злобно орал экспонат X. — Мой совет вам, сожгите всю эту рвань. Катастрофы никогда не случаются просто так. Сожгите и забудьте! Искусство смердит, как гнилая рыба. Бы разве не слышите? Искусство ничего не стоит. Оно в принципе не может чего-то стоить!

— А ты? — кричали раздраженные посетители. — Ты сам-то согласен, чтобы тебя сожгли?

С этим экспонат X не был согласен.

С этим, считал экспонат X, можно потерпеть.

Он, кстати, так и не научился угадывать, кого из посетителей Круглого зала заинтересует изображение на его спине, а кого заинтересует он сам. Злые гримасы экспоната X от души веселили посетителей. Он не любил отвечать на нелепые вопросы типа — почему у тебя нет хвоста? — потому и злился. Еще не любил он и даже терялся, когда его пытались расспрашивать о началах мира, у которых он якобы стоял.

— Истории не существует!

— Как? — испуганно дивились посетители.

Ложь на Старой Базе считалась большим пороком, а прямая ложь — настоящим преступлением, поэтому скоро появились недовольные.

Их число росло.

Многих, даже очень многих раздражало наглое голое существо, носящее на своей спине стремительное изображение такой же голой женщины из совсем другого мира. Многим не нравились невинные светлые реплики экспоната X, другим не нравились непонятные ответы. В Тайный Совет в первые же дни выставки пришло невероятное количество полезных пожеланий и смелых советов, касавшихся именно Галереи искусств. Предлагалось, например. Круглый зал превратить в арену массовых дискуссий, выпуская против экспоната X молодых, но уже искушенных в спорах людей. В этом усматривался необходимый противовес вдруг ставшему модным (но, кажется, и вредным) искусству. Дошло до того, что некий молодой офицер, попавший на Старую Базу из провинции, попытался плеснуть на изображение обнаженной женщины концентрированным раствором царской водки. К счастью, силовое поле отбросило кислоту. Пострадали две женщины, стоявшие рядом с офицером.

К концу первого года действия выставки экспоната X коммодор Фрина прочла на Тайном Совете специальный отчет.

Не оставалось сомнений в том, что открытие Галереи искусств благотворно сказалось на поведении молодежи: значительно снизилось число самоубийств, наблюдалась волна немотивированной, на первый взгляд, общественной активности. Были замечены многочисленные попытки молодых людей самим изобразить нечто особенное на свободных плоскостях подземных залов и коридоров. Правда, это не шло дальше изображения все той же зеленой бутылки “Перно” и зеленых рюмок, и коммодор Фрина не считала это истинным прогрессом. Отрицательно отнеслась она и к утверждениям некоторых сердитых молодых людей, что искусство — это якобы только то, что выходит из-под их рук. Изображай то, что изображается, утверждали они (изображая все ту же зеленую бутылку “Перно” и две рюмки), а экспонат Х — это старье, гниль, это давно прожитое прошлое, это та гнилая ступенька, от которой уже не оттолкнешься, которую надо сбросить вместе с отделяющейся ступенью ракеты. У нас есть право считать настоящими творцами себя, утверждали сердитые молодые люди. Никакой прадед не может превзойти умом своего правнука, это объективный закон, установленный свыше, даже Ньютон знает меньше, чем средний офицер Старой Базы, так зачем поклоняться какому-то ветхому экспонату? У него — смотрите! — даже волосы выцвели. Они у него седые. А зачем нам седое чучело? Мы молоды, мир — наш!

Скептикам обычно отвечал Коллекционер Тарби; коммодор Фрина занималась бытом и безопасностью экспоната X.

Они же занималась его личной жизнью.

Ей, например, приходилось снимать стрессы, все чаще и чаще омрачавшие личную жизнь экспоната X. В такие дни Круглый зал пустел, коммодор Фрина и экспонат X на некоторое время (от нескольких часов до нескольких суток) переводились в специальные Уютные спальные помещения верхнего уровня, куда никто не имел доступа, и могли любоваться кровавыми закатами, заливающими своими мрачными отсветами глубокий каньон.

Целуя обнаженную Фрину, экспонат X быстро впадал в неистовство.

— Почему нам не жить вместе? — задыхаясь, спрашивал он.

— Разве ты сможешь меня защитить? Разве Генетическая служба выдаст нам разрешение? — задыхаясь, отвечала Фрина, во всем уступая экспонату X и невольно при этом вспоминая офицера Ли, загнанного в провинцию.

Она не могла сказать экспонату X прямо: ты же знаешь, что ты стар, ты же знаешь, что ты чудовищно стар, ты даже древен, как динозавр, ты порождение другой эпохи, ты как ископаемая рыба латимерия, попавшая в ваш океан; не бывает, не может быть столь вызывающе неравных браков, у тебя нет никаких перспектив развития, говорила она, но не выдерживала, сама спрашивала с плохо скрытой наивной надеждой:

— А если нам разрешат?.. Если у нас появятся дети? Как ты думаешь, будут их спины украшены столь же чудесными изображениями?

Экспонат X взрывался.

Откричавшись, натопавшись ногой, он впадал в мрачность. В такие моменты он с еще большим искусством изображал на любой оказавшейся под рукой плоскости зеленую бутылку “Перно” и пару рюмок при ней. Конечно, втайне от него ждали чего угодно, даже обнаженных изображений коммодора Фрины, но экспонат X придерживался канонов.

На четвертый год существования Галереи искусств экспонат X был захвачен террористами.

Три провинциальных офицера, огорченные тем, что девушки, указанные им Генетической службой, предпочли родить не от них (в чем они правильно усматривали тлетворное влияние возрожденного на Старой Базе искусства), обратились в Тайный Совет с заявлением немедленно привести общественную жизнь и мораль в полное соответствие с давно установленными традициями. Если выступления экспоната X необходимы, указывали офицеры, их вполне можно сделать закрытыми, так сказать, только для посвященных. Массам такое искусство не нужно. Если раньше Старая База теряла в некоторые годы до семи-девяти тысяч молодых людей, предпочитавших бросаться в каньон без какой-либо определенной причины, справедливо указывали офицеры, то теперь десятки тысяч молодых людей (особенно женщин) полностью игнорируют указания Генетической службы, бросаясь в объятия тех, кто не имеет на то никакого права.

Тайный Совет отверг притязания офицеров.

Б глухую ночь, освещаемую на поверхности Земли вспышками многочисленных метеоров, коммодор Фрина и экспонат X были захвачены в спальной комнате тайком прибывшими на Старую Базу вооруженными офицерами и переведены в старый бункер, в котором размещался когда-то один из Контрольных постов армии. Если Тайный Совет не отменит тлетворное искусство, потребовали в новом заявлении офицеры, известный экспонат Х, а с ним коммодор Фрина будут вышвырнуты в каньон через специально расширенный иллюминатор.

Понятно, Тайный Совет немедленно приступил к переговорам, еще не зная, что офицеры блефуют.

Впрочем, произошло так, что помещенные в отдельный от террористов зал коммодор Фрина и экспонат X сумели ловко извлечь из этого пользу: они забаррикадировались изнутри в отдельной комнате и трое суток провели в полном уединении. Используя внутреннюю локальную связь (внешней в старом бункере не оказалось), экспонат X для развлечения вступал иногда в разговоры с офицерами.

— Братки, — весело орал он, красуясь перед Фриной. — Искусство — гнилая штука. Молодцы, что вы это поняли, хвалю! Но если вы меня уничтожите, это ничего не изменит. Процесс пошел, искусство бессмертно, как мафия, меня снова извлекут из прошлого. Бот если бы вы шлепнули меня еще на “Пижме” или под Елизаветградом, если бы вы не огорчили штурмбаннфюрера, выкрав у него такой абажур, вот тогда совсем другое дело. А так, считайте, я вечен. Нет смысла мучить меня. Лучше забыть! Забыть советую!

— Ты вечен, а мы терпеливы, — отвечали офицеры зарвавшемуся экспонату X. — Мы тебя достанем, ты от нас не уйдешь. У нас профессиональная выучка. Если тебя вновь и вновь будут извлекать из прошлого, мы так же упорно будем вновь и вновь тебя уничтожать!

На четвертые сутки специальный взвод взял штурмом бункер бывшего Контрольного поста и расстрелял офицеров на месте преступления. Экспонат X вернули в Круглый зал, а коммодора Фрину, признанную беременной, бережно отправили в Генетический отдел для специальных исследований. В конце концов, никто на Старой Базе еще не зачинал от произведений искусства или от его носителей.

Прецедент был создан.

Оставшись без Фрины, экспонат X впал в тоску.

Специалисты, занимавшиеся им, пришли к выводу, что причиной столь мощного стресса стали многочисленные воспоминания, спровоцированные новыми неформальными отношениями экспоната X к коммодору Фрине, а также мыслями экспоната X о возможном отцовстве. Используя преимущество своего положения (экземпляр уникальный, единственный, к тому же чрезвычайно популярный), экспонат X требовал краткой экскурсии в прошлое, в свой потерянный навсегда мир. Это будет прощальная экскурсия, твердо заявил он. Мне необходимо еще раз заглянуть в болото, в котором я когда-то вывелся.

В проведении экскурсии экспонату X было отказано.

Разобрав ночью раму иллюминатора, экспонат X повис на руках над бездонным черным каньоном.

— Зачем ты хочешь убить себя? — спросили его.

— Потому что не хочу жить, — ответил экспонат X.

Но ты все равно умрешь. Все умрут. Зачем торопиться? Разум и опыт подсказывают, что все мы — смертные существа. Ты тоже.

— Но вы умрете там, где родились. Вы умрете в своем болоте.

— Какая разница? Что от этого меняется? У тебя даже есть преимущество. Мы умрем и исчезнем навсегда, а тебя и после смерти будут показывать посетителям Галереи искусств.

— Это меня и пугает, — мрачно ответил экспонат X. — Не будет этого. Я брошусь сейчас в каньон.

— Чего ты хочешь? — спросили его.

— Я хочу заглянуть в свой мир. В свой, а не в ваш, — ответил экспонат X. — Пусть соберутся вместе все члены Тайного Совета и все представители от провинций. Пусть именно они примут решение. Я настаиваю на решении. И пусть это будет правильное решение.

“Но где ты хотел бы побывать?”

Экспонат X задумался.

Он не хотел вновь оказаться под разрывами японских снарядов, волны Цусимы до сих пор пугали его. Он не хотел вновь оказаться в японском плену, потом мотаться по морям и океанам, пытаясь добраться до неведомого Парижа. Его нисколько не привлекали сабельные атаки красных эскадронов, он не хотел работать в конном хозяйстве и уж совершенно точно не хотел столкнуться в темном переулке с Семеном Михайловичем Буденным. Его страшили офицеры НКВД и душные трюмы “Пижмы”, ничем не лучше казался ему немецкий городок Шлюссендорф. Вот разве Париж…

Подумав, он так и сказал:

— Один день в Париже.

Немедленно на Старую Базу был вызван офицер Ли.

Он вспомнил, как его вызывали сюда несколько лет назад, и сердце офицера сладко и нежно дрогнуло. Но инструктаж на этот раз проводил Старший специалист штаба, а не коммодор Фрина.

— У вас есть опыт управления машиной времени, офицер Ли, — мрачно сообщил Старший специалист штаба. — Теперь вы знаете, что при возвращении машина часто выходит из строя, поэтому заранее озаботьтесь тем, чтобы благополучно доставить экспонат X в условленное место, а затем так же благополучно вернуться. Возможно, вы проведете несколько дней в пустыне, но у вас и в этом есть опыт. В условленном месте (в Париже) вы проведете с экспонатом X полный день. Все это время машина должна оставаться при вас, чтобы в любой момент вы могли ею воспользоваться. Место, где вы будете находиться (Париж), видало всяких людей… — Старший специалист мрачно усмехнулся. — Внешним видом, даже нелепым поведением там никого не удивишь, но одежду вам лучше выбрать поскромнее… — Старший специалист, несомненно, имел в виду слишком яркий мундир офицера Ли. — Мы уверены, что обращение с экспонатом X на этот раз не доставит вам особенных хлопот. Пусть бродит по городу, как ему того хочется, пусть занимается чем хочет, это должно наполнить его положительными эмоциями. Он не может от вас сбежать или поступить как-то особенно неразумно, потому что мы сотрем его память о пребывании в нашем мире. На время короткой командировки он окажется просто беспечным существом, любующимся только своим временем.

Подумав, Старший специалист спросил:

— У вас есть вопросы, офицер Ли?

— Да.

— Тогда оставьте их при себе и не лезьте ко мне с вашими дурацкими вопросами.

Операция по стиранию памяти оказалась несложной. Провели ее в закрытом салоне Старой Базы под видом стрижки и необходимых косметических процедур. Правда, перед этим экспонат X и офицер Ли поссорились.

— Ну почему, почему вы меня выбрали, браток? Почему именно меня? — раздраженно спросил за обедом экспонат X. (он нервничал). — Почему несколько лет назад вы именно меня вытащили из прошлого? Ведь можно было найти человека куда более сведущего, раз уж вы решили возродить искусство. В нашем лагере ребят с интересными татуировками было навалом. Почему, черт возьми, экспонатом X сделали именно меня? Чем я так отличился?

— Насколько я знаю, — ответил офицер Ли, подумав, — теоретики искусства искали существо, прожившее самую обычную человеческую жизнь, но при этом активно причастное к искусству, ничем не выделяющееся из среды себе подобных, но при этом имеющее особенную, скрытую от большинства ценность и, наконец, самой своей жизнью непременно обреченное на уничтожение.

— Значит, я был обречен?

Офицер Ли не все понял в мрачных словах экспоната X, но он и не считал себя интеллектуалом.

— Мы все обречены, — кивнул он. — Ничто не имеет смысла. Создали мы искусство или не имеем о нем понятия, все равно однажды рухнет на Землю очередной астероид, и все погибнет. Так приходит усталость. Точно тебе говорю, никакой разницы.

— Нет, есть разница.

— Какая?

— Занимаясь искусством, мы начинаем глубже страдать. — Глаза экспоната X затуманились. — Ты что, не заметил, браток? У тебя глаз нет? Занимаясь искусством, мы начинаем осознавать вину перед миром. Мы все, все виноваты! — непонятно погрозил он офицеру Ли. — Если говорить откровенно, браток, до моего появления у вас просто не было сердца.

Наверное, он вспомнил коммодора Фрину.

— Зачем тебе туда, откуда мы тебя забрали? — в свою очередь поинтересовался офицер Ли.

— Там живет одна маленькая женщина, которая когда-то потеряла ногу. Я не успел спросить у нее, как это случилось. Моя маленькая сладкая сука, — ласково произнес экспонат X, и глаза у него вспыхнули. — Я места не нахожу от того, как нехорошо поступил с ней.

— Почему ты говоришь — сука?

— А если хочешь обратиться к женщине, браток, — несколько покровительственно объяснил экспонат X, — то нужно говорить именно так, ласково. Запомни, женщинам нравятся ласковые слова.

Он хотел добавить, что это нравилось даже коммодору Фрине, но благоразумно удержался, вспомнив о Давних отношениях коммодора Фрины и офицера Ли. Острым кончиком вилки он машинально, сам не замечая того, нацарапал на запястье долгое, как вскрик, имя — Фрина. Легкая боль его не испугала. Он прожил совершенно обычную жизнь, ничем не выделяясь из круга таких, как он, он, как только что выяснилось, заранее, чуть ли не со дня рождения был обречен на уничтожение, так что уж обращать внимания на такие мелочи?

— Я бы не пускал тебя обратно, — покачал головой офицер Ли, о чем-то смутно догадываясь.

— Обратно туда или обратно сюда?

— Я бы тебя вообще никуда не пускал, — прямо ответил офицер Ли. — Ты мне с самого начала не нравился. Надо было мне бросить тебя в пустыне. Лучше бы тебя заморозить и показывать посетителям Галереи искусств ледяную мумию. Сам знаешь, мумии не болтают.

Время упущено, тебя не поймут, браток, — нагло ухмыльнулся экспонат X. — Теперь я многое знаю. Теперь я знаю, что искусство ценится только живое. Искусство обязано быть живым, браток, вот что я теперь знаю. Вы тут втемную балдели в своих подземельях, пока я не появился. Но теперь-то вы понимаете, что кроме страха перед очередным Тоутатесом в мире есть еще искусство, а? Только оно позволяет преодолевать страх. Понимаешь?

— Нет, — ответил Ли.

Они поссорились.

Ссора позволила экспонату X избежать обязательной вечерней целебной ванны.

Впрочем, сам он об этом не думал.

Лежа в постели, он долго не мог уснуть.

Время идет… Время действительно идет… Бот он уже далеко не молод… Он уже действительно далеко не молод… Конечно, хороший уход сказывается, он выглядит гораздо моложе своих лет, но в Париже все будут выглядеть гораздо моложе, ведь там, где он появится, им все еще лет по двадцать… И Дэдо, и Жанне, и Пабло, и даже всем этим ублюдкам мясникам… Ну, может, по двадцать пять… А ему уже за пятьдесят, можно сказать- под шестьдесят… Есть разница, есть, даже существенная… Такую разницу заметит не только Жанна…

Ах, какой была Жанна в японской деревне Иноса, со вздохом вспомнил экспонат X. Конечно, он не собирался сравнивать Жанну с коммодором Фриной, все равно никто бы не выдержал такого сравнения, но…

7. ДЭДО

Когда экспонат X добрался до перекрестка бульваров Монпарнас и Распай, ноги устали даже у офицера Ли. Ходить по булыжным мостовым древнего города оказалось ничуть не проще, чем по камням пустыни. Экспонат X помнить этого не мог, и офицер Ли ни в чем ему не мешал, — пусть идет, куда хочет, он честно заслужил отпуск. Правда, офицер Ли не совсем понимал, почему экспонат X называет его американцем, но, в общем, это не имело значения. Перебираясь из кафе в кафе, они попали в “Ротонду”. Может, потому, что фасад ее был украшен знакомой обоим рекламой “Перно” — зеленой бутылкой с двумя такими же зелеными рюмками на черном фоне.

Экспонат X уверенно подошел к стойке.

Рыхлый господин с почтенной сединой и аккуратным пробором (мсье Либион) поставил перед ним стаканчик с аперитивом, но экспонат X отрицательно покачал головой. При этом он часто оглядывался, будто пытаясь что-то узнать и никак не узнавая. Несколько раз он с недоумением смотрел на правую руку, на которой не хватало среднего пальца.

— Хотите вина?

Экспонат X кивнул.

Он кого-то искал или что-то пытался вспомнить, это тревожило офицера Ли.

Впрочем, все в этом городе, включая кафе “Ротонда”, выглядело подозрительно, особенно бледный черноволосый человек (волосы у него отливали явственной синью), перед которым на столике лежало несколько листков писчей бумаги, запачканных пятнами кофе. Свободных мест в кафе было мало, точнее, их просто не было, но перед бледным человеком почему-то никто не садился. Как перед прокаженным. Один только экспонат X, не церемонясь, опустился на ступ за столик черноволосого.

То же самое сделал офицер Ли.

Черноволосый взглянул в глаза экспоната X, перевел взгляд на скромную, но все равно вызывающую одежду офицера Ли и не возразил. Более того, он положил на стол пачку фотографий.

— Приторговывает порнографией браток, — весело пояснил экспонат X офицеру Ли и развернул веером фотографии.

Каменные изваяния.

Их, наверное, расплавили.

От жары они вытянулись и деформировались.

Очень длинные головы. Глаза без ресниц и без зрачков. Ужасно длинные носы и такие же длинные шеи. В принципе, это тоже порнография, невольно подумай офицер Ли.

— Вы этим торгуете?

— Сто франков…

— За любую?

Черноволосый кивнул.

— Жаль, у меня нет ста франков, — весело заметил экспонат X.

Что-то его все-таки тревожило, он явно пытался что-то припомнить. Может, черный мундир коммодора Фрины с погонами, украшенными серебряными контриками, усмехнулся про себя офицер Ли.

— Это моя вещь, — (черноволосый так и сказал — la chose). — Что хочу, то и делаю. Захочу, отдам вам за сто, а захочу, так и за пятьдесят.

— Все равно вещь нужно посмотреть.

— О-ла-ла! — обрадовался черноволосый. — Нет проблем!

Идя навстречу черноволосому, экспонат X хотел, наверное, отделаться от офицера Ли, которого он почему-то упорно называл американцем, но Ли и не собирался ему мешать. В бегстве не было никакого смысла, поскольку офицер Ли всегда мог определить местонахождение экспоната X. К тому же он устал, а в кафе “Ротонда” оказалось неожиданно интересно.

Позднее, в отчете, представленном Тайному Совету, офицер Ли восстановил массу убедительных подробностей. Это оказалось нетрудно сделать, поскольку в кафе приходили все новые и новые люди, и офицер Ли к ним прислушивался. Они приносили новости, они хвастались успехами, жаловались на неудачи, но почему-то никто не жалел пьяницу Дэдо.

О пьянице Дэдо говорили снисходительно.

Кто-то видел, как он повел какого-то глупого иностранца (американца, наверное) на строительную площадку и продал глупому иностранцу каменный блок, который никогда не принадлежал ему. Поскольку в данной ситуации сам экспонат X не мог оказаться объектом или субъектом сделки, офицеру Ли было все равно, что он там покупает или продает. Ему было наплевать на все эти непонятки. Подавая отчет Тайному Совету, офицер Ли, конечно, от души жалел экспонат X, погибший так нелепо: какой-то пьяный мясник сунул ему нож под сердце, но, в конце концов, сам экспонат X вел себя в тот день нелепо, даже вызывающе, как когда-то (до введения искусства) вели себя молодые люди на Старой Базе, оказавшись одни на краю чудовищного каньона. “Это моя мастерская, — привел в своем отчете офицер Ли истинные слова некоего Дэдо, который увел экспонат X на строительную площадку. — Хорошее место для моих вещей. На этой площадке удобно работать при луне, и ты тоже приходи сюда при луне, — якобы сказал Дэдо экспонату X. — Видишь, какой камень? Он мягок, но производит впечатление твердости. Ты, наверное, иностранец или моряк? Это я к тому, что моя вещь — египтянка. Я так ее называю. Так тебе будет понятнее. Теперь она стала твоей вещью, — довольно сказал Дэдо экспонату X, забирая пятьдесят франков. — Приходи к ней ночью. — Он нежно погладил скульптуру (вещь) по длинному носу. — Местный сторож любит красное вино. Только не садитесь с ним надолго, он болтун, отныне ты Должен проводить ночи только возле моей вещи. На тебя ложится ответственность. Ты обещаешь?”

Потом они пили в “Ротонде”, и офицер Ли рискнул пропустить с ними стаканчик, да и другой. Потом Дэдо затеял дикую драку, и его выкинули в мусорный бак. День у Дэдо начался хорошо, но, в общем, все-таки не удался. Его выкинули поочередно из четырех разных кафе. При этом Дэдо ни разу не выпустил из рук книгу, которую некоторые принимали за молитвенник. “Без крови и резни нет войны, а без войны нет победы…, Конечно, Дэдо цитировал не Библию. “Если хочешь стать знаменитым, надо уметь нырять в реки крови… Сделайся вором, пока у тебя не окрепли мускулы…” Иногда Дэдо удачно обнажался перед случайными женщинами, тогда его снова выкидывали в мусорный бак. Когда кельнер Андре в очередной раз выкинул Дэдо из кафе “Дю Дом”, обиженный художник, обняв экспонат X, принимавший во всем этом самое деятельное участие, отправился на улицу Данциг. Свидетельница (проститутка, увязавшаяся за ними), рассказала, что даже ее удивил “Улей” — странный дом, похожий на уродливую пагоду. Было тихо, рассказала она, в небольшом садике цвели цветы, но со стороны бойни Божирар на убогое общежитие художников мерзко несло тошнотворным запахом крови, и оттуда же доносилось обреченное мычание скота. Дымили черные трубы какой-то фабрики. Экспонат X, пьяный Дэдо и пьяная проститутка пили вино и угощали консьержку. “Мазилы, божьи детки, бедные пчелки”, — растроганно приговаривала консьержка, угощая их простой похлебкой. Когда в коридоре появилась ослица, ей тоже дали похлебки.

А потом в общежитии появились три здоровых подвыпивших человека.

“Это проклятые мясники! — воинственно закричала консьержка, вооружаясь закопченным котелком. — Они всегда приходят бить наших бедных пчелок. Это у них как праздник. — И начала агрессивно колотить котелком по столу: — Уходите отсюда, мерзавцы, я позову ажана!”

Консьержку ударили по голове ее же котелком, и она отпала.

Самого крупного мясника экспонат X бодро выкинул во двор, но второй повис на нем сзади. Третий, легко отбросив ногой пьяного Дэдо, взмахнул ножом. Острое лезвие располосовало рукав рубашки, экспонат X вырвался и вскинул над собой руку.

По руке текла кровь.

Проститутка, видевшая все вблизи, сумела разглядеть нацарапанное на запястье слово. Броде бы — Фрина. По ее словам, человек, раненый ножом (экспонат Х), увидев это слово, вдруг необыкновенно побледнел. Может, вспомнил всю свою жизнь от самого рождения, как это всегда бывает, сентиментально указала проститутка (она обожала страшные истории). Человек, раненный ножом, не выглядел молодым, он был сед, ему, наверное, было что вспомнить. Он вскрикнул ужасным голосом: “Фрина!” (свидетельство проститутки), и как раз в этот момент его снова ударили ножом. Пьяный Дэдо, тоже все видевший, заломил руки над головой и красиво закричал: “Засыпьте его цветами!”

К сожалению, сам офицер Ли всего этого не видел. Б своем подробном отчете он ссылался на свидетелей. То есть на тех, кто находился в тот момент при экспонате X.

Сам офицер Ли в тот момент находился в “Ротонде”.

За его столик подсел человек, выглядевший совсем как художник.

Он и оказался художником — маленького роста, плотный, очень самодовольный. Из-под неприглядной рабочей кепки на наглый левый глаз падал клок черных волос, из-за этого художник все время встряхивал головой, как болонка-брюнетка. Красная рубашка в белый крупный горох и простая синяя куртка, заплатанные рабочие штаны и разбитые полотняные ботинки, — нет, нет, человек, подсевший к столику офицера Ли, несомненно, был художник. Его хитрые глаза подтверждали это.

— Ты американец?

Ли кивнул.

Он никак не мог взять в толк, почему его тут везде называют американцем.

— Твой приятель тоже американец?

На всякий случай офицер Ли кивнул.

— У Дэдо, — наверное, художник имел в виду черноволосого, отправившегося с экспонатом X, — есть портрет твоего приятеля. Я виден этот портрет. Почему-то Дэдо подписал портрет: “Маленький крестьянин”. Но меня не проведешь, глаз у меня острый. На портрете твой приятель сидит, сложив руки не на коленях и не на животе, а так, знаете, где-то посередке… Скажем, под животом… Мы-то с тобой знаем, как называется это место, — хитро подмигнул художник. — На полотне твой приятель в простой шляпе и в рубашке без воротника. Но сидит он на стуле, а не в тюрьме. Это уже хорошо, правда, американец? И все равно этот твой приятель напрасно доверился Дэдо. Дэдо пьяница, он его обманет. Не будь я Пабло, — набожно перекрестился художник, — если Дэдо не обманет твоего приятеля. Так всегда бывает. Недавно со своим русским другом художником Семецким я побывал у мадам Виолетты Деруа. Мадам Виолетта ясновидящая, ты, наверное, знаешь, для нее не существует тайн, — торжествующе объявил художник, тыча коротким пальцем в лицо офицера Ли. — Мадам Виолетта сказала: ничего не бойтесь, а бойтесь того, что Царь-Ужас уже над нами. Мы уже давно все ходим под Царь-Ужасом, сказала она. Мой русский друг художник Семецкий спросил, а умрет ли он естественной смертью. Мадам Виолетта с достоинством ответила, что господин Семецкий достоин и неестественной смерти, тем не менее, его зарежет ирландская проститутка по прозвищу Мертвая Голова в одном из тупичков его сраной Москвы. Так она и сказала, — с огромным удовольствием повторил художник Пабло. — Я никогда не был в Москве, это русский город, но я верю мадам Виолетте. А ты веришь? А когда я спросил… Нет, не буду об этом… Ты ведь гость, ты американец… Вы, конечно, угостите меня вином?..

Не ожидая ответа, Пабло щелкнул пальцами и крикнул:

— Либион, вина!

И, дождавшись вина, облегченно вздохнул:

— Дэдо — пьяница, он непременно обманет вашего приятеля. Даже Розали доверяет Дэдо только чистку картофеля и переборку гороха. У него голова деградировавшего римского цезаря, ты обратил внимание? Он непременно обманет твоего приятеля, не может не обмануть. Однажды я записал одну из вещей Дэдо, — без всякого смущения признался художник. — Самая обычная вещь, ничего особенного, — самодовольно покачал он головой в рабочей кепке, — а у меня не было холста. Вот я ее и записал, вещь Дэдо, покрыл ее грунтовкой. Надо же мне на чем-то писать. Вообще запомните, покупать надо кубистов, — вдруг сообщил художник Пабло доверительно, но в то же время самодовольно. — Кровь современного искусства — это кубизм, запомни это, американец. Марсель Дюшан, большой шалун, недавно подрисовал Джоконде усы, ты, наверное, слышал? Знаю, знаю, вас, американцев, это почему-то очень огорчило. Традиции, понимаю. Но покупать все равно надо только свежую кровь, тебе, как американцу, это должно быть известно. Кубизм — вот самая свежая кровь искусства, — изрек он. — А Дэдо всего лишь пьяница, он просто ворует чужие блоки песчаника со строительных площадок, а потом портит их. Конечно, искусство — вранье, — ухмыльнулся Пабло, — но признайся, американец, искусство завораживает.

— Неужели все искусство — вранье? — потрясенно спросил офицер Ли.

Он не представлял, как сможет донести такое откровение до Тайного Совета или хотя бы до милых ушей коммодора Фрины. А он мечтал о Фрине, он хотел вернуться к Фрине, он хотел видеть ее. Одно воспоминание о коммодоре Фрине заставляло его волноваться.

— Вранье, вранье, — пренебрежительно подтвердил Пабло. — Если хотите иметь искусство, покупайте кубистов.

— Но должна же быть какая-то возвышенная цель?

— Возвышенная цель помогает меньше, чем владение техникой, — все так же самодовольно объявил Пабло и встряхнул головой. Он, наверное, имел в виду что-то свое, чисто профессиональное. Уж лучше бы, Черт возьми, он снял свою мерзкую кепку. — А Дэдо — всего лишь пьяница, напрасно твой приятель ему доверился. Дэдо всегда пьет, он непременно обманет твоего приятеля. И не смеши меня, американец. Ну, в самом деле, кто такой этот Дэдо?

Р.S.

И в самом деле: Дэдо да Дэдо!

А когда в купе поезда, идущего из Екатеринбурга, я спросил, кто такой этот Дэдо, только один мудрый Миша М. предположил, что это что-то вроде небольшого зверька, жившего одно время у его соседки. Имел Миша к ней интерес, но не поимел интереса.