/ Language: Русский / Genre:sf,

Мир В Котором Я Дома

Геннадий Прашкевич


Прашкевич Геннадий

Мир, в котором я дома

ГЕННАДИЙ ПРАШКЕВИЧ

МИР, В КОТОРОМ Я ДОМА

ПАМЯТИ

НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА ПЛАВИЛЬЩИКОВА,

УЧЕНОГО И ПИСАТЕЛЯ.

...Ибо он знал то, чего не ведала эта ли

кующая толпа, - что микроб чумы никогда не умира

ет, никогда не исчезает, что он может десятилети

ями спать где-нибудь в завитушках мебели или в

стопке белья, что он терпеливо ждет своего часа в

спальне, в подвале, в чемодане, в носовых платках

и в бумагах и что, возможно, придет на горе и в

поучение людям такой день, когда чума пробудит

крыс и пошлет их околевать на улицы счастливого

города.

Альбер Камю

Над сельвой

Устраиваясь в кресле, я обратил внимание на человека, который показался мне знакомым. Он долго не поворачивался в мою сторону, потом повернулся, и я вспомнил, что видел его около часа назад. Он стоял в холле аэропорта и курил. На нем была плотная шелковая куртка, какие иногда можно увидеть на лесорубах или парашютистах, но не одежда меня удивила, а выражение лица: этот человек был абсолютно невозмутим: казалось, ничто в мире его не интересовало... И сейчас, едва пристегнувшись к креслу, он отключился от окружающего.

Дожидаясь взлета, я вытащил из кармана газету и развернул ее. Первая же статья удивила и заинтересовала меня. Речь в ней шла о странном европейце, с которым столкнулся в свое время, пересекая Южную Америку, французский врач Роже Куртевиль, а потом капитан Моррис, отправившийся в 1934 году на поиски "неизвестного города из белого камня", затерянного в джунглях, города, в котором члены Английского королевского общества по изучению Атлантиды подозревали постройки древних атлантов, переселившихся после гибели своего острова на американский континент.

Увлекаясь, автор анализировал легенды, которые широко распространены среди индейцев, обитающих в глубине сельвы *, о некоей змее боиуне - хозяйке затерянных амазонских вод. В период ущерба луны боиуна, якобы, может обманывать людей, принимая облик баржи, речного судна, а то и океанского лайнера. Тихими ночами, когда небосвод напоминает мрачную вогнутую чашу без единой мерцающей звезды, а усталая природа погружается в душный сон, тишину нарушает шум идущего парохода. Еще издали можно разглядеть темное пятно, впереди которого бурлит и пенится вода. Горят топовые огни, а над толстой, как башня, трубой черным хвостом расстилаются клубы дыма.

Несколькими минутами позже можно услышать шум машин, металлический звон колокола. На заброшенном берегу одинокие серингейро ** или матейрос *** спорят о том, какой компании принадлежит идущий по реке пароход. А он, переливаясь в лучах электрических огней, все приближается и приближается к берегу, напоминая доисторическое животное, облепленное бесчисленными светлячками.

Потом пароход начинает сбавлять скорость. По рупору звучит команда дать задний ход и спустить якорь.

Глухой удар, всплеск - якорь погружается в воду. Скрипя и грохоча, сбегает сквозь клюз тяжелая цепь.

Тем временем люди на берегу решают подняться на пароход.

"Несомненно, ему нужны дрова", - решают они, довольные неожиданной встречей. Они садятся в лодку, но не успевает она пройти и половину пути, как пароход вдруг проваливается в бездну. Крылья летучей мыши трепещут в воздухе, крик совы отдается пронзительным эхом - а на воде нет ничего... Потрясенные случившимся, люди озираются, переглядываются и поспешно возвращаются к берегу... Вот так происходят встречи со змеей-боиуной.

Правда, у автора статьи было и свое мнение. Он связывал содержание подобных легенд с появлением здесь

* Сельва - заболоченные леса бассейна реки Амазонки.

** Серингейро - охотники за каучуком.

*** Матейрос - рубщики леса.

первых пароходов, а может, и с невесть как забредшими сюда субмаринами... "В таких вещах всегда можно найти какие-то связи, - подумал я, - но не стоит забывать и о самом простом, например, о сплывающих по течению травяных островках, облепленных светляками, о смытых с крутых берегов деревьях, да мало ли!.." Я бросил газету и глянул в иллюминатор.

Безбрежное зеленое одеяло сельвы расстилалось внизу.

Пытаясь отыскать в зелени ниточку Трансамазоники, самой длинной дороги в мире, строящейся в лесах руками нищих матейрос, я приподнялся. Но в сплошном покрове тропических лесов невозможно, было увидеть ни единой прогалины. Зелень, зелень, зелень... Океан зелени...

Я вздохнул... Это была затея шефа - сунуть меня в пекло сельвы... Работы, ведущиеся на Трансамазонике, не нуждались, на мой взгляд, в присутствии двух постоянных корреспондентов - в одном из поселков второй месяц сидел мой напарник Фил Стивене, и его репортажей вполне хватало на вторую полосу "Газет бразиль".

Но, как говорил шеф, газетчик вовсе не становится плохим газетчиком, если занятия его иногда прерываются беспокойными путешествиями...

Итальянка, сидящая в соседнем кресле и, как я понял из ее слов, обращенных к соседу, летящая в Манаус, к дяде, прочно обосновавшемуся на новых землях, подозвала стюардессу. Пользуясь случаем, я заказал кофе. Но его не успели принести. Я услышал:

- Простите, вы не от "Газет бразиль"?

Подняв голову, я увидел человека в шелковой куртке. Чуть пригнувшись, будто боясь задеть головой широкие плафоны потолка, он ждал ответа, и меня поразило, как нервно подрагивал под его нижней губой поврежденный когда-то мускул. Шрам был неширок, но портил лицо и накладывал на весь облик этого человека отпечаток презрительного равнодушия.

- Я узнал вас, - помедлив, произнес он. - У меня есть фотография мастера Оскара Нимайера с группой людей из компании "Новокап" *. Фотография выразительна, и не стоит большого труда узнать вас. Я - уруг

* "Новокап" - компания, созданная в свое время специально для строительства новой столицы Бразилии - города Бразилиа.

ваец. Мое имя - Репид. Хорхе Репид. Я лечу в Манаус, отчасти и по делам мастера.

У меня цепкая память на имена, но это - Хорхе Репид - в памяти не всплывало. Расстегнув ремни, я привстал, потому что говорить через голову итальянки было неловко. Уругваец кивнул:

- В салоне можно выкурить по сигарете.

Вежливо пропустив меня, он пошел позади, размеренно, не торопясь, будто подсчитывая кресла далеко не заполненного самолета. Решив узнать его отношение к мастеру, я повернулся.

- Идите! - с угрозой сказал уругваец. Его глаза будто выцвели, кожа на лице обтянула мускулы. Куртку он успел расстегнуть, и на меня глянул ствол короткого автомата.

- Пристегнуться! - крикнул Репид по-португальски, отступая к стене салона, чтобы видеть всех пассажиров. - Руки на спинки кресел!

Ошеломленные пассажиры выполнили приказ. Руки взметнулись вверх, как крылья причудливых бабочек.

Прямо перед нами проснулся вялый толстяк с тяжелым опухшим лицом. Его соседка, торопливо выкрикнув что-то, заставила его поднять руки, и мне стало не по себе - такой глубокий и безвольный страх отразился в глазах толстяка.

- Этот человек, - сказал уругваец, указывая на меня, пройдет вдоль рядов и обыщет каждого. Ему нужны не деньги. Он должен знать, нет ли у вас оружия. И не стоит предпринимать против него каких-либо акций. Он такой же пассажир, как все вы.

Пассажиры безмолвствовали.

- Идите, - сказал уругваец, подтолкнув меня стволом автомата.

Впервые он улыбнулся. А может, это снова дрогнул шрам под его выпяченной нижней губой. Одежда толстяка (он был первый, кого я коснулся) оказалась насквозь мокрой.

- Вам плохо? - спросил я.

- Молчать! - одернул нас уругваец, и, сжав зубы, я приступил к обыску.

Ощупав карманы худого матроса и двух представителей транспортной конторы Флойд (как явствовало из монограмм на их портфелях), я подошел к итальянке.

- Нет, - сказала она с отчаянием. - Вы не сделаете этого!

"Никто не уберегся от страха, - подумал я. - Пять минут назад все вели нормальную жизнь, читали, пили кофе, разговаривали, сейчас же страх разбил всех..." Я искал способ успокоить итальянку, но она уже ничего не могла понять и только все глубже вжималась в кресло, будто я был страшнее любого насильника... Но, занимаясь итальянкой, я вдруг увидел другое - человек, сидевший прямо за ней, невзрачный, незапоминающийся, одетый в мятую полотняную куртку, местами вытертую почти до дыр, быстро подмигнул мне. Он сделал это деловито и весьма убедительно. И, выигрывая для него время (я очень надеялся, что это не просто сумасшедший, а специальный сопровождающий авиакомпании), я спросил итальянку:

- Принести воды?

Это звучало почти насмешкой, но никакие другие слова просто не пришли в голову. Повернувшись к уругвайцу, я пояснил:

- Женщине плохо.

- Продолжайте свое дело! - крикнул он.

И в этот момент я бросился на пол. Я не пытался укрыться за креслами, на это у меня не было времени, а просто упал на запыленную ленту цветной ковровой дорожки. Выстрелы один за другим раскололи тишину, так долго царившую в салоне. И лишь когда они смолкли, я вскочил. Уругваец сползал на пол салона, цепляясь руками за стену и откинув голову так, будто ее оттягивали петлей.

Он сползал прямо под ноги толстяку, и женщина, сидевшая с ним рядом, закричала.

- Сидеть! - крикнул я пассажирам и сорвал автомат с шеи убитого... Что делается в переднем салоне?

Порог оказался неожиданно высоким. Я споткнулся и тотчас получил тяжелый удар в лицо. Я не успел даже вскрикнуть, у меня вырвали автомат и повалили на пол.

Высокий курчавый человек в такой же куртке, какая была на убитом уругвайце, наклонился ко мне и быстро спросил:

- Ты стрелял?

Я отрицательно помотал головой. Вряд ли это его убедило. Он выругался:

- Буэно венадо! - и, кивнув на дверь салона, через которую я так неудачно ворвался, приказал:

- Иди!

"Сейчас открою дверь, - подумал я, - и сопровождающий начнет стрелять. Первым буду я. И вряд ли мне удастся повторить этот трюк с падением..."

Я толкнул дверь и сразу понял, что проиграл. Руки пассажиров покоились на спинках кресел так, будто и не было никакой перестрелки. Но уругваец был мертв и лежал поперек салона. А дальше - и это и было причиной неестественного спокойствия - за креслом потерявшей сознание итальянки повис в ремнях убитый уругвайцем сопровождающий...

- Буэно венадо! - выругался курчавый. - Революция потеряла превосходного парня! - Казалось, он готов впасть в неистовство, но в салон ввалился еще один тип в такой же куртке и одернул его:

- Перестань, Дерри!

Самолет терял высоту. Пол под нами подрагивал.

Заметно похолодало. Пассажиры со страхом вслушивались в резкий свист выходившего через пробоины воздуха.

"Революционер, - с бессильным презрением подумал я, глядя на курчавого... - В месяц три революции... В год - тридцать шесть... Плюс тридцать седьмая, незапланированная, упраздняющая все предыдущие... Какая к черту революция!.. Очередной пронунсиамент * в какой-нибудь из латинских республик..."

Самолет трясло. Дрожь его отзывалась в голове пульсирующей болью.

- Сядь в кресло и пристегнись! - приказал мне курчавый.

Упав в свободное кресло, я закрыл глаза, на ощупь найдя ремни.

Самолет продолжало бросать так, будто он катился по горбатой полосе брошенного аэродрома.

Вытащив сигарету, курчавый протянул ее напарнику.

- Мокрый? - спросил он толстяка, все еще державшего руки на весу. - Опусти лапы! Ты недавно стал человеком, да? Сколько ты стоишь?

Толстяк ошалело молчал. Пот крупными каплями скапливался над его бровями и сползал по щеке, срываясь на мокрую рубашку.

- Тебе не за что умирать, - с презрением заявил курчавый. - Ты таким был и таким останешься! Ты не Репид! Буэно венадо!

* Пронунсиамент - военный переворот

Мои часы разбились при падении. Но все произошло за какие-то пятнадцать минут. Я это знал. И, судя по солнцу за иллюминатором, самолет держал сейчас курс куда-то на запад, в сторону Перу, туда, где Амазонка называется Солимоэс...

Самолет опять затрясло.

- Отчего это? - спросил напарник курчавого.

- Пилоты нервничают.

Ответ того не удовлетворил. Он встал и исчез в первом салоне.

Теперь мы шли так низко, что я различал за иллюминатором купы отдельных деревьев. Вдруг курчавый насторожился. Что-то действительно изменилось. Что?..

Я потянул воздух ноздрями, а потом увидел - в салон через пробоины в стенах и вентиляторы медленно втягивались струйки удушливого желто-зеленого дыма. Он поднимался над креслами и висел над нами плоскими несмешивающимися слоями. Потом дым рассосался, и все как-то потускнело, приняло будничный вид, будто мы сидели в длинном и душном прокуренном кинозале.

Удар потряс корпус.

Я почувствовал, что нас подбрасывает вверх, под углом, опрокидывает, придавливает к сиденьям. Потом тяжесть исчезла и тут же вернулась - мерзкая, тошнотворная. Вцепившись в ремни, я увидел, как корпус самолета лопнул, и сразу душные незнакомые запахи хлынули на меня со всех сторон.

В сельве

Когда я очнулся, передо мной горело дерево, а метрах в тридцати, среди разбитых стволов и рваных лиан, дымилась мятая сигара фюзеляжа. Рядом со мной, лицом в болотную воду, лежал тот, которого называли Дерри. Мокрые волосы его были скручены, куртка сползла с плеч. Видимо, нас выбросило из самолета еще в воздухе, после первого удара, и мы упали в болото... Но я был жив!

Несколько пиявок толщиной с карандаш успело присосаться к руке. С отвращением сорвав их, я побрел по колено в жидкой грязи к самолету. В груде искореженного металла трудно было надеяться отыскать живых, - коробка салона выгорела и просматривалась насквозь...

На мой зов не отозвался никто. Убедившись, что я действительно остался один, я вернулся к телу курчавого Дерри.

- Доволен? - спросил я, будто он мог мне ответить. И в исступлении крикнул: - Доволен?

Отраженное от крон эхо негромко ответило:

- Доволен...

Я сразу замолчал и стал сдирать с Дерри куртку.

В сельве она могла оказаться незаменимой - ни москиты, ни клещи ее не прокусят... Рядом с самолетом можно было, наверное, найти еще какие-то вещи, но я боялся идти к нему. И сразу пошагал в лес.

Бледные, обвешанные лохмотьями эпифитов, стволы уходили в тесное сплетение листьев. Я был как на дне океана, не зная, куда, в каком направлении мне нужно двигаться. Неприятно пахнущие муравьи крутились на ветках, упавших в болото. Грибы и плесень сырой бахромой оплетали каждый островок. Но кое-где на стволах деревьев можно было различить следы засохшего ила. И этот ил не был болотным - рядом текла река.

Но чем глубже я уходил в лес, тем темней становилось вокруг, и, наконец, жаркая влажная духота чащи сомкнулась надо мной.

Пугающе взрывались огни светлячков, странные звуки раздавались то впереди, то сзади, но я упрямо шел и шел туда, где, по моим представлениям, должна быть река.

Изредка я останавливался, ища глазами живое, но жизнь сельвы кипела где-то наверху, на деревьях, на недоступных мне этажах.

Именно оттуда доносились приглушенные голоса птиц, а иногда, как яркие парашюты, спускались заблудшие бабочки.

Только споткнувшись о тушу дохлого каймана, я понастоящему поверил, что река рядом. Но я еще не сразу пришел к ней. Кривые, задавленные лианами древесные стволы, мрачные крохотные озера, забитые манграми, ярко-красные воздушные корни которых источали тревожный запах, - казалось, это никогда не кончится.

Но вот, наконец, я ступил на скрипнувший под ногой песок, по которому стайкой метнулись вспугнутые мной крабы.

Река целиком пряталась под пологом леса, и именно тут, на берегу, к которому я так стремился, я чуть не погиб, наткнувшись на поблескивающие и шевелящиеся, похожие на черные тыквы, шары устроившихся на ночлег кочующих муравьев "гуагуа-ниагуа" - "заставляющих плакать"... В панике, сбивая с себя свирепо жалящих насекомых, я бросился в воду, еще раз оценив качество взятой у уругвайца куртки - она не промокала.

А потом, выбравшись на берег, долго прислушивался - не доносится ли откуда-нибудь характерный шорох "гуагуа-ниагуа", пожиравших листья...

Сгущались сумерки.

Совершенно разбитый, я влез на нависающее над водой дерево и почти сразу услышал крик.

Он начинался в глубине сельвы - тонкий, жалобный, слабый, понемногу набирал силу и переходил в панический рев, обрывавшийся так неожиданно, будто кричавшему затыкали рот.

Это не человек, сказал я себе. Это ночная птица. Она вышла на охоту. И охотится она не на людей... Но успокоить себя было трудно. В голову одна за другой лезли мысли о потерявшихся г сельве людях, скелеты которых находят иногда на отмелях и лесных болотах. Капитан Моррис, полковник Перси Гариссон Фоссет... Они знали о сельве все, и все же сельва их поглотила. Разбуженные тоскливым криком, выползали из подсознания невнятные страхи... Я вспомнил даже о Курупури, духе, ноги которого вывернуты назад, духе, терзающем все живое, духе, состоявшем в близком родстве с боиуной...

И вдруг на реке, далеко подо мной, мелькнули огни.

Они виднелись так явственно, что, пытаясь крикнуть, я чуть не сорвался с дерева. Моя попытка, казалось, сняла чары - огни потускнели и исчезли, будто погрузившись в воду. Боиуна, сказал я себе, покрываясь холодным потом, боиуна...

Ночь тянулась бесконечно. Я то впадал в забытье, то просыпался от воплей проходящих вверху обезьян-ревунов, а совсем под утро вдруг разразился короткий ливень, не принесший прохлады, зато отяжеливший ветки, в просветы которых глянули вдруг такие крупные, такие яркие и ясные звезды, что меня охватило отчаяние.

Все утро я оплетал лианами найденные на берегу сухие стволы пальмы асан. Голод и беспричинный страх мешали работать - я беспрестанно оглядывался на заросли, будто из них и впрямь могло показаться жуткое лицо карлика Курупури - духа сельвы. И успокоился, лишь столкнув на воду свой непрочный плот.

Поворот за поворотом... Я терял им счет, и деревья проплывали и проплывали передо мной.

Но, твердил я себе, любая река рано или поздно выводит к людям.

Хотя я и знал, что центральные районы сельвы всегда пустынны (птицы и звери любят относительно свободные пространства), уединенность этих мест и отсутствие живого убивало меня.

"Кем был Репид? - думал я. - Хорхе Репид и его напарник Дерри? Действительно, революционеры, решившие таким образом добраться до удобного им пункта, или налетчики, уходившие от закона?.. Похожи они на революционеров, - выругался я, - как Дженнингс на Кастро!.. Воздушные пираты!" - это определение было более точным.

- Компадре!

Я замер. Потом медленно повернул голову.

Из-за куста на меня смотрел человек. Плот медленно проносило мимо, и, вскрикнув, я бросился прямо в воду, цепляясь за нависающие с берега ветви. Рука человека вцепилась в воротник моей куртки и помогла выбраться на сухое место.

- Не советую проделывать это дважды. Пирайи. Они успевают за минуту разделать быка.

Я не понимал слов. Я только их слушал. Ведь это был настоящий Человек. Живой. Во плоти. Без автомата. В рубашке, в плотных брюках, в сапогах. Его широкое лицо с сильной челюстью и чуть горбатым носом казалось невероятно близким. Я готов был обнять его и, ухватив за руку, повторял:

- Мне нужны люди! Серингейро или матейрос, охотники или рыбаки - все равно! Мой самолет сгорел! Я ищу людей!

Он неторопливо высвободил руку, сунул ее в карман и вытащил коробку, наполовину наполненную сахаром.

- Проводите меня в деревню, - просил я, глотая сахар. Мне нужны люди!

Он будто бы колебался.

- Я совершенно один, - добавил я, будто пытаясь его убедить.

Внимательно осмотрев мою куртку, даже проведя по ней ладонью, он кивнул и шагнул в заросли. Я почти наступал ему на пятки, так боялся, что он уйдет. Но он не ушел. Больше того, метров через сто я увидел причаленный к берегу ободранный катер и бородатого мужчину с удочкой.

Проплыви я еще немного, я все равно бы увидел их.

Бородатый оставил удочку и вопросительно посмотрел на моего проводника. Тот кивнул. Тогда бородач достал из-под брошенного на берегу брезента кусок жареной рыбы и протянул мне. Такунари или тамбаки, я не понял, но рыба была вкусная, и я с жадностью съел ее.

- Мне нужны люди, - вновь заговорил я. - Любой поселок или фасьенда, они же тут есть!

- Компадре, - спросил тот, кто привел меня. - Ты один?

- Да... Остальные там, - я махнул рукой в сторону джунглей. - Они сгорели.

- Ты путаешь, компадре, - возразил проводник. - Вот где они могли сгореть. - Он взял меня за руку и, как ребенка, повел сквозь заросли в самую глушь, в духоту.

Потом остановился, отвел рукой листья в сторону и повторил:

- Вот где они могли сгореть.

На добрый десяток миль сельва была сожжена. Не огнем, нет, потому что листва и ветки, искореженные так, будто их поджаривали на гигантской сковороде, оставались на предназначенных им природой местах.

Ссохшиеся, полопавшиеся стволы упирались в низкое небо, укутанное туманной дымкой. Но ничто тут еще не успело напитаться сыростью...

- Тут они могли сгореть, - сказал проводник. - Или там был другой огонь?

- Другой, - подтвердил я. - Другой. Самый обычный.

- Идем, - сказал он.

- Но что тут случилось?

Он не ответил на вопрос, бородач - тоже. Я спрашивал и спрашивал, а они отмалчивались или говорили о чем-то другом.

Отчаявшись, я замолчал. И тогда тот, кто называл меня "компадре", спросил:

- Почему загорелся твой самолет?

- Угон, - пояснил я. - Неудачный угон, неудачная стрельба. - И, вспомнив об итальянке, добавил: - Там были и женщины...

- Кто стрелял?

- Человек по имени Репид. Хорхе Репид, уругваец. Так он мне представился. С ним были еще двое. Одного звали Дерри, другого не знаю.

- А уругвайца ты знал? - в тоне спрашивающего мелькнули нотки недоверия.

- Нет. Но они разговаривали между собой, и я слышал их имена.

- Ты действительно остался один?

- Да. - Это я мог утверждать. - Я видел обломки самолета. Когда меня выбросило и я потерял сознание, был, наверное, еще один взрыв. Там все сгорело.

- Ты проводишь нас к месту падения?

Я чертовски устал, но проводник был прав - следовало еще раз и более тщательно осмотреть район катастрофы. Все равно, подумал я, скоро я окажусь среди людей...

Путь, на который у меня ушло более двух суток, катер проделал за одну ночь. Я спал, когда меня заставили встать. Светало. Ведя компадре по зарослям, я понял, что если бы, уходя от самолета, взял на север, то сразу наткнулся бы на реку - она протекала совсем рядом. Ядовито-зеленая плесень успела заплести груды обломков. Остановившись в тени, я следил за тем, как мои спутники обшаривали болото. Не знаю, что они искали, спрашивать не стал.

Когда поиски закончились, бородач сказал: .

- Только один еще похож на человека. Тот, что в болоте...

- Его звали Дерри, - пояснил я, вспомнив курчавого.

Больше они ни о чем не говорили. Катер стремительно шел вниз по течению, и я впервые реально представил себе, каким долгим могло оказаться мое путешествие - мы так ни разу и не вышли из-под полога леса...

Места были совершенно необитаемы, влага и духота, казалось, душили растительность, заставляя ее в каком-то жутком безумии давить и оплетать друг друга. Тем неожиданнее для меня оказался бетонный пирс, выдвинутый с берега почти на середину реки. Я поверил в то, что он существует, лишь когда катер ткнулся в него бортом.

- Иди, компадре, - сказал тот, кто встретил меня на реке. - Там люди.

- А вы? Где я найду вас?

- Иди, - повторил он.

Я протянул ему руку, но он уже оттолкнул катер от пирса и отвернулся.

Пожав плечами, я сел на теплый бетон и взглянул на свое отражение в темной, видимо, очень глубокой воде...

Странные люди... Но они помогли мне...

Плеснув в лицо водой, зачерпнутой из реки, я утерся рукавом куртки и встал. Бетонная полоса, начинавшаяся от пирса и нигде, видимо, не просматривающаяся с воздуха, вела прямо в гущу краснобагровых орхидей и белых огромных фуксий.

Обсерватория "Сумерки"

Полоса была так надежно укрыта лесом, что только легковые автомобили могли пройти по ней, не зацепив веток. Я с наслаждением ступал по бетону, радуясь тому, что после каждого шага не надо стряхивать с ног тяжелые комья грязи. Прежде всего, подумал я, потребую телефон и еду. И еще мне следует выспаться...

"Фольксваген", выкатившийся навстречу, ошеломил меня. За мной? Или это случайность?

Оказалось, за мной.

Человек за рулем, неразговорчивый, хмурый, с лицом, наполовину закрытым огромными темными очками, перегнулся через сиденье и открыл заднюю дверцу.

Невыразимо приятно пахнуло на меня запахом бензина, кожи, теплого металла. И, поддавшись приливу благодарности, я болтал всю дорогу, которая заняла минут десять при хорошей скорости. Дорожных знаков тут не было, и водитель не стеснялся - ветер так и выл за стеклом... Меня водитель слушал внимательно, однако, когда в порыве чувств я попытался похлопать его по плечу, то с изумлением заметил скользнувшую по его лицу тень брезгливости. Но даже это меня не отрезвило, ибо неожиданную неприязнь водителя я постарался отнести за счет своего неряшливого вида. Что делать, хотел я сказать, сельва... Но что-то меня удержало.

И почти сразу водитель сказал:

- Приехали.

Я вылез из машины и остановился перед гигантской каменной стеной, теряющейся в глухих зарослях. Водитель, наклонив голову, смотрел на меня.

- И куда мне идти?

Он равнодушно пожал плечами и нажал на акселератор. Я едва успел увернуться от угрожающе близко прошедшего мимо бампера.

Странные привычки...

Проводив взглядом машину, я пошел вдоль стены и сразу наткнулся на металлическую дверь. Она отворилась без скрипа.

Плоские бетонные стены, подпертые контрфорсами, уходили вверх. Нигде не видно было ни одного окна.

Искусственный свет изливался и сверху и с боков, но самих ламп я не видел. Зато прямо передо мной, в неглубокой нише, стоял телефон. Он ничем не отличался от тех, к каким я привык, но была в нем одна странность - трубка его была прижата пружиной, будто какая-то сила могла сдвинуть ее с места или даже сбросить.

Меня ждали. Добродушный мужской голос произнес:

- Поднимитесь в лифте на пятый этаж. Вы легко найдете приготовленную для вас комнату.

Положив трубку, я еще раз удивился пружине.

Лифт быстро вознес меня на пятый этаж, и оказалось, что в комнату войти можно было только из лифта. Других дверей не было.

То есть я сразу оказался закупоренным в комнате, так что, если бы, начался пожар, я мог бы уйти отсюда только по шахте лифта.

Кстати, дверь в шахту открывалась свободно, и я поразился ее глубине - здание явно имело несколько подземных этажей.

Сама комната мне понравилась. Тут стояли стол, стул, два кресла. В шкафу я нашел кофе и сыр. Кофейник прятался тут же, за горкой салфеток. Я включил его и побрел в ванную, на ходу срывая с себя обрывки грязного белья. Теплая вода усыпляла... Спать...

Спать... Но я крутнул вентиль, и меня обдало холодом. Рано спать!

Натянув толстый халат, висевший в шкафу, я подошел к окну.

Оно было густо затянуто решетчатым жалюзи, и рассмотреть что-либо было почти невозможно.

Я перенес телефон в кресло, отхлебнул кофе и нажал на сигнал.

- Да, - раздался все тот же добродушный голос.

Обладатель его, наверное, был неимоверно толст.

И добр.

- Где я нахожусь?

- Поселок Либейро. Обсерватория "Сумерки".

- Сумерки? Что это значит?

- Всего лишь геофизическое понятие.

- Прошу вас, соедините меня с редакцией "Газет бразиль", Бразилиа. Я - журналист, потерпевший аварию в районе вашего поселка, И будьте добры прислать человека с одеждой. Все, что необходимо мужчине при росте 187, весе 79. Платит банк Хента, - я назвал номер счета.

Прошло томительных полчаса. Телефон затрещал.

Я поднял трубку и сразу узнал голос шефа.

- Ну, - спросил он, - где ты находишься?

- Поселок Либейро, обсерватория "Сумерки". Это не моя инициатива, шеф. Мой самолет сгорел. Его пытались угнать. Много жертв. Завтра я попытаюсь добраться до Манауса, а еще сегодня дам материал для газеты. Кажется, это заинтересует всех.

- Поддерживаю, - сказал шеф. - Но если это гнилой орех, не теряй времени. Трансамазоника, вот что сейчас интересует Бразилию. - И повесил трубку.

"Ладно, - выругался я про себя, - не стоит нервничать. Шеф всегда был таким. Его время, разумеется, стоит дороже времени моего или еще кого-нибудь..." И все же осадок от разговора остался. Я был обижен и разозлен.

Либейро... Либейро... Карты под рукой не было. Это где-то на западной границе, вспоминал я. На западной границе или... Черт с ним, завтра все прояснится... И, едва коснувшись постели, я провалился в глубокий сон...

А когда проснулся, была ночь. Я сварил кофе и, освеженный, устроился на теплом каменном подоконнике.

Жалюзи были подняты, я видел смутные очертания веток под окном. И вдруг все это исчезло, как вырванное бесшумным взрывом.

Вместо глубокой тьмы лиственных сплетений я увидел звездное небо, увидел низкие, лежащие по всему горизонту звезды, будто я был в степи, а не в джунглях. Чашка выпала из моих рук и разбилась...

Звезды были яркие и пронзительные.

А потом все исчезло. Напрасно я всматривался в тьму. Ни единой звезды, ни единого огонька...

Торопливо я вызвал дежурного, и мой голос его, как видно, обеспокоил, потому что, наконец, он появился в моей комнате сам - крупный, добродушный, мускулистый. Странно было слышать от него слова "обсерватория", "звезды" - с такими обычно говорят о профессиональном боксе или, в крайнем случае, о лошадях...

- Вы переутомлены, - сочувственно сказал он. - Вам надо еще спать. Вы представить себе не можете, как много сил отнимает сельва у заблудившихся людей... Прислать вам вина?

- Нет, - замешкался я. - Что слышно у вас об угонах? Я имею в виду местную линию...

Он рассмеялся:

- Наша посадочная полоса похожа на царапину. У нас всего два самолета. Их водят пилоты, знающие каждую излучину реки, каждый ее перекат, каждое высокое дерево. Угоны - привилегия больших трасс.

- А чем занимается обсерватория?

- Звездами. Но об этом удобнее спрашивать других. Я всего лишь дежурный. Встречаю и провожаю гостей.

- И много их тут бывает?

- Когда как.

- Есть тут бар или клуб, в котором я мог бы встретиться с сотрудниками?

- К сожалению, нет. Персонал обсерватории невелик. Есть комната для гостей, ее можно было бы назвать клубом, но сейчас она на ремонте. Вы же знаете - климат... В здешнем климате сырость разъедает все - железо, дерево, камень... Но,любезно предупредил он, - билеты на самолет вам заказаны, и завтра вы сможете посетить театр в Манаусе.

- Спасибо, - поблагодарил я. - И... соедините меня с "Газет бразиль".

Пока шел вызов, я подошел к зеркалу. Лицо явно нуждалось в бритве. Но загар был великолепен! Загар?! Какого черта! Не обрел же я этот камуфляж в сельве?..

Я распахнул халат и удивился еще больше - все тело было покрыто ровным слоем необыкновенного золотистого загара.

Это открытие меня смутило. Я не мог его объяснить.

И когда затрещал телефон, я не успел сказать ни слова.

Шеф раздраженно спросил:

- В самом деле, где ты находишься?

- Я говорил - Либейро, обсерватория "Сумерки"!

- Какая дурная шутка, - сказал шеф. - В поселке Либейро сидит сейчас твой напарник - Фил Стивенс. Я попросил его разыскать тебя, и он утверждает, что в поселке Либейро нет никакой обсерватории, даже с таким дурацким названием! А значит нет в Либейро и тебя. Где же ты?

- Я встревожен, шеф... - начал я, и сразу же нас прервали.

Писк зуммера подействовал на меня угнетающе. Задумавшись, я положил трубку.

В дверь постучали.

- Да!

Это был дежурный. Но сейчас он держался официально, даже холодно. Наверное, потому, что вместе с ним в комнату вошел человек, которого я, кажется, где-то видел.

Любитель цапель эгрет

Впрочем, нет... О любом военном можно сказать, что ты его гдето видел. А это был военный, и никакой костюм не мог скрыть его выправки.

- Инспектор, - представился он. - Не задержу вас. Но обязан задать ряд вопросов.

- Да. Слушаю вас.

- Кто были люди, доставившие вас к обсерватории?

- Не знаю. Я наткнулся на них, блуждая в сельве. Они были добры ко мне.

- А их имена?

- Они не назвали своих имен.

- Но, может, в беседе между собой?..

- Нет. Не знаю причин, но они и впрямь не обращались друг к другу по имени. - Я задумался. - В их поведении, в общем, действительно было что-то странное.

- Что именно?

- Ну... Они, например, не отвечали на мои вопросы. О чем бы я их ни спрашивал.

- Хорошо, - сменил тему инспектор. - Расскажите о том, что произошло в самолете. Всю правду, ничего не преувеличивая и не скрывая. Даже если есть детали, которые причиняют вам боль. Нас интересует некий Репид, человек вам доверившийся.

- Это не так, - возразил я. - У меня нет ничего общего с этим...

- Кубинцем, - закончил за меня инспектор.

- Нет. Он назвал себя уругвайцем.

- Возможно... Вы журналист, вы будете писать обо всем этом?

- Как можно подробней. Такие вещи нельзя забывать. О таких вещах должны знать все.

- Итак?

Я рассказал все.

Инспектор слушал внимательно, уточнял, переспрашивал, а дежурный тем временем стоял у окна и бог его знает, что он там видел...

- Но вы разговаривали с Репидом?

- Только отвечал на его вопросы.

- Он не был расположен к беседе?

Я усмехнулся:

- По-видимому... Но его напарник, его звали Дерри, высокий курчавый человек, оказался философом. Он кричал над трупом Репида, что революция потеряла еще одного парня. Он даже эпитет употребил. Кажется - "превосходный"... Да, именно так - "превосходный"!

- Превосходный... - задумчиво повторил инспектор. - А не мог он произнести нечто противоположное? Вы ведь могли ошибиться. Вы были взволнованны. Все в самолете испытывали ужас перед нападающими.

- "Революция потеряла превосходного парня", - настаивал я, - именно так он и сказал.

- А видели вы кого-нибудь из них раньше? Дерри, Репида, их напарника?

- Никогда. Впрочем, в порту, перед посадкой, я видел Репида. Он был вот в такой куртке, - я кивнул в сторону вешалки, на одном из крючков которой висела грязная куртка погибшего уругвайца.

Инспектор неожиданно заинтересовался:

- Можно ее у вас взять? Она пригодится нам как вещественное доказательство. - Он подошел к куртке и ощупал ее, словно пытаясь что-то обнаружить в ее подкладке. Потом бросил куртку дежурному, не переставая при этом задавать мне вопросы. Его интересовало буквально все. Он перебирал варианты, отбрасывал их, искал новые - строил рабочую схему. Но всего лишь схему, так я ему и сказал.

- Мы вынуждены начинать с голого места, - вздохнул он. Специфика... Но это все. Благодарю вас за помощь. И рад сообщить, что банк Хента подтвердил ваш счет. Вам следует переодеться, - он критически осмотрел меня. - Манаус - большой и цивилизованный город. Дежурный принес вам белье и билет на самолет.

- Спасибо.

Инспектор вышел. Лицо дежурного сразу приняло обычный благодушный вид.

- Я тоже рад, - почему-то сказал он, выкладывая на стол содержимое большого свертка. - Тут все: костюм, белье. Если чтонибудь окажется тесным, мы попробуем заменить. Но выбор, к сожалению, у нас невелик.

Когда он двинулся к выходу, я чуть не спросил его - где же я нахожусь, если обсерватория не в Либейро?

Но сдержался, не желая рисковать, и только попросил карту. Он принес ее и на мой вопрос ткнул жирным пальцем в зеленое пятно:

- Вот Либейро. Мелкий, очень мелкий поселок, даже на карту не стоило его наносить. А это Манаус. Вас здорово побросает над сельвой - самолет у нас маленький.

Я неодобрительно хмыкнул:

- А другого транспорта нет?

- Только катер. Но это долго, - он покачал головой. Очень долго.

Оставшись один, я принялся изучать карту, на которой был изображен приличный кусок Бразилии. Но с таким же успехом я мог всматриваться в карту Антарктики, пытаясь обнаружить на ней мифический поселок Либейро. Привязок у меня не было.

Бросив это занятие, я попытался угадать, кто меня повезет в порт, и оказался прав - тот же неразговорчивый и брезгливый водитель. На этот раз он мне не понравился еще больше. Не понравилось его лицо, скрытное, тяжелое, с низким лбом и густыми волосами. Не понравились его огромные очки и ленивая уверенность в себе. Мускулы, угадывающиеся под тонкой рубашкой, будто подчеркивали его некую обособленность от меня.

А машину он гнал так, что я вынужден был вцепиться в кресло.

- Мы опаздываем?

Он будто ждал этих слов. Притормозил, повернулся ко мне и вдруг улыбнулся. Улыбка явно стоила ему усилий.

- Вы видели когда-нибудь цаплю эгрет? - спросил он.

У меня отлегло от сердца. Ты становишься невозможен, сказал я себе. Слишком подозрителен, слишком капризен. В этом человеке, несмотря на его отталкивающий характер, явно прорезалась человеческая черта.

Я сказал:

- Да. В зоопарке.

- О, - заявил он. - Это далеко не то. Уверяю вас.

Он был сама любезность. Видимо, увлечение его было глубоким. Заглушив мотор, он сунул ключ в нагрудный карман и повел меня по узкой тропинке в глубь зарослей.

Зрелище стоило потерянного времени! На песчаной полоске открытого солнцу узкого и глубокого озера, обрамленного высокими берегами, будто облачки перьев, прогуливались длинноногие птицы, белые, с ослепительно алыми клювами. Они вели себя важнее сенаторов, и на них невозможно было смотреть без улыбки.

Я наклонился над обрывом.

Мимолетное движение за спиной заставило меня обернуться. Водитель был готов к прыжку и явно рассчитывал сделать это неожиданно.

- Господи, - беспомощно сказал я. - Что вы собираетесь делать?

Он сжался, как пружина, я увидел в его руке нож, и почти сразу в зарослях хлопнул выстрел. Изумление, исказившее лицо водителя, изумление, смешанное с болью и страхом, потрясло меня.

Как завороженный, я следил за его падением, не пытаясь укрыться от человека, стрелявшего из зарослей. Но выстрелов больше не было.

Только шуршали, скатываясь вслед за телом водителя, камни и струйки песка.

Вскрикнув, я бросился к машине!

Ключ остался у водителя. Судорожно пошарив по карманам, я извлек завалявшуюся монету и с ее помощью включил зажигание. Руки дрожали, нога никак не могла попасть на педаль акселератора.

Наконец, я нащупал ее, дал газ и сразу же затормозил, чуть не разбив лбом ветровое стекло.

Дальше дороги не было.

Возвращение

"Успокойся", - сказал я себе.

Вытащив платок, вытер лицо и руки, настороженно следя за зарослями, в которых только что разыгралась трагедия. "Уверяю вас..." - вспомнил я преувеличенно любезный голос водителя. Лживый голос, в фальши которого не мог разобраться только такой идиот, как я...

Но кто был нападающий? И в кого он стрелял? В меня или в водителя?..

Развернув "фольксваген", я приоткрыл дверцу.

Аэропорт тоже мог оказаться фикцией... Выйдя из машины, я открыл багажник. Он был пуст, что меня неприятно удивило. Обычно в багажнике лежат канистры, камеры, ветошь... Этот же был пуст, как в первый день творения. Захлопнув крышку, я снова сел за руль.

Куда я попал? Репид, Дерри, люди на катере, добродушный дежурный, инспектор, любитель цапель эгрет, пытавшийся напасть на меня, неожиданный мой спаситель или, наоборот, помощник водителя - все они явно крутились в одном кольце и были неуловимо связаны.

Обсерватория... Может быть, лаборатория, в которой производятся наркотики? Вряд ли. В Сан-Пауло или в Рио можно найти убежище поудобнее... "Сумерки"... Я нервно усмехнулся.

Проезжая под стенами обсерватории, как и в прошлый раз пустынной и тихой, я не выдержал - увеличил ход. Но дорога вывела меня к пирсу и оборвалась.

Раскрыв дверцу, я курил и бесцельно смотрел в мутную воду.

Она казалась очень глубокой, и я невольно подумал - для каких целей возведено все это в практически недоступном районе сельвы?

Для боиуны?..

Духота была нестерпима. Сняв пиджак, я бросил его на заднее сиденье и начал обыскивать машину. Перерыл все уголки, но не нашел ни газет, ни обрывков бумаги, даже клочка ветоши. Вся добыча свелась к двум пачкам сигарет и термосу с теплым кофе.

Сидеть на пирсе, ожидая, пока тебя спохватятся, не имело смысла. Под металлическим навесом, служившим чем-то вроде временного склада, я нашел весла и бросил их в привязанную к металлическому крюку лодку.

Посмотрев на машину, заколебался - не спустить ли ее в воду... Не стоит, решил я. Ее-то уж никак не используют для погони... После этого я оттолкнул лодку.

Я боялся работать веслами, они здорово скрипели, и плыл, повинуясь течению. Берег был так близко, что ветки скребли по деревянному борту.

"Как бы то ни было, - думал я, - меня пытались убить. Сперва в самолете, потом у этого озерца..." Нет, мне не хотелось опять оказываться в такой ситуации?

И я до боли в глазах всматривался в прибрежные заросли.

"Будут ли меня преследовать? Скоро ли обнаружат водителя? Не спишут ли его на мой счет?" - Я поежился, вспомнив, как шуршали струйки песка, стекая по крутому берегу...

Но шеф! Шеф! Вот кого я, действительно, не мог простить!

Знать, что твой сотрудник заброшен в самую глубь сельвы, и ничего не сделать для его спасения!

Впрочем; тут я мог и преувеличивать - ведь шеф не знал моего действительного местонахождения. Так же, как и я.

Смеркалось.

Увидев большой остров, я причалил. Он порос лесом, но вдоль берега тянулась широкая каменистая полоса, и я втащил лодку туда, надежно укрыв ее за грядой кустов. Теперь, если река вдруг выйдет из берегов, лодку не унесет. Сигареты у меня были, и был кофе. Я хотел отвинтить крышку термоса и вдруг услышал странные звуки - будто где-то волочили по камням что-то металлическое.

Привстав, я понял, что не ошибся - на острове были люди. Они вышли из длинной деревянной баржи, причалившей чуть ниже того места, которое я выбрал для высадки, и теперь разгружали плоские ящики. Судя по легкости, с которой они их носили, ящики были пусты. С реки сверкнул фонарь. Раз, другой... Кто-то крикнул поиспански:

- Где Верфель?

- Еще не пришел, - ответили с берега.

Затаившись, я следил за людьми, не зная, кто они.

Ругаясь, один из них пошел берегом вверх по течению и сразу наткнулся на мою лодку.

Скрываться теперь не имело смысла. Я спустился по плоским камням и окликнул нежданных гостей. Они повернулись ко мне и замерли. Большего удивления просто невозможно представить будто они встретили дух Колумба или великого Писсаро.

Наконец они подошли ближе, все одного роста и в одинаковой одежде - полосатые легкие рубахи, плотные брюки, низкие резиновые сапоги. Ближайший ко мне, рыжий, веснушчатый., с глазами, под которыми отчетливо набрякли мешки, сунул руки в карманы, сплюнул и резко спросил:

- Что ты делаешь на острове?

- Ловлю рыбу.

Они переглянулись. Моя ложь была очевидна.

- Ты один?

- Жду товарищей.

- Не лги! Не будь виво!

Они принимали меня за проходимца. Но это было лучше, чем вновь попасть в обсерваторию со столь странным названием. Они опять спрашивали меня:

- Чем ты ловишь рыбу? Ты кто? Твои товарищи - они тоже рыбаки? Ты давно ел?

Один из них, не выдержав, ткнул меня в бок кулаком. Но в этот момент на реке вновь сверкнула мигалка, и они сразу забыли обо мне. Да и я о них забыл, потому что по реке плыла... субмарина, сияющая огнями иллюминаторов! Значит, легенды индейцев о боиуне не были выдумкой!

Медленно, с какой-то даже торжественностью субмарина миновала остров и вошла в протоку. Я напрасно искал опознавательные знаки. Их не было.

А потом из-за острова вышел катер. Вслед за накатившим на берег валом он и сам мягко ткнулся в песок, и с борта его спрыгнул человек, которого я сразу узнал - тот самый, что вытащил меня из сельвы. Я слышал, как он спросил, указывая на меня:

- Кто это?

- Виво! - заявил рыжий. - Лгун! Он все врет! Спроси, Отто, зачем он на острове!

Верфель, так звали моего знакомца, подошел ко мне и длинными холодными пальцами поднял мне подбородок.

- Компадре... - узнал он меня. - Не ожидал увидеть тебя так быстро! - он будто подчеркнул последние слова.

- Этот человек - виво! - повторил рыжий.

Верфель кивнул ему, повернулся и поманил меня за собой.

Провожаемые недоуменными взглядами, мы спустились на берег, к катеру, и тут, пристально посмотрев мне в глаза, Верфель спросил:

- Что видел?

Я пожал плечами. Он говорил по-испански, но в речи его явственно слышался иностранный акцент.

- Вы не из германских латифундистов? - спросил я.

- Моя родина - "Сумерки", - сумрачно ответил он.

Странный ответ, он толкнул меня на дерзость:

- Примерно так сказал в свое время химик Реппе, ставивший опыты на людях в стенах концерна "ИГ Фарбениндустри". Этот нацистский концерн скупал польских женщин по сорок марок за каждую и еще находил, что это дорого. На допросе Реппе сказал: "Моя родина - "ИГ Фарбениндустри"...

Я ждал, что Верфель взорвется, но он не придал значения моим словам, а может, не захотел придать им значение. Отвернулся, помолчал и вдруг ровным голосом, не торопясь, будто мы встретились за коктейлем, произнес:

- По реке следует спускаться под утро. Так безопаснее.

И вдруг мне показалось... Нет, это не могло быть правдой, но мне действительно показалось, что он ждет удара... И я, правда, мог ударить его и угнать катер, тогда никто не догнал бы меня.

Верфель стоял спиной ко мне... Но ударить человека, стоявшего ко мне спиной, я не мог. И это не было трусостью. Мешал целый комплекс причин...

Время ушло.

- Бор! - крикнул Верфель. - Проводи рыбака!

Только после этого он повернулся и презрительно процедия:

- Я не знал химика Реппе. Но имеющий родину именно так и должен отвечать на допросах!

Недовольно ворча, рыжий спустился с берега и заставил меня взобраться на катер.

- Виво! - сказал он. - Безродный бродяга!

Катер медленно сносило течением. Верфель с берега смотрел на нас, и во взгляде его читались усталость и разочарование. А потом остров скрыло лесистым мысом.

Не так уж далеко я ушел от обсерватории - часа через два катер ткнулся носом в знакомый пирс.

- Иди спать, виво, - процедил рыжий.

Он не собирался меня провожать. Мало того, сразу же развернулся, и скоро шум мотора затих. Я остался один на теплой бетонной дорожке, на которой ничего не изменилось - даже "фольксваген" стоял там, где я его бросил. Выкурив сигарету, я шагнул к берегу, но под навесом, из-под которого я взял днем весла, выступила неясная угрожающая тень. Сплюнув, я сел в машину и дал газ.

Дежурный встретил меня у входа.

- Вы потеряли комнату, - укоризненно сказал он. - Меня просили проводить вас в музей. Может быть, вам придется провести в нем пару дней, пока освободится приличная комната...

Он не издевался. Он впрямь ничего не подозревал, тихий, добродушный исполнитель приказов. Или умел прятать чувства.

Предложи он сейчас билет до Манауса, я, наверное, даже поблагодарил бы его... Ах, да, билет!..

Я вытащил его из кармана. Ни тени смущения не выступило на широком лице дежурного, когда он принял билет.

В лифте он был крайне предупредителен. В помещение музея не вошел, но я слышал, как он запирал замок. И сразу вспыхнул свет, будто кто-то нажал спрятанный выключатель. Я вздрогнул. На стене, прямо передо мной, была начертана свастика.

Музей

Будь она в другом месте, я принял бы ее за солярный знак. Но тут, пауком распластавшись на стене, она занимала слишком видное место, чтобы придать ей столь невинный смысл. Другую стену занимали портреты и огромная карта полушарий. Больше в зале ничего не было. Даже стула.

Пока я медленно шел к портретам, в памяти одно за другим всплывали имена нацистских преступников, скрывшихся от суда после падения третьего рейха. Рудольф Хесс - комендант Освенцима.

Арестован весной 1946 года... Эрих Кох - рейхскомиссар Украины. Арестован в 1950 году... Рихард Бер - преемник Хесса в Освенциме. Арестован в 1960 году... Швамбергер - палач славян. Арестован в 1972 году. Г Клаус Барбье - начальник гестапо в Лионе. Арестован в 1973 году... Этим не повезло. Не повезло и Менгеле, и Эйхману...

Но процветал же после войны Гейнц Рейнефарт, убийца поляков, скрылся же Борман...

Я вдруг вспомнил сенсационные шапки в газетах, оповестивших в 1972 году о том, что Мартин Борман, один из самых активных нацистских главарей, жив и ведет образ жизни процветающего бизнесмена. Об этом заявил американский журналист и разведчик Л. Фараго, по версии которого Мартин Борман, бежавший из гитлеровского бункера незадолго до падения третьего рейха, добрался до Латинской Америки и канул в небытие лишь для широкой публики. Не зря текст последней телеграммы Бормана, отправленной из рейхсканцелярии, гласил: "С предложенной передислокацией в заокеанский юг согласен. Борман".

Об этом же заявил во Флоренции итальянский историк Д. Сусмель.

Ссылаясь на сведения, полученные от бывшего агента германской секретной службы Хосе Антонио Ибарни, Д. Сусмель сообщил, что Борман сумел добраться до Испании, а оттуда, прихватив приличную сумму из фонда партии, отбыл в Аргентину на испанской подводной лодке... Перес де Молино в Аргентине, Мануэль Каста Неда и Хуан Рильо в Чили, Альберто Риверс и Освальдо Сегаде в Бразилии - под этими именами, по сведениям Д. Сусмеля, скрывался долгие годы один и тот же человек Борман.

А 1959 год?

В центре кельнского проспекта Ганза-ринг стояла статуя, воздвигнутая в память немцев, расстрелянных нацистами в последние дни рейха. В ночь на 25 декабря 1959 года памятник был осквернен, и в ту же ночь на зданиях десятков городов Западной Германии - от Гамбурга до Мюнхена - невидимые руки начертали знак свастики. Мало того, нацистская волна прокатилась по Франции, Англии, Бельгии, Голландии, Норвегии, Швеции, Финляндии, Испании, Австрии... Стоило раздаться сигналу из Кельна, как он был подхвачен во многих странах. Причем, не только в европейских, но и латиноамериканских.

Впрочем, это не удивительно. Разве не звучит как заповедь одна из директив бывшего руководителя заграничных организаций НСДАП обергруппенфюрера СС Эрнста Вильгельма Боле своим ландесгруппенлейтерам: "Мы, национал-социалисты, считаем немцев, живущих за границей, не случайными немцами, а немцами по божественному-"закону. Подобно тому, как наши товарищи из рейха призваны участвовать в деле, руководимом Гитлером, точно так же и партайгеноссе, находящиеся за границей, должны участвовать в этом деле..." "Но, черт возьми! - выругался я. - При чем тут я - научный комментатор "Газет бразиль"?" Да, я знал, что в нашу страну стеклись сотни недобитых деятелей третьего рейха. Знал, что в 1959 году у нас в Бразилии был задержан Герберт Цукурс, диктатор Латвии. Знал, что в Сан-Пауло полиция наткнулась на Венделя-руководителя гитлеровских передач на Бразилию во время войны, а также арестовала некоего Максимилиана Шмидта, работавшего долгие годы на Геббельса... Да, я это знал, но никогда не думал, что можно вот так, лицом к лицу, столкнуться со всем этим. Слишком далекими казались мне события, связанные с третьим рейхом. Слишком далекими...

Законсервированный фашизм... Фашизм, притаившийся до лучших времен... Я считал, что если кто и слушает в наши дни без усмешки "Баденвейлерский марш", исполнявшийся когда-то только в присутствии Гитлера, то это, несомненно, чудаки или идиоты. Всякие "Британские союзы" Освальда Мосли, "Движения гражданского единства" Тириара и Тейхмана походили, в моем понятии, на нелепую игру. Опасную, плоскую, но игру. А я...

Я растолковывал читателям "Газет бразиль", чем грозит Земле тепловая смерть, как ведется борьба с пустынями, одиноки ли мы во Вселенной и тому подобное. А неофашизм и его проблемы были хлебом других людей...

Свастика раздавила меня.

С тяжелым чувством я приступил к осмотру портретов, ожидая увидеть лица нацистов. Но все лица были мне незнакомы, И подписей под ними не было.

Сами портреты были выполнены превосходно. Узнать имя художника - уже сенсация не из последних. Внимательно всматриваясь в манеру письма, в технику исполнения, я все более убеждался, что это не просто портреты отдельных лиц. Если так можно сказать, это был портрет идеи, коллективное выражение того, что каждый из выставленных внес в какое-то им одним известное дело.

Было в портретах что-то гнетущее. Сила, против которой бесполезно спорить. Что может человек перед надвигающейся бурей, когда еще не дует ветер, но уже сгустилась тишина?.. Потом, когда рванет вихрь, ударят громы, можно бежать или сопротивляться, но в эти минуты, в долгие минуты ожидания, человек беспомощен...

Я повернулся к стене, которую занимала карта полушарий, и наугад ткнул пальцем в одну из клавиш расположенного под нею пульта.

Карта ожила.

Разноцветные линии, извиваясь, наползали друг на друга, гасли и вспыхивали вновь. Особенно четко эта возня прослеживалась в Европе.

Я ткнул следующую. Не знаю, чего ожидал. Может, опять непонятной игры света. И не ошибся. В самых разных местах начали появляться бледные пятна. Они ложились без видимого порядка на Францию, на Центральную Азию, на Австралию, захватили Индию, Россию, Китай... Как солнечные зайцы, они пятнали карту, пока наконец некоторые районы не осветились полностью.

И, синхронно световой эскалации, вспыхивали и исчезали на боковом табло цифры.

Я нажал клавишу вновь.

Первые вспышки пришлись на 1966 год. Их было немного.

Следующая серия - на 1969. А с 1978 вспышки шли сплошными поясами, и на 1982 год чистой осталась лишь Антарктида да некоторые районы... Бразилии и Аргентины.

Несколько раз подряд я включал таинственную установку. Я должен был понять ее смысл! Угон самолета, убийца с обсерватории, встреча на реке, это табло - связано ли это друг с другом?

И я вспомнил...

Конечно, не смысл дат, но страшную картину сожженной сельвы.

"Вот где они могли сгореть..." - сказал Отто Верфель, приняв меня за одного из тех, в шелковых куртках, когда, раздвинув ветки, указывал на исполинские стволы, высушенные неземным жаром. Я видел снимки вьетнамских территорий, которые американцы обработали в свое время дефолиантами, полностью стерилизующими землю. Снимки, на которых распростерлись мертвые леса, лишенные зелени, птиц, насекомых, но вид убитой сельвы не шел с ними ни в какое сравнение.

Мысленно я перелистал подшивки "Газет бразиль", и профессиональная память подсказала мне случайные упоминания о неожиданных засухах во Франции, в Австрии, в России... Включив табло, я убедился, что даты совпадают, и это открытие испугало меня больше, чем любое другое.

"Не торопись, - остановил я себя. - Когда чего-то не понимаешь, не надо спешить. Может быть, дежурный поможет?" Я вспомнил билет до Манауса...

Поворачиваясь, увидел еще один портрет. Человека, изображенного на нем, я знал.

Не только я, многие знали это удлиненное лицо с мясистым носом и благородно лысеющим лбом. В свое время оно было широко известно по снимкам многих газет мира.

Я всмотрелся.

Лысеющий лоб опереточного героя. Умные, цепкие глаза, хорошо замаскированные разросшимися бровями...

Зная этого человека, я не мог оставаться в бездействии.

Подергал дверь. Она не открылась. Но, вспомнив профессиональный жест лифтеров, я сунул руку в отверстие против замка и потянул на себя ролик. Дверь открылась, и я поразился глубине шахты. Здание, действительно, было огромным. Я разглядывал стоявший далеко внизу лифт, и вдруг услышал голоса. Они доносились сверху. Вцепившись в решетку, я осторожно вскарабкался на следующий этаж. Когда голоса смолкли, я раскрыл дверь и скользнул в неширокий коридор, выведший меня на галерею, огражденную барьером из полупрозрачного пластика.

Заглянув за барьер, я увидел людей.

Мусорная корзина

Наверное, зал этот был чем-то вроде вечернего клуба. Люди сидели за широкой стойкой, заставленной бутылками и стаканами. Я видел только спины. Троих.

В рубашках, рукава которых были аккуратно закатаны.

Вентиляторы бесшумно крутились под потолками, рассеивая синеватый дым хороших сигар.

Я прислушался.

Собравшиеся обсуждали какую-то биологическую теорию, связанную с человеком. Горячась, один из спорящих, длинноволосый и горластый, - все, что могу о нем сказать, - говорил о неблагоразумности людей, о том, что в природном механизме человека эволюцией был допущен некий конструкторский просчет, которому люди и обязаны параноидными тенденциями.

- Не забывайте о мусорной корзине, - повторял он, стуча кулаком по стойке. - Природа безжалостно выбрасывает все не оправдавшие себя варианты живых существ, в том числе и человеческих видов!

Еще он говорил о слабости сил, противоборствующих убийству представителей своего вида. О том, что в животном царстве эта особенность человека поистине удивительна... Но именно она, подчеркнул он, оправдывает войны! Что уж тут философствовать о разрыве между интеллектом и чувствами, между прогрессом техническим и отставанием этическим!

Собственно, до меня долетали обрывки фраз. Я сам строил общую схему разговора. И, странно, чувствовал себя разочарованным, будто и впрямь ожидал натолкнуться на эсэсовцев...

Они не походили на эсэсовцев. Они походили на ученых, проводящих уик-энд. С такими, как они, я встречался в Лондоне, Рио, Париже, Гаване, Нью-Йорке, таких, как они, видел в клубах и на премьерах, с такими, как они, рассуждал о биметаллизме и смотрел футбол...

- Язык! - сказал длинноволосый. - Вот что мы всегда недооценивали! Человек - животное, создающее символы. А наивысшая точка символотворчества - семантический язык. Являясь главной силой сцепления внутри этнических групп, он является в то же время почти непреодолимым барьером, действующим как сила отталкивания между разными группами. Те четыре тысячи языков, что существуют в мире, и нужно рассматривать как причину того, что среди различных видов всегда преобладали силы не сцепления, а раскола...

Долго слушать их я просто не мог - служитель, случайно заглянувший на галерею, сразу бы обнаружил меня. Но когда я собрался уходить, третий, тот, что за все это время не произнес ни слова, повернулся, и я узнал его. Человек с портрета - вот кто он был! Человек поразительной биографии. Человек, с которым мне приходилось не раз встречаться. А имя его - Норман Бестлер.

В конце двадцатых годов он много путешествовал по странам Востока, приобретя репутацию убежденного сиониста. В начале тридцатых попал в Германию, где вступил в коммунистическую партию, однако быстро разменял свои взгляды на крайний либерализм. Тем не менее, знание коммунистических теорий и цепкий ум не дали ему утонуть, и он сказал свое слово в годы гражданской войны в Испании, воздвигнув из своих статей и памфлетов причудливое профашистское сооружение, в котором злостная выдумка соседствовала с реальными фактами. В годы мировой войны он как-то затерялся, исчез, - я ничего не знал об этом его периоде, - зато после войны вновь появился на политической и литературной арене, торгуя идеями и мрачными утопиями, которые, надо отдать ему должное, он умел преподнести блистательно.

Потянувшись за стойку, Бестлер достал стакан, и теперь я опять видел только его спину. Но мне вполне хватило увиденного.

Там, где находился Бестлер, всегда следовало ждать неприятностей.

И весьма-весьма крупных...

Я тихо выбрался с галереи и спустился на свой этаж.

На портрете карие глаза Бестлера были написаны особенно ярко. Именно так, с презрением и в то же время со всепрощением, смотрел на меня Бестлер, получая в Риме премию Рихтера, присуждаемую за лучший роман года.

- Мне кажется, - сказал он тогда, - все эти награды нужны лишь затем, чтобы с приязнью думать о несчастных, не сумевших их получить. Вы не находите?

В этих словах он был весь.

Я устал. Даже стук в дверь не вызвал во мне интереса.

Дежурный - это был он - покачал головой:

- Я пришлю вам кофе.

- Могу ли я выходить из этого зала? - спросил я.

- В любое время, - удивился дежурный. - Вы - наш гость. Через полчаса вам принесут мебель. Скажу откровенно, музей не худшее место обсерватории. И самое безопасное.

- Безопасное?

- Именно так.

- Чему я обязан?..

Он не уловил иронии. Или не захотел уловить. Пояснил:

- Вестям от нашего Хорхе. Мне искренне жаль, что ваше знакомство состоялось при крайних обстоятельствах.

- Я не доставлял никаких вестей.

- Вы слышали и передали нам слова, которые сказал над телом Хорхе его друг по имени Дерри. Это важно, поверьте мне, и у вас есть основания надеяться на нашу помощь.

Дерри... Он говорил о кудрявом уругвайце, труп которого остался в болоте... Но о каких словах шла речь?.. Я пытался вспомнить и не мог... Ах, да! "Революция потеряла превосходного парня"!.. Это, действительно, мог быть пароль... Но чей? Для кого? У меня голова кружилась от догадок.

Еще раз извинившись, дежурный ушел. Он сказал мне важные вещи, над ними стоило подумать. Но почти сразу два здоровенных парня в спортивных костюмах притащили диван, письменный стол, два кресла и показали, как пройти в ванную, расположенную этажом выше.

Я пытался заговорить с парнями, но они обращали на меня не больше внимания, чем Верфель, когда подобрал меня в сельве. Если я гость, подумал я, то гость на особом положении...

"Мусорная корзина, - думал я, рассматривая портреты. - Не попал ли в нее и я?" Было нелегко оценить иллюзорные преимущества, которые мне предоставили невидимые хозяева обсерватории со столь странным названием...

Бродя по залу, я обнаружил длинный шнур и потянул его. Прямо передо мной медленно поднялась по стене тяжелая портьера, и почти сразу я услышал:

- Не делайте этого! Атмосфера ненадежна.

Это опять был инспектор.

Помогая мне опустить портьеру, он повторил:

- Ничего не делайте без ведома людей знающих. Это закон для сотрудников и гостей нашей обсерватории. И поймите, - он вежливо улыбнулся, - я опускаю портьеру не затем, чтобы лишить вас вида на эту мерзость, - он кивнул в сторону сельвы, - а всего лишь для безопасности. Вашей.

- Что мне может грозить?

- Сельва, - сказал он серьезно. И, помолчав, продолжил: Держу пари, вы не знаете, зачем я пришел.

- Не знаю.

Он помолчал опять, предвкушая эффект:

- Меня попросили ответить на ваши вопросы. На все вопросы без исключения. Убежден, что значение многих увиденных вами вещей вам неясно, а непонятное может толкать на необдуманные поступки. Мы хотим помочь вам. Спрашивайте.

Как я ни устал, не удержался от улыбки. Кивнул на портреты:

- Кто они?

- Правильный вопрос, - удовлетворенно сказал инспектор. Каждый из этих людей стоит отдельного рассказа. - Он задумчиво обвел портреты взглядом. - Если хотите, начнем с Вольфа. Вам ничего не говорит это имя? - и укоризненно покачал головой. - Ведь вы научный комментатор крупной газеты!.. Так вот, Вольф был человек открытый, радушный, а работы его были изложены так, что и сейчас доставляют удовольствие любому читателю. Он - физик и занимался исследованием спектра озона. Сказать по правде, немногие из научных статей читают через десять лет после их опубликования. К этому времени, если работа важна, основное ее содержание попадает в учебники, детали разрабатываются и улучшаются, и перечитывать оригинал кому-нибудь, кроме историков науки, совсем ни к чему.

А вот работы Вольфа перечитывают. Они остроумны, как и их автор. Я сам слышал его рассказ о том, как горничная, опоздав на его звонок, объяснила это тем, что была горячо заинтересована обсуждавшимся на кухне вопросом - происходим ли мы все от Дарвина! - инспектор рассмеялся.

- А это Джебс Стокс. Он выяснил такие вещи, как возрастание содержания озона в атмосфере с географической широтой, а в тридцать третьем году с помощью Митхама разрушил корпускулярную теорию, дав начало новой - фотохимической. Вы ведь знаете, что на высоте примерно в пятнадцать-тридцать километров в нашей атмосфере располагается слой озона. Ничтожный, несолидный слой, но именно он задерживает жесткое излучение Солнца и Космоса. Но хотя слой озона и является для нас некоей очень важной защитой, с точки зрения астрофизика, существование его - преступление против науки, ибо именно озон скрывает от нас, землян, внешний мир. Находясь на дне воздушного океана, мы смотрим на звезды, как сквозь мутные очки, потому что озоновый слой задерживает самые интересные части спектра. Конечно, для решения некоторых задач можно поднимать приборы на спутнике, но для фотографирования спектра звезд инструмент должен стоять на прочной опоре. Есть лишь один выход - проткнуть дыру в озоновом слое и через нее глянуть в Космос. И это не невозможно. Джебс Стокс это понял первый. Вот почему его портрет тут.

Закурив, инспектор продолжал:

- Для того, чтобы несколько экспедиций успели сделать ряд наблюдений, дыра должна быть не уже сорока километров. Это означает, что мы должны прорвать озоновый слой на площади в тысячу двадцать квадратных километров. Только тогда свет звезд достигнет земной поверхности и попадет, например, в кварцевые спектрографы.

Выгоднее создавать такие "дыры" ближе к вечеру, потому что солнечный свет ведет реакции, порождающие озон. Тогда "дыра" может держаться всю ночь...

Конечно, ультрафиолетовое излучение солнца может доставить людям неприятности. Врачи обязательно запротестуют против таких опытов... Но есть ведь ледяные пространства Арктики и Антарктики, а также пустыни... И, кроме того, - он задумчиво посмотрел на плотную портьеру, - от излучения можно укрыться...

Я не перебивал инспектора, ожидая удобного момента. Даже его слова о том, что практически несложно создать некие газообразные вещества-дезозонаторы (например, смесь водорода и аммиака), меня не поразили.

Такие лекции я слышал не раз... Уловив момент, я спросил, кивнув на портрет Бестлера:

- А это? Он тоже физик?

- Нет. Скорее социолог. Лидер. Он первый заговорил о том, что история - не наука. О том, что заключения, сделанные, к примеру, на основании изучения средних веков, сколь бы тщательно они ни проводились, не могут оказаться полезными в наше время.

- Насколько я помню, загар на коже вызывается именно ультрафиолетовым облучением?

Инспектор внимательно посмотрел на меня:

- Да.

- И ваша обсерватория занимается озоновым слоем?

- Частная задача, - поправил меня инспектор. - Всего лишь частная задача.

- Так при чем тут история? И что делает социолог, лидер, как вы его назвали, среди физиков?

Он улыбнулся:

- Серьезный вопрос. Такой серьезный, что на него вам ответит сам лидер.

- Норман Бестлер?

- Да. Остальной мир знает его под этим именем.

- О каком мире вы говорите? - Оказывается, я еще не потерял способность удивляться...

- Из которого вы прибыли.

"Маньяк, - подумал я. - Человек с дурным воображением. Они все тут такие. Обитель помешанных".

- А Хорхе Репид и его напарники - они социологи? Или физики? Они из какого мира?

Инспектор не смутился:

- Они патриоты! Миры, Маркес, - он, оказывается, знал мое имя, - миры, Маркес, не могут не иметь промежуточных звеньев. Разве не так? Эти парни выполняли ответственную работу. Такую ответственную, что вы невольно стали их сообщником! Конечно, - улыбнулся он, пытаясь смягчить свои слова, - у вас есть возможность утешения, ибо случается такое стечение обстоятельств, когда самый сильный человек не может ничего сделать. Но это не утешение, правда?

Он поставил меня на место. Но зато я уловил, наконец, связь между угоном самолета и обсерваторией "Сумерки", между выжженной сельвой и дырой в атмосфере, между попыткой убить меня и словами о моем невольном сообщничестве...

И ночью я думал об этом.

Несколько раз стены обсерватории вздрагивали, как при легком землетрясении. Я встал и поднял портьеру.

Сквозь завесу листвы и ветвей прорвались тревожные вспышки, будто рядом стартовала ракета.

Где в эту ночь наступила засуха?..

Гость

Казалось, обо мне забыли, и несколько томительных дней я провел наедине с портретами. Узнав имена изображенных на них людей, я несколько успокоился. Но к свастике я привыкнуть не мог.

"Зачем, - думал я, - мне разрешили в день моего появления связаться с шефом? Только ли потому, что я не мог выдать своего местоположения, а значит, и местоположения станции? Или чтобы шеф, услышав меня, не начал поиски? Почему меня решили убрать на другой день и отдали в распоряжение любителя цапель эгрет?

И кто стрелял над озером, потерянным в сельве? В меня стреляли, случайно попав в водителя, или именно водитель являлся мишенью?.. А чего хотел от меня Отто Верфель во время странной беседы на острове? Если он желал моего побега, то почему не подал хоть какого-то вполне однозначного сигнала?.. И что это, наконец, за обсерватория?.. "Сумерки"... Это походит на код... Сумерки... Время нарушения некоего природного равновесия, когда человек перевозбужден, когда им овладевает беспричинная тревога..." Подняв портьеру, не выспавшийся, усталый, я смотрел в окно. И вдруг увидел людей.

Они шли по бетонной дорожке, под аркой лиан, и я невольно позавидовал их спокойствию. Первым шел инспектор. Очень официальный, очень прямой. В штатском костюме, который не выглядел на нем чужим, но и не казался естественным. Рядом, мерно печатая шаг, шел один из тех, кто спорил в клубе о войнах и о том, что невозможность предотвращения их самой природой заложена в наши мозги. Третьим был Норман Бестлер. Я ясно различил на его длинном лице выражение крайнего удовлетворения. Что он предложил на этот раз? Какую идею?

Я вдруг вспомнил, как был раздосадован, даже взъярен Бестлер, когда на одной из лекций в ночном дискуссионном клубе в Сан-Пауло студенты стащили его с трибуны. В тот вечер Бестлер чуть ли не впервые заговорил перед широкой публикой о нейрофизиологической гипотезе, которая, по его словам, сама собой вытекала из теории эмоций, предложенной в свое время Папецом и Мак-Линном и подтвержденной, якобы, многими годами тщательной экспериментальной проверки. Он говорил о структурных и функциональных отличиях между филогенетически старыми и новыми участками человеческого мозга, которые, если не находятся в состоянии постоянного острого конфликта, то, во всяком случае, влачат жалкое и тягостное сосуществование.

- Человек, - говорил Бестлер, - находится в трудном положении. Природа наделила его тремя мозгами, которые, несмотря на полнейшее несходство строения, должны совместно функционировать. Древнейший из этих мозгов по сути своей - мозг пресмыкающихся, второй унаследован от млекопитающих, а третий - полностью относится к достижениям высших млекопитающих. Именно он сделал человека человеком... Выражаясь фигурально, когда психиатр предлагает пациенту лечь на кушетку, он тем самым укладывает рядом человека, лошадь и крокодила. Замените пациента всем человечеством, а больничную койку ареной истории, и вы получите драматическую, но, по существу, верную картину... Именно мозг пресмыкающихся и мозг простейших млекопитающих, образующие так называемую вегетативную нервную систему, можно назвать для простоты старым мозгом, в противовес неокортексу - чисто человеческому мыслительному аппарату, куда входят участки, ведающие речью, а также абстрактным и символическим мышлением.

Неокортекс появился у человекообразных в результате эволюции полмиллиона лет назад и развился с быстротой взрыва, беспрецедентной в истории эволюции. Скоропалительность эта привела к тому, что новые участки мозга не сжились как следует со старыми, и накладка оказалась весьма чревата последствиями: истоки неблагоразумия и эгоизма - вот что прячется в наших мозгах! В каждом! И нам никуда не деться от бомбы, которую мы носим в себе.

От изъяна, допущенного природой при моделировании нашего организма...

Именно после этих слов студенты, недовольные тем, что Бестлер приравнял их мозг к мозгу лошади и крокодила, вместе взятых, стащили его с трибуны.

- Зачем вы дразните людей? - спросил я Бестлера на прессконференции, состоявшейся в тот же вечер.

Но Бестлер мне не ответил. Только легкая насмешливая улыбка чуть приподняла уголки его красивых губ.

Сейчас Бестлер шел впереди группы, но главным в ней был все же не он, и я постараюсь описать поразившего меня человека.

Плотный, невысокий, он тяжело ставил ноги на бетон и высоко задирал круглую тяжелую голову с крючковатым носом и залысинами на лбу. Губы были плотно сжаты, я видел это даже на расстоянии. И, рассмотрев гостя обсерватории (а это, несомненно, был гость, судя по выражению его лица), я ощутил чувство зависимости и страха, потому что мне показалось, что я узнал Мартина Бормана.

Каждый из нас от кого-то или от чего-то зависит. От частных лиц или от государства... Связи эти взаимны.

Но в определенные моменты одни из них довлеют над другими. Именно тогда человек совершает поступки, классифицируемые как антисоциальные, поскольку узы дисциплины, долга, морали, этики оказываются вдруг порванными... И, увидев человека, который давно стал страшным мифом Европы, я понял, что не Бестлер и не его окружение держали меня в музее, а этот нацист, хотя он, наверное, никогда и не слышал о моем существовании.

Был ли это Борман?

Поручиться не могу. Я видел его минуту, от силы - две, а потом заросли скрыли всю группу. Но кто бы ни был этот человек, опасность исходила от него, и обсерватория, наверное, совсем не случайно носила свое название - "Сумерки"...

Цель

Ночью за мной пришли.

Они даже не постучались. Вошли в комнату, зажгли свет, заставили меня встать. Никого из них я не знал - здоровые парни, хорошо делающие свое дело и не вступающие в разговоры. Они долго водили меня по лестницам и переходам, ни разу не воспользовавшись подъемниками. По моим расчетам, вершина обсерватории должна была торчать над сельвой, как бетонная башня, но когда мы попали в один из верхних этажей, стекла галереи были все так же увиты лианами...

"Сумерки", - усмехнулся я.

Когда в голову стали уже приходить мысли о том, не выведут ли меня на открытую галерею, чтобы сбросить вниз, меня втолкнули в огромную комнату, загроможденную стеллажами с книгами и скульптурами. И в центре этого интеллектуального рая я увидел Нормана Бестлера, с самым сердечным видом поднявшегося мне навстречу.

- Неожиданно, правда? - он всегда любил такие эффекты.

Не ожидая приглашения, я сел. Это его не задело.

Он с любопытством осмотрел меня, потом взял со стола пачку газетных вырезок.

- Попробуйте догадаться, что это?

- Я устал от догадок.

- Быстро! - рассмеялся он. - Это вырезки ваших статей, Маркес. И знаете, могу сказать, кое-что из них запоминается. Немногое, правда, но это не ваша вина. Газета рассчитана на один день. Этого мало. Но газета рассчитана на миллионы. Это достаточная компенсация.

Он ни на секунду не спускал с меня глаз.

- Я не сразу узнал о вашем появлении, Маркес, отсюда и трагический случай с вашим водителем, оказавшимся нечистоплотным человеком, недостойным, позорящим нашу обсерваторию. Он хотел ограбить вас, но, как вы заметили, мы сумели принять меры. Может быть, вам они показались жестокими, но вы не можете отрицать - они правильны!

Теперь от его добродушия не осталось и следа. Он смотрел на меня прямо и резко, и тяжелые брови, как сельва, нависали над плоскогорьем его лба.

- Было нелегко, Маркес, определить вашу судьбу. Вы слишком экспансивны, слишком чувствительны. Такие люди всегда представляют опасность в местах закрытых, предназначенных для точного опыта. У меня было два выхода - убрать вас или использовать вне станции.

- Убрать?

- Да. - Он помолчал. - Но я подумал, что вы поняли - обратного пути нет! Волею обстоятельств вы доставили нам пароль от наших людей в том, остальном мире.

По этому паролю, с вашей легкой руки, Маркес, примерно треть человечества будет сожжена. Да, сожжена!

Так захотите ли вы, думал я, вернуться в мир, который вы вольно или невольно, но предали? Что вам делать там, где за вами непрестанно следят? А ведь ваш мир таков! И ваши поступки в нем давно потеряли естественность. Вы не тот, каким вас создавала природа... Давно не тот... И ваш мир, Маркес, обречен. Это значит, что треть человечества подвергнется облучению, будет сожжена. Но не так, как это, например, делалось в третьем рейхе, - он торжествующе улыбнулся, - они ведь и проиграли потому, что уничтожали вручную и непосредственно. Ничто так не отталкивает людей, как ручные методы. У нас, Маркес, люди будут умирать легко.

Они будут покрываться золотистым загаром. Но будут умирать! Потому что только так можно остановить человечество, принявшее технический прогресс за благо и разбазарившее свою планету! Зачем, Маркес, - вкрадчиво спросил он, - поощрять развитие науки, если она и так проникла во все области жизни? Человечеству следует отдохнуть! Оно должно развиваться медленно и естественно, не обгоняя себя. Вы же знаете, Маркес, что жить в вашем мире трудней день ото дня. Даже пища ваша становится неприемлемой. Вы так заразили землю, воду и воздух, что глотаете с белым хлебом перекись бензола, с маслом - пестициды, с яйцами - ртуть и линдан, с джемом - бензойную кислоту и пербораты. Я уж не говорю о маргарине с его антиоксидантами, о беконе с полифосфатом и маринадах с гексаметилентрамином...

Вот он, ваш мир! И согласитесь, Маркес, что, если мы не желаем увидеть внуков параноиками, истощенными идиотами, всем нам следует как можно эффективнее включаться в борьбу за природу, за естественное и неуклонное развитие! То есть быть вместе! - он улыбнулся. - С нами, конечно... Ибо мы начинаем чистку. Простите меня за избитый термин, но это действительно будет чистка.

Довольный произведенным эффектом, Бестлер продолжил: - Я нашел вам место, Маркес, ибо у нас может найти место любой действительно талантливый и решительный человек. Как вы знаете, люди никогда не слушаются первого приказа. Их нужно ошеломить, чтобы они осознали серьезность приказывающего. Но нам не нужны бессмысленные и лишние жертвы, вот почему, Маркес, вы должны будете вернуться в остальной мир. Мы уберем кое-какие правительства, конечно, лишь самые ортодоксальные, а чтобы население этих стран знало, что оно не брошено на произвол судьбы и находится под нашим постоянным контролем, мы дадим вам все средства информации. Мы должны быстро и убедительно доказать естественность и необходимость принятых нами мер. Вы станете нашим рупором, Маркес. Разве не символично и разве не является искуплением для вас то, что, привезя нам пароль, обрекающий на гибель миллионы, вы вернетесь в остальной мир спасти всех достойных?.. Мы купим вам газеты, у вас будут люди. Вы будете писать, убеждать, доказывать. Вы будете пастырем, обсерватория "Сумерки" - вашим бичом! Мы должны, Маркес, во имя будущего вернуть человека к природе, создать общество, не оторванное от травы, птиц, озер, рек, деревьев. Не создать вторую природу, а вернуть первую, которая нас породила. Разве история не показала, как обманчива неуязвимость технократических цивилизаций? Стоило любой из них подняться до определенного предела, как эгоизм и неразумность разрушали ее. Мы должны быть с природой, иначе она вышвырнет нас в мусорную корзину!

- И вы можете принять такое решение самостоятельно? спросил я.

- Не будьте наивным, Маркес! Один из парадоксов нашего времени в том и заключается, что самые ответственные решения всегда принимаются горсткой людей. И тайно! Вам нужны примеры? А решение форсировать создание атомной бомбы, принятое Англией и Америкой в 1940 году?.. А решение использовать созданную бомбу в 1945 году?.. А решение, касающееся межконтинентальных ракет, поставившее мир в исключительное положение?.. Эти примеры можно умножать, Маркес!

Я уже не слушал его. Передо мной будто раскрылась географическая карта. Не карта - глобус. Не глобус - земной шар! И он показался мне бедным загнанным животным, защищенным лишь тонким плащом атмосферы. И я видел дыры в этом плаще. И жестокое излучение. И мертвые города, И общество, разделенное на элиту и муравьев - "естественное развитие" Бестлера...

Но что-то меня еще мучило. Что-то, не связанное прямо с Бестлером... Я копался в себе, искал... И когда нашел, мне стало не по себе, ибо, несмотря на страх и подавленность, я был польщен предложением Бестлера!

- Вы устали, - вдруг сказал он.

Я кивнул. Мне трудно было ответить хотя бы одним словом.

- Отдохните, - мягко и спокойно сказал он. - Вас проводят в музей, но помните - вы свободны, вы среди свободных людей. И пусть это поможет вам в выборе!

Ночь

Я лежал, и в мозгу моем рисовались вереницы звездных миров.

Они пульсировали как живые, извергая энергию бесконечно огромную, и звездный ветер мчался к Земле, к ее тонкой, к ее ненадежной атмосфере, под которой Бестлер и Борман ожидали своего часа, чтобы проткнуть ее, разорвать на части... Да, им не нужны были табун, сарин, соман, монурон, инкапаситанты, вызывающие кашель, ожоги, слезотечение, паралич, сумасшествие, мигрень, судороги... Люди в их мире должны умирать красиво... Я представил себя рядом с Бестлером, и мне вдруг страшно стало от того, что он почему-то выделил меня из многих.

Ковентризованный, всплыло в памяти... Ковентризованный город... Этот термин нацисты ввели после того, как в 1941 году их бомбардировщики стерли с лица земли английский город Ковентри...

Ковентризованная планета... Это и есть естественное развитие?

Я вспомнил лицо отца, каким оно было, когда арендатор из немецких латифундистов в Бразилии отнял у него землю. Земля у отца не была особенно хорошей, но в теплом и влажном климате производство сахарного тростника себя вполне окупило. По крайней мере, я не помнил, чтобы мое детство было отравлено недоеданием, что было обычным для многих соседствующих с нами семей. В памяти моей сохранилось время уборки тростника, когда плантация становилась коричневой от голых мужских и женских спин. И еще я помнил арбы, запряженные волами, и вьючных мулов, на которых сахарный тростник везли к заводам. Отец выращивал сразу несколько сортов тростника - креольский, кайенский и яванский, и мне не раз приходилось с ним ездить к заводчикам, поставившим свои производства почти на берегу океана. Дальний берег бухты щетинился белыми пиками гор. Это зрелище всегда пробуждало в отце странные чувства. Где-то там, говорил он, прячется город, построенный белыми людьми еще до того, как португальцы и испанцы пришли на континент... Отец слышал от индейцев и бродяг, время от времени появлявшихся из лесов, самые странные истории о городе, затерянном в сельве. Чтобы добраться до его каменных построек, надо было лишь пройти заболоченный лес, перевалить горы, сложенные дымчатым кварцем, и преодолеть несколько порожистых рек, над которыми постоянно висят шлейфы радуг и водяной пыли...

- Вот там, - говорил отец, - за этими реками и прячется таинственный город. Он мертв, в нем никого нет. Над ним никогда не поднимаются дымки. Тропа приводит заплутавшегося человека прямо к трем аркам, сложенным из исполинских глыб, покрытых непонятными иероглифами. Из европейцев там мог побывать лишь некий Раппо. Он увидел широкие улицы города, усеянные обломками.

Побывал в пустых, облепленных растениями-паразитами домах, постоял под портиками, суживающимися кверху, но широкими внизу.

Многоголосое эхо отдавалось от стен и сводчатых потолков, помет летучих мышей толстым ковром устилал полы помещений.

Город выглядел настолько древним, что трудно в нем было надеяться на какие-то находки, - все, что могло истлеть, давно истлело.

И все же Раппо не ушел с пустыми руками. Он перерисовал в блокнот резьбу, украшавшую поверхность многих порталов, перерисовал резные изображения юношей с безбородыми лицами, голыми торсами, с лентами через плечо и со щитами в руках. На головах этих юношей было нечто вроде лавровых венков, похожих на те, что изображались на древнегреческих статуях. Но самое интересное Раппо открыл на центральной площади, где возвышалась огромная колонна из черного камня, а на ней отлично сохранившаяся фигура человека.

Одна его рука покоилась на бедре, другая, вытянутая вперед, указывала на север...

Эта легенда буквально преследовала моего отца.

Стоило заговорить с ним о сельве, как он поворачивал разговор на затерянные в ней города. Уже позже, когда мой разорившийся отец умер, я понял, что по натуре своей он был исследователем, и лишь семья и своеобразно понимаемое им чувство долга не пустили его в лес, подобно легендарному Раппо или вполне реальному полковнику Фоссету...

Я лежал в темноте, и передо мной стояло лицо отца.

Лицо, похожее на разбитое зеркало, в осколках которого отражались и явь и выдумки. Что он хотел найти в затерянном городе? И что бы он сказал, узнав, что мне "повезло" наткнуться на такой же? Только в открытом мною не было площади, не было непонятных иероглифов на портале... Впрочем, свастика и тайна, окружавшая обсерваторию "Сумерки", могли дать начало легенде не менее эффектной и к тому же более страшной, чем легенды о затерянных городах.

Они вторглись даже в мечту, подумал я о Бестлере и его окружении. Они сумели использовать даже легенду.

Боиуна, затерянный город, неизвестная цивилизация...

Я опять вспомнил лицо отца и его рассказы, и сердце мое сжалось.

И еще я вспомнил друзей. Не тех, которые были у меня в каждом городе, где мне случалось бывать, а друзей настоящих, которых я мог пересчитать по пальцам. Друзей, к мнению которых я прислушивался. Друзей, слова и поступки которых много для меня значили... Каждый из них был достаточно умен для той работы, которой занимался, но как часто на их пути вставали косность, непонимание, эгоизм! Как часто они терпели неудачи только потому, что дорогу им перебегали крысы!..

И, вспомнив друзей, я не мог не вспомнить о мире.

О мире, который был моим домом и в котором вдруг завелись крысы. Крысы вполне респектабельного вида, умеющие улыбаться, ценить музыку, понимать картины.

И я ведь многих из этих крыс мог перечислить по памяти! Очень многих, поскольку встречался с ними в кафе, пил с ними ром, брал у них интервью... Просто в голову мне не приходило, что они - крысы.

Они умели так хорошо улыбаться, они говорили такие тонкие слова, они оказывали мне услуги. Их игры, наверное, всегда были чумой, но, занятый своими проблемами, я принимал их за игры, похожие на ту, в которую любил играть мой отец. Только он искал неизвестный остров, ничего для этого не делая, а они искали свой мир, употребляя на это все свои силы! Они! крысы... Сколько же их было!

Я готов бъш схватиться за голову!

Англия - "Британский союз" сэра Освальда Мосли, "Национальный фронт" Эндрью Фонтэйна, "Лига защиты белых" Колина Джордэна... Бельгия - "Фонд святого Мартина", "Бельгийское социальное движение", "Центр контрреволюционных исследований и организаций", "Движение гражданского единства" Тириара и Тейхмана... Голландия - "Европейский молодежный союз", "Нидерландское молодежное объединение", ХИНАГ - объединение бывших голландских служащих войск СС, "Национально-европейское социалистское движение" Пауля ван Тинена... Франция ОАС и ее филиалы по всей стране, "Французское народное движение", "Революционная патриотическая партия", "Международный центр культурных связей", "Молодая нация", "Партия народа", пужадисты, "Бывшие борцы за Алжир", "Бывшие борцы за Индокитай"... Швейцария - "Новый европейский порядок" Гастона Армана Ги Амадруза, "Народная партия"... Швеция - "Новое шведское движение" Пера Энгдаля, "Шведский национальный-союз", "Северная имперская партия"... Финляндия - "Финское социальное движение", "Финская национальная молодежь", "Вьеласапу" - объединение бывших эсэсовских служащих...

Сколько крыс!

А ведь это только часть мира. Есть еще ФРГ, Австрия, Испания, Родезия, Парагвай, Боливия, Аргентина, Чили!.. Сколько их, этих партий? И от кого пришел пароль, который так не посчастливилось услышать мне?

И кто там, на местах, готовился помочь Бестлеру?..

Теперь я не мог оставаться в стороне. И не имел права оказаться в числе тех, кто был задушен, заколот, застрелен выродками, несущими в мир не солнце, а свастику... Мне хотелось в этот момент увидеть лицо неизвестного строителя обсерватории "Сумерки"... Кто он был? Как связал судьбу с Бестлером? Что заставило его считать, что работа, приводящая к созданию сверхоружия, ничем не отличается от всякой другой работы?

"Господи, - думал я. - Я далеко не пастырь, и мне не нужны бичи, даже такие "справедливые", как бичи Македонского, Цезаря, Наполеона, Гитлера, Бестлера...

Не они движут миром. Они - препятствие. Мир движем мы я, мой отец, репортер Стивене, мастер Нимайер, парни из Бельгии и России, из Америки и Болгарии..." Я перечислял имена, а потом стал думать о миллиардах цветных и белых, обреченных на гибель, пусть даже и красивую.

Но думать о миллиардах было трудно. Масштабы сбивали. И я стал делить миллиарды. Отдельно поставил человека, впервые сказавшего, что я ему по душе. Отдельно поставил людей, которым я верил. Отдельно тех, кого я уважал. И таких набралось немало. И именно они, люди, знакомые до изумления, окрасили безымянные миллиарды, и теперь я всех мог видеть, любить, спасать, потому что я первый обнаружил на земле место, должное, по замыслу Бестлера, в совсем недалеком будущем стать центром боли и страха для всего человечества.

Сердце мое разрывалось от боли, и как бы в награду за это пришел сон, в котором гостями были мои друзья, народ противоречивый, но добрый. И сразу из этого сна я перешел в другой, такой же счастливый...

Потом сон стал путаться, растекаться... Я услышал стук в дверь и проснулся.

Тревожно кричала в ночи сирена.

Выбор

Она была слабая, видимо, ручная, но именно слабость ее наводила тоску. Протянув руку, я нажал на выключатель - света не было... Чертыхнувшись, я на ощупь оделся и пошел к портьере.

Нащупал шнур, поднимающий тяжелые складки, и замер. Ногти на моих пальцах светились! Они, как крошечные фонарики, испускали голубоватый свет, похожий на тот, каким светится ночью море...

Удивленный, я приблизил пальцы к лицу, даже пошевелил ими, но свечение не исчезло.

Стук повторился. Я выругался, но не сдвинулся с места. Ногти, оказывается, не были исключением. Рамы портретов тоже ожили и прямо на глазах наливались холодным, тусклым и неживым светом. Я мог разглядеть лица - краски, которыми они были написаны, тоже светились.

Озираясь, я подошел, наконец, к двери и, раскрыв ее, отступил в сторону.

- Компадре, - раздался негромкий знакомый голос.

Это был Верфель, и его появление у меня явно не было случайностью.

- Компадре, - повторил он, всматриваясь в темноту комнаты.

- Я здесь...

Он повернулся, и зубы его меж полуоткрытых губ сверкнули яркой, ровной полоской. Незаметный при дневном свете, отчетливо проявился длинный и узкий шрам, пересекающий щеку и часть уха.

- Что происходит? - спросил я.

- Торопись, - сказал он негромко и сунул в карман моей куртки тяжелый сверток. - У пирса стоит катер. И помни, безопаснее плыть по утрам.

- Вы предлагаете мне...

- Торопись!

- Я не знаю, кто вы, - начал я. - И не лучше ли будет, если мы уйдем вместе?

Я не вкладывал в эти слова другого, обратного им смысла, но Верфель взорвался. С силой схватив меня за пояс куртки, он выругался:

- Болван! Я не для того стрелял в жирного Хенто, чтобы сейчас ты задавал мне вопросы! Или ты еще ничего не понял? Или... - он вдруг остановился на полуслове и сдавил мне горло железной рукой, - может, ты уже подцепил комплекс превосходства и тебе захотелось поиграть в империю?

- Оставь! - крикнул я вырываясь.

Хенто... Он имел в виду водителя? Любителя цапель эгрет?.. И там, на острове, этот Хенто тоже хотел моего побега?.. Страшная догадка мелькнула в голове:

- Вы проткнули атмосферу над нами?

- Дошло, - грубо, но облегченно вздохнул он. - Катер у пирса. "Фольксваген" у входа. Выжми из них все!

Его тон поразил меня. Будто он долго изучал со стороны, на что я способен, и, хотя результаты наблюдений оказались неутешительны, вынужден был сделать выбор... Но мой инертный мозг все еще сопротивлялся.

И тогда Верфель меня ударил.

Удар был настолько силен, что я упал. Не давая мне встать, он втащил меня в лифт, выскочил наружу, захлопнул дверь, и все провалилось в пустоту.

Застонав, я дотянулся до клавиши и вывалился в пустой коридор. Верфель не обманул - "фольксваген" стоял у входа.

Никогда я еще так не гнал машину!

Ужас пронизал меня, когда я не увидел катера. Но он был тут, за пирсом, и, прыгнув на его тесную палубу, я вывел его на фарватер. Рокот мотора, казалось мне, будил всю сельву.

Светящиеся, облепленные светлячками островки проносились мимо. Прожектор я не включал, ориентируясь по естественным маякам.

Вспомнил о свертке Верфеля и левой рукой вытащил его из кармана. В нем не было ничего, кроме пистолета... Ответ Верфеля на вопрос - кто он?.. Преодолевая боль в разбитых губах, я усмехнулся...

Верфель ничего не сказал. Но стояло ли за его спиной преступление, или с самого начала он вел с Бестлером эту игру - он выиграл...

Впереди мелькнул огонь. Я свернул в протоку и приглушил мотор. Звезды раскачивались и ломались в нежных валах. И я плыл прямо по звездам.

Время от времени я смотрел на часы. Не знаю, чего я ждал, представления не имею. Но я знал - это должно случиться. Четыре минуты... Три... Две... Одна...

Ничего не случилось.

Сколько я мог пройти? Ушел ли я из опасной зоны?

Я взглянул на пальцы и вздрогнул. Ногти светились.

И пуговицы куртки тоже. Я весь был охвачен мертвым сиянием, по листве и лианам расплывались красные, голубые, желтые радуги.

Переливались, цвели, переходя из одной в другую и трепеща, как крылья исполинских бабочек. Капля бензина за бортом окрасилась в пронзительный фиолетовый тон. Нервная, убыстряющаяся пульсация свечения была мертва и категорична.

Течение отнесло катер в заводь, листва над которой расходилась, оставляя широкий просвет. И в той стороне, где, по моим предположениям, должна была оставаться обсерватория "Сумерки", я увидел рассвет.

Нет. Это было зарево.

Столбы света поднимались, и рушились, и вновь вставали над сельвой. Казалось, гигантский, охваченный огнем корабль удаляется от меня. И я подумал - вот она, смерть боиуны. Страшной змеи, умеющей менять обличья.

В сравнении с заревом то, что делалось вокруг, выглядело детским фейерверком, но я чувствовал, что мне пора уходить. И всетаки не включал мотора. Ждал. Продолжал смотреть в глубину сияющих сполохов, замораживающих, отчаянно холодных и, тем не менее, все сжигающих под собой.

На миг я закрыл глаза.

А когда открыл их, сияние над обсерваторией поднялось еще выше. Светилась атмосферная пыль. Отблески достигали протоки и ломались на волне кривыми желтыми пятнами.

Этот мир, думал я, мир, в котором я всегда был дома, этот мир с его камнями, травами, птицами, реками и озерами, с дождями и солнечным ветром, этот мир не может не дождаться меня... Я представил, как компадре Верфель сидит на пороге музея, прямо перед свастикой, и улыбается, показывая светящуюся нитку зубов, и мне стало страшно. Я задрожал, хотя сельва дышала влажным и душным жаром.

Нагнувшись, я выжал газ. Мотор затрещал, но шума я уже не боялся. Плыл в синих отблесках, ориентируясь по светящимся островам, а перед глазами стояла одна картина - убитые излучением, падают листья... Мертвые костлявые стволы восходят со дна сельвы, открывая небу туши тяжелых бетонных зданий обсерватории..

Я торопился.

Пистолет, вытащенный из кармана, я положил рядом, на жесткий чехол сиденья. В редкие просветы листвы пробивался свет звезд. Сияние над обсерваторией не меркло, напротив, оно разрасталось, захватывало весь горизонт... А может, мне это казалось?.. Не знаю... Но я плыл в мире огня. И только благодаря тишине я смог догадаться, что если не слышно взрывов, то это значит лишь однотам, на обсерватории "Сумерки", гибнет только живое... Машины остаются, и я должен вовремя привести к ним людей... Не для того, чтобы восстановить, а чтобы разметать их по сельве, отдав на съедение коррозии...

Я спешил. Оборачивался. Выжимал все из рыдающего мотора. И ногти уже перестали светиться, и рассвет уже начал просачиваться сквозь душные космы сельвы, а река продолжала один за другим открывать мне свои бесчисленные повороты.