/ Language: Русский / Genre:humor_prose,prose_contemporary,

Записки Промышленного Шпиона

Геннадий Прашкевич

СПИСОК ЗАКОННЫХ (пункты с первого по восьмой) И НЕЗАКОННЫХ (пункты с девятого по двадцатый) СПОСОБОВ ПОЛУЧЕНИЯ ИНФОРМАЦИИ О КОНКУРЕНТАХ: 1. Публикации конкурентов и отчеты о процессах, полученные обычными путями. 2. Сведения, данные публично бывшими служащими конкурента. 3. Обзоры рынков и доклады инженеров-консультантов. 4. Финансовые отчеты. 5. Устраиваемые конкурентами ярмарки и выставки, а также издаваемые ими брошюры. 6. Анализ изделий конкурентов. 7. Отчеты коммивояжеров и закупочных отделов. 8. Попытки пригласить на работу специалистов, работающих у конкурента, и последующий анализ заполненных ими вопросников. 9. Вопросы, осторожно задаваемые специалистам конкурента на специальных конгрессах. 10. Непосредственное тайное наблюдение. 11. Притворное предложение работы служащим конкурента без намерения брать их на работу, с целью выведать у них информацию. 12. Притворные переговоры с конкурентом якобы для приобретения лицензии на один из патентов. 13. Использование профессиональных шпионов для получения информации. 14. Сманивание с работы служащих конкурента для получения информации. 15. Посягательство на собственность конкурента. 16. Подкуп сотрудников закупочного отдела конку рента. 17. Засылка агентов к служащим или специалистам конкурента. 18. Подслушивание телефонных и прочих разговоров. 19. Похищение документов, чертежей, технических образцов. 20. Шантаж и различные способы давления. Разумеется, конкурент прибегает к тем же средствам. «Кемикл инджинириш», 23 мая 1965 г.

ru Fiction Book Designer, Fiction Book Investigator 05.06.2006 FBD-5KH1TX5R-JRM4-9LN2-9BXF-80JUT6IPIW96 1.1

Геннадий Прашкевич

Записки промышленного шпиона

СПИСОК ЗАКОННЫХ (пункты с первого по восьмой) И НЕЗАКОННЫХ (пункты с девятого по двадцатый) СПОСОБОВ ПОЛУЧЕНИЯ ИНФОРМАЦИИ О КОНКУРЕНТАХ:

1. Публикации конкурентов и отчеты о процессах, полученные обычными путями.

2. Сведения, данные публично бывшими служащими конкурента.

3. Обзоры рынков и доклады инженеров-консультантов. 

4. Финансовые отчеты.

5. Устраиваемые конкурентами ярмарки и выставки, а также издаваемые ими брошюры. 

6. Анализ изделий конкурентов. 

7. Отчеты коммивояжеров и закупочных отделов.

8. Попытки пригласить на работу специалистов, работающих у конкурента, и последующий анализ заполненных ими вопросников.

9. Вопросы, осторожно задаваемые специалистам конкурента на специальных конгрессах.

10. Непосредственное тайное наблюдение.

11. Притворное предложение работы служащим конкурента без намерения брать их на работу, с целью выведать у них информацию.

12. Притворные переговоры с конкурентом якобы для приобретения лицензии на один из патентов.

13. Использование профессиональных шпионов для получения информации.

14. Сманивание с работы служащих конкурента для получения информации.

15. Посягательство на собственность конкурента.

16. Подкуп сотрудников закупочного отдела конку рента.

17. Засылка агентов к служащим или специалистам конкурента.

18. Подслушивание телефонных и прочих разговоров.

19. Похищение документов, чертежей, технических образцов.

20. Шантаж и различные способы давления.

Разумеется, конкурент прибегает к тем же средствам.

«Кемикл инджинириш», 23 мая 1965 г.

СЧАСТЬЕ ПО КОЛОНДУ

Еще Ньютон сформулировал систему математических уравнений, описывающих эволюцию механических систем во времени. В принципе, если иметь достаточную информацию о состоянии физической системы в некоторый данный момент времени, можно рассчитать всю ее прошлую и будущую историю со сколь угодно высокой точностью.

П.С.У.Дэвис. Системные лекции.

1

«…Не хочу никаких исторических экскурсов. Не хочу напоминать о Больцмане, цитировать Клода Шеннона, говорить о Хартли и Силарде, взывать к духам Винера или Шредингера. Загляните, если хочется, в энциклопедию – там все есть. Я же предпочитаю чашку обандо. Очень неплохой напиток, это многие признают».

– Джек, – я выключил магнитофон. – Это голос Кея Санчеса?

– Конечно.

– Он всегда такой зануда?

– Ну что ты, Эл, в жизни он гораздо занудливей. Я сходил с ума, так мне иногда хотелось его ударить.

– Ты не ударил?

Джек неопределенно пожал плечами:

– Зачем? Он достаточно разговорчив.

2

«…Альтамиру закрыли в первые часы военного переворота. Престарелый президент Бельцер бежал на единственном военном вертолете, его министры и семья были схвачены нашей местной островной полицией и, естественно, оказались в тесных камерах башен Келлета. Закрыть Альтамиру, кстати, оказалось делом вовсе не сложным: спортивный самолет, принадлежащий старшему инспектору альтамирской полиции (он пытался последовать за вертолетом Бельцера), врезался при взлете в лакированный пароконный экипаж, в котором некто Арройо Моралес, имя я хорошо запомнил, вывозил на прогулку свою невесту. Ехали они прямо по взлетной полосе, и данное происшествие надолго вывело ее из строя».

– Поистине, ни к месту и ни ко времени, – фыркнул я. Меня этот Моралес рассмешил.

– Помолчи, Эл. Если ты каждую минуту будешь нажимать на стоп, мы не управимся с этим делом и за сутки.

3

"…Это был третий военный переворот за год.

Радиостанция, конечно, не работала. По традиции, перед переворотом патриоты взрывали центральный пульт. Телецентр давал на экраны одну и ту же картинку: «Пожалуйста, соблюдайте спокойствие». Выключать телевизор запрещалось. Думаю, как и взрывать его центральный пульт. Не будь телевидения, даже в нашей маленькой островной стране невозможно вовремя объяснить, что университет закрыт как источник нравственной заразы (я, кстати, потерял работу как злостный ее разносчик), а национальный напиток обандо крайне вреден не только для самого пьющего, но и для его семьи.

О перевороте я узнал случайно. Политикой я давно не интересовался. Президент Бельцер, генерал Хосе Фоблес или снежный человек, привезенный с Гималаев, это мне было все равно. Но тишина, вдруг охватившая Альтамиру, удивила меня. Как обычно, я сидел на берегу ручья, готовясь принять первую чашку обандо. И как обычно, заранее возмущался появлением над головой единственного нашего вертолета. Но вертолет не появился. Со стороны города слышалась еще стрельба, потом и она стихла, я услышал необыкновенный шорох, шелест – летали стрекозы.

Впрочем, грохот выстрелов и мертвая тишина кажутся мне одинаково опасными. Одна святая Мария знает, прав ли я. Конечно, тишина, нарушаемая лишь стрекозами, приятнее выстрелов, к тому же предыдущую ночь я провел у Маргет, а у моих ног стояла пузатая бутыль с прозрачным обандо. Этот крепкий напиток всегда был любимым напитком альтамирцев, и почему-то всегда его употребление жестоко преследовалось. Президент Бельцер пытался уничтожить частные заводики по производству обандо, генерал Ферш ввел смертную казнь. Я сам в свое время видел списки повешенных – «за злоупотребление обандо». По закону они должны были быть расстреляны, но с патронами всегда было туго. Повешение в любом случае дело более экономичное".

– Народ всегда на чем-нибудь экономит, – усмехнулся я.

– Чаще всего на веревке, – Джек понял меня. – Может, это и правильно.

4

"…В то утро, когда стихли выстрелы и я услышал шелест стрекоз, я, как уже говорил, сидел на берегу холодного ручья в очень удобном, укромном месте рядом со старой мельницей, принадлежавшей Фернандо Кассаде. Не торопясь, предчувствуя, предвкушая истинное удовольствие, я сбросил с ног сандалии. Столь же неторопливо почти по колено опустил в воду обнаженные ноги. Только после этого, все так же не торопясь, понимая всю важность процедуры, я наполнил прозрачным обандо весьма объемистую оловянную кружку, какую следует осушать сразу, залпом, одним махом, иначе велик риск схлопотать нечто вроде теплового удара – таково действие нашего национального напитка.

Впрочем, я все делал по инструкции. Я не новичок в этом деле. Уже через пять минут мощное тепло текло по моим жилам, зажигало меня, наполняло жизнью. Я даже напел негромко древний гимн Альтамиры: «Восхищение! Восхищение! Альтамира – звезда планеты!..» Впрочем, пение никогда не было самым сильным моим увлечением. Еще через несколько минут я просто лежал в траве и смотрел в облака.

Мне нравится обандо. Говорю об этом с полной ответственностью. Нравится его вкус, действие. Семь президентов, стремительно сменявших друг друга в течение трех последних лет, как ни странно, не разделяли моего мнения. «Обандо – это яд, вред, путь к беспорядочным связям». Не знаю, не знаю. Приведенное изречение выбито каким-то тюремным мастером прямо на стене одной из башен Келлета, но меня это не убеждает. Кто осмелится строить политическую платформу на пропаганде обандо? А вот на его отрицании каждый из президентов получал практически все женские голоса. Замечу при этом, и тоже с полной ответственностью, несмотря на закрытие то того, то иного заводика, количество обандо в Альтамире никогда не уменьшалось. Были годы, когда оно, пожалуй, увеличивалось, но чтобы уменьшалось, этого я не помню.

Я лежал в нежной траве. Смотрел в небо. Видел причудливые неясные облака. И был спокоен.

Я когда-то учился в Лондоне. Тяжкий город, он далеко. Я встречался там с интересными людьми, немало вечеров проводил со своим приятелем Кристофером Колондом, мои студенческие работы ценил сэр Чарльз Сноу, но все равно Лондон – город далекий, тяжкий. Дышится в нем тяжело, его напитки не напоминают обандо, они приводят к тому, что человек хватается за оружие. Обандо же примиряет".

– Не слишком ли много он говорит об этом? – спросил я.

– О, нет. Обандо – не такой уж простой напиток. Это перспективный напиток, Эл.

5

«…Было время, я преподавал в университете, в лицеях, но университет был закрыт, а из лицея меня уволили, и вряд ли у меня были шансы вновь получить работу. Преподаватель – это всегда опасно. Всегда найдется человек, который самые наивные твои слова истолкует по-своему. Небольшие свои сбережения я давно перевел на имя Маргет, что же касается обандо, к которому я привык, за небольшие деньги я всегда получал свою порцию на старой мельнице Фернандо Кассаде, или в потайном отделении скобяной лавки Уайта, или у старшей воспитательницы государственного детского пансионата Эльи Сасаро».

– На что вам сдался этот придурок, Джек? – не выдержал я.

– Извини, Эл. Это приказ шефа. Он просил прокрутить для тебя эту пленку. Он хотел бы знать твое мнение об услышанном.

6

"…Я не раз замечал за собой слежку. Особенно когда гулял по улицам Альтамиры. Какой-то тип в плоском беретике и в темных очках неторопливо пристраивался ко мне и мог ходить за мной часами. Мне, в общем, на это было наплевать, он меня даже не раздражал, и все же весть о новом перевороте я принял почему-то прежде всего через этого сотрудника альтамирской полиции – ведь новый редким мог не только лишить его работы, но и уничтожить.

Наверное, так и случилось.

Но возвращаясь вечером с мельницы старого Фернандо Кассаде, я неожиданно попал в лапы военного патруля.

Они вышли на улицу недавно – их серые носки нисколько еще не запылились – и чувствовали себя хозяевами, ведь по ним никто не стрелял. Мордастые, в серых рубашках и шортах, с автоматами на груди, в сандалиях на тяжелой подошве, чуть ли не с подковами, в шлемах, низко надвинутых на столь же низкие лбы, они выглядели значительно. Чувствовалось, что им приятно ступать по пыльной мостовой, поводить сильными плечами, держать руки на оружии; заметив меня, офицер, начальник патруля, очень посерьезнел.

– Ты кто? – спросил он.

Растерянный, я просто пожал плечами. Конечно, это была ошибка. Меня сбили на пыльную мостовую.

– Ты кто? – переспросил офицер.

Из-за столиков открытого кафе на нас смотрели лояльные граждане Альтамиры. Они улыбались, новая власть казалась им твердой. Им понравились патрульные, так легко разделавшиеся с опустившимся интеллигентом. Они ждали продолжения.

– Я Кей. Просто Кей Санчес, – наконец выдавил я.

Пыль попала мне в глотку, в нос, я чихнул. Наверное, это было смешно, за столиками засмеялись. Многие из них уже находились под волшебным действием обандо, а над террасой уже высветились первые звезды, воздух был чист, новый режим, несомненно, опирался на крепких парней – почему бы и не засмеяться.

Улыбнулся и офицер.

– Я знал одного Санчеса, – сказал он. – Он играл в футбол и кончил плохо".

7

"…Пыльный, помятый, я наконец попал домой. Патрульные отпустили меня, узнав, что я обитаю в квартале Уно. Не такой богатый квартал как, скажем, Икер, где всю жизнь прожил мой приятель Кристофер Колонд, но все же. Я толкнулся в дверь, и ее открыла Маргет. Маленькая и темная, постоянно загорелая и живая, с блестящими глазами – она всегда зажигала меня. Как Солнце. Даже ее шепот действовал на меня, как чаша обандо.

– Где ты так извозился?

Я покачал головой. Мне не хотелось хаять патрульных, они ведь не избили меня. А только узнали мое имя. В конце концов, я сам виноват, незачем было тянуть время, надо было отвечать сразу, тогда не вывалялся бы в пыли.

– Устал? – Маргет повернулась к зеркалу, проводя какую-то абсолютно неясную мне косметическую операцию. – Как странно, Кей… А вот новый президент, говорят, никогда не устает. У него много помощников, но все главные дела он все равно делает сам. Окно его кабинета не гаснет даже ночами. Это уже проверено. Я сама ходила смотреть на его окно, – полураздетая Маргет молитвенно сложила руки на груди. Я бы предпочел, чтобы она их опустила. – Как ты думаешь, Кей, может новый президент пользоваться какими-нибудь стимулирующими препаратами?

Я пожал плечами:

– Зачем?

– Ну как? – удивилась Маргет. – Он устает. Ему надо снимать усталость.

– Чашка обандо. Этого достаточно.

– Ладно, – засмеялась Маргет. – Твоя вечерняя чашка на столе. Но жизнь, Кей, начинается новая. Наш новый президент обещает дать всем работу.

– Даже физикам? – усмехнулся я.

– Даже физикам.

– Забавно. Предыдущий президент обещал покончить с обандо… Любопытно будет взглянуть на нового. Таких странных обещаний, по-моему, еще никто не давал.

– Он обещал работу всем, Кей. Напрасно ты злишься.

Я кивнул. Знаю, я не подарок. Много лет назад в Лондоне я тоже не был подарком. Но там было только два альтамирца – я и Кристофер Колонд, и мы находили общий язык, несмотря на то, что Кристофер провел свое детство в квартале несомненно более богатом, чем мой. Собственно, весь квартал Икер, где жил Кристофер, принадлежал одной семье – Фершей-Колондов. Эта семья дала Альтамире пять президентов, это же позволяло Кристоферу не ломать голову над будущим, забыть о сложностях, о которых не всегда мог забыть я. Впрочем, кое-что нас связывало. Кристофер мог, например, в самом разгаре карточной игры бросить карты. «Я проиграл», – говорил он, и как-то само собой считалось, что он прав. Если ты приходил занять у него денег, он мог сказать: «У меня сейчас ничего нет, но ты можешь пойти к Тгхаме». Тгхама был негр, то ли из Камеруна, то ли из Чада, и чаще всего сам занимал деньги. «Уверен, Тгхама тебя выручит». И Тгхама выручал. Когда ты приходил к нему, оказывалось, что он только что получил наследство. Никто не знал, как это у Кристофера получается, все просто привыкли к этой его особенности. И, наверное, только я мог бы что-то о ней сказать, ибо судьба не обошла меня, как и Кристофера.

Это начиналось с недолгой головной боли и головокружения, но затем ты вновь входил в норму, хотя жизнь теряла цвета и вгоняла тебя в апатию. Вовсе не просто так. Ведь стоило сделать усилие, и ты сразу видел всю свою прошлую жизнь, что там с тобой случилось и что ты там натворил, столь же ясно ты видел и будущее – все, что там с тобой случится и что ты там еще натворишь. «Ма, – говорил я матери, будучи еще лицеистом. – Ты принесешь мне миндальное пирожное?» – «Какое еще миндальное пирожное?» – бледнела мама, а отец подозрительно посматривал на меня: «Кей, мы можем заказать любые пирожные. Зачем утруждать маму?» – «Нет, – говорил я упрямо, – я хочу попробовать то, которое господин Ахо Альпи приносит прямо в спальню» – «Что такое? – бледнел отец, и усы его вздергивались, как живые. – Ты был в спальне у господина Ахо Альпи?» – «Ну что ты, папа. Кто меня туда пустит. Но ведь мама собирается там быть».

Боюсь, я не понимал тогда, что время делится на будущее и прошедшее. Одновременно жил как бы во всех временах сразу, я еще не умел точно различать время, когда моя мать уже побывала в спальне господина Ахо Альпи, и время, когда она еще только обдумывала такую возможность. Более того, долгое время я считал, что многие люди чувствуют так же, как и я. Только когда увидел наяву, к чему могут привести такие мои особенности, я научился выделять момент настоящего. Научился, как все, жить всегда в настоящем моменте, хотя и оставлял для себя небольшой зазор. Он давал мне возможность в любой компании чувствовать себя свободно. Возможно, поэтому меня и ценил сэр Чарльз Сноу, он любил свободных людей. Впрочем, такой же эффект давала и чашка обандо, при этом я обходился без головной боли и головокружения. Со временем я все реже и реже прибегал к своим странным возможностям, а если честно, будущее всегда казалось мне столь же скучным, как и прошедшее. Сегодня президент Ферш, завтра президент Фоблес, послезавтра Бельцер, но ведь там, впереди, если смотреть внимательно, опять Ферш, Фоблес, опять Бельцер… И все они походки друг на друга. Это, последнее, я знал не понаслышке. Я, например, хорошо помнил президента Къюби. Он был отчаянно усат и предельно решителен. При этом, говорят, он был не худшим президентом, по крайней мере, именно при нем Кристофер Колонд и я уехали в Лондон, и нам оплачивали дорогу и проживание. Потом Къюби расстреляли как предателя революции, а его место занял некто Сесарио Пинто. Он не имел веса среди военных, поэтому очень быстро попал в башни Келлета. Потом был Ферш, затем Ферш-старший, которого застрелил племянник Къюби – Санчес Карреро, но и ему не удалось долго поуправлять Альтамирой… В сущности все они – были одинаковы. И этот новый президент, который произвел такое впечатление на Маргет, тоже, наверное, какой-нибудь Ферш.

Видимо, я сказал это вслух, Маргет возразила:

– Да, он Ферш, но вовсе не какой-нибудь… Кристофер, вот как его зовут… Правда, красивое имя?

– А фамилия? У него нет фамилии?

– Почему ты так говоришь? – испугалась Маргет.

Я пожал плечами:

– Обычно имя ведет за собой фамилию. Всегда хочется, чтобы они стоили друг друга. Имя Кристофер, на мой взгляд, вполне звучало бы с фамилией Колонд.

– А-а-а… Ты уже знаешь, – разочарованно протянула Маргет.

Я пожал плечами. О том, что у нас новый президент, я, конечно, знал, но его имя меня не интересовало. И то, что новый президент оказался однофамильцем моего старого приятеля, ничуть меня не взволновало. Уютно устроившись в кресле, я принял еще чашку обандо и с удовольствием косился на Маргет, заканчивающую свой вечерний туалет.

– Я почти до полуночи простояла под окном президента, – радовалась Маргет. – Нас там было много. Мы стояли, затаив дыхание. Свет в его кабинете не погас.

– Наверное придумывал занятия для своих патрулей, – усмехнулся я.

– Каких патрулей, Кей?

– Для военных. Что ходят по улицам.

– О чем ты? Я весь день провела в городе и не встретила ни одного патруля.

– А ты взгляни в окно, – посоветовал я. – Что ты там видишь?

– Вижу улицу, сад Кампеса…

– Зачем смотреть так далеко… Смотри туда, за деревья…

– О! – испугалась Маргет. – Там стоит офицер, сидят солдаты. Зачем они там, Кей?

– Не знаю. Но это наш офицер, Маргет, – я сказал это чуть ли не с гордостью. – Он поставлен, чтобы следить за нами.

И спросил:

– Ты правда не видела таких в городе?

– Святая Мария! Правда!

– Значит, они действительно наши…

– Что вы там устроили в этой Альтамире, Джек?

– Слушай внимательней. Было бы хорошо, если бы ты и впрямь ничего не понял.

8

"…Ночь тянулась долго. Мне мешала яркая звезда в открытом окне. Она колола глаза. К утру она, конечно, исчезла, а я встал невыспавшимся. Почему-то меня волновало это неожиданное совпадение имен нового президента Альтамиры и моего давнего приятеля по Лондону.

Невыспавшийся, сердитый, я решил сразу же наведаться к старой мельнице Фернандо Кассаде. Патруль, конечно, не спал, но я сумел уйти незамеченным и так же незаметно часа через три вернулся. Мой маленький подвиг наполнил меня уверенностью. Я не знал, зачем патруль приставлен к моему дому, но мне почему-то показалось, что я всегда смогу обвести его вокруг пальца. Разумеется, эту уверенность внушили мне две-три чашки обандо, но все равно это была уверенность. Маргет, вернувшаяся с работы, оценила мое состояние:

– Хорошо, что ты дома. Я не хочу, чтобы ты ходил на мельницу. Мне не нравятся твои патрульные. Я приглядывалась к ним, у них нехорошие лица. Ты скоро получишь работу, Кей. Вот увидишь, это будет скоро.

Она загадочно глянула на меня:

– Угадай, что я принесла?

– Бутыль обандо. Ну, того, которое производили когда-то на заводике Николае. Помнишь, жил такой эмигрант?

– Обандо! – фыркнула она, но сердиться не стала. – Я принесла тебе портрет нового президента.

– Ты его купила? – я был изумлен.

– Ну что ты, Кей, – засмеялась Маргет. – В Альта мире снова выходит газета. Под старым названием – «Газетт». Портрет нового президента занимает чуть ли не всю первую страницу. Вот посмотри.

И похвасталась:

– Теперь мы каждый день будем получать «Газетт». И бесплатно. Это дар президента народу.

Я не успел удивиться. «Газетт»… Такую новость следовало переварить. Это не телевизор, постоянно показывающий одну и ту же картинку: «Пожалуйста, соблюдайте спокойствие». И выключить его нельзя, а вдруг именно сейчас и пойдет некое важное сообщение?

– А как дело с патрулями, Маргет? Их много в городе?

– Я не видела ни одного.

– Но ведь наш патруль – вон он!

– Они, наверное, охраняют нас.

– От кого, Маргет?

– Я не знаю.

В этом ответе была вся Маргет. Усмехнувшись, я развернул «Газетт».

Она имела подзаголовок – «Для вас». Печаталась на шестнадцати полосах в один цвет и выглядела весьма аккуратной. Видимо, аккуратности придавалось какое-то особое значение. Почти всю первую полосу действительно занимал портрет президента Кристофера Колонда; несмотря на густые усы (раньше он их не носил), я сразу узнал своего приятеля по годам, проведенным в Лондоне. Те же внимательные черные глаза, всевидящие и сравнивающие. Губы чуть узковатые, может, не слишком правильный нос, но президенту Альтамиры совсем не обязательно быть красавчиком.

Всю вторую полосу занимали сообщения о вчерашней погоде. Они, несомненно, были точны, не вызывали сомнений, но почему-то хотелось проверить каждую строку. Я невольно припомнил час за часом весь вчерашний день, проведенный дома и возле мельницы Фернандо Кассаде: но не нашел никаких несоответствий. Тут же были приведены точные цифры восхода и захода Солнца и Луны, а также данные, придраться к точности которых опять же мог только идиот. Например, я узнал, что 11 августа 1999 года в 11 часов 08 минут по Гринвичу в далекой от нас Западной Европе произойдет полное солнечное затмение, а 16 октября 2126 года ровно в 11 часов по Гринвичу такое же зрелище порадует и азиатов. Нам, альтамирцам, «Газетт» ничего такого не обещала, но сам факт выхода подобной газеты говорил о многом.

Третья полоса меня удивила. Она была набрана петитом, видимо, для емкости, но читалась, как приключенческий роман, я не смог от нее оторваться. В долгих, совершенно одинаковых на первый взгляд колонках мелким, но четко различимым шрифтом дотошно расписывалось, кто и когда вышел в неурочное время на улицу, вступил в некие конфликты с властями или с прохожими, кто и когда распивал запрещенный напиток обандо, игнорируя все указания, отпущенные Дворцом Правосудия, наконец, что случилось со многими из этих людей. Информация продавалась легко, просто, так же легко усваивалась, и было видно, что газету делают не наспех.

Я взглянул на выходные данные. Как ни странно, газета впрямь была государственной, а выпускал ее президент Колонд. Тут же бросающимся в глаза шрифтом было указано: издается еженедельно с постепенным переходом в ежедневную, первые семь номеров распространяются бесплатно, с восьмого номера подписка обязательна. Тут же находилось разъяснение: для граждан Альтамиры.

Я поднял голову. Маргет меня поняла:

– Правда, интересно?

Интересно?.. Не знаю… Это было не то слово… Это было захватывающе! Вот, так точней… Чего, скажем, стоило одно только сообщение, касающееся некоего Эберта Хукера.

Я знал его. О нем было сказано, что в ближайшее время он убьется до смерти на рифе Морж, ибо нарушит инструкцию по употреблению обандо.

Я потер виски.

Завтра?.. Может, Эберт Хукер уже разбился и это просто сообщение неверное сформулировано?.. Этот Хукер действительно любил посидеть на рифе с чашкой обандо. Он называл это рыбной ловлей…

Я спохватился. Почему – любил? Ведь в газете сказано – завтра. Я совсем запутался.

Ладно. Я перевернул страницу.

Остальные полосы оказались рабочими. Там конкретно указывалось, кто прикреплен к какому предприятию, каков его рабочий график и какими часами он может пользоваться для отдыха. Я не нашел в списке себя, но имя Маргет туда было внесено. Я за нее обрадовался. Она – животное общественное, и ей было бы трудно усидеть дома, как это делаю я. Правда, мне не понравилось примечание под посвященным ей абзацем. Там было сказано, что в ближайшее время Маргет Санчес, торопясь по узкой тропе, ведущей к мельнице старого Фернандо Кассаде, вывихнет ногу.

Я удивился: зачем это ее туда понесет?

К чему вообще все эти мелкие пророчества? Неужели Кристоферу его дар еще не надоел? Это показалось мне странным. Я уважал Кристофера именно за сдержанность – даже в Лондоне он никогда не злоупотреблял своими уникальными способностями.

Что же случилось?

Я спросил, когда выйдет следующий номер, и Маргет радостно рассмеялась:

– Через несколько дней. В те дни, когда выходит газета, рабочий день будет начинаться на три часа раньше, чтобы мы успевали с нею познакомиться. Правда удобно, Кей?

– Наверное… Только мне не кажется, что такая газета может понравиться, скажем, Эберту Хукеру.

– Старый пьяница! – Маргет выругала Эберта Хукера с непонятным мне презрением. – Рано или поздно он все равно где-нибудь разобьется. Почему не завтра? Чем, собственно, помог он нам, самоорганизующимся системам?

– Как ты сказала?

– Самоорганизующимся системам, – с гордостью повторила Маргет.

– А ты знаешь, что это такое?

– А как же. Это я, ты, наши соседи, наш президент, это даже Эберт Хукер, хотя он плохая самоорганизующаяся система. Он скорее саморазрушающаяся система. Чем раньше он уйдет, тем проще будет построить будущее.

– Будущее? Для кого?

– Как для кого? Я же сказала. Для нас, самоорганизующихся систем.

– Где ты наслышалась такого вздора?

– Ты говоришь грубо, Кей. Так не надо. Я слышала все это на приеме.

– Ты была в президентском дворце?

– Да. Нас туда пригласили прямо с работы. Нас принимал сам президент. Он мне понравился. Там в патио поставлены кресла, рядом бьют фонтаны, всегда прохладно. Когда президент говорит, чувствуешь себя свободным, как будто он все давно про тебя знает и тебе уже ничего не надо от него скрывать.

– Он что, гипнотизер? – осторожно спросил я.

– Что ты! Он просто понимает нас.

А я подумал: с Кристофером что-то случилось. Он никогда не рвался к власти, но, к сожалению, не исключал и такую возможность. Видимо, она ему представилась. Я вспомнил и то, что в Лондоне, когда выдавались свободные вечера, мы не раз обсуждали возможность создания некоего поведенческого общества. Сходились на том, что создать такое общество можно лишь в крошечной стране, но управлять такой страной смогут только гиганты. Нам казалось, что мы могли бы стать такими гигантами, но время решило иначе. Я по крайней мере давно отбросил эти пустые мечты.

Впрочем, я отдавал должное президенту. Он был у власти всего несколько дней, но, похоже, в него уже многие верили".

– Поведенческое общество? – я нахмурился. – Джек, такое уже встречалось в истории и, кажется, оставило довольно-таки непривлекательные следы.

– Слушай, Эл. Слушай.

9

"…Я приветствовал Маргет:

– Салют самоорганизующейся системе! Утро солнечное, хорошее. Я прошу тебя, будь осторожна. Я не хочу, чтобы «Газетт» была вечно права. Я не хочу, чтобы ты вывихнула свою красивую ногу.

Маргет поцеловала меня.

Быстро перелистала газету.

– До тебя просто еще не дошла очередь, Кей. Президент обязательно найдет для тебя работу.

Я пожал плечами.

Проводил ее на работу. И хотел остаться один.

Из тайничка, не известного даже Маргет, я извлек пузатую бутыль с обандо. Принял первую чашку, потом вторую и только после этого развернул «Газетт».

Как я и думал, одним из первых шло сообщение о том, что некто Эберт Хукер, находясь на рифе Морж, нарушил инструкцию по приему обандо и разбился, свалившись со скалы прямо в прибойные завихрения.

Я нашел еще семь имен, судьба которых могла повторить судьбу Эберта Хукера.

Особенно странной показалась мне возможная гибель некоего Альписаро Посседы, о котором я раньше никогда ничего не слышал. Судя по всему, этот человек был весьма динамичной самоорганизующейся системой: «в три часа дня в среду он должен был, отравившись обандо (обандо – это яд), нагишом выйти к башням Келлета и закричать, что ему не нравятся эти исторические строения. Они, видите ли, напоминают ему Бастилию, а ведь ее давным-давно снесли с лица земли. Произнеся эту краткую речь, Альписаро Посседа, разгневанный и обнаженный, побежит домой за мотыгой, чтобы снести с лица земли и башни Келлета. А падет он в борьбе с вызванными полицейскими патрулями».

10

"…Сообщение о близком и не очень приятном конце некоего Альписаро Посседы по-настоящему поразило меня. Я даже решил навестить этого человека, хотя никогда ничего о нем не слышал. Его адрес был указан в «Газетт». Я без труда отыскал каменный домик недалеко от башен Келлета. Это был удобный, хотя, наверное, и тесноватый домик. В саду, его окружавшем, зеленели фруктовые деревья. Сам Альписаро Посседа, энергичный, веселый малый, полный сил и здоровья, то и дело запускал пальцы в свою мощную рыжую бороду. Перед ним стояла ступа с уже размельченным кофе.

– Эти лентяи притащились с вами?

Я обернулся.

Патруль, я о нем забыл, удобно расположился в десяти шагах от домика на округлых каменных валунах, загромождающих обочину площади. Солдаты чистили оружие, офицер курил. Наверное, они не отказались бы от кофе, но они мне не нравились. Я так и сказал Альписаро Посседе: «они мне не нравятся». Он хмыкнул и заметил, что я ему тоже не нравлюсь. Но мне чашку кофе он сварил.

Это был живой, здоровый, полноценный человек. Мыслил он здраво и энергично. Я никак не мог поверить тому, что он способен бежать нагишом, собираясь мотыгой срывать с лица земли башни Келлета.

– Я не спрашиваю, кто вы, – заметил Альписаро Посседа, разливая по чашкам ароматный кофе. – Я, собственно, и не хочу знать, кто вы такой, но вот любопытно… – он поднял на меня умные темные глаза. – Любопытно, что в «Газетт» пишут о вашей судьбе?

– Ничего, – сказал я правдиво.

– Совсем ничего?

– Совсем.

– Значит, такие люди еще есть?

– Что значит – такие?

Он пожал мощными плечами. Его темные глаза были очень выразительны:

– Вас удивила сегодняшняя «Газетт»?

Я кивнул.

– И вы пришли посмотреть на сумасшедшего, который сам полезет под пули сумасшедших?

Я опять кивнул.

– Ну и как? Похож я на сумасшедшего?

– Не очень. Но я рад, что я вас увидел. Мне кажется, вы не поддадитесь искушению.

– Искушению? – он задумался. – Пожалуй, это точное слово. – И вдруг он взглянул на меня чуть ли не смущенно: – Послушайте… Раз уж вы пришли… Я там не все понял в этой заметке… Ну, башни Келлета, мотыга, полицейские, ладно… Но я не знаю, что такое Бастилия…

Я чуть не рассмеялся.

– Это тюрьма, – объяснил я. – Знаменитая тюрьма. О ней упоминалось в школьных учебниках еще при Ферше, но сейчас никаких упоминаний вы не найдете, учебники переписаны много раз. Тюрьму эту снесли французы во время своей самой знаменитой революции.

– Тюрьма… – разочарованно протянул Альписаро Посседа. – Всего-то… Хватит с меня и башен Келлета…

Я кивнул.

Визит меня не разочаровал. Уходя, я знал, что жители Альтамиры, к счастью, состоят не только из таких, как я".

11

"…Несколько дней я не видел очередного номера «Газетт», так как безвылазно сидел на старой мельнице Фернандо Кассаде. Все эти дни Маргет искала меня, а вечерами ходила смотреть на негаснущее окно президентского кабинета. Там собирались восторженные толпы, но, приходя домой, Маргет плакала – не находя в списках моей фамилии. На пятый день, совсем расстроенная, Маргет решила наконец разыскать меня. На узкой тропе, ведущей к мельнице, она сильно вывихнула ногу. Случайные прохожие привели ее домой, а в это время вернулся и я.

Кое-как успокоив и утешив ее, я взялся за «Газетт».

И сразу обнаружил значительные изменения.

Сперва я подумал о невнимательности корректоров, потом о спешке и необходимости собирать весьма объемную информацию в столь короткий срок. Впрочем, сама первая полоса, постоянно и обильно выдававшая портреты нового президента (примерно пять разновидностей), а также постоянно и обильно рассказывающая о вчерашней погоде, солнечных и лунных фазах, осталась прежней. Это, естественно, касалось прежде всего цифр. Им и полагается быть неизменными, но вот слова, те самые, которые читатель обычно отмечает автоматически, даже не прочитывая, не произнося их про себя, эти слова большей частью выглядели достаточно нелепо. Скажем, «время восхода» печаталось теперь и читалось и как «вьырхзспранди», и как «хрьдошлавцами», и даже как «пъзъролдржак». Собственно, слова эти действительно можно было и не читать, ведь время восхода все равно останется временем восхода.

– Хрьдо шлавцми… – произнес я вслух.

Маргет не нашла в этом ничего дурного.

– Ты все равно пропускаешь эти слова, значит, они необязательны. – Ее логика была проста. – А цифры есть цифры. Они остаются точными.

Похоже, новая жизнь вполне удовлетворяла Маргет. Ее слезы могли касаться вывихнутой ноги, моего пристрастия к обандо, но уж никак не новой жизни. Она считала, что впервые за много лет, а может быть, впервые за всю историю в Альтамире воцарились спокойствие и уверенность. Каждый (почему-то она забывала про меня) знает, чем будет занят его завтрашний день, и каждый уверен, что этот день не будет хуже вчерашнего. А если кому-то уготована судьба похуже, что ж… не злоупотребляй обандо… разве нас не предупреждают?

Я сам слышал, как кто-то на улице спросил: хохрз сшвыб? – и ему ответили: пять семнадцать.

Хохрз сшвыб… Я перестал чему-либо удивляться.

Лишь одно не могло меня не трогать. По страницам «Газетт» прошли все жители Альтамиры, не упоминалось ни разу только мое имя. Мне ничего не пророчили, ничего не обещали. Почему?

Правда, никто и не мешал мне жить так, как я живу.

Теперь я каждый день ходил на мельницу старого Фернандо Кассаде. Я не пытался больше уйти от патруля, ведь солдаты и офицер просто шли за мною, никогда и ни в чем не препятствуя. Наверное, в их постоянном присутствии был какой-то темный смысл, но (святая Мария!) я никак не мог его уловить. Однажды я даже сказал устроившемуся выше по ручью под тенью пальмы офицеру:

– Я прихожу сюда пить обандо.

– Нехорошее дело, – ответил тот убежденно.

– Наверное. Но я прихожу сюда пить обандо. Вы когда-нибудь пробовали обандо?

– Конечно, – сказал офицер.

– А сейчас вы пьете обандо?

– Нет. Нехорошее дело, – опять убежденно ответил он.

– Наверное, вас интересует спорт?

– Да. Это полезное дело.

– Это так, но ведь оно возбуждает, лишает покоя. Ведь всегда интересно знать, какая лошадь придет в гонке первой.

– Вы, наверное, не видели сегодняшней «Газетт», – с достоинством заметил офицер. – Сегодня первой придет «Гроза». Она принадлежит Хесусу Эли.

– Вот как? А какая лошадь будет второй?

Офицер перечислил всех лошадей по порядку достижения ими финиша. Я расстроился:

– А как же с прелестью неожиданного?

– О чем вы? Не понимаю.

– Вот и хорошо, – вовремя спохватился я. – А зачем вы за мной ходите? Ведь об этом ничего не говорится в «Газетт».

– Обандо, – поцокал языком офицер. – Есть нарушения. Это временные меры.

Тем не менее патруль ходил за мной повсюду. Я привык к нему, как постепенно начал привыкать в «вырхз спранди» и «хрьдо шлавцми», как постепенно привык к «Газетт» и к телевизору, на экране которого не было ничего, кроме пресловутого «Пожалуйста, соблюдайте спокойствие». Я научился соблюдать спокойствие и мог часами сидеть перед мелко подрагивающей картинкой. Я начал понимать, что свобода это вовсе не выбор. Свобода – это когда у тебя нет выбора.

Ожидание, впрочем, оказалось слишком долгим. Я, видимо, перегорел. И не почувствовал ничего необычного, когда однажды утром Маргет воскликнула:

– Кей, ты с нами!

Я взял «Газетт» из ее рук.

Бурхх молд… Шромп фулхзы… Шрхх жуулд… Ну да, высота солнца, сообщения синоптиков, прогноз… Мне ничего не надо было объяснять. Я понимал новую речь без каких-либо комментариев. Это действительно был новый язык, но одновременно он был вечным. Я, кстати, ничуть не удивился, найдя короткое сообщение о некоем Альписаро Посседе. В три часа дня, выпив плохого обандо и скинув с себя всю одежду, этот Посседа появился перед башнями Келлета, громко крича, что ему не нравятся эти исторические строения. Он, видите ли, помнит, как французы сносили с лица земли такие же башни, только они их называли Бастилией. После этого Альписаро Посседа принес мотыгу и попытался разрушить башни Келлета. Это у него не получилось, и он пал в неравной борьбе с вызванными кем-то из прохожих полицейскими.

– Ты не там смотришь, – мягко объяснила Маргет. – Совсем не там. Перелистни три страницы.

Я перелистнул. Думая, правда, об Альписаро Посседе. Интересно, что бы он там кричал, не объясни я ему, что такое Бастилия?

– Ниже. Еще ниже.

«В три часа дня, – прочел я напечатанное мелким шрифтом сообщение. – Кей Санчес, физик без работы, встретится с президентом Кристофером Колондом».

Тут же был напечатан небольшой, но четкий портрет президента. Видимо, чтобы я узнал его при встрече.

– Почему он решил, что эта встреча состоится?

Маргет взглянула на меня с испугом:

– Кей!

– Насилие… – пробормотал я.

Маргет возразила:

– Ты счастливчик… Увидишь Кристофера Колонда… Мы часами глядим на окно его кабинета, а ты увидишь самого Кристофера Колонда…

– Ну уж нет! – не знаю, почему я был так разъярен. – Весь этот день я проведу на мельнице старого Фернандо Кассаде. И не вздумай меня искать. На этот раз я сам вывихну тебе ногу.

Маргет плакала.

Я не стал ее утешать. Мне нравилась живая Маргет, а не эта самоорганизующаяся система. Как система она не вызывала во мне отклика. Я вдруг понял, что все эти годы я жил рядом с ней ожиданием чуда. Ну, знаете, нищий старик приходит на берег и находит горшок с золотом… А мне пытаются подсунуть горшок с дерьмом. Все во мне восставало. Я не хотел сидеть на ипподроме, зная, что первой придет «Гроза». Наверное, это превосходная лошадь, но я не хотел на нее ставить. Мир не хочет меняться? Пожалуйста. Пусть остается неизменным, при чем здесь я?

Короче, я не желал встречаться с Колондом.

С утра я ушел на старую мельницу. Мне что-то мешало. Я не сразу понял, что. А-а-а! Меня не сопровождали патрульные. Они исчезли. Испарились. Впервые за долгое время я был один. Это меня обрадовало. Я решил весь день лежать в траве и смотреть на плывущие облака. «Газетт» обещала облачную погоду.

К старой мельнице я шел кружным путем, не хотел, чтобы меня перехватили где-нибудь по дороге. Я шел мимо башен Келлета по улицам, знакомым с детства, и не узнавал их. Не было автомобилей, зато по обочинам бродили козы. Они щипали листья с живых изгородей, и никто их не гнал. Кое-где на скамеечках покуривали мужчины. Их лица были спокойны. Это были лица людей, твердо уверенных в завтрашнем дне. Они просто покуривали, а воздух на улицах Альтамиры был чист. Кто хотел, тот кивал мне, кто не хотел, тот этого не делал. Я мог подойти к любому и с любым заговорить. Скажем, о вчерашней погоде.

Я не торопился.

Шел по городу, рассматривая витрины. Кристофер Колонд ждет меня во дворце, а я буду бродить по улицам, потом двинусь к мельнице. После трех. Я шел, заглядывая во дворики брошенных домов – таких много на окраине Альтамиры. Иногда заглядывал в лавки. Я спрашивал: у вас есть обандо? Мне вежливо отвечали: нет, но готовы были дать чашку. Разумеется, не пустую. Я спрашивал: можно ли найти обандо в соседней лавочке? Мне вежливо отвечали: нет. И добавляли: почему бы вам не попробовать обандо у нас? Похоже, национального напитка в Альтамире просто не существовало. Правда, он был везде.

«Обандо – это нечто вроде электрона, – усмехнулся я про себя. – Он есть и его нет». По уравнению Шредингера, электрон всегда как бы размазан, размыт по пространству. Нельзя сказать определенно, где он находится в настоящий момент и где окажется в следующий.

Кристофер Колонд тоже учился физике. Он не мог не знать уравнений Шредингера. Меня подмывало позвонить по телефону и спросить: «Кристофер, что ты думаешь об отсутствии обандо в стране?».

Боясь, что Маргет не сможет скрыть моего местопребывания, и меня все же разыщут, я забрел в один из заброшенных двориков, каких много на старой восточной окраине Альтамиры. «Здесь я и отлежусь до трех часов, – решил я и спросил себя: – Шхрзыл змум?». И взглянул на часы. Было без четверти три. Я радовался. Я не попал под власть Колонда и оставался самим собой.

Я нашел в глухой каменной стене калитку и потянул за медное, давно позеленевшее кольцо.

Калитка открылась. Я увидел полуразрушенный бассейн – в нем, впрочем, оставалась вода, – невысокий навес, криво наклонившуюся к забору пальму.

Под навесом, в тени, что-то звякнуло.

Я сделал шаг и рассмеялся.

Под навесом, удобно опустив босые ноги в бассейн, сидел человек. Он был в тени, я плохо видел его лицо, но он, несомненно, уже принял первую чашку обандо.

Увидев меня, он и мне протянул чашку.

Мне это понравилось. Ведь я ушел из-под власти Кристофера Колонда.

Я взглянул на часы и опять рассмеялся. Хрдин зръх! Три часа. Кристофер Колонд вынужден отменить встречу.

Я так торопился, что, даже не скинув сандалии, сунул ноги в отстоявшуюся за годы, прозрачную как стекло воду. Я выпил полную чашку обандо. Изнутри меня обжег жар. Блаженно улыбнувшись, я поднял глаза на приветливого незнакомца.

И застыл.

На меня смотрели знакомые насмешливые глаза. Передо мной сидел президент Альтамиры…".

– Джек, – спросил я. – Кто-нибудь, кроме нас, прослушивал эту пленку?

– Конечно, нет, Эл.

– Что вы там такое испытали в этой Альтамире, а, Джек?

Берримен приложил палец к губам:

– Прослушай до конца, Эл.

12

"…Я был страшно разочарован.

– Кристофер… – сказал я.

Он отобрал у меня чашку и издал странный смешок. Этот его смешок показался мне омерзительным. Я опять взглянул на часы.

– Ты точек, Кей, очень точен, – Кристофер Колонд был крайне доволен. – Наша встреча состоялась, и состоялась вовремя.

– Я готов разбить часы, – сказал я мрачно.

– Время этим не остановишь.

– Наверное… – Я был угнетен, но не собирался сдаваться. – Как тебе удалось превратить в идиотов все население Альтамиры?

– Не всех, – поправил он меня.

– Ну да… Кто-то упал в колодец, разбился на рифе Морж, кого-то убили под башнями Келлета…

– И так далее, – подвел итог Кристофер.

– Микроскопическая половая клетка, – сказал я, – содержит в себе такое количество наследственной информации, какое не уместится и в сотне объемистых томов… А твои сограждане, Кристофер? Достаточно ли человеку знания вчерашней погоды?

– Вполне. И ты не сможешь этого отрицать. Человека мучает не отсутствие информации, Кей, чаще всего его мучает неопределенность. Наши сограждане счастливы. Я первый человек, сделавший своих сограждан счастливыми. В самом деле, – сказал он без всякой усмешки, – зачем, скажем, дворнику знать, бессмертны ли бактерии или как работает ядерный реактор?

– Слова… Всего лишь слова…

– Возможно. Но моя система принесла людям уверенность. Не строй иллюзий, Кей. Я знаю, что ты хочешь сказать… Конечно, навыки пчел, охраняющих и опекающих матку, теряют смысл, если матка удалена из улья. Но разве пчелы перестают искать пищу и охранять улей?

– Человек не пчела, Кристофер. Ты отнял у людей все живое.

– Человек – та же пчела. Я дал людям счастье.

Я покачал головой.

– Кей, ты только что пересек город. Ты видел там хмурые лица, драки или смятение в глазах?

Я был вынужден признать – не видел.

– Все, что случается в мире, все, что в нем происходит – от взрыва сверхновых до случки каких-нибудь там лемуров, – все связано жестокой цепью достаточно определенных причин. Я поставил все это на службу людям.

– Возможно, Кристофер. Но мне скучно говорить об этом.

– Скучно?

– Да.

– Но почему?

– Я люблю смотреть на облака, ты еще не научился управлять их бегом. Мне нравится жить в ожидании чуда, способен ли ты его не допустить? Я никогда не убивал, Кристофер, это тоже меня радует. А еще Маргет…

– Маргет… Не убивал… – Колонд усмехнулся. – Ты невнимательно просматривал последнюю «Газетт», Кей.

– Что я там пропустил?

Он процитировал без усмешки:

– «В два часа десять минут, разыскивая Кея Санчеса, с берегового обрыва сорвется Маргет Санчес…»

Он спросил:

– Кто, по-твоему, убил Маргет?

Меня затопило ледяное равнодушие.

Он спросил:

– Ты рассказал Альписаро Посседе, что такое Бастилия… Кто, по-твоему, убил его?

– Святая Мария!

– И разве этим список исчерпан, Кей?.. В день переворота тебя активно искали. Кто-то из моих ребят сильно тебя не любил… Нет, нет! – махнул он рукой. – Этот человек не будет тебя преследовать, его застрелили в тот же день… Но были арестованы два твоих приятеля по университету. Они почему-то отказались говорить о тебе, и оба повешены в башнях Келлета… Еще один человек, ты его не знаешь, случайно наткнулся на закопанную тобой на берегу бутыль обандо. Он был застрелен патрульным… Некто Авила Салас шел к тебе ночью – предупредить, чтобы ты ушел. Его тоже убили… Ну и так далее…

Я поднял глаза.

Кристофер Колонд улыбался. Он смотрел на меня, как на свое собственное изобретение. У него были мокрые усы, но внимательные глаза. Никто не назвал бы его красивым, но он привлекал внимание. Как кривое дерево на закате, когда на него смотрит не лесоруб, а художник".

– Сумасшедшие, – сказал я.

– Гении, – выдохнул Берримен.

13

"…Я убил Кристофера Колонда пустой бутылью из-под обандо. Убил в заброшенном дворике на дальней окраине Альтамиры. Он был президентом почти семь месяцев, и все эти семь месяцев Альтамира считалась краем спокойствия. Я не остался рядом с трупом, а пришел во дворец. Начальник личной охраны старший лейтенант Эль Систо отдал мне честь. Я спросил старшего лейтенанта: нужен ли Альтамире порядок? Он ответил: «Да, Кристофер». Я собрал служащих в приемной и спросил их: в чем больше всего нуждается народ Альтамиры? Мне ответили: «В стабильности, президент». Я спросил: верят ли они в меня? От имени всех ответил старший лейтенант Эль Систо: «Да, Кристофер!»

Почти всю ночь я просидел в кабинете Колонда.

Я вызвал головную боль, и время перестало делиться для меня на прошлое и будущее. Я вычленил из него тот момент, который принято называть будущим, и увидел…"

– Что он увидел, Джек?

– Нет, нет, – сказал Берримен. – Это место мы обязаны пропустить.

14

«…пить обандо, стареть среди близких, не обижать, не плакать, не воровать», – если это и есть счастье по Колонду, как его опровергнуть?

Я рылся в библиотеке Колонда, исследовал его бумаги, видел – я делаю то, что всегда делал он. Даже в книгах мое внимание обращено прежде всего к цитатам, подчеркнутым Кристофером.

Пьер Симон Лаплас. «Опыт философии теории вероятностей».

«Ум, которому были бы известны для какого-либо данного момента все силы, одушевляющие природу, и относительное положение всех ее составных частей, если бы вдобавок он оказался достаточно обширным, чтобы подчинить эти данные анализу, обнял бы в одной формуле движение величайших тел Вселенной наравне с движениями легчайших атомов: не оставалось бы ничего, что было бы для него недостоверно, и будущее, так как и прошедшее, предстало бы перед его взором».

Всего одна формула. И – весь мир!…"

15

– Еще один переворот? – удивился я. – Кей Санчес – президент Альтамиры? Как так? Я же помню, президент Альтамиры – Кристофер Колонд!

– Ну да, именно так все считают, – ухмыльнулся Джек Берримен.

– Погоди, погоди… – Я заново пытался осознать услышанное. – Это предупреждение на экране… «Пожалуйста, соблюдайте спокойствие»… Так ведь? Эта бессмысленная, на первый взгляд, картинка, и этот бессмысленный, на первый взгляд, язык «Газетт»… Как там назвал его Санчес? Ну да, интуитивный язык, поведенческое общество… Хрзъб дваркзъм! Почему нет?.. Кто, как не Санчес, мог это продолжить?.. Хотелось бы мне узнать, что он там увидел в будущем, этот Санчес? Что он такое увидел, что старший лейтенант Эль Систо вытянулся перед ним и рявкнул в полную мощь: «Да, Кристофер!»?

– Было бы лучше, Эл, если бы ты и впрямь ничего не понял.

– Ты уже говорил это, Джек… Идеологическая модель… Ладно, это мы уже знаем, это мы уже видели не только в Альтамире… «Газетт», телевизионная картинка, бдения толп под негаснущим окном кабинета, новый язык, бессмысленный, но всем понятный… Тут что-то еще, что-то еще, Джек… Ну да! Обандо!.. Как ты сам сказал: это не просто напиток, это перспективный напиток, да?.. С ним ведут борьбу, его запрещают, он изгнан из обихода, но он есть повсюду, его пьют, его можно приобрести в любой лавчонке…

Я усмехнулся. И понял:

– Что вы там испытали такое в этой Альтамире, Джек? Что-то психотропное? Что-то посильнее? Как вы добились этого превращения: Кей Санчес – Кристофер Колонд?

Джек Берримен ухмыльнулся:

– Если и испытали… Почему ты думаешь, что это обязательно мы?.. Мы, Эл, обязаны внимательно следить за любой необычной акцией, кто бы ее ни проводил… Что же касается этой истории, согласись, выглядит она эффектно. Правда?

Он помолчал и подмигнул мне:

– Признаюсь, Эл, она и оплачивалась неплохо.

ПРИГОВОРЕННЫЙ

Зовите меня Израил.

Г.М.

1

«Господи, господи, господи, господи…»

Голос Джека Берримена, великого профессионала, голос человека, сломленного судьбой, голос, полный ужаса, боли, отчаяния, взывал из бездны; взывал ко мне, не к Господу.

Он и мог взывать только ко мне.

Ведь это я, не кто-то другой, был там – в юрском периоде, видел цикадоидеи и беннетиты, деревья гинкго и летающих ящеров! Правда, я сумел всплыть, а Джек Берримен утонул, как утонули Лесли и его напарник.

Не в омуте.

В океане времен…

Вскрыв банку пива, я вытянул ноги в проходе между рядами кресел.

Я мог лететь сейчас над океаном, но раздумал, сменил рейс. Я не хотел в Европу, меня туда не манило. Затеряться можно и здесь – в Питтсильвании, или в краю нижнего Пидмонта, или в горной стране, или в Калифорнии, жаркой, как печь; может быть, это даже проще. Мне было все равно, отличаются ли облака Европы от облаков, плывущих над краем каштанов, над дельтой Отца вод или над лесами мормонов; и там, и здесь, тронутые тревожной чернью, они в любой момент могут пролиться дождем или градом. Мне все казалось одинаково отвратительным. Я всех ненавидел. Даже улыбчивых стюардесс.

Да, я угнал машину Парка, а Джой раздобыла нужную документацию, что из этого? Разве Джек с нами?.. Да, я пристрелил инженера Формена, я прошел все защитные пояса фирмы «Травел», что из этого? Разве я чувствую себя победителем?..

Я сжал зубы.

Транснациональные корпорации, промышленные секреты, отравленные реки и целые регионы… Пока все это существует, Берримены и Миллеры необходимы миру.

Нужны!

На таких, как мы, можно, конечно, смотреть с презрением, но если тех, кто нас нанимает, нисколько не смущает моральная сторона нашего ремесла, почему это должно смущать нас? Ведь это именно наши действия позволяют более разумно распределять или, скажем так, перераспределять промышленную и интеллектуальную информацию. Не всем это по вкусу, всегда находятся люди, готовые в нас стрелять, но…

Берримен!

Я все еще не смирился с тем, что Джек не вернется.

В свое время на Джека было заведено не одно судебное дело, в него стреляли, он попадал в аварии; несколько весьма мощных компаний не без оснований подозревали, что Джек тайно побывал в святая святых их самых секретных отделов; в двадцати странах Джек получил патенты на изобретения в области химии и электроники, при этом мало кто знал, что элегантный инженер Д.К.Берримен умеет разбираться не только в сложнейших электронных схемах, но и в тайнах человеческой психологии: он водил все виды транспорта, он умел пользоваться любым оружием…

Бывал… Получал… Умел…

Я еще крепче сжал зубы.

Когда за тобой следят, ты чувствуешь себя необычно. Ты еще ни о чем не догадываешься, но интуиция подсказывает – что-то вокруг не так; ты становишься немного не таким, какой есть на самом деле. Не знаю, следили ли за мной, находился ли в самолете человек, интересующийся мною, но с первой минуты полета я чувствовал некий неуют, некую тревогу. И снять это ощущение не могли ни ровный гул двигателей, ни спокойные голоса в салоне.

Белые облака медленно текли под крыльями самолета.

Ни один человек в мире, за исключением доктора Хэссопа, не мог знать, где я сейчас нахожусь, а мой главный противник – Лесли – тот вообще находился на миллион миль отсюда, уж в любом случае – за миллионы и миллионы лет. Он копался в разбитой электронике машины Парка и время от времени в ужасе оглядывался на влажные заросли, из колючей смуты которых в любой момент могла показаться медлительная тень хищного динозавра, высокомерно и тупо задирающего в небо плоскую морду. Со дня, в котором я бросил Лесли, действительно прошли миллионы, десятки миллионов лет, но Лесли продолжал копаться в разбитой электронике МВ и будет копаться в ней до скончания дней.

«Господи, господи, господи, господи…»

Кто-то из пассажиров, проходя мимо, споткнулся, на мгновенье коснувшись моего плеча.

Вздрогнув, я отклонился.

– Простите…

Я поднял голову.

Темные очки, темный костюм, строгий галстук. Загорелое лицо, открытая улыбка. Ничего особенного, разве что глаза. Цепкие, быстрые глаза, глянувшие на меня сквозь стекла темных очков.

Да нет, я ошибаюсь… Сама доброжелательность… Я молча показал человеку большой палец.

Неизвестный расцвел. Он страдал от своей неловкости.

Проводив его взглядом, я незаметно глянул на дорожку, уложенную между рядами кресел. Идеальная работа – нигде ни морщинки. Дерьмо! Как можно споткнуться на столь ровном месте?

«Господи, господи, господи, господи…»

Я был полон ненависти.

Успокойся, сказал я себе. Успокойся, возьми себя в руки. Не теряй равновесия, это ведет к ошибкам.

Успокойся!

«Господи, господи, господи, господи…»

Голос Джека Берримена, хриплый, умирающий голос рвал мне душу. Никакими силами не мог я выбросить его из памяти. Я боялся, что сам закричу.

«Сделай мне больно…»

Я готов был вопить от боли.

Джек… Лесли… Джой… Формен…

Возьми себя в руки, сказал я себе. Ты всегда терял и будешь терять, это входит в правила игра. Но ты двигаешься, ты чувствуешь… Разве этого мало?

Ладно.

Я вновь увидел человека, насторожившего меня, – он возвращался из туалета.

На этот раз он прошел мимо меня не споткнувшись, даже не повернув головы, но именно деланное его равнодушие подсказывало, наводило на мысль – он помнил о случившемся, он ни на секунду не забывал случившегося, для него оно вовсе не было случайностью.

Дерьмо!

Скорее всего, за мной следили. Скорее всего, меня пытались, а может, уже и взяли на поводок. Трудно ли обронить на сидящего человека микроскопического электронного «клопа»? Отыскать такого «клопа» без специальной аппаратуры невозможно – «Мозлер рисерч» и «Кал корпорейшн» выпускают весьма надежную технику для промышленного шпионажа. Такой электронный «клоп» может держаться даже на зеркальной поверхности, а сигнал, испускаемый им, улавливается на расстоянии до сорока миль. Где бы я теперь ни находился, люди, интересующиеся мною, всегда будут знать, где я.

«Господи, господи, господи, господи…»

Я не знал, на кого может работать человек со столь благожелательным голосом, но что-то подсказывало мне – он интересуется мною. Этот цепкий взгляд, каким он меня наградил… И его сосед, почему-то и в самолете не снявший с себя плащ, тоже мне не понравился. Его квадратная физиономия вновь разбудила во мне бешенство. Я не собирался терпеть опекунов, на кого бы они ни работали, даже если они работают на шефа. Никто в мире не должен был знать – кто я, куда лечу, где нахожусь; никто, проходя мимо, не должен меня касаться. Конечно, случившееся могло быть простой случайностью, но я никогда не верил случайности.

Ладно, сказал я себе. Я займусь всем этим в порту дозаправки. Там у меня будет примерно сорок минут. Не так уж мало, если действовать быстро.

Я правильно предсказал поведение неизвестных опекунов.

Нацепив на меня «клопа», они потеряли всякий интерес к моей персоне. Я их больше не интересовал. До этого я, наверное, занимал все их мысли, теперь они позволили себе расслабиться и в порту дозаправки фундаментально утвердились в баре. Конечно, ошибка не исключалась – прикосновение человека в темных очках могло быть чистой случайностью, но лучше перестраховаться, для меня это всегда было законом.

Сменить одежду! – вот что следовало сделать немедленно.

Я мог это сделать в одном из магазинчиков, разбежавшихся по периметру зала, но я сказал себе – не торопись. И злился, разглядывая витрины с жареным миндалем, с апельсинами, с тряпьем и оптикой, злился, обходя парикмахерские и бары – в шумной толпе я никак, не мог почувствовать себя одиноким.

Сидеть на привязи…

Меня переполняло холодное бешенство.

Когда-то Беллингер – писатель, которого я сам опекал, – сказал мне: ты считаешь себя некоей величиной? Официально я числился его садовником. Даже в шкуре садовника я чувствовал себя некоей величиной, я думать не хотел, что меня могут водить два подонка.

Еще раз заглянув в нижний бар, я убедился, что мои опекуны никуда не торопятся. Они свое дело сделали, даже в настоящем муравейнике я от них не укроюсь. Я прошелся по бару, пусть видят – я никуда не исчез.

Больше из любопытства, чем с какой-то определенной целью, я заглянул в узкий коридорчик служебного отделения, – он заканчивался тупиком.

Лампы дневного света, плевательница в углу, единственная дверь без таблички…

Дверь вдруг открылась.

Темнокожий мужчина, флип, наверное, в джинсах, в рабочей короткой курточке, приподнял левой рукой очки, близоруко всмотрелся в меня:

– Вы кого-то ищете?

– Дженкинса, – пробормотал я.

– Кто это?

Я пожал плечами. Меня не интересовали ни мифический Дженкинс, ни он сам. Я внимательно осмотрел его одежду:

– Вы тут один?

Он опустил очки на переносицу и нахмурился:

– Я тут всегда один, но вам придется уйти. Это служебное помещение.

– Конечно, – ответил я и коротко ударил ладонью по его беззащитному горлу.

Минут пять, а то и больше, этот человек проведет в забытье. Когда он очнется, многое покажется ему удивительным. Его тряпки не стоили моего костюма, который я на него натянул, предварительно очистив карманы. А когда однажды, привлеченные сигналами «клопа», к нему явятся неизвестные, но непременно крепкие ребята, он удивится еще больше.

Я ему не завидовал.

Из первой же телефонной будки я позвонил доктору Хэссопу.

Я боялся, что не застану его, но доктор Хэссоп отозвался сразу.

– Меня ведут, – сказал я, не тратя времени на объяснения. – Я меняю план.

– Ты хорошо все обдумал?

Еще бы! Я знал, что его волнует. Меняя план, я уходил и из его поля зрения, но меня это устраивало.

– К черту горы, – сказал я. – Океан успокаивает не хуже.

Это была привязка. Доктор Хэссоп все понял:

– Тебе будет полезен Пан.

– Конечно, – ответил я и повесил трубку.

Этим я обрекал себя на одиночество. Теперь никто не мог мне помочь. Впрочем, я и не принял бы ничьей помощи.

2

Пять дней я мотался по океанскому побережью, выясняя – не тянется ли за мной хвост?

Автобусы, попутные автомобили, однажды даже катер – я не брал машин в прокате, ночевал в полупустых кемпингах. Даже доктор Хэссоп вряд ли догадывался о направлении моих маршрутов.

Иногда я вспоминал Джека. Иногда всплывал в памяти Лесли. «Господи, господи, господи, господи…» Я старался подавить воспоминания.

Осень подмела плоские пляжи. Сезон закончился. Наверное, я сам напоминал вялую и злую осеннюю муху, тем не менее, чувствовал себя чуть ли не свободным.

Поняв наконец, что чист, я весь день, долгий, показавшийся мне пасмурным, добирался до безымянного мыса, ошеломившего меня крутизной обрывов и абсолютной пустотой домиков, принадлежавших некоему Пану. Доктор Хэссоп намекал, что Пан связан с шефом. Меня это устраивало. Я хотел отсидеться.

Океан накатывал на скалы, вымывая хитрые гроты; неумолчный грохот, писк чаек, шипение пены.

– У вас ведь найдется местечко для одинокого человека? – спросил я Пана, выкладывая на стойку удостоверение на имя Л.У.Смита, инспектора перевозок – документ, обнаруженный в курточке обиженного мною человека.

– Почему нет? – Пан ухмыльнулся.

Не думаю, что его предупреждали о моем возможном появлении, он не знал и не мог знать меня. Просто его удивило появление человека в таких пустынных местах. Сезон, собственно, закончен, сам честно предупредил он, много не накупаешься, но на берегу можно посидеть, солнечные дни еще будут. К тому же вы на этом сэкономите, объявил он, я не стану обдирать вас как обыкновенного летнего туриста.

– Конечно, – кивнул я. – Я турист осенний.

– Улавливаете разницу, – одобрил мои слова Пан. – Но если вы думаете здесь развлечься, считайте, вам не повезло. Эти края, они для философов. Милях в двадцати выше есть, правда, маленький городишко, но он вам не понравится. Не городишко, а одно сплошное отделение полиции нравов. А чуть ближе к нам, по южному берегу, разбили лагерь зеленые, ну, эти ребята из «Гринпис», не путать с ребятами другого цвета. Правда, и с ними рюмочку не опрокинешь – собирают дохлую рыбу и митингуют. Могут митинговать даже без посторонних, сами перед собой. – Он предполагает, это какой-то особый вид эксгибиционизма.

– Меня устраивает.

– Тогда деньги вперед.

Похоже, Пан не удивился моему выбору, хотя по глазам было видно, он надеялся: я уеду. У него были колючие голубые глаза – как звездочки в пасмурном небе. С отъездом последнего своего постояльца он бросил бриться, совсем уже привык к этому, а тут новый человек!

Правда, назвать мизантропом я тоже его не мог. В конце концов, обсудив условия и еще раз перемыв косточки ребятам из «Гринпис», он сам предложил мне не чего-то там, а пузатый стаканчик вполне приличного джина.

Несколько дней я попросту отсыпался.

Спал я чаще всего в домике, повисшем над крутым обрывом. Тесно, иногда душновато, зато можно запирать дверь. И горячий душ в домике действовал.

Вниз, на крошечный пляж, вела узкая тропинка.

Раскинувшись на плоской базальтовой плите, хорошо прогретой солнцем, я часами мог глядеть на тропинку. Когда-то, миллион лет назад, по таким тропинкам поднялись на сушу наши далекие предки.

Понятно, я не считал так буквально, это всего лишь образ, но все мы действительно вышли из океана. Не знаю, что там так повлияло на доисторических придурков, на мой взгляд, все они и сейчас могли наслаждаться глубинами. Нет, они зачем-то полезли на сушу, подобрали палку и камень, поднялись на задние конечности, бросились завоевывать новый мир. У них это, в общем, получилось. Сам я был не прочь вернуться обратно – во тьму океана, во тьму придонных теплых течений.

К черту!

Выбравшись на сушу, мы с большим энтузиазмом построили вторую природу, вполне враждебную той, которую называют истинной. Не рев вулканов, а рев авиабомб, не потрясения животных свар, а смута бунтов и войн – кажется, уже ничто не связывает нас с прошлым, лишь океан, неутомимо накатываясь на береговые утесы, будит в нас тоску.

Беллингер сказал однажды: я никогда не знаю, что ляжет на следующую страницу, я просто слушаю вечность – она не молчалива.

Слова Беллингера впервые дошли до меня по-настоящему. В конце концов, я тоже слушаю вечность. Ее шепот, правда, не несет утешения.

Но сейчас я понимал Беллингера.

Не знаю, что случилось с героями романа, недочитанного мною. Немец и датчанин шли в Ангмагсалик, они не могли повернуть; датчанина, по крайней мере, ждала позади только смерть, но они повернули…

Значит ли это, что, слушая вечность, Беллингер тоже не находил утешения?

Небритый Пан, возможно, тоже думал о вечности, правда, в его представлении она выглядела несколько странно.

– Я из Трансильвании, – сказал он как-то. – Это в Европе, точнее, на ее задворках. Я даже не знаю, кто я по происхождению. Слышали о смешении языков? Мне думается, это случилось там, где я родился. Но меня это мало интересует. А вас?

– Нисколько, – поддержал я его.

Моя профессия (профессия Л.У.Смита) тоже его не заинтересовала. Перевозки? Скучно. Перевозки это не путешествия. Он когда-то много путешествовал. Он и теперь готов мотаться по свету, но деньги… Кажется, их здорово недоставало Пану. Когда-то он прогуливался и по Лексингтон-авеню, и по Берри-бульвару, когда-то он не путал кабаков с Эймори-стрит с кабаками Коулфакс-авеню, но все это в прошлом.

«Господи, господи, господи, господи…»

Голос Джека звучал все глуше, я загонял свои воспоминания в самый дальний подвал подсознания; голос Пана помогал мне.

«Сделай мне больно…»

Я мучительно вытравливал из себя прошлое.

Никто мною не интересовался, никто мне не звонил – Пана это не удивляло. Он, наверное, привык к одиночкам – кто еще полезет в такую глушь? Днем пляж, сидение на ветру – бесцельное, исцеляющее; вечером бдение в баре – разве не этого я хотел? Разве я и Джек не жили всегда посвоим законам?

Пан, кажется, руководствовался тем же.

Небритый, хмурый, склонный к выпивке, иногда он вдруг оставлял меня и отправлялся в городишко, похожий, по его словам, на одно большое отделение полиции нравов. Обратно он возвращался с продуктами, с местными новостями и связкой газет. Самое удивительное, он подолгу копался в этих газетах.

– Видели наши дороги? – спрашивал он, наполняя джином стаканчики. – Ветер, скалы, справа обрыв. Когда я проезжал тут впервые, – сказал он, чуть ли не хвастливо, – я даже подбадривать себя не мог. Глоток джина, он у меня в глотке застревал. Сам не знаю, чего так пугался.

– А теперь?

Пан ухмыльнулся:

– Теперь я себя подбадриваю.

Белые облака…

Они громоздились на горизонте, их несло к побережью, они вдруг таяли и вдруг возникали, вспухали над колеблющейся водой; меня убаюкивала их нескончаемость, их доисторическая белизна, ведь такими они были в эпоху ревущих вулканов, в эпоху голой земли, еще не тронутые плесенью вездесущей жизни: такими они проплывали над раскачивающимся «Мэйфлауэром», над ордами Аттилы, над аттическими городами; такими они были в безднах времен, над хищниками, рвущими тела жертв в душной тьме джунглей.

Мне ли не знать?

«Господи, господи, господи, господи…»

Я, кажется, приходил в себя. Путаница в голове пока что не упростилась, но жалобы Пана я уже понимал.

– Я из тех, кто никогда не будет богатым, – жаловался Пан. – Того, что у меня есть, хватит на старость, но на большее рассчитывать нечего.

– Выглядите вы крепко.

Я не утешал его. Мне было наплевать, как он выглядит, но для своего возраста он действительно выглядел неплохо.

Пан скептически поджимал тонкие губы:

– Может, я и не выгляжу стариком, но в Индии мне уже не побывать. Будь у меня деньги, я бы вновь съездил в Индию.

– Почему именно туда?

– Не в Антарктиду же, – его голубые глазки посверкивали. Он был доволен, что я его слушаю. – Я там не бывал. Но я плавал на Оркнеи.

– Что-то вроде кругосветного путешествия?

– Не совсем. Сам не пойму, что меня гоняло по свету. Но если мне нравилось место, я пытался его обжить. Я не квакер и не болтун, у меня свой взгляд на мир.

Я кивал.

Мне было все равно, о чем он говорит. Меня устраивал фон – фон живой человеческой речи. Не так впечатляет, как океан, но, в общем, греет.

– Почему в Индию? – вспомнил он мой вопрос. И хмурился: – Страдание очищает. Вид чужих страданий очищает еще лучше. Я до сих пор рад, что я не индус. Хорошо чувствовать свои мышцы, ступать по земле, знать, что завтра ты можешь поменять край, если он тебе разонравился. А индус рождается на мостовой и на мостовой умирает.

– И никаких других вариантов?

– Наверное есть, но они исключение.

Он повторил:

– До сих пор рад, что я не индус. Ради этого стоило съездить в Индию, правда?

Я кивал.

– Страдание очищает. Страдание определяет кругозор. Человек, видевший Индию, мыслит совсем не так, как человек, никогда не покидавший какой-нибудь городишко вроде нашего.

– Наверное.

Взгляд Пана остановился на газетах, беспорядочно разбросанных по стойке бара.

– Есть люди, не бывавшие в Индии. Это не криминал, – он покосился на меня, – но кругозор таких людей сужен. И таких людей, к сожалению, большинство. Они не знают что с чем сравнивать, а потому они не умеют ценить жизнь.

– Вы так думаете? Только поэтому?

Пан усмехнулся.

Его колючие голубые глаза выражали некоторую усталость, знак того, что он почти накачался:

– Каждый день мы читаем о самоубийствах. А аварии на дорогах? А рост преступности? Разве станет человек, умеющий ценить жизнь, мчаться на красный свет или стреляться на глазах у приятелей?

– Бывает и такое?

– Еще бы! – он вновь наполнил стаканчики. Он, пожалуй, не отдавал отчета, сколь справедливы его слова. – Вместо того, чтобы ехать в Индию, отправляются к праотцам. Только что о таком придурке писали в газетах. Собрал людей на пресс-конференцию, а сам пустил себе пулю в лоб.

Пан колюче уставился на меня:

– Почему он так сделал?

– Наверное, не бывал в Индии.

– Верно? – Пан обрадовался. – Вы умеете отследить мысль. А смешнее всего то, что придурок, пустивший пулю в лоб, запросто мог смотаться в Индию, средств у него хватало.

– Боялся?

– Не знаю, – неодобрительно отозвался Пан. – Этот тип вообще числился в чокнутых. Десять лет просидел где-то на задворках, а в банке, естественно, рос процент. Книги у него выходили, а он прятался даже от журналистов. Я сам читал его книги. – Пан обиженно взглянул на меня. – Скучно не было.

– Десять лет? Что значит – на задворках?

– На задворках – это и есть на задворках. Вилла где-то в лесном краю. Никого к себе не пускал. Придурок!

– Простите, Пан, о ком вы?

– Дерлингер… Или Барлингер… Нет, кажется, не так, – он подтянул к себе одну из газет. – Точно, не так. Но здесь даже фотография есть. Беллингер. Так правильно.

«Господи, господи, господи, господи…»

Я не думал, что все это так близко.

Мерзкий холодок пробежал по плечам, я опустил глаза. Не хотел, чтобы Пан увидел их выражение. Но, скептически обозрев фотографию, Пан вынес окончательный приговор:

– Придурок. По глазам видно. Такие не ездят в Индию.

Зато он бывал в Гренландии, подумал я. Наверное, это не проще.

И сказал:

– Я слышал о Беллингере. Он писатель. Чуть не получил Нобелевскую премию… Там, в газете, нет никакой ошибки?

– Беллингер, Беллингер… Он? – удовлетворенно подтвердил Пан. – Можете убедиться.

И подтолкнул ко мне газету.

Стараясь не торопиться, я развернул ее.

Пан не ошибся: имя Беллингера действительно попало на первую полосу.

Думаю, кроме скуки, Пан ничего на моем лице не прочел, но я скуки не чувствовал.

В газету попало еще одно знакомое имя: доктор Хэссоп. Он проходил как свидетель, а одновременно как старый приятель Беллингера.

Просмотрев пару колонок, я узнал, что весь роковой для писателя день доктор Хэссоп провел в компании с Беллингером и его новым литературным агентом. Не знаю, собирался ли сам доктор Хэссоп принимать участие в объявленной Беллингером пресс-конференции, зато я знал – весь год после событий на вилле «Герб города Сол» доктор Хэссоп тщательно пас старика. Он сумел что-то вытянуть из него? Что-то важное, связанное с алхимиками? Одиннадцать лет молчания, и вдруг – пресс-конференция! О чем собирался старик поведать миру?

Весь роковой для себя день, проведенный в стенах отеля «Уолдорф-Астория», Беллингер ни на минуту не оставался один. Пресс-конференция была назначена на вечер, но уже с утра журналисты толкались в отеле. Великий отшельник собирался нарушить обет молчания, это не могло не привлечь. Правда, доктор Хэссоп и литературный агент Беллингера никого к старику не подпускали.

О чем Беллингер хотел сообщить прессе? Они не знают, Беллингер соображениями на этот счет с ними не делился. Как Беллингер чувствовал себя? Превосходно, он даже с утра позволил себе глоток виски. Он пил? Скорее, его можно отнести к умеренным трезвенникам. Он был подвержен депрессиям? Ноу коммент. Он выглядел как человек, принявший важное решение? Несомненно.

Доктор Хэссоп и литературный агент Беллингера на любой вопрос отвечали в высшей степени аккуратно.

Беллингер готовил к изданию какие-то новые вещи? Он что-нибудь написал за годы затворничества? Возможно. У Беллингера были любовницы? Беллингер отличался высокой нравственностью. А его известные литературные скандалы? О, это в прошлом. А его предполагаемые симпатии к крайне левым движениям? Домыслы. Скорее всего, домыслы.

Доктор Хэссоп и литературный агент Беллингера отбили все предварительные атаки журналистов. Но сама пресс-конференция не состоялась.

За пятнадцать минут до ее начала в номере Беллингера раздался телефонный звонок. Старик сам снял трубку, но разговор не продлился долго. Если быть точным, разговора в общем-то и не было. Беллингер выслушал неизвестного, ни слова не сказав в ответ. Потом он аккуратно опустил трубку на рычаг, подошел к письменному столу, выдвинул нижний ящик и что-то из него достал. Ни доктор Хэссоп, ни литературный агент не придали этому никакого значения. Но затем прогремел выстрел.

Беллингер застрелился из старого «Вальтера». Разрешение на хранение оружия у него имелось.

Что это был за звонок? Беллингер часто разговаривал по телефону? Он ожидал звонка? Он прятался от кого-то? Ему грозила опасность?

Никто на эти вопросы пока не ответил.

«Господи, господи, господи, господи…»

Я спас Джека Берримена на острове Лэн, а Джек вытащил меня из бэрдоккской истории; мы не раз рисковали, мы прошли с ним через многое, но всегда вместе! А вот Беллингер, насколько я мог судить, ни на кого не мог опереться.

Что надо услышать по телефону, чтобы, повесив трубку, не раздумывая пройти к столу, вытащить из ящика пистолет и пустить пулю в лоб, не обращая никакого внимания на людей, которые, может быть, могли оберечь его от опасности?

Могли?

К черту!

Я ничем не хотел забивать голову. Я даже газеты не стал просматривать. Я устал от вранья, я сам не раз прикладывал к вранью руку. Я чувствовал: вокруг Беллингера разверзнется океан вранья, чем дальше, тем его больше будет. Я даже с Паном не встречался два дня – валялся на пляже, благо, вновь появилось солнце; а вечером сразу ускользал в свой домик.

Потом резко похолодало.

– Вам надо что-то купить, – заметил мне Пан, когда я все-таки у него появился. – Плащ. Или пальто. Что вы предпочитаете?

– Мне все равно.

Он подмигнул:

– Могу дать машину.

– Машину?

Рано или поздно я должен был связаться с доктором Хэссопом. Почему не сейчас?

– Ну, ну, – поощрил меня Пан, потирая рукой длинный небритый подбородок! – Вам тоже надо развлечься. Только я предупреждал – дороги неважные. Составить компанию?

– Не стоит.

– Я вижу, вы не из трусливых.

Он растянул тонкие губы в глупой усмешке, и я вдруг увидел – он не просто пьян, он по-настоящему пьян. И это с утра! Если он свалится вместе с машиной с обрыва, здесь отбоя не будет от полицейских и журналистов.

– Давайте ключи, – сказал я. – Пожалуй, лучше поехать мне, чем вам. Поменяемся ролями: я отправлюсь за припасами, а вы на пляж.

– На пляж? – Эта мысль развеселила его. – Почему нет? Почему не поваляться на камешках, пока они не остыли?

И пожаловался:

– Я даже пугаться стал с опозданием. С чего бы это? Поворот за спиной, а меня морозом прихватывает.

– Это джин, – сказал я. – Это реакция на большие порции джина. – И спросил: – Что вам привезти?

– Газеты, прежде всего газеты, – перечислил он. – Что попадет под руку, то и берите. Ну, и кое-что от зеленщика. Он знает, что мне надо. Сошлитесь на меня. Идет?

Я кивнул.

Я чувствовал: заляжет Пан не на камешках, а где-нибудь здесь, в баре, хотя бы вот в том кресле, с бутылкой джина в руках. Дай бог, если к моему возвращению в бутылке останется хотя бы на донышке.

Но насчет дороги Пан нисколько не преувеличивал.

Некоторые повороты оказались даже опаснее, чем я думал. Тут мало кто ездил. Я едва успевал проскакивать над обрывами, подернутыми глубокой океанской дымкой, а пару раз царапнул бортом о нависающие над дорогой скалы.

Глухо. Пусто. Ничто не радовало взгляд.

И городок оказался под стать дороге – унылый и пыльный. Аптеки и бары почти пусты, в магазинах ни души, я и зеленщика разыскал с трудом. Тоска провинции запорошила и глаза единственного увиденного мною полицейского. Он кивнул мне, как знакомому, но к машине не подошел. Может, прилип к стене питейного заведения, на которую опирался. Не знаю.

Впрочем, все это вполне устраивало меня. И у первой телефонной будки я остановил машину.

– Наконец-то, – сказал доктор Хэссоп, удостоверившись, что голос в трубке принадлежит мне. – Я ждал звонка.

– Я не хотел звонить раньше.

– Понимаю.

Я не стал тянуть время:

– Я видел газеты.

Он сразу понял, что речь идет о Беллингере, но ничего не сказал.

– Это они? – спросил я.

– Думаю – да.

– Вы планируете продолжение?

– Его не надо планировать, оно последует само по себе.

– Что это значит?

Он сделал вид, что не расслышал меня:

– Как ты?

– Гораздо лучше.

– Перед отъездом ты выглядел неважно.

– Я отдохнул.

– Это хорошо. Скоро ты нам понадобишься.

– Как скоро?

– Ты поймешь сам.

– Вы дадите мне знать?

– Ты поймешь сам, – повторил он. Видимо, техники Консультации, записывающие разговор, уже растолковали, из какого города я звоню, потому что он не стал спрашивать адрес. Он спросил: – На какое имя писать?

– Писать? – удивился я. Кажется, за всю свою жизнь я ни с кем не состоял в переписке.

– Вот именно, – ровным голосом подтвердил доктор Хэссоп. – Через пару дней загляни на почту. Не теряй время. Имя?

– Л.У.Смит.

– Я так и знал, – удовлетворенно заметил доктор Хэссоп и положил трубку.

Через два дня я вновь побывал в городке.

Населения в нем не прибавилось. Он был полон скуки, даже тоски, подчеркиваемой резким ветром и писком чаек. А может, это я был полон тоски. Не знаю.

Пустые магазины, полупустые бары; церковь тоже была пуста. Редкие автомобили на пыльных улицах казались купленными по дешевке и скопом; я, например, увидел форд тридцатых годов, нечто вроде самодвижущейся платформы. Впрочем, он действительно двигался.

– Одну минуту.

Я кивнул.

Девушка встала из-за почтовой стойки и толкнула служебную дверь. Почта до востребования лежала перед ней в специальной коробке, но девушка встала и прошла в служебную дверь. Мне это не понравилось. Грузный старик, молча заполнявший за столиком бланк телеграмм, поднял мутные глаза и уставился на меня. Мне и это не понравилось. Мне захотелось уйти.

– Л.У.Смит?

– Конечно.

Девушка, так же, как и все вокруг, присыпанная пылью невидимой, но остро ощущаемой скуки, протянула мне конверт. На ощупь в нем ничего не было, и это мне тоже не понравилось.

Я не хотел вскрывать конверт на почте, мне хотелось поскорее убраться из городка, а в дороге мне было попросту не до конверта.

Алхимики…

Проскакивая опасные повороты, я кое-что вспомнил.

Алхимики всегда были слабостью доктора Хэссопа, он не раз пытался к ним подобраться. Иногда это у него почти получалось, но к результатам, как правило, не вело. А Беллингер… Чем, черт возьми, мог привлечь внимание алхимиков Беллингер?

На вилле «Герб города Сол» старик никогда не подходил к телефону. Он не пользовался ни радио, ни телевизором.

Случайность?

Я мог лишь гадать.

Алхимики…

Еще задолго до истории с Беллингером, задолго до истории с Шеббсом и коричневыми братцами доктор Хэссоп развивал мысль о некоем тайном союзе, оберегающем нас от собственных глупостей.

Оберегающем?

А Сол Бертье? А Голо Хан? А Месснер? Скирли Дайсон? Беллингер?..

Я был полон сомнений. Что-то мешало мне, что-то подсказывало: мыс, где я укрываюсь, перестает быть надежным убежищем. Особенно после моих звонков и этого конверта…

И Пан меня удивил.

Он встретил меня на пороге, и я сразу увидел – он хорошо навеселе. Я даже отделаться от него не смог. Я так много для него сделал, объяснил Пан, что он хочет выпить со мной. Ведь уже вечер, значит, никто не поступается принципами. Он, конечно, сам мог съездить за припасами, но ему хотелось, чтобы я получил удовольствие. Ему больно смотреть на мое одиночество. Он за то, чтобы время от времени я развлекался. Городишко у нас, конечно, занудный, сказал он, и женщины в нем занудные, но вдруг я люблю именно такой тип?.. Пан заговорщически мне подмигнул. Сам-то я, подмигнул он, крепко держусь, но иногда и на меня накатывает. Чем больше джина, тем хуже, сказал он, а не пить нельзя – по той же причине. Или наоборот, – Пан совсем запутался. Зато с утра сегодня ему повезло. Он проводил меня, а тут подкатили двое. Вполне разумные ребята. Сами ни капли, а вот его, Пана, угостили от души.

Он никак не мог уняться:

– Видели когда-нибудь мексиканских тараканов? Как хороший карандаш, а когда смотрят на тебя, чувствуешь – они смотрят именно на тебя. И вид у них при этом такой, будто они имеют прямое отношение ко всей местной контрабанде. Я их видел, знаю. Будь они еще покрупней, они бы и дорогу перестали нам уступать.

– Мы же не ходим по стенам, – укорил я Пана.

– Плевать! – отозвался Пан и сам меня укорил: – Вот вы любите посидеть у стойки, а они любят поглазеть на вас. Думаете, это спроста?

Я вывернулся:

– Можно же их вывести каким-то образом. В чем тут проблема?

– Вывести?! – Колючие голубые глаза Пана налились чуть ли не страхом! – Никогда так не говорите! Вы только собираетесь кого-то там вывести, а вас уже повели.

– О чем это вы? – спросил я грубовато.

Пан хихикнул, но и это получилось у него не очень весело:

– Я все о них же. О мексиканских тараканах. С мексиканскими тараканами нормальный человек более трех суток прожить вместе не может.

– Преувеличиваете!

– Нисколько.

Он здорово без меня поддал. Те двое, что тут проезжали, оказались щедрыми ребятами. «Сами ни капли…» Интересно бы взглянуть на этих ребят.

– Я точно знаю. Ни один нормальный человек рядом с мексиканскими тараканами не проживет более трех суток. Ну, может, вы… Или я… – Пан заговорщически подмигнул. – Мы-то с вами, я же вижу, не из тех, кто шуршит книгами. Терпеть этого не могу, когда у человека глаза умные, а руки ничего не умеют делать… Для мексиканских тараканов, – вернулся он к любимой теме, – такое вообще ужасно… Как, скажем, запретная любовь для полиции нравов…

Не знаю, понимал ли он то, что говорил.

– Эти ребята… – подразумевал он, видимо, мексиканских тараканов, – они терпеть не могут книг… При них лучше не шуршать страницами и не надевать очки…

– Вы мрачновато сегодня настроены, Пан.

– А края здесь веселые? – Он вдруг сразу протрезвел, даже взгляд у него стал осмысленным. – Еще выпьете?

– Хорошо. Последнюю.

– А что касается мексиканских тараканов… – Голубые глаза Пана вновь заволокло пьяным туманом. – Ну, тут я прав… Лучше жить рядом с гризли, чем с ними…

– Как-нибудь проверю.

– Вы? Проверите? – испугался Пан. – Готовы отправиться в холодильник Сьюорда?

– Да нет… – Я поднялся. – На Аляску я не хочу, но проверить можно другим способом.

Пан пьяно уставился на меня, но объяснять я ничего не стал.

Я принял душ, потом выкурил сигарету.

Далеко внизу под окнами шумел океан.

В конверте, присланном доктором Хэссопом, оказалась тонкая бумажка. Ксерокопия какого-то списка, явно выхваченного прямо из огня – края переснятой бумажки обуглились; сам список был отпечатан столбиком:

Штейгер.

Левин.

Кергсгоф.

Лаути.

Беллингер.

Крейг.

Смит.

Фарли.

Фоули.

Ван Питт.

Миллер.

Я просмотрел список внимательно и несколько раз.

Не буду утверждать, что фамилия Миллер относится к редким, но ее присутствие в одном списке с погибшим Беллингером мне не понравилось. Кто эти люди? Почему они сведены вместе в одном списке? Почему доктор Хэссоп нашел нужным ознакомить меня со списком?

Я прошелся по комнатке.

О чем это болтал Пан? Почему тараканы? И почему мексиканские? «Вы только собираетесь кого-то там вывести, а вас уже повели…» С кем пил Пан утром? Почему конверт на имя Л.У.Смита лежал не в общей коробке?

От привычных вещей на меня вдруг пахнуло неуютом…

Доктор Хэссоп сказал: я сам пойму, когда мне надо будет вернуться.

Этот момент наступил?

Я пока ни разу не звонил из своего убежища, вчера сама мысль об этом показалась бы мне нелепой, но сегодня, пожалуй, я мог себе кое-что позволить.

Набросив на плечи курточку Л.У.Смита, я прошел мимо пустых домиков к бару – позвонить можно только оттуда. Завтра я уеду. Прямо утром. Если мой звонок засекут, это уже не будет иметь значения. Главное – не нарваться на Пана. Я надеялся, он спит, и, к счастью, не ошибся.

Утром уеду, решил я.

А сейчас…

Где телефон?

Включив боковой свет, я нашел телефон на дальнем конце стойки. Пододвинул его к себе и задумался.

Позвонить Джой? Услышать голос, повесить трубку?

Глупо. Она давно сменила квартиру…

Позвонить шефу?

Зачем? Я скоро его увижу.

Я набрал номер доктора Хэссопа.

Гудки… Долгие гудки…

Ничего нет тоскливее долгих гудков в ночи, даже если они доносятся из телефона.

Я дождался ответа, убедился, что голос принадлежит именно Хэссопу, и сказал:

– Я изучил список.

– Он тебя удивил?

– Не знаю.

– Там есть знакомые имена…

– Еще бы! Парочку я узнал. Не так уж много, но наводит на размышления. Где нашли бумажку?

– В сгоревшем джипе на мосту Вашингтона. Джип не наш. Трупов нет, владельца машины, правда, тоже пока не нашли. Листок, о котором ту говоришь, мы купили.

Он не стал объяснять – у кого. У шефа широкие связи.

– Что означает список?

– Ты следишь за прессой?

– Практически нет.

– Напрасно. Найди возможность, перелистай газеты за последние три месяца.

– Встречу в них знакомые имена?

– Пять из одиннадцати.

– Пять?

Цифра меня потрясла.

Из короткого объяснения доктора Хэссопа следовало – все они повторили судьбу Беллингера.

Передо мной лежала не просто бумажка. Это был список самоубийц. Из одиннадцати человек, указанных в нем, пятеро уже распрощались с жизнью.

– Штайгер из эмигрантов. Восточная Германия, психиатр. Левин – биолог. Закрытая лаборатория в Берри. Кергсгоф – военный инженер. Немец. Как ты понимаешь, не по гражданству. Лаути – физик. Да, физик, – почему-то повторил доктор Хэссоп. – Пятого ты знаешь.

– Что с ними приключилось?

– То же, что с пятым номером.

– Причины.

– Неясны.

Я помедлил, но все же спросил:

– Они?

– Я уже говорил тебе.

– А пятый номер? – Естественно я имел в виду Беллингера. – Вы успели с ним поговорить?

– Ничего, стоящего внимания. Старик обо всем хотел рассказать сам. Это у него не получилось.

– Людей в списке связывает что-нибудь общее?

– Неясно.

– Они залезли куда-то не туда? Не там копнули? Слишком глубоко?

– У нас есть только предположения.

– Хорошо, – сказал я. – Перейдем к последнему номеру, – я имел в виду имя Миллера. – Это совпадение?

– Боюсь, нет.

– Хорошо, – повторил я. – Завтра утром я выезжаю.

Доктор Хэссоп хмыкнул:

– Почему не сейчас?

И повесил трубку.

В баре стояла гнетущая тишина.

Что-то в голосе Хэссопа мне не нравилось. Он был, как всегда, ровен, как всегда, спокоен, и все же…

Я вдруг понял: я не почувствовал в нем сочувствия: прежде доктор Хэссоп сочувствия не скрывал.

Ладно. Это только предположения. Следует ли уезжать прямо сейчас? Ночная дорога…

Голос, прозвучавший за спиной, заставил меня вздрогнуть:

– Положи руки на стойку. Вот так. У тебя есть оружие?

Голос принадлежал не Пану.

Не оборачиваясь, я ответил:

– Нет.

Чьи-то ловкие руки быстро обшарили меня.

– Правильно ведешь себя, Миллер, – одобрил мое поведение тот же голос. – Видишь, какой калибр?

Чуть повернув голову, скосив глаза, я увидел – калибр хороший. Еще я увидел седую шевелюру, из-под которой поблескивали холодные глаза. Ну да, тип знаком: мало лба, много подбородка. Я не стал спорить:

– Калибр убеждает.

– И я так думаю. И запомни. Мы не грабители, но и не пастыри. Спросят – отвечай, самому болтать не надо, это отвлекает. А чтобы тебя не потянуло на глупости, обернись.

Не снимая рук со стойки, я медленно обернулся.

У входа в бар, нацелив на меня пистолет, устроился верхом на стуле еще один, судя по рябой морде – ирландец. Я всегда считал, что ирландцы рыжие, но этот был пегий, не успел еще поседеть, как его напарник. По злым голубым глазам было видно: спуск он нажмет при первом моем движении.

– Ты ведь Миллер? – переспросил седой.

– Я – Л.У.Смит.

– Ну, это одно и то же. У меня у самого есть резервные имена. – Седой ухмыльнулся. – Слушай меня внимательно, повторять ничего не буду. Нас попросили доставить тебя в одно местечко. Не знаю, хорошее оно или плохое, сам увидишь; наше дело доставить тебя туда. Будет жаль, если придется застрелить по дороге, за труп заплатят меньше. Но если ты будешь дергаться, мы тебя застрелим. Без всяких колебаний. Понял?

Он перевел дух.

– Сейчас ты встанешь и пройдешь с нами в машину. Чемоданов у тебя, по-моему, нет, к тому же ты сам собирался сматываться. Не забудь, кстати, оставить записку Пану и оплати телефонные переговоры. Не надо, чтобы Пан начал ломать голову над твоим исчезновением.

– Это вы его подпоили?

– А что такое? – насторожился седой.

– Он тут нес чепуху про мексиканских тараканов.

– Отоспится. Для него это не впервые.

– Что значит не впервые?

– Заткнись! – пресек мои расспросы седой.

И бросил на стойку блокнот и карандаш Пана:

– Займись делом. Нам некогда.

3

Меня тщательно обыскали.

Удостоверение на имя Л.У.Смита их рассмешило. Хорошая липа, тем не менее липа, правда, Миллер? Им в голову не приходило, что удостоверение может быть не поддельным; несхожесть фотографий лишь подтверждала в их глазах незаконное происхождение документа. Ты, наверное, забыл, когда в последний раз пользовался настоящими документами! Или у тебя их вообще нет?

Из реплик, которыми они обменивались, нельзя было понять, кто они, на кого работают. Довольно-таки тесными наручниками, не рассчитанными на мои руки, они приковали меня к заднему сиденью открытого джипа; выглядело это несколько театрально, но скоро запястье распухло, его начало жечь. И с Паном остались неясности. Он навел их на меня?

Ладно. Разберемся.

Я анализировал каждое их слово.

Команда Лесли? Вряд ли. Его ребята начали бы с вопросов о пропавшем шефе… Санитарная инспекция Итаки? Я так не думал. Они не работают вне своего региона… Фирма «Счет», бэрдоккские умники, полиция с острова Лэн?..

Не похоже.

А алхимики?

Я покачал головой.

Поведение ирландцев не вязалось с представлением о невероятной мощи пославших их людей. Конечно, они наняты, они всего лишь наемники, но…

А может, действительно существует некая связь между списком самоубийц и моим похищением?

Тут, правда, чувствовалась одна неясность. Для меня, впрочем, существенная. Меня, скажем, можно затолкать в тюрьму, можно застрелить на горной дороге, можно придумать еще какую-нибудь пакость, но я не представлял себе, каким образом меня можно подтолкнуть к самоубийству. Беллингер слушал вечность и тосковал, он, несомненно, был человеком ранимым; я к вечности относился проще.

Алхимики.

Доктор Хэссоп не раз утверждал, что алхимики могут манипулировать с материей и с духом совсем иначе, чем физики, химики или психологи. Он утверждал, что артистичность алхимиков влияет на результаты их манипуляций. В принципе, конечный продукт всегда зависит от общего отношения к делу, но, черт побери, я не мог понять, чем, собственно, именно я привлек внимание столь могущественного союза?

Беллингер, Голо Хан, Месснер, Левин, Лаути… За этими людьми стояло нечто конкретное – они создавали, они изучали, строили, открывали, они писали книги и проповедовали, они, каждый по-своему, воздействовали на историю. А я?..

Расслабься, Миллер, сказал я себе. Отвлекись, не думай об этом. Слишком мало информации для серьезных размышлений. Ну, взяли тебя, разве с тобой никогда такого не случалось? Ну, все дерьмово, руку жжет, дергает, но это лучше, чем лежать в багажнике или валяться в канаве с продырявленным черепом. Отвлекись от алхимиков. Отнесись к происходящему, как к чему-то вполне обычному, даже неизбежному. Солнце всходит и заходит нравится тебе это или нет, что ты с этим поделаешь? Рано или поздно приходится отрабатывать надбавку за риск.

Но спокойствие вернуть я не мог.

Всегда так.

Утром выходишь из дому, садишься за руль, посылаешь поцелуй семье – мир крепок, устойчив, ты рассчитываешь к обеду иметь новый автомобиль, присмотреть кусок хорошей земли, заглянуть к любовнице, пропустить стаканчик в баре со старым приятелем – прекрасный, устойчивый, на много лет вперед просчитанный мир; другое дело, что в трех милях от дома ты подрываешься на подброшенной мине, а если нет, через полчаса тебя убивают в потасовке, возникшей вовсе не случайно, а если нет…

И так далее…

Трудно корректировать судьбу. Еще труднее ее предугадывать.

Ладно.

Одно я знал: меня можно загнать в тюрьму, меня можно убить, но я не видел способов подтолкнуть меня к самоубийству…

А ирландцы не стеснялись, похоже, им было о чем поговорить.

Понятно, я только считал их ирландцами.

«Помнишь этого Коудли? – спросил седой. – Ну, рыжий, кожа у него белая. Как бумага. – Он поправил себя: – Как хорошая бумага. Его потом пристрелили из охотничьего ружья».

«Как это?» – удивился пегий.

«Ну, как. Известно. Приставили ствол к груди и выстрелили. Какие могут быть другие способы?»

«Способы зависят от человека».

«Конечно. Но простой способ это простой способ».

Выдав эту сентенцию, седой ухмыльнулся:

«Залоги мне сигарету. И Миллеру можешь зажечь. Будешь курить, Миллер? – Он явно был доволен тем, как развиваются события. – Что притих? Дорога не нравится?»

«Смотри вперед».

«Я-то смотрю, – крутые повороты его не пугали. – Если местечко, куда мы тебя везем, покажется тебе гнусным, не расстраивайся. Как ни гнусны местечки, куда мы иногда попадаем, всегда можно отыскать местечко еще гнуснее. – Он ухмыльнулся. – Ты можешь даже поспать, это нам нельзя… Прикроешь глаза, и вот…»

Он не стал объяснять значение этого «вот», и без того было ясно.

Я улыбнулся.

В одном седой был прав: спать им нельзя. И раз уж они везут меня куда-то, значит, должны довезти живым. Какой смысл расстреливать промышленного шпиона? Забавно было бы взглянуть на тех, кто решился бы расстрелять ту прекрасную принцессу, что много лет назад вывезла из Китая в шикарной шляпке, украшенной живыми цветами, личинки тутового шелкопряда; или на тех, кто решился бы пристрелить французского иезуита, что, тоже немало лет назад, воспользовавшись счастливым случаем, проник в закрытый город цзиньдэчжень и выкрал из императорской мануфактуры каолин, позволивший раскрыть тайну китайского фарфора.

Был такой поэт-менестрель, а одновременно знаток литейного дела, некто Фоли – со скрипочкой в руках он обошел всю Европу. Истинной цели его бродяжничества не знал никто. Те, кто знает секрет, обычно помалкивают о нем: болтают те, кто никаких секретов не знает. Фоли интересовало производство высококачественной стали. Смешно было бы убивать Фоли, он был нужен промышленникам живым.

Эксперимент, если он четко описан, всегда можно повторить, для этого достаточно украсть описание. Знаменитый Никола Тесла утверждал, что может разговаривать с голубями и даже получает вести от марсиан – все это загадочные вещи; но его конкурентов интересовала не связь с марсианами и не переговоры с голубями, их интересовал электродвигатель переменного тока, изобретенный Теслой…

Но почему в список самоубийц попал я?

Странный список.

Однажды доктор Хэссоп построил некую цепочку имен – правда, люди в том списке отличались серьезностью. Например, Сол Бертье. Беллингер считал его порядочной скотиной, но для мира он был и остался самым, может быть, мрачным и оригинальным философом XX века; он прыгнул за борт собственной яхты…

Кто там был еще в списке доктора Хэссопа?

Мат Курлен – лингвист. Он пытался разработать всеобщий универсальный язык; специалист по жаргонам. Это могло кому-то мешать? Это угрожало будущему?.. Голо Хан – физик. С ним проще. Он мог продавать секреты третьему миру… Затем Сауд Сауд; какие-то политические скандалы. Памела Фтц – журналистка… Еще несколько человек – серьезные, серьезные люди… Но что их объединяло? Кроме смерти, конечно?

Их убили.

Немного для того, чтобы строить какие-то схемы.

И нереальность, некая смазанность сегодняшней ситуации подчеркивалась тем, что я понимал – мое имя выпирало из списка, переданного мне доктором Хэссопом. В отличие от жертв, независимо от способа их ухода, я ничего не производил, я не имел прямого отношения ни к науке, ни к искусству, я всего лишь перераспределял уже кем-то найденное…

«Все дерьмо!» – заметил седой, всматриваясь в опасные повороты.

Он будто подслушал меня, так удачно легли его слова на мои размышления.

Я снова прислушался к болтовне ирландцев. Седому посчастливилось недавно побывать в южной Дакоте. Бюсты президентов, высеченные прямо в скалах, его потрясли, он был человеком впечатлительным. Но больше всего его потрясло неравенство – отнюдь не каждый президент попал в эту необычную галерею. Вот я и говорю, выругался седой, всс – дерьмо!

И оглянулся, злобно вдруг ухмыльнувшись:

– Пальчики у тебя тонкие.

– Не нравятся? – спросил я.

– Такие отрубить, человек здорово меняется. Все изящество пропадает. Я точно знаю.

– Это ты мне говоришь?

Он снова обернулся:

– Это я о тебе говорю.

– Следи за дорогой. Не злись. За твои пальчики никто и цента не даст.

Пегий хихикнул.

Они знали: я прав, за них никто не заплатит.

Еще они знали: машина в любой момент может сорваться с обрыва, тогда вообще плакала их премия. Были, видимо, у них и другие причины сдерживаться.

Но молчать они не хотели, отгоняли словами усталость, сон.

Ладно. Плевать я на них хотел. Меня интересовал список доктора Хэссопа.

Однажды, довольно давно, сразу после бэрдоккского дела, я неожиданно легко раздобыл некие бумаги, позволявшие потрясти пару нефтяных компаний, не всегда ладивших с законом. Хорошо, я успел показать бумаги Берримену. Джек сказал: «Вытри ими задницу. Потому ты и раздобыл их легко, что они ничего не стоят». Я возмутился. Бумаги казались надежными. Джек объяснил: «Будешь последним дураком, если втравишь в это дело Консультацию. У меня нюх на фальшивки. Не обольщайся. Это фальшивка. Настоящие бумаги достаются с кровью. Большинство секретных бумаг вообще фальшивка».

А если фальшивка весь этот список?

Пятеро из одиннадцати! – напомнил я себе.

Алхимики.

Любой человек, ищущий смысл существования, в некотором смысле – алхимик. Так, кажется, говорил доктор Хэссоп.

Я усмехнулся.

Если ирландцы, похитившие меня, имеют какое-то отношение к алхимикам, мне пока не удалось это подметить.

Ночь…

Смутным утром, с очередного поворота опасной, совсем уже запущенной дороги, я увидел внизу круглую бухточку, охваченную кольцом черных отвесных скал, а с океана прикрытую полоской рифов. Даже издали была видна пена над камнями.

Тянуло туманом, сыростью. Сквозь туман просвечивала, подмигивала одинокая лампочка. Возможно, это и было то гнусное местечко, о котором толковали ирландцы.

Когда машина остановилась, огонек внизу погас.

С океана бухточку не засечешь, подумал я. И с суши попасть сюда нелегко, никто в такую глушь не полезет. Если бы не огонек, я бы взглянул и тут же выбросил бухточку из памяти.

И еще я подумал: шеф долго будет ждать моего возвращения. Что-то подсказывало мне: выбраться отсюда будет не просто.

Ладно.

Будем считать, мне продлили отпуск. Алхимики или шеф, сейчас это не имело значения. Главное, разобраться – где я и почему я здесь?

Я взглянул на замолчавших ирландцев, внимательно к чему-то прислушивавшихся, и подумал: разобраться в этом тоже будет не просто.

Ночь…

4

Глухо, как в Оркнейских холмах.

Сырая ватная тишина.

Потом из-за камней послышались шаги. Они приближались. Кто-то легко поднимался по крутой тропке.

Ирландцы не проронили ни слова.

Потом из-за развала камней, из-за какой-то затененной расселины появился киклоп.

Это не кличка, не имя, я просто не нашел другого определения. «Я даже пугаться стал с опозданием, – припомнились мне слова Пана. – Поворот за спиной, а меня как кипятком обжигает».

Меня тоже обожгло.

И тоже с легким запозданием.

В киклопе действительно проступало что-то бычье – в поступи, в наклоне мощной, очень коротко стриженной головы, в развороте плеч, обтянутых клеенчатой курткой; правда, глаз у него был один, но разве киклопам положено больше? Руки и ноги ходили, как шатуны, – он зачаровывал. Даже плоское лицо (плоскостопое, определил я) ничуть его не портило; единственный живой глаз (второй был закрыт парализованным веком) светился умом. И неподдельным интересом.

– Привет, Эл, – прогудел киклоп ровно и мощно. И приказал: – Снимите с него наручники.

Я, наконец, вылез из машины. Минутная оторопь прошла. Массируя опухшую руку, заметил:

– Я Эл только для приятелей.

– Ничего, мы подружимся, – заверил меня киклоп и повернулся к седому: – Подождите десять минут. Если Эл будет упрямиться, если он не пойдет за мной и вернется на дорогу, пристрелите его.

Ирландцы кивнули.

– Он здоровый парень, – киклоп, несомненно, имел в виду меня. – Тем более сразу надо определить правила.

Видимо, он посчитал инструктаж законченным, его глаз, умный, живой, уставился на меня:

– Я Юлай.

– Это имя? – спросил я.

– Не дерзи, Эл. Сам понимаешь, имя.

– Я уже сказал, я Эл только для приятелей.

– А я утке сказал, что мы подружимся. Кстати, кто они, твои приятели?

– Уж не эти ублюдки, – кивнул я в сторону ирландцев, и их лица потемнели.

– Не дразнись понапрасну, – укорил меня киклоп Юлай. – Сейчас мы спустимся вниз. Там есть лачуга, которая нас должна устроить. Меня она, по крайней мере, устраивает. Выхода из бухты нет – ни на сушу, ни на море. Точнее, он есть, но я его запираю. Не пытайся искать дыру в сетке, она из очень приличной стали, зубами ее не перекусишь, а подходящего инструмента у меня нет. Такое уж местечко, – как бы удивился он. – Там, внизу, нас будет трое. Я, ты и мой пес Ровер. Настоящий пират, не только по кличке. По-моему, все понятно.

Я кивнул.

Ирландцы, не выходя из машины, напряженно наблюдали за нами.

Почему-то я поверил киклопу.

Наверное, отсюда впрямь трудно бежать.

Однако существуют и другие способы утверждения. К примеру, нет существ бессмертных. Таких, как киклоп Юлай, господь бог создает весьма надежно, но они все-таки не бессмертны, по крайней мере, мне случалось выводить их из игры.

Посмотрим…

Я двинулся за Юлаем.

Ирландцы с ненавистью глядели мне в спину. Наверное, они хотели, чтобы я побыстрей пристукнул Юлая и поднялся на дорогу.

Спуск занял минут семь.

Юлай остановил меня перед затянутым стальной сетью входом. Покосившись, отпер ключом гигантский замок, навешенный на металлическую сварную дверь.

– Проходи, – сказал он и похвастался: – Настоящая сталь. Чистая. Коррозия такую не берет. И дурные руки справиться с ней не могут.

Я кивнул:

– Где ты хранишь ключи?

Юлай ухмыльнулся:

– Вешаю на щиток в пункте связи. Тебе там не придется бывать. К тому же, не советую бежать этим путем. Он никуда тебя не приведет.

– Но сюда-то мы попали этим путем.

– Правильно. Но на машине. Чувствуешь разницу? Пешком отсюда не уйти. Лучше жить со мной, я не надоедлив. А бежать… – Он почмокал толстыми губами. – Бежать не стоит. Ровер этого не одобрит. И мне это не по душе. Так что выброси из головы мысль о побеге. Поживи со мной, у меня недурное гнездышко. Захочешь выпить, скажи. Сам я не мастак по этой части. И еще учти, я никогда не вру. Имя у меня странное, но я никогда не вру, это принцип. Сказал, сбежать отсюда нельзя, значит, так оно и есть. Сам увидишь.

– Так многие говорят.

– Я не многий.

Я не стал спорить.

– Выход из бухты тоже перекрыт сеткой. По скалам не полезешь, слишком круто. Так что, как ни крути, вывод один: лучше не пытаться бежать. Дерьмово это кончится. А вот купаться можешь в любое время, хоть ночью, это мне все равно. Заодно убедишься, как надежно утоплена сетка в скальный грунт. Отличная работа! Ну никак отсюда не уйдешь, Эл!

– И еще, – добавил он, – в домике всего две комнаты. Одна большая – моя, но можешь спать рядом, там стоит второй диван. Правда, я храплю. А можешь спать в отдельной комнатушке. Она тесная и забита аппаратурой, но разместиться там можно. Что выберешь?

– Отдельную, – сказал я.

– Правильно, – одобрил он. – Я и сам не терплю храпунов. Бывает, просыпаюсь от собственного храпа. Но с собой легче бороться, чем с соседом. Правда?

Я хмуро кивнул.

Он глянул на часы и вдруг развеселился, почесал рукой коротко остриженную голову:

– Как ты насчет завтрака? А, Эл?

Кофе он сварил быстро и ловко. Бекон, яичница – особой хитрости тут не требовалось.

– Нас тут двое? – спросил я.

Он благодушно кивнул.

– Это плохо.

– Почему? – не понял он. – Нам не будет скучно. У меня есть технические словари, есть словари по радиоделу, можешь заняться.

Потом до него дошло:

– А-а-а, ты опять подумал о бегстве… Да ну, Эл! – Он чуть ли не обиделся. – Если тебе удастся повредить меня, – он так и сказал о себе, как о машине, повредить, – есть еще Ровер. С ним сложно. А если ты повредишь и Ровера, во что я не верю, отсюда тебе все равно не выбраться. Скалы. А каждая дыра оплетена сетью.

Он громко позвал:

– Ровер!

Я ничуть бы не удивился, окажись пес Юлая одноглазым, но природа не терпит искусственности.

– Вот и он. Мой пират.

Я оторопел.

Гигантский пес, уродливая помесь бульдога и, возможно, овчарки, молча встал в открытых дверях. В отличие от своего хозяина, в борьбе за существование он сохранил оба глаза, и оба они были налиты ледяной злобой. Они даже серебрились, отливали серебряной чернью…

«Господи, господи, господи, господи…»

– Сказки ему, пусть отвернется.

– Зачем? – Юлай был доволен произведенным эффектом. – Это вот Эл, – представил он меня псу. – Эл – спокойный парень, мы с ним подружимся, но если в голове у него что-нибудь повернется, спускай с него шкуру.

Челюсти Ровера дрогнули.

– Но когда Эл спокоен, когда он не пытается залезть в пункт связи, – добродушно закончил киклоп, – трогать его не надо. Места тут хватит всем. Иди!

Пес не издал ни звука. Он просто исчез.

– Неплох, правда? – похвастался Юлай. – Не забывай о нем. Старайся не забывать о нем. Оружия здесь нет, а с палкой или с камнем в руке ты против него не выстоишь. Да и не дикарь же ты, Эл.

– За каким чертом меня сюда притащили?

– Ты всегда такой торопливый?

– Всегда, – ответил я хмуро.

– Не лучшее качество. – Юлай с любопытством обозрел меня своим единственным смеющимся глазом. Очень внимательно. Как вещь, которая нуждается в определенном ремонте. – Куда тебе торопиться? Ты же в отпуске.

Я промолчал.

– С некоторых пор ты путаешься у нас под ногами, Эл, подумай об этом. Мы не убиваем, но ты постоянно путаешься у нас под ногами. Кое-кого это сердит, Эл.

– Кого, к примеру?

Юлай ухмыльнулся. Его плоское лицо озарилось улыбкой. Он действительно зачаровывал:

– Расслабься, Эл. Где твое чувство юмора.

Ему самому стало смешно.

Час ранний, злобный пес, бледные лица, за спиной – горная дорога, бессонная ночь… Но смешно ему стало не из сочувствия. Он, напротив, посуровел:

– Вот что, Эл. Если у меня всего один глаз, это не значит, что я многого не вижу. Тебя, например, я вижу насквозь. И я никогда не лгу. Повторять это больше не буду. Если я сказал: мы не убиваем, значит, мы действительно не убиваем. Скорее всего, ты выйдешь отсюда живым, тем более тебе следует кое-что осознать уже сейчас. Ну, скажем, то, что ты – дерьмо. Именно дерьмо. Иначе о тебе не скажешь.

– Почему? – вырвалось у меня.

Юлай странно, по-собачьи, встряхнулся:

– Мне обязательно отвечать на твои вопросы?

Он смеялся, но прежнего добродушия в его голосе я не услышал. И глаз его налился сердитой чернью. Я даже сказал:

– Да ладно.

Но Юлай рассердился:

– Сам знаешь, ты – дерьмо. Это данность. Доказательств тут не требуется. Пари держу, недели не пройдет, как ты начнешь расставлять ловушки Роверу и Юлаю. Это у тебя на лбу написано. У таких, как ты, какая-то сучья выучка, вы не можете не кусаться. Черт знает, может, ты и сумеешь меня пристукнуть, у тебя на это дело талант, но если вдруг такое произойдет, отсюда тебе не выйти. Дело не только в Ровере и в замках. Заруби себе на носу, лучше жить рядом с живым Юлаем, чем медленно помирать рядом с трупом.

– Да ладно, – повторил я.

Он помолчал, потом извлек из кармана отобранные у меня документы, толстым пальцем отодвинул в сторону список, полученный от доктора Хэссопа:

– Давно это у тебя?

– Со вчерашнего утра.

– Почтой получил?

– Почтой.

Юлай улыбнулся.

Слепой глаз и плоское лицо не портили его. В нем чувствовалось столько энергии, что уродом он быть не мог. В конце концов, даже Гомер никогда не рисовал киклопов уродами. Так, особая форма жизни.

– Надеюсь, список тебя развлек?

Я пожал плечами. Я никак не мог приспособиться к Юлаю, он сбивал с толку.

– Ты успел обдумать его?

– Не хватает информации.

– Да ну? – не поверил он, потом опять улыбнулся: – Ты получишь информацию. И у тебя будет время. И никто не будет тебе мешать.

Он снова улыбнулся:

– А пока сыграем в одну игру.

Я недоуменно воззрился на киклопа.

Мой взгляд его не смутил. Он сунул волосатую, как у Ровера, лапу в карман и извлек оттуда еще одну бумажку, аккуратно сложенную вчетверо:

– Держи. Это я сочинил. Сам. Для тебя старался.

– Что это?

– Держи, держи!

Единственный глаз киклопа так и сверкал.

– Ровер!

Повинуясь зову, пес вновь бесшумно встал на пороге. Густая серая шерсть на загривке стояла дыбом.

– Сядь, Ровер! А ты, Эл, разверни листок и читай вслух. Хватит сил?

– Зачем здесь пес? – спросил я вместо ответа.

– Ровер – мой друг, – насмешливо объяснил Юлай. – Он должен знать о тебе все, он обязан узнавать тебя и по голосу, и по походке.

Я взглянул на Юлая: не сумасшедший ли он? Но нет, он не производил такого впечатления.

– Читай!

Я прочел вслух две первые строки, аккуратно отбитые на стандартном листе бумаги:

– Линди… Линди… Хоуэр… С.Хоуэр… Хоуэр-Тарт… Саути… Это что, театральные псевдонимы?

– Оставь, Эл. Не стоит шутить. Это все нормальные имена, никаких псевдонимов, и к театру отношения они не имеют. Правда, кое-что их объединяет – они все умерли. Но когда-то, Эл, это были живые люди, они и сейчас бы могли, вот как мы, сидеть себе за чашкой кофе… Читай!

– Лотти…

Что-то сбивало меня с толку.

– У этой Лотти не было фамилии?

– Наверное, была, – уже совсем сухо объяснил Юлай. – Правда, я не смог ее разузнать, прошло время… Эта Лотти была манекенщицей… Да что я рассказываю? Ты должен помнить ее.

«Я даже пугаться стал с опозданием, – слова Пана преследовали меня. – Поворот за спиной, а меня как кипятком обжигает».

Я вспомнил маленькую манекенщицу.

Я знал эту Лотти по Бэрдокку. Правда, не знал, что она умерла.

А Линди и Хоуэры…

Конечно!

Я вспомнил и их.

Странный народ, сами лезли под пули… Там, в Бэрдокке, было достаточно погано. Мое первое серьезное дело. Но там со мной был Джек Берримен.

– Занятно? – спросил Юлай.

– Да уж.

– Читай, читай. Там дальше занятнее.

– Стенверт… Белли… Мейсон… А это кто?

– Не помнишь? Мейсона не помнишь?

– Не помню.

Я не выигрывал время, я действительно не помнил, кто такой этот Мейсон.

Юлай и Ровер, наклонив лобастые головы, с подозрением, с интересом, с ненавистью вглядывались в меня.

– Фирма «Счет». Вспомнил? Там были заложники.

– Но их перестрелял Лендел!

– Вольно тебе вешать трупы на этого несчастного. Разве перестрелку спровоцировал не ты?

– Я был вынужден это сделать.

– А труп есть труп, – укорил Юлай. – Вынужден или не вынужден, это не имеет значения.

– Но так ты и Лендела на меня запишешь.

– А ты как думал? Он и записан на тебя.

– Он тоже умер?

– Он жив, Эл. Но лучше бы он умер. 

«Господи, господи, господи, господи…» 

– Керби… Галлахер… Моэт… Ким Хон… Лайбрери… Это, кажется, кличка… Сеттон…

Возможно, эти люди имели отношение к санитарной инспекции Итаки, по крайней мере, их имена стояли рядом с именем доктора Фула.

– Доктор Фул тоже умер?

Юлай кивнул.

Он смотрел на меня, как на ящерицу.

С любопытством. Несомненно, с любопытством. Но и с некоторой гадливостью.

– Тениджер… Колвин… Нойс…

Я не выдержал:

– Нойс?.. Это некорректный подход к делу, Юлай. Ты берешь все подряд имена, имевшие ко мне хоть какое-то отношение. Не знаю, правда ли они все мертвы, я такой список могу составить за пять минут.

– У меня на этот список ушло семь лет, – холодно заметил Юлай. – Не строй иллюзий, не пытайся обмануть себя, Эл, эта Нойс умерла тоже.

– Но при чем здесь я?

– Разве не ты привез ее с океана? И разве ты привез ее к себе не потому только, что нуждался в прикрытии?

Он помедлил, потом презрительно выдавил:

– Давай, вычеркивай имена. Считаешь, тот-то и тот не на твоей совести, вычеркивай. Я потом проверю. Мне даже интересно будет сравнить.

– С чем?

– С тем, что мы о тебе знаем.

– Инженер Формен… Мейсс… Нильсен… Это охрана сейфа? – спросил я? – Интересно, что сделал бы ты, если бы в тебя стреляли?

И споткнулся:

– Берримен?

– Что тебя удивляет?

Юлай и Ровер в три глаза уставились на меня.

Я бросил список на стол:

– Мне не по душе эта игра, Юлай. Она некорректна.

– Ага, тебе хочется корректности… – Он ухмыльнулся: – Слышишь, Ровер? Нашему новому приятелю захотелось корректности…

И уставился на меня:

– Разве я придумал этот список? Разве не ты начертал его своим «магнумом»? В отличие от тебя, могу повторить еще раз: мы не убиваем. Так что смотри на нас… ну, скажем, как на врачей… Да, на врачей…

Я удивился:

– На врачей?.. Несколько неожиданно… От чего, собственно, вы собираетесь лечить меня?

– Расслабься, Эл. Ты ведь знаешь. Ты должен был знать ответ еще тогда, в самом начале, когда тебе только предложили войти в игру.

Он помолчал.

Он задал вопрос, которого я боялся:

– Как ты думаешь, откуда у нас такие подробные сведения?

Я усмехнулся:

– Семь лет… Ты сам сказал, на список ушло семь лет. Немало. За семь лет много что можно собрать.

– Верно. Но ты ведь заметил, в списке есть имена, о которых могут знать только ты и твой шеф.

Я промолчал.

– Ты заметил, заметил, Эл! – В единственном глазе киклопа сверкнуло торжество. – Ты ведь понимаешь, составить такой список могли только очень знающие люди.

– Хочешь сказать, кто-то меня сдал?

– В самую точку! – удовлетворенно выдохнул Юлай.

– Пан? – удивился я. – Не думаю, что он знал так много.

– Бери выше.

– Кто-то из Консультации? Кто-то из бывших агентов?

– Еще, еще выше, Эл!

– Там нет никого выше.

– А шеф?

– Не хочешь же ты сказать…

– Договаривай, договаривай, Эл! Нас тут трое, мы все умеем хранить секреты. По крайней мере, в Ровере я уверен. Именно шефа я имел в виду, говоря – бери выше. Тут есть над чем подумать, правда?

5

Юлай был прав: подумать было о чем.

И он был прав: бежать из его логова было трудно.

Бухта ограждена плотной сеткой: волна легко сквозь нее проходит, но щелей, которыми можно воспользоваться, я не нашел. Скальные обрывы над домиком и бетонным бункером связи недоступны и для альпиниста; куда бы я ни пошел, везде мне чудилась тень Ровера. Кусок неба над головой, вот все, чем я здесь располагал; Юлай лишь посмеивался, поглядывая на меня после моих прогулок.

Томительный долгий день.

И вопросы.

Десятки вопросов.

Если шеф сдал меня, значит, он нашел некий компенсирующий вариант.

Какой?

Я вглядывался в каменные стены, прислушивался к шелесту волн, но волновало меня другое.

Список самоубийц… Беллингер никогда не подходил к телефону… Этот Пан… Удовлетворение, столь явственно прозвучавшее в голосе доктора Хэссопа: «Л.У.Смит? Ну, я так и думал!» Наконец, Юлай…

Мысли о Юлае меня тревожили. Киклоп меня не боялся. Он был уверен в своем убежище. Он мне даже не угрожал. Он просто намекнул: я постоянно путаюсь у кого-то там под ногами. Но у кого?

У алхимиков?

Возможно. Ведь он сказал – мы не убиваем. Кто это мы? И почему – не убиваем? Разве алхимики не убивают?

А Мат Курлен, Скирли Дайсон, Сол Бертье, Сауд Сауд? Тот же Шеббс. Наконец, Беллингер.

Круг замыкался.

Беллингер никогда не подходил к телефону, я это хорошо знал. Почему он поднял трубку в отеле «Уолдорф-Астория»?

Алхимики не убивают…

А список самоубийц?

И шеф.

Если шеф действительно сдал меня, что он получил взамен?

Ладно. Это потом. Все равно ответов у меня нет. Да и обязательно ли на алхимиков работает Юлай? Почему не на Ассоциацию бывших агентов ФБР? Почему не на «Спайз инкорпорейтед»? Правда, он не похож на человека, готового обслуживать даже воров. И этот странный намек – врачи…

И так далее.

Алхимики.

«Мы не убиваем…»

У кого я мог «путаться» под ногами?

Все-таки у алхимиков, сказал я себе. Но как тогда быть с этим – мы н_е _у_б_и_в_а_е_м_? В деле Шеббса и в деле Беллингера трупов хватает.

«Мы не убиваем…»

Я покачал головой.

Мы не можем не убивать. Даже Прометей, воруя у богов огонь, знал: он несет в мир большую опасность. Смертельную опасность. Ведь люди не умеют делить справедливо. Как только начинается дележка, огонь распространяется на жилища и на поля.

«Господи, господи, господи, господи…» 

Комнатка, предоставленная мне Юлаем, оказалась крошечной.

– У тебя тут лингафонные курсы? – удивился я, взглянув на стеллажи, уставленные аппаратурой. Только четвертая стена, с окном, была от них свободна, там приткнулся низкий диван.

– Что-то вроде, – ухмыльнулся киклоп. – Учти, я буду слушать тебя днем и ночью. Ты будешь под постоянным наблюдением. Я здорово интересуюсь тобой, даже тем, что ты можешь выболтать во сне. Правда, мешать тебе это не будет.

Дверь в комнату Юлая не запиралась – он действительно не боялся меня. Белье найдешь в шкафу, показал он. И не злись, я здорово храплю ночью.

Я убедился в этом очень скоро.

Я даже вынужден был ночью прикрыть двери, храп Юлая вполне отвечал его жизненным силам.

«Мы не убиваем…»

Я спокойно мог убить киклопа.

Но зачем?

Конечно, я помнил о Ровере, о стальной сетке, отрезавшей все пути, о скалах, о рифах, перекрывших выход из бухты, но только ли это останавливало меня? Нет, нет и еще раз нет. Во всем, увиденном в логове Юлая, чувствовалась какая-то тайна, настоящая серьезная тайна, хотя определить точнее охватившее меня чувство я не мог. Здесь во всем таилась загадка. И опасность.

Настоящая опасность. В этих делах я кое-что смыслю. Поэтому я предпочел лечь.

Диван застонал подо мной, и я попытался выбросить из головы лишние мысли. Это удалось плохо. Я то проваливался в мерзкий сон, то выныривал в действительность, которая мне нравилась еще меньше. Пару раз я просыпался от собственного крика.

Перемигивались во тьме разноцветные лампочки. Я действительно кричал? Юлай действительно может записывать весь этот бред? Зачем?

Смутная нечистая сонливость одолевала меня. Из открытого окна несло гнилью океана; как ни странно – живой, даже величественной.

Шеф сдал меня?

Не слишком ли для Консультации – потерять сразу Берримена и Миллера?

Но, сдав меня, шеф мог выйти на прямые контакты с алхимиками.

Не боги, не гении, но достаточно серьезные люди. Достаточно серьезные для того, чтобы действительно определять течение нашей истории…

«Было бы грехом открыть воинам тайну твоего искусства. Остерегайся! Пусть даже муравей не проберется туда, где ты работаешь…»

Главные заповеди мы всегда почему-то вспоминаем с опозданием.

Я слышал храп Юлая, слышал шум океана.

Алхимики.

Мой промысел слишком жесток, чтобы тешить себя иллюзиями. Нельзя восклицать в отчаянии: Господи, помоги! Предназначение Господа вовсе не в этом, помощь – не его функция. Ты сам просчитываешь свои шансы или сдаешься. Других вариантов не существует. Вот почему, даже проваливаясь в смутный сон, я не переставал считать. Но получалось плохо. 

А если Юлай лжет? Если слова Юлая ложь? В конце концов, общеизвестно: стопроцентных шансов на успех не существует. Все человеческие поступки густо замешаны на лжи. Существуй стопроцентные шансы, это подорвало бы саму идею Бога.

«Мы не убиваем…» Тебе придется сменить профессию… Смотри на нас, как на врачей…

И, конечно, два списка.

Все это накрепко связано. Но чем? Кто сплел столь странную сеть?

Обсуждая списки с Юлаем, мы упомянули много имен. Много… Но не все… Не все…

В данном случае я подумал о докторе Хэссопе.

Алхимиками занимался доктор Хэссоп, шеф ему молчаливо ассистировал; почему Юлай ни разу не упомянул имя доктора Хэссопа?

А список самоубийц? Почему в этот список включен и я? Они (я так и подумал – они) готовят новую инсценировку? Им удалась инсценировка с Беллингером и с четырьмя его предшественниками, они готовят еще одну?

Не одну, усмехнулся я. Я видел список на одиннадцать человек, но список явно не полон.

А мой список?

Думая обо всех этих Мейсонах, Линди и Хоуэрах, я не чувствовал никаких угрызений совести. Да, я стрелял, но и в меня стреляли. Да, я обманывал, но то же самое проделывали со мной. В конце концов, никто не требует слез раскаяния от рабовладельцев или покаяния у солдат, спаливших цветущий город.

Доктор Хэссоп…

В очередной раз вынырнув из тяжелых снов, я встал и присел на подоконник.

Светало.

Внизу, в бухте, определилась темная, кипящая под сеткой вода. Когда-нибудь сетку сорвет, подумал я. И усмехнулся: не скоро. Полоски белого тумана красиво разлиновали сумрачную стену скал; угадывался в стороне черный бетонный горб – то, что Юлай называл пунктом связи. Где-то там молчаливо затаился Ровер. Меня передернуло при одном воспоминании о его желтых жутких клыках.

Уединенное, неприметное убежище…

Но для чего-то оно создавалось! Кто-то уже бывал здесь! Человек не может не оставлять следов, просто надо быть повнимательнее. Если я наткнусь на какой-нибудь след, кое-что может проясниться.

На душе было смутно.

Смута эта не рассеялась, когда на пороге появилась мощная фигура Юлая.

– Не спится?

Я кивнул.

– Это ничего. Главное, не заскучать, Эл.

6

Я выспался. Несмотря на сны, выспался. Слова Юлая меня рассмешили:

– Не заскучать? Чем, собственно, мы займемся?

Чуть горбясь, мощно развернув плечи, киклоп потянулся:

– Будем ждать.

– Чего?

– Там увидим, – Юлай выдыхал слова ровно и мощно. – Можешь гулять по берегу, можешь купаться, вода еще не остыла. Лови крабов, разговаривай с Ровером. Если издалека, с Ровером можно разговаривать. Только не приближайся к пункту связи, Ровер этого не потерпит.

– А прогулки по берегу?

– Это – да, – подтвердил Юлай. – Идем. Я сварил кофе. Учти, завтра этим займешься ты.

Я воспользовался настроением киклопа, – надо же о чем-то говорить за столом:

– Примерно месяц назад в рейсовом самолете мне пытались нацепить на рубашку электронного «клопа». Та акция как-то связана со всем этим? – Я неопределенно обвел рукой комнату.

– Почему нет? – ровно прогудел киклоп. Это не было ответом, но он явно считал – это ответ.

– А Пан? А старик на почте? А мои телефонные звонки?

Юлай ухмыльнулся:

– Хочешь меня разговорить? Правильно. Так все делают. Люди, как правило, легко проговариваются, большинство бед от болтовни. Но тебе повезло: я большой говорун. И я много о тебе знаю. В некотором смысле я специалист по твоей жизни. Я твой внимательный биограф. Я изучил каждый твой след. «Домашняя пекарня», ты ведь служил в АНБ?.. Стамбул, Бриндизи, Вьетнам… Консультация – самый интересный период, зато и грязный, – отрезвил он меня. – Бэрдокк, Итака, остров Лэн… Тебя не любят в этих местах, можешь мне поверить… «Счет», «Трэвел»… Послушай, – вдруг спросил он, – с чего ты взял, что такие изобретения, как машина Парка, могут служить придуркам?

– Не знаю, кого ты называешь придурками, – сварливо ответил я, – но согласись, я свое дело сделал. Я угнал машину Парка.

– Ну да, – как эхо, откликнулся он, – чтобы она взорвалась на обводном шоссе. От нее и следов не осталось.

– Зато у нас осталась документация.

– Не строй иллюзий, – он взглянул на меня холодно. – У вас осталась фальшивая документация, уж мы постарались. Если вы что-то и построите, все это никуда не годится.

Плоское лицо киклопа порозовело. Мое бешенство, наверное, отразившееся в глазах, развлекло его:

– Иначе и быть не могло. Сам подумай. Кому могла бы служить машина Парка? Людям Номмена? Твоему шефу? Темным клиентам Консультации?

Он презрительно фыркнул:

– Ты ведь считаешь себя явлением, так, Эл? Так вот, огорчу тебя. Ты, конечно, явление, но вовсе не великое. Если уж быть совсем точным, ты характерное явление, Эл. Характерное для века. Не больше. Не будь тебя, был бы кто-нибудь другой, такая ниша не может оставаться незаполненной. При всех твоих талантах, ты всего лишь один из многих. Задумывался над этим?

Меня душило бешенство. Это не я путался у них под ногами, это алхимики все чаще вставали на моем пути. Сперва я потерял Шеббса, потом они отняли Беллингера, теперь я узнаю, что документация, выкраденная Джой, фальшива… Но я смирил бешенство. Даже кивнул. Я хотел понять, к чему он клонит.

– Еще бы не задуматься! – Юлай глядел на меня холодно, его единственный глаз потемнел. – Можно много чего напридумывать, оправдывая свои действия. Борьба с монополиями! Перераспределение информации! Собственный банк данных! Так, да?

Я опять кивнул.

– Ты мало думал, Эл. Если бы ты думал больше и глубже, ты уже докопался бы до той простой мысли, что историю делают не рабы. Все эти, войны, как бы историки их ни толковали, ничего не меняют. Пути, выбранные сегодняшними государствами, ведут только к катастрофе. Мир столько раз оказывался на краю пропасти, что давно пора понять – время войн закончилось, необходимо что-то принципиально новое. Древний охотник совершал революцию, изобретая дротик или стрелу, но рано или поздно убеждался – одной охотой не проживешь. Древний земледелец совершал очередную революцию, изобретая плуг, но и перед ним вставал тот же вопрос – что дальше? – Киклоп походил сейчас на заурядного лектора, позволившего себе расслабиться за чашкой кофе; я почувствовал острое разочарование. – Мы строим атомные станции, летаем в космос… Но ты же видишь, Эл, вопрос – что дальше? – не снят. Планета не выдерживает нашей промышленности, природное равновесие нарушено, ты видел это в Итаке, ресурсы почти исчерпаны – загляни в любой статистический отчет. Мир снова над пропастью. Чтодальше?

Отставив пустую чашку, он задумчиво уставился на меня:

– Кое-кто надеется на океан. Возможно, океан и способен прокормить нас какое-то время, но ведь загадить его еще проще, чем сушу. К тому же мы неутомимо плодимся, Эл, неутомимо плодимся, несмотря на войны, на голод. А океан конечен. Что дальше? Всегда остается это «что дальше». Пойдешь воровать очередной секрет у очередной фирмы?

– Информация все равно должна перераспределяться. Почему этому не помочь?

Юлай покачал головой:

– Нельзя производить только изымая, Эл. А мы ведь всегда изымаем. У той же природы. Популяция, достигшая критической массы, как правило, начинает пожирать саму себя. Выживают одиночки.

– Разве место над пропастью непривычно для нас? – спросил я. – Мы же миримся с мыслью о неизбежности смерти, почему не мириться и с этим? Все готовы по сто раз на дню бегать за угол к соседу, чтобы прикурить от его зажигалки. А почему? Да потому, что зажигалка одна и она принадлежит соседу. Почему не выкрасть документацию и не изготовить зажигалку для всех?

– Опять выкрасть, – огорчился киклоп. – Украл, убил, пустил по кругу. Будущее на этом не построишь.

– Будущего не существует.

Наконец, его зацепило. Он даже выпрямился:

– То есть как не существует?

Я засмеялся:

– Будущее – наш вымысел, голая теория, иллюзия, взращенная на нашей нищете. Мы никогда не живем в будущем. Мы живем только сегодня и всегда решаем только сегодняшние проблемы. Даже прошлое в этом смысле не существует. Его нет. Его нельзя украсть или продать.

– А разве, дожив до завтра, мы не оказываемся в будущем?

– Конечно, нет.

– А в чем же тогда мы оказываемся, черт возьми!

– Как обычно, в дерьме. То есть в очередном сегодня.

Юлай ухмыльнулся:

– С тобой не скучно. Но это напоминает логику папуасов. У папуасов, Эл, нельзя просто так родить и назвать ребенка. Надо подкараулить соседа, выяснить его имя и убить, только после этого можно наречь указанным именем ребенка и впускать его в мир. Достаточно стабильная система, правда?

– Психи, – оценил я логику папуасов. – Ты тоже псих, Юлай.

– Возможно. Но мне не по душе логика папуасов. И я не люблю воров.

Он холодно обозрел меня:

– Это из-за таких, как ты, Эл, я вынужден изучать логику папуасов.

Он помолчал и добавил:

– Считается, время лечит все болезни. К сожалению, не все, Эл. Шизофрения, например, временем не излечивается. А все то, чем занят сегодня мир, это шизофрения.

Ну да, вспомнил я. «Смотри на нас, как на врачей…»

– Слишком много слов.

– Можно короче? – удивился Юлай.

– Конечно.

– Скажи. Мне действительно интересно.

Я пожал плечами:

– Все просто. Если, конечно, не прятаться за красивыми словами о будущем. Я думаю, все совсем просто. Похоже, вы переиграли Консультацию, так бывает. Мы, наверное, здорово вас рассердили, и вы взялись за Консультацию всерьез. Скажем, схватили меня. Это факт. Но ведь не за тем же, чтобы удавить. Пока что никто меня и пальцем не тронул. Не знаю, кто вы и что вас интересует, но, похоже, вы не прочь меня использовать. Обеспечите новым именем, может, даже новой внешностью… Такие, как я, всегда нужны. Даже вам. Черная работа есть черная работа, ее надо уметь делать.

Юлай изумленно моргнул:

– Ты действительно так думаешь?

– Да.

– Ну что ж… – Юлай встал из-за стола. – Я не могу запретить думать. Но подобные мысли, Эл, скажу тебе, лечатся только упорным трудом. Для начала, – нахмурился он, – приберешь вокруг. И как можно тщательнее. Для этого ведь не надо менять внешность и имя, правда?

И вышел. 

«Господи, господи, господи, господи…» 

Я провозился с уборкой более трех часов. Я не торопился, я перетер все углы. Пыльная оказалась работенка, зато теперь я знал каждую вещь, прижившуюся в логове Юлая.

Огромный низкий диван, деревянный стол, три стула, обшарпанное кресло под окном, не раз уже менявшее обивку, объемистый шкаф с верхней одеждой и постельным бельем, наконец, нечто вроде пузатого старомодного комода с выдвижными ящиками, набитыми всяким радиомусором. Радиодетали валялись на полу, на подоконниках, я собирал их и бросал в ящики комода. «Представляю, что творится на пункте связи», – хмыкнул я заявившемуся на минуту Юлаю. Киклоп хохотнул, как запаздывающий гром: «Как раз этого ты представить не можешь».

Но мебель была внешним кругом.

Гораздо больше меня интересовал круг внутренний.

Я тщательно изучил постельное белье и одежду – никаких меток; перерыл комод, пошарил под диваном и под столом: удивительное дело – Юлай не хранил в домике ничего лишнего. Несколько технических словарей, старые тапочки… Бред какой-то. Если здесь и бывали гости, следов они не оставили. 

Но самым тяжелым оставались сны.

Я спал один в крошечной комнатенке, похожей на кубрик. Мне не мешал храп Юлая, не мешала луна в окне, не мешали перемигивающиеся цветные лампочки аппаратуры, заполнявшей несколько стеллажей. Плевать, чем там занимается Юлай, что он записывает – я хотел выспаться.

Но выспаться по-настоящему никак не получалось.

Сны.

Если снятся такие сны, они не пустые.

В снах меня мучило вовсе не близкое прошлое. Мне не приходилось заново переживать случившееся в Итаке или на острове Лэн; мучили меня не загадочные списки, не слежка, не похищения; тем не менее я просыпался в слезах, в холодном поту.

Чаще всего я видел себя бегущим вверх по косогору.

В этих мучительных снах я всегда был ребенком, меня манил горизонт.

Задыхаясь, я бежал вверх по косогору – коснуться рукой синевы, казавшейся столь близкой. Она должна быть плотной, считал я, как облака, когда на них смотришь из самолета. Я ничего так не хотел, как взбежать по косогору и коснуться синевы.

Сизифов труд.

Кажется, Сизиф был хулиганом, он скатывал тяжелые камни на единственную караванную тропу, по которой ходили торговцы. За это его и покарали боги.

А я?

За что можно покарать ребенка?

«Господи, господи, господи, господи…»

Задыхаясь, шумно дыша, хватаясь руками за редкие сухие кусты, я бежал вверх по косогору к манящей, такой плотной и близкой синеве. Кажется, я что-то выкрикивал на бегу, а может, мне вслед кричали; проснувшись, я не мог припомнить ни слова, лишь сам факт. При этом я чувствовал: я кричал (или мне кричали) что-то важное, что-то необыкновенно важное, что-то такое, что могло изменить всю мою жизнь. Но я не мог вспомнить – что? Все попытки вспомнить не приносили ничего, кроме головной боли.

Я просыпался, и подушка была мокрой от слез. Я просыпался, и слова, еще звучавшие в моей голове, как эхо, становились бесплотными, таяли, уходили; я помнил лишь стремление – к синеве.

Что я кричал? Почему меня это мучило?

Не знаю.

Проснувшись, смахнув с лица пот и слезы, я садился на подоконник.

Внизу шумел невидимый океан, в темном небе вдруг проплывал пульсирующий огонек – жизнь другого, не моего мира; помаргивали цветные лампочки аппаратуры Юлая, придавая грубым стеллажам праздничный вид. Все вокруг казалось основательным, прочным, созданным надолго, но – чутким.

Совершенно чужим.

Зато на исходе второй недели я выяснил нечто важное: у киклопа бывают гости, а сам он время от времени покидает тайную базу.

Той ночью, как всегда, я проснулся в слезах. Я кричал, но уже не слышал крика…

Действительно ли я кричал?

Я дотянулся до брошенного на стеллаж полотенца, потом пересел на прохладный подоконник. Внизу, в тумане, красиво расчертившем бухту на полосы, блеснул тусклый огонек.

Киклоп?

Я машинально взглянул на часы.

Что делает Юлай на берегу в три часа ночи?

Не теряя из виду мечущегося в тумане огонька, я оделся.

Огонек ни на секунду не оставался в покое, он двигался, он описывал странные дуги; потом отчетливо донесся до меня негромкий рокот великолепно отлаженного лодочного мотора.

Комната киклопа, пустая, темная, показалась мне незнакомой.

– Юлай, – позвал я, зная – он не откликнется.

Он и не откликнулся.

Я сунул руку в комод и достал фонарь. Тяжелый фонарь, я даже взвесил его в руке. Потом открыл наружную дверь и также негромко окликнул:

– Ровер!

Откликнется ли пес? Промолчит, как обычно? Бросится на горло? Днем он позволял мне наведываться куда угодно, исключая, разумеется, пункт связи, но как поведет он себя ночью?

– Ровер!

Пес не откликнулся.

Я закурил, задумчиво поглядывая вниз. Огонек там то гас в тумане, то разделялся на два – на берегу что-то происходило; возможно, Юлай был не один.

Алхимики?

До сих пор единственным человеком, всерьез верящим в существование таинственных алхимиков, оставался доктор Хэссоп. Он давно перевалил черту семидесятилетия и большую часть прожитой жизни отдал попыткам выйти на прямую связь с алхимиками. Однажды ему повезло: к нему подошел человек со странным перстнем на пальце. В гнезде перстня светилась чрезвычайно яркая точка. Этой светящейся точкой доктор Хэссоп сумел раскурить сигару… Доктору Хэссопу повезло и во второй раз: он обратил внимание на весьма подозрительного человека – Шеббса… Наконец, доктору Хэссопу повезло с Беллингером – на старика, судя по некоторым деталям, обратили внимание сами алхимики.

Но все эти истории закончились кровью.

Другими словами, ничем.

Кровью, – подумал я, задумчиво разглядывая скалы, выбеленные луной, смутный горб бункера, полосы тумана над темной чашей бухточки.

Кровью…

Не думая, что доктором Хэссопом двигало одно лишь любопытство, он явно искал нечто реальное. Но что? Не философский же камень?

Луна.

Ночь.

Огоньки в тумане…

Если впрямь существует тайный союз, оберегающий нас от собственных, нами же придумываемых игрушек, у такого союза должен существовать архив.

Я не знал, что может храниться в архиве алхимиков. Рукописи Бертье и Беллингера? Технические откровения Голо Хана и Лаути? Журналистские изыскания Памелы Фитц? Образцы неснашивающихся тканей, урановые пилюли, превращающие воду в бензин, секреты гнущегося стекла, герметических закупорок, греческого огня, холодного света?

Возможно.

Логика здесь желательна, однако можно обойтись и без нее.

Доктор Хэссоп был бы счастлив глянуть в такой архив хотя бы одним глазом; это он, а не шеф, мог сдать меня кому угодно, лишь бы убедиться – такой архив существует.

И в то же время…

– Ровер! – еще раз позвал я.

Ни отклика, ни движения. Я вообще ни разу не слышал голоса этой твари. Но тут я Юлаю верил – пес знает свое дело.

Я огляделся.

Камни, тьма…

И взвесил в руке фонарь.

Он показался мне достаточно тяжелым.

Вздохнув, с сомнением я ступил на тропу, круто ведущую вниз, к бухте.

Никто меня не остановил. Но огонек внизу погас и шум мотора отдалился.

Лодка ушла?

Значит, из бухты есть выход?

Я спустился на берег.

Ни души. Никакой лодки. Но песок примят сапогами, а под стальной сеткой колыхалось на воде радужное пятно.

Я не ошибался, здесь только что кто-то был. Судя по следам, двое.

Странный шум послышался за спиной, зашуршали, сползая, камни.

Я оглянулся.

Ровер!

Спасло меня то, что я бросил фонарь и просто прыгнул в воду. Обороняться против такой твари было бы трудновато. Лучше утонуть, черт побери, чем попасть под клыки Ровера.

Вода меня обожгла.

Что ж, я заслужил это.

7

– Я предупреждал: Ровер инициативен. Он принимает решения сам. Тебе повезло, Ровер не любит воду. Ты мог купаться не три часа, а все сутки, не вернись я вовремя. Он не пустил бы тебя на берег.

Киклоп наклонил мощную коротко остриженную голову, веко на невидящем глазе дернулось – он устал.

Я вдруг подумал: он не похож на обычного исполнителя. Охранять меня вполне могли те же ирландцы – они созданы именно для такой работы, а записывать мои ночные вскрики – с этим справился бы даже Пан. В Юлае чувствовалось нечто большее.

– Я плохо сплю, – пожаловался я. – Просыпаюсь от собственных криков.

– Совесть просыпается, – рассеянно заметил Юлай.

Я промолчал.

– Все это пройдет. Но я гляжу, ты тоже инициативен.

Мне не понравился его тон.

– Ты говорил, ты не лжешь, – сказал я. – Ты говорил, выхода из нашей бухты не существует. Но как же лодка? Я слышал ее мотор, видел пятна от горючего. Наконец, я видел, как тебя высаживали на берег.

– Я не лгу, – устало кивнул Юлай. – Войти к нам можно только снаружи. Изнутри вход не открыть. Примирись с этим.

– Почему-то ты всегда выдаешь правду задним числом.

Он усмехнулся:

– Для правды это не имеет значения.

И выложил передо мной пачку газет:

– Я ложусь спать. Не болтайся по берегу, пока я сплю, не серди Ровера, он и без того сердит. Он не должен был тебя упускать. Редкостная промашка, – я не слышал в его голосе никакого сожаления. – Просмотри газеты. Думаю, они тебя заинтересуют.

Газеты все еще занимались Беллингером.

Слишком много смущающих подробностей всплыло на поверхность в последние дни. Печатались отрывки из «Генерала» и «Позднего выбора» с комментариями офицера из АНБ, не пожелавшего назвать свое имя. Он утверждал: некоторые тексты Беллингера являются текстами шифрованными; правда, он не предлагал ключа. Некто Сайс опубликовал семь писем писателя времен войны. Беллингер хвалил Данию и удивлялся тому, что все миссис в Дании – Хансены.

Знакомая фраза, сказал я себе.

Сайс считал себя другом Беллингера. У погибших знаменитостей всегда много друзей. Сайс намекал: у него есть и другие письма; он намекал – Беллингер был близок кое с кем из крайне левых течений. Криминал ли это? Сайса, похоже, этот вопрос не трогал, зато он немало упирал на эгоизм старика. Однажды Сайс якобы спросил: «Почему, черт побери, Бог так добр к тебе, а ко мне скуп?» Беллингер якобы ответил: «Несомненно, ошибка». И добавил: «Но ошибки Бога не бывают случайными».

Вопросы…

Судя по шумихе в газетах, ни один вопрос, связанный с делом Беллингера, не был снят. А самый главный: что именно хотел сообщить Беллингер на своей пресс-конференции? – практически и не толковался.

Выступил, наконец, доктор Хэссоп.

Еще до войны он и Беллингер совершили путешествие по Европе. Маршрут не совсем обычный – древние монастыри, но в биографии Беллингера вообще было много темного. Скажем, десятилетнее уединение на вилле «Герб города Сол» или то же путешествие по оккупированной Германией Дании.

К тому времени, как я просмотрел газеты, Юлай встал.

– Кофе, – потребовал он. – Кофе!

Усталости в нем как не бывало. Плоское лицо смеялось, единственный глаз посверкивал.

Я наполнил чашки.

Киклоп меня раздражал.

Чего я жду? – никак не мог понять я. – Неужели это надломленность? Неужели потеря Джека сломала меня? «Господи, господи, господи, господи…» Я мог что угодно говорить Юлаю о будущем, но прав, конечно, был он – рано или поздно будущее наступает. Мы все ждем его. Другое дело, что мы не осознаем – будущее отнимает у нас жизнь. Почему мы всегда живем так, будто смерти не существует? Только потому, что у нас нет личного опыта смерти? Мы же всегда умираем в будущем, почему мы его ждем?

Беллингер…

Что подталкивает людей к самоубийству? Желание обратить на себя внимание? Но разве Беллингер искал его? Усталость? Но Беллингер не походил на сломленного человека. Иногда одного слова, случайного жеста достаточно, чтобы вызвать в человеке смертельный разлад, но Беллингер, судя по назначенной им пресс-конференции, вовсе не готовился к смерти. Скорее всего, он готовился к будущему. Но оно не случилось. Почему? Является ли самоубийство способом решения главного вопроса – вопроса жизни, вопроса осознанного выбора?

– Мне надоело сидеть в этой дыре, – сказал я вслух.

– Понимаю, – добродушно кивнул Юлай. – Но ты заслужил это сидение.

– Сколько нам еще сидеть здесь?

– Ну, у нас есть время.

– Месяц? Год? Десять лет?

– Сколько понадобится, – добродушно отрезал Юлай. – Хоть сто лет. Правда, ты столько не выдержишь.

– А ты?

– Я тоже.

Он сказал это просто, без иронии, но это-то и злило меня.

– Этот список… Который ты у меня забрал… Там упоминались Беллингер и я… Он как-нибудь изменился?

– Пока нет.

– Пока?

– Как видишь, я с тобой откровенен.

– Почему? – в упор спросил я.

– Да потому, что ты выведен из игры. Ты еще не понял?

– Это ты так считаешь, – возразил я.

– А ты думаешь иначе?

Он явно дразнил меня. Ночное путешествие никак на его настроении не отразилось. Он знал что-то такое, что позволяло ему не считаться со мной.

– Плесни еще, – подставил он свою чашку. – Это хорошо, что ты много думаешь. Жаль, всегда с опозданием.

Несколько дней мы встречались только за столом. Юлай почти не вылезал из бункера, охраняемого Ровером; а меня опять мучили сны.

Там, в снах, я вновь и вновь бежал вверх по косогору – к недостижимой, я уже понял это, синеве. Проклятие, а не сны. Я не знал причины, вызывающей их.

Пару раз я замечал ночные огни в бухте, но Юлай нашего убежища не покидал.

Я с тоской следил за таинственными огнями.

Если алхимики и были заинтересованы во мне, с предложениями они не спешили. Если шеф и был озабочен моим исчезновением, я этого никак не чувствовал.

Я садился на подоконник и следил за туманом, лениво перегоняемым ветерком с берега на берег.

В течение какого-то часа ветерок сменил направление раз пять. Дважды я видел тень Ровера, появляющегося перед бункером. Он смотрел в мою сторону, я чувствовал это по холодку, леденящему мне спину.

Откуда в этом псе столько ненависти?

Я прислушивался.

Ровно рокоча хорошо отлаженным двигателем, невидимая лодка входила в бухточку, вспыхивал на берегу огонек.

Меня это не касалось.

Возможно, центром таких таинственных действий являлся именно я, меня это все равно не касалось.

Туман.

Ночь.

Отбивной ветер…

Прошло полтора месяца, я перестал видеть сны.

Я проваливался в небытие, и мне ничего не снилось.

Может, я привык к обстановке, может, меня уже не пугал Ровер, не знаю. Стоило коснуться подушки, как я засыпал.

Как прежде.

Как десять, как двадцать лет назад…

Я как-то сразу забыл про косогор, про синеву горизонта над ним; меня теперь трогали простые вещи – дым костра, разожженного на берегу, неумолчный шум океана, звезды в ночи, ловля крабов… Что-то подсказывало мне – моя жизнь должна измениться. Внешне все оставалось прежним – беседы за столом, многочасовые бдения Юлая в пункте связи, неистребимая ненависть Ровера, но в самом осеннем неподвижном воздухе, в холодном дыхании скал вызревало уже нечто новое – тревожное, невольно будоражащее душу. 

«Господи, господи, господи, господи…» 

Я проснулся сразу, вдруг.

– Эл!

Юлай стоял на пороге. Перемигивающиеся лампочки бросали тусклый свет на его плоское лицо.

Я не шевельнулся. Я не хотел подниматься, мне вполне хватало дневных бесед.

– Эл!

Я не откликнулся.

Киклоп по-бычьи напрягся, наклонил мощную голову и прислушался к моему дыханию. Потом отошел от дверей, убедился – я сплю. Он не включил свет: я только слышал, как он одевается.

Наконец, хлопнула входная дверь.

Я мгновенно оказался на ногах.

Он действительно хотел поднять меня или просто проверял – сплю ли я?

С давно облюбованного подоконника я увидел внизу огни.

Тянуло отбивным ветром, по небу шли рваные тучи. Самое лучшее время для серьезных дел.

Внизу ревнул мотор.

В его приглушенном голосе теплилась ласка; в отличие от человеческих, голоса машин не вызывают страха.

Я молча всматривался в ночь.

Юлай коротко свистнул, из тьмы вынырнул Ровер. Два мрачных силуэта двинулись к горбатому бункеру.

Зачем он меня окликал? Почему не спустился на берег, где двигался, мигал огонек фонаря?

Я бесшумно оделся и также бесшумно спустился по крутой тропе. Ровер мне помешать не мог, он ушел с киклопом.

Озаренный слабой луной берег показался мне пустым, но я не зря вовремя затаился в тени – у самой воды, дышащей холодом, показался человек.

Он шел наверх.

Затаившись за выступом скалы, я пропустил его так близко, что услышал затрудненное дыхание.

Рослый человек в клеенчатой зюйдвестке, он поднимался легко и быстро, он явно знал, куда выведет его тропа. Низкий капюшон закрывал лицо, но меня интересовал не сам человек, я лихорадочно искал: где лодка? есть ли на берегу еще кто-то?

Я дождался, когда человек в зюйдвестке исчезнет за выступами скал, потом глянул вниз.

Металлическая сеть влажно и нежно поблескивала в лунном свете. Лодка стояла прямо над ней, рядом с берегом, и еще я увидел проем в сетке. Один прыжок, и пловец окажется на свободе!

Но почему пловец? Далеко ли уплывешь в холодной воде?

Если вытолкнуть лодку за проем – ее мотор работал на холостом ходу – погони не будет, Юлаю не на чем гнаться за мной; если у его гостя есть оружие, воспользоваться им при таком неверном свете тоже будет нелегко.

Мотор лодки работал уютно и ласково. Он тревожил сердце. Я прижал локоть к боку – мне не хватало «магнума», он придал бы мне уверенности.

Минута? Пять? Полчаса? – есть ли у меня хоть какой-то запас?

Я решился.

Я прыгнул в лодку и, отталкиваясь от сетки, вывел ее в широкий проем. 

Мир был соткан из смутной игры теней, из плеска, запаха водорослей и йода. Мир раскачивался, показывая мне клыки подводных, вдруг обнажающихся камней. Темная вода, колыхаясь, раскачивала лодку, обдавала меня холодом брызг. Я промок, но не торопился включать мотор, хотя тучи теперь шли так низко, что заметить меня с берега было бы трудновато.

Надвинулся камень, хищно, до блеска отполированный водой. Я оттолкнулся веслом.

Смогу я найти проход в рифах?

Я оглянулся.

Во тьме, затопившей прибрежные скалы, не маячили огоньки. Я не слышал голосов, выстрелов. Скорее всего, Юлай и его гость пока не обнаружили пропажу.

На мгновение я почувствовал укол в сердце.

А может, нечего обнаруживать? Может, они следили за мной, видели каждое мое движение?

Все произошло слишком просто…

Слишком просто, черт побери!

Они, наверное, вызывают сейчас вертолет. Через полчаса меня расстреляют и утопят.

Да нет.

Как раз такое вот продолжение выглядит слишком усложненным…

Я включил мотор и сразу ощутил его ровную надежность.

Автоматически вспыхнул прожектор, осветив идущие ровной стеной валы. Судя по их мощному напору, я прошел самую опасную полосу рифов.

Куда, собственно, плыть?

Никогда в жизни я не чувствовал себя столь одиноким.

Зато я был свободен, это стоило всех тревог.

Без всякой злобы я подумал: Юлай упустил меня. Даже посочувствовал киклопу: его непоколебимая непоколебимость поколеблена.

Но что-то мучило меня, саднило.

«Мы не убиваем…»

Юлай видел вошедшую в бухту лодку, но ушел в пункт связи и увел с собой пса. Гость, оставив лодку, тоже поднялся наверх, не удосужившись перекрыть проход в металлическом заграждении. Не слишком ли много счастливых совпадений?

Опять потянуло ветром. Небо густо закрыли сумрачные тучи, в их разрывах поблескивало несколько тусклых тоскливых звезд, появлялась и исчезала луна – зеленая, ледяная. Я для нее ничего не значил, ей было абсолютно все равно, куда я спешу, но самим своим существованием она невольно спасала меня – держать ее по правому борту, и чтобы волны накатывались с кормы…

Валы накатывались громоздкие, вялые.

Поднимаясь, они таинственно и нежно вспыхивали, ветер сдирал с них пену, я то взлетал в смуту лунного света, то проваливался на дно влажных колеблющихся провалов.

Часа два я вел лодку вдоль гористого берега, потом слева по ходу вспыхнули многочисленные огни, совсем не там, где я ожидал их увидеть.

Город?

Тот, в который я наезжал на машине Пана? Скучный, как смерть, пыльный, как пустыня?

Не похоже… Слишком яркие огни для такого городишки…

Выключая ставший ненужным прожектор, я увидел валявшийся на дне лодки парусиновый сверток.

Что в нем?

Ткнул ногой. Похоже на металогические коробки.

Ладно. Сейчас не до них.

Если киклоп действительно сам подстроил побег, вряд ли он оставил бы груз в лодке.

Эта мысль успокаивала.

Начинало светать. Сквозь легкие хлопья нежного тумана достаточно отчетливо просматривалось каменистое побережье; в одном месте я увидел кривые обломанные мачты, остовы полузатопленных судов – что-то вроде кладбища старых кораблей, морская свалка.

Лучшего не придумаешь.

Радуясь неожиданному открытию, я не успел пригнуться – лодку волной бросило на борт ржавого накренившегося танкера, выпотрошенного, судя по звуку, до самых трюмов. Я упал и разбил о шпангоут губы.

Ладно.

Я выплюнул кровь.

Свобода пахла гнилью и водорослями, ржавчиной и мазутом, она всхлипывала, вздыхала, стонала под бортами мертвых кораблей, тем не менее, это была свобода. 

8

Конечно, это был не тот скучный городишко. А если тот, значит, его здорово почистили от пыли и скуки, а жителям хорошо поддали под зад – все они с утра бегали, как заведенные.

Да и сам городок выглядел, я бы сказал, самоуверенно.

Почти сразу я набрел на парк; он оказался, конечно, Баттери-парком, ни больше ни меньше, хотя украшали его всего лишь гипсовые скульптуры, зато под Родена; прогулялся я и по Ярмарочному парку, где не нашел ни одной торговой палатки; увидел «Библиотеку и картинную галерею» – здание столь мощной постройки, что в нем спокойно можно было хранить весь национальный запас золота; наконец, я набрел на «Музей нашей естественной истории», такой большой, что в нем можно было выставлять скелет кашалота в натуральную величину.

Отели в центре городка оказались, конечно, «Паркер-хаусом» и «Карильоном». В первом я выпил чашку кофе с фирменными круглыми булочками, второй меня удивил малыми размерами – в отличие от настоящего «Карильона», в нем не заблудился бы и карлик.

Зато магазинчики меня вполне устроили.

«Разумно быть экономным», «Никто не продает дешевле Гимбела», «Стерн доставит куда угодно»… Может, это и звучало несколько хвастливо, зато отвечало истине. Я нашел в магазинчиках все, что необходимо человеку в моем положении. Сменил брюки и башмаки, сменил рубашку. Правда, курточку Л.У.Смита не выбросил – привык к ней. Как ни странно, после стольких обысков и переодеваний, я сохранил все свои наличные деньги; на них не покусились даже ирландцы.

Я не побывал лишь в отделениях «Тиффани» и «Корветт», зато «Рекорд Хантер» сразу меня привлек – не новыми музыкальными альбомами и не выставкой музыкальных инструментов, а уютным кафе; я проголодался.

Бифштекс с печеным картофелем, хлеб, сдобренный чесноком; я заказал стаканчик виски – хватит с меня вынужденных постов, тем более, что добрая половина посетителей, невзирая на раннее время, была уже навеселе.

– Ты один? Угостишь?

Я вздрогнул.

Женщине было под тридцать. Но выглядела она неплохо и держалась самоуверенно.

Я покачал головой:

– Здесь рядом, в кемпинге, моя жена, служанка, собака и куча детей, я даже не знаю, сколько. Каждые два года жена приносит мне не меньше троих, такой у нее характер.

– Сколько же тебе лет? – удивилась женщина, растягивая в недоверчивой улыбке густо накрашенные губы.

– Много. Я вроде фараона, свалившегося с небес.

– Ты фараон? – еще больше удивилась она.

– В некотором смысле. Но не в том, который тебя тревожит.

Она ничего не поняла, но недовольно отдрейфовала в сторону стойки.

Я принялся за бифштекс и вновь услышал:

– Знаешь, кто мы?

Я обернулся.

Ребята хорошо выпили. Но искали они не драки, скорее, им хотелось помолоть языком.

Я хмыкнул:

– Что тут знать, сразу видно – один лысый, другому жарко. Ну и денек!

Лысый обиделся:

– Ты не очень любезен.

– Зато не вру и не навязываюсь! – отрезал я. – Назови я тебя волосатым, ты бы больше обиделся. Правда?

И предупредил:

– Я здорово сегодня устал. Давайте без этих штучек – стулья, бутылки. Мне не до драк.

У них хватило ума рассмеяться:

– Похоже, ты с запада? По выговору слышно.

Я кивнул.

– Не против, мы присядем?

– Валяйте.

Они устроились за столиком и уставились на меня. Лысый улыбался на всю катушку, второй неутомимо менял платки – пот с него так и лил. Я дожевал остатки бифштекса и насухо протер тарелку корочкой хлеба. Это им понравилось.

– Знаешь, почему сегодня так весело?

– Весело? – Я удивился. – Разве?

– Это потому, что ты с запада, – сказал лысый. – Все вы там, как эти?.. – Он поискал сравнения, но не нашел. Он даже взглянул на своего потного приятеля, но и тот ему не помог. – Ну да ладно… Просто сегодня вернулся Гинсли.

– Вот как? Поздравляю. Кто это?

Они переглянулись:

– Тебе ничего не говорит имя Гинсли?

– Абсолютно. – Я помахал рукой бармену: – Кофе! Двойной.

– Зря, – сказал лысый.

– Почему зря? Я всегда в это время пью кофе.

– Я о Гинсли, – пояснил он. – За здоровье Гинсли ты можешь пропустить стаканчик бесплатно. Так сам Гинсли захотел, ему тут принадлежит полгорода, а он сегодня вернулся.

Бармен принес кофе и, действительно, три стаканчика:

– Оплачено.

– Гинсли оплатил? – спросил я.

– Конечно.

– Он путешествовал?

Все трое переглянулись и с любопытством уставились на меня:

– Ну да, это вроде путешествия. Он большой путешественник, наш Гинсли. Хорошо, в этот раз он попал не в Синг-Синг, а в тюрьму Виберна. Там вокруг химические заводы, долго не просидишь. Вот он и вернулся.

– Всякое бывает, – неопределенно заметил я. – Но если вы так отмечаете возвращение Гинсли, значит, он это заслужил.

И спросил бармена:

– Где у вас телефон?

– У входа.

Я оглянулся.

У входа стояли пять столиков, и все были заняты.

– А если с удобством? Чтобы никому не мешать.

– Пройдите вон в тот коридорчик, там будет дверь. Это как бы мой кабинет, – сказал бармен не без гордости. – Но это за отдельную плату.

– Разумеется.

Кабинет оказался крошечной комнаткой, без окон. Я включил свет и поднял трубку.

Почему Юлай ни разу не назвал имени доктора Хэссопа?

«Вы познаете истину, и истина сделает вас свободными…»

Долгие гудки.

Я этого не ожидал.

Я заново набрал знакомый номер и вновь услышал долгие гудки. Даже автоответчик не включился.

Странно.

Закурив, я вернулся за столик.

– Быстро ты, – сказал потный. Это были его первые слова.

Я кивнул.

– Где ты остановился? – Они явно уже считали меня другом, Гинсли умел объединять людей.

Я пожал плечами:

– Пока нигде. Надеюсь, вы посоветуете. Что-нибудь такое, без роскоши, но с удобствами.

– «Паркер-хаус»! «Карильон»! – в один голос сказали лысый и его приятель.

Бармен покачал головой:

– Дешевле в кемпинге. Их тут много, и они полупустые. Хорошо сэкономите.

– Кемпинги, небось, принадлежат Гинсли?

– Конечно.

– Тогда я так и сделаю. А теперь по стаканчику, за мой счет. – Я взглянул на бармена: – Себе налейте тоже. Через час я попробую перезвонить. 

На этот раз доктор Хэссоп ответил.

– Эл?!

И после короткого молчания:

– Я знал, что ты всплывешь.

– Не все утопленники всплывают.

– Это так. Но и ты не всякий. Откуда ты звонишь?

– Зачем вам это? – нахмурился я. – Через минуту техники выдадут вам мои координаты.

– Тебе нужна помощь?

Я не ответил. Меня интересовало другое. Я спросил:

– Этот список… Он изменился за полтора месяца?

Доктор Хэссоп лаконично ответил:

– Крейг.

– И это тоже попало в газеты?

– Да. Но не на первые полосы.

– Неужели ни один кретин еще не связал все эти случаи воедино?

– Этому мешают.

– Кто?

Он не ответил.

Я спросил:

– Кто он, этот Крейг?

– Инженер-электронщик. Крупный специалист. Несколько очень любопытных патентов.

– Похоже на историю с нашим стариком? – конечно, я имел в виду Беллингера.

– Даже очень.

Доктор Хэссоп вздохнул:

– Когда тебя ждать?

– Не знаю. Кажется, я еще не отдохнул по-настоящему.

Он все понял.

Теперь он знал: ему я тоже не верю. 

А устроился я все же в кемпинге.

Он был разбит милях в трех от кладбища кораблей, но вовсе не это повлияло на мой выбор. Никаких дел с Юлаем я иметь больше не хотел, к лодке возвращаться тоже не собирался, а кемпинг удачно вписывался в осенний, выбегающий на берег лес. Желтая листва, уютные, посыпанные песком дорожки. Да и домики оказались удобными; в каждом просторная комната, душ, коридорчик, даже крохотная кухонька. Если люди Юлая начнут искать меня…

Думать об этом не хотелось.

Назвался я Юргисом Стейном, документов у меня не спросили. Наверное потому, что я разговаривал с самим хозяином. Нервный, худой, он чрезвычайно обрадовался тому, что я выбрал именно его заведение. Сколько времени предполагаете здесь пробыть? Примерно неделю? Разумно. Он смешно шепелявил. Разумно, разумно. Погода у нас меняется каждый день, все оттенки увидите.

Конечно. Конечно. Конечно.

Я взял у него несколько банок пива, минеральную воду и пару кокосов, украшавших маленький бар.

Умеете вскрывать орехи? – будьте осторожнее, нож тяжелый и острый, можно пораниться. Ему и в голову не приходило, что я беру нож не ради кокосов. А от себя хозяин добавил зелени и кусок копченого лосося. Он сам любит коротать вечера в одиночестве. Разумно, разумно. А если что-то понадобится, в домике есть телефон.

Я кивнул.

Скрип песка под ногами…

Коридорчик оказался теснее, чем я думал, но это меня даже порадовало: я не хотел, чтобы в нем толкались сразу пять человек; окна закрывались плотными жалюзи – снаружи вряд ли что разглядишь; дверь в кухоньку открывалась прямо из коридора – тоже удобно, если кто-то попытается войти без приглашения. Если оставить на кухоньке свет, а самому оставаться в неосвещенной комнате, позиция хоть куда, дает несомненные преимущества. Я был уверен, если люди Юлая захотят меня разыскать, они не станут тянуть, они явятся сегодняшней ночью.

«Мы не убиваем…»

Я бросился на диван, лицом к открытой двери.

Сварить кофе?

Почему нет?

День прошел в суете, скоро зазвучат охотничьи рога; мое дело – добыть оружие. Большие надежды я возлагал именно на тесноту коридорчика. С теми, кто там окажется, я справлюсь, для того мне и потребовался тяжелый нож, а когда в руках окажется настоящее оружие…

А потом? Что потом?

Опять это потом. Для того я и явился сюда, чтобы обдумать свои действия.

Я вскрыл банку с пивом и сделал глоток.

Доктор Хэссоп ждет меня. Он хотел бы меня увидеть. Зачем? Я не верил доктору Хэссопу.

Звонок?

Я вздрогнул.

Телефон, стоявший на низком столике, легонько тренькнул.

Красивый печальный звук, обжегший меня смертельным холодком. «Кто-то ошибся, – сказал я себе. – Или звонит хозяин. И то и другое неинтересно. Не стоит поднимать трубку. Расслабься, Эл».

9

Но расслабиться было сложно.

Телефон не утихал.

Это не хозяин, понял я, раскуривая сигарету. Хозяин не повел бы себя столь бесцеремонно, он обязан уважать покой своих гостей. Скорее всего, кто-то ошибся номером и не хочет отступать. Возвращение Гинсли сегодня многих настроило на боевой лад.

Не снимая трубку, прижав ее рукой, я перевернул аппарат, отыскивая регулятор звука. Но искать было нечего – звук регулировался автоматически. К тому же он ничуть не мешал мне – я хотел просто занять руки.

Я выкурил сигарету, проверил окна и дверь, заглянул на освещенную кухоньку, прошелся по комнате, а телефон не смолкал.

Ошибка.

Скорее всего, ошибка.

Наконец, я поднял трубку.

– Какого черта? – Я сразу узнал мощный и ровный голос киклопа. – Я же знаю, что ты у себя. Не человека же посылать, ты там его по глупости изувечишь. Напился?

Я промолчал.

– Надеюсь, ты не утопил лодку? У меня там сверток валялся, он мне нужен, его обязательно надо вернуть, Эл.

Я не ответил.

Как он вычислил меня? Как узнал, что я именно здесь? – я ведь мог уплыть совсем в другую сторону… Он начинил мою одежду электронными «клопами»?

Чувствуя чуть ли не тошноту, я с омерзением раскурил еще одну сигарету.

Отпуск не получился.

Я усмехнулся.

Опекуны в самолете, потом Пан, потом ирландцы, потом Юлай… С Паном все ясно, с опекунами и ирландцами тоже, но Юлай… Он не походил на человека, которого, по определению доктора Хэссопа, можно назвать алхимиком, но он не походил и на тех людей, с которыми я постоянно имел дело. Он заявил, что с некоторых пор я начал путаться у них под ногами, но так и не сказал, кто такие эти они. Я провел с ним почти полтора месяца, но мои знания о них практически ничем не пополнились. «Мы не убиваем». «Тебе придется сменить профессию». «Все, чем занят сегодня мир, это шизофрения. Коллективная шизофрения». Последнее я и без Юлая знал. Похоже, моя возня с алхимиками – сизифов труд; чем выше я поднимаю камень, тем с большей силой он рушится вниз.

– Надеюсь, ты не лазил в мой сверток.

– А ты поверишь? – наконец отозвался я.

– А почему нет? Мы ведь не в игрушки играем.

– Я не заглядывал в твой сверток.

– Это радует меня, Эл.

Я слушал ровный голос киклопа и прикидывал – сколько могу здесь продержаться и есть ли в этом смысл? С ножом ведь не пойдешь против автоматического оружия. И еще вопрос: войдут ли они в дом или расстреляют меня, не входя?

Вслух я сказал:

– Ты хочешь, чтобы я вернулся, Юлай?

– Ты с ума сошел! Я еле от тебя избавился! – Он даже хохотнул там, как отдаленный гром. – Мне нужны лодка и мой сверток!

– Хочешь сказать, я волен убираться куда угодно?

– Вот именно. Хоть к черту. Ты мне не нужен. Разве тебя кто-нибудь держит?

– Пока нет. Но я не знаю, что будет через час.

– Ничего особенного не будет, если ты, конечно, не впутаешься в пьяную драку.

– С кем? – быстро спросил я.

– Не знаю. Ты придурок. Тебя не всегда поймешь. Где моя лодка?

– Я припрятал ее надежно, Юлай. Если со мной что-нибудь случится, ты не увидишь ни своего свертка, ни лодки.

– Ты что, правда, ничего не понял? – издалека удивился Юлай, уже проявляя признаки нетерпения. – Ты что, думаешь, что ушел сам? Ты что, правда, не понимаешь, что уйти тебе позволили мы? Я, конечно, опасался, как ты пройдешь рифы, но проход там, в сущности, не опасный, ты справился. Так что кончай болтовню. Я хочу получить лодку, твоя судьба меня не интересует.

Я молча переваривал слова Юлая.

Собственно, ничего нового я не услышал. То, о чем он сказал, уже приходило мне в голову. Но насколько это отвечало истине?

– Если ты сам подстроил побег, почему не забрал груз?

– Чтобы ты не заподозрил игру.

– Но зачем тебе это понадобилось?

– Ты стал мне не нужен, Эл. С какой стати мне тебя кормить? Вот я от тебя и избавился. Я ведь говорил уже: мы не убиваем.

Я возразил:

– А Беллингер?

– Ты можешь назвать имя убийцы? Можешь доказать факт убийства? Даже доктор Хэссоп подтвердит, что никто не поднимал на Беллингера руку.

Он впервые произнес вслух имя доктора Хэссопа…

– А Крейг? А Штайгер? Левин? Кергсгоф? Лаути?

– То же самое, Эл. Никто их не убивал, они сами сделали выбор. И думаю, правильный.

– А Сол Бертье? Голо Хан? Памела Фитц? Скирли Дайсон и кто там еще?

– Это другая игра, Эл. Ты умеешь связывать разнородные факты, но эту задачку тебе не потянуть. Слишком мало информации, сам знаешь. Теперь тебе вообще лучше забыть обо всем этом, зачем забивать голову именами покойников? Твое дело сейчас – подыскать работку. Где-нибудь в бюро патентов, в хорошеньком тихом месте. Сбережения у тебя есть, перебьешься. А там, смотришь, подойдет старость.

– А если я не стану менять работу?

– Ты придурок, но не такой ведь, – укорил меня Юлай.

– Где гарантия, что к утру меня не застрелят?

– Пошел ты! – рассердился киклоп. – Обойдешься без гарантий. Возьми в прокате машину и кати отсюда. Или улетай. Никто к тебе приставать не будет. Вокруг тебя всегда одни неприятности. Один Л.У.Смит будет вспоминать тебя до самой смерти. Поэтому исчезай, нечего тебе тут болтаться. Чем быстрее ты исчезнешь, тем лучше.

– Для кого? – быстро спросил я.

– Для тебя, конечно, – киклоп опять рокотал ровно и мощно.

– Ладно, – сказал я. – Предположим, я тебе верю. И лодку, конечно, верну. Но почему я Должен менять работу?

– Смерть, Эл, – проникновенно протянул киклоп. – Помни о смерти. Если ты пристрелишь еще кого-нибудь, в тебе самом кое-что изменится. И достаточно кардинально, можешь мне поверить. Если ты и дальше продолжишь попытки копать под людей, которых называешь алхимиками, в тебе, опять же, кое-что изменится.

– Вы же не убиваете, – усмехнулся я.

– Конечно. Но нам и не придется этого делать. Ты все сделаешь сам. Ты что, забыл? Ты внесен в список. Если ты снова начнешь искать некие связи между Паном и Л.У.Смитом, между президентом страны и бродягой, выигравшим часы в благотворительной лотерее, ты, конечно, получишь профессиональное удовлетворение, это так, но суть тут не в этом. Для тебя, Эл, опасно в процессе случайного поиска наткнуться на какие-то настоящие связи. Это будет твоим концом. Понимаешь? И все, что нам понадобится, ты проделаешь сам. Нам не нравятся люди, сующие нос то в рукопись Беллингера, то в сейф Крейга. Понял? Ты слишком близко подошел к тайне.

– А если я ее разгадаю?

Я говорил негромко и ни на секунду не отводил глаз от освещенных дверей; жалюзи сразу не сорвешь, а вот дверь можно вышибить с ходу, она тут устанавливалась не для защиты.

– А вот если ты разгадаешь тайну, Эл, – засмеялся киклоп, – тогда у тебя вовсе не будет выхода.

– Но вы же не убиваете, – повторил я. – Чего мне бояться?

– Не чего, а кого, Эл.

– Кого же, Юлай?

– Себя.

– Что это значит?

– Это значит, Эл, ты ошибаешься, утверждая, что будущего не существует. Оно существует, Эл. А корни его кроются даже не в сегодняшнем дне, а глубоко в прошлом. Ты крупный хищник, Эл, мы слишком долго не обращали на тебя внимания. Ты не имеешь права входить в будущее, твое время, считай, закончилось. И убрать себя ты обязан будешь сам. Если, конечно, ослушаешься нас. Никто не уберет тебя так легко и просто, как ты сам. Я ведь не зря возился с тобой чуть ли не полтора месяца. Я был терпелив, зато теперь ты приговорен, Эл. Мы тебя зарядили. В твоем подсознании лежит бомба, настоящая информационная бомба, и она способна уничтожить тебя в любой момент. Именно поэтому ты должен молчать, спрятаться, забыть о своем поганом ремесле. Я вложил в твое подсознание слова-детонаторы, слова-ключи; они связаны с алхимиками и, конечно, с твоим ремеслом, Эл.

Свет на кухне и в коридорчике. Голос в трубке.

Ночь.

Глубокая ночь.

Отвратительный холодок мурашками жег спину.

Приговорен…

О какой бомбе он говорит?

Ну как о какой! – сказал я себе. Акция с Беллингером все объясняет. Беллингер девять лет провел в уединении, он не подходил к телефону, не смотрел телевизионных программ, даже не слушал радио, но однажды взбунтовался или совершил промах. Никто не знает, что он услышал там, в телефонной трубке, зато все знают – подняв ее, он убил себя.

И так далее.

Человек влюбляется, человек строит карьеру, он полон сил, он путешествует, его планы распространяются на все ближайшие полвека, он неутомим, несокрушим, готов перестроить весь мир, у него вполне хватит сил на это, но вот однажды, в течение какой-то минуты, да что там минуты, в течение какого-то мгновения что-то в нем ломается, гаснет, он берет в руки пистолет или лезет на подоконник, неловко прилаживая к трубе петлю.

Беспомощность.

Беспомощность и беззащитность.

Унизительное, убивающее чувство беспомощности и беззащитности.

Какой жгучей, какой невыносимой должна быть мука, чтобы заставить крепкого, счастливого, уверенного в себе человека нажать спуск или сунуть голову в петлю; какой чудовищной должна быть мука, чтобы заставить крепкого, уверенного в себе человека в одно мгновение отказаться от всего, чем он жил, что его окружало – от листвы за окном, от писка птиц, от детских голосов, женщин, знаний, поиска, путешествий; так не бывает, чтобы человек в одно мгновение отказывался от всего того, что строил целую жизнь.

Но с Беллингером так случилось.

Я слушал голос киклопа, и мне становилось понятно – дверь никто взламывать не будет. Нужда в этом просто отпала.

Мой побег был предусмотрен. Он так же входил в планы Юлая, как перед тем – мое похищение. Я стал ему не нужен. Он сделал все, что ему следовало сделать. Похоже, алхимики поняли, что я начал мешать по-настоящему. Я вышел на Шеббса, вышел на Беллингера: моя деятельность перестала укладываться в рамки, определенные какими-то критериями. То, что я заглянул в роман Беллингера, их насторожило, то, что я угнал машину Парка, заставило действовать. Уступая мощному давлению, доктор Хэссоп сдал меня – за обещание встречи с одним из посвященных. Что это означало, Юлай не объяснил. Он просто сказал: сдал тебя, понятно, не шеф, тут я тебя дезинформировал, сдал тебя доктор Хэссоп. Встреча с посвященным не разочарует доктора Хэссопа, а вот ты, Эл, влип. Если бы ты, скажем, заглянул в то местечко, которое я называю пунктом связи, – в голосе Юлая проскользнула насмешка, – ты бы понял, наверное, в чем там дело, почему я позволил тебе жить в комнатенке с аппаратурой. Именно потому и позволил, что комнатенка была набита аппаратурой. Те лампочки, что так красиво подмигивали ночью на стеллажах, были лампочками контроля. И ты вовсе не кричал в своих смутных снах, Эл, это я вколачивал в твое подсознание слова-ключи, слова-детонаторы. Ты представить себе не можешь, какое это интересное место – пункт связи. Он, Юлай, в принципе, может держать прямую связь с любой человеческой душой, если, конечно, хохотнул он, тело тоже находится в его власти. То, что ты, Эл, добровольно полез в комнату с аппаратурой, психологически легко объяснимо: человек в подобных условиях всегда выбирает уединение. Ему, Юлаю, было интересно работать со мной, он отдал мне много ночей. Слова из снов, которые, проснувшись, я так тщетно пытался вспомнить, подобраны им, Юлаем. Это большое искусство – так подобрать слова-ключи, чтобы в нужный момент они могли сработать как настоящие детонаторы. Ты прав, мы действительно не убиваем, мы просто лишаем своих подопытных волевой защиты. Если кто-то выходит за рамки установленных нами правил, достаточно позвонить ему и произнести слова-ключи. Этого достаточно, чтобы сломать самого сильного человека, естественно, прошедшего нашу обработку. Ты понимаешь?

Я понимал.

Когда-то я слышал о чем-то таком, чуть ли не от доктора Хэссопа. Правда, считал это больше вымыслом. Некая программа, вводимая в подсознание человека, вводимая против его воли… Будь ты хоть семи пядей во лбу, твоя жизнь теперь зависит от вложенной в тебя программы. Ее легко разбудить, это делается с помощью нескольких слов-ключей. Их можно услышать по телефону, их может произнести диктор с экрана, они могут настигнуть тебя в кафе или на автобусной остановке, ты можешь, наконец прочесть их на обрывке газеты.

Если такое случается, ты забываешь обо всем.

Если такое случается, ты откладываешь в сторону деловые бумаги, ты обрываешь поцелуй, ты отворачиваешься от плачущего, тянущего к тебе руки ребенка и берешь в руку пистолет или просто на полном ходу поворачиваешь свой автомобиль на полосу встречного движения. 

«Господи, господи, господи, господи…» 

– Ты ведь знаешь мой голос, Эл? – Я не слышал злорадства в словах Юлая, он просто старался как можно доходчивее растолковать свою мысль. – Теперь ты ведь легко будешь узнавать мой голос?

– Наверное.

– Ну, так вот, Эл. Стоит тебе вернуться к твоему ремеслу, стоит тебе вновь заинтересоваться чем-то похожим на дело Беллингера, – я тутжепозвоню.

Он хохотнул, как эхо близкого грома:

– Где лодка?

– На морской свалке, – не было смысла скрывать это. – Метрах в трехстах к северу от центра. Легко найти, если знать. Там торчит пустой ржавый танкер, лодка спрятана под его бортом.

– Сверток на месте?

– Конечно.

– Хорошо, Эл. Я заберу лодку. А ты уезжай. Нечего тебе тут делать.

10

Нелегко привыкнуть к мысли о смерти, если она загнана в тебя не тобой и насильно.

В общем-то смерть входит в нас, поселяется в нас уже в самые первые минуты зачатия, но там она от неба, от судьбы, от Бога: я не хотел, чтобы моя смерть, а соответственно, конечно, и жизнь, зависела от киклопа. На кого бы он ни работал, это вызывало во мне протест. Я хотел выбросить киклопа из памяти, меня приводила в бешенство сама мысль о том, что именно киклоп может позвонить мне в любой момент.

Я почти не спал.

Ночь тянулась медленно, шум наката подчеркивал ее странную неторопливость. «Все, чем занят сегодня мир, это шизофрения, коллективная шизофрения». Я не хуже Юлая знал: шизофрения не лечится временем.

Приговоренный…

Смерть может ожидать нас за любым углом, но где бы она нас ни настигала, в этом всегда просматривается элемент некоей неопределенности, а где неопределенность, там и надежда. Сейчас никакой надежды я не ощущал; моя смерть была кем-то определена, она не зависела ни от меня, ни даже от стечения обстоятельств, она зависела лишь от того, как завтра взглянет на мое ремесло киклоп Юлай.

Я проморгал главное, сейчас это было ясно. Те красиво помаргивающие лампочки помаргивали не зря. Стоило мне уснуть, стоило мне смежить веки, успокоить дыхание, как автоматически включалась вся система от пункта связи до моей комнатушки; сонный, я впитывал яд, сочиненный киклопом. Он сдирал с меня волевую защиту, проникал в самые дальние уголки подсознания…

Белая пелена… Ледяные отсветы…

Почему я вспомнил о недочитанном романе Беллингера?

Он чего-то коснулся там важного… Он нашел что-то там такое, что заставило героев пересмотреть свои взгляды… Он вычитал что-то в белесом полярном небе, что-то такое, что повлияло даже на его собственную душу…

Эта загадка могла и не быть загадкой, подумал я. Но мне не повезло, я не дочитал рукопись.

Я впадал в сон, снова просыпался…

Не могу сказать, что ночь оказалась мучительной; мне помогло то, что я впал в какой-то столбняк. Тем не менее, часов в шесть утра я уже торчал за стойкой портового бара, весьма затрапезного, кстати.

Дым клубами, грязь, в углу орал пьяный матрос, возомнивший себя морским чудищем, – никто ни на кого не обращал внимания. Не тот костюм, наверное, но, помаргивая зло и сонно, я выглядел здесь своим. По крайней мере, заглянув мне в глаза, бармен хмыкнул и сразу налил полстакана какой-то гадости.

Я хлебнул, но самую малость.

Бармен недоброжелательно изучал меня. Скользкий, быстрый, как ни странно, хорошо выбритый, он заходил справа и слева, но никак не мог понять, что мне надо.

Я не стал его мучить.

У тебя, наверное, всякие есть игрушки, наклонился я к нему, и его пронзительные плоские глазки дрогнули. Иногда, сам знаешь, заваляется такая игрушка – хранить опасно, хвост за ней, а выбросить жалко. Так вот, могу предложить… Я выгреб из кармана наличные, не все, конечно, но большую часть; это все будет твоим. А мне нужно что-нибудь стреляющее. И не громоздкое. Я знаю, в таких местах всегда болтаются ничейные игрушки с плоскими хвостами. Зачем это тебе? Выгоднее сбыть такую игрушку, правда?

Кажется, я попал в точку.

Бармен быстро взглянул на меня. Не пойму, о чем это ты? Его ухмылка мне не понравилась, но я видел: он все прекрасно понял. Теперь надо было, чтобы он поверил.

Ладно, ладно, сказал я. Тут у тебя ребята постоянно таскают друг друга за волосы. Зачем матросам длинные волосы? Спасать друг друга?..

Бармен даже не улыбнулся.

Что-то я тебя не припомню, – неохотно выдавил он.

Вот и хорошо, обрадовался я. Я не кинозвезда. Я вообще не люблю известности. Эти газеты, радио… По мне, чем быстрее мы выкинем друг друга из памяти, тем лучше для нас обоих. Я заберу игрушку и исчезну, а ты получишь денежки. Все тихо, мирно. Я в этом отношении вообще человек идеальный. Увидели меня и тут же забыли, я только рад этому.

Если и так, раньше я тебя тут не видел, упрямо стоял на своем бармен.

Я глянул ему в глаза, и он осекся.

Не знаю, что он прочитал в моих глазах, но его это, наконец, убедило. Он сгреб со стойки купюры, жадность победила в нем осторожность.

Минут через сорок я буду проезжать мимо, сказал я, допив стаканчик. Сунешь мне игрушку в машину, я для этого приостановлюсь. И пусть обойма будет набита. Терпеть не могу, когда меня обманывают.

Бармен кивнул. В его пронзительных плоских глазах читался испуг.

Я вышел.

Взять машину в прокате не составило никаких проблем, а плейер с наушниками я купил в «Рекорд Хантер». Кафетерий был еще закрыт, правда, и в карманах у меня ничего практически не оставалось; зато я имел все, что могло мне понадобиться в ближайшие три-четыре часа. На обратном пути, возле портового бара, мне сунули в окно пистолет – бельгийскую штучку, аккуратно перевязанную широким морским платком. След за этой штучкой тянулся, наверное, очень грязный, иначе хозяин не отдал бы ее, в сущности, за пустяк. 

Хочешь выиграть, не прыгай в болото сразу, сам черт не знает, кого можно разбудить в болоте.

Но у меня выбора не было.

Рано или поздно Юлай позвонит мне. Он не из тех, кто будет ахать заранее. Не знаю, какие слова он для меня приготовил, но то, что он знает эти слова, доказывать мне не надо. Он не станет стрелять в меня, он не унизится до слежки, до наемных убийц, он просто произнесет в трубку несколько слов. Остальное я сделаю сам.

Именно сам. Это меня бесило.

Уже рассвело.

Я заторопился.

Машину я оставил на съезде шоссе, под деревьями. Даже дверцу не запер – не был уверен, что вернусь. Пистолет холодил живот, я сунул его за пояс; надев наушники, проверил плейер.

«Мое имя смрадно более, чем птичий помет днем, когда знойно небо!..»

Черт побери! Ничего лучшего, чем Гарри Шледер, подсунуть мне не могли!

«Мое имя смрадно более, чем рыбная корзина днем, когда солнце палит во всю силу!.. – вопил Гарри Шледер. – Мое имя смрадно более, чем имя жены, сказавшей неправду мужу!..»

Я сорвал наушники.

Сердце колотилось. Гарри Шледер умел оглушать. Но, в конце концов, это я сам просил выбрать для меня что-нибудь погромче. Этот Шледер, он ведь просто поет, старается петь. Он не отнимает молоко у грудных детей и не убивает птиц бога…

Я усмехнулся.

Не каждый перекричит Гарри Шледера. Именно это меня устраивало. Мы с ним сейчас шли в паре, и я болел за его луженую глотку.

Берег выглядел совсем пустым.

Я перелез металлический забор, отделявший морскую свалку, и увидел ржавые остовы, обломанные мачты. Разбитые черные корпуса парили, но тумана не было. Океан просматривался до самого горизонта, черный и тихий, слабо отсвечивающий под мостками, под бортами давно отживших судов, и совсем темнел вдали под черной горой туч, сносимых ветром к востоку.

Надежное место.

Допрыгать бы только до танкера, ржавая громадина которого торчала довольно далеко от берега.

Широкая длинная волна…

Я перебирался с одной руины на другую, внизу хлюпала вода. Жалобно вопили чайки, то стон, то скрип перебивал неясные, даже загадочные шорохи. Кривые обломанные мачты, нежилые надстройки, запах смерти, запах одиночества…

Я наклонился над пустым иллюминатором танкера и увидел под собой лодку.

Что в этом парусиновом пакете? – без всякого интереса подумал я.

Спускаться в лодку мне не хотелось.

Я проверил пистолет и плейер.

Я не хотел, чтобы то или другое заклинило в деле. Те слова, которые знал Юлай, не должны дойти до моих ушей. Теперь я был рад, что мне выдали именно запись Гарри Шледера, а не кого-нибудь из этих ребят с высокими бархатными голосами…

Когда все кончится, я уйду.

Когда все кончится, я навсегда покину эти края.

Я лягу на дно, сказал я себе. Я найду тихое местечко и откажусь от всех встреч, вечеринок, поездок. Если слова-ключи известны кому-то, кроме Юлая, я сделаю все, чтобы обо мне забыли. Протянул же Беллингер одиннадцать лет! Главное, не дать им повод для раздумий.

Совсем рассвело.

Ночью тут делать нечего. Юлай, несомненно, появится сейчас, в темноте тут ничего не найдешь, а днем можно наткнуться на какого-нибудь бродягу.

А потом мне надо будет увидеть шефа…

Я никому не верил.

В конце концов, сдал меня самый близкий человек – доктор Хэссоп. Но шефа я должен увидеть. Должен.

Пискнула чайка. Шлепнула о борт волна. Поднят голову, я услышал вдали стук мотора.

Удобно устроившись прямо над пустым иллюминатором, я вынул пистолет, нацепил наушники и включил плейер на полную мощность. Никто услышать меня не мог, и я ничего больше не слышал. «Я чист, чист! – вопил Гарри Шледер. – Я чист чистотой феникса!» 

Я видел лодку, видел лежащий на ее дне парусиновый сверток, видел широкую спину киклопа, наклонившегося над мотором.

Крепко упершись ногами в ржавый металлический борт, я двумя руками навел пистолет на Юлая. «Я чист! Чист!» Я увидел темное пятно на клеенчатой куртке, очень точно определяющее очертания его левой лопатки, и решил стрелять прямо в пятно. Я должен убить Юлая сразу. Он должен умереть сразу и молча. Он владел тайной слов-ключей, слов-детонаторов, и я не горел желанием узнать эту тайну. Я не хотел услышать слова, сочетания которых несут мне смерть. Я не хотел прочесть их по губам умирающего.

Если Юлай будет только ранен, он обернется и увидит меня. Он закричит.

Я знал одно: Юлай должен умереть сразу.

«Мое имя смрадно более, чем имя жены, сказавшей неправду мужу!..»

Я чувствовал бешенство. Бешенство и ненависть. Ненависть ко всему живому. Всю жизнь я зависел от каких-то случайных людей, больше этого не будет!

Я нажал на спуск.

Юлай упал после первого выстрела.

Я подумал: мне повезло! Но он вдруг тяжело приподнялся на локте, он попытался повернуть голову.

«Мое имя смрадно более, чем птичий помет днем, когда знойно небо!..»

Он попытался повернуться.

«Мое имя смрадно более, чем рыбная корзина днем, когда солнце палит во всю силу!..»

Я вдруг понял, что испытывал Одиссей, привязанный веревками к мачте, Одиссей, слушающий сирен. Их песни убивали, они тоже, наверное, были набиты словами-ключами; правда, Одиссей был привязан.

«Господи, господи, господи, господи…»

Я боялся, что вдруг заклинит плейер, или откажет пистолет, или киклоп соберет все силы, повернет голову и уставится на меня единственным глазом.

Я не хотел этого.

Для надежности я добил Юлая тремя выстрелами в голову и только тогда стянул наушники.

Шум наката.

Жалобный писк чаек.

Запах ржавчины, гнили, разложения. Шлепки и шипенье волн.

Киклоп, лицом вниз, лежал на дне лодки.

Таинственная комбинация умерла вместе с ним, но разве не мог их знать кто-нибудь другой?

Бешенство ушло.

Я не чувствовал ни тревоги, ни злобы, ни далее страха, одну усталость. Юлай не был ко мне жесток, он просто делал свою работу. Все мы рано или поздно платим за риск.

Примерившись, я спрыгнул с танкера в лодку и выбросил за борт парусиновый сверток. Нелегко его будет отыскать на грязном дне свалки, если кто-то захочет этого. Туда же, в мутную воду, я опустил пистолет с наушниками. Потом притащил с танкера обрывки проводов и пару ржавых болванок, это помогло мне отправить на дно киклопа. Я старался не глядеть на его лицо, будто таинственные слова-ключи действительно могли запечься на его губах.

Остались лодки.

Их было две.

Я вывинтил кормовые пробки – достаточно, если они затонут прямо здесь. Я не думал, что их будет кто-то разыскивать.

Потом я поднялся на борт танкера и закурил.

Что дальше?

Меня мучили сомнения.

Убив Юлая, я обрезал все концы. Теперь я должен бояться всех – полиции, доктора Хэссопа, алхимиков. Теперь я должен ограничить словарный запас, бояться незнакомых книг, не перечитывать уже прочитанное, отмахиваться от газет. Все в мире полно меняющихся неожиданных сочетаний. Я должен отказаться от телевизора, от радиоприемника, не допускать встреч с незнакомыми людьми… Короче, я обречен на судьбу Беллингера.

У меня это не получится, подумал я. К тому же, слишком много людей, которым бы хотелось со мной счесться…

Приговоренный…

Я курил и смотрел на темную, колеблющуюся под бортом воду. Потом поднял голову.

Утренний океан лежал передо мной темный, бесплотный, но на востоке, под тучами, клубящимися над темным пространством, пылала узкая голубая полоска. На нее было больно смотреть. Ее чистота резала глаза, томила, жгла душу.

«Господи, господи, господи, господи…»

Чего я хочу?

Взбежать, наконец, по косогору? Коснуться синевы?

К черту! – сказал я себе. Время бесед с Богом еще не наступило; тянется долгий вечный спор с Дьяволом.

Я встал.

Я сплюнул за ржавый борт.

Хватит, Эл. Ты сошел с ума. Какие беседы с Богом?

Глянув последний раз на темную воду, все еще пускавшую пузыри, я побрел по ржавой наклонной палубе танкера. Мне предстоял долгий день, мне предстояла долгая бессонная ночь за рулем машины. Я не знал, длился ли это еще мой отпуск или я, плюнув на все, давно вернулся к своему ремеслу, но что-то ныло и ныло в душе, ныло и ныло. А вот тело, как это ни странно, пожалуй, было готово к действиям.

СПОР С ДЬЯВОЛОМ

Был я все время, как птица одинокая на кровле.

Из Псалмов

Не дар и не мастерство, а край, местность. Не просто искусство, а неизбежность, то единственное, от чего не уйти.

У.Сароян

1

Надломленная, пожелтевшая ветка вяза, широко раскинувшего крону над скучной почти трехметровой бетонной стеной… Едва заметная царапина на той же стене, наглухо отгородившей виллу от внешнего мира…

Не слишком много, но для опытного глаза – достаточно.

Дня три назад неизвестный, торопясь, спрыгнул с вяза прямо на гребень стены, весьма своеобразно украшенный битым стеклом, и это стекло ничуть его не испугало. Сползая со стены, неизвестный оставил на бетоне царапину. Оказавшись на земле, среди розовых кустов, он немного помедлил (неясный отпечаток каблука), а затем скользнул в старую, поросшую травой канаву. Одно ее ответвление уводило в дубовую рощицу, другое вело прямо к дому. Впрочем, открытую веранду, на которой любил отдыхать хозяин виллы, увидеть отсюда было невозможно – ее закрывали хозяйственные пристройки, зато со стены можно было любоваться всеми тремя окнами кабинета-библиотеки.

Под стеной валялась металлическая лесенка. Именно здесь две недели назад нашли труп садовника Бауэра.

«Герб города Сол».

Название виллы меня раздражало – слишком претенциозно, к тому же, я никогда не слыхал о таком городе. Может, где-нибудь в озаркском краю или на севере… Не знаю… Скорее всего, придумка хозяина. Отгородившись бетонной стеной от всего мира, старик Беллингер последние десять лет ни разу не покидал территорию «города Сол», он не поддерживал никаких отношений даже с единственным своим соседом – художником Раннером. Впрочем, в отличие от старика, Раннер на своей вилле не засиживался; его садовник и сторож, некто Иктос, бывший грек, эмигрант, кажется, приятельствовал с покойным Бауэром, но это не означало того, что он мог бывать в «городе Сол».

Я продолжил обход стены.

В который раз я ее обхожу?

Может, в сотый, в трехсотый… Не знаю.

Меня не отпускала смутная тревога: выходило, что время от времени здесь, рядом со мной и рядом со стариком Беллингером, которого я охранял, появляются какие-то неизвестные люди, не имеющие никакого отношения ни ко мне, ни к хозяину.

Эта надломленная ветка…

Пришаркивая, чуть волоча левую ногу, потягивая довольно дерьмовую сигару, я неторопливо обходил вверенное мне хозяйство.

Если за мной действительно наблюдают, они должны видеть – никакой опасности я не представляю. Ни для кого. И ни в какой ситуации. Обыкновенный наемный работник, умеющий разжечь огонь в камине, даже приготовить обед. Ну и проследить за домом, за садом. В рекомендации, написанной доктором Хэссопом (как я понял, когда-то он неплохо знал Беллингера), особо отмечалось мое трудолюбие, подчеркивалась моя сдержанность, но и умение поддерживать непритязательный разговор, подчеркивалась моя исполнительность. Думаю, доктор Хэссоп не раз усмехнулся, сочиняя рекомендацию – уж он-то знал, что я из себя представляю.

Впрочем, сам Беллингер ничем не походил на знаменитого писателя.

Коротко остриженные, седеющие, но все еще упрямо торчащие волосы, худые плечи, не слишком выразительный рост – во всей его фигуре таилось что-то уклончивое. Он как бы хотел слиться с окружающим, стать такой же постоянной его частью, как низкое кресло, в котором он любил сидеть, как звон цикад в траве, как, наконец, протоптанные в саду дорожки. И только глаза выдавали непонятное мне неистовое ожидание.

Когда он впервые взглянул на меня, я испугался – не узнал ли он меня? Этого не могло быть, мы никогда и нигде не пересекались, неистовое ожидание в его глазах относилось к чему-то более общему, вряд ли имеющему ко мне отношение.

– Айрон Пайпс?

Я кивнул, переступив с ноги на ногу.

– Ты приехал на машине?

– К сожалению, в данный момент я не имею машины.

– Это хорошо, – его взгляд потихонечку гас. – Я бы не позволил тебе держать здесь машину. Ты вообще не должен держать здесь ничего лишнего. Тебе понятно?

Я кивнул.

Я хотел, чтобы Беллингер уверовал в мое умение поддерживать «непритязательную беседу».

– Твое дело – следить за порядком в саду и в доме. Ты никого не должен пропускать на территорию виллы. И ты не должен болтаться у меня под ногами, я не люблю людей, нарушающих гармонию.

Не знаю, что он называл гармонией. Может, разруху. И дом, и сад, и бетонная стена, и глухие металлические ворота, и хозяйственные пристройки – все выглядело предельно запущенным.

Бывший садовник Беллингера, похоже, слишком буквально воспринял слова о гармонии – узкие аллеи занесло жухлой листвой, стволы дубов тронуло пятнами лишайников, канавы заросли, а что касается роз, они не просто дичали, они буквально впадали в дикость, все оплетая вокруг колючими шипастыми отростками.

В центре этого дичающего мира, как паук в паутине, сидел Беллингер.

Нет, одуванчик.

Седеющий одуванчик, а не паук. Наверное, так будет вернее. Одуванчик, почти обдутый ветром времени, но все еще крепкий.

А может, и паук?

Я не знаю.

«Генерал» и «Поздний выбор» – два его романа претендовали в свое время на Нобелевскую премию. Правда, старик премию не получил. Газеты упрекали его в «социальном легкомыслии», намекали на некие пятна в его биографии, как-то связанные с годами войны, проведенными им в Европе. Там вообще было много неясного. В результате Беллингер разразился серией оскорбительных статей – оскорбительных для читателей, для журналистов, для Нобелевского комитета. Зато от него, наконец, отстали.

А потом он исчез.

Разумеется он не был первым человеком, выбирающим для себя тишину и уединение, зато он был очень известным человеком и время от времени журналисты пытались добраться до виллы «Герб города Сол».

Мне не понравилось отношение Беллингера к оружию. Иногда, сказал он, объясняя основные правила своего существования, хитрюги-журналисты пытаются вести съемку с вертолетов. Так вот, у него в кладовых стоят охотничьи ружья, среди них есть весьма приличный калибр. Не стесняйся, Айрон Пайпс, сказал Беллингер, ты должен отгонять от этого места все живое – от ворон до вертолетов. Ответственность он берет на себя.

Я кивнул.

– Я вижу, ты не болтун, Айрон Пайпс, – заметил Беллингер достаточно хмуро. – Шрам на щеке, это у тебя откуда? – Он так и впился в меня выцветающими белесыми глазками. – Любишь подраться?

Я туповато спросил:

– Зачем?

– Ну как! – Беллингер неожиданно рассердился. – Иногда приятно помахать кулаками. А когда начал махать, лучше не останавливаться, поверь мне. Вот, скажем, навалилась на тебя толпа, что ты сделаешь?

– Объявлю сбор пожертвований, – туповато ответил я. – На благотворительные цели.

– Вот как?

Я, кажется, окончательно разочаровал Беллингера.

– Займись делом. И чем реже ты будешь попадаться мне на глаза, тем лучше.

2

Город Сол…

Название виллы ассоциировалось с утопиями. Маленькая уединенная утопия Беллингера. Что-то из Платона или Кампанеллы, следовало бы заглянуть в справочник, но у садовника вряд ли могут быть такие интересы. К тому же, Платона я вряд ли бы стал перечитывать.

Интересно, кто первым пустил утку о его высокой гуманности? Государство будущего, глубокая философия, торжество свободных умов… Никогда не находил особых отличий между воззрениями Платона и воззрениями современных восточных вождей. Искусство? Да. Но регламентированное жесточайшей цензурой. Музыка? Да. Но жестко ограниченная, скажем, струнными инструментами. Армия? Да. Но слепо повинующаяся первому слову. Женщины? Тут и споров нет. Женщин просто нужно распределять.

Вот и все будущее.

Ладно.

Думать мне следовало не о Платоне.

Две недели назад садовник Беллингера, мой предшественник, некто Бауэр, был найден в канаве мертвым.

Я отчетливо представлял эту сцену. Полдень, Солнце, запах одичавших роз, звон цикад. Лежащий в траве садовник нисколько не обеспокоил Беллингера. Почему бы садовнику и не полежать в траве? Он даже окликать его не стал, тем более, что Бауэр от рождения был глухонемым. Лишь муравьи, деловито разгуливающие по раскинутым голым рукам садовника, вызвали у старика беспокойство. Правда, в полицию он не позвонил, он связался с доктором Хэссопом и это, несомненно, было правильное решение.

Сердечный приступ?

В разборном кабинете шефа, где можно было не бояться чужих ушей, доктор Хэссоп высказался более определенно. На лице Бауэра обнаружены микроскопические царапины, возможно, они оставлены тряпкой или мягкой рукавицей… Существуют яды, выветривающиеся из организма за какие-нибудь полчаса… Ну и так далее. Без прямых привязок, но и не без подталкивания.

Джек Берримен и я, мы переглянулись.

Если шеф принимает нас в кабинете, значит, операция разработана. Вот почему я с разочарованием услышал о цели – охрана Беллингера.

Я и Берримен, и вдруг – охрана Беллингера!

– Это даст нам какой-то доход? – удивился я.

Шеф пожевал толстыми губами, тяжелые складки под его подбородком пришли в движение:

– Детали пояснит доктор Хэссоп. Что же касается доходов, Эл, не уверен, что каждая акция должна приносить доход.

Мы снова переглянулись.

Не каждая акция?.. И это говорит шеф?

Доктор Хэссоп успокаивающе кивнул.

Заработать можно и на таком простом происшествии, как смерть садовника, сказал он. Он, доктор Хэссоп, не может доказать в суде, что садовник Бауэр умер не от сердечного приступа, но он и не собирается этим заниматься. Он уверен, старику Беллингеру грозит опасность, достаточно серьезная опасность. Похоже, в этом уверен и сам Беллингер. Бауэр – это, скорее всего, случайная жертва, настоящая опасность грозит Беллингеру. Рядом с ним постоянно должен находиться надежный человек. Ну, а дальше…

Доктор Хэссоп ухмыльнулся.

У старика, это известно, вздорный характер. Скоро в этом придется убедиться тебе, Эл. Ты ведь поладишь со стариком, правда?

Я насторожился.

Покачивая узкой головой (он всегда напоминал мне грифа), доктор Хэссоп продолжил:

– Изучи территорию виллы, Эл. Каждую тропинку, каждую канавку. Официально у Беллингера бывает лишь его литературный агент некто мистер Ламби, проверь это. Говорят, за десять лет своего добровольного уединения Беллингер не принимал никого, кроме мистера Ламби, проверь это.

Перспектива сидения на какой-то глухой вилле не очень привлекала меня, но, в конце концов, я работаю на Консультацию…

– Не думаю, Эл, что тебе будет скучно, – успокоил меня доктор Хэссоп. – Ты будешь внимательно следить за садом и домом, ты будешь фиксировать мельчайшие изменения, чего бы они ни касались. Ни один человек, включая и мистера Ламби, не должен беседовать с Беллингером втайне от тебя. Мы начинили специальными датчиками всю стену, окружающую виллу, благодаря «клопу», вшитому в мочку твоего уха – он ведь на месте, Эл? – ты вовремя узнаешь о любом человеке, который захочет миновать ворота виллы. Обо всем происходящем на вилле, опять же благодаря специальным датчикам, постоянно будет известно на скрытых постах, установленных Джеком в близлежащем лесу. Если возникнет реальная угроза, если на вилле произойдет нечто непредвиденное, люди Джека незамедлительно придут на помощь.

Доктор Хэссоп помолчал. Потом добавил:

– Обрати внимание на некоего Иктоса. Он садовник соседней виллы и, кажется, приятельствовал с Бауэром. По крайней мере, они частенько болтали.

– Болтали? Но ведь Бауэр – глухонемой!

– Разве это помеха? – Доктор Хэссоп вытянул длинную шею, изрезанную морщинами, как годовыми кольцами. – Иктос садился на обочине, дорога проходит чуть ли не под стеной, и открывал бутылку. Бауэр обычно торчал над стеной, поднимался туда по лесенке. Наверное, иногда и он пропускал стаканчик. Что касается болтовни, говорил, естественно, один Иктос. Не думаю, что опасность, грозящая Беллингеру, как-то связана с бывшим греком, но мы должны проверить все.

И опять сделал паузу:

– Десять лет уединения… Мне всегда это казалось странным. Беллингер любил пожить, он большой грешник. И литература была для него всегда чем-то более значительным, важным, чем ремесло. Я никогда не понимал причин его ухода. Не понимаю и сейчас, – доктор Хэссоп раздраженно моргнул, – не может же старик десять лет любоваться розами!.. Проверь его сейф, Эл, в сейфах всегда можно что-нибудь найти… Ну, я не знаю что… Какие-нибудь письма, документы… Или рукопись… Что-то же должно беспокоить неизвестных нам оппонентов Беллингера!.. Я думаю, Эл… – Доктор Хэссоп поднял на меня свои блеклые старческие глаза. – Я думаю, Эл, что в течение ближайшей недели, ну двух от силы, некий человек, а возможно, целая группа, попытается попасть в «Город Сол». Я не знаю, чего они хотят, но чего бы они ни хотели, мы обязаны им помешать. При первом же сигнале тревоги люди Джека блокируют виллу. Вам же с Джеком следует накрепко запомнить одно: человек, который захочет навестить виллу без разрешения хозяина, нужен нам живым, именно живым! Если нападет группа, можете делать, что хотите, но одного человека при любых обстоятельствах вы обязаны доставить в Консультацию живым. Это ваша задача. Это приказ. И само собой, Эл, если ты обнаружишь в сейфе какую-нибудь рукопись, непременно пересними ее.

Доктор Хэссоп взглянул на меня, потом на Джека:

– Есть вопросы?

– У меня, собственно, не вопрос, – сказал я. – Скорее, просто прикидка. Эти неизвестные… Есть детали, могущие хоть как-то прояснить акцию?

Доктор Хэссоп повеселел:

– Вообще-то, Эл, мы ценим тебя и Джека как раз за то, что вам не требуется много деталей. Но вы имеете право интересоваться ими. Сейчас я назову несколько имен, достаточно известных имен, а вы внимательно слушайте. Я хочу знать, насколько серьезно вы относитесь к сообщениям прессы.

Он помолчал, а потом, полузакрыв глаза, медленно перечислил:

– Мат Курлен… Энрике Месснер… Сол Бертье… Памела Фитц… Голо Хан… Скирли Дайсон… Сауд Сауд…

И открыл глаза, взглянув на нас остро, резко.

Первым откликнулся Берримен:

– Голо Хан по происхождению пакистанец, но работал в нашей стране. Весьма перспективный физик, причастный к некоторым секретным проектам. Его исчезновение насторожило многих, некоторые спецслужбы до сих пор боятся его появления в одной из стран, чьи режимы противопоставляют себя мировому сообществу. А Памела Фитц – журналистка. Убита в отеле «Харо» два года тому назад. Именно она копала дело Голо Хана. Кое-кто, правда, считает, что в этом случае речь может идти о довольно-таки загадочном самоубийстве.

Доктор Хэссоп удовлетворенно кивнул.

– Мат Курлен… – Я вспомнил. – О нем в свое время много писали. Лингвист, занимался жаргонами. Какая-то бредовая идея построения всемирного языка, понятного даже для идиотов. Если я не ошибаюсь, он покончил с собой. Ну, а о Соле Бертье слышал, наверное, каждый. «Самый оригинальный и самый мрачный философ двадцатого века», – процитировал я. – С его работами связана волна студенческих самоубийств, прокатившаяся по югу страны. Сол Бертье любил жестокие эксперименты. Можно думать, он часто находился не в ладах с общепризнанной моралью. Погиб в море, упав за борт собственной яхты. Его архив опечатан.

– Сауд Сауд – социолог, сотрудник ООН, – вспомнил Джек Берримен. – Не думаю, что это его настоящее имя. Скорее всего, псевдоним. Был замешан в крупном политическом скандале, разразившемся после провала некоей миротворческой акции в Африке. Исчез из своего кабинета. Вместе с ним исчезли некоторые немаловажные документы. Не удивлюсь, если Сауд Сауд где-то процветает, конечно, под другим именем.

– Ошибаешься. Он убит, – хмыкнул шеф.

Мы обернулись.

Похоже, шефу надоел импровизированный экзамен.

– Хватит с них, Хэссоп. Скирли Дайсона они все равно не знают.

– Тоже физик? – спросил я.

– Сапожник, – ухмыльнулся шеф. – В прошлом, конечно. А затем основатель религиозной секты, обосновавшейся где-то в горном Перу. Говорят, обладал невероятным даром внушения. И не исключено, что каким-то образом опирался на работы Сола Бертье.

– Что с ним случилось?

– Убит.

– А Месснер? – спросил Джек Берримен. – Вы называли еще одно имя. – Месснер. Кто это?

– «Еще одно имя»… – доктор Хэссоп недовольно воззрился на Джека. – Отнюдь не одно. Я могу привести еще добрый десяток. Что, по-вашему, их объединяет?

– Смерть, – быстро сказал я.

– В самую точку, Эл.

– И, наверное, судьба их работ. Я не ошибаюсь?

– В самую точку, – удовлетворенно повторил доктор Хэссоп. – Наброски будущих книг, специальные статьи, физические расчеты, дневники, письма, рукописи. Все, что угодно. Я проанализировал примерно пятьдесят судеб, впечатление странное. Некто или нечто, это я пока не берусь определять, в один вовсе не прекрасный момент с высокой степенью точности выходит на личность, способную своими работами определить некий новый взгляд на будущее. Звучит пышно, но истине соответствует.

Я прикинул:

– Эти судьбы, они как-то распределены во времени? Они не связаны, скажем, только с последними тремя годами?

– Указанная цепочка имен растянута во времени, Эл.

– Вы хотите сказать, – быстро сказал я, – что она вовсе не оборвана?

– Боюсь, это так, Эл, – удрученно ответил доктор Хэссоп. – Боюсь, Беллингер может стать следующей жертвой. У меня есть основания так думать. Ты должен помочь старику. Если даже я ошибаюсь, что-то тут все равно нечисто. Так что учти: скучно тебе не будет.

3

Беллингер ничем не походил на знаменитого человека.

Утонув в низком кресле, он часами смотрел на плывущие в небе облака, часами созерцал свой запущенный сад. Свисты, шорохи, звон цикад – он был тихим центром этого кипящего мира. За день он выпивал семь-восемь чашек кофе – колоссальное количество для его возраста. Я мог протирать пыль, греметь чашками – он не замечал меня. Но так же неожиданно он мог разразиться монологом, ни к кому, собственно, не обращенным. Он мог вспомнить Стейнбека и обругать его. Очень обидчиво он вспоминал Говарда Фаста, зато часто поминал Сарояна и Клауса Манна – совсем в другом контексте. Никогда нельзя было угадать, о ком он заговорит в следующую минуту, еще труднее было понять – зачем ему нужны эти монологи? Может, он проверял меня? Может, он ждал какого-то отклика?

Ни в кабинете, ни в спальнях, ни в гостиной – нигде я не нашел ни телевизора, ни приемника. Мой транзистор Беллингер разбил в первый же день. Айрон Пайпс, сказал он мне раздраженно, я не потерплю ничего лишнего. И добавил, впадая в свой первый по счету монолог: Уильям Сароян обожал радиоболтовню, вряд ли это шло ему на пользу…

Два довольно просторных этажа – что он годами делал в своем запущенном доме? Он ведь даже в сад почти не спускался, предпочитал кресло. Раз в неделю грузовичок фирмы «Мейси» останавливался за воротами. Я выгружал продукты, прежде этим занимался Бауэр, и самолично вносил их в кладовые. О крупнокалиберных ружьях Беллингер больше не вспоминал, но уверен, он без колебаний пустил бы их в ход, посмей водитель вогнать свой грузовичок на территорию виллы.

И еще. Я никогда не видел в руках Беллингера книг, хотя библиотека у него была немалая. Он предпочитал сидеть в кресле, обхватив руками острые колени и безмолвно вслушиваясь в происходящее.

Тень птицы. Облачко в небе. Цикады. Воздух, настоянный на запахах одичавших роз, листьев, коры. Печаль отчуждения. Японцы подобные состояния называют одним словом – сатори. Они считают: подобные состояния только и способны вызывать истинные озарения, но испытывал ли озарения Беллингер, замкнувшись в своем мирке? Чего он годами ждал на своей веранде?

Впрочем, я не обязан был анализировать его духовные состояния. Мне вменялось проверить сейф старика, изучить виллу и дождаться неизвестного, способного удовлетворить наше общее любопытство.

С трех сторон «город Сол» был окружен лесом, только с юга под бетонной стеной проходила дорога – узкая, запущенная, как все в этом Богом забытом краю. Кроме грузовичка фирмы «Мейси», тут давно, кажется, никто не проезжал.

Людей Джека Берримена это устраивало.

Укрывшись в лесу, они круглосуточно прослушивали окрестности. Благодаря скрытым микрофонам, они слышали каждое слово, произнесенное стариком или мною, а я слышал все, что делалось по периметру стены.

Но дни шли, а ничего не происходило.

Птицы. Цветы. Цикады.

Иногда мне казалось: мы навечно погружены в самый глухой из омутов. Правда, надломленная ветвь, царапина на стене…

Я никогда не доверял тихим местам. Тишина «города Сол» тоже меня не убаюкивала.

Бэрдоккское дело, моргачи из Итаки, ребята с фирмы «Счет», коричневые братцы, Лесли, пытающийся подставить мне ногу, – я знал, какие диковинные злаки могут произрастать в тишине. В конце концов, мой опыт опирался не только на эти дела, но и на службу в Стамбуле и в Бриндизи, на «домашнюю пекарню», в которой АНБ выпекает вовсе не булочки…

Пришаркивая, легонько волоча ногу, дымя дешевой сигарой, я, как заведенный, бродил по саду – не столько утомительное, сколько раздражающее занятие.

Легкий зовущий свист заставил меня насторожиться.

Я прислушался.

Свист повторился.

Не отзываясь, я бесшумно приставил к стене валявшуюся в траве лесенку, и внезапно поднялся над украшенным битым стеклом гребнем.

На дороге стоял человек.

Он приветливо ухмыльнулся. Он красноречиво похлопал короткой толстой рукой по накладному карману куртки, из которого торчала плоская фляжка. Маленькие глазки, слишком близко поставленные к переносице, помаргивали. Они были уже с утра затуманены алкоголем. Затасканные шорты, сандалии на босу ногу, желтая спортивная майка – тоже мне, бывший грек! Таких толстячков сколько угодно в любом уголке Файв-Пойнтса или Хеллз-Китчена. Но это, несомненно, был бывший грек Иктос.

– Новый садовник мистера Беллингера?

Для верности он навел на меня толстый указательный палец.

– У тебя-то, наверное, есть язык, – добродушно предположил он. – Спускайся на травку. У меня как раз есть свободное время. И еще кое-что есть, – похлопал он себя по оттопыренному карману. – Бедняга Бауэр… Мы любили с ним поболтать.

– С глухонемым-то? – не поверил я.

Иктос возмутился:

– Ты бы посмотрел! Он все понимал. Ему говоришь, он кивает. Все как на исповеди.

– Со мной это не пройдет.

– Что не пройдет? – Иктос удивленно уставился на меня. Смотреть снизу не очень удобно, его толстая шея и рыхлое лицо побагровели. – Откуда ты такой?

– Не твое дело.

– Грубишь, – бывший грек покачал головой. – Ты не похож на беднягу Бауэра.

– Это точно, – хмуро подтвердил я. – Со мной не больно повеселишься.

– Давно таких не видал, – признался Иктос. – А по роже ты – человек.

– Здесь частное владение, – отрезал я. – Не следует тебе тут разгуливать.

Он ухмыльнулся:

– Частные владения – это там, за стеной. Там, где ты торчишь, – уточнил он. – А дорога принадлежит местным властям. Я свои права знаю.

И добавил, расплываясь в ухмылке:

– Я вижу, глоток тебе в самый раз будет, а?

Если честно, он был прав. Но я не собирался поощрять бывшего грека:

– Не пройдет. И плевать мне, кому принадлежит дорога. Будешь шуметь, пальну из ружья.

– Из ружья? – Иктос оторопел.

Я подтвердил сказанное кивком. Иктос расстроился:

– Странный ты какой-то. А зря. Тут в округе ни души, ты со скуки сбесишься. – Он растерянно присел на обочину. – Не хочешь выпить, так и скажи. А то – из ружья! Видал я таких! – И опять разулыбался: – У нас на станции бар есть. До станции ходу три мили, прогуляться – одно удовольствие. Мы по субботам там и собираемся. Приходи.

Мое молчание сбивало его с толку:

– Ты что, онемел? С Бауэром, клянусь, было веселее. Что там случилось с беднягой?

– Болезнь, наверное.

Иктос принял мои слова за шутку и обрадовался:

– Болезнь! Это ты хорошо сказал. Дика Гилберта в баре саданули бутылкой. Вот болезнь, да? Раскроили весь череп.

Он отвернулся, что-то там отыскивая, и я мгновенно скользнул по лестнице вниз. Я не собирался с ним болтать, он мне не понравился. Сам по себе он не показался мне опасным, но вокруг таких типов всегда веет непредсказуемостью. На такие вещи у меня нюх. Пусть там посидит один, решил я, ему это пойдет на пользу.

4

Иктос действительно приятельствовал с покойным Бауэром, я это знал, но появление Иктоса меня насторожило.

Я не думал, что бывший грек может на кого-то работать – слишком болтлив, но присмотреться к нему было не лишним.

Бар по субботам.

Я хмыкнул.

Я не собирался оставлять Беллингера наедине с судьбой даже на минуту.

Странный старик.

Он часами сидел один, в компании он не нуждался. Смотрел в небо, что-то обдумывал. Варил кофе. Странно еще, он никогда не подходил к телефону. А при глухонемом Бауэре? Кто-то же должен был это делать.

– Могут позвонить друзья, – заметил я как-то.

– Друзья? – Беллингер недружелюбно хмыкнул. – Что ты имеешь в виду?

– Ну, как… У всех есть друзья… Или там по делу, – попытался я выкрутиться. – Три дня назад звонил журналист… Какая-то газета… Обещали неплохие деньги…

– Деньги? – Беллингер вытянулся в кресле, размял одну ногу, потом другую. – Я сказал тебе, гони всех! Никаких встреч. Если встретимся, то на кладбище.

– Не надо так говорить.

– Заткнись, – Беллингер даже не повысил голоса, но было видно, командовать он умеет. – Если я сказал – на кладбище, значит там и увидимся.

Я кивнул.

Не мое это дело – спорить с тем, кого охраняешь. Тем более, что он не догадывается об этом.

Есть такой анекдот: неврастеник является к доктору. Доктор, естественно, расспрашивает, как жизнь, да что у него за работа? – «Ответственная работа, доктор». – «Давайте конкретнее». – «Сортирую апельсины, доктор». – «Апельсины? Как это?» – «Ну как! Целый день по желобу передо мной катятся апельсины. Целый день я бросаю большие апельсины в одну корзину, средние – в другую, маленькие – в третью». – «Не худшая работа, – говорит доктор. – Наверное, успокаивает». – «Успокаивает? – взрывается неврастеник. – Да вы поймите, доктор! Целый день передо мной катятся апельсины, целый день я хватаю то один, то другой, целый день я вынужден делать выбор, выбор, выбор!»

Ладно.

Я тоже все время стоял перед выбором.

Мне следовало постоянно следить за стеной и садом, заниматься хозяйством, и в то же время не упускать монологов Беллингера.

Говард Фаст, – ни с того, ни с сего сердился вдруг Беллингер. Игра в партии, вход, выход… Он лично ставил не на таких людей…

Каждое слово его бессвязных воспоминаний записывалось людьми Джека Берримена, а я старался ничем не выказать своего интереса. Старик довольно быстро начал относиться и ко мне как к глухонемому. Меня это устраивало. Ничто так не успокаивает человека, как ощущение чужой тупости. Иктоса устраивал Бауэр, Беллингера устраивал я. Ему ведь и в голову не приходило, что благодаря мне где-то далеко от «города Сол» доктор Хэссоп, давний приятель, ежедневно анализирует каждое его слово.

5

Но если кто-то охотился за Беллингером, охотников я пока не видел. Как, впрочем, и настоящих следов.

– Мистер Ламби, – сообщил я Беллингеру, сняв телефонную трубку. – Вы будете говорить с ним?

– В субботу, – ответил Беллингер, и не думая подниматься с кресла.

– Вы будете говорить с мистером Ламби в субботу? – не понял я.

– Вот именно. Но не по телефону, а здесь. Он все знает. Передайте ему – как обычно.

– Как обычно, – сказал я в трубку.

Мистер Ламби все понял, он даже переспрашивать ничего не стал. Похоже, такие беседы были для них не редкость.

Занимаясь своими делами, я не терял возможности присмотреться к Беллингеру.

Откинувшись на спинку кресла, обхватив острые колени тонкими веснушчатыми руками, старик часами всматривался в резную листву дубов, темных, как предгрозовое небо.

Что он там видел? О чем он думал? Чем он занимался целых десять лет, проведенных на вилле «Герб города Сол»?

Конечно, не он один уходил из большой жизни.

Скажем, Грета Гарбо. Великая актриса провела в уединении чуть ли не треть века. «Хочу, чтобы меня оставили в покое», – сказала она однажды и сделала все, чтобы получить покой. Журналисты месяцами ловили ее у собственного дома, но она умела ускользать от них. Наконец, о ней забыли.

Или Сэлинджер, укрывшийся в Вермонте под Виндзором.

Кто знает, чем он там занимается? Дзэн-буддизмом? Поэзией? Или вообще ничем не занимается?

В последнее я не верил.

Человек не способен ничем не заниматься. Пусть неявно, даже не замечая этого, но он будет стараться изменить течение событий, разнообразить их. Платон справедливо заметил: человек любит не жизнь, человек любит хорошую жизнь… Невозможно десять лет подряд произрастать как дерево. Если ты, конечно, вменяем. Невозможно десять лет подряд смотреть на облака, слушать цикад, любоваться розами. Рано или поздно тебе понадобятся люди, рано или поздно тебя охватит тоска по действию. С этим ничего нельзя поделать.

Обходя сад, я не раз думал об этом.

Год, еще год, еще… Жизнь уходит… Что примиряло с этим Беллингера? Звон пчел? Само уединение? Небо, распахнутое над головой?

Ладно. Я не хотел в этом копаться.

Меня интересовала конкретная вещь – металлический сейф, установленный в кабинете. Выглядел он неприступно, но я не думал, что не справлюсь с ним. В свое время мы с Джеком прошли хорошее обучение.

Я ждал лишь удобного случая.

Старик ложился поздно, иногда в третьем часу. Он не всегда гасил свет, но это не означало бессонницы – просто он мог спать и при свете, привычка одиноких людей. Я убедился в этом, оставляя стул перед его дверью. Примитивная уловка показывала – если старик уснул, то это надежно.

В отличие от Беллингера, я ложился рано. Меня устраивал крепкий короткий сон, я по опыту знал: самые опасные часы – предрассветные.

Глубокой ночью я просыпался, бесшумно вставал и так же бесшумно спускался в сад.

Луна. Смутные тени. Душные ароматы лета, дубов, роз.

Мне надоело бездействие.

Особых развлечений сейф мне не обещал, но я нетерпеливо ждал того момента, когда им можно будет заняться.

И такой момент наступил.

Старик спал, в саду царило безмолвие, нарушаемое лишь цикадами.

Обойдя сад, я неслышно поднялся в кабинет.

Я не стал включать свет – три окна кабинета просматривались с южной стены. Я не думал, что за мной наблюдают, но рисковать не хотел.

Ночь… Микродатчики, разнесенные по всей стене, доносили до меня неясные шорохи.

Ночь…

Самое поразительное – Беллингер не снабдил сейф никакой дополнительной защитой.

Я справился с шифром за полчаса.

Больше всего я опасался звуковых ловушек, но, похоже, Беллингеру это и в голову не приходило.

Я включил потайной фонарь.

В сейфе, на двух его полках, лежали деньги, старые договора, какие-то документы, мало меня интересовавшие, зато я сразу обратил внимание на толстую картонную папку и на обшарпанный «Вальтер». Вид у пистолета был вызывающий, но на месте Беллингера я бы завел оружие более современное.

И все же Беллингер держал в доме оружие…

Просмотрев документы, я обратился, наконец, к папке.

Наверное, воспоминания. Упреки в адрес Фаста и Стейнбека, похвалы Уилберу и Сарояну. Что-нибудь такое, я был в этом уверен.

С помощью фонаря я тщательно изучил положение папки в сейфе. При первой тревоге я должен положить ее на то самое место, где она лежала, и захлопнуть сейф. Это займет считанные секунды, но я должен быть готов. Все в сейфе должно лежать так, как предусмотрено стариком.

Я осторожно положил папку на журнальный столик. Микрокамера, вмонтированная в кольцо, была готова к работе. Я не испытывал никакого волнения от мысли, что в принципе, я, возможно, – первый читатель новой вещи весьма известного писателя. Я вполне был удовлетворен тем, что моя догадка подтвердилась – эти десять уединенных лет старик не сидел без дела.

«Человек, который хотел украсть погоду».

Недурное название, хотя прежде Беллингер предпочитал более краткие. «Генерал». «Поздний выбор».

Ладно. Я никогда не относил себя к рьяным поклонникам Беллингера.

6

Работая с камерой, я успевал еще и просматривать текст глазами.

Роман. Вовсе не воспоминания, как я думал. Роман.

И, кажется, с авантюрной окраской.

Полярное белесое небо, собачьи упряжки, скрип снега. Два датчанина пересекали ледник.

Гренландия. Я усмехнулся.

В своих бессвязных отрывистых бормотаниях Беллингер, кажется, упоминал Гренландию. Но в каком-то другом контексте, не буквально, скорее как символ.

Символ чего?

История – это не рассказ о событиях, история – это, скорее, описание человеческих поступков.

Введение Беллингера мне понравилось. Мой взгляд на историю, пожалуй, был близок взглядам старика.

Тренированным глазом я схватывал страницу за страницей. Я пытался понять, в чем состоял замысел. В конце концов, может быть, именно из-за этого романа старик обрек себя на столь долгое одиночество.

Некий промышленник Мат Шерфиг (промышленник – в значении охотник, перевел я для себя) спасал вывезенного из Дании поэта Р.Финна.

Рик Финн. Р.Финн. Сорок второй год.

Собачьи упряжки споро неслись по снежному берегу замерзшего пролива. Шерфиг нервничал: поэт оказался человеком капризным, он никак не мог осознать, что Гренландия – это не Париж и даже не Копенганен. Рыбаки с риском для жизни вывезли из Дании опального поэта, и теперь Шерфиг обязан был доставить его на край света – в поселок Ангмагсалик. Мат Шерфиг нервничал. Ему не нравилось белесое, прямо на глазах выцветающее небо.

На перевалочной базе в снежном иглу Мата Шерфига и его спутника ожидали верные эскимосы Авела и Этуктиш. Честно говоря, Шерфиг был рад, что не взял их с собой в путешествие на побережье. Такая погода пугает эскимосов, ведь небо перед пургой выцветает от дыхания Торнарсука – злобного духа, главного пакостника Гренландии.

Злобный дух. Беллингер рассказывал о Торнарсуке со знанием дела. Он уделил ему внимание не меньшее, чем главным героям. Воздух, который выдыхает из себя Торнарсук, это воздух страха, насилия, крови. Даже Рик Финн, не знакомый с Гренландией, это почувствовал.

Я сразу отдал должное Беллингеру: старик, похоже, знал края, которые описывал. Человек, никогда не носивший кулету, вряд ли сможет так ясно описать эту шубу, не имеющую никаких застежек. Попробуй справиться с застежками на пятидесятиградусном морозе! Но дело было даже не в деталях, Беллингер знал, о чем пишет, иначе бы ему не создать той странной атмосферы, от которой даже по моей спине вдруг пробегал холодок.

Представления не имею, что могло загнать в Гренландию Беллингера, датчан в Гренландию загнала война. И насколько я понял, Рика Финна это вовсе не радовало. Он предпочел бы оказаться в Копенгагене. Даже рискуя попасть под арест (а Риком Финном интересовалось гестапо), он предпочел бы оказаться сейчас не под полярным небом, а в Копенгагене. Очутись он там, он даже не стал бы прятаться. Он просто отправился бы в свою любимую кофейню – в ту, что расположена прямо против городской ратуши, под башней, на которой раньше полоскался желтый флаг, не однажды воспетый в стихах Р.Финна. Он бы попросил чашку кофе и молча смотрел на башню. Там, наверху, из глубокой ниши выезжает на велосипеде бронзовая девушка, если с погодой все хорошо; если погода портится – жди дородную даму с зонтиком.

Окажись он в Копенгагене, он обошел бы все любимые с детства места: кафе на цветочном базаре, ресторан «Оскар Давидсон», расположенный на углу Аабульвара и Грифенфельдсгаде, тихие улочки, наконец, он просто посидел бы под бронзовой фигурой епископа Абсалона, застывшего, как все основатели больших городов, на вздыбленном навсегда коне.

А здесь?

Рик Финн с омерзением передергивал плечом.

Лед. Мрак. Собаки.

Меня, кстати, тоже окружала ночь, ничуть не менее тревожная, чем там, в Гренландии.

Беллингер никогда не был романтиком, уже в «Генерале» он предпочитал называть вещи своими именами. Рик Финн в его обрисовке не вызывал симпатии – растерявшийся, в чем-то сломленный человек. И мысли у него были соответствующие. Нацисты – дерьмо, правительство Стаунинга – дерьмо, потомки епископа Абсалона, отдавшие Данию немцам, – дерьмо, бывшие союзники – дерьмо, гений Гамсуна – дерьмо.

Все дерьмо.

Морозный воздух густел, снег злобно взвизгивал под полозьями нарт, собаки дико оглядывались. Иссеченные ветрами плоскости скал казались нечеловеческими щитами. Но если Мат Шерфиг думал: «Вот место, куда не придут враги, вот место, где Финн будет в безопасности», то сам Рик Финн думал: «Вот место, где все напоминает могилу, вот место, где можно растерять все надежды».

Говорят, поэты – провидцы.

Не знаю. Не взялся бы утверждать. Но этот Рик Финн обладал интуицией.

7

На мой взгляд (возможно, от того, что я торопился) роман Беллингера грешил некоторым многословием. Там, где злобных духов можно было просто упомянуть, он зачем-то пускался в долгие рассуждения. Позже доктор Хэссоп пытался вытянуть из меня то, что не попало на пленку, но я мало чем смог помочь ему. Попробуйте, прослушав лекцию по элементарной физике, растолковать хотя бы самому себе, какие силы удерживают электрон на орбите или что такое гравитационное поле. Для меня все эти духи вместе с Торнарсуком были на одно лицо. Если воспользоваться определением Рика Финна – дерьмо.

Я не сразу понял, кто является главным героем романа.

Ну да, человек, который хотел украсть погоду.

Но кто был этим человеком?

Поэт Рик Финн, растерявшаяся гордость Дании?

Но поэт Р.Финн уже в первой части романа был убит лейтенантом Риттером.

Лейтенант Риттер, поставивший на острове Сабин тайную метеорологическую станцию и обшаривавший со своими горными стрелками близлежащее побережье?

Возможно. Но лейтенант Риттер уже в первой части романа попал в руки промышленника Мата Шерфига.

Сам Шерфиг, наконец?

Но ведь где-то в середине романа он, похоже, по своей воле отправился к горным стрелкам лейтенанта Риттера.

Не знаю.

Я не просмотрел роман до конца, а Беллингер никогда не был сторонником ясных положений.

8

Смерть не бывает красивой.

Я знаю это. Я видел много смертей.

Беллингер описывал смерть без красивостей и преувеличений.

Датчане наткнулись на горных стрелков прямо у своей перевалочной базы. Рик Финн был убит, Мата Шерфига сбили с ног и обезоружили. Он видел трупы Авелы и Этиктуша, валявшиеся рядом с иглу.

Лейтенант Риттер спросил: род занятий?

По-датски он говорил слишком правильно, оттого и вопрос прозвучал излишне буквально.

– Мужской, – ответил промышленник. – Стреляю зверей.

Лейтенант Риттер улыбнулся.

Высокие, до колен, сапоги, толстые штаны, толстый свитер (такие вяжут на Фарерах), сверху анорак с капюшоном – сразу было видно, одевала лейтенанта не организация по туризму. И вел он себя соответственно. Трупы закопать в снег, снаряжение забрать, иглу разрушить. И прочесать местность. Если кто-то тут еще есть (Шерфигу лейтенант не поверил) – убить. Этого человека я заберу с собой, – лейтенант указал на Шерфига. Мы отправимся прямо на остров Сабин.

9

Переснимая рукопись, быстро проглядывая ее страницы, я не забывал прислушиваться.

Цикады, писк летучих мышей, шорохи…

Лейтенанта Риттера и Мата Шерфига, пробирающихся к острову Сабин, окружал совсем другой мир.

Воздух был прокален морозом, и все же в его ледяном обжигающем дыхании чувствовалось уже неясное дыхание приближающейся весны. Пройдет время, снег сядет, запищат крошечные кайры, вскрывшиеся воды пролива приобретут сине-стальной цвет и пронзительно отразят в себе низкое и белесое гренландское небо.

Но весна лишь предчувствовалась.

Снег. Льды.

Подходящий пейзаж для нерадостных размышлений.

Сидя на нартах, Мат Шерфиг не оглядывался на бегущего рядом немца. Он знал: рано или поздно они сделают привал, невозможно добраться до острова Сабин, не сделав передышки.

Он надеялся: он сможет воспользоваться передышкой.

Он надеялся.

А пока собаки дико оглядывались, лица резало холодом.

Невидимый ветер ворвался с моря в узкий пролив.

Взметнулась снежная пыль, густо осыпала скалы, собак, людей и сразу понеслась вверх – все выше, выше. Стремительными реками, вьющимися, широкими, презрев все законы физики – все вверх по отвесным скалам. И все вокруг сразу приобрело бледно-серый линялый оттенок.

10

Лейтенанта Риттера погубила самоуверенность.

Его ничуть не мучила смерть эскимосов и Р.Финна. В конце концов, Р.Финн первым схватился за оружие, а лейтенант Риттер был обязан думать о благополучии горных стрелков и, разумеется, о благополучии Третьего рейха. Упусти он датчан или эскимосов, они вполне могли добраться до Ангмагсалика и вызвать британскую авиацию. Он, лейтенант Риттер, не мог им этого позволить: германская армия, разбросанная по всему континенту, нуждалась в погоде, а погоду с севера теперь давали его горные стрелки.

Шерфиг тоже не вызывал у лейтенанта особого любопытства. Ну да, вечерние допросы-беседы, это разнообразит жизнь, но не похоже, чтобы с датчанином можно было развлечься. Лейтенант даже особой вражды к нему не испытывал. Как, собственно, и к Дании. Такая маленькая страна не может существовать самостоятельно. Пока что ей просто везло. Везло при Карле XII, – не потерпи он сокрушительного поражения, Дания и сейчас оставалась бы провинцией Швеции; ей везло и в XIX веке, – не вмешайся в дело Россия, пруссакам досталась бы вся Ютландия…

Лейтенант Риттер твердо знал: мир должен принадлежать Германии. Это было точное знание, оно не требовало доказательств.

На каждого человека эйфория действует по-своему.

Упоенный легкой победой над датчанами, лейтенант Риттер устроил привал. Именно на привале, воспользовавшись удобным моментом, Мат Шерфиг отнял у него оружие.

В первый момент датчанин хотел пристрелить Риттера. Это развязало бы ему руки. Он мог добраться до Ангмагсалика и тайна германской метеостанции перестала бы быть тайной. Но он вовремя перехватил взгляд лейтенанта – самоуверенный, даже наглый взгляд. Этот взгляд его отрезвил. Он, Шерфиг, не уберег эскимосов, он не уберег гордость Дании – Р.Финна, было бы непростительно просто так отправить Риттера на тот свет. Он должен доставить лейтенанта Риттера в Ангмагсалик, только таким образом лейтенант будет лишен чувства внутренней правоты.

…Они шли через круглое береговое озеро, промерзшее до самого дна.

На отшлифованный ветром лед, тусклый и гладкий, как потертое зеркало, медленно падали вычурные крупные снежинки. Их кристаллические лучи сцеплялись, как шестеренки, лед на глазах покрывался фантастическими фигурами, впрочем, их тут же сдувал злобный ветерок, вдруг прорывающийся с промерзлого плато.

На западе, далеко, равнодушно стыли мертвые склоны внутренней Гренландии – обитель мрачных духов, возглавляемых Торнарсуком. Туда, на запад, стекаются души умерших людей. Эти склоны отливали голубизной утиного яйца, такие же голубоватые, но полные внутренней мощи. Стояли над льдами пролива айсберги, терпеливо ожидая того часа, когда воды вскроются и они, наконец, торжественно двинутся в свой извечный путь – туда, к мысу Фарвел…

Север в изображении Беллингера завораживал.

Я не знал, видел ли сам Беллингер заполярные пейзажи. Я не знал, умел ли он сам обращаться с оружием. Да, в его сейфе лежал «Вальтер», но это еще ни о чем не говорило. Да, он уже десять лет укрывается от мира на своей вилле, но ведь это могло не иметь никакого отношения к его роману.

11

Страх…

Перелистывая страницы, я вслушивался в ночь.

Беллингер спал. Совсем недалеко от меня. В его спальне горел свет, но он спал.

Какую роль в романе играл он сам?

Ладно.

Я прислушался. Ночь была тиха. Луну закрывали облачки, потом на сад вновь проливался свет.

Роман Беллингера был густо пропитан страхом.

Страх витал в белесом морозном воздухе, страх свирепо дышал в затылок лейтенанту Риттеру, страх заставлял Мата Шерфига торопить усталых собак.

Шерфиг знал – приближается ночь, значит, страхи еще больше сгустятся. Он не мог делить спальный мешок с врагом. Гуманнее было бы пристрелить лейтенанта…

И все же Шерфиг решил доставить Риттера в Ангмагсалик. Достаточно смертей. Как это ни странно, промышленник Шерфиг боялся смерти.

12

Ветер, дувший с полюса, сделал свое дело: снег плотно сбило, все гребни срезало, неровности занесло. Усталые собаки дико оглядывались на людей. На фоне неожиданных бледно-розовых облаков вдруг возникла, высветилась золотистая вершина, оконтуренная невидимым Солнцем. Снизу, на побережье, подошву горы обнимал белый туман, нанесенный с моря – там чернели промоины.

Совсем как возле Ангмагсалика, подумал Шерфиг: туман, а сверху невидимое Солнце. Только там, возле Ангмагсалика, чернеют каменные дома. Сколько раз он, Мат Шерфиг, ни подъезжал к Ангмагсалику, там всегда висел туман. Туман белый, сквозь него проступали черные постройки и скалы. Иногда в тумане выла эскимоска. Мерзкий холодок трогал кожу, вой эскимоски рвал сердце. Может, у нее утонул на рыбалке муж, может, она боялась, что полынью затянет льдом. Тогда душа утонувшего не сможет отправиться на запад. Своим горестным воем эскимоска отгоняла от полыньи Торнарсука.

Страх…

13

Впоследствии доктор Хэссоп не раз возвращался к этим страницам. Он считал: где-то здесь в душе Шерфига начался перелом, заставивший его изменить направления.

Не знаю. Иногда действия Шерфига были мне по душе.

Он, например, очень просто решил проблему безопасности. Когда немец указал вдаль: «Нунаксоа! Медведь!» – он сразу понял, что медведь послан ему самой судьбой. Сбросив лейтенанта с нарт, он тотчас устремился в погоню. И я понял Шерфига, как, впрочем, ощутил и чувства Риттера. Он один. Вокруг только холод. Упряжка удаляется. Он брошен? Совсем брошен? Датчанин бросил его замерзать?

Лейтенант Риттер внезапно оказался свободным, но, боюсь, эта мысль не принесла ему облегчения.

Он один. У него нет оружия, нет еды, нет собак. Он не в силах пересечь ледяную пустыню, он не в силах добраться ни до Ангмагсалика, ни до острова Сабин. Вряд ли горные стрелки хватятся его раньше, чем через сутки.

Страх…

Беллингер не скупился на убеждающие детали. Он и меня заставил задохнуться от отвращения: ведь, вернувшись, датчанин почти насильно накормил лейтенанта горячей печенью убитого медведя. Кровь текла по небритому подбородку Риттера, но он глотал омерзительные куски. Он не хотел, чтобы пули собственного автомата разбили его голову.

…По дну затененной долины растекался белесоватый мороз. Тысячи иголочек, как шампанское, кололи ноздри.

«Я ничего не вижу», – прохрипел Риттер.

«А тебе и не надо ничего видеть, – прохрипел в ответ датчанин. – Теперь я твой поводырь. Тебе придется терпеть. Потом еще с твоих ладоней клочьями слезет кожа – печень медведя перенасыщена витаминами. Но это не навсегда. Ты убил Финна и эскимосов – это навсегда. А твоя слепота не навсегда, тебе придется терпеть».

Страх…

Ледяные кристаллики медленно падали с низкого неба, скапливались на плечах, в каждом сгибе одежды. Их призрачный блеск утомлял глаза, воздух сиял, как радуга. Но не меньше, чем этот тусклый блеск, Мата Шерфига мучила ненависть. Она усилилась, когда он прочел отобранное у Риттера письмо, которое лейтенант адресовал в Берлин – в город, в котором Шерфиг никогда не был, но в котором, без всякого сомнения, бывал в свое время Рик Финн.

«Герхильд, – писал Риттер своей жене. – Север мне по душе. Это мой край. А мои друзья – бывалые люди. Некоторые из них ходили по скалам Шпицбергена еще до войны. Так что, когда ты получишь письмо, знай: я не один, меня окружают крепкие верные люди. Мы питаемся кашей и бобами, черным хлебом и пеммиканом – у нас достаточно сил. Ты знаешь, я всегда хотел быть сильным, прямым, и чтобы кулаки у меня были тяжелые, и чтобы я мог объясняться на двух-трех языках. Так вот, Герхильд, я силен и прям, и кулаки у меня тяжелые, и я свободно изъясняюсь с любой миссис Хансен. Почему-то в Дании, – писал лейтенант, – большинство миссис – Хансены… А еще здесь любят свечи, здесь много свечей. Есть круглые, есть витые, есть плоские, как блюдца, есть здоровенные, как поленья – какие угодно, Герхильд! Как только закончится война…»

Лейтенант Риттер не знал, что для него война уже закончилась.

Этого, правда, не знал и Мат Шерфиг, лежащий в спальном мешке рядом с полуослепшим, сгорающим в жару лейтенантом. Немец стонал, от него несло жаром и ненавистью. Проще было убить его, подумал Шерфиг.

Яркая звезда – Тяги-су, Большой гвоздь, ее еще называют Полярной, – пылала над людьми, сжигаемыми ненавистью. Мат Шерфиг понимал всю условность сравнений, но звезда Тиги-су действительно казалась ему гвоздем, намертво пришпилившим к гренландскому леднику и собак, и его самого, и лейтенанта Риттера.

14

Я насторожился.

Шорох и скрип… Так может скользнуть подошва по бетону… Опять шорох… И тишина.

Я не стал терять время.

Тяжелая папка аккуратно легла в сейф на положенное ей место, массивная дверца сейфа захлопнулась.

Выключив потайной фонарь, я бесшумно подошел к открытому окну и всмотрелся.

Смутная тьма дубов… Я ничего не видел…

Но снова шорох. И снова тишина.

Я не верю тишине. Самое худшее всегда происходит в тиши, незаметно.

Я внимательно вслушивался. Не знаю, был ли кто-то в саду. По крайней мере, я ничего больше не слышал.

Скользнув в открытое окно, я мягко приземлился в цветочной клумбе.

Еще секунда, и я нырнул в тень дубов.

«Магнум», как всегда, находился под мышкой. В любой момент я готов был пустить оружие в ход.

Опять подозрительный шорох…

Шорохи то приближались, то удалялись. Было отчаянно темно. Прекрасная ночь для любой противозаконной акции, подумал я. И усмехнулся: для законной тоже.

Час, а может, все полтора я чуть ли не на ощупь исследовал сад.

Ни души.

Металлическая лесенка Бауэра лежала там, где я ее оставил днем. Душный аромат роз пропитывал воздух. Если кто-то и побывал в саду, я не мог сейчас увидеть никаких следов.

И все это время, как ни странно, меня преследовали мысли о рукописи. Перед тем, как сунуть в сейф, я заглянул в ее конец. Беллингер умел строить сюжет. Лейтенант Риттер не отобрал автомат у Шерфига, но они изменили курс – они шли теперь к острову Сабин. Мат Шерфиг шел туда добровольно.

Почему? Что случилось на полдороге в Ангмагсалику?..

Наконец, я прекратил поиск и устроился в траве рядом с канавой, ведущей к хозяйственным пристройкам.

Ледяная тоска промороженных гренландских пространств все еще покалывала мои нервы. Слишком большой заряд злобы и ненависти был впрессован в рукопись, я никак не мог отойти от нее.

Снова шорох… Удаляющийся, невнятный…

Просидев в траве еще полчаса, я решил подняться наверх. Следовало хотя бы час поспать, силы могли мне понадобиться. Следы, если они есть, я отыщу утром, ну а рукопись…

Рукопись никуда не денется.

В этом я был убежден.

15

Я проспал не более часа, но полностью восстановил силы.

Зато Беллингер и не думал подниматься.

Выпив кофе, я отправился в обход стены. Розовые утренние облака башнями стояли в небе, тянул ветерок – природа тонула в пышной умиротворенности. Я внимательно присматривался к каждому кусту, исследовал все подозрительные участки. Но никаких следов не нашел.

Зато, обескураженный, я услышал знакомый свист.

Ну да, Иктос, конечно. Что надо от меня бывшему греку?

Поднявшись по лесенке, я недовольно глянул за гребень стены.

– Сколько бутылок побили, – укорил меня Иктос. Он имел в виду осколки, торчавшие из бетона. Хитрые глазки Иктоса бегали. – Ужасное количество. Твой хозяин не дурак выпить, а?

– Он вообще к выпивке не притрагивается.

– А откуда столько бутылок? – резонно возразил Иктос. – Никогда не встречал людей, не притрагивающихся к выпивке.

– Тебе просто не везло.

– Не злись. – Иктос похлопал по оттопыренному карману. – Спускайся сюда на травку, – он, видимо, запомнил мою угрозу и не собирался вторгаться на территорию виллы. – Утро только началось, а ты уже злишься. Дерьмовый у тебя характер, скажу я тебе.

Наверное, он мог говорить долго, но его прервали.

Из-за поворота, мягко урча, мягко приминая жесткую травку, выкатился открытый форд. За рулем сидел удивительный человек: белый костюм, белые перчатки, белая шляпа, такое же белое, да нет, конечно, просто бледное лицо; зато усики, единственное его украшение, казались черными до неприличия.

– Кажется, я заблудился, – человек в белом с любопытством взглянул на Иктоса, потом на меня. – Там дальше есть дорога?

– Только для вездехода, – у Иктоса от удивления отвалилась челюсть. Этим он сразу снял мои сомнения, вряд ли они виделись раньше.

Человек в белом сунул руку в перчатке куда-то под приборный щиток и извлек на свет божий пластиковую пластинку.

– Вилла «Куб». Некто Раннер. Это здесь?

Он глядел на меня. Я недовольно кивнул в сторону Иктоса:

– Спросите у него. Он знает.

Нет, нет, они никогда не встречались. Это я понял и меня это успокоило.

– Вилла «Куб»? – Бывший грек никак не мог совладать с собой. – Это рядом. Вы проскочили мимо.

– Отлично! – Человек в белом непонятно чему обрадовался. – Похоже, места тут не густо заселены. Я не ошибся?

– Да уж…

– А дальше? Там совсем, наверное, пусто?

– Я же говорю, – Иктос сгорал от любопытства. – Там дальше и вездеход не пройдет. Лес. Болото. Потом болот и снова лес. Такие места.

– Сами выбирали, – человек в белом ухмыльнулся. – Хочешь заработать бумажку?

Он смотрел на меня. Я хмуро откликнулся:

– Смотря как.

– Разумеется, честно.

Иктос завистливо кашлянул, показывая, что он тоже не прочь заработать бумажку, но человек в белом и бровью не повел:

– По запаху слышно: у тебя там неплохой цветник. Розы? – Он смотрел на меня. Он был такой чистенький, такой белый, что лучше бы ему не закатывать глаза – вылитый покойник.

– Что есть, то есть, – проворчал я.

– Ну как, сговоримся? Нарежешь бутонов? Хочу удивить Раннера.

– Разве он приехал? – спросил я.

– Разве он уезжал? – удивился человек в белом.

– Разве он собирался приехать? – подвел итог Иктос. Ему явно не хотелось, чтобы на неожиданном госте заработал я. – Мистер Раннер всегда сообщает о приезде заранее, но я ничего такого не получал… И о гостях… – Он подозрительно почесал голову. – И о гостях я ничего не слышал…

– Вот как? Ты с виллы «Куб»? – человек в белом цепко осмотрел Иктоса. – Судьба справедлива. Выходит, я не зря проскочил мимо.

– Почему это?

– Ты же говоришь, хозяина нет. Я бы потерял время и деньги.

– Не знаю, – пожал плечами Иктос. Он, наконец, пришел в себя. – Бутонов я сам могу вам нарезать. Это будет справедливо. Вы же к мистеру Раннеру ехали.

– Прыгай в машину, – приказал человек в белом. И добавил: – Сосед у тебя не слишком общительный, да?

Не знаю, что ответил Иктос. С веранды до меня донесся голос Беллингера:

– Айрон!

– Иду, – откликнулся я.

Появление человека в белом мне не понравилось. Я был полон сомнений.

– Айрон!

Я уложил лесенку под стеной и, не торопясь, поднялся на веранду.

– Не больно ты тороплив, – старик остро, не по-стариковски, взглянул на меня. – Что это за имя – Айрон? – Он вдруг процитировал: – «Зовите меня Израил»… Кто тебя окрестил Айроном?

– Родители.

Старик удрученно уставился в кофейную чашку.

Что он видел на ее дне, в мутных, расплывшихся разводах? Тень человека? Гадалки говорят: это означает свидание… Или очертания неизвестных домов? – обещание богатства… Или башни? – обещание покоя и отдыха…

Не знаю.

Я никак не мог выбросить из головы его рукопись. Что, действительно, заставило Мата Шерфига изменить путь? Что ожидало его на тайной метеостанции? Разве не враги, убившие его друзей?

Кажется, я невольно улыбнулся: я подпал под влияние старика! И он заметил мою улыбку.

– Айрон, – сказал он, подозрительно меня осматривая. – Сегодня нам понадобится обед. Не надо никаких ухищрений, но что-нибудь не совсем примитивное… Ты ведь справишься?

Я кивнул.

– Даже я с этим справлялся, – ухмыльнулся старик.

– Во сколько ждать мистера Ламби? – Я помнил, что свидание назначено на субботу.

Беллингер опять насторожился:

– Зачем тебе это знать?

– Чтобы все приготовить вовремя.

– Займись обедом прямо сейчас, и ты успеешь.

– Но мистеру Ламби надо будет открыть ворота.

– Он просигналит, и ты услышишь. – Старик, несомненно, темнил, а я не мог понять – почему.

Я промолчал. Это удовлетворило Беллингера.

– Запомни, – заметил он не без некоторой торжественности. – Я не люблю, когда нарушают гармонию. Твои вопросы не по делу. – И, несколько противореча себе, закончил: – Если понадобится, задай вопрос. Если он по делу, я отвечу.

Я кивнул.

Одиночество, похоже, не прошло для старика бесследно. Он легко срывался. Правда, так же легко он и отходил.

– Айрон Пайпс, – выпрямился он в кресле. – Когда-то я писал книги. Тебе это, наверное, непонятно, но написание книги – это всегда тайна. Неважно, чему посвящена твоя книга, но если это настоящая книга, она всегда говорит о будущем. Если даже ты пишешь о короле Артуре. Когда я начинал очередную книгу, Айрон, я думал черт знает о чем, но всегда получалось так, что я думаю о будущем. Это мне и Сароян говорил, а ему я верил. Когда я писал свои книги, Айрон, я каким-то образом предвидел все, что случится потом, даже этот сад, даже эти беседы…

– И меня?

Моя тупость его удивила:

– Ты считаешь себя некоторой величиной?

Я пожал плечами:

– Почему бы и нет?

Он задумчиво оглядел меня, но не стал развивать эту тему:

– Когда я писал «Генерала», я не знал ничего о том, что может произойти в следующей главе. Мне будто кто-то нашептывал слова, а я их записывал. Приятное было занятие. Я сильно и не задумывался. Просто ставил перед собой машинку и отстукивал столько страниц в день, сколько мне было прошептано… Хочешь спросить – кем?.. Да я и сам не знаю. Но никогда не случалось такого, если я вдруг садился за компьютер. Я никогда поэтому не работал с компьютером. На компьютере всегда работал Артур… Что-нибудь тебе говорит это имя – Кларк?.. Молчи, молчи, – махнул он рукой. – Ты, наверное, знал Кларков, но этот не из них. Этот всегда писал о будущем, но он писал с помощью компьютера, поэтому его будущее всегда не для людей. А вот я, – заявил он вдруг хвастливым, даже лихим тоном, – я всегда подслушивал вечность. – И закончил, чуть ли не с тоской: – Интересно, ты ее слышал?

Я пожал плечами. Я никогда еще не видел его столь говорливым. Может, так на него действует ожидание встречи с мистером Ламби?

И вздрогнул.

За глухими металлическими воротами виллы «Герб города Сол» раздался чей-то уверенный голос.

– Я не слышал машину, – сказал я, глядя на Беллингера. – Это мистер Ламби?

– Наверняка он, – старик прищурился. – Он не приезжает сюда на машине. Он приезжает поездом, а сюда добирается пешком. Редкий случай подышать чистым воздухом.

Литературный агент, разъезжающий на поездах, – это меня удивило.

Еще больше удивил сам агент.

Мистер Ламби оказался относительно молодым человеком, но его голову покрывала седая шевелюра. Зеленоватые глаза, уверенная улыбка, плечи спортсмена. Такие люди внушают доверие, хотя я бы предпочел, чтобы литературный агент Беллингера приезжал на автомобиле, а не появлялся столь неожиданно.

При мистере Ламби не было ни портфеля, ни сумки.

– Спасибо, Айрон, – произнес он, когда я открыл ворота.

– Вы знаете мое имя?

– Плохим бы я был агентом, не знай таких пустяков. – Он доверительно улыбнулся. Он явно изучал меня. – Знать все о жизни мистера Беллингера – моя обязанность. Между нами говоря, старик заслуживает внимания. Я прав?

После сегодняшней ночи я вполне разделял это мнение.

Я кивнул.

– Айрон, – сухо сказал Беллингер, когда мы поднялись на веранду. – Займись обедом.

Это означало: убирайся к чертям. Я и убрался – на кухню. Мне незачем было присутствовать при их беседе, где бы я ни находился, я слышал каждое их слово. Об этом позаботились люди Берримена, нашпиговавшие датчиками всю виллу.

«Эта книга будет как взрыв, – голос мистера Ламби действительно был полон уверенности. – Мы ждали достаточно долго. Надеюсь, вы тоже понимаете – теперь пора».

Наверное, они говорили о романе.

«Мне кажется, можно было бы еще подождать…»

«Чего?»

Беллингер не ответил. Может, просто пожал плечами.

«Вы слишком строги к себе. Это строгость мастера, я понимаю, но время пришло. Надеюсь, ваш комментарий тоже готов?»

Беллингер игнорировал последний вопрос. Он сам спросил:

«А переезд?»

«Ну, с этим все в порядке, – уверенно заявил мистер Ламби. – Вам понравится выбранное нами местечко. Уютное, тихое. Есть горы и есть озеро. Все, как вам хотелось. – Мистер Ламби вдруг понизил голос: – Кто этот человек?»

Он спрашивал обо мне. Беллингер ответил:

«Мой садовник».

«Это я знаю. Кто его рекомендовал?»

«Доктор Хэссоп».

«Это надежно, – сказал, помолчав, мистер Ламби. – И все же вы нарушили договор. Садовника должен был найти я».

«Теперь, когда я решился, это не имеет значения».

«Да, – согласился литературный агент. – На новом месте вас будут окружать новые люди. Я на них полагаюсь, как на себя».

Они помолчали.

Я хлопотал над плитой, готовя немудреный обед, к которому мы привыкли.

«Ламби, – услышал я голос Беллингера. – Поднимись наверх. Наверное, ты прав, хотя я подождал бы еще. Поднимись наверх и забери рукопись. Комментарий я предоставлю чуть позже».

Комментарий!

Я не знал, что к роману Беллингера существует еще и комментарий. И в сейфе ничего такого не видел… Этот Ламби заберет рукопись?

Это меня не устраивало. Унеси он рукопись, я не смогу ее переснять… Но мистер Ламби действительно поднимался в кабинет, шифр сейфа, наверное, ему известен…

– Айрон!

Сполоснув руки, я вышел на веранду.

– Айрон, у нас есть лед?

Я кивнул.

– Наколи. Лед нам понадобится.

Но я не успел наколоть льда – наверху, в кабинете, глухо и страшно ухнуло. Взрыв не был громким, но даже меня пробрало по-настоящему. На какое-то время я забыл о том, что я лишь придурковатый, не очень ловкий садовник, и бросился вверх по лестнице.

Через несколько секунд я стоял в кабинете.

Расщепленная дверь валялась на полу, в воздухе плавал сладковатый запах пластиковой взрывчатки, пахло дымом. Везде валялись книги и ворохи бумаг: под окном лежала массивная, сорванная взрывом, дверца сейфа.

Там же, ничком, лежал мистер Ламби. Не человек, кровавое месиво.

Мой прокол. Это был мой прокол, ничей больше.

Взрывчатку в сейф могли заложить только под утро, только в то время, когда я рыскал по саду. Меня провели. Я искал неизвестных где-то вне дома, а они были в самом доме, может, они даже воспользовались распахнутым мною окном. Вошли, вскрыли сейф, забрали рукопись и начинили сейф взрывчаткой.

Порывшись в бумагах, застилавших пол кабинета, я убедился: страниц из знакомой мне рукописи тут не было.

Я перерыл все бумаги, разбросанные по кабинету – к рукописи они не имели отношения. Черновики к «Генералу» (Беллингер, несомненно, преувеличивал, утверждая, что текст был нашептан ему свыше), документы, старые письма. Нашлись клочки сгоревших купюр, но никаких следов толстой папки я не нашел, хотя, например, отыскался «Вальтер». К моему удивлению, он нисколько не пострадал. Я машинально сунул пистолет в карман.

Меня провели.

Это не было полным провалом, но меня провели. Пока я прикидывал, означает ли что-нибудь появление человека в белом, пока я изучал Беллингера и его быт, пока я мотался по ночному саду, за мной, похоже, внимательно следили…

Если бы рукопись сгорела, я нашел бы ее клочки, какие-то хлопья пепла. Хлопья, собственно, находились, но принадлежали они не рукописи.

Меня обыграли.

Чисто и тонко.

Смерть мистера Ламби надо будет объяснять – вокруг Беллингера могла возникнуть шумиха.

– Джек, – сказал я негромко (каждое мое слово фиксировалось потайными постами), – мне нужна помощь. Ламби убит, сейф взорван, рукопись исчезла. Не стоит вовлекать в это дело полицию.

Я знал, минут через десять появятся люди Берримена, он на то и профессионал, и, еще раз пройдясь по кабинету, медленно, стараясь прихрамывать и волочить левую ногу, спустился вниз, на веранду.

Невероятно, но старик даже не встал с кресла. Казалось, взрыв не имеет к нему никакого отношения. Но взглянул он на меня с любопытством:

– Ну? Что это было?

– Взрыв.

– Взрыв… – повторил он с таким видом, будто ожидал чего-то подобного. – А Ламби?

– Боюсь, мистер Ламби мертв.

– Вот как? – Он действительно смотрел на меня с любопытством. – Мертв?

– Мертвее не бывают, – заверил я. – Вы подниметесь в кабинет?

– Зачем?

– Ну, – пожал я плечами. – Может, пропало что-нибудь… Сейф ведь не был пуст… А полицию я уже вызвал…

– Полицию? Какого черта! – взорвался было старик, но я негромко напомнил:

– А мистер Ламби?

– Ах, Ламби… – Он сгорбился за столом, но я мог поклясться, что он не так уж расстроен.

16

Игру с «полицией» затягивать никто не хотел.

Труп мистера Ламби унесли в одну из машин. Люди Берримена, переодетые в форму, обшарили весь кабинет, прошлись по саду. «Рукописи в сейфе не было, – шепнул мне Джек, когда мы спускались по лестнице. – Я имею в виду, перед взрывом. Правда, неясно, кого хотели убить. Это мог быть ты, мог оказаться старик. Скорее всего, старик. Зачем им ты или тот же Ламби?»

– Мистер Беллингер, – сказал он, когда мы, наконец, оказались на веранде. – Я задам вам несколько вопросов. Вы можете отвечать?

– Почему нет? – Тон старика не выглядел дружелюбным. – Но я бы не хотел, чтобы вы тут задерживались.

– Что вы хранили в сейфе?

Беллингер выпятил сухие губы:

– Ничего особенного. Кое-какие бумаги, наличность. Все то, что не бросишь просто на столе.

– А взрывчатку?

– Я похож на сумасшедшего?

– Это не ответ.

– Нет, не хранил. Взрывчатку я не хранил, – Беллингер облизал сухие губы. – Но в сейфе лежал пистолет. Старый «Вальтер». Могу показать разрешение…

Он усмехнулся:

– Если разрешение уцелело.

– Ничего. Мы проверим. – Джек держался отменно вежливо. – Это все? Ничего больше вы в сейфе не держали?

– А что там можно еще держать?

– Это не ответ.

– Нет, ничего больше в сейфе я не держал.

Мы с Джеком незаметно переглянулись.

А рукопись?

Почему Беллингер не вспомнил о рукописи? Почему смерть мистера Ламби так мало его тронула? Он был готов к чему-то такому?

– Но сейф взорвался, мистер Беллингер.

– Я это слышал.

– Вы утверждаете, что гостей у вас не бывает. Как же вы объясните взрыв?

– Разве объяснять должен я?

– У вас есть враги? Я имею в виду серьезных врагов, не выдуманных, то есть таких, что способны на крайности.

– У кого их нет?

Вопрос прозвучал философски. Нам с Джеком он не понравился.

– Большинство людей, мистер Беллингер, все-таки умудряются прожить жизнь без того, чтобы у них взлетали сейфы на воздух.

– Ну, я всегда относился к меньшинству, – ухмыльнулся старик. – Я одинок и провожу дни в уединении. Я здесь укрылся для того, чтобы уберечься от газетчиков, сыщиков, нищих, хамов, а может и от того, что сегодня случилось. Не знаю, какой вариант кажется вам более реальным, выбирайте любой. Но должен заявить: я не люблю гостей. За последние десять лет вы первые, кто ступает на мою землю.

– А мистер Ламби?

– Мистер Ламби не гость. Он на меня работает.

– Работал, – напомнил Джек.

– Работал…

– Вы хорошо его знали, мистер Беллингер? Вы были уверены в нем?

Беллингер задумался. В его глазах промелькнула тень озабоченности. Ему явно не хотелось связывать смерть мистера Ламби с чем-то, о чем знал только он.

Бедняга Ламби…

Вслух Беллингер сказал:

– Мистеру Ламби просто не повезло.

– Что вы имеете в виду?

Беллингер неопределенно пожал плечами. Он явно пришел к какому-то своему выводу, и этот вывод его успокоил. По крайней мере, выглядел он успокоенным. У него пропала рукопись, у него был разрушен кабинет, у него убило литературного агента, а выглядел он успокоенным.

Я взглянул на Джека и он понял меня:

– Оставить вам охрану, мистер Беллингер?

– Зачем? Чтобы ваши люди слонялись по саду и нарушали гармонию?

– Гармонию? – не понял Берримен.

– Ну да, – старик ухмыльнулся. Похоже, он действительно не любил полицейских. – Терпеть не могу чужих людей.

– Опасно оставаться одному, – предупредил Берримен.

– Я не один. У меня есть садовник. – Беллингер взглянул на меня. – Не в меру прыткий, это мне даже нравится. Думаю, ничего особенного нам не грозит.

– Ничего особенного?

– Вот именно.

Прихрамывая, волоча левую ногу, я спустился с веранды и проводил «полицейских». Уже у ворот, когда я возился с запорами, Берримен шепнул: будь настороже, Эл, они вернутся. Похоже, рукопись они получили, но им надо проверить, как чувствует себя старик. Он, Берримен, почти уверен: взрывчатка предназначалась для старика.

Будь осторожен, Эл.

Берримен повторил это несколько раз.

Будь осторожен, Эл. Шеф и доктор Хэссоп считают, что визит будет повторен. Они захотят убедиться, что Беллингер мертв. Скорее всего, они нагрянут в ближайшее время. Если рукопись существует в единственном экземпляре, им будет приятно убедиться, что сам старик исчез. Но мы ведь знаем: это не так. И когда это увидят и они, здесь будет жарко. Помни одно: чтобы блокировать виллу и прийти тебе на помощь, нам надо примерно десять минут. Поэтому, Эл, что бы тут ни происходило, ты обязан продержаться десять минут. Даже если против тебя будут брошены вертолеты, ты должен продержаться, иначе зачем нам все эти игры? Правда?

Берримен ухмыльнулся.

Его инструкции касались не только таких общих тем. Помни, шепнул он, это не главное. Шеф и доктор Хэссоп просили напомнить: им нужен живой свидетель. Живой! Ясно, Эл? Что бы тут ни происходило, пусть даже на тебя выйдет целый батальон алхимиков, одного ты должен захватить живым.

17

– Боюсь, вам опасно здесь оставаться.

– Это мой дом, Айрон. Почему я должен кого-то бояться?

Он так и не воспользовался виски и льдом, принесенным мною из холодильника.

– Вы умеете стрелять?

Старик неопределенно хмыкнул.

– Ваш «Вальтер» уцелел. – Я выложил на стол обшарпанный пистолет. – Я нашел его на полу в кабинете. Не думаю, что вам придется стрелять, но лучше пусть пистолет будет у вас под рукой. Ну, а если стрелять все же придется, бог с ним, палите куда угодно, только не в меня.

– А ты, выходит, умеешь стрелять, Айрон?

– Я служил в армии.

Беллингер хмыкнул.

Впрочем, он недолго интересовался мною. Какие-то мысли его все же тревожили, он задумался.

Мне тоже было над чем подумать.

От кого он на самом деле прячется? Кого может интересовать его рукопись? Я, понятно, имел в виду не какие-то литературоведческие аспекты. И если роман для кого-то представляет столь повышенный интерес, почему Беллингер так мало тронут его потерей? У него есть другие экземпляры? Или он сам хотел, чтобы рукопись украли?

Черт побери, сказал я себе. Такойценой?

Я ничего себе не объяснил. Напротив, возникли некоторые другие вопросы. Скажем, а кому действительно так срочно могла понадобиться рукопись? И для чего? Появление мистера Ламби ускорило акцию или Ламби тут ни при чем? Беллингер собирался публиковать рукопись. Сам роман или комментарий к нему действительно могли вызвать шум? Мистер Ламби собирался переправить старика в другое место? Ну да, уютное, тихое. Есть горы, есть озеро. Это я помнил. Значит, именно Беллингеру угрожала неведомая опасность, и прятался он тут вовсе не от газетчиков.

Поведение старика ставило меня в тупик.

Он ни разу не поднялся в изуродованный взрывом кабинет, он не проводил к машине тело своего литературного агента, он, как всегда, полулежал в своем низком кресле и рассеянно следил за порханием пестрых бабочек, вдруг поналетевших в сад.

Бабочки взлетали, трепеща крылышками, садились на белоснежные цветы неясных лун, раскачивались на розовых веточках. Солнце лениво играло в колеблющейся листве, может поэтому на лице Беллингера то появлялась, то исчезала странная, как бы его самого удивляющая улыбка, может, поэтому в его глазах время от времени проскальзывало такое же странное удовлетворение.

В воздухе, на мой взгляд, попахивало Гренландией, но старику было наплевать.

Машины давно ушли. На тайных постах люди Берримена вновь слушали нас. День катился к вечеру.

– Откровенно говоря, – заметил я, – никак не думал, мистер Беллингер, что служба у вас окажется столь хлопотной.

– Для садовника ты выражаешься красиво. Даже слишком красиво, а, Айрон?

Беллингер вдруг подмигнул мне.

Я не ошибся.

Он действительно подмигнул, так, будто нас связывало что-то, известное только нам двоим.

Не работает ли он на доктора Хэссопа?

Да нет, конечно, остановил я себя. Кто согласится ради некоей неизвестной цели отдать десять лет жизни? Кто согласится ради некоей неизвестной цели десять лет служить приманкой, понимая, что приманку эту могут заглотить в любой момент?

А если цель известна?

Я еще раз взглянул на старика, но его лицо уже закаменело. Это был прежний Беллингер. Он уже не видел меня. Он никого уже не хотел видеть.

18

В тысячный раз обходя бетонную стену, я задумался: а как, собственно, попадают в «город Сол» мои невидимые противники? Как они перебираются через стену, оснащенную микродатчиками? У них есть подавляющая аппаратура? Они каким-то образом следят за моими передвижениями?

Скорее всего, следят.

Исходя из этого, можно считать, что взрывчатка в равной мере могла предназначаться как мне, так и мистеру Ламби.

Почему Беллингер мне подмигнул?

А почему нет? Он видел, как я рванул по лестнице, он мог подметить еще какие-то детали. Кроме того, меня рекомендовал доктор Хэссоп, а уже одно это предполагало – садовник не будет обычным садовником, на него, не в пример, скажем, Иктосу, можно будет положиться.

Я так задумался, что не сразу услышал шаги.

Кто-то шел по центральной аллее.

Реакция была мгновенной: я укрылся за ближайшим дубом. Мощный, раскидистый, он как нельзя лучше подходил для этой цели, но и мешал видеть.

Прождав секунду, я отвел в сторону мешавшие мне ветки.

Кто-то из людей Берримена вернулся? Или сам старик неожиданно решил прогуляться по саду?

Увиденное меня ошеломило.

По центральной аллее с важным, даже напыщенным видом шествовал Иктос. Правая его рука надежно покоилась в накладном кармане курточки. Может, он сменил фляжку на пистолет? В любом случае я не хотел рисковать.

Выждав еще несколько секунд, убедившись, что за Иктосом никто больше не следует, я окликнул бывшего грека.

Он нисколько не испугался:

– У вас все тут в порядке?

Его наглость меня взорвала:

– Как ты сюда попал?

– Ну, ну, не кипятись, – сказал он, осматриваясь. – Я видел машины. Обычно сюда никто не приезжает. Что-нибудь случилось?

– Как ты сюда попал?

– Да, ладно, – сказал он, отхлебывая из фляжки. В его кармане все-таки оказалась фляжка. – Мы соседи. Давай по-соседски, а?

Я повторил свой вопрос, и он понял, что спрашиваю я всерьез:

– Характер у тебя дерьмовый, вот что я тебе скажу. Понатыкали стекла на стене, я из-за вас хороший мешок испортил. Брезентовый плотный мешок. Ты же сам оставил лесенку у стены.

– Я оставляю ее с этой стороны стены, – сказал я. – А с той? Ты перелез через стену?

– Да ладно, ладно тебе. – Он, наконец, занервничал. – Ты же видишь, я ухожу. Узко ухожу.

Он действительно попятился к заросшей травой канаве.

– Я из-за вас испортил хороший мешок. Там, на стене, битое стекло, приходится что-то бросать поверх него. Ухожу, ухожу, чего ты разгорячился?

– Проваливай, – сказал я сквозь зубы.

– Зря ты так, – голос Иктоса прозвучал подозрительно громко. – Видишь, я ухожу. И нечего кричать.

Я вышел из-за дуба и остановился на краю канавы.

Иктос, действительно, знал дорогу.

Моя лесенка была прислонена к стене, с другой стороны он, наверное, подставил свою. Я молча следил, как грек, пыхтя, взбирается на стену. Наконец, он сел там наверху и даже свесил вниз ноги.

– Видишь, – сказал он чуть ли не с укором. – К тебе по человечески, а ты кричишь.

– Повторишь еще раз этот фокус, пеняй на себя.

– ЭТО И ЕСТЬ НОВЫЙ САДОВНИК МИСТЕРА БЕЛЛИНГЕРА?

Я не сделал ни одного движения.

Обычно в того, кто в подобной ситуации проявляет прыть, стреляют сразу. Я не хотел, чтобы в меня стреляли. Поэтому я даже не шелохнулся, только скосил глаза в сторону говорящего.

И увидел не одного, двоих.

Они здорово походили друг на друга – приземистые крепкие ребята. Оба носили короткие комканые курточки с удобными просторными карманами. Случись что-нибудь неожиданное, стрелять можно не вынимая оружия. Конечно, курточки будут испорчены, но это второе дело.

– Теперь-то я могу хлебнуть? – спросил со стены Иктос.

Один из крепышей кивнул.

Иктос удобно сел и сделал первый большой глоток. Ему, кажется, происходящее нравилось.

– Зря ты все время грозишься, – сказал он мне. – Я таких, как ты, знаю. Грозятся, грозятся, а до дела все равно не доходит. Я, если что, – похвастался он, – бью сразу. Чего болтать лишнее, правда?

– Он тебе грозил? – спросил ближайший ко мне крепыш. – Почему он тебе грозил?

– У него привычка такая, – ухмыльнулся Иктос. – Они как сычи, что садовник, что хозяин. Сколько раз предлагал: хлебни из фляжки, за это ж не надо платить, а он ни в какую. Ну совсем не пьет! – удивился грек.

– НЕ ТАКАЯ УЖ ДУРНАЯ ПРИВЫЧКА.

Так же осторожно я скосил глаза в другую сторону.

Человек, выступивший из-за дуба, несомненно, был главным среди собравшихся. На нем была такая же курточка, как на близнецах-крепышах, но рук он в карманы не прятал. Знал: его всегда подстрахуют. Его спокойствие обескураживало.

– Ты действительно садовник? – спросил он, поправив левой рукой коричневый плоский берет.

– А ты кто? – тупо спросил я.

– Не груби, – предупредил он. – Я ведь обращаюсь к тебе вежливо. Вот сказки, – указал он на ближайший куст, – что это за розы?

– Галлики, – сказал я. – Диковатые, но все еще галлики.

– Верно. А те, белые?

– Луны.

– Опять верно, – он с удовлетворением кивнул. – Ну, а вон те, там, у канавы?

– Чайные. Самые обычные чайные. Почти что шиповник.

– Почему ты так запустил сад?

– Просто я еще не успел навести порядок.

– Ну, ну, – сказал он. – По-моему, ты больше гуляешь, чем трудишься. Ты знал глухонемого?

– Нет.

– Жаль. – Особой жалости в его голосе я не уловил, но он не очень-то и старался. – Неглупый малый. Умел помогать. И своим друзьям, и самому себе, и даже своему бывшему хозяину…

Бывшему!

Они считали Беллингера мертвым?

А Бауэр? Он действительно работал на них или они попросту проверяли меня?

Ну да, быстро прокрутил я в голове. Они видели машины и суету. Они могли видеть, как грузили труп, а вот появление мистера Ламби вполне могли пропустить. Значит, они явились убедиться, что Беллингер действительно мертв.

Ни Джек, ни я – мы не ожидали, что они явятся так быстро.

Зато время действовать наступило.

Иктос Иктосом, его я в расчет не брал. Он сидел на стене и болтал ногами. Близнецов-крепышей я тоже особенно не опасался, вывести их из игры я сумею. Но вот человек в берете… Именно его и надо брать живым, решил я.

И тут же понял – этот вариант нереален. Именно человека в берете я был вынужден выводить из игры первым.

Что ж, тогда один из близнецов…

– Ты можешь проваливать, – сказал человек в берете Иктосу. – Ты и так задержался.

– А премия?

– Как договорились.

– Ладно, – Иктос неожиданно ловко скользнул за стену. Не знаю, ждали ли его там, но действовал он уверенно.

Я незаметно напряг мышцы. Действовать придется одному и во всю силу.

– Так вот, – доброжелательно сказал мне человек в берете. – Расклад такой. Лезь за греком и можешь проваливать, от тебя нам ничего не надо. Часа через полтора можешь вернуться, нас тут не будет. Ничего не пропадет, не волнуйся. А не захочешь возвращаться, уезжай совсем. Вечером есть поезд. Что тебе делать в этих местах? Сам знаешь, кругом одни леса да болота.

– А вы? – спросил я, и мой вопрос не понравился человеку в берете.

– Не бери на себя слишком много, – сказал он, оценивающе оглядев меня.

Его задумчивая улыбка подсказывала: задерживаться не стоит. И, понимающе кивнув, стараясь, чтобы они все видели мою неловкость, я медлительно пополз вверх по лесенке.

Ситуация была настолько ясной, что даже близнецы-крепыши расслабились; человек в берете тоже не проявлял никакой настороженности. Звон шмелей, сонный стеклянный воздух, душные запахи – прекрасный летний вечер. Никто из них не догадывался, что люди Джека Берримена уже подняли тревогу.

Смогу я продержаться десять минут? Уложится Джек в десять минут?

Я на грудь приподнялся над стеной, на которой действительно валялся брезентовый мешок Иктоса.

Самого бывшего грека я не увидел, но на дороге стоял открытый армейский джип. Мордастый водитель равнодушно сидел за рулем, еще один крепыш, поразительно похожий на тех, что стояли на краю канавы, курил, навалясь на переднее крыло.

– Они пропустят меня? – спросил я человека в берете.

Он кивнул:

– Конечно.

Он стоял сейчас почти подо мной, и это меня весьма устраивало. Близнецы упустят две-три секунды, в принципе мне должно было хватить этого.

– Я что-то должен сказать тем, на дороге?

– Будет лучше, если ты помолчишь, – усмехнулся один из крепышей-близнецов, но человек в берете отогнул лацкан курточки и что-то негромко буркнул.

Я оценил связь: куривший у джипа сразу выпрямился и без особой приветливости, но помахал мне рукой.

– Иди.

Я совсем собрался перенести ногу через гребень стены, но в этот момент со стороны невидимой веранды (ее прикрывали хозяйственные пристройки) донесся звон бьющегося стекла, а может просто что-то упало.

Все трое переглянулись и уставились на меня:

– Там кто-то есть?

Похоже, до этого момента они и впрямь верили в то, что труп Беллингера увезла полиция.

– Где? – тупо переспросил я.

– Ладно, проваливай, – быстро сказал человек в берете и полез в карман.

Но я не позволил ему вытащить пистолет.

Оттолкнувшись от лестницы, всем весом я обрушился на человека в берете. Я знал: в этой игре он больше не участвует. И еще я знал: меня отбросит в канаву.

Так и получилось.

Человек в берете даже не охнул, его шея подо мной хрустнула, толчком меня отбросило в заросшую канаву. Краем глаза я видел, как летят в воздух клочки кожи – близнецы открыли стрельбу, как я и предполагал, не вытаскивая оружия из карманов.

Но они опоздали.

Два или три прыжка, я оказался перед хозяйственными пристройками и нырнул за них. И тотчас пуля с неприятным шлепком ударила в кирпичную стену над моей головой.

– Не стреляйте! Это я, мистер Беллингер!

Задыхаясь, я взбежал на веранду.

– Потрясен твоей прытью, Айрон Пайпс, – торжественно заявил Беллингер. – Ты был похож на сонную муху, а сейчас прыгаешь, как леопард. Ты, вроде, раньше прихрамывал?

Я не ответил.

Несколько минут в запасе у нас было – вряд ли нападающие сунутся сюда, пока не поймут, сколько нас и чем мы вооружены. Но боюсь, речь шла действительно о двух или трех минутах. Машинально я коснулся пальцами правого уха – его жгло. На пальцах осталась кровь. Пуля, пущенная мне вслед, сорвала кожу с мочки, а вместе с нею вживленные датчики – люди Джека теперь не слышали меня, не могли слышать.

Ладно, решил я. Все равно Джек уже в курсе происходящего на вилле «Герб города Сол», нам с Беллингером надо продержаться совсем немного.

Старику я сказал:

– Когда в человека стреляют, его физические недостатки становятся менее заметными.

Я имел в виду мою исчезнувшую хромоту.

Беллингер усмехнулся:

– Кто эти люди там? Твои гости?

– Почему мои? – удивился я. – Думаю, они пришли к вам. Мне они, кстати, предлагали уйти.

Теперь удивился он:

– Ты отказался?

С «Вальтером» в сухой, украшенной старческими веснушками, руке он выглядел несколько необычно; в глазах мерцало любопытство.

– Да.

– Странно, – пробормотал он, но спрашивать, почему я отказался уйти, не стал. – Чего они хотят?

– Наверное, поговорить с вами.

– Разве для этого надо поднимать такой шум?

Он даже ухмыльнулся. Что-то там, похоже, сходилось в его размышлениях. Но что-то и не сходилось. По крайней мере, никаких решений он пока не принимал – одуванчик, настоящий одуванчик, полуобдутый ветром времени, но все еще крепкий.

Решение принял я.

– Вставайте, – сказал я, осматриваясь. – Наверху безопаснее. Здесь оставаться нельзя.

Я ожидал чего угодно, но старик не стал протестовать. Правда, он хотел, чтобы я втащил наверх и его любимое кресло, но и на этом не стал настаивать.

В кабинете все еще попахивало взрывчаткой.

Сдвинув три книжных шкафа, я надежно закрыл пустой проем бывшей двери. Часть книг упала на пол, но они и так там валялись, Беллингер не обратил на это никакого внимания. Вид кабинета вообще его не удивил, он ни разу не согнулся, чтобы поднять какую-нибудь бумажку, хотя бы из любопытства. Он действительно знал, что его рукопись унесли?

Я указал ему в угол.

Туда, за письменный стол, я сдвинул кресла; через окна мы могли видеть самую опасную часть сада.

– Я хочу кофе, – сварливо заметил Беллингер.

Я изумленно оглянулся:

– Кофе? Сейчас?

И покачал головой:

– Боюсь, вам придется подождать.

– Долго?

Я невольно рассмеялся:

– Говорят, у кошки девять жизней. Чтобы ее убить, надо применить все девять способов. Куда вы торопитесь?

Беллингер нахмурился:

– Как долго все это протянется?

– Ну, полчаса, – сказал я. – Никак не больше.

Я не стал ему говорить, что больше – это означает конец. Это означает – люди Берримена не могут прийти на помощь. Впрочем, такого не должно было произойти.

– Я не хочу ждать долго.

– Увы, – заметил я рассудительно. – Надо. А главное, не вставайте с кресла. Если забраться на дуб, простреливать можно весь кабинет, но угол, пожалуй, остается безопасным.

Кофе!..

Старик не уставал меня изумлять. Иногда мне казалось, я ему мешаю, я вторгся в сценарий, в котором мне места не предполагалось, и в то же время Беллингер, несомненно, держался за меня.

– Может, они ушли? – спросил он, прождав три или четыре минуты.

Я промолчал.

Отвечать ему не было смысла. К тому же, в отличие от него, я не хотел, чтобы нападавшие ушли. Напротив, я ждал от них самых активных действий, ведь одного предстояло взять живым.

19

Прошло семь минут.

Напряженная тишина установилась в саду и в доме, даже цикады смолкли. Возможно, их напугали выстрелы.

– Ну? – сердито спросил Беллингер. – Почему бы нам не спуститься вниз? По-моему, никого там нет.

Я прислушался и покачал головой:

– Не стоит торопиться.

– Здесь скверно пахнет. Мне здесь не нравится. Я не хочу дышать таким воздухом.

– Лучше дышать таким, чем вообще не дышать.

Кажется, до него что-то дошло, но молчать он и не думал:

– Айрон Пайпс, почему у тебя такое дурацкое имя?

– Не знаю… Оно вам не нравится?

– Ты не похож на человека, способного носить такое имя. Ты слишком прыток для человека, который может носить такое имя. Ты непонятен, я бы сказал, ты темен, Айрон Пайпс.

– Не все ли равно, каков я? Все, что я делаю, я делаю ради вас.

– Возможно.

Он помолчал.

Потом спросил:

– Кто эти люди?

– Вам лучше знать. – Я действительно не мог ответить на его вопрос. – Единственное, что мы знаем: доверять им нельзя. Я бы не стал им доверять. Легко угодить в пресловутый ряд.

Я спохватился. Я как бы спохватился, но старик проглотил наживку:

– Ряд? Что за ряд, Айрон Пайпс? О чем ты?

– Ну как… Вы ведь из знаменитостей, правда? Говорят, вы входите в десятку самых знаменитых людей…

– Конечно, – саркастически хмыкнул старик, – я же сам помогал распространению этого слуха.

– Вот я и подумал… Мне приходилось читать в газетах…

– Что ты там вычитал? – нетерпеливо потребовал Беллингер. – Чего ты мямлишь, говори прямо!

– Я читал там про этих всех… Ну, про Хана, это физик такой. И про Курлена, и про Сола Бертье, и еще была одна журналистка, ее тоже убили… Как знаменитость, так рядом стрельба. Вот и у вас такое.

– Интересный ряд… – Беллингер задумался. Не думаю, что указанный ряд в самом деле ему польстил, но он задумался. Я его заинтересовал по-настоящему. – Для простого садовника ты недурно начитан, Айрон Пайпс.

– Я не совсем обычный садовник.

– Теперь я это вижу.

Он помолчал и уже другим голосом добавил, впадая в привычные воспоминания:

– Сола Бертье я хорошо знал. Даже слишком хорошо. Иногда пишут о нашей дружбе. Это преувеличение. Дружить с ним не смог бы и паук. Сол много пил. Настоящая скотина, говоря между нами. Его мировоззрение густо окроплено алкоголем. Не удивился бы, узнав, что с борта яхты его сбросил очередной сожитель.

– Сожитель?

– Можно найти и другие определения. Тебе не все равно? – покосился на меня Беллингер. – У Сола Бертье было много слабостей.

– Действительно. Для одного человека что-то уж много…

– Правда, у него и талантов было не меньше… Порядочная скотина! – Он будто мысленно сравнивал с кем-то Бертье. – То, что о нем пишут – выдумки. Я-то его знал. И Памелу я знал. Зря она ввязалась в то дело… Незачем ей было ввязываться, было сразу видно, ничего хорошего там не найдешь… Зря, зря, – повторил он. – Но Памела нутром чуяла необычное.

– Вы разве не из той же породы?

Он усмехнулся и поднял на меня усталые, но все еще живые глаза:

– Поэтому ты и включил меня в названный ряд?

Не отрываясь от окон, я кивнул:

– Надеюсь, мои слова вас не обидели?

– Нисколько, Айрон Пайпс. Как ни крути, люди, упомянутые тобой, если уж не достойные, то, в любом случае, интересные.

– Знаете, чем они кончили? – спросил я, не оборачиваясь к старику.

Он ответил:

– Да.

– Тогда не вставайте с кресла. Не буду повторять: одно неловкое движение, и вас пристрелят.

Беллингер промолчал.

Внимательно вглядываясь в темную листву дубов, окружающих дом я спросил:

– Чем вы так насолили нашим неожиданным гостям?

– Представления не имею.

Я даже оглянулся.

Старик сидел в своей обычной позе: обхватив руками острое колено. В его взгляде читались удовлетворение и самодовольство. Но спросить что-либо еще я не успел: где-то у ворот ударила автоматная очередь.

20

– Это у ворот… – прислушался я. – А это под южной стеной…

– А это, – сказал я, – сорвали ворота…

И хмыкнул:

– Вам придется здорово потратиться на ремонт. Не думаю, что кто-то возьмет на себя расходы.

И крикнул:

– Сидеть!

Пуля раскрошила стену прямо над головой приподнявшегося Беллингера. Пыль облачком, как нимб, повисла над седыми волосами.

Я не потерял ни секунды.

Это был мой первый выстрел.

Я стрелял на звук, на неясное движение в листве, но почти сразу мы услышали вскрик, а затем треск и глухой удар. Кто-то свалился с дуба на землю.

– Ублюдки, – проворчал Беллингер.

– Кого вы имеете в виду?

– Всех. И тебя тоже, Айрон Пайпс. Все ублюдки!

Снизу крикнули:

– Эл!

Я прислушался.

Беллингер мог быть доволен: он узнал мое настоящее имя. Снизу, из сада, орал разъяренный Берримен:

– Эл, прекрати стрельбу!

– Нам уже можно спуститься? – крикнул я, не вставая с места.

– Спускайся. И отдай старика Лотимеру.

Беллингер с усмешкой взглянул на меня:

– Этот Лотимер… Он тоже садовник?

– Нет. Полицейские вернулись, – буркнул я.

Без всяких возражений Беллингер выложил на стол «Вальтер» и сошел на веранду. Я прикрывал его, положив руку на «магнум», но нужды в этом не было. Тощий Лотимер, привычно откозыряв (он пришел в Консультацию прямо из армии), увел старика в машину.

– Поезжай! – крикнул Лотимеру Джек и раздраженно обернулся: – Эл, в саду одни трупы.

– Половина из них – твои, – хмыкнул я. – Под дубом тоже кто-то валяется.

– И тоже покойник?

– Не знаю.

Короткими перебежками, прикрывая друг друга, мы вошли в рощу.

Бояться было некого. Джек не зря в свое время учил меня стрелять по невидимой цели – в близнеце-крепыше, валявшемся под дубом, жизни было ни на гран. Все же я попросил:

– Влей ему в пасть, Джек.

Берримен, вытащивший из кармана фляжку, возмутился:

– Это греческий коньяк, Эл!

– Подумаешь.

Джек выругался и стволом пистолета разжал зубы уснувшего крепыша. Мы даже не стали его обыскивать. Идя на задание, такие, как он, документов с собой не берут, а над одеждой обычно колдуют специалисты.

– Он открыл глаза!

Мы наклонились над близнецом. Он действительно приоткрыл глаза, но они были залиты смертной пеленой, смутным туманом, который ничем не разгонишь.

– Он что-то шепчет.

Я приблизил облепленное пластырем ухо к самым губам близнеца.

– Беллингер…

– Я не Беллингер, – сказал я с отвращением. – Кто тебя послал? Имя?

– Беллингер…

Я выругался.

– Оставь его, Эл. Лучше сам глотни. Что ты тут курил, от тебя несет как…

Джек даже не стал искать определение:

– Нелегко будет оправдаться перед шефом, Эл. Тут одни трупы.

– Надо было торопиться. Еще полчаса, и нас бы тут попросту подпалили.

Я взглянул на Берримена и рассмеялся:

– Но нас не подпалили.

И пожал ему руку.

P.S.

Я был рад, не увидев в кабинете шефа. Доктор Хэссоп тоже бывает холоден, как глыба льда, но контактов с тобой он никогда не теряет. Думаю, это в нем от любопытства. Доктор Хэссоп всегда был жаден до необычного. На мой взгляд, это лучше, чем думать только о деле. Шеф может и улыбаться, но его улыбке верить нельзя. Есть такие игрушки: сверху перья или какой-нибудь нежный мех, а сожмешь такую игрушку в руке – под ладонью холодная тяжелая глина. Обожженная, понятно. Не знаю, как к таким игрушкам относятся дети, но мне они не по душе.

Наклонив голову, доктор Хэссоп, как старый гриф, без всякого удовольствия изучал нас с Джеком.

– А шеф? – спросил я.

– Шеф изучает отчеты.

Годовые кольца морщин на худой шее доктора Хэссопа пришли в движение:

– У нас нет рукописи, Эл, и у нас нет никого, кто бы мог растолковать приключившееся на вилле Беллингера.

– А сам Беллингер?

– Он знает лишь то, что знает. Это немного. – Доктор Хэссоп раздосадованно моргнул. – Он утверждает, что даже роман свой не помнит. Да якобы и не хочет помнить. Черт подери, мы опять потеряли нить.

– Опять? – удивился Берримен. – Что значит опять? Мы уже с чем-то подобным сталкивались?

– Конечно. Вспомните Шеббса, – доктор Хэссоп покачал головой. – Вы ведь и Шеббсу позволили умереть. Два года тому назад, на станции Спрингз-6.

– А-а-а… – протянул Джек. – Алхимики… Только Шеббс взорвался не на станции. Это случилось прямо на перегоне. Поезд, кстати, стоял.

– «Алхимики»! – Доктор Хэссоп недовольно нахмурился. – Ты так произносишь это слово, Джек, будто мы впрямь гоняемся за средневековыми чудаками. Разве я не объяснил вам, что, в сущности, любой человек, активно ищущий смысла в своем существовании, может считать себя алхимиком?

Мы дружно кивнули, но Джек не удержался:

– Не слишком ли просто?

– Не серди меня, Джек. Усложняют только придурки. Я недоволен вами. Нам нужен был живой человек, человек, которому можно задавать вопросы. Но такого человека нет, и рукописи тоже нет, а Беллингер не из тех, кто охотно делится секретами.

– Те, в кого мы стреляли, тоже не походили на людей, охотно делящихся секретами.

Доктор Хэссоп взглянул на меня:

– Ладно. Не будем об этом. Вернемся к тому, что знаем. Как тебе кажется, Эл, что интересовало нападающих?

– Они хотели убедиться, что Беллингер мертв. Рукопись они уже получили.

– Значит, ключ в рукописи?

– Думаю, да, – неохотно признался я. – Мне не удалось переснять ее всю. Но я говорил, я заглядывал в конец рукописи. Не могу понять, что заставило датчанина вернуться. Этот Мат Шерфиг, он сделал все, чтобы привести немца в Ангмагсалик, но на полпути повернул. Значит, он услышал от немца что-то такое, что повлияло на его решение.

– А может, немец обезоружил его?

– Нет. Готов утверждать, нет. Он вернулся по своей воле. – Я усмехнулся: – Может, ему нашептали что-то злые духи, тот же Торнарсук, к примеру?

Берримен скептически улыбнулся.

– Торнарсук… – Доктор Хэссоп задумался. – Мы еще поговорим о злых духах, а пока расскажи мне о старике. Он ждал чего-то подобного?

Я пожал плечами:

– Мажет быть… Иногда я почти уверен, что он ждал чего-то, причем ждал не один год, но потом начинаю сомневаться – ведь ему грозила опасность… К тому же, он собирался отдать рукопись своему литературному агенту… При этом он знал: рукопись вызовет большой шум. Он даже готовился сменить пристанище. Этот мистер Ламби нашел ему что-то такое – в горах и при озере. Значит, Беллингер ждал осложнений… Как ни крути, ключ, похоже, в рукописи. Может быть как раз в этом решении Мата Шерфига вернуться…

Я взглянул на доктора Хэссопа:

– Не хочу усложнять, но, кажется, Беллингер впрямь укладывается в вычисленную вами цепочку – Сол Бертье, Памела Фитц, Голо Хан, Мат Курлен, кто там еще?

– Беллингер жив, – возразил, Берримен.

– Да. Благодаря нам. Я готов утверждать, его уединение не во всем было добровольным. Он чего-то ждал, он чего-то опасался. Он никого не принимал, он никогда не подходил к телефону…

– Можешь не продолжать, Эл, – сухо прервал меня доктор Хэссоп. – Иногда до тебя что-то доходит, но задним числом, на лестнице. – Он, наверное, даже не подумал о том, что для меня его слова прозвучали чуть ли не буквально. – Вся эта история еще раз подтверждает: где-то рядом с нами существуют люди, проявляющие повышенный интерес ко всему, что выходит за рамки, скажем так, сегодняшнего дня. И эти люди очень многое знают. Очень многое знают, Эл. А я, в свою очередь, хочу знать, что именно они знают! Похоже, эти неизвестные ведут некий сознательный отбор того, на что мы, в силу своей ограниченности, не обращаем должного внимания. Мы могли иметь рукопись Беллингера, но взялись за это недостаточно ловко. Я не виню тебя, Эл, ты все делал правильно, но иногда следует прыгать выше головы. Там что-то есть, в этой рукописи, есть! Он ведь не из оптимистов, наш Беллингер. Не поленись, перелистай на досуге его «Поздний выбор». Старик всегда сомневался, верной ли дорогой идет человечество, или, уточним, наша цивилизация. Может, в новом романе он нашел какой-то особый ответ, какой-то убеждающий, может, даже устрашающий ответ. В «Позднем выборе» он утверждал: мы спустили с тормозов весь ряд конфликтов, мы практически обречены, мы теряем приспособляемость. Отсюда и его вполне простительное желание: оставить рукопись другому человечеству, или хотя бы некоему тайному союзу, о котором он, как и я, мог догадаться. Кто поручится, что такого союза не существует? Кто поручится, что не существует тайного архива, в котором до поры до времени консервируются работы, признанные кем-то, поднявшимся над нами, несвоевременными? Работа самого Беллингера, этот его странный роман, тоже могла показаться кому-то несвоевременной. Я действительно начинаю думать, что этот некий тайный союз играет в нашей жизни гораздо большую роль, чем это может казаться. Черт побери, возможно, не существуй его, наша цивилизация давно рухнула бы, а?

Доктор Хэссоп замолчал, и я вдруг явственно ощутил холодок, пронизывающий до костей, увидел взметнувшуюся над нами снежную пыль. Она скрыла за собой очертания кабинета, гравюры на стенах, книжные шкафы, густо припорошила скалы, бегущих собак, она текла и текла куда-то вверх, в бесконечность – стремительными извилистыми реками, извивающимися ручьями, нежная смутная пелена, пропитанная ядом и проклятиями Торнарсука.

«И все вокруг сразу приобрело бледно-серый линялый оттенок…»

Кажется, так.

Я покачал головой.

Нет, доктор Хэссоп не безумец, он действительно нащупал какую-то тропу. Он видит дальше, чем я или Джек, он видит дальше, чем шеф, иначе тот же шеф давно отказался бы от его услуг.

– Думаю, ты прав, Эл, старик ждал визита. Он ждал неких гостей, которые освободили бы его от его собственных и, видимо, не слишком веселых прозрений. Я сужу по самому отношению Беллингера к миру. Я более или менее наслышан об этом, даже от самого старика. Мораль – изобретение чисто человеческое, она условна. Создавая машину мы только думаем, что создаем машину, на самом деле мы выступаем против самого существа, против природы, создавшей нас. В конце концов, должна существовать некая идея, объясняющая все. Может быть, кое-кто подходил к ней слишком близко, может быть, пока это опасно для человечества. А если это так, то исчезновение Курлена или Сауда Сауда, исчезновение Бертье или Беллингера – только на руку человечеству? Разве нет? Вот тут-то в дело и включается некий тайный союз, который мы условно назвали алхимиками. И я хочу знать, черт побери, кто они, эти люди? А если они не люди, я тем более хочу это знать!

Белая пелена снова скрыла от меня очертания кабинета.

Ледяной посвист ветра, угрюмый снег, промерзшее до дна береговое озеро.

Я хорошо помнил: Беллингер так и писал – береговое озеро промерзло до дна. На отшлифованный ветром лед медлительно падали вычурные снежинки. Сцепляясь кристаллическими лучами, они образовывали странные фигуры – тайнопись Торнарсука. Мог ли ее прочесть некий датчанин, только что накормивший ядовитой медвежьей печенью плененного им немца? Мог ли ее прочесть лейтенант Риттер, считавший, что в Дании все миссис – Хансены?

Я не знал, как увязать узнанное мною с идеей, объясняющей все, я ведь не дочитал рукопись Беллингера.

– Вы становитесь слишком профессионалами, – раздраженно моргнул доктор Хэссоп. – Профессионализм тоже не безопасен, часто он сужает кругозор. Нельзя ограничивать себя поставленной задачей, это, в конце концов, приводит к провалу. Мне будет искренне жаль, Эл, мне будет искренне жаль, Джек, если однажды вас просто пристрелят. Мы столкнулись с чем-то, превосходящим наши силы, но у нас есть воображение. Если алхимики действительно существуют, мы обязаны выйти на них, если они действительно что-то знают такое, что нам неведомо, мы должны понять, узнать это. В конце концов, вся наша жизнь пока – спор с Дьяволом. Да, да, всем нам хочется спокойной беседы с Богом, но пока вся наша жизнь – это спор с Дьяволом. Я убежден: тайный союз существует. Чем бы вы отныне ни занимались, вы должны держать это в сознании.

– Но его цель? – спросил я.

– Она проста, Эл, – неожиданно улыбнулся доктор Хэссоп. – Охранять нас.

– Охранять? Но от кого?

– Да от нас же самих, ни от кого больше. От нашего вечного стремления следовать, прежде всего, дурным идеям.

Он помолчал.

– Я не первый, кто задумывается об этом. Когда-то я цитировал вам Ньютона. Если забыли, напомню: «Существуют другие великие тайны, помимо преобразования металлов, о которых не хвастают великие посвященные. Если правда то, о чем пишет Гермес, их нельзя постичь без того, чтобы мир не оказался в огромной опасности». Разве то, что мы раскопали, не подтверждает тревоги Ньютона? Может, все тайники Вселенной открываются одним единственным ключом, одной единственной великой идеей? Может, кто-то из нас уже приближался к ее разгадке? Не пришло ли время?..

Он покачал сухой головой.

– У меня предчувствие, Эл, – он перевел взгляд на Берримена, – у меня предчувствие, Джек: мы еще столкнемся с алхимиками. Держите это в своих мозгах. Я не знаю, как это случится и случится ли вообще, но помнить об этом надо. И дай Бог, – снова качнул он головой, – чтобы те, кого мы сейчас называем алхимиками, оказались людьми.

– Но я не понимаю… – Я действительно не понимал. – Если некий тайный союз оберегает нас от больших неприятностей, то какого черта мы становимся на его пути? Почему нам не оставить их в покое?

Доктор Хэссоп усмехнулся.

Не торопясь, он дотянулся до ящика с сигарами, размял сигару, обрезал ее. Так же медлительно поднял со стола зажигалку, раскурил сигару, выпустил клуб дыма. Настоящая сигара, не то дерьмо, которое я курил на вилле «Герб города Сол». Глаза доктора Хэссопа смеялись:

– А любопытство? Вечное любопытство, Эл?

Любопытство?

Мы с Джеком переглянулись.

Мы не сговаривались, нам некогда было сговариваться. Просто мы подумали об одном и том же. Быстро и суеверно сплюнув через левое плечо, мы подмигнули друг другу и снова обернулись к доктору Хэссопу.

ИТАКА – ЗАКРЫТЫЙ ГОРОД

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВОСЕМЬ ПРОЦЕНТОВ

1

– У тебя, парень, такая морда, что можно подумать, ты был не в тюрьме, а в роскошном пансионате, – сказал секретарь бюро по найму рабочей силы, небрежно просмотрев мои документы. – К нам всякие приходят, только мы не всяких берем. До решетки где работал?

– Там написано.

– Мало ли что написано. Я встречал людей, у которых бумаги были чище, чем у президента. Кроме того, у нас принято отвечать на вопросы.

– Водил тяжелые грузовики.

– Неприятности заработал на шоссе?

– Нет. В баре.

– Это меняет дело… Наша фирма, – он кивнул в сторону крупно прорисованных на стене букв «СГ», – не любит непрофессионалов. Ты ведь не станешь утверждать, что это неправильно?.. Сядь вон туда. Тебя вызовут.

Я послушно отошел от стойки. Брошенные на ленивую ленту рабочего транспортера мои бумаги уплыли в узкую щель в стене, занавешенную для порядка чем-то вроде фольги.

Проверка? Черт с ней! Консультация выправила мне чистые документы.

Нельзя сказать, чтобы приемная ломилась от желающих отправиться на заработки в Итаку. Кроме меня, у стойки побывал всего один человек – невысокий, плотный, с туго выпирающим из-под ремня животом. Все в нем было добродушно-насмешливым, все в меру, даже живот, и все же что-то мешало воспринимать его цельным сразу. Что?.. Ах, да! Лысина. Этот человек был абсолютно лыс, будто таким и родился. Щеточка прокуренных усов только подчеркивала простирающуюся на его голове пустыню. Впрочем, это ничуть не сказывалось на его настроении. Негромко, но уверенно он басил:

– «СГ»… Давние связи… Не в первый раз…

– А рекомендации? – спросил секретарь.

– Их заменят мои работы. Там приложен список.

– Простите, не обратил внимания.

– Непрофессионально… – подмигнув мне, мягко укорил лысый.

– Это легко поправить, – выкрутился секретарь. – Пройдите в ту дверь. Вас встретит санитарный инспектор Сейдж.

– Джейк? Старина Джейк? – удивился обладатель списка неизвестных мне работ и ткнул пальцем куда-то в свои бумаги: – Видите это название? «Спектры сырцов»? Да, да, именно это. Д.С.П.Сейдж – мой соавтор. Правда, я считал, что он отошел от дел.

– Пройдите в ту дверь, – отчаялся секретарь и сердито глянул на меня, невольного свидетеля их разговора.

Лысый толстяк загадочно подмигнул мне и, поправив обеими руками галстук, шагнул в раскрытую секретарем дверь.

– Не каждому даются такие разговоры. Я бы так не смог, – решил я подольститься к секретарю, но он не ответил, уткнувшись в бумаги. Не в мои. Мои лежали по ту сторону стены, может, как раз перед пресловутым санитарным инспектором Д.С.П.Сейджем. Бумаги человека, только что покинувшего тюрьму.

Встав, я, как и мой предшественник, навалился грудью на стойку:

– Мне долго ждать?

– Торопишься? – нехорошо удивился секретарь. – У тебя болен друг? Тебя ждет семья?

– Никого у меня нет. Но «СГ» не единственная фирма в стране, а я неплохой водитель.

– Чего же ты? – отрезал секретарь. – Обратись в бюро Прайда. Или к Дайверам. Или просто на биржу труда. Подходит?

– Ладно, я подожду, – смирился я. – Похоже, моя судьба – быть в Итаке.

– Бывал там?

– Никогда. Люблю большие города.

– Легче затеряться?

– И это верно, – ухмыльнулся я. – Но дыры, подобные Итаке, тоже бывают надежными.

– Не чувствую уважения и доверия… – начал секретарь, но я его оборвал:

– Не надо об этом. Если доверять, то только себе. Никому больше.

– И ты прав, – неожиданно согласился секретарь.

Встав, он сдвинул в сторону мягко зашелестевшую фольгу:

– Джейк!

В темной щели над лентой транспортера показались большие бесцветные глаза и не без любопытства уставились на меня. Потом тяжелые веки дрогнули, опустились, и их обладатель хрипло выдавил:

– Зайди.

С молчаливого согласия секретаря я обогнул стойку и прошел в приоткрывшуюся дверь. В достаточно просторном кабинете всего было по два: два стола, два кресла, два демонстрационных щита, два сейфа, но человек был один. Того, лысого, не было. Ушел. А тощий длинный мужчина, неестественно прямо возвышающийся над столом, и был, наверное, Д.С.П.Сейдж – санитарный инспектор. С неподдельным интересом он спросил:

– Как тебе удалось побить сразу трех полицейских?

– Случайно, шеф, – ответил я виновато. – Обычно я смирный.

– Верю. Тебе часто приходилось работать кулаками?

– Когда как… – Я не понимал, что у него на уме. – В пределах нормы.

– Верю. А каковы они у тебя, эти пределы?

Я пожал плечами.

– Я к тому веду, – заметил Сейдж, – что мне нужен крепкий и уверенный парень. Чтобы он умел следить за механикой, всегда был на месте, умел постоять за хозяина и, само собой, не совал нос, куда ему не положено.

– Но ведь за доплату?

– Правильно, – без тени усмешки ответил Сейдж. – Но вычеты у нас тоже строгие. Любой каприз влетает в копейку. Покажи руки!

Я показал.

Сейдж хмыкнул и, как ни в чем не бывало, закурил. Но я его понял. На его месте я тоже не преминул бы взглянуть на руки человека, выдающего себя за профессионального водителя. Одного он, конечно, не знал: в Консультации сидят вовсе не дураки. Доктор Хэссоп за неделю так отработал мои ладони, что я мог не бояться осмотров. Тугая, грубая кожа, хоть на барабан пускай, и мозоли самые настоящие. Соответственно и ногти, хотя в меру – ведь по документам я почти год не садился за руль автомашины.

Быстрым движением Сейдж протянул рукой шнур портьеры, и она отъехала в сторону, приоткрыв стену, отделяющую нас от приемной. Стена оказалась прозрачной. Сквозь дымчатое стекло я увидел секретаря и нескольких парней, ломающих перед ним шляпы.

– Знаешь кого-нибудь?

Я покачал головой.

– А-а-а… – догадавшись, протянул Сейдж, – тебя смущает стекло. Не волнуйся, оно прозрачно лишь в одну сторону. Нас никто не видит.

– Разве такое бывает?

– А ты из приемной видел меня или эту портьеру?

– Нет, – согласился я. – Но я, на самом деле, не знаю никого из этих людей.

– Верю. В медицине что-нибудь смыслишь?

– Могу перевязать рану.

– Рану? – прицепился он, чрезвычайно оживившись. – Ты служил в армии? Почему это не отмечено в твоих бумагах?

– Я не служил в армии. Для меня любой порез – рана.

Моя логика его удивила:

– А если перелом? Внутренний перелом, скажем.

– Не сталкивался, – признался я.

– Ладно, – кивнул Сейдж. – Забираю твои бумаги. Завтра утром явишься в аэропорт, пройдешь в нижний бар в северном секторе, там и будешь ждать. Через транслятор объявят имена тех, что летят в Итаку. Если твое имя не назовут, вернешься сюда за бумагами. И помни! – неожиданно резко закончил он. – Из Итаки ты уедешь только через тринадцать месяцев, ни о каких других сроках речи не может быть. А вот продлить контракт, если ты нас устроишь – это можно.

2

Какое-то время я убил на покупку мелочей – зубные щетки, белье, зубочистки. Я не хотел рисковать, меня не устраивали итакские мелочи, мало ли что захочет подсунуть мне тот же Сейдж в тюбике зубной пасты! К тому же я знал, что за мной будут следить, ведь я летел в Итаку – закрытый город и знал, что это не пустой звук.

– Герб, – сказал я сам себе вслух, выруливая на стоянку отеля «Даннинг», – работа началась, будь внимателен.

Не торопясь, я вошел в холл, обменялся с портье двумя-тремя репликами (где интересней: в верхнем или в нижнем ресторане?), набрал несуществующий телефонный номер («Привет, крошка, я уезжаю, не поминай лихом, вернусь, встретимся!»), выкурил сигарету, не спуская подчеркнуто жадного взгляда с долговязой девицы, делавшей вид, что она увлечена каким-то рекламным проспектом, потом, наконец, поднялся на второй этаж.

Коридор пуст, мягкий ковер заглушает шаги.

Не доходя двух шагов до снятого мною номера, я скользнул на лестницу черного хода.

Машина стояла на месте. Джек Берримен, даже не глянув на меня, дал газ, мы вылетели на ярко освещенную улицу. Шторки на стеклах Джек опустил, ему явно нравилась таинственность происходящего. И только здесь, на шоссе, ведущем за город, убедившись, что за нами никто не следует, он хохотнул:

– Ты опоздал на две минуты.

– Фиксировал присутствие.

Джек ухмыльнулся:

– Передержка. Ты мог встретить своего двойника. Впрочем, все обошлось. Сейчас ты бросил покупки на стол, вышел из отеля, сел в свою потрепанную «Дакоту» и отправился в ближайший бар – он дешевле. Там ты будешь пить часов до двенадцати, потом ты снимешь девчонку и, конечно, поволочешь в свой номер. Как, а? – он ткнул меня локтем в бок. – Считай, что это ты получишь удовольствие. Ну а к утру, несколько помятый, но в настроении, отправишься в аэропорт. Ясно?

Я кивнул.

– Этот ты – таскающийся со шлюхами по барам гуляка – не кто иной, как наш агент Шмидт. Он похож на тебя, у него даже голос похож на твой. Если бы ты увидел его в ресторане, ты задумался бы над своей судьбой, – Джек довольно расхохотался. – Что же касается документов, за них можешь быть совершенно спокоен. Они настоящие, мы купили их у одного парня, решившего срочно улететь на Аляску под другим именем. Надеюсь, ему повезет. И тебе тоже.

– А если он опомнится и попробует разыскать тебя – или шефа?

– Исключено.

Он хохотнул:

– Подвыпив, можешь смело кричать: «Я – Гаррис! Я – Герб Гаррис! Я знаком даже с санитарным инспектором Сейджем! Я водитель санитарного инспектора!»

– Ну-ну, – хмыкнул я.

Джек снова ткнул меня локтем в бок.

3

Шеф ожидал нас в разборном кабинете, предназначенном для самых важных бесед. История с экспертом научила нас многому, поэтому Джек тут же прошелся щупом по самым подозрительным точкам. Электроника молчала.

– Мне уйти?

– Останься, – разрешил Джеку шеф.

Коротко изложив историю с наймом, я получил из рук шефа тонкую папку. Под ее коричневой обложкой лежали служебные записки, посвященные деловой карьере Д.С.П.Сейджа, и его фотографии разных лет. Ни одной женщины! – это меня поразило. Если верить запискам, санитарный инспектор Д.С.П.Сейдж все свое время и все свои силы отдавал комбинату «СГ», с которым был связан многие годы. Семьи он не имел, приятельниц тоже, друзей у него никогда не было. Сдержанный, не болтливый, он высоко котировался на службе.

– Не густо, – я, правда, был разочарован.

Шеф усмехнулся:

– Тебе хватит. Враги есть у каждого человека, попробуй найти его врагов, они расскажут больше. Пока же удовлетворись увиденным. Мы не перегружаем тебя аппаратурой. Камеры вшиты в твою одежду, их мощности хватит и для ночных съемок. Снимай все – драки, демонстрации, грязь, аварии, частные кварталы, рабочие цеха, сцены в столовых. Снимай всех – курьеров, боссов, полицейских техников, стариков, алкоголиков, героев. Любая информация, могущая вызвать протест общественности, вот что нам более всего нужно. Так ведь, Джек?

Джек Берримен коротко хохотнул, это у него здорово получалось. Впрочем, я предпочел бы услышать его сестру, на что, разумеется, не мог и надеяться. Не мог даже позвонить ей – я в командировке, исчез. Когда появлюсь, она узнает. Одна мысль об этом вызывала раздражение: Джой не из тех, кто выкладывает всю свою жизнь приятелю.

Ладно…

– Ты хорошо помнишь Итаку? – отсмеявшись, спросил Джек.

– Мне было десять лет, когда отец покинул ее, но я помню город. Еще лучше я помню берег, море…

– Небось, рыбу? На ней вы росли, наверное?

– Это точно. Уж рыбный ужин я повторю!

– Не советую. Счастливое детство кончилось. Крабы, устрицы, рыба – забудь об этом на все время пребывания в Итаке. Снимай море, берега, рощи, рыбаков, если они там еще есть, но о рыбе забудь, к рыбе не притрагивайся.

Он не стал объяснять почему, но я Джеку верил. К тому же шеф кивком подтвердил его слова.

Потом шеф сказал:

– Послушай пару записей, Эл. Неважно, где и кем они сделаны, об этом можешь не спрашивать, но в содержание вдумайся.

Он включил магнитофон.

«Говорите все, Сейдж, – неизвестный голос был ровным, уверенным. – Говорите все, что вас беспокоит. Нашу беседу подслушать невозможно».

«Я знаю, – ответил голос Д.С.П.Сейджа. – К сожалению, ничем не могу вас обрадовать. Ничем. Мы постоянно теряем рабочих».

«А новый набор»?

«Я вынужден ограничивать новые наборы. Я стараюсь брать одиноких людей, но информация все равно утекает. Каждый новый человек – несомненная потенциальная опасность для нашей фирмы».

«А что говорит доктор Фул?»

«Ничего утешительного. Он сомневается. Он много пьет. Его состояние тревожит санитарную инспекцию. Через руки Фула проходят все анализы, даже те, что заставили нас выставить дополнительные посты. Похоже, круг замыкается, и я еще не решил, где его надо рвать».

«Вы сказали рвать, Сейдж?»

«Да, именно. И как можно скорее. Когда слухи о моргачах перестанут быть слухами, а рано или поздно это случится, разразится грандиозный скандал. Кто, как не я, санитарный инспектор Сейдж, сядет на скамью подсудимых? Кто, как не я, будет отвечать за случившееся в Итаке?»

«Ну, Сейдж, не надо отчаиваться. Все в Руке Божьей. Вы же знаете: этот новый заказ даст нам такие проценты, что мы сможем заткнуть глотку даже самим моргачам. Продолжайте следить за происходящим, контролируйте их местонахождение, пугайте тех, кто этого заслуживает, подкармливайте тех, кто может быть вам полезен, и все образуется».

«Если бы так. Мне приходится следить буквально за каждым. Что думает мой секретарь? Куда вечерами таскается мой водитель? Зачем понадобился новый магнитофон любовнице главного химика? Отчего это служащие мехмастерских стали много пить? И почему они всегда напиваются в баре „Креветка“, причем молча? У меня столько ушей и глаз, что я начинаю испытывать апатию. Я не справляюсь с информацией. Похоже, одной моей головы для этого дела уже мало, но не заводить же „СГ“ еще одну такую голову?»

«Мы ценим вашу голову, Сейдж. Мы даем вам чрезвычайные полномочия».

«Ну да, это позволит вам крепче держать меня за глотку».

«Как же иначе, Сейдж?»

Шеф выключил магнитофон.

– Это люди из Итаки, Эл, – пояснил он. – Как ты мог понять, они встревожены, но настроены решительно. А вот сейчас ты услышишь наших друзей, людей из дружественно расположенных к нам фирм.

Кассеты завертелись.

«Теперь, когда военный заказ передан комбинату „СГ“, мы на мели. Это очень опасное положение».

«Разве заказ уже утвержден?»

«Пока нет, но контрольный срок истекает через семнадцать суток. Консультация – наш последний шанс».

«Диверсия?»

«Ни в коем случае! Этим мы, конечно, помешаем „СГ“, но помешаем ненадолго. К тому же, любая агрессивная акция моментально обратит внимание промышленной контрразведки на конкурентов „СГ“…»

«Что же делать?»

«Вы сами упомянули о Консультации…»

«Не льстите. Это была наша общая мысль».

«Так попробуем развить ее».

«Дискредитация „СГ“?..»

«Конечно… Эти странные слухи о моргачах… За ними стоит что-то реальное?…»

«Конечно. Но нелегко выйти на них напрямую. Итака, как вы знаете, закрытый город».

«Неужели и в Консультации думают так же?»

"Нет. Но они там, в Консультации, хотят восемь процентов от возможных прибылей, от тех прибылей, что мы получим, отняв заказ у «СГ».

«Восемь процентов? Колоссальная сумма!.. Но они получат ее, если вернут заказ нашей компании».

Шеф щелкнул выключателем и поднял на меня тяжелые выцветшие глаза.

– Моргачи? – спросил я. – О чем, собственно, идет речь? Почему администрация «СГ» боится скандала, связанного с моргачами?

– В самую точку, – удовлетворенно заметил шеф. – Ты умеешь ставить вопросы. В запасе у нас шестнадцать дней, у тебя, Эл, только десять. На одиннадцатый ты должен сидеть вот здесь и рассказывать нам о том, что вызывает вопросы сегодня. Твое дело – попасть в Итаку и снять на пленку все, что сможешь. Хотелось бы увидеть и то, что снять невозможно. Нас интересует все – неприглядные истории, сомнительные действия, несчастные случаи… Не отвергай ничего. Чем страшней и трагичнее будет выглядеть Итака, главное гнездо «СГ», тем лучше. Нам хотелось бы, чтобы ты обнаружил в Итаке ад. Нам необходима информация, от которой «СГ» вывернуло бы наизнанку. И помни, Эл, у тебя всего десять дней. Ты не имеешь права заболеть, попасть под пулю, не вернуться вовремя или вернуться без материалов. Восемьпроцентов, Эл! Разве такое не вдохновляет?

– В чем заключаются функции санитарной инспекции?

– Итака – закрытый город. Целиком, со всеми потрохами, он принадлежит комбинату «СГ». Там нет полиции, есть полиция «СГ», в Итаке вообще нет ничего, что не принадлежало бы «СГ». А санитарная инспекция… Считай, что это нечто вроде тайной армии. И помни, они умеют делать свое дело, умеют стрелять, идти по следу, вести энергичный допрос, то, что немцы называют коротко – «шарффернемунг»…" Ты понял меня?

Я кивнул. Я любовался шефом.

Чисто выбритые щеки круглились, их покрывал нежный румянец, мутноватые глаза помаргивали за стеклами очков – шеф был уверен в достаточности предоставленной мне информации. И я знал, чего он ждет от меня.

Я еще раз кивнул:

– Десяти дней мне хватит.

В аэропорт я прибыл на полчаса раньше, чем было нужно. Уверенно прошел в свой сектор, разыскал бар и надежно в нем устроился. Пока бармен готовил коктейль, дивясь указанным мною ингредиентам, я лениво листал брошюру, рекламирующую стиральный порошок «Ата».

– Дают порошку якобы французское название и рекламируют с помощью таких же француженок, как мы с вами, – прогудел у меня за плечом басовитый и благодушный голос. – И все это для того, что покупатель чувствовал себя человеком, якобы имеющим свободу выбора!.. Вы не против моего соседства?

– Ничуть, – хмыкнул я, узнавая лысого химика, соавтором которого в свое время был сам Д.С.П.Сейдж.

– Зови меня – Брэд, – заявил он. – Вообще-то я Брэд Ф.К.Хоукс, именно так я подписываю свои работы. Но ты зови меня просто Брэд, мне это нравится. Ведь мы летим в распроклятое место…

– Эл, – подсказал я.

– Мы летим с тобой с распроклятое место, Эл, – похоже, Брэд Хоукс терпеть не мог никакой официальности. – Такое распроклятое, что ему радуешься, только покидая его.

– Еще не поздно отказаться от поездки, – заметил я, разглядывая помятую физиономию Брэда Ф.К.Хоукса. Он изрядно погулял этой ночью: глаза отекли, лысина побагровела, левая щека казалась странно синеватой. Возможно, его били, но утверждать этого я не мог.

– Эл, я видел тебя ночью, – Брэд Хоукс раскатисто расхохотался. – Я видел тебя в ресторане Пайгроуза. Ты был обвешан шлюхами и до такой степени пьян, что не узнал меня. Куда ты дел эту рыжую красавицу, которая пыталась валять тебя прямо там, в ресторане? Не помнишь?

– Черт их всех знает.

– И верно! – Брэд Хоукс одобрительно засмеялся. – Чем быстрее их всех забываешь, тем лучше. Как пейзаж за окном поезда – никакой пользы. – Он осторожно провел ладонью по своей синюшной щеке. – Что тебя гонит в эту чертову дыру? Я имею в виду Итаку.

Его вполне могли подсадить, но на подсадного он походил меньше всего. Багровая перекошенная физиономия, вечный пьяница, гедонист… Впрочем, разве я в его глазах выглядел не таким же? Ведь он видел меня беснующимся в ресторане Пайгроуза…

Меня… Я усмехнулся. Он видел нашего агента Шмидта, я в это время, отсыпаясь, набирался сил, а хлебнул я уже под утро… В общем, Хоукс мне даже нравился. Что-то в нем беспрестанно волновалось, постоянно было в движении. Почти одновременно он вспоминал, хвастался, удивлялся и предупреждал. Не меньше, чем чему-то другому, он дивился моему желанию лететь в Итаку.

– Что тебя все же гонит?

– Деньги, – ответил я коротко. – Еще точнее, их отсутствие.

– Ну да, – хохотнул он. – Конечно, деньги. Глядя на тебя, не скажешь, что тебе сильно хочется влиться в производственную семью. Слышал такое? Все мы – члены единой производственной семьи, ну а это самое производство, естественно, наш дом!.. – Он благодушно, но не без издевательской нотки, хохотнул. – Наш дом!.. В Итаке тоже так говорят. Там всякое говорят. Можно услышать и такое: мы – братья! А? Как тебе? Мы – братья! Ты еще сам это услышишь, держу пари. Только не забывай, братья старшие и младшие. Даже там, где я работал, а это, Эл, было не худшим и вовсе не антидемократическим предприятием, на стене столовой красовался щит: «Здесь отпускают обеды только инженерам и химикам!»

– С точки зрения инженера и химика это не так уж и плохо.

Хоукс пьяно и изумленно воззрился на меня:

– А как же коллективизм, парень?

– Не знаю, – ответил я. Все же напористость его мне не нравилась.

– Чем займешься в Итаке?

– Это мне подскажет санитарный инспектор Сейдж.

– А, Джейк!.. Конечно… Он распорядится… У него есть веселые места… Есть цеха, где ладони белеют от кислот, а легкие меняют цвет, как лакмусовая бумажка… Постарайся не попасть в такой цех, ты ведь водитель?

Я не успел ответить.

К нашему столику неслышно подошел бармен.

– Простите. Вы Брэд Хоукс и Герб Гаррис, следующие в Итаку?

Я кивнул.

– Вас просят на посадку.

– Идем, идем, – хохотнул Брэд. – Теперь ты постоянно будешь чувствовать внимание. В любом случае, Эл, дай мне знать, если Сейдж решит заткнуть тебя в один из химических цехов. Уж я-то знаю, в каком из них штаны будут разваливаться прямо на тебе, а в каком тебе можно будет сэкономить на цирюльнике…

4

Если Хоукс и шпионил за мной, я его не опасался. Он слишком много говорил. Он не давал мне и рта раскрыть – так шпионы не поступают. Только в самолете – на взлете, он внезапно зевнул и впал в столь же внезапное и недолгое забытье. Но стоило самолету войти в облака, он тут же очнулся.

– Еще не океан? – спросил он, протирая глаза.

– Не видно.

– Каждый, кто летит в Итаку, – не отставал он, – первым делом восхищается океаном. Слушай, неужели это правда, что вид этой гигантской лужи улучшает пищеварение?

– Возможно.

Брэд Хоукс снова впал в полузабытье.

Смутные воспоминания всплывали в моей встревоженной памяти. Они наплывали друг на друга, смазывались, исчезали, но тут же возникали вновь. Я видел плоский, будто выровненный мастерком, океан, видел выбегающий на белые пески накат, тенистые рощи, в которых прятались белые коттеджи, шхуну старого Флая, которую он назвал «Мария», видел старую площадь, над которой вонзался в небо железный крест костела. Зеленой, теплой, туманной и солнечной вспоминалась мне Итака. Рай детства – можно было назвать и так.

На летном поле, пустынном и голом, нас встретил санитарный инспектор Д.С.П.Сейдж. По одному ему понятным соображениям он разделил прибывших на несколько групп. Меня он оставил при себе, а Хоукс попал в одну из самых маленьких. Забираясь в автобус, он подмигнул мне:

– Найдешь меня в «Креветке», Герб.

– Подружились? – вкрадчиво спросил Сейдж, проводив взглядом своего бывшего соавтора.

Я промолчал.

– Коммуникабельность не худшая черта, – ответил Сейдж не без тайного удовлетворения.

Я пожал плечами:

– Мне тоже в автобус?

– Нет, мой мальчик, ты будешь теперь при мне и будешь работать на санитарную инспекцию. Видишь машину с двумя антеннами? Беги прямо к ней. Там за рулем человек вот с такими волосами, – он провел рукой по затылку, – сменишь его. Хочу взглянуть, что ты умеешь.

Я кивнул и направился к машине.

Человек за рулем действительно был длинноволос. Крупные локоны обрамляли его худое лицо и падали на плечи, широкие и сильные. А глаза его мне не понравились – выпуклые, злые. Он сразу спросил:

– Сейдж послал?

– Да.

– Давно водишь машину?

– С детства.

– Не хами, – предупредил он. – В твоем детстве не было таких машин.

– Это точно. Те машины не были напичканы таким количеством приборов, но я справлюсь и с этой.

– А для чего эти приборы? – вкрадчиво спросил длинноволосый, обводя широкий щиток, забитый указателями, и еще два таких же, установленных внизу, между сиденьями. – Ты знаешь?

– Нет. Но надеюсь, мне скажут.

– В свое время, – хмыкнул он. – Но оно еще не пришло. – И сухо сказал: – Мое имя – Габер. Включайся.

– Мы не будем ждать инспектора?

– Обойдется без нас… Дави!

Я выжал сцепление.

– Дуй по шоссе и не позволяй, чтобы нас обгоняли.

Машина была легка на ходу, надежна в управлении. Такую нелегко обогнать, да и обгонять нас было некому. Туман бледными струйками несло через пустую дорогу, пролегавшую по таким же пустым, страшно изрытым оврагами полям.

– Здесь везде так?

– Не узнаешь? – настороженно спросил Габер и тряхнул своими локонами. – Давно не бывал в Итаке?

– Я вообще не бывал в Итаке. Но ведь тут рядом океан. Почему так голо?

– Это не тропики, – неубедительно ответил Габер.

Итаку я действительно не узнавал.

Двухэтажные коттеджи кое-где еще сохранились, но они давно потеряли свой белый цвет, выглядели постаревшими, униженными, а главное – исчезли все рощи. Пейзаж теперь определялся не рощами, а серыми пирамидами заводских цехов, тянущихся на протяжении почти всех пятнадцати миль, что отделяли центр Итаки от аэропорта. Правда, сохранилась высокая арка, построенная из китовых ребер. Над нею сияла хитроумно сплетенная из неоновых трубок надпись: «Ты вернулся в Итаку!»

Шлагбаум под аркой был опущен. Дежурный в желтой униформе с эмблемой «СГ» на рукаве и с пистолетом за поясом (кобуры на нем я не увидел) кивнул Габеру:

– Кто с вами?

– Новый водитель Сейджа. – Хмыкнул тот. – За нами следует кортеж. Будьте внимательны.

В городе я сбавил скорость. Деловой квартал мне не нравился всегда – узкая улица, зажатая каменными многоэтажками. Раньше здесь было чуть просторнее, но мне и раньше не нравилось это место.

– Бывает тут солнце? – спросил я.

Габер усмехнулся:

– Ты приехал не на курорт.

И коротко приказал:

– Тормозни!

Его тяжелая рука опустилась мне на плечо, но я и сам успел среагировать.

Нелепо пританцовывая, странно тряся маленькой седой головой, часто и недоуменно моргая выкаченными, как у глубоководной рыбы, глазами, чуть ли не под машину двигалась, ни на что не обращая внимания, тощая оборванная старуха. Впрочем, старуха ли? Как определить ее возраст? Тем более, что за ее горбатой спиной, прямо в грязном мешке с вырезанными в нем отверстиями для рук и ног, находился уродливый большеголовый младенец.

Он был отвратителен. Этот младенец поражал воображение. Не должно быть у младенца такой большой головы, таких странных, низко расположенных ушей, крошечных, утонувших в темных подпухших глазницах бессмысленных, пустых глаз…

Я не успел раскрыть рта, а Габер уже снимал трубку радиотелефона. Впрочем, его вызов не понадобился: из-за поворота с воем вылетел желтый, крытый брезентом, грузовик. Два здоровенных санитара все в той же желтой униформе с эмблемой «СГ» на рукавах ухватили старуху и сунули ее под брезент вместе с младенцем.

– Что это за чучело? – оторопев, спросил я.

– Моргачка, – с отвращением сплюнул Габер.

– Моргачка?

– Ну да, – все с тем же отвращением повторил он. – Моргачка. Только не болтай о моргачах в людном месте, в Итаке этого не любят. Моргачи – первые разносчики любой заразы, заруби это на своем носу, парень. Прямой долг любого служащего «СГ» – следить за этими уродами. Им предоставлен не худший кусок Итаки, незачем бродить по городу. – Он вытащил пачку сигарет и одну из них сунул мне в губы: – Пойдешь сейчас в отель «Морское казино». Это совсем рядом, направо через квартал. Там на тебя снят номер. Утром явишься в офис, это сразу за «Кареттой», тебе подскажут. Получишь свою машину и инструкции. Все. Выкатывайся!

Я с удовольствием выкатился, Габер исчез.

Я остался один на невеселой пустынной улице. Раньше таких улиц в Итаке не было. И я мог поклясться на Библии, что раньше никто не знал и такого слова, как моргач.

5

Машина, которую я получил утром, поразила меня. Мощный джип, буквально напичканный электроникой и приборами. Я увидел даже барометр. Видимо, санитарная инспекция «СГ» имела какое-то отношение и к погоде. Здесь же, прямо под правой рукой, располагались трубки двух радиотелефонов.

– Ты входишь в систему санитарных патрулей, – объяснил мне довольно угрюмый тип – старший механик. – Отзываться будешь на «тройку». Это твой номер.

Весь день под руководством все того же механика я изучал машину и вполне бы мог продолжить это дело и вечером, но этот угрюмый тип прогнал меня:

– Твое время кончилось. Ты должен вовремя отдыхать, – это в наших интересах. Санитарным патрулям нужны здоровые парни.

– А могу я воспользоваться машиной?

– Так все делают, – хмыкнул механик. – А парковать за чей счет?

– Разумеется, за мой.

Он удивленно поднял глаза:

– Ты откуда?

Я назвал южный городок, фигурировавший в моих документах.

– Там все такие?

Но взять машину механик мне разрешил.

Вернувшись в отель, я умылся и заказал обед. Его доставили быстро. Тележку толкал хмурый парнишка с узкими, косящими в разные стороны глазами.

Я спросил:

– Ты умеешь смеяться?

Он ответил:

– Зачем?

Я пожал плечами:

– Ну хотя бы из приличия. Улыбку-то ты можешь изобразить?

Он ответил:

– Зачем?

Я опять пожал плечами:

– Ты серьезный парень. Можешь не улыбаться, но скажи мне: как тут с белыми передничками и вообще… – я задумчиво покрутил над головой пальцами.

– Долго вам придется искать.

– Почему? Не утопили же вы девочек в океане?

– Кто мог, тот сам смылся за океан, – глядя мимо меня, загадочно ответил парнишка.

– А почему ты не смылся?

– Я не боюсь пьяной рыбы.

– А что это?

Парнишка спохватился. По бледным щекам расползся нездоровый румянец, глаза разъехались еще шире:

– Сами узнаете.

– Ладно, иди. За тележкой придешь попозже. Бар «Креветка», это далеко от отеля?

– Совсем нет.

– Веселое место?

– Кому как, – мальчишка оказался неисправимым. – Главное, смеяться вовремя.

Когда-то бар «Креветка» принадлежал старому Флаю. Сюда приходили выпить, пошуметь, попробовать хорошую морскую рыбу, поиграть на бильярде. Мальчишкой мне случалось заглядывать в «Креветку», хотя старый Флай мальчишек недолюбливал. Но меня посылал отец, я не мог отказаться от похода в опасный бар, и это всегда было как самое настоящее, сулившее неизвестно что путешествие. Ведь, отпуская устриц, старый Флай мог крепко держать тебя за ухо.

Жив ли Флай?

Я не боялся, что он меня опознает – слишком много лет прошло с тех пор, – но ведь могли сохраниться гонявшие со мной по пляжу мяч мои ровесники и ровесницы, с которыми я отплясывал в летнем дансинге рядом с китовой аркой.

Я усмехнулся. Не думаю, что меня можно было узнать, тем не менее, я волновался.

6

«Креветку» я разыскал сразу, хотя все старые постройки рядом с баром давно снесли. Свободных мест в заведении оказалось больше, чем того требовала хорошая репутация, но я этому не очень удивился; а вот ребята, обслуживающие бар, меня удивили – все они были мрачными, как смерть, и, несомненно, находились под градусом.

Веселое местечко, подумал я, усаживаясь за стойкой.

Человек пять-шесть сидело за столиками, еще двое расположились рядом со мной. Длинный, тощий старик, даже на вид какой-то запущенный, сидел за стойкой на бочке. Время от времени он надсадно и подолгу откашливался. Что-то знакомое послышалось мне в его кашле. Я наклонился к застывшему над только что опорожненным стаканом соседу:

– Кто это?

Парень безо всякого интереса ответил:

– Старый Флай. Хозяин заведения.

Но я уже узнал Флая. Время здорово обработало его – почти лишило волос, обесцветило бороду, погасило глаза, простегало морщинами щеки, лоб, шею.

– У него еще и мозги не в порядке, – добавил сосед, будто прочитав мои мысли.

– Что так?

– Все, кто мог, побросали свои заведения и смылись куда подальше. А старик все держится за «Креветку». Его уже раза три поджигали, он нанял охрану и тратит на свое заведение больше, чем с него имеет. Идиот!

Старый Флай, откашлявшись, повернул голову. Вряд ли он слышал нас, но ощущать взгляд его бесцветных глаз было неприятно.

– Он уже давно никому не верит, – неодобрительно хмыкнул мой сосед. Видно, над Флаем привыкли посмеиваться. Мой сосед крикнул: – Старик, поговори с нами!

Флай медленно покачал головой, но в его мутных пустых глазах неожиданно зажглись огоньки понимания.

– Что-нибудь вспомнил? – ухмыльнулся мой сосед?

Старый Флай шевельнул губами. Я больше угадал, чем услышал:

– Океан.

Ничего к этому не добавив, он зашелся в новом приступе кашля.

– Послушайте, – сказал я Флаю. – Что вы мне посоветуете заказать?

Старый Флай, наконец, откашлялся.

– Подонки! – выругался он. – Дурачье! Если хотите жрать, идите к Коннеру или к Хуго. У меня закусывают.

«Старый сукин сын! – восхитился я. – Меня он, конечно, не узнает, но энергию он еще не растерял».

– А вон доктор Фул, – толкнул меня локтем сосед. – Знаешь его? Он каждый день накачивается в этом баре.

Я оглянулся.

Невысокий человек в легком сером костюме поднялся из-за столика и, покачнувшись, двинулся к двери. Когда он поднял голову, я успел увидеть его огромные пронзительные, как у святого, глаза. Это меня чуть не рассмешило: святой в Итаке! Но глаза у него, правда, были пронзительные.

Фул… Доктор Фул… Я вспомнил прокрученную мне шефом на магнитофоне запись… «Он сомневается. Он много пьет. Его состояние тревожит санитарную инспекцию. Через руки Фула проходят все анализы, даже те, что заставили нас выставить дополнительные посты…»

Через руки Фула проходят все анализы – эти слова я хорошо запомнил. Такого человека жаль было упускать, но я его уже упустил. Не мог не упустить.

Дверь бара с грохотом распахнулась. Брэд Хоукс отмечал прибытие в Итаку.

Не знаю, где он собрал такую компанию, но она выглядела весьма пестрой: люди примерно его возраста, в приличных на вид костюмах, но встрепанные, с болтающимися галстуками, с багровыми лицами: их голоса до потолка заполнили бар.

Я не хотел веселиться с Хоуксом.

Пользуясь тем, что он сразу же шумно повалился в кресло, требуя бармена, я отступил за стойку, к узким дверям, которые когда-то служили черным ходом в бильярдную. И не ошибся: там и была бильярдная – столы под зеленым пыльным сукном, пирамиды пыльных шаров, на полочке раскрошенные мелки.

И первое, что я услышал, было:

– Дай ему еще раз!

Я оглянулся.

Человек, которого били, не отличался крепким сложением. Сознание, по крайней мере, он уже потерял. Один из экзекуторов держал его сзади за заломленные за спину руки, а другой, небольшого роста, узкий в бедрах, спортивный, не торопясь, с чувством бил жертву в живот тупым носком тяжелого кожаного ботинка.

Они занимались своим делом столь сосредоточенно и целеустремленно, что мое появление осталось ими незамеченным. Зато третий сразу увидел и узнал меня. Это был Габер. Он тряхнул своими крупными локонами и сказал:

– Прекрати, Дон. У нас гости.

– Гости?.. Один гость, – уточнил низкорослый, поворачиваясь ко мне. Он смерил меня взглядом и ухмыльнулся: – Сам выйдешь или помочь?

– Сам выйду, – сказал я миролюбиво. – Ваш приятель свое получил, могу добросить его до дома.

Ни в какой другой ситуации я не полез бы в чужую ссору, но люди Габера калечили доктора Фула, я не мог этого допустить. «Через руки Фула проходят все анализы, даже те, что заставили нас выставить дополнительные посты…» Ради доктора Фула можно было рискнуть.

Но низкорослый спортивный экзекутор, видимо, думал иначе. Он не торопясь подошел ко мне и сгреб меня за рубашку. Наверное, он был очень упрямым, я знаю такие ухмылки, поэтому, не желая испытывать судьбу, сразу рубанул его ребром ладони по горлу. Он, хрипя, упал на пол.

Я оттолкнул его ногой в сторону.

– Ваш приятель свое получил. Почему бы не оставить его в покое?

Прозвучало это двусмысленно, поскольку могло относиться и к низкорослому, и к доктору Фулу. Это развеселило Габера. Он неожиданно рассмеялся.

– Ты прав, этот парень свое получил. Забирай его и катись из «Креветки».

Прислонясь к стене, он с удовольствием наблюдал, как я поволок избитого доктора к выходу.

В машине доктор Фул очнулся.

– Где вы живете? – спросил я.

– Святая площадь, – с трудом выдавил он. – При клинике.

Я нажал на стартер.

– Гаррис, – окликнул меня с порога Габер. – Когда это чучело придет в себя, – он, конечно, имел в виду доктора Фула, – напомните ему, что он сам полез в пьяную драку. Сам! С ним это уже бывало.

Глаза Габера смеялись, но я его понял.

Я кивнул.

– Все слышали? – спросил я доктора Фула, когда мы отъехали по меньшей мере на квартал.

Он обессилено кивнул.

7

Утром в местной газете (ее подсовывали мне под дверь, видимо, ее доставка входила в оплату номера) я прочел о драке, случившейся в бильярдной бара «Креветка». Автор заметки негодовал: такое происходит не в первый раз, бар старого Флая – бесчестное место. Это не я придумал, там так и было сказано – бесчестное место. Автор заметки настаивал: Итака – не из тех городов, где можно мириться с подобными очагами насилия, давно пора заняться заведением старого Флая. Сегодня там избили доктора Флая, а завтра изобьют главного санитарного инспектора. Колонисты способны и не на такое!

Насчет колонистов я ничего не понял, но это меня насторожило.

Я отложил газету.

Эта история могла обойтись мне дорого, ведь доктора Фула били люди Габера, то есть те же самые сотрудники санитарной инспекции. Вот почему утром я постарался широко и виновато улыбнуться ему.

Габер понял меня.

– Забудь, – тряхнул он длинными локонами. – Ты вел себя по-мужски.

– Я виноват, – настаивал я. – Просто я еще не знаю Итаки.

– Ладно, – ухмыльнулся Габер. – Мыслишь ты верно. Драку все равно начал сам доктор. Ты ведь, кажется, тоже видел это?

– Нет, – замотал я головой. Я вовсе не стремился во всем поддакивать Габеру. – Самое начало драки я не захватил.

Всем своим видом я показывал, что мне плевать на эту историю, но в тот же день меня все-таки вызвали к санитарному инспектору Сейджу.

– Герб, – строго заметил он. – Твоя машина всегда должна быть на ходу.

Он произнес это тоном, не оставлявшим сомнений: он все знает о моем вчерашнем приключении.

Я кивнул.

– Ты всегда должен быть в форме, Герб. Наши поездки, как правило, будут связаны с санитарным контролем города. Чтобы ты не задавал лишних вопросов и не нарывался на неприятности, объясню: мы следим за моргачами. Это жаргонное слово, Герб, старайся не пользоваться им. В Итаке не любят напоминаний о несчастье, постигшем город. У нас есть другой термин: колонисты. Это те, кто в свое время не уберегся от болезни Фула, да, да, болезни Фула! Она названа так в честь доктора Фула, сумевшего первым найти ее возбудителей. Санитарная инспекция выделила колонистам особый район, но ты сам должен понимать, больные люди не всегда могут отвечать за свои поступки. Бывает, они бегут с определенной им территории. Наше дело – водворять их на место, чтобы не повторилась трагедия прошлых лет, когда Итака потеряла немало своих обитателей. Комбинат «СГ» вкладывает колоссальные средства в борьбу с болезнью Фула. Следить за колонистами не последнее дело. Болезнь Фула разносят именно они.

Я кивнул.

– Надеюсь, я все объяснил понятно?

– Вполне.

– Район, где нынче живут колонисты, – это Старые дачи. Он охраняется. Имей это в виду, чтобы в тебя случайно не выстрелили.

Я кивнул.

Старые дачи…

Я хорошо помнил этот район… Песчаные берега, за ними начиналось и тянулось мелководье… Там же стоял в свое время бревенчатый дом старого Флая… Много позже именно на те пески выбросило ночным штормом его шхуну «Мария»… По незаметным, но хорошо известным нам, мальчишкам, бродам не раз удавалось пересечь всю бухту из конца в конец. Туристы диву давались, видя шествующих через бухту пацанов… Сохранились ли те броды?

– Получается, что я не просто водитель?

Санитарный инспектор Сейдж удивленно и высоко вскинул брови. Его забавляла моя тупость. Он, кажется, начинал доверять мн