/ / Language: Русский / Genre:det_history, / Series: Bestseller

Семь Преступлений В Риме

Гийом Прево

Рим. Начало XVI века. Город слепящей роскоши, вольных нравов, высокого искусства, тонких ватиканских интриг… ЭТОТ город не удивить изощренными преступлениями. Однако ТЕПЕРЬ потрясен даже ко всему привыкший Рим. Ведь таинственный убийца не просто оставляет тела своих жертв на самых знаменитых памятниках Вечного города, но и сопровождает каждое из преступлений загадочным посланием на латыни. Кто он? Почему убивает? Чего добивается? По какому принципу выбирает жертвы? Разгадка кроется где-то в ПОСЛАНИЯХ преступника… но ГДЕ?

2000 ru fr Ж. В. Антонов Roland roland@aldebaran.ru FB Tools 2006-07-26 http://lib.aldebaran.ru OCR Roland; SpellCheck Владимир 7550364C-173D-4DD4-B7C1-F79692BDD177 1.0 Семь преступлений в Риме АСТ Москва 2005 5-17-0268845-9 Guillaume Prevost Les Sept Crimes De Rome 2000

Гийом Прево

Семь преступлений в Риме

Посвящается Софии, Шарлю и Полине

Сорок лет прошло — и вот я тоже старик.

Сорок лет — с того дня, когда я дал слово мессеру Леонардо нарушить молчание лишь на закате дней моих.

Сорок лет я хранил его — и вот пришло время.

В этот вечер я приказал принести в свою комнату все свечи, какие нашлись в доме, придвинуть к широкому окну кресло и стол и запретил домочадцам отныне отвлекать меня. Лишь малыш Лучио будет приносить мне еду и лекарства. А дальше — видно будет…

Может быть, я опоздал…

И все же клянусь описывать здесь только правду, и ничего, кроме правды.

Клянусь не утаивать ничего из того, что я тогда слышал или о чем думал.

Клянусь не изображать хороших людей лучше, чем они были, а плохих — хуже, чем они могли бы быть.

Клянусь, наконец, коль память меня не подведет, точно описать события, всколыхнувшие весь Рим зимой 1514 года… Только несколько человек знали тогда, какой ужасной опасности подвергалось в ту пору сердце города и, кто знает, может быть, всего христианского мира в целом.

Теперь-то я уж никого не боюсь… Хватило бы времени…

1

Когда же в действительности начались эти злодеяния? Лишь многим позже я понял, насколько глубоко уходили их ядовитые корни в историю города. Однако в то утро 20 декабря 1514 года для меня, как и для всех горожан, первое предупреждение свыше прозвучало как гром среди ясного неба.

Тем утром Флавио Барбери, сын капитана полиции Барбери и мой самый близкий друг, чуть свет забарабанил в дверь домишки на виа дель Говерно Веккьо, в котором жили мы с матушкой. Солнце только что взошло, и я немало удивился, увидев, как он подпрыгивает под навесом крыльца словно одержимый, не в силах умерить охватившего его возбуждения.

— Гвидо, — выпалил он, — что-то страшное произошло на колонне… Побежали…

У меня только и хватило времени накинуть плащ с капюшоном и бросить взгляд вверх по лестнице, ведущей на второй этаж, моля, чтобы матушка не проснулась, как Флавио уже бегом тянул меня по пустынным улочкам к Корсо.

Что-то страшное на колонне…

Когда мой отец был еще жив, мы занимали красивый дом севернее, близ церкви Святой Марии, около Марсова поля. Площадь с колонной Марка Аврелия находилась совсем рядом, в двух шагах, там было любимое место наших детских игр. Так что мне трудно было вообразить, что могло случиться в этом с детства знакомом квартале, — плохое настолько, что меня подняли спозаранку. Я пытался на бегу расспрашивать Флавио, но он лишь качал головой и прибавлял шагу. Может быть, там подрались бродяги и его отца позвали усмирять их?

Выскочили мы на площадь с улицы Бурро, и тут я понял, что произошло нечто более серьезное. Вокруг колонны стояло человек тридцать, большинство в праздничной одежде, на груди у некоторых болтались забавные маски разных животных. Несколько женщин обхватили головы руками, а мужчины, оцепенев, смотрели в небо. Монумент окружали вооруженные гвардейцы, словно боясь, как бы кто-нибудь оттуда не убежал.

Но самой странной была тишина.

— Там, вверху, — шепнул Флавио.

Я спокойно поднял голову, заранее зная, что увижу: уходящую в небо стрелу серого камня, на которой высечены даты побед Марка Аврелия над германцами, а на самом верху — конную статую победителя.

Однако, к моему большому изумлению, император восседал на лошади не один: кто-то, обняв его за шею, сидел сзади на крупе. Кто-то, или, точнее сказать, то, что осталось от этого человека: обнаженное окровавленное обезглавленное тело. Из его спины, будто стрела из мишени, торчал короткий меч. Снизу невозможно было рассмотреть, принадлежало тело мужчине или женщине.

— Чего все ждут? — так же шепотом спросил я. — Внутри колонны есть лестница; надо подняться и снять это безобразие.

— Отец ушел за ключами, — прошептал Флавио. — Но сперва нужно найти хранителя ключей, только боюсь, что в такой час… Короче, я побежал за тобой потому, что впереди будет самое интересное: люди считают, что виновник этой… этого все еще скрывается внутри…

— Как так?

— Да, вчера до поздней ночи во дворце Марчиалли пировали… На площади играли музыканты, многие из гостей танцевали почти до рассвета. Некоторые даже уснули под тентами у подножия колонны. — Он показал на кипу грубых полотен, сваленных чуть дальше. — По словам этих людей, никто не мог выйти из дверцы незамеченным. Не исключено, что зверь еще в своей норе.

Я не успел выразить свои сомнения, так как к колонне подскакала группа всадников во главе с его отцом. Люди разом отпрянули к дворцу Марчиалли, страшась увидеть нечто ужасное. Худой и лысый мужчина, которого я видел впервые, открыл дверцу монумента большим ключом, вынутым из кожаной сумки, и ловко отскочил. Капитан Барбери сделал знак двум солдатам обнажить мечи и войти в проем.

С сильно колотящимися сердцами, не сводя глаз с колонны, мы застыли в ожидании. Но вскоре оба солдата показались наверху, на площадке, служившей цоколем статуи.

— На лестнице никого, капитан! Ни единой живой души!

Из толпы послышался гул облегчения, а может быть, разочарования. В открытую дверь бросились еще два солдата, чтобы помочь освободить коня императора от его мрачной ноши.

— Пошли, — произнес Флавио, дергая меня за рукав. Расталкивая зевак, мы приблизились к его отцу, который горячо спорил с хранителем.

— Никто, кроме вас, не имеет доступа к этой связке?

— Никто, капитан.

— Вы не теряли ключи и никому не одалживали их?

— Они всегда лежат в этой сумке, а сумка — в сундуке в моей комнате.

Импульсивный, как и большинство молодых людей, я не утерпел, чтобы не вмешаться:

— А нет ли запасных ключей, которыми кто-нибудь мог воспользоваться?

Вопрос мой, показалось, вконец испортил настроение хранителю, и тот смерил меня взглядом. К счастью, отец Флавио пришел мне на помощь:

— Не обижайтесь, это Гвидо Синибальди, сын бывшего римского баригеля 1. Он унаследовал от своего отца любовь к загадкам и, кто знает, может, его талант. Можете отвечать ему, как мне.

Он приветливо посмотрел на меня, и хранитель не осмелился увильнуть от ответа.

— Разумеется, есть запасные ключи от колонн и от всех зданий, за которые я отвечаю. Но находятся они в замке Сант-Анджело и охраняются лучше, чем у меня.

Замок Сант-Анджело… Уж если кому-то понадобились ключи, то из дома хранителя их украсть легче, нежели из папской крепости, в которой содержат преступников.

В этот момент из колонны вышли четверо солдат, и вновь дрожь ужаса пробежала по толпе: на плечах гвардейцы держали изуродованное тело без головы, пронзенное чем-то вроде меча.

Когда они опустили его на землю, перевернув на бок, мы сгрудились вокруг трупа: бесспорно, это были останки мужчины, скорее молодого, судя по развитым, но уже одеревенелым мускулам. Обрубок шеи выглядел омерзительно и представлял мешанину из темно-красного мяса и раздробленных позвонков, уже затянутую прозрачной пленкой: какую же силу надо было иметь, чтобы мощным ударом перерубить кости!

Несмотря на прохладу, от трупа исходил тошнотворный запах.

Солдаты, зажимая носы, отодвинулись, а я, повинуясь не знаю уж какому инстинкту, воспользовался их замешательством, чтобы проскользнуть внутрь колонны.

Как я и ожидал, там было темно и сыро, спертый воздух пах селитрой. Основное пространство занимала винтовая лестница с двумя сотнями ступенек. Под лестницей было что-то вроде убежища, где на корточках могли бы уместиться два человека. На земляном полу виднелись широкие коричневые пятна, похожие на высохшие лужи крови, вытекшей из жертвы. Но не было никакого оружия или предмета, выдававшего присутствие убийцы.

От прикосновения руки капитана Барбери к моему плечу я вздрогнул.

— Ну? Что об этом думает наш молодой врач?

Несколько обескураженный, я повернулся к нему лицом:

— Прошу простить мою вольность, капитан, любопытство оказалось сильнее меня. Я знаю, что…

— Можешь не извиняться, — отрезал он. — Мужчина был убит именно здесь, ты тоже так считаешь?

Я было собрался ответить, но тут мои глаза, привыкшие к темноте, усмотрели нечто за его спиной.

— Похоже на надпись на стене, капитан, взгляните… Он открыл дверь пошире, впустив свет, и мы вместе увидели буквы, написанные, вероятнее всего, пальцем, обмакнутым в свежую кровь:

«EUM QUI PECCAT…» 2

— Это мне ни о чем не говорит, — заявил отец Флавио, нахмурившись. — Абсолютно ни о чем…

Я перечитываю эти строчки и должен признать, что они не очень раздражают меня.

Вот так мы впервые столкнулись с грубой силой, которая для многих стала впоследствии воплощением злого духа. И тем не менее я отдаю себе отчет в том, что некоторые стороны этого повествования покажутся непонятными моему читателю, если сразу не пролить на них дополнительный свет. Для начала — об отношении ко мне капитана Барбери, о той снисходительности, благодаря которой я оказался в центре бурных событий.

Объясняется она, без сомнения, тем, что мой отец в течение тридцати лет занимал должность баригеля Рима, руководил службой, обеспечивающей безопасность в городе. Он всегда честно и добросовестно выполнял свои обязанности, распутал несколько весьма щекотливых дел — времена-то были не из простых, — от которых другие отказались бы, будь они на его месте. Народ очень доверял отцу.

Но однажды утром — это было в 1511 году, — преследуя преступника, он оказался в таверне «Собака» на Цветочном поле. До сих пор неизвестно, что там произошло на самом деле. Раздался выстрел, завязалась перестрелка, и мой отец рухнул меж столов. Убийце удалось выскочить в окно и убежать. В тот момент рядом с отцом находился его верный помощник Барбери, который так и не смог простить себе, что не уберег его. Мне в то время как раз стукнуло восемнадцать.

Семья наша не была состоятельной — прямое доказательство честности и неподкупности отца, — так что мать вынуждена была покинуть уютный дом на Марсовом поле, и мы переехали в жилище поскромнее. Она особенно противилась моему стремлению к военной службе. Потеряв мужа, она не желала такой же участи своему сыну.

Пришлось избрать профессию врача. Я поступил в городской университет, где преподавали такие известные профессора, как Бартоломео из Пизы или Аккорамбони из Перуджи. Оба они принадлежали к папскому окружению. Учиться мне нравилось, и без ложной скромности скажу, что из меня получился неплохой практик. Но дело не в этом. Все годы после гибели отца Барбери заботился о нас, поддерживал нас материально, даже больше, чем требовалось. Однажды зимой он, даже не предупредив нас, оплатил счета наших поставщиков. Ведь полагавшаяся матери пенсия была незначительной. Излишне говорить, что он чувствовал себя ответственным за смерть моего отца.

Одним словом, Барбери потакал мне, не препятствовал действовать по моему усмотрению, а иногда даже обращался ко мне за помощью. Так я и оказался вовлеченным в события, на несколько недель осложнившие мою жизнь.

2

Новость об убийстве быстро разошлась по прилегающим кварталам. Один за другим кварталы Святого Евстахия, Парион, Понте и даже Борго по ту сторону Тибра наполнились разноречивыми слухами. Говорили об оргии во дворце Марчиалли, о сражении в сомкнутых боевых порядках между враждующими кланами, о смертельной шутке с далеко идущими последствиями.

В Риме всегда лилась кровь: история города состоит из длинной вереницы битв, стычек, подогреваемых ненавистью. Враждовали знатные роды Колонна, Орсини, Франджипани; они регулярно затевали побоища из-за какой-нибудь улицы или дворца. Даже сами папы после того, как престол был перенесен из Авиньона, вынуждены были браться за оружие для утверждения своей власти, не признаваемой больше народом. Опять же войны — сколь частые, столь и непонятные. Сегодня воюют против Венеции или Флоренции, завтра отбиваются от немцев, испанцев или отражают атаки французов; французов, впрочем, — чаще всего, особенно много кровавых преступлений совершено за последние двадцать лет, и в частности, при папе Борджиа. Отравления, удары кинжалом, стрелы, пущенные из аркебуз: рождение нового века обильно орошалось кровью.

Однако 20 декабря 1514 года привыкшие ко всему римляне отнеслись к мертвецу на колонне как-то иначе, словно увидели в этом некий зловещий знак. Их поразило не само убийство, а манера, с которой оно было преподнесено. Убийца или убийцы, выставив на всеобщее обозрение дело рук своих, будто бросали вызов Вечному городу…

Когда я вернулся домой, матушка сразу заметила мое возбужденное состояние. Она учинила форменный допрос, желая знать, куда это я улетел спозаранку, и пытаясь выведать, в какое дело я вляпался. На мои уклончивые ответы она только вздыхала, как делала когда-то, слыша ободряющие слова отца: она боялась за меня так же, как и за него.

Я наспех оделся и побежал в университет на лекции. Добрую часть второй половины дня терпеливо слушали одного врача из Метапонто: сильно жестикулируя, он рассказывал нам о приступах коллективной одержимости, свидетелем которых был сам в окрестностях Таранто: семьи, а иногда и целые деревни беспричинно предавались исступленной пляске — все, от мала до велика, независимо от пола. Плясать люди переставали, только свалившись в изнеможении на землю. А животы у них раздувались так, что невозможно было привести их в нормальное положение ни с помощью стягивания ремнями, ни даже прыгая на них. Некоторые умирали в жестоких конвульсиях, с пеной у рта. Но многих удавалось спасти: им играли тихую мелодичную музыку, чтобы упорядочить движения, смягчая тем самым приступ. Причиной всему, говорил врач, считают укусы тарантула. Однако с этим можно бороться. Когда укус свежий, яд можно высасывать из ранки с помощью соломинки. В подтверждение своих слов он продемонстрировал, как это делается; немногие среди нас отважились воспроизвести этот метод: яд тарантула очень вреден для полости рта, как и для всего тела. Нам казалось, что скорее уж умрет врач, нежели вылечится больной.

Наконец прозвонили к вечерне, и я смог улизнуть. Побежал я прямо к больнице Сан-Спирито, которая возвышалась на правом берегу Тибра. Лет тридцать назад папа Сикст IV полностью перестроил ее, и она предназначалась для приема детей, брошенных женщинами дурного поведения. Помимо оказания благотворительности — больница располагала также фондом, оказывающим помощь сиротам, достигшим совершеннолетия, — она служила еще и моргом для неизвестных мертвецов, а к залу, где размещались больные и раненые, примыкало просторное помещение, в котором производились вскрытия. Туда-то и была помещена несчастная жертва с колонны.

Место это было мне хорошо знакомо: пару раз я присутствовал на вскрытиях с одним из моих учителей. Воспоминания, конечно, не очень приятные — скорее от вони, чем от самого зрелища, — но подобные уроки являлись необходимым элементом нашего обучения, и мы ценили их, потому что они были редки. Церковь ревниво следила за тем, чтобы осквернялись только презренные — тела тех людей, смерть которых наступала по приговору церковного или гражданского судов. Сегодня, сорок лет спустя, положение изменилось, и мне, преподающему в университете, «наглядных пособий» хватает с избытком.

Однако я отвлекся.

Переговорив с солдатом, стоявшим на часах у двери, я вошел в анатомичку. В нос ударил запах камфоры и формалина, в глаза бросилось большое количество находящихся там людей. Были там командор ордена Сан-Спирито, декан больницы, главный смотритель городских улиц суперинтендант Витторио Капедиферро, а также несколько врачей, работающих в больнице.

Все столпились вокруг стола с каменной столешницей, на котором лежал труп, и рассматривали его. Позади, наблюдая за ними, прислонился к стене седовласый старик с длинной бородой. На мне была одежда врача, и, возможно, поэтому никто не обратил на меня внимания.

— Часов двенадцать, — сказал кто-то, — не больше.

— Может, и так, — ответили ему, — но посмотрите на отеки в этом месте и на посинение под кожей шеи. Смерть могла наступить вчера вечером или перед рассветом.

— Надо бы вскрыть брюшную полость и проверить состояние внутренних органов, — предложил третий. — Тогда мы будем знать точнее.

— Об этом не может быть и речи, — раздался гнусавый голос командора. — Этот человек достаточно настрадался, будучи еще живым. Так пощадим же его после смерти. Пока мы не узнаем его имя и происхождение, я не дам разрешения резать его вашими ланцетами.

Врачи стыдливо опустили глаза, словно предложили что-то неприличное. Тогда капитан Барбери сделал шаг к командору и указал на старика у стены:

— Экселенц, сегодня нас почтил своим присутствием мэтр Леонардо да Винчи. В свое время вы разрешили ему проводить исследования в вашей больнице. Декан и я считаем, что его большие познания в строении человеческого тела помогут обнаружить истину.

Витторио Капедиферро пожал плечами:

— Я нисколько не сомневаюсь в таланте мессера Леонардо, но не вижу, чем художник может помочь нам разобраться в вещах, относящихся к смерти.

Слова эти произнес суперинтендант, ответственный за состояние улиц, площадей и мостов Рима. По своей должности он был обязан принимать участие в подобных расследованиях. Обычно в Риме два суперинтенданта, но второй недавно скончался, а замены ему пока не нашли.

Командор Сан-Спирито, высшая власть в больнице, казалось, некоторое время колебался между неуместностью допуска к расследованию гражданского лица и нежеланием нанести обиду одному из самых знаменитых людей Италии, которому к тому же покровительствовал брат самого папы.

— Ну что же… — вздохнул он наконец, — раз так хочет полиция… Пусть мессер Леонардо поступает как знает, но при условии, чтобы тело не было осквернено.

Не удостоив меня взглядом, он вышел, сопровождаемый Капедиферро, которому пришлось не по душе несогласие с его мнением. В этот момент меня заметил Барбери и, пока врачи расступались перед Леонардо да Винчи, подошел ко мне.

— Это и вправду сам да Винчи? — тихо спросил я.

— Он самый. Он приходит в Сан-Спирито несколько раз в неделю для составления анатомического атласа. Декан высоко ценит его работу.

— Мой отец тоже очень любил его. Однажды, когда мне было десять лет, он взял меня с собой во Флоренцию, и там я увидел наброски фресок для палаццо Веккьо. На меня они произвели очень сильное впечатление.

— Будем надеяться, что он поможет нам распутать это чертовски запутанное дело.

— Ни одного свидетеля так и не нашли?

— Во всяком случае, ни одного стоящего. Да и вообще я сомневаюсь, что при том праздничном маскараде убийца открыл бы свое лицо.

— Но Флавио сказал, что никто не мог бы незамеченным войти в колонну или выйти из нее.

— Тем, не менее это произошло.

Мы замолчали, размышляя над этим чудом. И тут меня осенило:

— Капитан, а что, если… Не позволите ли вы мне вернуться к колонне?

Он напряженно вгляделся в мое лицо, будто перед ним стоял и говорил не я, а кто-то другой, затем кивнул:

— При условии, что ты обещаешь ничего не говорить своей матери… Но там дверь охраняется лучником… Чтобы войти, тебе надо показать ему кое-что… Погоди…

Он вынул из кармана маленькую серебряную печатку на цепочке с выгравированным знаком капитаната — длинный меч на фоне лошади — и вручил ее мне. Леонардо между тем ходил вокруг стола, поливая труп водой из ковшика и тряпочкой очищая с него кровь и грязь. Временами он просил перевернуть тело и внимательно рассматривал его, бубня под нос что-то неразборчивое. Немало минут прошло, прежде чем старик обратился к декану. Голос его звучал уверенно, тон был несколько отрешенным.

— Как и ваши врачи, я думаю, что этот человек был убит вчера вечером. Но мне непонятен этот удар мечом в спину.

— Удар мечом тревожит вас больше, чем это отвратительное обезглавливание? — изумился декан.

— С вашего разрешения, в отделении головы от тела нет ничего загадочного. Жертву связали по рукам и ногам, о чем свидетельствуют полосы на запястьях и лодыжках. Затем убийца уложил голову на плаху, чурбан или на что-то в этом роде и отрубил топором. Удар был нанесен наискось: об этом говорит срез шеи. Вероятно, не хватило пространства для широкого размаха. Судя по всему, это произошло внутри колонны, в тесноте.

— И несчастный не отбивался, не кричал?

— Нет, похоже, его сперва отравили. Увы! Как всем нам известно, только обследование внутренних органов и полости рта помогло бы установить истину. Однако меч…

— А не думаете ли вы, что его сперва проткнули мечом, а уж потом отрубили голову? — высказал предположение Барбери.

— Ни в коем случае. В этом-то и странность… Проткнули его после смерти. Из раны не выступила кровь, а это значит, кровь уже не циркулировала. Мужчина уже был мертвым, и тело остыло, это точно.

— Действительно, в этом не было никакого смысла, — согласился декан.

— Не было на первый взгляд… — серьезным тоном заметил Леонардо. — Но если бы удалось узнать, что убийца хотел этим сказать, полагаю, мы приблизились бы к разгадке.

Помню, насколько поразила меня логичность рассуждения. Тогда я еще и не подозревал о прозорливости старца.

Впрочем, возможно, именно это и побудило меня последовать за Леонардо, когда у капитана и декана закончились вопросы: мне казалось непозволительным упустить случай поближе узнать этого великого человека, ум которого был сравним с его репутацией.

Я следовал в пяти шагах за ним, поднимаясь от зала раненых к залу горячечных, проходя между лежаками больных и мимо занятых своим делом братьев милосердия, не решаясь приблизиться. Оказавшись на крыльце здания, я сделал над собой усилие и заговорил:

— Мэтр…

— А! — проворчал он, не оборачиваясь. — Я вот все спрашивал себя, когда вы решитесь, молодой человек.

— Когда я…

Не замедляя шага, Леонардо оборвал меня:

— Вы эскортируете меня целый час, а до этого вы появляетесь в анатомическом театре и ничего там не делаете, о чем-то шепчетесь с капитаном полиции… Положительно, вы весьма любопытны, молодой человек.

— Простите, мэтр, я не хотел…

Он резко остановился, и я наконец смог разглядеть его как следует. Это был очень красивый старик, с тонкими, хотя и отягченными годами чертами лица, с правильным ртом, характерным волевым носом, живыми синими глазами, очень подвижными, буравившими вас из-под кустистых бровей. Эти глаза проникали в самую душу, от их взгляда невозможно было укрыться. Лоб его был высок и гладок — какая работа мысли совершалась за ним! — а волосы каскадом спадали вдоль висков, и их белизна смешивалась с волшебной белизной бороды. Он казался мне одним из библейских патриархов… Держался он прямо, был таким же высоким, как и я, и элегантная одежда шафрановых оттенков под подбитым мехом плащом сидела на нем как влитая. Должен признаться: величественная осанка, свойственные этому гениальному человеку мудрость и прозорливость парализовали меня.

А он развеселился:

— Что уставились? Вам нечего больше сказать? Для чего вам этот нелепый врачебный наряд, раз вы теряетесь, когда на вас смотрят? Кстати, вы кончили учиться?

— Я… я бакалавр с прошлого года…

— Бакалавр… После трех-четырех лет учебы на врача? Ба! Да у вас уже начинает разлагаться мышление. Запомните, молодой человек: надо поменьше слушать докторов и побольше прислушиваться к природе. Она не продает ни советов, ни лекарств.

Я окончательно потерял дар речи. Заметив мое замешательство, он немного смягчился.

— Извините, я вспылил не из-за вас. Меня вывели из себя самовлюбленные всезнайки и шарлатаны, неспособные здраво рассуждать. Наблюдательности и знаний — вот чего им не хватает! И они еще осмеливаются решать: разрешить мне или не разрешить, мне, Леонардо да Винчи!

— Врачи — как и все люди… — отважился возразить я. — Есть хорошие, есть и плохие…

— Может быть, может быть… Но последних больше. Однако вернемся к вам, молодой человек: у вас, похоже, ума достаточно, чтобы принадлежать к первой группе. Итак, повторяю свой вопрос: почему вы целый час преследуете меня?

— Я… мне хотелось бы с вами поговорить.

— Поговорить? Со мной? О чем же, скажите на милость?

— Я… не знаю… Просто поговорить.

— Весьма веская причина! Полагаю, я должен быть польщен. Имя-то ваше я хоть могу узнать?

— Меня зовут Гвидо Синибальди, я сын баригеля Рима Винченцо Синибальди.

— Сын баригеля? Я думал, такой должности в Риме больше нет. И вы здесь по просьбе вашего отца?

— Отец скончался в 1511 году, после чего упразднена и должность баригеля. Его убили…

— Сочувствую вам… А вы… вы все же не считаете, что это убийство могло бы быть связано с…

— Никоим образом. Так случилось, что я перенял от отца страсть к разгадыванию тайн. Не воспротивься моя матушка, я бы охотно пошел по его стопам.

— Мудрая женщина! Хватит и одной смерти в семье… Но довольно стоять, пройдемся, если не возражаете. Холодновато. Неподвижность не показана человеку моих лет.

Мы пошли берегом Тибра в направлении моста Куатро-Капи и острова Тиберина. Завязалась беседа. Он поведал мне, что в Риме уже полтора года, живет в Бельведере, недалеко от дворца понтифика. Однако, как оказалось, великий Леонардо не очень доволен своей судьбой: слава более молодых художников, талант которых невозможно было не признать, готова была затмить его собственную. Ни папа Лев X, ни Джулиано Медичи, его покровитель, не заказывали ему крупных работ. И это ему, чья кисть совершила переворот в живописи; ему, изобретшему удивительные механизмы, способные возить людей под водой или носить по воздуху; ему, чей гений мечтал созидать города, строить порты; ему, бывшему первым при дворе в Милане, отводилась более чем скромная роль при дворе папы.

Я же выразил ему свое восхищение эскизами фресок, изображающих битву при Ангвари, которые должны были украсить палаццо Веккьо во Флоренции, виденными мною в десятилетнем возрасте. Комплимент он оценил, но тут же омрачился, вспомнив свою неудачу: ему не удалось тогда завершить работу из-за того, что не смог подобрать хорошо связывающий раствор. Краски растеклись, и битва не получилась. «Одной незаконченной работой больше», — посетовал Леонардо.

Мы подходили к кварталу Святого Евстахия, где обитал да Винчи, — там находился дворец Джулиано Медичи. Уже опускалась ночь, на город лег туман. Как-то сам собой разговор зашел о занимавшем меня деле.

— У вас есть какие-нибудь соображения по поводу этого преступления, мэтр Леонардо?

Старик неопределенно махнул рукой, словно желая показать, что не задумывался над этим.

— Откуда мне знать? Говорят, там что-то было написано, но…

— Да, написано кровью жертвы: «Eum qui peccat…» Я видел своими глазами.

— Видели?

— Именно я и обнаружил надпись. Вы уже поняли: я в близких отношениях с семьей Барбери. Флавио, сын Барбери, — мы друзья — прибежал за мной, как только узнал о случившемся. Вот я и подумал… Не хотите ли взглянуть на нее?

— Я? — Глаза его заблестели. — Полагаете, мне разрешат войти?

Я с гордостью это подтвердил: мне льстило быть гидом такого человека.

Тогда мы направились к колонне — крюк был небольшой. Мне пришлось натянуть на уши капюшон: к туману, упавшему на город, добавилась сырость. Стены домов и улочки вокруг стали призрачными, и мы продолжали идти молча, внимательно глядя под ноги, чтобы не поскользнуться на влажной брусчатке или размокшей земле.

Когда мы подошли к дворцу Марчиалли, туман сгустился настолько, что ничего не было видно в десяти шагах. И лишь свет факелов позволил нам различить основание колонны и разглядеть лучника, охранявшего вход в нее. Он подпрыгивал, стараясь согреться.

— Кто идет? — крикнул он.

— Мы посланы капитаном Барбери, — ответил я. — Я Гвидо Синибальди, а это мессер Леонардо да Винчи.

— Что вам нужно в такой час?

Я показал печатку, которую охранник внимательно осмотрел в свете пламени.

— Нам хотелось бы только войти в колонну, чтобы исследовать надпись. Не одолжите ли один из ваших факелов?

Нерешительно кивнув головой, лучник снял с пояса связку ключей. Из-за холода или неумения ему потребовалось добрых несколько минут, чтобы вставить ключ в замочную скважину.

Внутри колонны было зябко, как в гробнице, а запах селитры стал еще более резким. С факелом в руке я вошел первым, поднялся на одну ступеньку лестницы, чтобы Леонардо мог пройти за мной. Старик осторожно вошел, всматриваясь в пол, будто что-то потерял. Увидев кровь, смешанную с землей, он взял щепотку, понюхал, смешно поморщился. Я не понял почему.

Затем он заинтересовался углублением под лестницей и какое-то время рассматривал его; стражник с любопытством следил за нами. Потом мэтр взял у меня факел и одну за другой освещал лестничные ступени с засохшими кровавыми полосами.

— Здесь! — произнес он, указывая на самую широкую ступеньку на изгибе винтовой лестницы. — Есть где размахнуться.

Действительно, крови на этом камне было больше всего, была и зарубка — отметина от острого предмета.

— Хватило одного удара, — продолжил Леонардо. — После чего он оставил жертву лежать, чтобы вытекла кровь, воткнул в спину меч и дотащил тело до статуи. Нет сомнений, что он участвовал в празднике все это время… Прямо мясник какой-то!

Старец презрительно присвистнул и попросил меня показать надпись. Чтобы лучше было видно, я раскрыл дверь пошире. Я представил, что чувствовал тот, кого обезглавили в темном ограниченном пространстве, и мурашки побежали по спине. Леонардо приблизился к стене: зловещая эпитафия заплясала в колеблющемся свете факела.

— «Eum qui peccat…» — прочитал он, выделяя каждый слог. — Да, это, конечно, кровь… Хорошо бы вам попросить капитана узнать у свидетелей, не было ли среди гостей человека, у которого топор является приложением к маскарадному костюму. Топор у него мог быть либо в начале праздника, либо в конце. Вы ему также скажете… — Он секунду поколебался, искоса посмотрев на меня. — Вы скажете, чтобы он разузнал, не пропал ли в последние дни какой-нибудь молодой подмастерье. Ученик живописца или красильщика… Я… мне кажется, я заметил следы синей краски — почти неразличимые — под ногтями рук трупа. Извинитесь перед капитаном за мою забывчивость: шарлатаны из больницы совсем заморочили мне голову. А впрочем, я полагал, что они и сами обнаружат их. С другой стороны…

Леонардо замолчал, чтобы еще раз рассмотреть надпись.

— С другой стороны?..

— Да, так вот! С другой стороны, обследуя сегодня анальный проход жертвы, я заключил… Заключил, что у него были половые сношения с лицами мужского пола.

— Мужского пола?

Удивление мое не было притворным, тем более что мессер Леонардо проговорил это с некоторым смущением.

— Да, как врач, вы должны знать, что это означает: судя по всему, молодой человек торговал своим телом. Такое иногда случается в среде самых непритязательных учеников. Отсюда и мысли о мастерских…

Умозаключение восхитило меня, но нерешительность Леонардо обеспокоила.

— Раз вы так считаете, почему не сказали декану или капитану?

— Тогда я не подумал, что это может помочь следствию.

— А теперь?

— Теперь… кое-что прояснилось. Более чем. Взгляните повнимательнее на эту надпись. Что вы видите?

— Три слова, те же самые, что и утром: «Eum qui…»

— Разумеется, — прервал он меня. — А что еще? Как, по-вашему, убийца писал их?

— Пальцем и кровью своей жертвы, как мне кажется.

— Пальцем… Превосходно! Но ведь палец — не кисточка… Взгляните еще раз, как именно он это делал.

Я сосредоточился и наконец увидел то, что хотел мэтр: убийце пришлось несколько раз обмакнуть палец в кровь, чтобы начертать свою эпитафию. Буквы Е, Q, Р и второе С были более отчетливыми и более толстыми, словно «чернил» на них потребовалось больше: «EUM QUI PECCAT…» Но до меня никак не доходило, к чему клонит Леонардо.

— Ну и что?

— Обратите внимание на многоточие! После Т в слове РЕССАТ ему пришлось опять макнуть палец в кровь, чтобы поставить его. На первый взгляд точки эти ничего не меняют в содержании послания: «того, кто грешит» бесспорно означает, что жертва дурно вела себя, — а такое, отмечу в скобках, применимо к безнравственному молодому человеку — и убийца покарал его. И тем не менее он не поленился снова набрать пальцем крови и добавить в конце эти точки. Зачем? Не хотел ли он дать понять, что продолжение последует? Нет, Гвидо, многоточие поставлено здесь не случайно. Это — предостережение. Убийца, конечно же, намерен продолжить свое черное дело и предупреждает нас. Поэтому для меня отныне важны все детали. И поэтому я передаю вам все, что понял.

Он посмотрел мне в глаза.

— Сейчас речь не о том, чтобы просто расследовать это убийство, мой молодой друг… Речь, вероятнее всего, пойдет о том, чтобы предотвратить еще и следующее!

Сегодня я думаю, что подобное предсказание должно было бы испугать меня. Но, к своему стыду, должен признать, что оно меня заворожило.

3

Прошло по меньшей мере дня три, прежде чем я снова увиделся с мэтром в Бельведере.

За это время я несколько раз ходил в Дом полиции близ Пантеона, чтобы передать капитану мнение Леонардо о жертве и о намерениях убийцы. Меня обрадовало то, что Барбери нисколько не рассердился за запоздание информации, хотя и был крайне озабочен поиском истины. Короче, он заставил своих людей еще раз опросить свидетелей, дабы выяснить, был ли кто-либо с топором или другим предметом того же рода.

Ответ пришел после целого дня расспросов: кузина Марчиалли Виолетта Мелькиоро якобы заметила одного субъекта, соответствующего описанию. Уверенность основывалась на ее любви к птицам. Сама она для костюмированного праздника выбрала маску попугая, которую заказала некоему ремесленнику из Трастевере, дав ему в качестве образца парочку этих птиц, подаренных весной папе Льву X португальским послом. Все приглашенные, уверяла она, были в восторге от ее наряда.

Как бы то ни было, с самого начала праздника дама развлекалась тем, что раскланивалась со всеми гостями, носившими птичьи маски, — что-то вроде братства пернатых в царстве зверей. Однако один из приглашенных остался глух к такой забаве, не произнеся в ответ ни единого слова. На нем была красивая маска серого удода с длинным черным клювом и шелковистым хохолком на макушке. Ко всему прочему, одет он был в мавританскую одежду гранатовых тонов, на руках у него были черные перчатки.

Но это не главное. Виолетта Мелькиоро вспомнила, что в начале вечера у того гостя за пояс был заткнут короткий меч, а может быть, ножны от него, — она точно не вспомнила, — но вот ближе к ночи человек в маске удода появился с топором. В этом она была уверена. Виолетта даже поинтересовалась у своего кузена Марчиалли, не знает ли он этого странного типа, но хозяин дома не смог ей ничего сказать: все удовольствие от маскарада для него заключалось в незнании имен ряженых. По его собственному признанию, на бал мог проникнуть кто угодно, лишь бы на нем был маскарадный костюм.

Откровения синьоры Мелькиоро взволновали полицию. Меч вечером — клинок, вонзенный в спину жертвы? — а к ночи — топор… Совершенно очевидно, это мог быть убийца. Сперва он явился на маскарад во дворец, затем каким-то образом проник в колонну, убил человека, потом, пользуясь темнотой, водрузил труп на коня императора. Осмелев от успеха, незаметно покинул колонну и выставил напоказ топор, тщательно очищенный от крови жертвы. Подобная наглость, какой бы поразительной она ни казалась, могла тем не менее обернуться против преступника: достаточно было узнать, кто скрывался под маской удода, либо отыскать изготовителя этой маски. Уж тот-то, без сомнения, укажет на убийцу.

Однако все оказалось не так просто. Дополнительный опрос свидетелей подтвердил присутствие «мавра» с головой удода, но никто не видел его лица, не слышал голоса. С ремесленниками тоже не выгорело. Полиция прочесала Трастевере, Парион и все кварталы, где были мастерские изготовителей масок, париков и прочего, но никому из них не заказывали ни удода, ни чего-нибудь похожего. Можно было подумать, что маску изготовили очень давно или сделали в другом месте.

Словом, к вечеру второго дня расследование снова затопталось на месте.

Зато утром третьего дня кое-что случилось: ночью под дверь дома суперинтенданта Витторио Капедиферро была подсунута написанная печатными буквами записка. Но главный смотритель улиц в то время находился в Остии, где провел ночь подле только что скончавшейся матери. Нашел записку слуга, и у него хватило ума отнести ее властям.

Послание гласило:

«Джакопо Верде головы лишился,

И Сола опустела, весь город веселился».

Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы увидеть здесь намек на колонну и ее страшного всадника.

Капитан Барбери со своим отрядом немедленно отправился на улицу Сола, что находится за пьяцца ди Сьярра, в одном из римских кварталов с дурной репутацией. Не много потребовалось времени, чтобы установить: вышеназванный Джакопо действительно жил по соседству. Вскоре нашли и его комнатенку в одном из облупленных зданий. Увы! Там обнаружили лишь старенький пустой сундучок, свечные огарки да кое-что из мужской одежды, находившейся в крайне жалком состоянии.

Домовладелица быстренько выложила все, что знала: ее жилец снимал эту каморку за куатрино в неделю — цена непомерная, если учесть, что единственное оконце выходило на пустырь с помойкой. Постояльца звали Джакопо Верде, он родом из Авеццано, ему около девятнадцати лет. Отец отправил его в Рим к одному из своих друзей, мэтру Баллокио, дабы сын обучился ремеслу художника. Но у молодого Верде не оказалось призвания к живописи, и он сбежал из мастерской, чтобы никогда не возвращаться туда. С тех пор молодой человек жил чем и как придется, занимаясь поденной работой то у одного, то у другого ремесленника.

На вопрос, приходили ли к нему люди, домовладелица ответила, что такие посещения запрещены, но она частенько замечала мужчин, ожидавших Джакопо на другой стороне улицы. Она и не старалась узнать, что это были за господа, однако они казались несколько староватыми, чтобы быть его товарищами. После того как он в понедельник вручал ей куатрино, ее мало интересовал способ, которым он зарабатывал деньги…

Когда она видела молодого человека в последний раз? В понедельник, сказала женщина, когда он вносил недельную плату, накануне бала во дворце Марчиалли. С того дня о нем ни слуху ни духу. Если завтра он не объявится, она приберет комнату и сдаст ее.

Когда все это дошло до моих ушей, я напросился в гости к Барбери. В тот же вечер мы сидели за семейным столом — вшестером, включая мать и двух сестер Флавио. Ужин был легким, как и положено за несколько дней до Нового года. После десерта из цукатов мы подождали, пока женщины удалятся в свои комнаты, и принялись обсуждать события прошедшего дня. Капитан все мне рассказал, а затем поделился своими соображениями.

— Думаю, именно этого Джакопо Верде и прикончили в колонне.

— Вы в этом уверены?

— Почти: одежда, найденная в комнате, в точности соответствует росту и сложению убитого. Она будто сшита на него. К тому же промысел, которым он занимался…

Совершенно очевидно, что убийца мог затащить его в колонну с определенной целью. Да и надпись на стене доказывает, что наказали его за непристойное поведение… Опять же, когда мы найдем красильщика или маляра, у которого в последние дни работал Джакопо, разъяснится происхождение синих полосочек под ногтями трупа. Тогда уже все сомнения отпадут.

— Зачем убийце отрубать ему голову?

Прежде чем ответить, Барбери допил вино из стоявшего перед ним стакана.

— Вопрос непростой, Гвидо. Вчера я ответил бы, что, вероятнее всего, это сделано с целью затруднить опознание: имя жертвы частенько приводит к убийце. Но после той записки…

— А не преступник ли подбросил ее?

— Не знаю. Во всяком случае, это было бы лишено смысла: чего ради обезображивать до неузнаваемости тело убитого, чтобы потом раскрыть нам его личность?

— Предположим, он хотел преподать урок таким типам; он мог посчитать необходимым, чтобы все узнали о природе этого греха.

— Полагаешь, убийце отвратительны содомисты?

Флавио и его отец расхохотались.

— Тогда работы у него невпроворот! Он удачно выбрал город!

— Не сомневаюсь, — продолжил я. — И тем не менее лиха беда начало.

— Если только убийца — автор записки! Мы всех опросили: любой мог заметить выходящего из колонны. И подбросить записку мог кто угодно.

— Согласен. Но, рискуя изобличить кого-то, не проще ли вплотную заняться палачом, а не жертвой?

Мой аргумент оказался весомым: капитан полиции перестал смеяться.

— В твоем замечании что-то есть, Гвидо. И все же пока мы далеки от истины и не можем знать всех тонкостей. Автор записки, наверное, хотел навести нас на след и не повредить себе. А иначе — не быть скомпрометированным в глазах преступника. Может, он опасается мести, кто знает? Этим и объясняется то, что в записке печатные буквы.

— Возможно, таинственный свидетель боялся, что мы найдем его по почерку?

— Можно думать и так, и так.

— Печатник, сделавший эту работу, непременно вспомнит своего заказчика! Такое же не часто случается!

— Не исключено, но в Риме пять десятков печатников, и один из них может солгать, особенно если ему хорошо заплатили. Странно, однако: чем больше собирается материала, способного вывести нас на правильную дорогу, тем больше становится этих дорог. Изготовители масок, художники, проститутки, извращенцы, печатники… Так мы дойдем до того, что будем опрашивать всех жителей Рима!

— А о ключах от колонны есть что-нибудь новенькое?

— Люди из Сант-Анджело утверждают, что не было ни кражи, ни взлома. А хранителю я верю: он — честный человек.

— Тогда, похоже, убийца обладает способностью проходить сквозь стены…

— Конечно же, нет. Со временем мы разгадаем эту загадку. А пока…

Барбери встал.

— Уже поздно. Что-то я притомился… Пойду спать. Чего, впрочем, и вам желаю.

Он направился к двери, но по пути спохватился:

— Да… Гвидо, пойдешь в Дом полиции, не забудь принести печатку.

— Непременно, капитан, завтра же принесу.

Попрощавшись с Флавио, я тоже ушел.

Несколькими минутами позже, вернувшись домой, я заметил на столе письмо, положенное матушкой на виду. Написано оно было самим Леонардо; он приглашал меня на следующий день к себе.

4

В Ватикане я не был с тех пор, как погиб мой отец, и именно о нем я думал, объясняя швейцарскому гвардейцу цель моего визита. Последний без особых трудностей пропустил меня, и я пересек двор Бельведера быстрым шагом: во-первых, по причине холодной погоды, завладевшей городом, а во-вторых, из боязни какой-либо нежелательной встречи. Слишком уж неприятные воспоминания остались у меня от этого места…

Вилла Бельведер была построена лет двадцать назад при Иннокентии VIII в северной части понтификальной крепости. Сейчас она формой напоминала огромную букву U, крышу которой окаймляли зубцы. Из нее открывалась панорама Сабинских гор. Я заранее разузнал, что мэтр да Винчи занимает большую часть третьего этажа, которую он велел перестроить по своему вкусу: там были переделаны полы и потолки, расширены окна для большего доступа света, перенесены внутренние стены для оборудования просторной мастерской, дополнительно пристроены комнаты различного назначения и большая кухня.

Встретил меня крепко сбитый мужчина лет тридцати, который подозрительно окинул меня взглядом с головы до ног. Он сказал, что зовут его Салаи. Хотя он, как показалось, и не удивился моему приходу, все же веяло от него какой-то глухой враждебностью, абсолютно мне непонятной. Однако он проводил меня в просторное помещение с высоким, метра четыре, потолком, где царил неописуемый беспорядок: такого мне еще не доводилось видеть.

Были там большие столы, заваленные грудами бумаг, чертежей, рисунков, книг. Сундуки, придвинутые к стенам, служили подставками для каких-то железных и деревянных устройств, назначение которых я не способен был угадать. В одном углу находился верстак для растирания красок, весь покрытый разноцветными пятнами, там же примостились горшочки с кистями и кисточками, перьями и заостренными палочками.

Под потолком — система блоков, удерживавших что-то вроде мольберта, на котором была укреплена рама перевернутой картины. В другом углу помещения в огромном камине бушевал адский огонь. Из камина торчали металлические раскаленные трубки, а в пламени я смог разглядеть стеклянную расплавленную массу. Рядом на куске материи был разложен набор острых предметов, напоминающих хирургические инструменты, которыми пользуются врачи на Востоке. По правде говоря, я не знал, что и подумать обо всем увиденном, как и о странном запахе — смеси из красок, ароматических трав и горелого железа, — исходившем от всего ансамбля.

Салаи тотчас указал мне на скамью около одного из столов и попросил ожидать мэтра и ни к чему не прикасаться. Он еще раз недоверчиво взглянул на меня и ушел в ту же дверь, через которую мы вошли.

Итак, я остался один в мастерской да Винчи.

Мое внимание привлекли кипы бумажных листов. На одном из них были нарисованы две церкви с куполами гармоничных пропорций, будто бы предназначенные для приема небесных ангелов. На другом был изображен причудливый механизм, похоже, предназначенный для вытягивания и скручивания корабельных канатов. Как я полагал, Медичи весьма были заинтересованы этой отраслью. На третьем я безошибочно узнал легкие человека в разрезе. Расположение разветвляющихся бронхов поразило меня своей правильностью и точностью. Теперь мне понятнее стала репутация анатома, которую Леонардо заслужил в больнице Сан-Спирито: казалось, лист приложили к дыхательному органу, и тот отпечатался на нем. Какую пользу принесло бы опубликование серии таких планшетов! Сколько бы профессоров в одночасье лишились бы возможности изводить своих учеников!

Рядом с рисунками лежали листы, исписанные строчками, которые я тщетно попытался прочесть. Хотя мне казалось, что узнаю некоторые буквы, у меня не возникало никаких привычных ассоциаций, словно слова и фразы лишь заимствовали наш алфавит, чтобы в конечном итоге образовать совершенно другой язык. Лишь многим позже я узнал, что мэтр был левшой и писал справа налево, к тому же в зеркальном отображении. Так что без зеркала прочитать тексты было невозможно. Но в тот момент все это выбило меня из колеи.

Еще одна странность: в верхней части некоторых листов было изображено что-то вроде ребусов, нарисованных черным карандашом. Узнавалась музыкальная нота, за которой следовало изображение змеи, потом горшок, за ним еще один нотный знак и какое-либо огнестрельное оружие. Ниже непонятными значками, очевидно, давалось решение ребусов: и все это на том же неведомом языке.

Решительно великий да Винчи являл немало тайн и загадок.

Пока я размышлял обо всем этом, мне показалось, что в соседней комнате послышались отрывистые голоса. Я взглянул на дверь, но она не открылась. Тут мой взгляд остановился на втором столе, где возвышалась стопка книг и стояла большая шкатулка резного дерева.

На мгновение мне показалось, что…

Несмотря на предостережения Салаи, я встал со скамьи и подошел к столу, чтобы получше рассмотреть шкатулку. Сделана она оказалась из черного дерева, покрыта тонкой резьбой, изображающей по бокам экзотические пейзажи, возможно, африканские. Однако резьба на крышке была сквозная, и крышка едва заметно приподнималась и опускалась, словно ее приводила в движение какая-то внутренняя сила. Я протянул было руку, ожидая обнаружить один из тех хитроумных механизмов, секрет которых знал только Леонардо.

Я приподнял крышку и тут же опустил ее. Крик изумления — или ужаса — застрял в горле. Там был… В шкатулке находился живой дракон! Самый настоящий дракон!

Безобразное, уродливое существо длиной в две ладони, с блестящим и переливающимся, как серебро, телом наставило на меня острые рога и открыло пасть. Сквозь отверстия в крышке на меня пристально смотрели два выпученных глаза, будто желая загипнотизировать. Я отпрянул на шаг; крышка продолжала дрожать в такт его дыханию. Великий Леонардо да Винчи держал у себя существо, вышедшее из ада!

— А! Вижу, вы уже познакомились с сером Пьеро.

Услышав голос мэтра, я сильно вздрогнул. Старец стоял у меня за спиной в длинной белой одежде; вид у него был разгневанный. Он направился прямо к шкатулке.

— Сер Пьеро? — пролепетал я.

— Да, сер Пьеро. Моя ящерица.

— Ваша ящ…

Леонардо открыл шкатулку и поднес к моим глазам невероятное животное с клацающими челюстями.

— Его дал мне один виноградарь. Если судить по размерам и обличью, мне кажется, он вполне мог бы быть прародителем некоторых легендарных созданий. Ну а я соответствующим образом нарядил: два крыла из посеребренных створок раковины, козья шерсть на морде, два кошачьих когтя вместо рогов. Удачный получился василиск, вы не находите?

Весь в белом, со странным существом в руках… Ну что за чудодей этот Леонардо!

— Вижу, сер Пьеро вас пугает, — продолжил он. — Вернем-ка его в его жилище.

Голос мэтра стал мрачным, когда он укладывал рептилию в шкатулку.

— Не хотелось бы, чтобы он убежал, как в прошлый раз…

— Он… он убежал? — запинаясь выговорил я, вообразив себе это чудище разгуливающим на свободе.

— Чуть было не убежал. На той неделе, войдя в комнату, я увидел, как он бежит прямо к огню… Крышка оказалась незапертой… Еще несколько шагов, и он бы сгорел.

— Такое большое и сильное существо… Пьеро мог сам открыть шкатулку?..

Леонардо отрицательно покачал головой, тщательно закрепляя защелку.

— Увы! В моем доме происходят странные вещи. Бумаги меняют место, некоторые предметы исчезают… Кто-то думает, что я ничего не замечаю, что я слишком стар. Как бы то ни было, с появлением этих немцев…

— У вас здесь есть немцы?

— Да, мэтр Иоганн и мэтр Георг. Кажется, так их зовут. Вряд ли я когда-нибудь узнаю их настоящие имена. Мне их навязал папа, чтобы помогали в работе над зеркалами. Ведь я задумал сделать особое зеркало — большого размера и вогнутое так, чтобы в нем концентрировались солнечные лучи, нагревая воду в котле. В красильном котле, например. Но эти два бездельника только высасывают из меня дукаты и шпионят за мной.

— Вы считаете, это они выпустили ящерицу?

— Уверен… Но особенно их интересую я. Если бы они могли украсть мои изобретения… Мне даже пришлось зашифровать свои записи, чтобы эти типы не прочитали их. Недавно я застал Георга подслушивающим за моей дверью… Выругал его на его же языке и приказал покинуть дом. Но я не питаю иллюзий, у него есть сильная рука… К сожалению, он вернется.

Чувствовалось, что Леонардо очень огорчало поведение немцев. Помню, тогда я приписал его подозрительность явлениям, часто встречающимся в его возрасте, так же как и манию преследования, свойственную старикам. Кому помешала его ящерица?

— Мэтр, с вашего разрешения… Не по этой же причине вы позвали меня?

Отрешенные глаза ожили, и Леонардо пристально взглянул на меня. Будто спала завеса с его лица, и оно вновь стало приветливым. Он взял меня за руку.

— Да, конечно, Гвидо, извините. Я не собирался надоедать вам своими проблемами. Давайте-ка сядем поближе к огню, а то как бы нам не простудиться.

Он придвинул скамью к камину, и мы уселись рядышком.

— Я пригласил вас потому, что у меня есть некоторые соображения. Но прежде я хотел бы узнать новости о колонне. Ваш капитан Барбери продвинулся в своем расследовании?

— Как вам сказать… совсем немного. Да и то благодаря вам.

И я подробно рассказал ему о ходе дела, о подозрительном «мавре» с маской удода, о найденном жилище

Джакопо Верде… Леонардо очень заинтересовался «мавром» и попросил описать его поподробнее. Потом он вернулся к записке, найденной у Капедиферро.

— Нет сомнения, что эта записка является еще одним предупреждением. Послана она тем же человеком, который сделал надпись внутри колонны.

— А не может ли быть так, что она написана кем-то третьим?

— Свидетелем, пожелавшим остаться неизвестным? Не думаю. Вспомните: «Джакопо Верде дважды головы лишился, и Сола опустела, весь город веселился». Поверьте моему опыту: человек, опасающийся за свою жизнь, не пишет стихами. Он как можно быстрее избавляется от тяжести в душе, моля Бога, чтобы его информация пригодилась. А тот, кто велел напечатать записку, знает, чего хочет. Этот человек прекрасно владеет собой, свысока смотрит на полицию. Он развлекается, устраивая кордебалет вокруг преступления.

— А зачем было выдавать нам имя Джакопо Верде?

— Да по той же причине, что побудила его вонзить меч в уже остывший труп. Причина эта нам не известна, знает ее только он. Разгадав загадку, мы узнаем и его мысли. Питаю надежду, что надолго эта история не затянется.

Какое-то время мы оба смотрели в огонь, погруженные в свои думы. Потом Леонардо встал, надел на руку толстую кожаную перчатку, которая валялась у камина, взял железный стержень, потыкал им в расплавленное стекло. Намотав на конец стержня немного стеклянной массы, вынул его, посмотрел на свет, затем сунул обратно в огонь.

— Ничего не понимаю. Решительно ничего… Надо было бы побольше…

И тут, словно опомнившись:

— Ах! Не обижайтесь, Гвидо, мысли мои легко перескакивают… Это зеркало, над которым я работаю, исследования по анатомии, ботанике, архитектуре или математике… И все это такие разные темы… Иногда я спрашиваю себя, не нарочно ли природа одарила меня любознательностью, удовлетворить которую невозможно, чтобы помешать таким образом проникнуть в ее тайны. Кстати, о том послании… Как вы думаете, почему его подложили главному смотрителю улиц?

Разумеется, я уже думал над этим.

— Он бросил вызов, полагаю. Убийца мог подложить его в Дом полиции или к воротам Ватикана. Либо в любое другое место, где есть городская власть. Ведет он себя вызывающе. Однако, зная, что Капедиферро в отлучке, он предпочел именно его дверь. Меньше риска…

Винчи покачал головой:

— Неплохо… неплохо… Тогда скажи, как это Джакопо «дважды головы лишился»?

— Если убийца имеет в виду порок, то, по его мнению, молодой человек уже потерял голову, занявшись проституцией. И он постарался вторично лишить его головы вполне определенным образом.

— Тебе не откажешь в проницательности, Гвидо, и если однажды снова введут должность баригеля…

Обращение да Винчи на ты польстило мне.

— И все же мне видится другое объяснение, с твоего позволения. Намного проще… Ясно как день: Джакопо действительно дважды лишился головы: в первый раз — когда ее отделили от тела, во второй — когда она исчезла из колонны. Так что вопрос можно поставить так: почему голова пропала и где она находится сейчас?

— Вы считаете, что лицо жертвы могло бы нам о многом рассказать?

— Не стоит ничем пренебрегать… Однако оставим эти умозрительные построения. Время бежит, а я еще не сказал тебе о моих предложениях.

Слегка повернувшись ко мне, гениальный старец начал говорить со мною, как дед с внуком:

— Так вот, Гвидо. Я думаю, молодой врач вроде тебя, чтобы утвердиться, должен обзавестись связями и клиентурой. Приближается Новый год, и я вижу хорошую возможность представить тебя Джулиано Медичи, который, как тебе известно, является моим благодетелем и покровителем. Не то что ему нужен врач, несмотря на его слабое здоровье: вокруг него и так вьется стая шарлатанов. Но твоя просьба о его покровительстве распахнет перед тобой все двери. А я считаю, что один только твой ум значит для медицины больше, чем десяток других, лишь вредящих ей… Оказывается, через два дня Джулиано устраивает большой прием в честь Рождества Христова. Если ты отправишься на него вместе со мной, то встретишь там всех знатнейших и богатейших людей города. А дальше все зависит от тебя.

Подобный знак доверия плюс мое любопытство не позволили долго колебаться.

— Пойду с удовольствием, мэтр.

— Превосходно. Что же до второго предложения, то ты увидишь, что оно связано с первым… Хотя я и не являюсь официальным художником папы, мой статус дает мне некоторые привилегии. Я свободно могу перемещаться по всему Ватикану, и, в частности, мне открыт доступ в библиотеку папы. Я часто посещаю ее, это необходимо для моих исследований. Собрание является богатейшим на Западе — книги из области религии, науки и литературы. Есть там и некоторые трактаты по медицине, от которых ты придешь в восхищение… Мы смогли бы вместе работать в ней час-два в день по утрам: эрудиты не заглядывают туда раньше обеда. — Он широко улыбнулся. — Ты был так любезен, что провел меня в колонну: я отплачу тебе не меньшей любезностью: сделаю тебя постоянным читателем библиотеки Ватикана!

5

Покинув виллу Бельведер, мы встретили одного из тех, кого папа давно уже привечал: Джованни-Лазаре Серапику. Уроженец Албании, с худым желтоватым лицом, он был одновременно казначеем и советником, имевшим немалое влияние на Льва X. Имя этого человека было мне знакомо, отец неоднократно называл его при мне, вот только я не мог вспомнить, считал ли он его своим союзником в Ватикане или нет. Леонардо, как мне показалось, ценил его. Он представил меня ему, однако фамилия Синибальди не произвела видимого впечатления на финансиста. Но тем не менее он так глянул на меня своими маленькими настороженными глазками, что мне сразу стало понятно, что человек этот весьма хитер и может быть опасен.

Прощаясь, он пожал мне руку, задержав ее в своей немного дольше, чем нужно.

Холодное солнце заливало двор Бельведера. В такую погоду он был почти пуст до самого дворца понтифика. С возвышенности, где находилась вилла, открывался общий вид на ансамбль зданий и, в частности, строящийся собор Святого Петра. Видны были четыре центральные опоры, несущие на себе аркады, предназначенные для возведения на них купола; пока что на них опиралась крыша, временно закрывающая кафедры нефа. По городу ходили слухи, что строительство, начатое Юлием II, при Льве X слишком затянулось из-за нехватки денег. Некоторые предсказывали, что стройку окончательно забросят и недалеко то время, когда службы опять будут проходить в старой базилике Святого Константина, обветшалые стены которой вопреки всему все еще стояли.

Налево, в стороне от ватиканской крепости, но соединенная с ней насыпной дорогой, виднелась большая круглая башня замка Сант-Анджело, стоявшего на высоком берегу Тибра. Пришлось мне как-то, с особого разрешения капитана, посетить вместе с Флавио папские застенки. До сих пор тяжело вспоминать мрачные тюремные камеры и сидящих в них горемык.

Ничего похожего с тем ощущением пространства и свободы, которое возникало в садах Бельведера. Ложбина, отделявшая виллу от папского дворца, длиной в четыреста шагов, была художественно оформлена архитектором Браманте. Сейчас на ее месте находились две последовательные террасы, ухоженные и засаженные множеством деревьев — в основном кипарисами и лаврами. С наступлением весны садовники вытаскивали из теплых помещений апельсиновые деревца, сажали в предназначенные для них места и один за другим приводили в действие фонтаны. Посетители спешили в эту пору попасть в сады, чтобы полюбоваться обновленной красотой и зрелищами.

Когда я был еще мальчишкой, отец частенько приводил меня сюда поглазеть на разные диковинки. В то время я был просто зачарован папским зверинцем на западном склоне Бельведера. В железных клетках жили несколько львов, русский медведь, для которого выстроили берлогу из камней, верблюды, страусы… Были и гигантские вольеры, в которых разноцветные птицы, казалось, касались неба, взмывая к очень высоким сетчатым потолкам. С приходом зимы клетки разбирались, а живность отправляли в теплые подземные помещения крепости.

Сам папа Лев X был без ума от диких животных. Зная это, португальский король даже подарил ему белого слона, выходки которого немало забавляли жителей городских кварталов. Особенно запомнилась одна, жертвой которой стал Барабелло из Гаете. Имя это сейчас, без сомнения, позабыто, но скажу, что в то время Барабелло из Гаете знали как поэта, довольно посредственного, но считавшего себя очень талантливым. Из благосклонности, а может, шутки ради, Лев X иногда включал его в число сотрапезников, полагаю, не за заслуги, но чтобы повеселить гостей. Как бы то ни было, Барабелло однажды объявил себя величайшим и пожелал стать королем поэтов и короноваться на Капитолии. Первым делом он заказал себе императорскую мантию из зеленого бархата с горностаевой отделкой, затем добился от папы разрешения с большой помпой продефилировать на его царственном толстокожем. Пышно разнаряженного слона незамедлительно привели на площадь Святого Петра, и Барабелло кое-как вскарабкался на огромное животное. По случаю такого события собралась приличная толпа. Не замечая, как он смешон, архипоэт помпезно двинулся в путь, сопровождаемый кортежем веселящихся горожан, кричащих, дующих во флейты, бьющих в барабаны. Ну и, разумеется, произошло то, что и должно было произойти. Шагая по мосту Сант-Анджело, слон, раздраженный гвалтом, просто-напросто сбросил с себя наземь беседку вместе с седоком. Рассказывают, что папа, наблюдавший за этой сценой в подзорную трубу, здорово повеселился.

Я задумался, вспоминая обо всем этом. Леонардо отвлек меня от мыслей, потянув за рукав, чтобы свернуть к галерее Браманте. Галерея эта, находящаяся в восточной части сада, соединяла папский дворец с виллой. Предыдущий папа, Юлий II, по повелению которого она была построена, приспособил ее под музей античности. Она вся была заставлена бюстами, саркофагами, глиняными табличками и древними сосудами.

— Полюбуйся, Гвидо, — сказал Леонардо, подводя меня к мраморной группе. — Чудесно, не правда ли?

Мы остановились перед самым знаменитым скульптурным изображением Бельведера — перед Лаокооном, выкупленным Юлием II за немалую сумму золотом после обнаружения его в доме Нерона десятью годами раньше. Скульптура представляла сцену наказания Аполлоном жреца Лаокоона и его двух сыновей: огромный змей обвил и душил трех человек, силящихся вырваться из смертоносного объятия. Легенда гласит, что Лаокоон плотски соединился со своей женой в храме Аполлона, вызвав тем самым божественный гнев.

— Боги древних тоже были ревнивы, — пробормотал Леонардо.

Немного спустя мы со двора Попугая входили в библиотеку Ватикана. Открыв тяжелую резную дверь, маленький кругленький мужчина лет шестидесяти встретил нас широкой приветливой улыбкой:

— Мэтр! Мэтр Леонардо! Какая радость видеть вас!

— Томмазо, друг мой, наконец-то вы вернулись из Болоньи. Давно ли?

— Да вот уже пять дней, только я простудился и не выходил из дому. А как вышел, так сразу — к моим книгам.

— Молодец! Гвидо, представляю тебе Томмазо Ингирами, префекта Ватиканской библиотеки, вольнодумца и страстного любителя театра. Томмазо, а это один из моих протеже — Гвидо Синибальди. Хотелось бы, чтобы ты принимал его, как меня самого.

Коротышка подошел ко мне поближе:

— Гвидо Синибальди? Уж не сын ли Винченцо Синибальди, бывшего баригеля?

— Он самый, синьор.

— Я очень восхищался вашим отцом, мой мальчик, его нам сильно не хватает. Особенно в эти трудные времена… — Библиотекарь покачал головой. — Увы! Я не имел счастья быть знакомым с ним лично: меня назначили на эту должность за несколько месяцев до его… кончины. Все это весьма печально, да.

Немного помолчав, он продолжил:

— Но я не хочу отягощать вас печальными воспоминаниями… Скоро мне нужно будет подняться в апартаменты папы: я приобрел в Болонье несколько книг, которыми он, не сомневаюсь, заинтересуется. Не желаете ли ознакомиться с моими владениями?

Встретив одобрительный взгляд да Винчи, я согласился, хотя казалось неуместным отвлекать библиотекаря папы от его дел. Однако, ободренный поведением мэтра, я проследовал за Томмазо Ингирами в первый зал библиотеки Ватикана. Там стояли четыре красивых дубовых стола, до блеска натертых воском; обитые красным бархатом стулья были отодвинуты к окну. Вдоль трех остальных стен выстроились массивные шкафы темного дерева. В них рядами расположились книги, и я был несколько разочарован тем, что не мог подойти к ним поближе.

— Здесь собраны латинские манускрипты, — начал Ингирами, широко обводя комнату рукой. — Тут находится сокровищница нашего языка. Клавдиан, Авсоний, Саллюстий, блаженный Августин, Теренций, Светоний, Тацит, Сенека… Все рукописи хорошо переплетены и грамотно переписаны. Зал открыт для всех читателей, любящих литературу. Я отдам соответствующий приказ, и вы будете чувствовать здесь себя как дома.

Я поблагодарил его.

— А теперь, мой молодой друг, повернитесь и посмотрите на нашу фреску работы Мелоццо да Форли. В ней он обессмертил того, кому мы всем этим обязаны.

Я поднял глаза к указанному месту: прекрасное произведение живописи, с тщательно проработанной глубиной. В охристо-голубом пространстве античной галереи были изображены шесть персонажей, отмеченных мудрой сосредоточенностью. Один, в папском облачении, сидел в красивом кресле, обитом бархатом. Другой, стоя перед ним на коленях и с обнаженной головой, пальцем указывал на надпись в нижней части картины. Четверо остальных, стоя в сторонке, казалось, углубились в обсуждение какой-то важной темы.

— Человек, сидящий в кресле, есть не кто иной, как его святейшество Сикст Четвертый, горячо почитаемый основатель нашей библиотеки, — пояснил Ингирами. — Именно благодаря его щедрости и прозорливости могли быть воздвигнуты эти стены и обогащены эти полки. Можете мне поверить, подобного собрания не было со времен Александрии.

— А кто стоит перед ним на коленях? — спросил я.

— Это мой знаменитый предшественник Бартоломео Платина, первый библиотекарь Ватикана. Его талант и упорство являются примером для всех, кто идет по его стопам: не будь его, мы никогда не собрали бы столько шедевров. К несчастью, Платина умер через шесть лет после назначения. Эта картина напоминает о папской грамоте об основании библиотеки и одновременно о его вступлении в должность в 1475 году.

— Не тот ли это Платина, автор «Жития пап»? — поинтересовался Леонардо.

— Он самый. Он написал эту книгу по просьбе Сикста Четвертого. Превосходная композиция, отличающаяся большой исторической правдой. После него осталось еще несколько рукописных работ, которые следовало бы напечатать. Что касается группы четырех мужчин, то все они — племянники папы. Вы, несомненно, узнаете того, что в центре: кардинал Джулиано делла Ровере, будущий Юлий Второй. Один из самых значительных пап и мой благодетель.

Последние слова Ингирами произнес с некоторой восторженностью. Затем он неожиданно повернулся и направился ко второй двери.

— Проходите! Теперь — в греческий зал.

Мы прошли в другую комнату, гораздо просторнее первой и с такими же массивными шкафами. Но здесь не было ни столов, ни стульев; только восемь пюпитров кованого железа, позволявших читать стоя, да низкий длинный шкаф под окном, возможно, служивший и скамьей. Я обратил внимание на мощеный черно-белыми плитками пол, декорированный цветочным орнаментом. Холодно-строгий стиль этой комнаты располагал к познанию и размышлению.

— Здесь мы храним манускрипты древнегреческих философов, поэтов, астрологов, врачей… В общей сложности — более полутора тысяч томов, к которым следует добавить более поздние труды и коллекцию гравюр. Самые ценные находятся в этом низком шкафу. Если вам нужно получить консультацию по какому-либо произведению, вы можете обратиться к моим помощникам. А если пожелаете взять книгу на дом, вам надо отметиться в этом реестре!

Префект показал на большую раскрытую тетрадь, где колонкой были вписаны фамилии.

— Значит, вы выдаете книги и частным лицам?

— Разумеется! Папе — само собой, а также кардиналам, ученым, простым любителям чтения. Что станет с библиотекой, если она не будет оживлять свои книги?

Удивление мое росло.

— А вы не опасаетесь злоупотреблений?

Он улыбнулся:

— Конечно же, мы принимаем меры предосторожности.

Знаком он пригласил меня подойти к реестру. Вверху первой страницы я прочел:

«Патриций Бокерон / взято: Трактат об архитектуре, „Филарет / залог: перстень из позолоченного серебра“.

«Кардинал Бибьена / взято: О пользе церковных служб, „Юлий Римский / залог: серебряная чаша“.

«Нунций Федерико Моретти / взято: О неведомых доктринах», «Никола из Куэ / залог: две золотые серьги».

Далее шли страницы с другими фамилиями, принадлежащими знатным людям города, включая Леонардо, и каждый раз был указан отданный в залог предмет.

— Редко бывает, чтобы наши книги не возвращались бы к нам в превосходном состоянии, — заключил Ингирами. — Давайте пройдем в большой зал.

Мы вошли в другую дверь и погрузились в благотворное тепло. Комната, в которой мы очутились, поражала своей роскошью: высокие окна с отчеканенными на стеклах гербами делла Ровере, горящий камин, большой черный стол с цепочками для закрепления манускриптов, красная обивка на стенах, увешанных географическими картами, коллекция геометрических и астрологических инструментов, отбрасывающая отблески пляшущего пламени.

Мужчина лет пятидесяти, крепкого телосложения склонился над манускриптом с великолепными миниатюрами.

— А это Гаэтано Форлари, мой второй помощник.

Мы поздоровались.

— Он сейчас займется вами… Все, что вы здесь видите, предназначено для просмотра редчайших манускриптов. Для удобства читателей зимой мы отапливаем помещение, так что вынуждены отодвинуть большой стол подальше от огня и хранить труды в металлических шкафах. — Префект раздвинул шторы, и мы увидели чудесное собрание рукописей, заключенных в кованые шкафы с литыми узорами и замками.

— Все это сделано по указанию Сикста Четвертого в 1475 году одновременно с работами по сооружению Сикстинской капеллы, которая находится как раз над нашими головами. — Уставив палец в поток, Ингирами добавил: — Согласитесь, что лучшего соседства нечего и желать, чтобы возвышать дух к познанию.

Да Винчи и я одобрительно покивали.

— В следующий раз, когда будет время, — продолжил он, — я расскажу вам о пристройке к Сант-Анджело, где мы храним уникальные экземпляры, а также некоторые из папских хартий… Однако уже позднее утро, и мне не хотелось бы заставлять его святейшество ждать меня… Гаэтано, устройте синьоров в этой комнате, посетителей сегодня будет не много… Обслужите мэтра да Винчи, как всегда, и по возможности удовлетворите любопытство нашего молодого Синибальди. Что вас интересует, мой мальчик?

— По правде говоря, я изучаю медицину в университете, и…

— Прекрасно. Здесь найдется, чем утолить вашу жажду знаний. Оставляю вас на попечение моего помощника. Но непременно приходите ко мне, как только выпадет случай.

Префект Ватиканской библиотеки сердечно попрощался с нами. К да Винчи подошел Гаэтано Форлари и осведомился, что тот желает. Леонардо хотел продолжить чтение «Арифметики» Диофанта, труды которого вновь открыли в эту эпоху. Потом Гаэтано обратился ко мне и предложил покопаться на полках греческого зала в книгах по медицине. Он подвел меня к одному из шкафов, открыл его ключом из внушительной связки, висевшей на его поясе. Я отступил на шаг: на полках стояли десятки томов, заботливо переплетенных, с названиями на корешках: «Гален», «Гиппократ», «Мондино деи Луцци» или еще: «Лечение язв», «Трактат о терапии», «О лекарственных растениях в хирургии», «Учение Салернской школы» и т.д.

В моем распоряжении было две тысячи лет медицины!

— Не стесняйтесь, выбирайте, — подбодрил меня Форлари.

Немного поколебавшись, я остановился на некоторых авторах, которых недавно упоминали мои профессора: сперва «Роджерино» Руджеро ди Фругардо, потом сборник текстов в стихах Жиля де Корбея, французского врача короля Филиппа II Августа и, наконец, достопримечательность, о которой мои учителя говорили лишь намеками: «Рассуждения» магометанина Аверроэса 3.

Нагруженный этими сокровищами, я возвратился в большой зал, стараясь не потревожить да Винчи, уже углубившегося в чтение. Устроившись спиной к камину, я начал перелистывать «Роджерино», млея от неслыханного счастья быть в Ватиканской библиотеке.

Вскоре Леонардо встал и, держа книгу в руках, что-то прошептал на ухо Гаэтано. Они ушли в греческий зал, а я принялся за сборник Жиля де Корбея.

Минутой позже дверь опять открылась. Я в это время читал стихи французского врача о моче, за ними шли стихи о пульсе. Честно говоря, ничего нового о принципах Салернской школы я не узнал: хорошая моча свидетельствует о нормальной работе печени, а хороший пульс — о здоровом сердце. Проверка того и другого является главным в постановке диагноза, так как сердце и печень, а также мозг и яичники являются основными органами, управляющими организмом. Но я тем не менее не прекращал чтения, увлекшись забавной формой медицинской поэзии.

И все же, подняв глаза, я ожидал увидеть Винчи и Гаэтано.

Ничего подобного.

Старик, стоявший в дверях, был одет во все черное, его профиль напоминал голову хищной птицы. Что-то неприятное поразило меня в его взгляде. Он долго смотрел на меня, не говоря ни слова, с таким видом, будто застал чужака на своей территории. И таким леденящим было его молчание, что у меня даже не нашлось слов приветствия. Окончив разглядывать меня, он приблизился к столу, чтобы рассмотреть лежавшие на нем манускрипты.

— Безумец! — прохрипел он.

С быстротой, которой я от него не ожидал, он развернулся и исчез. Из латинского зала послышались отрывистые слова, затем торопливые шаги.

Появились Гаэтано и старик в черном. Последний бросился к столу и схватил том Аверроэса.

— Смотрите, Гаэтано Форлари, — возмущенно произнес он, потрясая книгой, — смотрите, какими нечестивыми писаниями занимаются в этих стенах! Вы во всем виноваты! «Рассуждения»! Разве вам не известно, что учение Аверроэса запрещено церковью? Сам Фома Аквинский осудил его теорию, и папа Лев Десятый наложил запрет на его распространение!

Форлари побледнел.

— Что касается философских принципов — да, однако то, что относится к медицине…

— Медицина! Неужели медицина Аверроэса менее опасна, чем система его взглядов? Вы думаете, что какой-то философ, сарацин к тому же, упорно отрицающий бессмертие души, что-нибудь смыслит в человеческом теле? Как бы не так! Вы богохульствуете, Гаэтано Форлари! Хуже того, вы учите богохульству других!

Мужчина с птичьим лицом с трудом сдерживал свой гнев. Его губы дрожали, а пальцы, с силой сжимавшие книгу, побелели.

Тем не менее он продолжил:

— Ингирами будет доволен, узнав, что вы питаете римлян из еретического источника. То, что в другом месте сошло бы за некомпетентность, здесь, в Ватикане, расценивается как подстрекательство, вызов. Берегитесь, Гаэтано Форлари, папа не знает снисхождения к подобного рода служителям!

Он бросил последний взгляд на Гаэтано и ушел так же быстро, как пришел, унося под мышкой том Аверроэса.

В дверях он столкнулся с Леонардо, но прошел мимо, как будто того не существовало.

— Какого дьявола весь этот шум? — удивился да Винчи.

— Это… это Аргомбольдо, — ответил Форлари упавшим голосом. — Он постоянно устраивает скандалы, орет на меня и на других служащих библиотеки.

— А кто же он такой? — спросил я.

Лицо Гаэтано было, как у ребенка, наказанного несправедливо. Он глубоко вздохнул.

— Бывший смотритель, работавший здесь еще при Платина. Несколько лет назад папа за что-то отблагодарил его: какая-то темная история; никто так и не понял, за что. Уход с этой должности, вероятно, испортил его характер, потому что он приходит сюда лишь для того, чтобы осыпать нас упреками.

— И Ингирами терпит его?

— Аргомбольдо как свои пять пальцев знает все полторы тысячи томов нашего фонда. Он может сказать, где стоит каждый из них, в какой обложке, и назвать автора. Если захочет, он может процитировать несколько страниц из любой книги. Как и многие читатели, наш библиотекарь часто прибегает к его помощи в своих поисках. Никто не может сравниться с ним в знании книг. Однако каждое его посещение — для нас тяжкое испытание.

— Весьма сожалею, что дал ему повод для ссоры, — извинился я. — Не выбери я эту книгу Аверроэса…

— Пустяки, успокойтесь. Аргомбольдо в любом случае нашел бы, к чему придраться. — Форлари несколько нерешительно улыбнулся мне. — Но если желаете другую книгу, мы можем подобрать что-нибудь получше.

Чуть позже я с головой ушел в чтение книги, придраться к которой при всем желании было невозможно.

Посоветовавшись с Гаэтано, я остановился на сборнике «Анатомические вскрытия» почтеннейшего Галена Пергамского. Большинство его теорий, может быть, и были ложными, но у них было одно достоинство: все считали их верными…

6

Лишь много лет спустя, а может быть, с возрастом, до меня дошло, какой жестокий удар был нанесен моей матушке в то утро 16 февраля 1511 года в таверне на Цветочном поле. Пуля, сразившая моего отца, ранила ее в самое сердце, и рана эта перестала кровоточить лишь после ее кончины двадцать восемь лет спустя. Немного не дотянув до сорока, она неожиданно для всех стала вдовой Синибальди. Вдовой не только своего мужа, но и вдовой своего будущего, своего благополучия и многих из своих друзей. Навсегда лишившись супружеской любви, она сохранила любовь материнскую и щедро оделяла ею меня. Я же, конечно, не всегда благодарно принимал этот дар.

Итак, в рождественский вечер 1514 года после непродолжительного спора я против ее воли отправился во дворец Джулиано Медичи. Она, несомненно, боялась за меня, и небезосновательно. А я был непоколебимо самонадеянным и верил в свою судьбу. Сегодня, когда я стар, чего бы я только не отдал за краткий миг свидания с ней!

Джулиано Медичи, младший сын Лоренцо Великолепного и брат папы Льва X, занимал бывшее жилище последнего в квартале Святого Евстахия, между Пантеоном и площадью Навона. Мы с Леонардо условились встретиться часов в девять немного поодаль от дворца, чтобы избежать неудобств толкучки. Действительно, этим вечером в прилегающих улочках творилось нечто невообразимое, все они были полны народу. В окнах домов горели свечи, на фасадах плясали причудливые тени от бесчисленного множества длинных факелов. Толпы зевак шатались по городу, весело окликали друг друга, лущили жареные каштаны, обжигающие руки, шутили над разносчиками воды и продавцами дров, пытавшихся пробиться сквозь толпу. Несмотря на мороз — Тибр уже два дня был скован льдом, — можно было подумать, что наступило лето, настолько запарились возбужденные люди. На подступах ко дворцу Медичи, разумеется, царила та же рождественская лихорадка. Все именитые и богатые римляне верхом на лошадях или в экипажах стекались к брату папы, чей дворец был окружен вооруженными солдатами. В этом столпотворении, размеров которого мы не учли, я с трудом обнаружил да Винчи, с головой закутанного в плащ, подбитый мехом. Мы поздоровались, и Леонардо сразу увлек меня под навес парадного крыльца, потому что с неба повалил крупный снег.

— Ну и холодина, Гвидо… Здесь невозможно разговаривать: слова замерзают, не достигнув ушей!

Я последовал за ним во дворец. И мы сразу окунулись в атмосферу утонченной роскоши. Мрамор редких сортов, зеркала в позолоченных рамах, картины и скульптуры лучших художников, многочисленные и предупредительные слуги, тепло и свет, излучаемые высокими люстрами и огромными каминами.

Пройдя первое оцепление стражников — монгольских лучников, ценимых Медичи за их ловкость в стрельбе, — мы попали в жужжащий улей. Широкую лестницу, зал для приемов заполонили все влиятельные горожане Рима. И все они громко разговаривали и смеялись. У одного из окон на эстраде играла группа музыкантов, но звуки виол терялись среди голосов гостей. Молодые лакеи в ливреях дома Медичи (зеленые камзолы, на шести пуговицах которых были выдавлены фамильные гербы) ловко сновали от одного к другому, держа в руках подносы с напитками и сладостями. Избавившись от плаща, несколько оглушенный шумом, я отправился на поиски Леонардо, лихо вклинившегося в толпу приглашенных. Я обнаружил его по плотно обступившему его кружку и доносившимся из него словам: «Мэтр!», «Очень рады!», «Живопись!», «Гениально!».

Пробиться к нему нечего было и пытаться, и я принялся бесцельно бродить между банкирами, кардиналами, богатыми торговцами шелками и пряностями, элегантно одетыми молодыми людьми в шапочках, украшенных жемчужинами, матронами и крикливыми детьми, бегавшими из конца в конец зала, и множеством слуг, не перестававших поить и кормить все это сборище.

В этой какофонии голосов, музыки и яркого света я мог бы ее и не заметить. Но вскоре я отрешился от всего, глаза мои были устремлены только на нее.

Это была молодая особа с восхитительным овалом матового личика, с большими голубыми лучащимися глазами, с белокурыми волосами венецианки, косой, закрученной на затылке, с задорным носиком, очаровательным ротиком и таким выражением, от которого сердце мое расплавилось. Было ей лет семнадцать-восемнадцать, и она болтала с двумя девушками, которые могли быть ее сестрами или кузинами. Красавица даже не взглянула на меня, хотя я и остановился в нескольких шагах от нее — такое малое и такое непреодолимое расстояние, — застыл в неподвижности, словно пораженный невидимой молнией. Я не мог оторваться от этого чудного видения.

И тем не менее моя поглупевшая физиономия и нелепое поведение, должно быть, привлекли внимание ее матери, так как зрелая, но еще красивая женщина стала посматривать на меня осуждающе. Она кончила тем, что, встав между мной и дочерьми ко мне спиной, заслонила от меня трех граций. Как же я проклинал полноту этой женщины и ее шляпку с пышными перьями!

И я остался один, внутренне обмякший, с опущенными руками, неожиданно утратив интерес к дальнейшей жизни без этой очаровавшей меня незнакомки. Мне захотелось знать о ней все: ее имя, звук ее голоса, ее смех, слова, произносимые ею, — короче, все, что мне было недоступно… Мне хотелось ощутить на себе взгляд голубых глаз, видеть свое отражение в них… Одним словом, во мне появились те слащавые мысли, которые оглупляют и размягчают самые закаленные сердца и души.

Никогда еще, я думаю, меня так не поражала женская красота. Никогда еще я не чувствовал себя таким тусклым, невзрачным. Никогда еще я так сильно не желал купаться в лучах света, испускаемых существом другого пола.

Я уже погружался в меланхолию, но тут рука Леонардо опустилась на мое плечо.

— Гвидо, наконец-то! Где тебя черти носили? Забыл, зачем мы здесь? Пора обеспечивать твое будущее!

Я все еще был в задумчивости, и до меня не доходил смысл его слов.

— Вам знакома девушка, которая только что была здесь с двумя другими?

— На девушек я уже не смотрю! Меня больше интересует твое будущее! Следуй за мной, я представлю тебя канонику Строцци, он жалуется на боли в животе. Постарайся отвечать вразумительно, если он начнет задавать тебе вопросы!

Мы пробились через толпу к невысокому мужчине, одетому в черное, который прижимал к паху ладонь с пальцами, унизанными перстнями. У него было бледное лицо страдальца, и он, казалось, едва держался на ногах.

— Каноник Строцци, вот тот молодой врач, о котором я вам говорил. Я описал ему вашу ужасную боль при мочеиспускании. И знаете, что он сразу сказал? «У этого несчастного, судя по всему, камень в мочевом пузыре».

Надо же, камни в мочевом пузыре! Он вмиг догадался. И попросил: «Проведите меня к нему, я научу его, как излечиться». Не так ли, Гвидо?

Не очень убежденный, я осторожно кивнул. Одновременно я лихорадочно силился вспомнить хотя бы одно или два средства для растворения камней, образующихся иногда в почках или мочевом пузыре и делающих жизнь невыносимой. Честно говоря, я так ничего и не вспомнил. Каноник, принимавший слова Леонардо за чистую монету, с надеждой улыбнулся мне:

— Вы так молоды… Вы действительно сумеете мне помочь?

— Ну да, конечно! — слишком бодро произнес я. — Да… разумеется… ведь неизлечимых болезней нет.

Увы! Напрасно я напрягался, в голову не приходила ни одна мыслишка о камнях. Не так-то приятен был переход от ангельского личика прекрасной незнакомки к затрудненному мочеиспусканию каноника.

— Камни — они и есть камни, — продолжил я. — И… следует подобрать нечто… чем размельчить их, чтобы они вышли со струей.

В сложившихся обстоятельствах медицину вряд ли обогатил бы мой диагноз. К моему большому счастью, от Винчи не укрылось мое замешательство.

— Дело в том, — Гвидо не решается вам сказать, каноник, — что он вылечил меня от такой же болезни. Не обращайте внимания на его немногословие, врач обязан деликатно обращаться со своими пациентами. Но могу вас заверить: его микстура сотворила чудо.

— Микстура? — оживился Строцци.

— Истинная живительная влага, вкушать которую столь же приятно, как и мочиться после нее.

Речь Леонардо, похоже, воодушевила церковника, и он слегка подался ко мне:

— И вы могли бы дать мне состав этой микстуры?

— Обязательно! — соврал я, с тревогой взглянув на да Винчи. — Надо только…

— Если вопрос упирается в деньги, — прервал меня каноник, — завтра же мой слуга принесет вам два дуката. Вылечив меня, вы получите еще два…

— В таком случае… Хотя должен признаться, что…

Последовала короткая пауза, так как я понятия не имел, в чем ему признаваться.

— Минуточку! — вновь вмешался посредник. — Прекрасный случай освежить память! Только регулярно работая мозгами, можно не дать им уснуть! Гвидо, доставьте мне удовольствие, позвольте вспомнить рецепт и поправьте меня, если я ошибусь. Итак… Помнится, нужна ореховая скорлупа… лесного ореха, два или три ядрышка фиников, камнеломка или другая трава, растущая на стенах, и, может быть… да, семена крапивы… Правильно, Гвидо?

Я подтвердил. Вот уж никогда бы не подумал, что в великом старце скрывается такой актер!

— Затем нужно все это растолочь, растереть в порошок. Размешав его потом в чаше белого подогретого вина, мы получаем чудодейственную микстуру доктора Синибальди. Микстура весьма приятная на вкус и эффективная. Вот только напомните, доктор, как вы прописали принимать ее?

— Три или четыре раза в день, — осмелел я.

— Вот именно! Мне кажется, я довел прием даже до пяти раз, и выздоравливание от этого ускорилось. А если еще пить натощак ореховый отвар — эффект поразительный.

Каноник горячо поблагодарил нас: меня — за секрет снадобья, а Леонардо — за испытание его на себе. Справедливости ради должен добавить, что на следующий день мне и в самом деле принесли два дуката, а два других я получил дней через двадцать. Это был мой первый врачебный гонорар за рецепт, который я не выписывал.

Я полагал, что с подобным маскарадом покончено, однако Леонардо пригласил меня продолжить знакомство, в частности, с теми, чьи болезни были ему известны. Таким образом мы побеседовали о подагре с подагриком, о лихорадке — с больным лихорадкой, о французской болезни — с сифилитиками… В общем, о болезнях, недугах и физических недостатках, которые, как оказалось, водились во многих дворцах этого города. И всякий раз Леонардо щедро раздавал советы, будто бы исходившие от меня. Все с удивлением смотрели на молодого врача, едва вылезшего из своих пеленок, несколько косноязычного, но, если верить да Винчи, обладающего огромными познаниями в терапии. Что до меня, то я уже и сам начал восхищаться своими мнимыми способностями. Кстати, я узнал немало нового, например, о способах снижения температуры или о снятии приступов апатии. Ведь да Винчи был специалистом по лечебным травам.

Около одиннадцати часов наконец-то появился Джулиано Медичи.

На нем было облачение высшего церковного сановника, состоящее из девственно-белого парчового камзола, украшенного величественными золотыми перевязями. Видел я его впервые и нашел, что у него болезненный вид и хилое телосложение. Этим, по всей видимости, объяснялся тот факт, что правителем Флоренции выбрали не его, а его племянника Лоренцо II Медичи. Сопровождали его два десятка слуг, несшие маленькие шкатулки, два шута в кричащих одеждах и астролог, с которым он никогда не расставался. Очень учтиво он поприветствовал гостей. Те мгновенно окружили его, а многочисленная челядь тем временем накрыла в зале столы.

Выискивая глазами мою прекрасную незнакомку, я узнавал большинство именитых гостей, окружавших теперь брата папы: кардинала Бибьену, первого советника Льва X, банкира Агостино Киджи, наверное, самого богатого человека в мире, — поговаривали, что он бросал в Тибр золотую посуду во время ужинов, — главного смотрителя улиц суперинтенданта Капедиферро, которого я уже видел в анатомичке, художника Рафаэля, официального живописца папы, одним из первых поздоровавшегося с Винчи, Джованни-Лазаре Серапикой, которого мы встретили в Бельведере, послов Флоренции и Венеции и многих других. Однако нигде я не увидел моего божества, так же как и ее сестер или мать.

Твердым, но немного усталым голосом Джулиано Медичи произнес короткую речь, прерываемую приступами кашля. Вначале он принес извинения за отсутствие Льва X, служившего в Ватикане рождественскую литургию. Затем папа поблагодарил гостей, оказавших хозяину честь своим присутствием, и приступил к традиционной раздаче подарков. Близкие ему люди получили перстни, браслеты, серьги, золотые монеты, которые он доставал из принесенных слугами шкатулок. Остальные, я в том числе, а также и слуги, получили по небольшому серебряному колье. Оно и поныне хранится где-то в одном из моих комодов.

Выслушав слова благодарности, Медичи объявил, что у него есть для нас важная новость.

— Как всем нам известно, — начал он, — положение Рима и всей Италии крайне шаткое. Из-за раздробленности и постоянных ссор государства полуострова ослабили себя, став предметом вожделения более сильных соседей. В частности, Испания и Франция многие десятилетия сражаются за обладание Неаполем и герцогством Миланским. Перед лицом иностранного владычества и во избежание окончательного падения Италии на Рим возложена задача проложить дорогу к миру. Можно, например, договориться с правителями о перемирии и тем самым спасти то, что еще можно спасти. Из Франции, — продолжил он, — дошли известия о плохом самочувствии Людовика Двенадцатого и о том, что его кузен и зять граф Ангулемский готов стать наследником. Ради прочного скрепления договора с будущим королем Франциском Первым и установления порядка в Италии я решил сочетаться браком с Филибертой Савойской, теткой будущего короля. Церемония назначена на двадцать девятое января и состоится на территории невесты.

Объявление об этом бракосочетании, не бывшем ни для кого секретом, вызвало тем не менее взрыв аплодисментов. Среди присутствующих послышались комментарии: было общеизвестно, что Филиберта Савойская некрасива и немолода — ей уже тридцать лет. Все сомневались, что одного брачного союза достаточно для того, чтобы заставить замолчать оружие на Апеннинском полуострове… И все же все порадовались за Джулиано Медичи и пожелали ему счастья и всяческого благополучия.

После этого один из слуг принес большое рождественское полено, украшенное цветами, можжевельником и лавром. С помощью обоих шутов Джулиано Медичи положил полено в просторный камин. Вспыхнув, оно вызвало новые радостные восклицания и овации. Затем хозяин дома пригласил всех к столу.

В салоне собралось не меньше трех сотен гостей. Что до меня, то я уселся по левую руку настоявшего на этом Леонардо да Винчи. Так я оказался в непосредственной близости к самым именитым гостям, что позволило мне изучать их лица и слышать отрывки из их бесед. Но мне не было весело. Мыслями я постоянно возвращался к слишком быстро исчезнувшей девушке с большими голубыми глазами. Я едва притронулся к запеченному паштету из фазана, отщипнул крошечку от рождественского пирога, не отведал ни одного блюда из дичи с соусом. Заметил я, что и Леонардо был едоком вроде меня, но совсем по другой причине: он вообще не ел мяса, а только овощи, салат и рыбу.

Несмотря на отменные корсиканские вина, ужин этот уже начинал тяготить меня, но тут да Винчи тихо сказал мне:

— Взгляни-ка туда, Гвидо… на той стороне… рядом с Капедиферро…

Я посмотрел. В зал только что вошел мужчина в верхней одежде, прямо с улицы, и быстрым шагом прошел к суперинтенданту. Он был мне знаком. Звали его Фабрицио, и служил он под началом капитана Барбери. Он что-то прошептал на ухо Капедиферро, от чего тот явно взволновался. Затем главный смотритель улиц резко встал, извинился перед Джулиано Медичи и быстро удалился вместе с Фабрицио.

— Надо бы тебе пойти за ними, Гвидо… произошло что-то серьезное… Иначе суперинтенданта не выдернули бы из-за рождественского стола… Давай быстрее!

Я не стал раздумывать, обрадовался, что могу убежать от собственных переживаний. Покинув застолье, я забрал у слуги свой плащ и бросился вдогонку.

Морозом обожгло лицо. Снег продолжал валить, и земля под ногами покрылась толстым белым ковром. Невдалеке, в переулке, Капедиферро заканчивал седлать свою лошадь, а Фабрицио ждал его, уже сидя на своей. Я было крикнул им, но они меня не услышали. Пришпорив лошадей, оба пропали в темноте. Мне пришлось вернуться и взять у ворот дворца горящий факел, чтобы последовать за ними в направлении Корсо.

Я тогда был молод и силен, и бежать по снегу мне нравилось, особенно после долгого сидения. Вот только трудно было различать следы копыт, так как падающий снег заметал их. Но и быстро бежать я не мог: факел погас бы. Поэтому мне потребовалось добрых пять минут, чтобы выскочить на Корсо. Площадь, как я и ожидал, оказалась безлюдной. К счастью, еще можно было различить следы, свидетельствующие, что оба всадника продолжали скакать к югу, в направлении площади Святого Марка. Я возобновил преследование, не находя ответа на вопрос: что побудило Капедиферро так спешно покинуть прием? Леонардо, должно быть, был прав: произошло нечто серьезное. Добежав до церкви Святого Марка, я остановился, чтобы перевести дыхание. Лицо мое вспотело, в башмаки набился снег. Но самое неприятное было то, что, начиная с этого места, следы копыт были почти неразличимы, а чуть подальше исчезли совсем.

На всякий случай я прошел до Капитолия, над которым возвышалась башня с четырьмя гнездами для факелов. Но и там не оказалось ни души, и спросить-то было не у кого. И следы пропали… Я напряженно вслушивался, и мне показалось, что от башни Миличе доносятся приглушенные голоса. А может быть, от древнего Форума… Я решил обогнуть Капитолий, спуститься к кампо Торрекьяно и поискать в старых развалинах.

Зрелище, представшее предо мной в этот роковой вечер, навсегда запечатлелось в памяти. Форум, запорошенный снегом, словно пеплом, матово отсвечивал под черным небом. Останки былого величия Древнего Рима, укрытые белым одеялом, походили на блуждающие призраки. И в этом холодном унылом мире вокруг чего-то стояли вооруженные люди, высоко подняв над своими касками горящие факелы. Мне показалось, что я узнал капитана Барбери и Капедиферро, они о чем-то тихо переговаривались.

Как можно тише я приблизился к группе, стараясь в то же время рассмотреть предмет их пристального внимания. И я увидел… В центре круга, приставленная к остатку колонны, стояла деревянная лестница высотой не менее десяти футов. Примерно на половине этой высоты к перекладинам было привязано бледное тело.

Тело голого мужчины со связанными за спиной руками; голова его безжизненно склонилась на плечо.

7

— Конечно же, Гвидо, нам следовало об этом подумать!

Леонардо да Винчи и я проделывали путь, которым я прошел накануне и который привел меня к мрачному открытию. Снег прекратился, но Корсо теперь покрывал не белый слой, а уже смешавшийся с грязью, истоптанный и запачканный ногами римлян и бродячих животных, рыщущих в поисках пищи. От праздничных развлечений тоже остались следы: разорванные ленточки, кости, брошенные собакам, всевозможные отбросы… Утром город казался угрюмым, хмурым, насупившимся, неприятным, тоскливым, унылым… Холод забирался под наши подбитые мехом плащи.

— О чем нам надо было подумать, мэтр?

— Послание… записка под дверью Капедиферро… Ведь это было предупреждение! Такое же, как и надпись в колонне!

Честно говоря, ночь я провел скверно: так и не сомкнул глаз. А когда на короткое время меня одолевала дрема, в голову начинали лезть трупы, привязанные к лестницам, и нежные создания с голубыми глазами. Возможно, этим и объяснялось то, что озарения Леонардо под серым небом казались мне непроницаемо черными.

— Конечно, — продолжал старец, — ясно как день! Так же, как те три точки многоточия намекали на продолжение убийств, так и стишок о Джакопо Верде раскрывал нам время! Помнишь: «Джакопо Верде дважды головы лишился, Сола опустела, весь город веселился». «Город веселился»! Слова эти к первой жертве не имеют никакого отношения. Они обретают смысл применимо ко второй. Отсюда я вывожу, что с самого начала убийца замыслил испортить праздник Рождества!

Должен ли я признаться, что в тот момент подобное толкование показалось мне слишком заумным? К счастью, мы уже подошли к Капитолию, и это позволило мне воздержаться от замечания.

— Как раз на этом месте я потерял лошадиные следы, — пояснил я. — Мне повезло, что я услышал тихие голоса, доносившиеся от Форума.

— Сколько человек ты там насчитал?

— Десяток… включая капитана Барбери, суперинтенданта и обжигальщика извести, нашедшего труп.

— И ни один из них не проговорился. Ни соседу, ни жене, ни другу… Такое чрезвычайное событие! Довольно странно… Можно подумать, что всем строго-настрого приказано держать язык за зубами. Но даже в этом случае, допуская, что солдаты Барбери могли молчать, трудно предположить, что изготовитель извести связал бы себя словом. И потом, чего ради хранить в секрете это новое убийство?

— Чтобы подождать окончания праздника. Такая весть, принесенная в разгар рождественских торжеств, весьма омрачила бы их.

— В любом случае все об этом узнают, и гораздо быстрее, чем ты думаешь. Раз уж ты был свидетелем этого зрелища…

— Не сомневаюсь. Но, как вы помните, я погасил факел и спрятался. Уверен, никто из тех людей меня не заметил. Да они и сами полагали, что в такую мерзкую погоду вряд ли кто-нибудь будет шастать поблизости…

В этот момент, обогнув Капитолий, мы увидели Форум таким, каким он предстал предо мной накануне: белым и безмолвным. Лестница с трупом исчезла, остались только развалины Древнего Рима, укутанные в зимнее одеяло.

— А что ты думаешь о том обжигальщике?

— Капедиферро как раз допрашивал его. Оба стояли лицом ко мне, и из их слов я мог понять, что он живет где-то рядом и добывает мел. Из этого я заключил, что, вероятнее всего, он-то и обнаружил труп и известил власти.

— Действительно, это — объяснение его присутствия. Что ты еще услышал?

— Ничего полезного для нас… Потом к ним подошел Барбери, и все трое заговорили тише. Боюсь, что примет у нас маловато; не найти нам этого обжигальщика; помню только, что мужчина дородный, а вот лица не разглядел. Снег шел…

Мы спускались по крутому склону к развалинам, и мэтр опирался на мою руку, чтобы не поскользнуться. Я молчал, внимательно глядя под ноги, опасаясь оступиться. Неожиданно мэтр остановил меня: изо рта у него в такт тяжелому дыханию вылетали облачка пара. Глаза его блестели.

— Ошибаешься, Гвидо. Если этот обжигальщик — тот, кого мы ищем, мы найдем его, как если бы он сам пришел к нам!

В этот зимний час Форум был пуст.

Весной пастухи выводили пасти домашний скот среди останков разрушенных храмов и других руин: цитаделей, деревянных и каменных жилых домов, служивших укрытием для животных, жилищем для ремесленников. Славное прошлое Рима было предано забвению, память о нем искусственно разрушалась. Многочисленные стройки, постоянно возникавшие в городе, удваивали усердие обжигальщиков извести, и они растаскивали все, что могли пожрать их ненасытные печи, а затем сбывали свою продукцию для строительства какой-нибудь церкви или дворца. Работы по сооружению собора Святого Петра нанесли немалый урон древним развалинам: термы Диоклетиана и театр Марцелла превратились в огромные карьеры, бессовестно используемые архитекторами по указанию пап. Первым с энтузиазмом набросился на них Браманте: его даже прозвали «создателем развалин». И лишь после назначения Рафаэля уполномоченным по охране памятников античности власти наконец сообразили, какие неоценимые потери влечет за собой подобное пренебрежение стариной. Назначение состоялось летом 1515 года. И я склонен утверждать, что к нему имели касательство некоторые из описываемых здесь событий.

Как бы то ни было, сам Форум здорово пострадал от такого варварства. Когда мы с отцом ходили туда гулять, нам было тоскливо и стыдно. Колизей, когда-то величественный и заполненный кричащей толпой, выглядел теперь как жалкая развалина, заросшая сорняками. Стволы колонн, торчавшие и валявшиеся тут и там, напоминали отрубленные ноги исчезнувших великанов. Местами скапливались мусор и нечистоты, отвратительно воняли лужи с застоявшейся водой, а крики торговцев скотом отпугивали птиц.

Однако сегодня застывший на морозе и укрытый снегом, спрятавшим святотатственные следы человеческой глупости, Форум вновь обрел кое-что из былого достоинства. Достоинства кладбищенского…

— Здесь!

Оказавшись у подошвы холма, мэтр выпустил мою руку и потрусил к цепочке хорошо различимых следов, ведущих от колонны, к которой была приставлена лестница, к кампо Торрекьяно.

— Здесь был обжигальщик!

Хорошо было видно, что следы свежие, отчетливо отпечатавшиеся на снегу после снегопада.

— Почему вы так уверены? — спросил я.

— Потому что в моем возрасте уже знаешь человеческую натуру. Даже если капитан Барбери и взял с него слово молчать, он не смог запретить очевидцу вернуться на место преступления. Проснувшись сегодня утром, наш обжигальщик захотел удостовериться, что все это не было кошмарным сном. И, как я и предчувствовал, следы приведут к нему так же, как если бы он сам вел нас за руку!

Я должен был согласиться со справедливостью его рассуждений. Горя от нетерпения пообщаться с ремесленником, я собрался было идти по следам к кампо Торрекьяно, но Леонардо жестом остановил меня:

— Не спеши, Гвидо! Нужно сперва осмотреть место преступления!

Из внутреннего кармана меховой подкладки плаща он достал какую-то диковинную вещицу с голубенькими стеклышками и ловко водрузил ее на переносицу. Затем внимательно рассмотрел следы.

— Обжигальщик этот — славный малый, похоже, высокий и сильный. Расстояние между шагами дает мне основание думать, что возраст его ближе к моему, чем к твоему… Поищем еще что-нибудь…

Мы подошли к колонне, вокруг которой развертывалась эта трагедия. Но там не было других следов, кроме тех, что мы приписывали изготовителю извести. Остаток колонны, выбранной злоумышленником, был припорошен снегом, и в его высоте — около шести футов — не было ничего примечательного: нас окружали столбы и повыше.

Мэтр приступил к осмотру колонны; поскреб пальцем смерзшийся снег.

— Надо же… — пробормотал он.

Я не осмелился задать вопрос, догадавшись, что сейчас лучше помолчать. Потом Леонардо, присев на корточки у основания колонны, осторожно стал разгребать снег ладонью тонкими слоями, будто снимая шелуху с луковицы.

— Нет, крови не видно, — заключил он. — Не как в первый раз… Жертва, возможно, была удавлена или удушена. Или даже отравлена, кто знает… Об этом мы узнаем, когда увидим тело…

Он прервался.

— Помоги мне расчистить до основания.

Я тоже присел, и мы принялись разгребать снег вокруг колонны. Вскоре показалась земля; в одном месте виднелись две круглые ямки.

— Сюда-то он и вставил свою лестницу. Видимо, высоты для опоры ему не хватило, и он предпочел покрепче установить ее у основания. По твоим словам, длина лестницы была футов десять?

— Так мне показалось. Но шел снег, и было темновато…

— Понятно. Вопросов здесь больше, чем ответов…

Мэтр с задумчивым видом смотрел на заиндевевшую колонну.

— Если бы у меня сейчас была ветка или палка… Ладно! Тем хуже, придем еще раз. Ну что ж, Гвидо, навестим этого ниспосланного провидением свидетеля. Кто знает, может быть, он прольет свет на эту тайну.

Мы направились к кампо Торрекьяно, находившемуся в северной части Форума. Следы шагов вели к башне Миличе, возвышавшейся над базарной площадью императора Траяна. Монумент этот когда-то был крепостью семейства Арчьони, но в результате землетрясения верх башни обрушился, частично уменьшив символ могущества семьи. Надо сказать, что в предшествующие века знатные римские семьи постоянно оспаривали друг у друга этот квартал. Сперва Арчьони отстаивали свою крепость Миличе, затем Конти, которые возвели ниже ее уровня самую высокую башню Рима; были еще и Франджипани, перестроившие Колизей в неприступную цитадель. Там же стояла и большая триумфальная арка Форума, на три четверти уже ушедшая в землю, которую в свое время венчала башня с зубцами.

Пройдя почти рядом с аркой, мы по следам вышли к одной из хибарок, окружавших кампо Торрекьяно.

Сердце мое забилось сильнее, когда Леонардо властно постучал в дверь.

— Открывайте! — крикнул он.

В ответ — ничего, кроме тяжелых шагов.

— Есть здесь кто-нибудь? — повторил Леонардо.

— Никого, кто бы вас ждал, — проворчал сердитый голос за дверью.

Проигнорировав реплику, Леонардо решительно нажал на дверь.

Внутри дома царила полутьма, окрашиваемая догорающими в камине головнями. Окна не было, либо оно было закрыто, забито, заткнуто. После белого снега различить можно было только большой стол посреди комнатушки да неясные темные формы, свисавшие с потолка. Справа от двери застыла высокая фигура человека с поднятыми руками, готовыми обрушиться на нас с какой-нибудь дубиной.

— Прекрасно! Значит, так здесь встречают посланцев Святого Отца? — громко бросил мэтр.

— Если у папы есть что сказать мне, пускай сам приносит свое послание, — насмешливо ответил человек, нимало не смутившись. — Да и вы так же походите на папских посланцев, как моя шлюха мать на святую!

Меня удивил не столько его дерзкий тон, сколько правильность языка, несвойственная человеку, живущему в таких условиях. Однако если не считать этой детали, угрожающий нам хозяин хибарки вполне мог быть обжигальщиком извести, которого я мельком видел накануне.

— В прозорливости вам не откажешь… Позвольте представиться… — Мэтр напыщенным жестом снял свои стекла. — Я Леонардо да Винчи, художник, архитектор, изобретатель, анатом при случае… В настоящее время живу в Ватикане.

— Ведомо мне, кто такой Леонардо да Винчи. Не знаю, служит он папе или его брату. Но я с удовольствием оглушил бы художника, как обычную свинью.

Я готов был вмешаться, находя неприемлемой наглость этого малого, однако мэтр остановил меня движением головы.

— В таком случае, мессер обжигальщик, раз уж вы, как кажется, честно зарабатываете себе на жизнь, поговорим откровенно. Вчера вечером на Форуме вы присутствовали при довольно необычной сцене, и вам приказали молчать о ней. Причины такого приказания мне пока неизвестны, но я их узнаю, не сомневайтесь. Не исключено, что они очень веские…

Последнюю фразу Леонардо произнес многозначительным тоном, и дубинка опустилась слегка. Теперь, когда руки не закрывали полностью лица мужчины, я смог рассмотреть нашего обжигальщика целиком: дородный великан в годах, с мясистым, одутловатым от выпивки лицом, на котором поблескивали живые, умные глаза.

— Как бы то ни было, — продолжил Леонардо, — узнай главный смотритель улиц или капитан полиции, что в городе заговорили об убийстве на Форуме, они, без всякого сомнения, будут считать вас источником этих слухов…

Обжигальщик положил дубинку на стол:

— Тогда как они не осмелятся подозревать такого человека, как вы, разумеется. Думаю, я понял вашу мысль. Но что я не могу уразуметь, так это цену молчания, которую вы потребуете.

Мэтр торжествовал:

— От вас потребуются рассказ и прогулка на место преступления. Я даже не спрошу, чем вас так запугал капитан полиции.

Великан неопределенно улыбнулся:

— Если бы я вам сказал, вы тоже испугались бы. Так и быть, я согласен с вами пройтись, но только ненадолго: у меня с утра много дел.

— Тогда поспешим, а по дороге вы нам расскажете эту историю.

Сказано — сделано.

Лишь выходя из хибары обжигальщика, я смог определить, что свисало с потолка: большие куски развешанного для вяления мяса.

— Первые стоны я услышал вчера вечером, перед тем как в Сан-Пьетро ин Винколи прозвонили десять часов. Примерно в это время я и вышел, потому что позабыл на Эсквилине 4 свои инструменты и боялся, как бы их не засыпало снегом. Сперва я предположил, что воет от холода какое-то животное, и не придал этому большого значения. Возвращался через Форум и обратил внимание, что стоны продолжались, хотя звучали потише. Но и тут я не смог бы сказать, какому животному они принадлежали.

Обжигальщик издал горловой скрежет — смех? — от которого у меня похолодела кровь.

— А ведь можете мне поверить, я-то разбираюсь в криках животных…

Ни у Леонардо, ни у меня не возникло желания поинтересоваться, откуда у него такие познания.

— И только дойдя до церкви Сан-Лоренцо, вон там… она построена в бывшем храме… я заметил лестницу, приставленную к колонне, и пошел посмотреть… На ней был тот бедный старик, голый, как новорожденный. Он тихо стонал, готовый отдать Богу душу. Я побежал к лестнице, чтобы снять его, но только я поставил ногу на первую перекладину, как он издал последний вздох. Он умер, я ничего не смог для него сделать.

— Значит, старик… И… и он ничего не произнес вразумительного — ни одной фразы, ни слова, которые могли бы нам помочь?

— Думаю, разум его умер уже давно, продолжала корчиться и хрипеть его плоть…

— Может, вы заметили, что послужило причиной смерти?

— Причин хватало! На морозе, под снегом, голышом, с руками, связанными за спиной… В его возрасте…

— Понятно. Но не было ли на теле ран, признаков насилия и прочего?..

— Мне так не показалось.

До этого я держался в сторонке, но меня заинтересовал один вопрос:

— Могли бы вы по крайней мере описать лицо этого несчастного?

— Не уверен. Лицо было засыпано снегом, да я и не всматривался. Я лишь заметил, что старик был худ и что было ему на первый взгляд лет шестьдесят-семьдесят. Ничего общего с тем парнем, которому отрезали башку в прошлый раз.

Мы стояли у колонны, послужившей местом казни, и Леонардо повернулся лицом к собеседнику:

— Вы, стало быть, полагаете, что есть какая-то связь между двумя преступлениями?

Тот же скрежет-смех вырвался из горла великана.

— Любой на моем месте подумал бы то же самое. Достаточно было видеть волнение Капедиферро и то, как он беспокоился, боясь, что все это получит огласку. К тому же эта странная манера убивать людей…

В этот момент я почувствовал: великан знает больше, чем говорит. У Леонардо, должно быть, возникло такое же чувство, потому что я увидел, как мэтр вздернул брови.

— И вы не мешкая отправились в Дом полиции?

— Не совсем. Точнее, я сперва отнес домой инструменты, потом… Не забывайте, было холодно, а я немного простудился. Мне нужно было пропустить пару стаканчиков, прежде чем…

— Иначе говоря, вы побоялись туда идти.

— Честно сказать, я никогда не ходил туда по своей воле.

— Допустим. В котором часу капитан полиции прибыл к Форуму?

— Поздно. После полуночи, это точно. Его люди долго мне не верили. Ну а Капедиферро приехал немногим позже.

— После полуночи… — задумчиво повторил мэтр. — Соответствует вполне. А… вам, конечно, неизвестно, куда отвезли тело и опознали ли его?

— Зачем бы им говорить мне? Но…

Мужчина сделал шаг назад и потер руки.

— Ну вот, я вам рассказал, что знаю. Свои условия я выполнил. Теперь ваша очередь.

Леонардо уклончиво ответил:

— Еще один вопрос. Известно, что обжигальщики лучше, чем кто бы то ни было, разбираются в античных памятниках. К вам это применимо?

— Обжигальщики — тоже люди, — согласился великан. — Они часто любят то, что разрушают. А что до вашего вопроса: семья моя занимается обжигом два столетия. Естественно, о камнях мы знаем больше, чем эрудиты из Ватикана.

— Прекрасно, — обрадовался Леонардо. — Могли бы вы в нескольких словах рассказать об окружающих нас руинах?

— На этом закончим?..

Он поискал глазами, с чего бы начать.

— Взять хотя бы вот этот… О нем я могу говорить с уверенностью… Вот там стоит большая арка Септима Севера, высота ее, говорят, семьдесят футов, но большая часть ушла под землю. Подальше, слева, вы видите верхушку древнего храма Мира и четыре колонны, оставшиеся от храма Сатурна. Перед вами, если смотреть в сторону Палатина, стоят три колонны от какого-то огромного здания — забыл, как оно называлось. Обжигальщикам уже давно запрещено работать на Форуме, поэтому мои знания о здешних камнях ограниченны. А там, слева, находится церковь Сан-Лоренцо в Миранде, о которой я уже упоминал. Она построена шестьсот-семьсот лет назад на том, что осталось от колоннады Антонина и Фаустины. Все остальные сооружения — относительно недавние и, как вы понимаете, не имеют отношения к античности.

Мэтр, явно довольный, согласился.

— А колонна, к которой убийца приставил лестницу?

Обжигальщик приблизился к ней, немного очистил от снега.

— Взгляните на этот изгиб. Эта колонна не такая, как другие. Я хочу сказать, она не являлась подпоркой для храма. Впрочем, если вы придете сюда еще через несколько дней, когда растает снег, то увидите, что она уцелела, верхушка сохранилась и окружена красивыми листьями. Основание углубилось в землю, возможно, футов на двадцать или даже тридцать.

— Но не являясь частью здания, для чего она предназначалась?

— Она поставлена в честь императора. Византийского, я полагаю. Звали его Фока.

— Колонна Фоки, — пробормотал Леонардо, будто его осенило. — Колонна-монумент! Вот вам и связь!

Мы непонимающе уставились на него. Мэтра охватило странное возбуждение.

— Вот вам и связь! — повторил он. Затем, обратившись к обжигальщику, сказал: — Благодарю, дорогой друг! Вы мне очень помогли. Можете рассчитывать на мое молчание.

Тот подозрительно покосился на меня:

— Хорошо. А на молчание молодого человека?

— Положитесь на него, как на меня. Я ручаюсь.

— Тем лучше. В таком случае… — ремесленник с облегчением вновь потер руки, — я возвращаюсь к своим делам.

Он повернулся и пошел, но через несколько шагов обернулся и напоследок предостерег нас:

— Если нарушите свое слово, то мне терять нечего…

Когда он удалился на приличное расстояние, достаточное, чтобы не слышать нас, я наклонился к Леонардо:

— Убежден, что этот человек сказал нам не все.

— Не все… но он открыл нам глаза на главное.

— На главное?

— Да, Гвидо, колонна! Колонна Фоки!

Я дотронулся до нее так, будто внутри скрывалось сказочное сокровище.

— Колонна Фоки…

— Вдумайся! Колонна Марка Аврелия, колонна Фоки… Понемногу до меня доходило.

— Вы считаете… что убийца приносил жертвы на колоннах великих императоров?

— Бесспорно. Иначе почему он предпочел именно эту, тогда как рядом есть колонны повыше, к которым удобнее приставить лестницу?

— Но какая зависимость между колонной, будь она даже императорской, лестницей и голым мужчиной со связанными за спиной руками?

— Пока не вижу никакой. Возможно, ответ мы найдем в библиотеке Ватикана.

Лицо Леонардо, обрамленное белой бородой и растрепавшимися волосами, дышало вдохновением.

— А пока…

— Пока?

— Гвидо, разве нет в этом городе другой императорской колонны, одной из самых величественных?

— Вы имеете в виду колонну Траяна?

— Да, именно колонну Траяна.

Мне враз стали понятны умозаключения Леонардо: кроме этой колонны Фоки, о существовании которой я не знал, в Риме были две колонны в честь императоров: колонна Марка Аврелия, где совершилось первое преступление, и колонна Траяна, где…

— Но… Мэтр, нужно срочно предупредить капитана Барбери! Нам известно место предстоящего убийства! Установив наблюдение, можно…

Леонардо прервал меня, будто расшалившегося щенка:

— Тише, Гвидо! Дело в том, что убийца все просчитал, он предвидел, что мы придем к такому выводу. Так что меня немало удивило бы, окажись он в собственной ловушке… да и то, что он вообще подошел бы к Траяну.

— И все же лучше было бы поставить в известность Дом полиции. Капитан смог бы…

— Можешь оставить капитана в покое. Уж если он так не хочет, чтобы римляне узнали об этом преступлении, то ему не очень-то понравится, что мы вмешиваемся в это дело.

Мне на ум пришла другая идея:

— На днях я встретил хранителя ключей от колонн… Может быть, он может что-нибудь сказать? И кто знает, позволит нам войти…

— Войти в нее, вот что нам нужно. И я даже думаю… — Леонардо не закончил фразу. — Пойдем. Прежде всего надо взглянуть на эту колонну…

Колонна Траяна находилась недалеко от Форума. Чтобы дойти до нее, нам потребовалось подняться к Капитолию и свернуть направо, к древней базарной площади. Колонна Траяна была одним из самых лучших сохранившихся памятников в Риме, ее чудесным образом пощадило время. Она возвышалась среди развалин и вновь построенных сооружений подобно несокрушимому маяку в море руин. Высотой сто двадцать футов, она во многом походила на колонну Марка Аврелия; как и ту, ее венчала статуя императора, но она отличалась большим изяществом вырезанных букв на спиральной ленте голубого мрамора, которыми описывались сражения Траяна против даков.

Прибыв на небольшую площадь, мы в первую очередь услышали радостные крики детей, играющих в снежки. Должен сказать, что такая беззаботность приободрила меня, расслабила напряженные нервы. Увлекшиеся игрой мальчики даже не взглянули в нашу сторону.

Еще один ободряющий знак: нетронутый снег вокруг цоколя — доказательство того, что накануне не произошло ничего страшного. Ни трупа на плечах императора, ни следов крови на поверхности колонны. Траянская колонна была все той же, что восхищала римлян в течение почти пятнадцати веков.

— Может, мы ошиблись, — пробормотал я. — Может, нет ничего общего между этими колоннами…

Леонардо даже не потрудился ответить.

Он внимательно рассматривал надпись между крыльями двух богинь Победы над дверью.

— «…дабы все знали о высоте горы, снесенной здесь и уступившей место этому великому памятнику…» — прочитал он. — Наши предки высоко ценили себя и думали о своих потомках. Довольно мудро. Но не вижу, чем это может помочь нашему делу.

— Вот именно, — поддакнул я. — Только хранитель ключей может открыть эту дверь и…

Я не успел закончить фразу: Леонардо тронул щеколду, а я инстинктивно зажал себе нос, створка распахнулась сама собой, и в лицо нам ударил невыносимый запах тухлятины.

Пораженный этой вонью, я попятился. А мэтр только улыбался и, казалось, превосходно себя чувствовал.

— Все понятно, — сказал он. — Сюда-то он и хотел нас привести! Представляю себе, что он нам здесь оставил…

Обескураженный, я последовал за Леонардо внутрь колонны. Вонь стала совершенно невыносимой, но, к моему большому удивлению, внутренняя лестница освещалась слабым дневным светом и видимость была достаточной.

Через секунду я понял, на что намекал мэтр.

На первой ступеньке, прямо на виду, лежала голова. Голова мужская, отрубленная на уровне плеч, с завязанными белой тряпицей глазами. Кожа лица уже позеленела и начала разлагаться, распространяя запах гнили.

Это голова бедняги Джакопо Верде; сомнений быть не могло.

— О Боже! — только и выдохнул я.

— «Джакопо Верде дважды головы лишился», — продекламировал Леонардо. — Вот и связь между обоими преступлениями: колонны Марка Аврелия, Фоки и Траяна. А для чего повязка на глазах?

Он нагнулся, чтобы рассмотреть «трофей», аккуратно приподнял слипшиеся в запекшейся крови волосы, осторожно отодрал с глазниц тряпицу.

Я больше не мог выносить этого зрелища: тошнота подкатила к горлу.

— Я… мне надо выйти…

Леонардо удержал меня за руку:

— Потерпи, Гвидо. Надо бы осмотреть лестницу… Может быть, там еще что-то есть…

Усилием воли подавив тошноту, я сжал кулаки и с отвращением перешагнул через останки Джакопо Верде. Чтобы отвлечься, я стал считать ступени и скоро увидел, откуда шел свет в колонну: в мраморной окружности были проделаны узкие щели.

Я полагал, что чем выше поднимусь, тем слабее будет трупный запах, но вышло все наоборот: чем выше я взбирался, тем сильнее становился смрад, словно все зловоние скопилось вверху. Пришлось остановиться, прильнуть ртом к одной из щелей и подышать свежим воздухом.

— Все в порядке, Гвидо? — донесся снизу голос Леонардо.

— Все… все отлично… мэтр.

В глубине души я завидовал детишкам, кидающим друг в друга белые снежки на чистом воздухе.

Когда я достиг сто восьмидесятой ступеньки, то от нового кошмарного видения меня по-настоящему стошнило.

На уровне моего лба на последней ступеньке на меня пустыми глазницами смотрела голова. Голова старухи, отрубленная с такой же жестокостью; седые, с прожелтью, волосы прилипли ко лбу. Она, казалось, была в ярости от того, что лежит здесь, и злобно впилась в меня провалами глаз.

Я разинул было рот, чтобы закричать, но ни одного звука не вылетело из сжатого судорогой горла.

Тут я почувствовал, что рядом должна быть верхняя дверь, выходящая на наружную площадку, на свободу. Нащупав задвижку, я лихорадочно пытался ее открыть, но она не подалась ни на дюйм.

Тогда-то я и заметил буквы, начертанные на деревянной двери. Они были написаны пальцем, обмакнутым в свежую кровь:

«…DEUS CASTIGAT»

Конец фразы на первой из колонн!

«EUM QUI PECCAT… DEUS CASTIGAT»

«Того, кто грешит… накажет Бог».

Приободренный этим открытием, забыв на время об отравленной атмосфере этого места, я, перепрыгивая через четыре ступеньки, скатился по лестнице. «Eum qui peccat… Deus castigat»!

Значит, на смерть были обречены грешники города! Любопытно, что об этом скажет Леонардо, когда узнает…

Вдруг до меня дошло, что что-то изменилось: не слышно было жизнерадостных детских криков. Я замедлил спуск, прислушался. Не слышно было ни шагов Леонардо, ни его сопения.

Охваченный недобрым предчувствием, я быстро спустился по оставшимся ступеням. Голова Джакопо Верде лежала на своем месте, старца не было.

Как мог быстро, я выскочил из колонны:

— Мэтр, представляете… — И осекся.

Великий Леонардо да Винчи стоял на площади в окружении вооруженных солдат. Рядом на покрытой попоной лошади гарцевал главный смотритель улиц суперинтендант Витторио Капедиферро.

Указав на меня своим людям, он бросил:

— Этого тоже заберите, ведите обоих.

8

Если предыдущая ночь была скверной, то следующая прошла просто хуже некуда.

Леонардо и меня доставили под внушительным конвоем в замок Сант-Анджело; Капедиферро даже не удостоился выслушать наши протесты. Оказывается, он лично обнаружил в колонне отрубленные головы и, не обвиняя нас официально в преступлениях, считал, что мы по меньшей мере как-то причастны к окружавшей их тайне.

Когда мы прибыли в папскую крепость, нас разделили, не обращая внимания на брань Леонардо, который требовал встречи со своим покровителем. Меня отвели в одну из камер с влажными стенами, единственное окошко которой находилось в двадцати футах от пола. Там я и провел остаток дня, лежа на дощатом полу и упрекая себя за опрометчивость. Думал я о матушке, о том, как верила она в меня, о том, с какой тревогой и отчаянием ждет, должно быть, моего возвращения. Вспоминался и отец: как бы он разделался с этими мерзавцами, будь он жив.

Однако я был далек от мысли сдаваться, и вынужденный отдых лишь укрепил мою решимость: я пообещал себе разоблачить убийцу, как сделал бы в свое время мой отец.

С наступлением вечера мне принесли кувшинчик пива, четверть фунта хлеба и две колбаски. Стало ясно, что ночь-то я уж проведу здесь точно. Я вытянулся на полу, прислушиваясь к шагам тюремщика и топотку лапок снующих крыс.

Думаю, в какой-то момент я даже заплакал.

Утром меня сводили в отхожее место, затем к лохани с водой, чтобы я мог умыться. Опять принесли пиво, хлеб и колбаски. Только я покончил с едой, как за мной пришел солдат. Связав мне руки за спиной, он подсадил меня на лошадь перед собой и во весь опор помчался к больнице Сан-Спирито. Мне было холодно, ломило спину, а все теснившиеся в голове вопросы унесло встречным ветром.

В Сан-Спирито меня ввели через черный ход, провели под конвоем пустынными коридорами до большой комнаты, которая, как мне показалось, находилась на том же этаже, что и помещение для вскрытия трупов. Комната была пустая, хорошо освещена, в центре ее стоял большой стол, за которым уже сидели четыре человека: командор ордена Сан-Спирито, главный смотритель улиц Капедиферро, капитан полиции Барбери и мэтр Леонардо да Винчи.

Солдат развязал мне руки и показал на табурет рядом с Леонардо. Мэтр, похоже, не очень-то мучился ночью, лицо его выражало полнейшее спокойствие. Он ободряюще взглянул на меня, но не произнес ни слова. Да и все присутствующие хранили молчание, хотя в их глазах проглядывала некоторая нервозность. Капитан Барбери с тяжелым упреком поглядывал на меня, командор время от времени встряхивал головой, будто прогоняя мрачные мысли, и лишь Капедиферро проявлял признаки раздражения: он возбужденно постукивал пальцами по столу и кидал на Леонардо досадливые взгляды. Мы долго сидели в молчаливом ожидании чего-то, словно проглотив языки. От усталости после бессонной ночи меня тянуло в сон, и я с трудом подавлял дремоту.

Но вот дверь открылась, я встрепенулся. В комнату вслед за двумя гвардейцами входил кардинал Бибьена. Мы разом почтительно встали.

Бибьена был не кем иным, как главным советником его святейшества, тем, без кого в Ватикане не решалось ни одно важное дело. Возраста он был среднего, лет сорока пяти, на лице лежал отпечаток жизни, проведенной в удовольствиях. Немало слухов ходило о его особе, поговаривали, что любовниц у него насчитывалось больше, чем плодов в садах Тосканы. Очень образованный, был он, однако, большим любителем грубых фарсов. По слухам, именно он являлся автором довольно фривольной комедии «Ла Каландриа», поставленной в Риме годом раньше и пользовавшейся большим успехом. Болтали еще, что его ванную комнату украшали довольно бесстыдные картины, некоторые приписывались кисти Рафаэля. И все же это не мешало ему пользоваться доверием папы и игратъ важную роль в политической жизни государства.

Вот вкратце и все, что можно было сказать о персонаже, возникшем перед нами: не Лев X, но уж, во всяком случае, его тень.

— Благодарен вам за долготерпение, — начал он. — Я только что виделся с его святейшеством, который весьма озабочен благополучным исходом этого дела. Какое бы решение мы ни вынесли сегодня, он обязывает вас хранить тайну.

— Поэтому-то, ваше преосвященство, — произнес Капедиферро, — мне показалось более благоразумным отныне держать мэтра да Винчи под домашним арестом. Его вмешательство, как и поспешность его молодого помощника, кончаются тем, что в смешном положении оказывается мой авторитет. Напомню, что я все-таки несу ответственность за улицы, площади и памятники этого города.

— Это не подлежит сомнению, дорогой Витторио, и можете мне поверить, что его святейшество высоко ценит ваш труд. Но прежде чем вынести какое-либо решение в отношении вышеуказанных лиц, я хотел бы побольше знать о происшедшем. Итак, вы сказали, что нашли две человеческие головы в колонне Траяна?

— Верно, две головы, — ответил Капедиферро. — Одна из них, без всякого сомнения, принадлежит молодому Джакопо Верде, тело которого было обнаружено на днях на статуе Марка Аврелия. Другая принадлежит какой-то старой женщине, имя и место жительства которой еще не установлены.

— Хорошо. Как по-вашему, существует ли связь между этими лицами и надписью на двери колонны?

— Связь напрашивается сама собой, ваше преосвященство: «Eum qui peccat, Deus castigat». Вполне вероятно, что те люди жили во грехе, за что и были сурово наказаны убийцей.

Кардинал положил руки на стол.

— Довольно странный способ наказания, подменяющий суд церкви от имени суда Божьего. Никто из нас еще не знает, что такое Божий суд…

— Безусловно, вы правы, ваше преосвященство. Но позволю себе заметить, что жертвы, судя по всему, не относятся к наиболее уважаемым людям Рима. Старуха, в частности, имеет все признаки ведьмы.

— И все-таки эти убийства достойны осуждения, Витторио. Тот, кто действует якобы от имени Бога, дает понять, что выполняет священную миссию. Здесь речь идет не о кровавом преступлении, а о преступлении против церкви. А из этого следует, что, совершаемое в городе, где выдвинут папский престол, дело приобретает и политическую окраску…

Слова эти были встречены молчанием, однако командор Сан-Спирито воспользовался им, чтобы высказаться.

— Не предполагаете ли вы, что автор этих преступлений мог быть причастен к необъяснимому исчезновению?..

Бибьена сухо оборвал его:

— Хватит об этом, командор. Не будем засорять себе мозги…

Он обратился к Барбери:

— Поговорим лучше о том убийстве на Форуме. Что вы в конечном итоге узнали о жертве?

Капитан собрался было ответить, но главный смотритель улиц опередил его.

— Прежде чем дать вам сведения о жертве, ваше преосвященство, полагаю, что отныне я смогу осведомлять вас об убийце.

Подобное заявление произвело эффект упавшего в воду камня: у всех расширились глаза, каждый силился что-либо понять.

Что до Капедиферро, то он напыжился на своем табурете, выпятил грудь, словно голубь, и самодовольно продолжил:

— Вчера я лично участвовал в его аресте. И могу утверждать, что убийцей является Донато Гирарди.

— Донато? Обжигальщик извести? — удивленно переспросил капитан полиции.

— Он самый. По правде говоря, его объяснения мне с самого начала показались несколько путаными. Это были не свидетельские показания, а попытка ввести нас в заблуждение. Впрочем, и его прошлое доказывает, что этот человек способен на гнусные поступки.

— Боюсь, что не совсем понимаю вас, Витторио, — тихо проговорил кардинал.

— Донато Гирарди — тот самый, что известил нас о преступлении в рождественский вечер, ваше преосвященство. По его словам, он, гуляя по Форуму, заметил лестницу и труп на ней. Вообразите только, прогулка на морозе, под снегом! Я считаю, что у него был один из приступов черной меланхолии, иногда случающийся с ним: он в это время вполне мог убить первого встречного. Вот почему я думаю, что он не только имеет отношение к головам, найденным в колонне, но, более того, ужаснувшись содеянному, он придумал ту легенду с лестницей и античностями, дабы отвлечь нас. Дело в том, что, несмотря на грубую внешность, он хитер, изворотлив и очень уж правильно говорит. Спросите капитана Барбери, ему известно больше, чем мне…

— Вам знакома эта личность, капитан?

Барбери кивнул:

— Я навел справки об этом человеке. У Гирарди патологическая склонность к… — Он замялся. — Может быть, вашему преосвященству интересно будет, если я опишу эту личность с самого начала?

— Это связано с нашим делом?

— Полагаю, что да, ваше преосвященство. Во всяком случае, это позволит прояснить некоторые стороны личности Гирарди. Что касается меня, то я не допускаю, что он мог совершить столь необычное преступление. Если вообразить себе совершение им подобного в колоннах Марка Аврелия и Траяна…

На лице суперинтенданта появилось разочарование, но кардинал, поощрительно улыбнувшись капитану, попросил его продолжать.

— Уже несколько поколений обжигальщиков Гирарди занимались в Риме своим ремеслом, — объяснил Барбери. — Донато является последним представителем рода. Мне довелось узнать, что отец его умер, когда он был еще юнцом, а у матери была небезупречная репутация. Часто предоставленный самому себе, Донато нашел приют в доме своих кузенов, которые торговали вайдой и другими растениями для изготовления красителей. Произошло это лет сорок назад. Благодаря покровительству своих кузенов Донато получил образование, на которое в других условиях не мог бы и рассчитывать. По его словам, его прочили в ученые или священники. К несчастью, случилась драма… Однажды ночью на дом кузенов напали грабители. Главу семьи они заставили отдать все богатство, а затем вырезали всю семью, включая трех слуг, живших в соседних комнатах. Лишь случай и присутствие духа помогли Донато спастись: он спрятался в корзине для грязного белья и дождался окончания резни. Потом убежал. В то время ему было двенадцать или тринадцать лет.

— По мнению знавших его, он выглядел тогда намного старше и способен был одолеть взрослого, — возразил Капедиферро. — А по поводу вчерашнего дела нет других свидетелей, кроме него самого. Однако, зная о разных жестоких поступках, совершенных им в последние годы…

— Да, добротой он не отличается, это бесспорно, — ответил капитан. — Пережитые им невзгоды, возможно, и породили эту непредсказуемость. После случившейся драмы он даже прожил несколько недель в лесу в окрестностях Рима. И лишь много времени спустя решил вернуться к матери и заняться семейным ремеслом.

— Что за жестокости, в которых его обвиняют? — поинтересовался кардинал.

— У нас еще нет достоверных доказательств, ваше преосвященство. Но многие обитатели кампо Торрекьяно неоднократно жаловались на Донато. По их словам, он сдирал кожу с живых животных, чтобы питаться их мясом. Мы тщательно обыскали его жилище и печи, и все безуспешно. Думаю, слухи эти порождены его влечением к кладбищам: он присутствует на всех похоронах в Риме.

Мурашки пробежали у меня по спине: я вспомнил о кусках мяса, подвешенных к потолку в его лачуге.

— Действительно, это более чем странно, — согласился Бибьена. — Такого человека лучше держать в камере Сант-Анджело. Поздравляю вас, Витторио, ваши быстрые действия, возможно, избавят город от новых кровавых сюрпризов. А пока отвлечемся от этого Гирарди и вернемся к мертвецу на Форуме. Вы установили его личность, капитан?

— Насколько это возможно, ваше преосвященство. Имя убитого Джентиле Зара. Он состоял в цехе золотых и серебряных дел мастеров и гравировщиков печатей. У него небольшая лавочка на улице Пелерин, на границе кварталов Парион и Регола. Один из моих людей когда-то имел с ним дело в период своей женитьбы. Однако, как выяснилось, Зара больше занимался перепродажей драгоценностей и необработанных драгоценных камней и металлов, был больше ростовщиком, нежели золотых дел мастером. Можно с уверенностью сказать, что смерть его обрадовала десятки, если не сотни, римлян. Покойный был крайне неуступчив со своими покупателями и безжалостен к должникам. От одной женщины мы узнали, что он послужил причиной одного или двух случаев самоубийств. Полагаю, мало найдется в этом городе людей, которые оплакивали бы смерть этого Зара.

— Ювелир и в то же время ростовщик… — повторил кардинал. — Гм-м! Интересно… Вспомним, что сказал Господь о заимодавцах: «И если взаймы даете тем, от которых надеетесь получить обратно, какая вам за это благодарность?» Если память меня не подводит, слова эти из Евангелия от Луки. Наш Господь добавляет: «…ибо и грешники дают взаймы грешникам, чтобы получить обратно столько же» 5. Да, точно: грешники дают взаймы грешникам, чтобы получить обратно столько же. «Eum qui peccat, Deus castigat»… «Того, кто грешит, наказывает Бог». — Он вздохнул. — Что бы вы ни думали, милейший Витторио, мне лично кажется, что эти три преступления связаны между собой. Это, разумеется, не снимает обвинения с Донато Гирарди. А… сколько лет тому ростовщику? Он был уже стар, не так ли?

— Лет шестьдесят, должно быть, ваше преосвященство, — подтвердил Барбери. — По вашему настоянию, я попросил мэтра да Винчи осмотреть тело Зара, чтобы убедиться…

— Мэтра да Винчи? — взорвался Капедиферро. — Прошу прощения, ваше преосвященство, но консультироваться с таким человеком, как бы талантлив он ни был, — значит подрывать авторитет властей.

— Я не отрицаю, что мессер Леонардо действовал недостаточно осмотрительно и рассудительно, Витторио. Однако из этого не следует, что мы не должны прибегнуть к его знаниям и опыту, которые, думаю, вы согласитесь, гораздо обширнее наших. Особенно тогда, когда только нам известно об этом преступлении и мы стремимся избежать огласки. Итак, вопрос к вам, мессер Леонардо: к какому заключению вы пришли после обследования трупа Джентиле Зара?

Мэтра все время не покидало хорошее расположение духа. Твердым и уверенным голосом, взвешивая каждую фразу, он ответил:

— Человек, о котором идет речь, действительно был в почтенном возрасте, примерно моих лет. Сухощавый, не больной, если судить по состоянию его зубов. Он мог бы прожить еще десяток лет.

— От чего наступила смерть?

— Ну… не имея возможности произвести вскрытие… я бы предположил, что он был отравлен.

— Вы смогли установить природу яда?

— Может быть… Кожа его тела сильно натянута, так что местами появились небольшие разрывы, выступили розоватые пятна, зрачки расширены, слизистые уплотнены. Я положил ему под язык кусочек серебра и оставил там на ночь, дабы он отреагировал на испарение влаги. И вот…

Мэтр извлек из кармана носовой платок, в который было завернуто что-то вроде небольшого камешка, и положил его в центр стола.

— Вот в каком виде нашел я самородок этим утром. Как видите, он весь почернел и разъеден. У меня нет никакого сомнения в отравлении. Что же касается самого яда…

— И что же? — проявил нетерпение кардинал.

— Думаю, это аконит. Скорее всего его в значительном количестве добавили в какой-либо отвар. В определенных дозах аконит действует на организм так, как это надо было убийце. Медленная гибель, окаменевшие мышцы, помутненное зрение, помраченное, еще не полностью убитое сознание… Жертва испытывала мучительные боли. Если бы у этого человека были силы, он умолял бы своего палача побыстрее прикончить его. Но, как бы то ни было, обморочное состояние, в котором должен был находиться Джентиле Зара, превращало его в безвольную куклу.

— Стало быть, по-вашему, убийце не составило никакого труда привязать его к лестнице, а затем приставить лестницу к колонне?

— Совершенно верно, ваше преосвященство.

— А где можно достать этот аконит?

— По правде говоря, везде и нигде. Может быть, даже в окрестностях Рима. Нужно уметь распознать его. В некоторых горных районах на севере страны находят это растение. Там оно называется «luparia», или «волчий корень», потому что им издавна пользовались для уничтожения волков. В терапевтических дозах он излечивает нарывы, снимает боль в костях, помогает при воспалении легких и многих других более или менее серьезных заболеваниях. Одним словом, аконит и лечит, и убивает.

— Хороши приметы убийцы, — усмехнулся Капедиферро. — Растение можно найти повсюду, а человека — нигде.

— Приметы скудные, согласен, — ответил Леонардо. — Однако, несмотря ни на что, тот, кто использует аконит, должен хорошо разбираться в растениях. Само по себе оно очень ядовито, нужно уметь с ним обращаться… Немало людей поплатились жизнью за свою неосторожность. Тот, кого мы ищем, вероятнее всего, является хорошим знатоком трав.

— Позволю себе сказать: как вы сами, мэтр Леонардо.

Грубый намек позабавил да Винчи.

— Чтобы хорошо знать людей, надо знать природу, мессер Капедиферро. А чтобы хорошо знать природу, надо иногда слезать с лошади.

Дискуссия грозила вылиться в перепалку, и кардинал почувствовал это.

— Господа, у нас есть вопросы поважнее, чем ваше самолюбие. Мы собрались здесь для обсуждения способа поимки опасного врага, который ускользает от нас. Пока что рекомендую держать в секрете убийство на Форуме и последние находки в колонне Траяна. Может быть, это позволит продвинуться нам в расследовании до того, как все случившееся не обрастет самыми вздорными слухами. Ну а что касается убийцы, то, допуская, что все три убийства связаны между собой и что Гирарди к ним не причастен, какие у нас есть шансы выявить его? Капитан?

— Увы! Ясно одно, ваше преосвященство, и это не подлежит сомнению: убийца преследует грешников и людей, ведущих постыдный образ жизни. Но угадать место будущего преступления, если только оно совершится… В любом случае не хватает деталей. Разве что установление личности старухи выведет нас на более четкий след…

— Сколько времени вам потребуется, чтобы узнать ее имя?

— Поскольку факт убийства еще официально не признан, расследование висит на ниточке. Нужно, чтобы сын или муж заявили об исчезновении… либо найти тело. Пока же…

— А как вы считаете, Витторио, есть ли способы обеспечить безопасность римлян?

— Всех римлян уберечь невозможно. Но, зная место охоты убийцы, можно усилить охрану античных памятников. Исходя из вышесказанного, я склонен полагать, что истинного виновника мы имеем в лице Донато Гирарди.

— Надеюсь, это так, Витторио, но это не значит, что мы должны поставить точку. Кстати, могу я узнать, что побудило вас пойти от Гирарди к колонне Траяна?

Главный смотритель улиц вновь напыжился.

— Снег, ваше преосвященство, снег! Дело в том, что, когда мы задержали этого человека в его жилище, он обвинил этих… — он указал пальцем на Леонардо и на меня, — этих двух господ в том, что они заявились к нему, чтобы изобличить его. Нам осталось лишь пройти по их следам на снегу от Форума до площади Траяна.

Бибьена повернулся к нам:

— Могу я спросить вас, зачем вы пошли к колонне? Ответить я предоставил мэтру, тем более что вопрос был обращен больше к нему, чем ко мне.

— Мы пытались проникнуть в тайну, ваше преосвященство. Колонна, к которой была приставлена лестница с телом, является колонной Фоки. Джакопо Верде был найден на вершине колонны Марка Аврелия. Нам показалось вполне логичным посетить третью колонну Рима, посвященную великому императору, наиболее красивую и значительную, — колонну Траяна.

Кардинал сощурился под своей красной шапочкой:

— Ваша репутация всем известна, мэтр.

Почувствовав, что Капедиферро готов возразить, продолжил:

— И все же считаю своей обязанностью просить вас воздержаться от дальнейшей самодеятельности. То, что для вас является развлечением, нам представляется весьма серьезным и деликатным делом. Заниматься им должны городские власти и Ватикан. В противном случае все может обернуться против вас.

Последние слова прозвучали предостережением, и меня вдруг прошиб пот.

Капедиферро, удовлетворенный сделанным нам внушением, поднялся:

— Ваше преосвященство изволили мудро выразиться, и я обещаю как можно быстрее выбить признание из этого Гирарди. А сейчас мне нужно вернуться в Сант-Анджело. Должен ли я сопроводить туда этого молодого человека?

Он наставил на меня обличающий палец.

— Нет необходимости, Витторио. После вашего ухода я возьму на себя труд заставить его дать нечто вроде клятвы… Господа, моими устами его святейшество благодарит вас за помощь и старание. В частности, вас, командор, за то, что открыли перед нами двери Сан-Спирито. Не будем забывать: все сказанное здесь всех нас принуждает к молчанию. А мне хотелось бы дать молодому человеку несколько наставлений…

Пока все вставали, он как-то странно улыбнулся мне. Я смотрел, как все раскланивались друг с другом, и ощущал непомерную тяжесть, вдавившую мое тело в сиденье. Рука Леонардо, коснувшаяся моего плеча, ни капельки не облегчила ее.

9

Когда мы остались наедине — кардинал и я, — я почувствовал себя ребенком, уличенным в недопустимом проступке. Бибьена, искоса поглядывая на меня, ходил по комнате.

— Вы сын бывшего баригеля, правильно?

— Я… Да, ваше преосвященство.

— Я хорошо помню вашего отца. Он был отличным профессионалом… Что вы думаете о нашем деле?

Вопрос застал меня врасплох.

— Ох! Я… уж не знаю, что…

— Говорите откровенно.

— Это дело очень сложное, ваше преосвященство. И может быть… Может быть, даже за ним что-то скрывается…

— Что-то скрывается, да, у меня такое же чувство. Тело молодого человека, старик, голова старухи, та надпись… Можно подумать, что за всем этим скрывается некое послание. Увы! Я не уверен, что Капедиферро и Барбери сами смогут расшифровать его. — Кардинал смотрел в окно на реку. — Мне нужен проницательный ум, кто-то, умеющий смотреть дальше своего носа. Наподобие да Винчи.

Ко мне вернулась надежда.

— В таком случае, ваше преосвященство, зачем же требовать, чтобы он…

— Все не так просто, молодой Синибальди. У мэтра Леонардо есть недруги, и их гораздо больше, чем нужно. Есть влиятельные враги вроде главного смотрителя улиц. Да и по причинам, мне неизвестным, да Винчи не пользуется доверием его святейшества. Плюс ко всему его покровитель Джулиано Медичи скоро отбывает для бракосочетания в Савойю. Нет, положение мэтра не так уж прочно, как кажется. Разумнее будет, если он пока отойдет в сторонку. Официально, во всяком случае… — Он повернулся ко мне. — Мы… в прошедшую ночь долго дискутировали. По поводу вас, в частности.

— По поводу меня?

— Да Винчи уверяет, что у вас живой ум. Что вы сможете быть его глазами там, где сам он будет лишен возможности видеть. Что вы на это скажете?

— Дело… дело в том, что без него, боюсь, я не сумею…

— Он так не считает. А впрочем, у меня нет другого выбора: без вас не обойтись, если я хочу, чтобы он мне помог. Честно говоря, есть некоторые детали, о которых вы не знаете. Пока я не могу посвятить вас в эти детали, но частично они имеют отношение к обсуждаемому нами вопросу. И я опасаюсь, что они свидетельствуют о кое-чем более серьезном, намного более серьезном, нежели сами эти убийства… Заговор, к примеру. Многим в Европе не нравится папа, не стоит забывать об этом. Италия — лакомый кусочек, и лишь авторитет папы может защитить и сплотить ее. Поэтому-то мне и хотелось услышать свежее мнение, не зависящее от дворцовых интриг. Я могу рассчитывать на вас?

Серьезность его тона не показалась мне притворной. Не долго думая я доверился ему.

— Раз мэтр Леонардо желает этого, я к вашим услугам.

— Очень хорошо, молодой Синибальди, чувствуется, вы любите Рим. Отец гордился бы вами… — Кардинал подошел ко мне. — Итак, я поручаю вам продолжать расследование и ставить в известность да Винчи обо всем увиденном и услышанном. Разумеется, вы должны быть очень бдительны, не дать застать себя врасплох: убийца, конечно же, очень опасен, но опасность может грозить и с другой стороны. А я постараюсь регулярно сноситься с да Винчи. Вот вроде бы и все… Теперь я должен идти, меня ждут мои обязанности.

Он жестом попрощался со мной.

— Ах да! Не забудьте сделать удрученный вид, выходя из больницы. Никогда не знаешь, кто на тебя смотрит…

Когда я встал, чтобы попрощаться, силуэт в красном уже исчез. Я вышел с обиженным лицом ребенка, которому здорово влетело.

И действительно, спускаясь по широкой лестнице, которая вела в палаты больных лихорадкой, я чувствовал на себе чей-то любопытный взгляд.

Никогда не знаешь, кто на тебя смотрит…

Вернувшись домой, я нашел матушку в настроении более спокойном, нежели ожидал. Она не разразилась слезами, не причитала, даже не повысила голоса. Флавио Барбери предупредил ее о моих невзгодах, и моя первая ночь в заточении словно окончательно смирила ее: одна и та же кипучая кровь бурлила в жилах отца и сына, и бесполезно было сдерживать мои порывы.

Что до меня, я обрадовался этому новому расположению духа, избавившему меня от лишних диспутов и позволившему незамедлительно лечь спать. Проспал я пятнадцать часов.

На следующий день я отправился в Бельведер. Салаи встретил меня так же сдержанно, как и в прошлый раз, и неохотно проводил меня в мастерскую мэтра. Когда я вошел туда, Леонардо вытирал кисти перед полотном, закрытым занавеской. Одежда его, состоявшая из подобия халата без воротника и с перевязанными на запястьях рукавами, была вся в темных пятнах.

Увидев меня, мэтр не произнес ни слова и продолжал чистить свои инструменты. Потом аккуратно разложил их на верстаке, словно предметы культа. В комнате царил все тот же беспорядок, что и в мой первый визит. Добавились лишь три мольберта с рисунками Мадонны с младенцем в разных ракурсах: простые контуры на двух первых, незаконченное изображение третьего.

— Работы моих учеников, — объяснил он. — Как видишь, таланта маловато.

— Салаи — тоже один из ваших учеников?

— Салаи… — Он поколебался. — Ах, Салаи! Он со мной уже лет двадцать. Сейчас он уже сложившийся художник, и с ним считаются в мастерской. Есть еще Марко, Чезаре, Лоренцо и молодой Франческо Мелци, на которого я возлагаю большие надежды. Их присутствие служит мне утешением и отвлекает от тех немецких зеркальщиков и доставляемых ими хлопот. Да вот хотя бы! Ты и представить не можешь… На днях видели, как они вместе со швейцарскими гвардейцами стреляли из аркебуз в птиц! Стрелять в птиц, в Ватикане!

Я совсем не был расположен выслушивать жалобы старца на своих ассистентов. Я указал ему на картину за занавеской:

— Новый шедевр?

— Увы! Рука уже не та, глаза не те, и кисти почему-то стали не такими легкими… Но признаюсь, да, я начал писать. Один сюжет давно уже сидел у меня в голове, но в связи с последними событиями… — Он спохватился. — Я больше не могу делать несколько дел одновременно.

— Вы мне ее покажете?

— Непременно… в свое время. Хотя… Разве не говорят обо мне, что я много начинаю и мало заканчиваю? Сам папа однажды попенял на это. Но поговорим о тебе. Ты принял предложение кардинала?

— Мне кажется, оно исходило от вас…

— Да, так. И все же ты должен помнить, что тот, за кем мы охотимся, столь же порочен, сколь и умен. Если мы хотим обезвредить его, надо выманить его из логова.

— А как?

Леонардо подошел к огню, чтобы осушить руки.

— Я долго размышлял после того, как мы нашли в колонне Траяна головы Джакопо Верде и старухи. Мне повезло, что меня не засадили в темницу Сант-Анджело, как тебя, и я был относительно свободен в своих действиях. Я даже исследовал тело Джентиле Зара, о чем я и доложил вчера. Впрочем, мне кажется, я в последний раз побывал в анатомичке. Мне дали понять, что… Но это к делу не относится. А что касается нашего дела, думаю, могу утверждать, что знаю: все это имеет свой смысл.

— Что вы знаете?

Леонардо взглянул на меня, и впервые я заметил в его глазах растерянность.

— Нелегко объяснить, Гвидо. Скажем… мы с тобой с самого начала предполагали некую связь между этими убийствами, не так ли? Так вот! Сегодня я твердо уверен в ее существовании, но еще не в состоянии ни назвать ее, ни дать определение. Труп с мечом в спине, голый старик на лестнице, таинственный персонаж в маске удода, окровавленные головы, отделенные от тел… Все эти детали, изощренность мне что-то напоминают, они — словно лица людей, имена которых я не могу вспомнить. Или фигуры, виденные однажды мельком. Но в чем я уверен, так в том, что все это взаимосвязано, Гвидо, и все это мне смутно знакомо. Убийца что-то сообщает нам, что-то уже мне известное.

— Это может помочь нам найти его?

— Не сразу, нет. Однако идея покопаться в библиотеке Ватикана неплоха. Возможно, существуют какая-то легенда, книга, похожие преступления, описанные в хрониках… Или какая-нибудь позабытая традиция времен Древнего Рима. Ведь недаром последнее убийство произошло в Форуме. Томмазо Ингирами мог бы посодействовать тебе, но дело-то очень уж щекотливое.

Мы сели на одну из скамеек у камина.

— Нам во что бы то ни стало нужна новая информация об убийце, которая навела бы на его след. Начать хотя бы с этого Джакопо Верде… Кем он был на самом деле, с кем встречался, выбрали его случайно или была на то причина?

— Он занимался проституцией, разве не так?

— Таких в Риме сотни. Почему именно он?

— И вы уже знаете, от кого получить ответы на эти вопросы?

— От тебя.

— От меня?!

— Ну разумеется! Ты молод, примерно его возраста, внушаешь доверие. Тебе скажут больше, чем капитану полиции. Если ты ловко повыспрашиваешь домовладелицу, соседей, парней из этого квартала… ну и прочее…

— Вы… вы хотите, чтобы я отправился на улицу Сола?

— Честно говоря, было бы лучше, если бы ты там поселился… Потому что я не могу понять одного: в комнате Верде было найдено лишь немного старой одежды. Ни личных вещей, ни денег. А ведь он жил там несколько месяцев и исправно платил за жилье. Значит, у него водились деньги, хоть немного… Что с ними стало?

— Убийца сперва обокрал его.

— Сомневаюсь, чтобы этот молодой человек, зарабатывавший своим телом, имел неосторожность повсюду ходить с кошельком. Либо убийца сперва ограбил его комнату. Тогда следует выяснить, не видел ли кто-нибудь из соседей входящего к Джакопо Верде мужчину?

Перспектива остаться с этим делом один на один заставила меня поежиться.

— Хочу тебе поручить еще кое-что… Ты помнишь слова командора, сказанные вчера утром?

— Какие именно?

— По поводу кого-то или чего-то исчезнувшего. «Необъяснимое исчезновение» — так он выразился. Похоже, он увидел в этом исчезновении некую связь с одним из убийств.

— Командор Сан-Спирито никогда не отличался прозорливостью… — предположил я.

— Согласен. Но меня удивила не его мысль, а отношение к ней Бибьены. Показалось, наш кардинал был крайне раздражен — так жестко он одернул командора. А между тем накануне мы все вместе обсуждали всевозможные последствия этого дела: не было и намека на какое-либо исчезновение. И если оно действительно имело место, если даже командор усмотрел связь его с убийствами и раз уж Бибьена не хочет, чтобы о нем упоминали, значит, он от нас что-то скрывает. Что за секреты? Почему он обратился к нам за помощью? Вот в чем загадка, Гвидо.

Часом позже я вошел в библиотеку Ватикана.

В ней находилось трое или четверо читателей, но, к моей досаде, Томмазо Ингирами там не оказалось. Как мне сказали, префект заболел. Пришлось обратиться к его помощнику Гаэтано Форлари. Тот приветливо встретил меня, внимательно выслушал мою просьбу.

Истинной цели моего прихода я ему не открыл: с одной стороны, скандал, устроенный Аргомбольдо в мое первое посещение, призывал к осторожности. С другой стороны, если уж мне следовало изъясняться поточнее для пользы расследования, мне в то же время нужно было выражаться потуманнее, дабы не вызвать подозрений. Никто не должен был знать об убийстве на Форуме или о двух головах в колонне. Таким образом, мне пришлось сказать Гаэтано, что Леонардо поручил мне разыскать материалы об обычаях и нравах Древнего Рима, о совершенных ранее преступлениях и правосудии. Не известны ли ему какие-либо работы, относящиеся к истории города, о чем-либо из ряда вон выходящем? В частности, уточнил я, меня интересуют все трагические события, имевшие место среди античных памятников, а также их официальное объяснение.

Гаэтано поглядел на меня круглыми глазами, затем подвел меня к одной из полок латинского зала, на которой находилось много томов судебных анналов.

Я просматривал книги до наступления вечера и не нашел ничего похожего на убийства, связанные с античными колоннами. Я снова поинтересовался у Гаэтано, нет ли других работ на эту тему, но библиотекарь только развел руками. По его словам, просветить меня мог один Аргомбольдо, знания которого в этой области были неоспоримы.

Встречу с этим мрачным господином я отложил на более позднее время, а сам решил, пока еще светло, отправиться в пансион Джакопо Верде.

Пьяцца ди Шарра пользовалась весьма дурной репутацией: там кишел разный сброд, подобно тому, как в гниющем трупе кишат черви. Улица Сола, ведущая к ней, была самой отвратительной, вокруг теснились домишки без возраста, которые клонились во все стороны, иногда соприкасаясь друг с другом, и казалось чудом, что они до сих пор не обрушились на прохожих. В свете угасающего дня та лачуга, которая на несколько месяцев приютила Джакопо Верде, казалась самой неустойчивой, готовой в любой момент развалиться. Деревянные части прогнили, по стенам сочилась вода, а дверь скрипела на петлях так, словно все сооружение издавало стоны ревматика.

На этом фоне домовладелица сливалась со своим владением: костлявая старуха с клюкой; из грязного головного платка выглядывало покрытое пятнами лицо.

— Что вы хотите?

— Хотел бы поговорить с вами, синьора.

Она раздраженно передернула плечами:

— У меня нет никакого желания разговаривать. Вам нужна комната? Хорошо. Нет? Проваливайте.

Охлажденный приемом, я мгновенно подумал о выгоде, которую мог бы извлечь из ее предложения.

— Комната? У вас есть комната?

Ее глазки-горошинки недоверчиво сузились:

— Разве комната вам не нужна?

— Да, конечно! Комната!.. Дело в том, что я уже устал искать ее, уже пришел в отчаяние…

— Обычное дело: праздники. Уже неделю у меня пустует одна. Никто не хочет вселяться. Вы слышали, что произошло на днях? Парень на колонне…

— В Рим я прибыл сегодня утром, прямо из Флоренции. А что произошло?

Она, похоже, напряженно размышляла, потому что глаза ее сузились еще больше, почти затянувшись пятнистой кожей.

— Из Флоренции, говорите? Путешествуете налегке, без сундучка, без котомки?

— Я… я оставил их на постоялом дворе, пока не подыщу себе жилье и…

Старая карга скрипуче засмеялась, обнажив почерневшие пеньки от двух зубов.

— Ха-ха! Постоялый двор! Да там полно воров! Впрочем, их везде хватает!

— Верно. Поэтому мне и нужна отдельная комната. Вы сдадите?

Она долго рассматривала меня с ног до головы. Затем быстро спросила:

— У вас есть чем платить?

— Я… я небогат… Но все же…

— Есть чем платить или нет? Куатрино в неделю плюс задаток на тот случай, если сломаете кровать. У вас деньги есть?

Я порылся в кошельке, пересчитал наличность. Руки мои дрожали. Я протянул ей две монетки, которые она поспешно засунула куда-то под юбку, бесстыдно задрав ее. Громкий голос на улице заставил меня повернуть голову. В это время старуха скользнула за дверь и захлопнула ее перед моим носом.

— Притаскивайте ваши пожитки до наступления ночи, — проквакала она из-за двери. — Будет вам комната!

Комната…

Комната Джакопо Верде!

10

Поселившись в тот же вечер в комнате Джакопо, я постарался влезть в его шкуру и понять, что он чувствовал: я сложил свои вещи в его сундучок, сел на его кровать и уставился в окно.

Что представляла собой несчастная жертва из колонны? Какие радости и печали испытывал он за месяцы, проведенные в грязном домишке на улице Сола? Был ли он счастлив настолько, чтобы ценить дарованную ему жизнь? И какой злой дух позволил отнять ее таким ужасным способом?

Все эти вопросы теснились в моей голове, и я вопрошающе разглядывал облезлые стены, скудную обстановку, захватанную руками случайных людей, и кусочек черного неба над двориком.

Однако ничто не могло рассказать мне здесь о Джакопо Верде.

Комната так же приводила в отчаяние, как и весь дом вместе с хозяйкой.

На верхних этажах жили пять других молодых людей, бывших на пансионе синьоры Альгеррины, деливших с ней стол и терпевших ее скверный характер. Еда была до уныния однообразной: что-то вроде серой мучной похлебки с мясными обрезками. Вскоре я понял, что эти пятеро, работавшие подмастерьями у городских ремесленников, мало что могли сказать об их бывшем соседе. Впрочем, они почти не обратили на меня внимания, и лишь один из них, Джузеппе, вопросительно взглянул на меня: что, мол, это за тип, осмелившийся залезть в постель мертвеца?

Я несколько раз пытался воспользоваться совместными ужинами, чтобы побольше узнать о своем предшественнике. Но ответом мне были лишь чавканье да постукивание мисок. Домовладелица тоже не была говорливой: она выражалась намеками, и смысл ее речи оставался для меня мутным, как ее похлебка. Довольная тем, что подцепила постояльца, она опасалась, как бы излишняя болтовня не заставила того сбежать.

Тогда я решил проводить больше времени в комнате покойного с мерзкими стенами, разошедшимися половицами и изъеденным жучками потолком. В такие моменты я раздумывал над чрезвычайным скоплением событий: три убийства, совершенные на трех колоннах с одинаковой жестокостью. Надпись и записка свидетельствовали, что наказывались грешники. Был еще и возможный подозреваемый, обжигальщик извести Гирарди, нравственность которого представлялась более чем сомнительной. А тут еще интуитивное предположение Леонардо: убийца не только казнил Верде, но и ограбил его жилище. Но с какой целью? Если вор был и убийцей, он подвергался серьезному риску: я смог убедиться, как синьора Альгеррина отслеживала приходы и уходы всех своих жильцов и как она следила за тем, чтобы ни один посторонний не проник под крышу ее дома.

Гипотеза могла вызвать улыбку: никто из постояльцев, похоже, не был способен на подобный поступок.

Тогда кто?

Ответ последовал однажды утром, когда я только что вышел из дома; шел уже третий день моего пребывания на улице Сола. Я не успел еще дойти до пьяцца ди Шарра, как холод заставил меня вернуться, чтобы одеться потеплее. Каково же было мое удивление, когда я, поднявшись по лестнице, вошел в свою комнату! Там находилась синьора Альгеррина. Старая карга, стоя на коленях, рылась в моем сундучке; на полу валялась вытащенная из него одежда!

При моем неожиданном появлении хозяйка и бровью не шевельнула и, вместо того чтобы оправдываться, закричала на меня:

— Какого черта вы держите здесь грязное белье! Разведете мне здесь вшей; они расползутся по всему дому. Соблюдайте чистоту, если хотите сохранить за собой комнату!

И она с оскорбленным видом вышла, прежде чем я опомнился и нашел слова для ответа…

Происшествие это, хоть и было неприятным, стоило многих признаний: домовладелица обшаривала комнаты своих жильцов и кое-что приворовывала. Так что один вопрос отпал: вещей у Джакопо Верде не нашли, потому что старуха присвоила их!

Однако это означало и то, что после нескольких недель подобных обысков Джакопо должен был как-то обезопасить себя от излишнего внимания домовладелицы. Не было ли в комнате тайника, в котором он мог держать свои деньги так, чтобы они были всегда под рукой?

Я принялся лихорадочно обыскивать помещение, простукивать стены, исследовать потолок, приподнимать слабо держащиеся половицы. Напрасно.

Ничего не оказалось в остове кровати, в ножках стола, не было и двойного дна в сундучке.

В голову пришла мысль: раз уж невозможно оборудовать тайник в комнате… Я открыл окно и, несмотря на пронизывающий ветер, внимательно осмотрел двор. Внизу не было видно ничего, кроме кучи дерьма и гниющих отбросов. Я стал ощупывать фасад на расстоянии вытянутой руки. После нескольких попыток обнаружил на уровне плеча неплотно прилегающий камень. С тысячью предосторожностей я раскачал его и вынул.

Это оказался большой кусок известняка, тщательно очищенный от скрепляющего раствора. В нижней части камня была аккуратно выдолбленная полость глубиной в палец и шириной в дюйм. Я охнул: внутри лежал кожаный кошелек, перевязанный шнурком!

Крайне возбужденный, я отошел от окна и вскрыл драгоценную находку. В кошельке оказались десяток монет и свернутый клочок бумаги.

То были деньги, заработанные Джакопо Верде постыдной торговлей: четыре дуката и пять куатрино. Бумага же представляла собой неширокую ленту, пожелтевшую на сгибах, словно она пролежала не в кошельке, а в камне. Развернув ее, я различил нарисованную голову какого-то животного, похожую на волчью, обведенную рамочкой. С правой стороны коряво были нацарапаны два слова: «do ghirardi».

— Донато Гирарди, — вздохнул Леонардо. — Обжигальщик извести! Стало быть, Джакопо был знаком с ним?

— Надо думать, — ответил я с уверенностью, которую придало мне открытие. — А иначе как объяснить это имя?

— Донато Гирарди… — задумчиво повторил мэтр. — Не ожидал…

— Значит, интуиция суперинтенданта оказалась верной. Гирарди причастен к убийствам, что бы мы об этом ни думали.

Да Винчи так и сяк вертел бумажку, вглядываясь в нее.

— Похоже, сомнений больше нет. Я уже слышу торжество в голосе толстяка Капедиферро. Да, мои дела обстоят не лучшим образом, — еще раз вздохнул он.

— Ваши дела?

— Мои, вот именно. Но тебе нечего беспокоиться, в новом году все уладится… И тем не менее прими мои поздравления: ты доказал свою наблюдательность и способность к логическому мышлению. Как я уже тебе говорил, наблюдательный человек может объяснить все существующее в мире, и тот, кто умеет видеть, сможет и понять. Ты, Гвидо, сумел увидеть.

Я опустил глаза.

— Я брал пример с вас.

— Ну-ну, не скромничай. Для свершения больших дел нужно знать свои возможности.

Должен признать, из всего пережитого в те времена похвала эта стала моим главным достоянием, которым я до сих пор искренне горжусь. А еще в моей памяти остались мастерская, которая постепенно погружалась во мрак, и великий Леонардо в своей рабочей одежде, стоящий у высокого окна. Я ворвался к нему, несмотря на протесты Салаи, когда он работал над своим новым шедевром. По моему виду мэтр понял, что я принес хорошие вести, и не стал упрекать за несвоевременное вторжение.

Выложив ему все, что знал, я мог теперь вволю любоваться самой прекрасной, по моему мнению, композицией мэтра.

Вокруг себя он разложил на скамейках эскизы: изящно изогнутая кисть руки, вытянутая рука, тончайшие завихрения волос… Перед ним стоял мольберт с панно, на котором он писал. Видно было, как из темной глубины полотна возникает мужской бюст с тонкими линиями контура, очень светлый и утонченный. Контур и свет так прекрасно сочетались, что можно было подумать, что персонаж материализуется из ничего. Воздушные каштановые волосы, выписанные в свойственной великому живописцу манере, спадали на плечи. Левая рука прижимала к груди крест, который казался выточенным из неземного дерева. Пока еще были неразличимы лицо и правая рука. Или скорее они, должно быть, появились вначале, но затем скрылись, будто заново переписанные художником. Их заменили светлые краски, оставленные окошками, куда заглядывать мог только Винчи.

Незавершенная, непонятная, эта картина излучала властное очарование.

— Должно получиться неплохо, — заметил Леонардо. — Давно я над ним работаю. До последних дней я никак не мог ухватить главного. Сейчас, кажется, нашел. Еще несколько попыток, и… Кстати, Гвидо, что ты думаешь о том волке?

Очарование нарушилось.

— Каком волке?

— Да о той волчьей голове в рамочке на бумажке Джакопо. Что бы это могло значить?

— Не знаю. Может быть, это предостережение, чтобы не доверять Гирарди? Что у него повадки дикого зверя?

Мэтр отрицательно покачал головой в знак несогласия:

— Неверно. По-моему, речь идет о вывеске.

Я посмотрел на рисунок.

— Вывеска? Вы хотите сказать, вывеска на лавочке?

— Да. На таверне, к примеру. Или на постоялом дворе. Думается, это бумажка с адресом, которую дали Джакопо. Адрес, куда он мог или даже должен был прийти. Может быть, ему вручили ее перед отъездом из Авеццано: «Встреться с До Гирарди в таверне „Волк“». Совет оказался роковым.

— Тем не менее это еще не доказательство виновности Гирарди. Донато мог быть с ним знаком, но не быть убийцей.

— Кто знает? А пока отдадим-ка бумажку кардиналу Бабьене, пусть он ломает голову. Однако нас это не освобождает от…

Наши глаза встретились, и я сразу понял, о чем подумал мэтр.

В результате вечером 2 января 1515 года я сидел за кружкой прокисшего сидра в одном из самых злачных мест квартала Трастевере: в трактире «Волчья голова».

В течение двух дней Леонардо посылал своих учеников прочесывать город в поисках таверны с похожим названием. Один из них обнаружил ее в глубине улочки, наиболее удаленной и наименее посещаемой, примыкавшей к кварталу Лунчаретта. Жизнь на улице Сола уже приучила меня к сомнительным заведениям, но атмосфера этого трактира показалась мне особенно гнетущей: низкий потолок, закопченные стены; два чахлых светильника едва освещали помещение. У стен стояли семь или восемь столиков, а хозяин вяло ходил от своего погреба к сидящим за ними питухам. Впрочем, последних было немного в эти праздничные дни: человек шесть весельчаков разного возраста, похоже, знакомых друг с другом.

Сам хозяин был плотным, медлительным, пьяненьким; правую ногу он тащил так, словно к ней привязали ядро, и смеялся в ответ на взрывавшиеся над столиками сальные остроты.

Я быстро почувствовал интерес к моей особе. Один тип нахально разглядывал меня, другие посматривали искоса, но так или иначе я был в центре внимания. И совсем не ободряло то, что в соседнем переулке меня ждал Салаи. Можно ли ему доверять?

Я сделал над собой усилие, медленно опустошил свою кружку и углубился в созерцание огня. Был уговор: никого не расспрашивать об обжигальщике Гирарди, во всяком случае, не в первый вечер. Слишком велика была опасность вызвать любопытство предполагаемого сообщника. Так что мне пришлось насторожить уши и пытаться побольше узнать о делишках, творящихся в этом местечке.

Однако первое посещение таверны «Волчья голова» оказалось бесплодным: мне не удалось подслушать ничего интересного, к тому же меня буквально сковали тяжелые взгляды.

Вышел я из таверны с огромным облегчением, поздравляя себя с тем, что иду на своих ногах.

Вечера третьего и четвертого января тоже не принесли новостей. Правда, посетителей было больше, и встретили меня не так враждебно, однако никто не сказал мне ни слова, и мне опять не удалось ничего расслышать. Лишь хозяин, казалось, заинтересовался мною и даже улыбнулся на прощание, когда я уходил.

И только вечером пятого января мне удалось пожать первые результаты моих сидений. Довольно поздно, когда таверна уже утопала в дыму и чаду, сквозь который с трудом можно было различить лица, дверь отворилась, и вошел какой-то мужчина. Пальцы мои непроизвольно сжали кружку. Роста он был среднего, зато на лице была простенькая маска «волчья голова», закрывавшая глаза и нос. Волк…

Незнакомец решительным шагом подошел к хозяину, они обменялись короткими фразами, потом он прошел к столику, за которым беседовали двое молодых людей моего возраста. Он наклонился к одному из них, прошептал несколько слов и что-то сунул тому в руку. Затем вышел, а следом за ним вскоре проследовал и тот молодой человек, сделавший вид, что идет подышать свежим воздухом. Я уже было встал из-за стола, думая, что напал на важный след, но тут появился другой мужчина, верхняя часть лица которого тоже была скрыта под черной маской. Я озадаченно сел. Последовала та же процедура, и пришелец быстро удалился, уведя за собой второго молодого человека.

Совсем не нужно было быть завсегдатаем этого заведения, чтобы понять смысл таких приходов и уходов: таверна служила местом свиданий городских извращенцев. Джакопо Верде, вероятно, искал такое заведение, и кто-то дал ему адрес. Если верить бумажке, найденной на улице Сола, Донато Гирарди являлся посредником в этом деле.

Тогда я стал разглядывать каждого из выпивох в отдельности. Самые молодые были добровольными жертвами, хозяин — сутенером, а два молодца у двери — телохранителями. Что касается остальных, трудно было определить, какую роль играли они в этой комбинации.

Теперь стали понятны обращенные ко мне зазывные улыбочки хозяина: он решил, что я тоже один из молодых людей, готовых на…

Впрочем, он уже направлялся ко мне:

— Ну что, красавчик! Птенчик выпал из гнездышка?

У меня сжалось горло.

— Ищешь, где бы погреться, не так ли? Так ты угадал, папочка Альберго займется тобой.

Он дотронулся до моей руки, которую я с отвращением отдернул. Тон его стал слащавым:

— Ну-ну! Не строй из себя целочку. В твои годы в «Волчью голову» не приходят просто так. Но может быть, я тебе не нравлюсь?

Я резко встал, едва не опрокинув стол. Но он оказался проворнее и схватил меня за горло.

— Бенито! Игнацио! Вы только поглядите! Эта девочка находит, что я не в ее вкусе!

От двери, прыская со смеху, приблизились двое молодцов.

— Миленький, сам виноват! Не надо ходить в таверну, если ее хозяин тебе не по нраву!

Капкан захлопнулся. Я попытался позвать Салаи, но трактирщик так сдавил горло, что я не мог выдавить ни звука. Его сообщники, схватив меня с двух сторон, легко оторвали от пола. Все умолкли в предвкушении предстоящего зрелища.

Не отпуская горла, хозяин погладил меня по щеке.

— А он совсем свеженький, этот птенчик. Ну же, красавчик, видишь, сколько неприятностей от твоего ломанья? Если уж нравится приходить сюда, не будь таким разборчивым.

Лицо его было в нескольких дюймах от моего; изо рта пахнуло перегаром и гнилыми зубами.

— Если только… — Он недобро прищурился. — Неужели ты не хочешь поделиться с папочкой Альберго? А с Бенито или Игнацио? Эй вы, слышите? Может быть, он пришел получить свою порцию? А потом забудет своих друзей? Попробуем?

Телохранители одобрительно засмеялись.

— Я… я… — с трудом прохрипел я.

— Ты… Ну конечно же, ты, мой птенчик…

Свободной рукой он ударил меня. Удар пришелся в висок, и меня ослепило. Не успел я опомниться, как хозяин снова нагнулся ко мне, собираясь ударить. Я еще успел заметить поднятую руку, смеющиеся лица Бенито и Игнацио, головы, окружившие нас. Послышался уверенный голос:

— Прошу вас, Альберго…

Он донесся откуда-то сзади.

— Прошу вас, Альберго, оставьте его в покое. Это мой друг.

«Салаи… — мелькнула мысль. — Но нет, голос другой…»

— Твой друг?

В тоне хозяина слышалось сожаление по поводу того, что не успел он стукнуть меня, да посильнее… Он сделал знак, чтобы меня отпустили. Сквозь пелену, затянувшую мои глаза, я узнал направлявшегося ко мне: Джузеппе, один из молодых подмастерьев с улицы Сола. Он, видно, только что вошел, так как все с изумлением уставились на него.

— Твой друг? — повторил хозяин. — Ты в этом уверен?

— Да, мой друг. И Джакопо — тоже.

Имя Джакопо прозвучало как выстрел. Лица вокруг помрачнели, и каждый поспешил повернуться ко мне спиной; некоторые перекрестились. Хозяин таверны нахмурился и, пожав плечами, тоже отвернулся от меня.

Джузеппе взял меня за руку и помог сесть.

— Похоже, я появился вовремя.

— Спасибо, Джузеппе. Не будь тебя, не знаю, что и было бы.

— Ты получил бы наказание, какого заслуживаешь, — заметил он.

Затем, понизив голос, почти шепотом спросил:

— Кто ты на самом деле и что тебе здесь надо?

У меня все еще кружилась голова, и вралось с трудом.

— Ты… ты сам только что сказал, что я друг Джакопо Верде.

— Раньше я тебя никогда не видел, и он не говорил о тебе.

— Я видел его недавно: был среди тех, кто обнаружил его тело на колонне Марка Аврелия. С тех пор я пытаюсь понять причины этого убийства с расчленением.

— Поэтому ты и снял его комнату?

— Верно.

— Ты либо рехнулся, либо очень наивен. Таверна «Волчья голова» — не место для развлечения сынков буржуа.

— Но ты же пришел сюда…

— По необходимости, а не ради удовольствия.

Мы смущенно замолчали. Разговоры вокруг нас возобновились.

— Джакопо тебе показал это место? — спросил я.

— Однажды я случайно узнал, на какие деньги он живет. А он знал, что я в нужде, и предложил мне последовать его примеру.

— Подозреваешь кого-нибудь в его убийстве?

Джузеппе замялся.

— А почему я должен тебе доверять? Тебе мало, что я спас тебя от взбучки?

— А ты не подумал, что убийца не остановится? Что, если он продолжит убивать? Никто, включая и тебя, не будет в безопасности.

Он вздохнул.

— Согласен. Что ты хочешь знать?

— Во-первых: давно ли ты был с ним знаком?

— Поселился я в том доме около шести месяцев назад. Джакопо уже жил там несколько недель. Мы не сразу подружились, он почти не общался с нами. Впрочем, кажется, и работы у него постоянной не было, как у нас. Я работаю у одного обойщика на улице Шляпников. А он всегда вставал поздно. Однажды вечером я встретил его на набережной Тибра с каким-то пожилым мужчиной. Поведение их было недвусмысленным.

— Ты разглядел лицо того мужчины?

— Плохо. Да и прошло с тех пор уже месяцев пять. Но нетрудно было догадаться, что это один из клиентов. Позже я спросил Джакопо. Он объяснил, чем занимается, а так как денег мне не хватало, то после долгих колебаний я… все-таки пришел в «Волчью голову».

Он отпил из моей кружки.

— А он тебе говорил, как он сам нашел это место?

— Только намеками. Но я думаю, он не был протеже папаши Альберго. Он подчинялся какой-то женщине. Скорее старой… — Он улыбнулся. — Ты должен знать, что заниматься таким делом без покровителя невозможно.

— Так ты говоришь, женщина… А я-то думал…

Вспомнилась бумажка, найденная у Джакопо Верде.

Изображение головы волка, «do ghirardi», обжигальщик… Все наши умозаключения потеряли смысл.

— Зовут ее Джульетта. Время от времени она обычно приходит сюда. Но после убийства Джакопо почему-то не показывается. То ли за свою жизнь боится, то ли желает что-то скрыть.

Еще одно предположение пришло мне на ум: вторая голова в колонне Траяна — голова старухи.

— Где можно найти эту Джульетту?

— Она живет в небольшом доме за церковью Святой Цецилии. Однако баба суровая, и я бы на твоем месте…

Я прервал его:

— Тебе знакомы некоторые из клиентов Джакопо?

— Как правило, мужчины приходят сюда в масках. Из осторожности, разумеется.

— Само собой. И Джакопо никогда не рассказывал тебе о своих встречах?

— И да, и нет. С некоторых пор Джакопо стал реже появляться в «Волчьей голове». Он сказал, что один из его клиентов обещал пристроить его. Пристроить — это значит взять на содержание. Подыскать ему жилье получше, хорошо платить, устроить на работу к знакомому ремесленнику. Короче, дать ему шанс.

— Или отрубить ему башку… Известно что-либо об этом щедром меценате?

— Ничего, кроме того, что он был влиятельный и богатый. Ты считаешь, он убил Джакопо?

— Не исключается. В Риме хватает людей влиятельных и богатых. Может быть, и следовало бы снять обвинение с…

Я чуть было не произнес имя обжигальщика извести, но вовремя сдержался. Тот все еще находился в подвалах замка Сант-Анджело, и никому не полагалось знать о его предполагаемой причастности к этому делу.

— А не навестить ли нам Джульетту, Джузеппе?

Тот отвел глаза.

— Я сюда не развлекаться пришел, как ты понял. Мои кредиторы проявляют нетерпение. К тому же я не уверен, что Джульетта обрадуется мне.

Я не стал его уговаривать, уточнил местонахождение дома Джульетты и незамедлительно покинул таверну.

Ночь была холодной.

Я поискал Салаи, но не нашел. Я здорово рассердился: не вмешайся Джузеппе, долго мне пришлось бы ждать помощи! Однако такое предательство не изменило моего решения, и я один отправился к сутенерше Джакопо Верде. Кстати, церковь Святой Цецилии находилась к югу от Лунчаретта, если спускаться к порту: путь не должен был занять много времени.

По дороге я припоминал, что говорила моя матушка о святой Цецилии, которую она чтила, как и большинство римлян. Согласно легенде, Цецилия, ревностная христианка, в эпоху гонений на христиан была обезглавлена, но прожила еще три дня.

Однако двенадцать-тринадцать столетий спустя мало было надежды на подобное чудо со старой Джульеттой…

Дом был типичным для жилых зданий квартала: постройка из кирпичей и камня, с нависающим вторым этажом и выступающими окнами. Нелишне добавить, что сорок лет назад эта часть города была заселена меньше, нежели сейчас, так что найти дом мне не составило труда.

Вокруг царили тишина и спокойствие. Я условным стуком постучал молоточком по наличнику, но никто не ответил. Тогда я подвигал щеколду, и, как я и ожидал, дверь открылась сама.

Внутри стоял знакомый тошнотворный запах…

Оставалось лишь поставить в известность полицию.

Несмотря на поздний час, капитан Барбери без лишних слов оседлал лошадь, я сел на круп сзади него, и, проскакав через город, мы нашли квартал таким же безмятежным, каким он был, когда я покинул его.

Переступив порог дома Джульетты, капитан тоже был поражен невыносимым запахом.

— Похоже, ты нашел ее, Гвидо.

Он взял факел, который мы привезли с собой, и быстро поднялся по лестнице. Очутившись на этаже, открыл первую дверь слева, дверь спальни.

В колеблющемся свете нам открылось зрелище, о котором предупреждал убийца: на кровати ничком лежал обнаженный и обезглавленный труп старухи. Кровь длинными черными полосками спеклась на ее спине и ногах; труп уже начал разлагаться.

— Какая мерзость! — бросил Барбери.

Преодолевая отвращение и зажав нос, я приблизился к телу.

— Кажется, это та самая женщина, чья голова оказалась в колонне Траяна. Способ, которым перерублена шея, не оставляет никакого сомнения.

Наклонившись над телом, я заметил две необычные детали.

— Вам такое встречалось, капитан?

Барбери, в свою очередь, нагнулся. Между ног убитой торчало окровавленное лезвие большого ножа.

— Орудие труда убийцы… — предположил он.

— Возможно. Но зачем втыкать его туда, да еще лезвием кверху?

— Наверное, это намек на пороки, изобличаемые убийцей у жертв: «Eum qui peccat, Deus castigat»!

— Допустим. Тогда что вы думаете об этом?

Я показал на маленькую черную штуковину в форме развернутых крыльев, аккуратно положенную между плечом и шеей мертвой.

— Похоже… похоже на мидию… Раковина мидии!

— Точно, мидия. Вскрытая и вычищенная. Нет сомнения, это еще один знак, оставленный нам убийцей. Пустая раковина мидии и нож…

В этот момент на лестнице послышался крик:

— Капитан, капитан!

В проеме двери показалось лицо солдата.

— Капитан! Мы мчались что есть духу. Со мной Альдо и Балтазар. Балтазар говорит, что знает этот дом.

Зажимая нос, из-за его спины выдвинулся Балтазар.

— Это правда, капитан. Здесь все знают его. Это дом старухи Джульетты.

Барбери раздраженно передернулся.

— Да знаю я… Нет ли чего поновее…

— Капитан, — продолжил Балтазар, — я хочу сказать… дело в том, что Джульетта не просто старуха… Джульетта — мать Гирарди, обжигальщика!

11

Что сказать о последующих днях?

Великое смятение охватило город, изменилась и моя жизнь.

После обнаружения тела Джульетты Гирарди уже невозможным стало и далее скрывать правду от римлян. Главный хранитель Рима, являющийся одновременно главой городской администрации и представителем народа, сделал заявление на всеобщем совете о происшедшем. Он поведал эдилам — членам городского управления, — что после убийства Джакопо Верде в колонне Марка Аврелия были совершены еще два. Первое — на Форуме в рождественский вечер, второе — в квартале Святой Цецилии, вероятнее всего, в то же время. Жертвами двух последних, совершенных с особой жестокостью, стали две подозрительные личности, отличавшиеся алчностью и сластолюбием: ростовщик Джентиле Зара и сводница Джульетта Гирарди.

Состояние трупов и надпись, обнаруженная в колонне Траяна, позволяли предположить, что все три жертвы — дело рук одного и того же преступника. И если власти посчитали нужным не предавать огласке эти трагические события, то единственно с целью не испортить рождественские праздники, избежать паники и дать возможность полиции провести расследование в спокойной обстановке.

Благодаря стараниям главного смотрителя улиц оно в кратчайшие сроки увенчалось успехом. Таким образом, главный хранитель мог с полной ответственностью заявить, что виновник найден и заключен в тюрьму. Убийцей оказался обжигальщик извести из кампо Торрекьяно, совершивший убийства в состоянии приступа безумия; кровавые и чудовищные преступления были тем более отвратительны, что среди жертв оказалась и его собственная мать. Вышеназванный обжигальщик Дона-то Гирарди в настоящий момент находится в тюрьме замка Сант-Анджело в ожидании приговора.

Так что все собравшиеся представители местной власти могли оповестить жителей своих районов, что отныне порядок восстановлен, а виновный предстанет перед судом.

Однако официальные заявления не произвели на народ ожидаемого эффекта.

Наоборот, город наполнился слухами, часто самыми вздорными, касающимися, в частности, расчленения трупов. Много говорили о каннибализме — новое словечко, в происхождении которого виноваты дикари с Карибских островов, — о черных мессах и черной магии. На стенах домов пышным цветом расцвели надписи: «Eum qui peccat, Deus castigat».

Целые толпы любопытных скапливались в местах, имеющих отношение к «ужасным преступлениям», как их уже окрестили: у колонн Марка Аврелия, Траяна, Фоки и, конечно, у дома старухи Джульетты. Кое-кто пытался проникнуть внутрь, их забрасывали камнями, пытались поджечь, поэтому вокруг была выставлена круглосуточная охрана. Возникла даже своеобразная торговля: бродяги предлагали купить носовые платки, якобы смоченные кровью жертв.

Но самое худшее творилось у замка Сант-Анджело. Сперва отдельные личности — один-два человека, затем небольшие группки, а вскоре и свора фанатиков — сменяли друг друга и, изрыгая проклятия, пытались прорваться в место заточения Гирарди. Наиболее умеренные требовали четвертовать его, более радикальные были за то, чтобы содрать с него живого кожу, а останки пронести по городским кварталам. Солдаты на мосту Сант-Анджело прилагали все усилия, чтобы всеобщее возбуждение не переросло во всеобщую свалку. Тут и там вспыхивали потасовки, слышались оскорбительные слова в адрес властей, сея тревогу среди паломников, прибывших в Рим на новогодние праздники. Становилось очевидным, что гнев народа можно было смирить лишь казнью обжигальщика извести.

Что касается меня, то я готов был поверить, что Гирарди виновен: об этом говорили бумажка, найденная у Джакопо Верде, непонятное обнаружение им убийства на Форуме, его родственная связь с Джульеттой.

Леонардо не разделял моего мнения.

— Не хватает слишком многих элементов, Гвидо, начиная с мотива этих трех убийств. Могу допустить, что сын убивает свою мать, ладно. Делает он это с особой жестокостью — тоже бывает. Но к чему соединять этот поступок с двумя другими, не менее ужасающими преступлениями? И в довершение всего самому заявить в полицию? Последнее действие не только безрассудно — оно самоубийственно.

— Возможно, он хотел отвести подозрения, которые могли пасть на него? Редко, но случается, что убийца во всеуслышание заявляет о своих злодеяниях.

— А что делать с тем мавром в маске удода? Ни один опрошенный в тот вечер не упомянул о примечательном росте, которым отличается обжигальщик?

— Речь может идти и о сообщнике, — выдвинул я еще одну версию.

— Сообщник… Гм-м… А почему бы и нет? Но меня занимает другое: ты обратил внимание, что главный хранитель всячески старался не затронуть Ватикан? Послушать его, так можно подумать, что все эти убийства — заботы лишь городской администрации. Насколько мне известно, Бибьена и Лев Десятый внимательно следят за расследованием.

— И вы считаете…

— …что мнение папы еще не сложилось и он избегает открытого вмешательства, дабы в дальнейшем не скомпрометировать себя.

— В том случае, если Гирарди окажется невиновен?

— Возможно. Подобная осторожность основывается на некоторых сведениях, известных ему и пока что неизвестных нам. Вспомним о таинственной пропаже, о которой говорилось на днях, — пропаже, которая вполне могла быть связана с этим делом. Пока ты жил на улице Сола, я провел собственное расследование среди окружения командора больницы. Кажется, церковные власти крайне озабочены пропажей какого-то священного предмета. Может быть, реликвии… точно не знаю. Зато мне известно, что в Ватикане сильно недоумевают, каким образом вещь эта была похищена. Некто ловкий и хорошо осведомленный смог проникнуть в место, считавшееся недоступным… Подделав ключи, быть может… Так что к портрету нашего преступника добавляются и такие детали, как ключи, неприступное место…

— Есть подозрение, что похититель реликвии мог таким же образом проникнуть внутрь колонн?

— Туда, а также в другие охраняемые места… Становится понятным беспокойство и сдержанность Бибьены в тот раз, в больнице Сан-Спирито: он старался не предать огласке тот факт, что кто-то свободно разгуливает по тщательно охраняемым местам Рима.

— Хранителя ключей допрашивали?

— Этим утром я поговорил с ним: считаю, его не в чем упрекнуть. Бибьена согласен со мной и продолжает доверять ему… Одним словом, Ватикан не торопится высказаться по поводу Гирарди: там желают удостовериться, что он — именно тот человек, который проходит сквозь стены.

— Значит, уверенности нет…

— Только сам папа мог бы тебе ответить.

— Но коль уж та реликвия и в самом деле пропала и если вор — не кто иной, как убийца, то как это все, по-вашему, связано?

— Абсолютно никак. Это единственное объяснение, которое я мог вывести из поведения Бибьены и курии.

— Стало быть, вы все меньше верите в виновность Гирарди?

— Увы, Гвидо! Я убежден, что настоящий преступник все еще на свободе.

Его соображения побудили меня продолжить поиски, и, преодолев колебания, я решил повидаться с неприятным мне Аргомбольдо. Была надежда, что он сможет дать мне информацию о существовании книг, где говорится о похожих преступлениях.

Для начала я отправился в Ватикан, где в теплом каминном зале библиотеки меня с радостью принял Гаэтано. В продолжение нашей предыдущей беседы он подобрал для меня несколько книг с описанием традиций и легенд античного Рима. Мы вместе просмотрели их, но ни в одной не нашли и намека на варварский обычай, повергший в панику город в эти последние дни. Зато Гаэтано знал, где найти Аргомбольдо, и подробно рассказал, как добраться до его дома в квартале театра Марцелла.

Я уже направлялся туда, когда дорогу мне преградила толпа верующих, выходивших из церкви Санта-Мария-ин-Портико после торжественной мессы в честь Богоявления. Углубившись в свои мысли, я, может быть, и не обратил бы на них внимания, но среди женщин в длинных меховых накидках вдруг узнал прекрасную незнакомку из дворца Медичи!

Личико ее было свеженьким, порозовевшим от морозца, большие голубые глаза светились весельем, несколько очаровательных русых прядей выбились из-под шапочки. Ее глаза встретились с моими, и мне вмиг почудилось — да, показалось, что в них мелькнуло удивление. Мне показалось, что девушка меня узнала, признала во мне того молодого человека, который страстно смотрел на нее в тот вечер.

Мгновенно позабылись все убийства, как и мой поход к старику Аргомбольдо.

Я сделал вид, что продолжаю путь, удаляясь в сторону Марцелла, потом развернулся и направился за ними. Молодая девушка и ее мать в потоке прохожих поднимались по улице Портико к Цветочному полю. Поскольку река замерзла, все товары перемещались по улицам: здесь были возы с соломой, скот, погоняемый собаками, бочки, которые катили прямо по земле, мешки с зерном — под их тяжестью сгибались грузчики и носильщики. Воспользовавшись толчеей, я поближе подошел к обеим женщинам: счастливый случай узнать, кто они такие и где живут!

Эскортировал я их таким образом до улицы дель Монте в квартале Фарина, где они свернули направо. Интуиция подсказала мне, когда они поворачивали к улице Цирюльников, что направляются они к дворцу Капедиферро. Несколько обескураженный, я вскоре увидел, как дамы вошли в жилище главного смотрителя улиц.

Насколько я помнил, у того из всей семьи была только мать, которая недавно скончалась в Остии. Неужели моя прекрасная незнакомка — родственница противного Капедиферро? Или она из его окружения?

У меня не было тысячи способов, чтобы узнать это.

Итак, я решил заявиться к суперинтенданту под предлогом передачи ему новых сведений, касающихся «ужасных преступлений». Ждать мне почти не пришлось. Я приписал это моей роли в обнаружении тела Джульетты Гирарди: Капедиферро с тех пор стал признавать мои способности.

Принял он меня со скрытым, уже знакомым мне раздражением в небольшом салоне, украшенном алым бархатом. Но не это главное: там же находилась и молодая особа, овладевшая моим сердцем. Здесь же была и ее мать.

— Мы собираемся уходить, Синибальди, поэтому прошу вас высказываться покороче и побыстрее.

Мне пришлось перебороть себя, чтобы не глядеть на объект своих желаний.

— Прошу простить мою дерзость, ваша милость. Я пришел к вам в надежде предотвратить еще одно преступление. Но вы не один… Не знаю, приличествует ли наш разговор для ушей…

Я учтиво повернулся к молодой красавице, которая не только не опустила глаз, но буквально пронзила меня взглядом.

— Не беспокойтесь. Эти дамы, терпеливо слушающие вас, принадлежат к семейству Альдобрандини. Моя кузина и ее дочь Флора. Они ненадолго прибыли из Тоскании и, как вы сами понимаете, их фамилия дает им право слушать любые беседы.

Альдобрандини! Один из самых могущественных и древних родов Флоренции! И я претендую на осаду этого влиятельного семейства!

— Сударыни, — продолжил Капедиферро, — этого навязчивого молодого человека зовут Гвидо Синибальди, он сын одного из наших бывших баригелей. Случаю было угодно, чтобы он оказал нам помощь в том печальном деле, о котором мы неоднократно с вами говорили. Кроме того, он является одним из… одним из помощников мэтра Леонардо да Винчи.

Упоминание о великом человеке вызвало выражение восхищения на лице матери и взмах ресниц у дочери.

— Итак, Синибальди, раз уж знакомство состоялось… Что же это за новое преступление, которое надо предотвратить?

— Речь идет о Донато Гирарди, ваша милость. Следует во что бы то ни стало отсрочить его казнь. Многие серьезные аргументы дают мне повод считать его невиновным или, во всяком случае, не единственным виновным.

— У вас есть повод считать? У вас или у вашего мэтра, который вас прислал? Или же у кардинала Бибьены, который оказывает вам обоим доверие, на мой взгляд, безосновательное?

— Я пришел сюда от своего имени, ваша милость.

— Пусть будет так, — запальчиво произнес он. — Так что вы имеете мне сказать об этом обжигальщике?

Ободренный присутствием дам, я выложил все сказанное мне недавно Леонардо. И даже, признаюсь, беззастенчиво присвоил себе его выводы: Донато Гирарди не мог действовать один.

— И это все? — удивился Капедиферро, когда я закончил. — Ну и художник, ну и наворотил! И вы хотите на этом основании избавить Гирарди от ада? — Он насмешливо смерил меня взглядом. — Что вы так переживаете за него? Уж не наобещали ли вы ему с три короба?

Я не вникал в его слова, слишком озабоченный впечатлением, произведенным на красавицу Флору. Судя по ее личику, впечатление было в мою пользу.

— В любом случае, — продолжил главный смотритель улиц, — ваше красноречие ничего не изменит. Я только что разговаривал с вице-канцлером; решение принято: надо положить конец панике. Донато Гирарди виновен и уличен. Он будет казнен завтра утром.

— Завтра утром? — воскликнул я. — Значит, невиновный будет…

— Хватит, Синибальди. Так решил Ватикан. А пока… вы и так отняли время у этих дам и у меня… Я вынужден попросить вас удалиться…

Разрываясь между охватившим меня волнением и страхом никогда не увидеть красавицу Альдобрандини, я забормотал:

— И… А могу я узнать, какое… какое наказание его ожидает?

Капедиферро испытующе взглянул на женщин, чтобы убедиться, что они не упадут в обморок.

— Так вот! Мы решили казнить приговоренного в его камере во избежание публичного самосуда. А что касается способа — Гирарди будет задушен завтра на рассвете.

12

Что еще я мог сделать? Существовало ли средство любой ценой спасти Гирарди? Или его просто приговорили заранее? Долго мучили меня эти вопросы.

Сегодня я склонен думать, что в данном случае сплелось слишком много интересов, и обжигальщик никак не мог избежать своей участи. А впрочем, стоило ли его защищать?

Ближе к рассвету того знаменательного дня января 1515 года, когда ночь еще окутывала берега Тибра, кучки римлян топтались перед замком Сант-Анджело. Защищаясь от холода, большинство из них укутали лица в воротники, засунули руки в рукава, другие грели руки над факелами, кое-кто пытался набрать дров, чтобы разжечь костер.

Накануне весть о казни Гирарди разнеслась по городу; неизвестно, кто пустил слух. Говорили, что вице-канцлер согласился на последнее желание обжигальщика: в последний раз увидеть наступление дня…

Никто не знал, правда ли это: проверить не было возможности. Неизвестно было, и в какой части здания совершится казнь. Солдаты и два палача, выбранные для исполнения, находились за стенами замка. Толпящимся оставалось только гадать. Болтали всякое: припоминали разные случаи резни, старые преступления, монстров, когда-то повергавших город в ужас. Вспоминали и о бандах головорезов и живодеров, бродивших в былые времена в окрестностях, о некоторых страшных побоищах, в которых чудом удалось уцелеть. И что удивительно, каждый радовался, что находится по эту сторону крепости, живой среди живых, тогда как в нескольких футах отсюда в зловонной камере…

Наконец первый луч продырявил ночную мглу. Утро, наступило утро! Умолкли голоса, все затаили дыхание, всем показалось, что протяжный жалобный стон донесся из замка, и стон этот, поднимаясь по камням, улетал ввысь.

Потом — ничего. А может быть, ничего и не было?

После казни Гирарди я пошел бродить по улицам Рима, стараясь проследовать путем убийцы. Сперва — колонна Марка Аврелия. Как он мог незамеченным проникнуть в нее и так же незаметно выйти? Для чего отрубать голову жертве и вдобавок вонзить ей в спину меч? К чему это послание и надпись? Что за тайные цели преследовал он?

Затем — лавочка ювелира и ростовщика Джентиле Зара: не здесь ли он встретился со стариком? Как удалось ему напоить того отравой? Как провел он его до Форума? Зачем рисковать, выставляя напоказ смерть в рождественский вечер? Увы, лавочка оказалась забитой наглухо, и нельзя было увидеть, что там, внутри.

Потом — колонна Фоки, колонна Траяна: почему такая страсть к колоннам? Какое отношение все это имеет к императорам? Убийце требовалось нечто другое, нежели отголосок этих преступлений?

И наконец, дом Джульетты, единственной жертвы, связь которой с убийцей была очевидной. Если только действительно речь шла об обжигальщике извести…

Ноги сами привели меня к театру Марцелла. По пути образ красавицы Альдобрандини вытеснил из моей головы все остальное.

Флора…

Ее стройная фигурка, ее блестящие русые волосы, ее вопрошающие бездонные глаза и тот взгляд, которым они прожгли меня… Да, очень хотелось верить, что она меня узнала. Что нашла меня умным и красивым. Но как разгадать ее чувства? Родовая кровь уже делала ее для меня недоступной… Как же вновь увидеться с ней?

Размечтавшись, я не заметил, как подошел к дому Аргомбольдо. Я помедлил, прежде чем постучать: все окна были заперты, дом казался необитаемым. И все-таки я решился.

К моему большому удивлению, дверь открылась. Показался сам Аргомбольдо, с изможденным лицом, сверкающими глазами, в длинном черном плаще с капюшоном. Не произнеся ни слова, он молча разглядывал меня, не выражая ни замешательства, ни удивления.

— Прошу извинить меня за это вторжение, мессер Аргомбольдо, — начал я. — Меня зовут Гвидо Синибальди, мы встречались с вами в…

— Прекрасно знаю, кто вы такой, — оборвал он меня. — Вы сын бывшего баригеля и помощник художника из Бельведера. Я никогда не забываю того, кого встретил однажды. Независимо от обстоятельств.

Пора было приступать к делу…

— Тогда вам, вероятно, известно, что Томмазо Ингирами открыл мне двери библиотеки и что я провожу там некоторые изыскания…

— И чувствуете себя там вольготно, если судить по выбранным вами книгам. Виноват в этом, мне думается, Гаэтано.

— Не об этих изысканиях хотел я поговорить с вами, мессер. Меня также попросили навести справки о некоторых работах, которые могли бы помочь в…

В конце улицы появился прохожий, и Аргомбольдо опять прервал меня:

— Не лучше ли вам войти?

Он посторонился и знаком пригласил меня в дом.

Я повиновался; мне любопытно было взглянуть, как живет этот отшельник.

Как и следовало ожидать, внутри все было черным. Лишь две свечи на деревянном столе освещали большую раскрытую книгу, которую хозяин поспешил закрыть. А в остальном комната поражала своей пустотой. Кроме двух скамеек и небольшого сундука, над колпаком камина висело простенькое распятие, в камине горел хилый огонек. Вся обстановка свидетельствовала: старик был аскетом.

Кстати, он даже не предложил мне сесть.

— Вы сказали, работы?

— Честно говоря, мессер, все это из-за убийств, повергших город в траур.

— Разве убийцу не казнили сегодня?

— Да. И тем не менее до сих пор неизвестны ни мотивы, ни подробности преступлений.

— Насколько я понял, преступник преследовал идущих по путям неправедным.

— Действительно, все так думают. Однако этого объяснения недостаточно.

— Недостаточно! Надо же!

Я не знал, какой смысл придать этому восклицанию.

— Поэтому ваше знание библиотеки Ватикана позволило бы нам прояснить некоторые тайны. Нет ли в ней работ, в которых упоминаются подобные преступления, или летописей Древнего Рима, в которых есть что-нибудь похожее? Я, в частности, имею в виду эту серию обезглавливаний.

— Таких книг нет во всем Ватикане, ручаюсь.

— А таких, к примеру, в которых говорится о человеке в маске удода?

— Маска удода! Что за причуда! Нет, не припоминаю.

— А колонны? Вам известно, что они играли важную роль в этих преступлениях. Не существует ли каких-нибудь легенд или языческих обрядов, в которых они могли фигурировать?

— Никаких, упоминаемых в книгах, насколько я знаю. Пришло разочарование: расследование опять упиралось в тупик.

— Я вот все думаю… Это, конечно, необычно, но… Возле трупа женщины найдены пустая раковина мидии и нож. Такое сочетание вам что-нибудь напоминает?

Он почти неуловимо поколебался.

— Молодой человек, вам действительно нужно мое знание книг? Не лучше ли вам прибегнуть к услугам гадальщика на костях, астролога или колдуна? Поверьте мне: только тот, кто возомнил себя мечом Божиим, мог использовать подобные символы суеверия.

— Простите, мессер Аргомбольдо, я плохо вас понимаю… Вы и в самом деле думаете, что эти убийства совершались неким посланцем?..

Я не докончил фразы.

— Помните надпись: «Того, кто грешит, накажет Бог»? А обо мне вы знаете понаслышке? В таком случае знайте, что в противоположность вам каждое новое убийство порождало во мне некую… некую надежду, да. Мне казалось, что эти деяния, возможно, предвосхищают новые времена.

— Новые времена?

Аргомбольдо вдруг оживился, заговорил быстро и громко:

— Ну разумеется! Время раскаяния и покаяния! Время перемен! Разве у вас нет глаз, чтобы видеть, нет ушей, чтобы слышать? Разве не чувствуете вы зловоние, исходящее от этого города? Рим, столица христианства? Ха! Город демона — да. А Церковь? Святейшая супруга Господа нашего… Ей бы давать всем пример веры!

Он стукнул кулаком по столу.

— Похотливая шлюха, пристрастившаяся к деньгам и игре! Ненасытная прорва, пьющая кровь верующих! Да где уж там… Возьмите хотя бы индульгенции. Только этого хватит, чтобы поджарить в аду всех пап. Подумать только: торговать раем, дабы возводить в честь себя храмы… Не есть ли это настоящий грех? И еще: если бы только те, кто стоит за папой, были лучше… Так нет, все сговорились, все нечисты на руку! Сколько кардиналов, признающих одну религию — деньги? Сколько прелатов содержат гаремы, превышающие султанские? Сколько незаконнорожденных сыновей стали аббатами и епископами, забывшими само имя Христово? Вам это непонятно, молодой человек? Этот город прогнил насквозь. Нет ни одного римлянина, вы слышите, ни одного, который был бы достоин спасения! И говорю вам: только воды Всемирного потопа очистят Рим!

Я отступил на шаг, пораженный таким порывом. Старик же глубоко вздохнул, будто усилием воли гася свой пыл. Потом более спокойно продолжил:

— Так что вы поймете: видя все эти преступления, совершаемые от имени Господа, видя грешников, погрязших в пороках, я мог желать, чтобы гнев Божий обрушился на город. Увы!

— Увы?!

— Преступнику не хватило размаха и вдохновения. Он предстал не ангелом-искупителем, а жалким обжигальщиком извести. Несчастный Рим вновь вернется к своим извращениям!

Старик аскет сошел с ума, это не вызывало сомнения.

— А что бы вы сказали, мессер Аргомбольдо, если бы Донато Гирарди оказался невиновным?

Глаза его расширились, кончик длинного носа задрожал.

— Как так невиновен? Разве его не казнили? Вы напрашиваетесь на скандал, молодой человек!

— Так считает мэтр да Винчи.

— Вот как! Мэтр да Винчи… — В его тоне появилась первоначальная горечь. — Ну, тогда неудивительно! Уж он-то знает толк в скандалах.

Язвительная усмешка Аргомбольдо мне совсем не понравилась.

— Могу я узнать, на что вы намекаете, мессер?

— Эх, мой мальчик, для сына баригеля вы слишком наивны.

— И тем не менее прошу выражаться яснее. Я имею честь быть одним из друзей Леонардо, и я не оправдаю его доверие, если буду позволять говорить о нем такие слова.

— Вы и вправду не знаете?

Он, казалось, был искренне удивлен, но это лишь усилило мое раздражение.

— По сути, лучше бы вы все это услышали от меня. Но сперва сядем. Боюсь, вы не так расцените мои слова.

Мы сели по обе стороны стола. Нетерпение мое было больше, чем хотелось бы.

— Учитывая вашу молодость, — начал старик, — я допускаю, что восхищение в вас берет верх над здравым суждением. К несчастью, вы узнаете, что гении столь же талантливы и в совершении зла. И охотно признавая гений художника, я с большой твердостью осуждаю лукавство человека.

Не дав мне возразить, он продолжил:

— Я прожил во Флоренции несколько лет. Это было очень давно. Да Винчи в это время тоже там жил. Но в ту эпоху его искусство было известно меньше, чем некоторые его дела и поступки, связанные с нравственностью. Одно стоило ему многочасовых допросов в полиции нравов и монастырях; причастны были к этому делу и другие особы мужского пола, один из которых, в частности, был молод… Слишком молод. Нет нужды вдаваться в подробности, я полагаю.

— Наказание было суровым? — сухо спросил я.

— Намного меньше, чем то, которое происходило в Риме недавно. Насколько я помню, осуждения вообще не было. И все же мне кажется, что было бы рискованно опираться на суждение человека с сомнительной нравственностью.

— Раз не было осуждения, — возразил я, — значит, не было и преступления. К тому же дело это очень давнее, как вы сказали. С другой стороны, нам с вами известны несколько знаменитостей, наклонности которых очевидны. Так что может помешать да Винчи поставить себя на службу истине?

— Истина? Но какая истина? Вот в чем вопрос! — Аргомбольдо показал на распятие над камином. — Во всяком случае, не истина Христа. Ведь я показал вам одну из сторон личности. Но если эти преступления затрагивают и религию, вы должны быть предупреждены о том, что он думает об этом деле.

— Может быть, вы мне откроете еще несколько секретов, мессер Аргомбольдо?

— Не стоит иронизировать, недоверчивый молодой человек. Либо не утверждайте, что хотите раскрыть это дело.

Я сдался под его горящим взглядом. Он продолжил:

— Вы что-нибудь знаете об иоаннитах?

Я мотнул головой.

— Это что-то вроде секты. Секты, которая признает мессией, истинным мессией, Иоанна Крестителя. Эти… иоанниты отвергают слово Христа. Они говорят об Иисусе как о лжепророке и осуждают все положения Библии. Ересь, одним словом, но ересь опасная. Уже целое столетие она развивается в лоне нашей Церкви. О! Совсем незаметно, не возбуждая толпу. Это учение скорее прельщает вольнодумцев… Тех, кто считает христианство умирающим и хотел бы избавиться от его принципов… Уничтожить христианство, навязать миру новую мораль… И особенно дать ему новых носителей этой морали, новых учителей. Нет, я вовсе не порицаю учение Крестителя, но применение его сектантами имеет целью внести разброд в мысли, чтобы обеспечить себе господство. Иоанниты не только оскорбляют нашу веру, но подвергают опасности наш город.

Внутренне старик Аргомбольдо все еще жил Крестовыми походами и религиозными войнами…

— Итак, вы утверждаете, что да Винчи является на самом деле одним из этих иоаннитов, так?

— Об этом настойчиво шептались время от времени, когда он служил в Милане у Лодовико Сфорца… который и сам… Но он уже умер, и не будем судить его. Слышал я разговоры о Леонардо, когда он переехал в Рим… К слову сказать, похоже, что иоаннитов немало и в папском окружении.

— Значит, других доказательств у вас нет?

— Эти люди хитрые. Они скрывают свои убеждения и поддерживают друг друга, их сила — в молчании. Что до самого Леонардо, то он очень мало писал на религиозные темы, да вы и сами можете заметить: в большей части написанного им отражены идеи Крестителя. Это уже больше, чем совпадение.

Я силился припомнить, но мне не известны были все работы мэтра. Вспомнилась лишь одна скульптура, виденная во Флоренции; полотно, изображающее Иоанна, совершающего обряд крещения над Христом; еще одно, со Святой Девой и ангелом, с Иоанном и Иисусом у их ног. Да еще, возможно, Иоанн в пустыне. Но являлось ли это доказательством бреда рехнувшегося старика?

— Даже если это и правда, мессер Аргомбольдо, какой интерес да Винчи вмешиваться в это расследование?

— Пути секты извилисты. Если уж один из них участвует в поисках, то не иначе как для того, чтобы направлять их.

— С какой целью?

— Разве вы сами не убеждали меня только что в невиновности Донато Гирарди? Стало быть, виновных надо искать в другом месте. Есть некий символ, которым очень дорожат иоанниты: смерть их пророка. Вам, конечно, известен трагический конец Крестителя: Ирод Антиппа велел отрубить ему голову.

Он какое-то время смаковал эффект от своего вывода.

— Отрубить голову, да. Таким образом, обезглавливание стало у сектантов неким тайным знаком, паролем. Называя его, они узнают друг друга. Вот вам и смысл тех трех преступлений, молодой человек: двое обезглавленных на одного распятого. Превосходство Крестителя над Иисусом Христом!

13

Я оставил его слова без комментариев, посчитав более разумным удалиться, прежде чем Аргомбольдо не обвинил папу в руководстве заговорщиками.

Сделав крюк к дворцу Капедиферро, где я тщетно прождал появления красавицы Флоры, я отправился в Бельведер, чтобы поразмыслить и определить свое положение в расследовании.

По прибытии в дом мэтра я был поражен царившим на этаже переполохом: сновали слуги, перетаскивая сундуки и упакованные картины; из всех комнат доносились громкие голоса. Опустела и сама мастерская, из которой вытаскивали разные деревянные и железные хитроумные устройства — изобретения да Винчи.

Когда я вошел туда, мэтр как раз распоряжался укладкой в высокий и широкий ящик большой стеклянной линзы, уменьшенной модели теплового зеркала. Леонардо, казалось, был не в духе, приказным тоном он давал распоряжения:

— Да нет же, поосторожнее, растяпы! Так вы поцарапаете полировку! Снизу, снизу беритесь, черт бы вас побрал!

Я подошел к нему.

— А, Гвидо! Вовремя пришел, будешь помогать. Берись-ка с этой стороны и подсоби Салаи уложить ящик в сундук у входа.

Я молча исполнил приказание, не желая ничего говорить в присутствии Салаи, которому не мог простить его предательского исчезновения в тот вечер у таверны «Волчья голова».

Вернувшись в мастерскую, я направился прямо к мэтру.

— Уезжаете?

— Увы, Гвидо! У меня нет другого выхода. Вчера мне сообщили, что я не должен покидать своего покровителя и обязан сопровождать его в Савойю на бракосочетание. Срок на сборы дали до завтрашнего утра.

— Завтра утром? К чему такая спешка?

— Интриги моих недругов! Враги у меня довольно-таки влиятельные, Лев Десятый прислушивается к ним. Впрочем, кардинал Бибьена предостерегал меня… И еще те два немца, которые постоянно интригуют против меня, подрывая мой авторитет. От них-то я и упрятываю все здесь… Опасаюсь, как бы они не украли мои методы…

— Но кто же на самом деле эти враги? Чего они добиваются?

— Понятия не имею. Зависть и злоба — плохие советчики. На днях папа получил какую-то анонимку. Меня обвиняют в…

Кулаки мэтра сжались, и я почувствовал, как им снова овладевает гнев.

— Меня обвиняют в некромантии над трупами в Сан-Спирито.

— Что-о?!

— Да, Гвидо, ты правильно расслышал. Вот именно, в некромантии! В письме говорится, что мои анатомические исследования — всего лишь предлог для осквернения трупов, взывания к душам умерших и предсказания будущего по их внутренностям. И прочая, не знаю уж какая, чертовщина.

— Какая чушь!

— То-то и досадно. Все обвинения отличаются глупостью, однако Лев Десятый делает вид, что они весомы. Он мне строго-настрого запретил даже подходить к Сан-Спирито.

Я и так был раздражен инсинуациями Аргомбольдо, но эта новость доконала меня. Мэтра обвиняют в ворожбе и колдовстве!

— Причины, должно быть, показались понтифику очень вескими, раз он согласился избавиться от вас! А ведь вы как-никак протеже его брата!

— О! Здесь с этим не считаются. Как раз недавно мне советовали уехать, уверяя, что Церковь неодобрительно относится к вскрытиям. Что следует успокоить умы. Особенно в свете происходящих событий… Однако за мной сохраняются пенсия, квартира в Бельведере и — вообрази! — уважение Льва Десятого.

Одно совпадение меня поразило: встреча накануне с Капедиферро. Моя откровенность по поводу соображений Леонардо!

— Это изгнание могло иметь отношение к нашему расследованию?

— Не исключается, — согласился он. — Я и не скрывал ни от кого своего неприятия казни обжигальщика.

— Ненависть Капедиферро к вам ни для кого не является секретом. Ведь главный смотритель улиц лично арестовал Гирарди. Так что ваше несогласие он расценивает как прямые нападки на него.

Говоря это, я осознавал, что являюсь единственным виновником немилости к Винчи. И все это из-за моей глупой болтовни и желания покрасоваться перед молодой Альдобрандини!

— Я должен… должен вам сказать, что вчера я виделся с Капедиферро, мэтр, и что из некоторых моих слов он смог… смог заключить…

Он положил руку на мое плечо.

— Ты хороший парень, Гвидо. Твои угрызения совести делают тебе честь. Если бы судьбе было угодно даровать мне сына…

Большего он не сказал.

— Не стоит понапрасну винить себя. Чуть раньше, чуть позже, но все стало бы известно. А я тверд в решении отстаивать свое мнение перед кем угодно: обжигальщик непричастен к этой серии преступлений. Вчера… вчера мне пришла одна идея… Так вот… Тебе известно, как обращаются к женщинам в Авеццано и его окрестностях?

Я все больше поражался. Этого человека одни обвиняют в ереси, другие — в колдовстве, этого человека, величайшего художника своего времени, изгоняют из города как прокаженного, а он спокойно говорит о языковых особенностях Апеннин!

— Авеццано? — повторил я.

— Да, Авеццано. Когда-то я останавливался там на два-три дня во время путешествия к Адриатике. Было это лет пятьдесят назад.

— Жать, но я пока не понимаю вас.

— Поймешь! В Авеццано родился Джакопо Верде! Так вот! Знай, что там редко употребляют обращение «синьора». Чаще к женщине обращаются «донна»: донна Альбицци, донна Синибальди. Такое распространено только в тех местах.

— Не поясните ли…

— Думай, Гвидо, думай! «Донна»! Как донна Гирарди, например! Бумажка, которую ты нашел в комнате Джакопо Верде: «do ghirardi»! Теперь понял? Указавший молодому Верде лицо, которое тот должен встретить в таверне «Волчья голова», имел в виду не «do ghirardi» как Донато Гирарди, a «do ghirardi» — как «donna Ghirardi»! Именно к своднице и обратился молодой человек, а не к ее сыну. Можно поспорить: ни одному из мужчин не было известно о существовании другого! И если принять эту версию, у обжигальщика не имелось никаких причиндля убийства Джакопо Верде!

— Этим и объясняется, что мы не нашли никакого смысла в той раковине и том ноже, — добавил я. — А также в маске удода и во всем остальном. Признание виновности обжигальщика не дает ответа на все эти вопросы!

— Рад, что ты так думаешь. Тем более что я продолжаю верить в значимость этих деталей. Стоит только найти точку сцепления… Примерно как на полотне, когда художник накладывает небольшие мазки на свою картину для того, чтобы…

Он вдруг замолчал. Знакомый мне огонек зажегся в его глазах.

— А почему бы и нет? Почему бы нет, Гвидо? Ты не подумал о живописи?

— О живописи?

— Да. Я как-то сказал тебе, что все это мне что-то напоминает. Может быть, незачем рыться в книгах… Может быть, все дело в какой-то картине, которую я видел, в манере художника, которого я знал. И мой ум непроизвольно ассоциировал их с этими преступлениями… Что-то вроде аналогии, механизм которой от меня ускользает, но он тем не менее существует, разумен и имеет свой смысл. Вот почему я не могу четко определить, что чувствую. Это похоже… Да… На интуицию художника…

И еще раз я был поражен его рассуждениями, пообещав себе продолжить поиски, но уже среди художников…

— Раз уж мы перевертываем страницу, мэтр… то до вашего отъезда… не покажете ли мне композицию, которую вы заканчивали на днях? Мне лестно было бы первым…

На лице его появилось веселое и одновременно горделивое выражение.

— Ты не разочаруешься, Гвидо. Я очень доволен этой работой. Картина еще подвешена на мольберте к потолку, но я предполагал взять ее с собой в Шамбор. Мы можем воспользоваться этим и опустить ее.

Он приблизился к сложной системе блоков, позволяющих поднимать картины к потолку, подальше от нескромных глаз и рук. Разблокировал одно зубчатое колесо, потом другое, поворочал последовательно двумя рычагами, повернул какую-то ручку, и мольберт тихо опустился к нам. Панно все еще было закрыто куском материи.

— О! Пока не забыл, раз уж речь зашла о моем отъезде…

Леонардо сунул руку в карман.

— Я хотел передать тебе вот это.

И протянул мне ключ.

— Пока меня не будет, можешь заходить в мои апартаменты. Заодно проследишь, чтобы никто сюда не входил: очень уж я опасаюсь этих двух немцев. К тому же кто знает, может быть, тебе потребуется место, где никто и не подумает тебя искать. А теперь…

Он несколько театральным жестом снял покрывало с картины. Я оцепенел.

Это был настоящий шедевр, возвышенная кротость и тонкость. Изображенный персонаж, незаконченный в прошлый раз, сейчас расцвел во всей своей завершенности.

В левой руке юноша все еще держал крест, кудри волос все еще спадали на плечи, а полуобнаженное тело еще больше выступило из тени. Но сейчас глаз поражал жест правой руки. Кисть и пальцы, направленные к небу в движении, полном изящества и загадочности, как бы призывали прислушаться к скрывающейся где-то вверху тайне.

К какому неведомому путешествию приглашал этот указующий перст?

Однако главное было не в этом. Потребовалось время, чтобы оно явилось ко мне, завладело сознанием, ослепило. Сомнений не оставалось: лицо юноши с крестом принадлежало Джакопо Верде.

«Великий художник изобразил Джакопо Верде!»

Но не того Джакопо, с мучительно-отвратительным выражением, голову которого я видел в колонне Траяна… Джакопо умиротворенного, с глазами, воплощающими спокойствие, с почти насмешливой улыбкой. Джакопо живого, обретшего новую жизнь, которую гений Леонардо отныне сделал бессмертной. Джакопо вдохновенного, излучающего радость на века.

14

9 января 1515 года Винчи должен был покинуть Рим и отправиться в Савойю.

С начала событий до этой даты прошло уже двадцать дней, и все с полным правом считали, что виновный наказан: Донато Гирарди без зазрения совести убил свою мать-сводницу, Джакопо Верде, одного из своих протеже, а также Джентиле Зара, ростовщика с сомнительной репутацией. Причина убийств? — приступ безумия. Жестокость и тщательный выбор места? — приступ безумия. Послание, раковина, нож и меч? — приступ безумия.

Во всяком случае, власти придерживались этой версии.

Леонардо же думал иначе: под маской удода скрывалось совсем другое лицо. Лицо человека, не бывшего обжигальщиком извести во дворце Марчиалли, человека, проникшего в Ватикан для похищения реликвии, человека, возможно, принадлежавшего к миру художников. Всех этих выводов, бессвязных на первый взгляд, оказалось достаточно, чтобы отстранить мэтра от этого дела и удалить из Рима.

Клевета, доносы способствовали тому, что он впал в немилость.

Так что остался я один на один с убийцей!

Горечь от этого тем не менее не могла изгнать из моей памяти образ красавицы Альдобрандини. Едва забрезжило утро, как я уже мчался к дворцу Капедиферро в надежде застать девушку у окна. Я был влюблен, и, хотите верьте, хотите нет, фортуна в этот день улыбнулась мне.

Не простоял я там и десяти минут, как в углу открылась дверь черного хода для слуг…

— Сюда, мессер Синибальди.

Я приблизился, и в темном проеме увидел самый очаровательный из силуэтов: Флора! Флора, протягивающая мне руку!

От сильнейшего волнения и изумления у меня перехватило горло.

— Поспешите же! Матушка и дядя ушли в церковь помянуть мою двоюродную бабушку. Времени у нас мало.

Ее решительный тон не допускал возражений. Она прикрыла за мной дверь и, притянув к себе, крепко поцеловала меня в губы.

— Сюда!

Приложив пальчик к губам, приказывая тем самым мне молчать, девушка повлекла меня по лабиринту коридоров и лестниц с этажа на этаж.

— Здесь живут слуги, — прошептала она. — Многие из них сейчас на кухне, но…

Я сделал вид, что понял, однако я был в полнейшем смятении: и это я, здесь, на этой лестнице, вместе с ней!

Поднявшись почти до самого верха башни, Флора толкнула дверь в комнату, залитую светом. Стены были разрисованы создающими иллюзию реальности необычными кустами и растениями: природа буйно расцветала тысячью цветов на правой стене, взрывалась красками и являла обилие плодов на средней, затем мягко засыпала в багрянце осени. В последней стене были два окна, возвышающиеся над Римом. Сельский рай над городом, да и только!

— Это салон моей бабушки. Она уединялась здесь, когда была молода. Называла эту комнату небесным садом.

— Но ведь это… это чудесно, — выдохнул я. Флора повернулась ко мне и взяла мои руки в свои.

— Мессер Синибальди, я… Мне сегодня исполнилось семнадцать… Я смертельно скучаю в этом Риме… Хотите быть моим другом?

— Я?.. Конечно…

— Прекрасно.

В глазах ее поблескивали странные огоньки.

— Мессер Синибальди… Или можно вас называть Гвидо? Вы умеете любить барышень?

— Ба… барышень? — пролепетал я, заливаясь краской.

— Да, барышень. Вы же понимаете, если мужчины любят женщин, то в жены берут девушек… А девственность — это тяжкое бремя… — И чуть слышно добавила: — Освободите меня от него…

И провела кончиками моих пальцев по своему подбородку и щеке.

— Находите ли вы справедливым, мессер Гвидо, что удовольствие получают только супруги?

Я пробормотал что-то невразумительное, принятое ею за одобрение.

— Есть изумительное средство для двух разумных молодых людей…

Она вновь поцеловала меня, более нежно на этот раз. Я был в растерянности: все мои познания в этой области были почерпнуты от уличных девок… которые не теряли времени зря!

Я позволил увлечь себя к полукруглой банкетке под окнами. Не спуская с меня своих больших глаз, Флора развязала подвязанный высоко поясок, удерживавший платье. Бархат соскользнул, высвобождая ее грудь.

Она прижалась ко мне.

Ее белоснежная кожа таяла между моими губами.

На это время я забыл о себе, я узнал, что можно искать себя и не находить и что можно слиться с другим существом и не потерять себя.

Я узнал, что женское тело проворнее нашего, что его эмоции гораздо богаче и требовательнее. Что нужно обладать тактом и изобретательностью. И конечно, любить.

И наконец я узнал, как теряется взгляд в листве, немного проник в тайну флорентийской добродетели…

Неожиданно чары, связывавшие нас, нарушились стуком колес экипажа. Флора встрепенулась:

— Дядя! Это экипаж моего дяди!

Во двор въезжал экипаж, запряженный двумя лошадьми.

— Быстро! Вам надо уходить!

Я наспех собрал свою одежду, сунул ее под мышку и с колотящимся сердцем выбежал из этого райского сада. Видел бы меня суперинтендант!

Я несся по лестницам и переходам, сосредоточившись на том, чтобы не заблудиться. Очутившись наконец на улице перед домом и поспешно одеваясь, я заметил появившегося из-за угла в конце улочки Флавио Барбери. Друг быстро приближался ко мне, сильно жестикулируя.

— Гвидо! Гвидо! Куда ты пропал? Я тебя обыскался.

Он заинтригованно смотрел то на дворец, то на мою кое-как надетую одежду. Я так внезапно покинул Флору, что все мои чувства еще оставались там.

— Ничего особенного, Флавио… кое-что уточнял у Капедиферро…

Я с огромным усилием приосанился.

— Но с тобой-то что? С моей матерью ничего…

— Нет, успокойся. Это касается нашего дела, Гвидо. Есть новости! Отец просил срочно разыскать тебя.

— Новости? Какие? Говори!

— Послание! Еще одно послание от убийцы! Ты оказался прав: обжигальщик невиновен! Пойдем!

Он схватил меня за рукав и, не дав мне времени прийти в себя, быстрым шагом потащил за собой к Дому полиции.

Пробежка через Рим по зимнему холодку отрезвила меня. Капитан и два его помощника ждали меня за столом, недоуменно разглядывая клочок белой бумаги.

— А! Гвидо! Подойди-ка. Посмотри, что нам принесли сегодня утром.

Он протянул мне прямоугольный лист, на котором без знаков препинания были написаны следующие строки:

«Грешник потерял голову Невинный потерял жизнь Понтифик потерял Лицо А удод вознесся к небесам» Ван Акен рисует.

— Удод! — воскликнул я.

Именно это убедило меня в важности послания. Подобные намеки не могут быть случайными.

— А где нашли эту бумагу?

— Она была приклеена к Пасквино.

— К Пасквино!

Удивление мое возросло. Так называли статую Геракла без рук и ног, выкопанную случайно пятнадцатью годами раньше близ Цветочного поля. Бюст установили на цоколе вблизи площади Навон, и почему-то в привычку римлян вошло наклеивать на него разные пасквили. В большинстве из них критиковалось положение дел в городе или отмечались недостатки в университетском преподавании. А некоторые были настолько резкими, что городская администрация даже утвердила должность секретаря, в обязанности которого входил контроль за содержанием листовок и их расклейкой. Сезон «пасквилей» начинался где-то в апреле, ближе к празднику Святого Марка. Но никак не в январе.

— Я приказал докладывать мне обо всем подозрительном, будь то сказанное или написанное, — объяснил капитан. — А это, должно быть, наклеили ночью.

— Текст напечатан, — заметил я. — Невозможно установить автора.

— Верно. Но сама бумага и шрифт сходны с запиской, подсунутой Капедиферро в первые дни расследования. Поэтому не подлежит сомнению, что это послание — от того же лица.

— Именно в этом и пытаются нас убедить, — согласился я. — «Грешник потерял голову» — это, очевидно, по поводу обезглавливания в колоннах; «Невинный потерял жизнь» — о казни обжигальщика Гирарди; «Понтифик потерял Лицо» — обвинение самому папе. Ну а что касается удода, вознесшегося к небесам, то это означает, что птичка улетела и убийца разгуливает на свободе.

— Вполне согласен с тобой, Гвидо. Но что ты думаешь о последних словах: «Ван Акен рисует»?

— Они напоминают мне о рассуждениях Леонардо, который увидел во всем этом деле руку художника. Многие признаки, оставленные убийцей, заставили его предположить, что тут действовал талантливый художник или человек, имеющий отношение к миру искусства. Имени его он, разумеется, не знает… Он лишь интуитивно чувствует…

— Не сомневаюсь в интуиции да Винчи, — пошутил Барбери. — Даже если она заводит его не туда, куда надо. Однако имя Ван Акен ничего мне не говорит.

— Мне тоже. Надо бы покопаться в коллекции гравюр Ватикана. Может быть, там отыщутся следы Ван Акена?

Капитан призадумался.

— И все же этот глагол… Почему Ван Акен «рисует»? Это, что, означает, что он все еще продолжает? Что он еще не закончил и намерен продолжать?

Я поддержал мрачную гипотезу:

— Этот тип, вероятно, опять как-нибудь проявит себя. Судя по всему, ему хочется, чтобы им восхищались и были признательны за его дела. Зачем подбрасывать новую записку, если только не для того, чтобы привлечь к себе внимание?

— И чтобы еще раз бросить вызов его святейшеству.

Барбери поднялся с места.

— Я должен поставить в известность кардинала Бибьену. Хочешь, пойдем вместе в Ватикан? Может быть, библиотека удовлетворит наше любопытство.

Томмазо Ингирами уже поправился. Лицо его посвежело, походка стала увереннее. Со свойственным ему пафосом он посочувствовал да Винчи. Выразив сожаление по поводу мелочных придирок к великому художнику, он подвел меня к низкому комоду, в котором хранились гравюры и копии картин мастеров.

Я долго перебирал их. Были там репродукции некоторых замечательных шедевров последних двух веков: от рисунков фресок Джотто до набросков молодого художника из Венеции по имени Тициан. Не все они были хорошего качества, очень далеки от подлинников, да и половина имен художников была мне незнакома. Впрочем, многие из них даже не были итальянскими. Но все же мне казалось, что я держу в руках частичку гения этих людей.

К сожалению, нигде я не встретил имени Ван Акена, и ни на одной репродукции не было изображения удода, створок раковины или тел с отрубленными головами.

— Знаком вам такой художник — Ван Акен? — спросил я в конце библиотекаря.

— Ван Акен? Нет. Ведь я больше интересуюсь книгами, чем картинами. Надо бы спросить…

Он заглянул в другие залы, но они были пусты: обеденное время.

— Будь здесь Леонардо, он бы вам сказал… Вот разве что…

Он прищурился:

— Поскольку мои читатели не торопятся, я, пожалуй, закрою на время библиотеку. Поднимемся-ка, Гвидо, этажом выше… Такой случай не скоро представится…

— А что там?

— Сикстинская капелла. Его святейшество недавно заказал Рафаэлю шпалеры для украшения стен. Я только что видел, как художник поднялся туда, чтобы снять мерки. В отсутствие да Винчи он, может быть, согласится вам ответить.

Построенная пятьдесят лет назад, Сикстинская капелла стала настоящим святилищем Ватикана. Именно в ней собирались кардиналы для избрания папы. Она являлась домовой церковью пап, там же служили и торжественные мессы. Именно здесь проявился огромный талант величайшего живописца века: Микеланджело. В 1511 году мне посчастливилось увидеть свод Сикстинской капеллы. В то время художник еще не закончил работу над ней, а папа Юлий 11 уже разрешил римлянам любоваться ею. И сейчас я узрел ее во всем великолепии завершенности.

У каждого входящего глаза непроизвольно поднимались к своду, и душа устремлялась ввысь. На фоне красок, создающих ощущение безграничности, развертывались эпизоды из «Книги Бытия»: Бог отделил Свет от Тьмы, Сотворение человека, Грехопадение, Великий потоп… Вокруг этого священного действа вращалось множество лиц пророков и сивилл, изображенных Микеланджело с необыкновенной простотой и благородством. Красота черт, богатство зеленых, оранжевых и голубых оттенков, разнообразие персонажей и их движение: весь потолок оживлялся нечеловеческой силой и грацией. И все это в шестидесяти футах от пола!

Верхнюю часть свода освещал ряд окон, между которыми можно было видеть двадцать восемь портретов пап. Опускаясь ниже, взор натыкался на прекрасную серию фресок, разбежавшихся по четырем стенам. Они принадлежали кисти любимых художников Сикста IV, основателя капеллы. Сцены из жизни Христа и Моисея с восхитительным мастерством изобразили Боттичелли, Гирландайо, Росселли. Внизу же стены были декорированы шпалерами, уже несколько пострадавшими от времени.

Когда мы вошли, Рафаэль сидел прямо на каменном полу в самом центре капеллы. Погруженный в свои мысли, художник не шелохнулся при нашем приближении. Все в Риме знали мэтра из Урбино, которому к тому времени исполнилось тридцать лет. Официальный живописец Льва X — а до этого Юлия II, — он не только был одним из архитекторов собора Святого Петра, но и оформителем престольных праздников, а также занимался спасением памятников античности. Его богатство и слава нисколько не повлияли на его скромный нрав, и нередко можно было слышать от него похвалы в адрес своих собратьев, начиная Микеланджело и кончая Леонардо да Винчи. Что изобразить на шпалерах 6, чтобы они сравнялись с шедеврами Сикстинской капеллы? Вот о чем, возможно, размышлял уроженец Урбино.

Вокруг него лежали несколько инструментов, записная дощечка и шнур для измерения. Действительно, нижняя часть стен выглядела довольно жалко по сравнению со всем остальным. Рисунок шпалер потускнел, тут и там проступали пятна сырости, целые куски ткани прогнили, и сквозь них проглядывали изъеденные временем камни.

— Мэтр Рафаэль… — начал Ингирами. — Покорнейше прошу простить наше вторжение.

Художник повернул к нам голову; глаза его были устало-отрешенными.

— А, наш библиотекарь! Какой сюрприз! У вас есть претензии?

— Вовсе нет. Для нас честь — изучать труды под капеллой, а ремонтные работы в ней крайне необходимы. По правде говоря, я пришел сюда с одним молодым человеком, с которым хотел вас познакомить да Винчи. Увы! Вам небезызвестно, что…

— …что он должен был отбыть этим утром в Шамбор, да? Мне уже сказали об этом. Слишком много интриг развелось вокруг нашего брата. Но папа в один прекрасный день воздаст ему должное, я в этом уверен. А этот паренек… Мы уже встречались, не так ли? У Джулиано Медичи на рождественском вечере.

Я кивнул.

— Хорошо. Раз уж мы познакомились, говорите, чем я могу быть вам полезен. Боюсь только, что не смогу уделить вам много времени. Мастерская завалена заказами, ученики не справляются, а мне еще нужно подготовить десять картонов для шпалер капеллы.

— Мы вас не задержим, — заверил Ингирами. — Нам просто хотелось бы знать, не напоминает ли вам что-нибудь имя Ван Акен…

По лбу божественного Рафаэля пробежали морщины.

— Ван Акен… Постойте… Что-то знакомое…

— Это художник, — подсказал я. Он оживился:

— Ну конечно, художник! Я видел в Венеции несколько его картин. Но, насколько я знаю, известен он под другим именем. Впрочем, зарубежные живописцы…

— Позволительно ли спросить, под каким именем он известен?

— Разумеется. Свои работы он подписывает: Босх. Иероним Босх.

— Иероним Босх, — повторил библиотекарь.

Он еще рассыпался в благодарностях перед мэтром из Урбино, а я уже бегом спускался по лестнице.

Босх… Иероним Босх…

Уверен, в Ватиканской библиотеке мне попадались на глаза некоторые репродукции с картин этого художника. Вернувшись в греческий зал, я бросился к комоду с гравюрами. И в самом деле, было там несколько рисунков, выполненных Босхом: «Гнев», «Зависть», «Сладострастие», «Лень». Четыре довольно удачные гравюры на сюжеты смертных грехов. И если я в первый раз не обратил на них внимания, то только потому, что в них не было ничего особенного. Персонажи в повседневной одежде, собаки, дома, предметы обихода… Ничем не примечательные обычные жанровые картинки… Лишь «Желание» вызвало у меня смутные мечты: двое влюбленных дарили друг другу цветы тайком от своих родителей… Как бы то ни было, в этих репродукциях не просматривалось никакой связи с преступлениями. Кстати, Босх был не единственным художником, писавшим на темы смертных грехов.

И тем не менее внимание мое привлекла одна деталь. Под каждой гравюрой рядом с именем стояли плотно прилегающие буквы: MdA. Я спросил Ингирами, уже заинтересовавшегося моими поисками:

— Три буквы под гравюрами — это инициалы?

Он поднес листы к глазам.

— Совершенно верно. MdA — Мартин д'Алеманио. Клеймо автора гравюр. Впрочем, многие из них поступили сюда из его лавочки, которая находится рядом с государственной канцелярией.

— Не думаете ли вы, что он может побольше рассказать об Иерониме Босхе?

Вполне возможно. Д'Алеманио пользуется хорошей репутацией и давно занимается гравировкой.

— А вам самому известны другие работы этого художника?

— Нет, никогда их не видел. Если быть точным, эти гравюры выбраны моим предшественником. Помню только, что он с большой неохотой включил их в коллекцию. Он заявлял, что работы Босха недостойны папской пинакотеки. Что некоторые картины больше напоминают кошмарный сон и далеки от живописи.

Его взгляд устремился поверх моего плеча:

— Кошмар душевнобольного… Да… так он выразился.

Лестница, колонны, головы… Кошмарные сновидения душевнобольного — вот что хорошо подходило к ужасным преступлениям.

15

Я часто проходил через квартал, где расположена государственная канцелярия, но случай никогда не приводил меня в мастерскую и лавочку Мартина д'Алеманио. В торговой ее части вдоль стен стояли высокие, до потолка, шкафы с множеством выдвижных ящичков, а центр занимал большой застекленный прилавок. Здесь было светло и едко пахло типографской краской и бумагой. Задняя часть сообщалась с мастерской; видны были колесо гравировального пресса и огромные стопы бумаги.

Худой мужчина, выше меня по меньшей мере на фут, сразу подошел ко мне, как только я переступил порог.

— Что желает молодой синьор?

— Я хотел бы поговорить с Мартином д'Алеманио.

— К сожалению, мой хозяин вышел. Вернется он не раньше пяти вечера. Но ежели вы хотите сделать заказ или выбрать гравюры, то можете обратиться ко мне.

Было в его поведении что-то неискреннее.

— Меня прислал кардинал Бибьена, — солгал я. — Его преосвященство хотел бы поточнее узнать об одном художнике, чьи работы вы тиражируете.

— Его преосвященство… — удовлетворенно произнес он, потирая руки. — Ну конечно же… О каком художнике, в частности?

— Просматривая коллекцию в Ватикане, кардинал обратил внимание на аллегорическое изображение смертных грехов. Автор — некий Иероним Босх.

— Босх?

В тоне подмастерья послышалось удивление.

— Поразительно.

— Однако эти гравюры поступают из вашей мастерской.

— Конечно. Мой хозяин находит оригинальным мир этого художника и несколько раз ставил его в пример. Нет, что поразительно, так это малый спрос на его работы. Ведь вы всего второй человек, интересующийся им за последние дни. Мой хозяин только что встречался с этим покупателем.

— Другой покупатель? Удачное совпадение! Я уверен, что кардинал Бибьена с удовольствием познакомится с ним и обменяется мнениями.

— Увы! Ничем не могу вам помочь: мэтр лично занимается с ним. Он даже отобедал с этим клиентом и обговорил сделку.

— Отобедал? Где же?

Тот смерил меня взглядом.

— Сомневаюсь, что это может заинтересовать его преосвященство.

— Ошибаетесь, — возразил я. — Будучи первым советником папы, кардинал Бибьена имеет свои интересы, которые нам не подобает обсуждать. Если, разумеется, вы сами не пожелаете объяснить ему свой отказ.

Он сдался.

— Я не собирался ничего утаивать, мессер. Просто я не в курсе этих дел. Мэтр Мартин появился после обеда, но сказал без подробностей, что сделка состоялась. Что касается остального…

— Значит, вы его видели днем?

— Как раз перед вашим приходом. Затем он ушел домой: у него жена больна.

Я облегченно вздохнул.

— Тем лучше. Приду к пяти часам. А пока… Может быть, вы мне что-нибудь расскажете об этом Босхе и покажете имеющиеся у вас гравюры?

Отвечая на ходу, печатник подошел к ближайшему шкафу и выдвинул ящик, на котором большими буквами было написано: «БЕЛЛ — БУОН».

— Боюсь вас разочаровать. Все, что я знаю о нем, можно выразить несколькими словами: художник этот — откуда-то с севера, из Фландрии, полагаю. Ему, должно быть, лет шестьдесят или семьдесят. Работы его очень популярны по ту сторону Альп. Этим, возможно, и объясняется то, что римляне не испытывают интереса к нашим гравюрам. И тем не менее мой хозяин продолжает делать их, не столько ради выгоды, сколько из удовольствия. Он уверяет, что в одной босховской детали выдумки больше, чем в завершенных работах большинства художников. Ну а меня не очень привлекают подобные вещи, будь они даже выполнены с огромным талантом. Да вы и сами можете убедиться.

Из широкого и невысокого ящичка с позолоченной ручкой он достал пачку листов, упакованных в тонкую бумагу. Он вынул из нее полдюжины гравюр и разложил на прилавке.

Стиль этих гравюр отличался от тех, что хранились в Ватикане. Вместо хорошо знакомых жанровых сценок — странные и гротескные чудовища, лошади с крысиными головами, человечьи головы с телами саламандры, гримасничающие птицы, которые погоняют кнутом повозку, запряженную людьми, боевые машины из шлемов, колес и воронок, и повсюду сцены пыток, казней; грешники, бездумно отдающиеся демонам, капающая кровь и отрубленные члены.

До меня начинало доходить, что понимал Леонардо под «интуицией художника»: в этом безумном мире было место страшным преступлениям.

— И в самом деле, это необычные работы…

Я внимательно рассматривал рисунки, стараясь обнаружить какой-нибудь знак. Но безумие Босха, давая пищу для воображения убийце, не давало ответов на мои вопросы.

Выходило, что послание, найденное утром, стоило всех доказательств; «Ван Акен рисует».

— Мэтр Мартин гравирует выборочно элементы картины, не так ли?

— Да. Подобная живописная манера слишком сложна для полного воспроизведения. Потерялись бы некоторые персонажи, детали. Так что Мартин особо выделяет их.

— У вас есть еще гравюры?

— А как же!

Он опять покопался в пачке.

— Там вы просмотрели экземпляр каждого тиража. Есть еще собрание смертных грехов, которыми интересовался кардинал. Оно в отдельной папке, но я ее не могу найти…

— Отдельная папка? Сегодняшний клиент мог ее купить?

— В таком случае ему нужно было приобрести всю серию полностью. Десяток гравюр, если не больше. А такое маловероятно, потому что мы обычно оставляем один оттиск на тот случай, если появится новый заказчик.

— Купить весь тираж с условием, чтобы не осталось ни одного экземпляра? Не означает ли это, что сделка тайная?

— Не знаю. Во всяком случае, это необычно.

— А вы помните содержание недостающих гравюр?

— Право, они были такого типа, как и эти… Но описать вам их точно…

Я чувствовал, что истина ускользает от меня, как только я к ней приближаюсь…

— Постарайтесь вспомнить. Если я вам скажу, что именно этот человек и эта гравюра представляют для кардинала…

Несмотря на январский холод, пот выступил на его лбу.

— Я… я не большой почитатель этого художника, как вы поняли. И не очень приглядывался к этому тиражу. Могу только сказать, когда он выпущен. Если…

Он нерешительно взглянул в сторону мастерской.

— Если?..

— Вы ничего не скажете моему хозяину? И… засвидетельствуете мое старание кардиналу?

— Говорите.

— Если уж исчезли гравюры, то, без сомнения, осталась матрица. Стоит только намазать ее типографской краской, положить под пресс и…

Разумно.

Я заверил его в вечной признательности кардинала и вошел вслед за ним в мастерскую. Подмастерье пошарил слева и справа, открыл несколько сундучков, приподнимал стопы бумаг и страшно потел.

Наконец с торжествующим видом потряс медной дощечкой:

— Вот она!

Я хотел было взять доску — так мне не терпелось осмотреть ее, — но он жестом руки удержал меня.

— Его преосвященству, несомненно, будет приятно получить оттиск.

Он стер пыль с дощечки, которая заблестела на свету, намазал поверхность краской, затем вытер ее мягкой тряпочкой, чтобы краска заполнила только гравированные места. Затем вложил дощечку в пресс, накрыл чистым листом, сверху положил матерчатую прокладку. Потом крутанул колесо, которое привело в движение деревянный винт, крепко сжавший уложенное. Через короткое время он вынул лист бумаги с отпечатавшимся изображением и протянул мне его.

— Только умоляю ни слова не говорить моему хозяину.

Я осторожно взял лист за края, будто бумага могла обжечь мои пальцы. Наконец-то я держал в руках отгадку ужасных преступлений.

Гравюра эта и поныне хранится у меня. До сего дня она является наилучшим доказательством предугаданного мной развития событий. Впрочем, те, кому я показывал ее, никогда не спорили. Да и зачем спорить? На ней изображены все преступления.

Убийство Джакопо Верде — для начала: обнаженное тело, обезглавленное, меч, вонзенный в спину. Да Винчи видел в нем один из ключей к загадке: найдите смысл, который вкладывал убийца в это деяние, говорил он, и вы вскоре поймаете его. Голова Джакопо Верде тоже там, на небольшом отдалении, с завязанными глазами, — точно такой увидели мы ее в колонне Траяна.

Другое убийство, совершенное на Форуме, просматривается на втором плане гравюры. Мужчина, опять же обнаженный, со связанными за спиной руками, — на перекладине лестницы. Крылатый демон, похоже, поддерживает его голову веревкой. Чтобы, возможно, повесить его или дергать, как это делают с марионетками. Да и, судя по всему, Джентиле Зара перед смертью действительно был не лучше куклы…

В центре линии, соединяющей двух человек, изображена кончина старухи Джульетты. Створки раковины и нож, вызвавшие наше недоумение при их обнаружении в тот вечер, имеют на рисунке несоразмерные формы. Однако убийца не отказался от примера для подражания: он как смог расположил эти элементы на пыточном ложе. Есть там и его изображение: он, как кажется, находится рядом со своей жертвой, с поднятым мечом, готовый отрубить ей голову. Глаза его скрыты под чем-то вроде маски. Опять же — намек на извращенцев в таверне и их странные привычки?

Итак, три преступления, родившихся в воображении Иеронима Босха и педантично осуществленных убийцей. Тем самым, который нарисован ниже с головой удода: мавританская одежда, перчатки, сабля на боку, птичья маска… Точный портрет, данный синьорой Мелькиоро в начале расследования.

Но самое тревожное заключалось в остальных изображениях гравюры: отсеченные члены; тело, брошенное в яму; некто, подвешенный внутри колокола; еще один, лежащий под деревом; какой-то полураздетый толстяк, пронзенный стрелой… Этот роковой рисунок излучал больше, чем угрозу: он пророчил череду будущих преступлений.

«Ван Акен рисует», — утверждалось в послании. Стало быть, убийца только начинал свою серию…

Теперь нужно было срочно выслушать Мартина д'Алеманио. Я узнал его адрес и не мешкая отправился к зажиточному дому, выстроенному за Пантеоном. Встретила меня служанка с суровым лицом, мало расположенная беспокоить своих хозяев. Я долго упрашивал ее, представившись порученцем кардинала, и лишь при упоминании имени моего отца, с которым ей пришлось когда-то иметь дело, она согласилась проводить меня в одну из комнат на втором этаже.

Несколько женщин сидели там на стульях вокруг кровати синьоры д'Алеманио. Та оказалась пожилой дамой, очень бледной, заметно ослабевшей, но взгляд ее был живым, а сознание работало четко.

— Мне сказали, что вы, молодой человек, — сын баригеля Синибальди и хотели бы увидеться с моим мужем.

Женщины уставились на меня.

— Действительно, синьора. По крайне важному делу.

— Вы похожи на него.

— Простите?

— На вашего отца, баригеля… вы на него похожи. То же благородство в лице, тот же огонь в глазах… Хороший был человек…

— Весьма тронут, приятно слышать… — несколько сконфуженно произнес я.

— Сколько вам было лет, когда он погиб?

— Восемнадцать.

— Бедный мальчик. Я помню о том ужасном случае. Ваша мать, вероятно, очень переживала…

Я не ответил, посчитав, что это само собой разумеется.

— Вы не знали, что мы были немного знакомы?

— Нет, синьора.

— Сын Розины, моей служанки, случайно впутался в какое-то неприятное дело. Ваш отец проявил понимание и гуманность, помог оступившемуся юноше…

Женщины принялись перешептываться.

— А вы сами, что вы делали эти четыре года?

— Я… учился на врача.

— Ах! Как жаль, что вы пришли так поздно. Но увы! Боюсь, что уже никакая медицина мне не поможет. Перестаньте, кузины, не протестуйте, я вовсе не пытаюсь разжалобить этого молодого человека. Кстати, видите, он уже проявляет признаки нетерпения.

Тон ее стал любезно-насмешливым.

— Раз уж вас больше интересует Мартин, знайте, что мой дорогой муженек, — она сделала ударение на последних словах, — только что почувствовал легкое недомогание. Ему срочно потребовалось выйти…

Легкое недомогание… Я подумал об аконите и других отравах, используемых убийцей.

— У него были боли? — спросил я.

— Врач напрасно беспокоится, — ответила она. — Это последствия слишком острой пищи. У моего супруга такой капризный желудок… излишества противопоказаны.

— Прошу простить мне настойчивость, синьора, но у меня есть основания думать, как бы некоторые блюда, от которых он вкушал, не были…

Моя фраза повисла в воздухе.

— Не были несъедобными?

Казалось, это немало позабавило ее.

— Увы! Мы всегда несем наказание за свои грехи. Однако, чтобы успокоить вас, Розина может проводить вас до отхожего места. Мартин, должно быть, все еще там, проклинает свое чревоугодие.

— Если вы не против, я хотел бы в этом убедиться. Но сначала не ответите ли, с кем он обедал?

— Он мне этого не сказал. Поэтому-то я и полагаю, что он просто переел.

Не слушая больше, я последовал за Розиной на первый этаж. Там она вывела меня на двор со стороны сада, на небольшой участок, отделявший дом гравера от соседнего дома, туда, где находилось деревянное сооружение для отправления нужды.

— Мэтр д'Алеманио! — позвал я.

Тишина. Я подошел на шаг. Может быть, Мартин уже вернулся в дом?

От порыва холодного ветра дверь начала легонько постукивать. Значит, она не заперта… Протянув руку, я открыл ее.

Служанка не смогла удержаться от вскрика: мэтр сидел на отверстии, склонив голову набок. Мертвый. Штаны его были спущены до ступней, а рубашка задрана. Из груди торчала глубоко вошедшая в нее стрела. Гравюра Босха… Сомнения не было.

Я постарался не потерять самообладания. Убийца не должен был уйти далеко. Ему потребовалось время, чтобы убедиться в неподвижности мишени, выпустить стрелу, может быть, поправить положение тела. На все это нужно было время. И потом, каким образом он мог добраться до…

Я резко развернулся. В другом конце сада что-то двигалось в наступающих сумерках. Серая фигура в шляпе. Убийца убегал, преодолев ограду!

— Скорее за помощью, — приказал я Розине. — В Дом полиции, быстро!

И сам побежал. До изгороди было довольно далеко, и, пока я добежал, убийца уже скрылся из виду.

Я перелез через забор и очутился на грязной ухабистой улице. Справа от себя я увидел убегающего убийцу. Он ненамного опередил меня и, судя по всему, направлялся к Тибру. Телосложения он был скорее крепкого, но на таком расстоянии рассмотреть было невозможно: плащ его покривился от висевшего через плечо лука; затылок скрывала шляпа. Я припустился быстрее. Он же два раза подряд свернул в темные переулки, надеясь оторваться от меня. И все же я почувствовал, что нагоняю, и, продлись погоня еще минуту, мне удалось бы настичь его.

На углу следующей улочки будто раскаты грома встретили меня. Неистовое ржание и грохот копыт. Я испугался, замедлил бег… Огромная черная лошадь выскочила словно ниоткуда, на ней сидел мужчина в шляпе. Животное заметило меня в последний момент и встало на дыбы, тогда как я отскочил в сторону. Лошадь отпрянула в другую сторону, избегая столкновения, и понеслась вскачь, унося всадника в лабиринт квартала Святого Евстахия.

Первый случай поймать преступника я упустил.

16

— Рассказ твой поучителен, Гвидо. А все это последовательное развитие событий мне кажется хорошо рассчитанным.

— Мне тоже.

— Убийца все устроил таким образом, что сперва мы нашли утром его послание на Пасквино. Он сообщил нам имя «Ван Акен», прекрасно зная, что от него мы придем к Босху, потом рано или поздно выйдем на Мартина д'Алеманио.

— Он только не мог предположить, что все это произойдет так быстро. Если бы не репродукции в Ватикане…

— Ты проявил присутствие духа, но упустил его, увы. Твоя отвага чуть было дорого не обошлась тебе. Следует быть поосторожнее и впредь ставить меня в известность о своих намерениях.

— Дело в том, что я и подумать не мог, что застану этого типа у гравера!

— Конечно, однако теперь он тебя знает и постарается отомстить. Ты мог разглядеть его лицо, узнать походку или какую-либо деталь его одежды.

— Ничего я не успел.

— Но ему это не известно: у него есть все основания опасаться тебя.

Барбери замолчал, и это молчание сделало предостережение особенно весомым.

Капитан призвал меня в Дом полиции поздно ночью, когда его люди заканчивали опрашивать соседей гравера. Никто ничего не заметил на подступах к Пантеону, никто не смог объяснить, каким образом кто-то мог проникнуть в сад, никто не вспомнил о лошади, мчавшейся галопом по улочкам квартала. Мужчина в плаще и широкой шляпе бесследно растворился в вечерней темноте.

Итак, при свете свечей Барбери решил сопоставить наши соображения. Мы сидели одни за столом, перед нами лежали гравюра и послание.

— Я вот все думаю, капитан: как по-вашему, чего ждет от нас убийца?

— Чего он от нас ждет? Чтобы ему не мешали действовать по своему разумению, полагаю. И что римляне поднимут нас на смех…

— И тем не менее поведение его можно назвать непоследовательным. Он делает все, чтобы быть неуловимым, и в то же время постоянно старается навести нас на свой след. Какая ему нужда была отправить нам это послание до убийства д'Алеманио? Бессмысленный риск.

— Это приносит ему удовольствие.

— Возможно. Но зачем писать «Ван Акен рисует», а не «Иероним Босх рисует»?

— Этим самым он дал себе дополнительное время. Срок, в течение которого мы должны были установить тождество двух имен.

— Можно заключить, что он не так уж недооценивает нас, как кажется. Что даже уверен в наших способностях выйти на д'Алеманио, как только мы узнаем имя Босха.

— Все это не исключено. Но, честно говоря, какой нам толк от его соображений?

— Вопрос в следующем: уж не знает ли убийца о нас больше, чем нужно? Кто мы, каким образом действуем, в каком направлении идут наши поиски, как избежать их? Он наверняка работает по заранее намеченному плану, да вот только я подозреваю, что он в курсе всех наших шагов… История с гравюрой тому доказательство. Она абсолютно абсурдна!

— Абсурдна?

— Ну да. В частности, его идея закупить весь тираж, чтобы не осталось даже образца. Он приобретает гравюры, отделывается от гравера, но забывает о матрице, с помощью которой можно отпечатать бесчисленное множество экземпляров! Заплатив побольше — а это, кажется, не является для него препятствием, — он бы мог получить и ее. Ну разве не абсурдно?

— Возможно… Однако если он не вполне сумасшедший, как истолковать этот жест?

— Не знаю. С одной стороны, он прячет от нас эту гравюру, с другой — предлагает ее нам. Будто играет две роли одновременно.

— Может быть, казнь обжигальщика вынудила убийцу изменить свои планы? Если тот был его сообщником, то его смерть могла толкнуть на…

— Не в обиду вам будь сказано, капитан, но виновность Гирарди маловероятна. И в послании, оставленном на Пасквино, об этом сказано прямо: «Невиновный потерял жизнь».

Капитан устало потер глаза.

— Смертельно спать хочется, Гвидо… Право, не знаю уж, что и думать… Что предлагаешь?

— Так вот! Не стоит ломать голову над этой гравюрой… Не лучше ли вернуться к личности убийцы? Постараться выяснить его характер, наклонности… Проделать с ним то, что он сделал с нами! Для начала: что мы можем с уверенностью о нем сказать?

— Совсем немного.

— Все же попытаемся. У нас есть три послания, написанные его рукой. Первое — из колонны: «Eum qui peccat… Deus castigat». Латынь и кровь, чтобы поразить воображение. Мы предположили, что этот тип испытывает отвращение к греху и вознамерился стать чем-то вроде бича Божьего. В то же время, если Джакопо Верде не составляло труда встретить своего палача в «Волчьей голове», убийце пришлось очень постараться, чтобы добраться до него. Не забудем, нам потребовалось два дня, чтобы открыть это место, к тому же нас было много. Искать одному — надо иметь больше влечения, чем отвращения. Короче говоря, не был ли убийца одним из тех извращенцев? Это весьма упростило бы дело.

— Нет уверенности, что Ватикан согласится с тобой.

— Мне это безразлично… Есть еще свидетельство Джузеппе, одного из подмастерий с улицы Сола. По его словам, Джакопо обзавелся покровителем, богатым и влиятельным господином. Тогда надпись, обрушивающаяся на грешников, может являться лишь предлогом, дополнительной маской для сокрытия виновного! Добавлю к этому: коль уж этот персонаж так богат и влиятелен, ему легко следить за ходом расследования. Вот мы и пришли к отправной точке.

— Богат и влиятелен… Поосторожнее с обвинениями без доказательств, Гвидо… Знатные не любят слухов…

— Я просто рассуждаю вслух, капитан… А еще: наш убийца, несомненно, человек образованный… если судить по его посланиям:

«Джакопо Верде дважды головы лишился,

И Сола опустела, весь город веселился».

«Грешник потерял голову

Невинный потерял жизнь

Понтифик потерял Лицо

А удод вознесся к небесам».

Не скажу, что у него есть поэтический дар, однако эти строки говорят об образованности. Даже некоторой склонности к краснобайству. Сомневаюсь, что наш убийца низкого происхождения.

— Если твой портрет верен, он подойдет к доброй четверти римлян!

— И да, и нет. Нам известно и кое-что о его внешности… Сильный мужчина, немалого роста, способный отрубить голову одним взмахом топора. Довольно подвижный, хотя и не очень быстрый в беге. Хороший наездник. У него странное влечение к старым людям. За исключением Джакопо, трем остальным жертвам перевалило за шестьдесят. Может, его привлекала их уязвимость, беззащитность? А может быть, были другие причины?

— Если я тебя правильно понял, мы должны искать извращенца средних лет, хорошего наездника и образованного?

— Богатого и знатного к тому же.

— Но мотив? Если не в наказание за грехи совершаются эти преступления, то какова их цель?

— Признаюсь, мне цель тоже не ясна. Можно понять то, что связывает Джакопо с Джульеттой, но какое это имеет отношение к ростовщику и граверу? Разве что в эти беспричинные убийства вкладывается какой-то смысл…

— Не можем ли мы выяснить из этой гравюры? Угадать, скажем, следующую жертву или способ предотвратить убийство?

Я опять посмотрел на репродукцию Босха.

— Я лично не могу угадать. Вот разве что выставить посты у всех колоколов и колодцев Рима… И все же я на всякий случай попытаюсь расспросить завтра синьору д'Алеманио. Может, вылетит из нее какое-нибудь словцо о причинах убийства ее мужа?

— Если ничего не получится, мы так и пойдем на поводу убийцы. Признание в беспомощности не очень-то понравится понтифику…

Что-то поразило меня в этих словах, и я перечитал послание с Пасквино.

— Понтифик… — повторил я. — «Понтифик потерял Лицо»… Не ошибся ли он?.. Но нет, он всегда так самоуверен…

— Ты на что-то напал?

— Нет, пока что — предчувствие. Вы не знаете, почему убийца приклеил этот текст на Пасквино?

— Ну… Чтобы навести нас на след Ван Акена, полагаю.

— Да, но почему именно на Пасквино?

— Чтобы его нашли и прочитали, очевидно.

— Вот! чтобы весь город мог это прочитать! Чтобы все римляне об этом узнали. А также чтобы предостеречь первого среди них — папу Льва Десятого!

— Уже поздно, Гвидо… И я очень притомился… Выражайся яснее…

— Заглавная буква! — вдохновенно воскликнул я. — Капитан, из четырех строк есть одна, самая важная! Остановите меня, если я ошибаюсь: «Грешник потерял голову» — об этом мы уже знаем. «Невиновный потерял жизнь» — об этом можно догадываться. «Удод взлетел к небесам» — свидетельство нашего поражения. Ничего нового в них нет. Но — «Понтифик потерял Лицо»: обратите внимание на заглавную букву последнего слова!

Я подал ему бумагу, но капитан недоуменно вернул ее.

— Сожалею, мой мальчик, но ничего не понимаю.

— Во время беседы в Ватикане разве не упоминали при вас о некой пропаже? О каком-нибудь пропавшем священном предмете или реликвии? О чем-то важном, что взволновало кардиналов, о чем они должны хранить молчание?

Он ответил отрицательно.

— Однако слух об этом дошел до ушей Леонардо. Он сопоставил его с обмолвкой командора в тот раз, в Сан-Спирито. Мэтр убежден, что эта кража напрямую связана с нашим делом. Что она была совершена человеком, свободно разгуливающим по всему городу и имеющим доступ к ключам от колонн.

— Ты имеешь в виду хранителя ключей?

— Он вне подозрений. Нет, это кто-то другой. Это и есть наш убийца.

— При мне ни его святейшество, ни кардинал не делали никаких намеков! Кстати, что делать убийце с какой-то реликвией? Какое отношение имеет она к посланию?

— «Понтифик потерял Лицо», капитан… Лицо — с заглавной буквы… Речь идет не об уважительном отношении к папе! Речь идет о Христовом покрывале! О Святом Лике! 7

— Святой Лик? «Вероника»? Та, что из базилики Святого Петра?

— Яснее быть не может! Это заглавное «Л» должно значить лишь одно: «Понтифик потерял Лик»! Реликвия украдена, Лев Десятый не сумел ее сберечь!

Барбери порывисто встал, забегал по комнате: таким возбужденным я его еще не видел.

— Святой Лик! Все эти ужасные преступления, и теперь еще это! Что за дьявольский план у него в голове?

— Одной загадкой больше. Полотно со Святым Ликом — одно из главных сокровищ Ватикана. Таким образом преступник доказывает свою дерзость и ловкость. Ко всему прочему, украсть отпечаток лика Господа — все равно что украсть самого Христа из-под носа папы!

— Его святейшество никогда не простит мне смерть гравера…

— Кто знает? У нас остался еще один шанс. В конце концов, оба послания напечатаны одним шрифтом. Нужно найти печатника.

— Имей в виду, печатник ничего не скажет. Ему хорошо заплатили! Если предположить, что он все еще жив…

— Будет молчать — найдем языки подлиннее. Кто-нибудь из занимающихся этим делом наверняка сможет разобраться и в бумаге, и в шрифте. Лишь бы найти ремесленника, а уж мы-то сможем его потрясти. Ведь он сообщник преступлений в полном смысле этого слова! Капитан, вы мне не доверите эти послания?

— Хочешь сам поискать печатника?

— Дело это я знаю лучше других. Там, где ваши солдаты могут переборщить, я сумею быть бдительным. А вы можете не спускать с меня глаз.

Капитан пристально глядел на меня.

— Ладно, поручаю тебе эту миссию. Балтазар будет тебе помогать. Но никакой самодеятельности, а?

Я промолчал, довольный предоставленной мне свободой.

Не всегда же у убийцы будет наготове конь, чтобы удрать от меня…

17

На следующее утро я проснулся чуть свет и побежал к дворцу Капедиферро. Однако ни одно окно не открылось, заперта была и дверь для слуг. С тяжелым сердцем я вернулся домой и, чтобы отвлечься, стал детально разбирать все мне известное.

На листе бумаги я написал имена жертв, даты их смерти и условия, при которых они были убиты, а также их характерные признаки и возможные причины убийств.

У меня получилось примерно следующее:

«Джакопо Верде

— 20 декабря 1514-го.

— Колонна Марка Аврелия. Обезглавлен. Отравлен?

— 19 лет, родом из Авеццано, снимал комнату в доме на улице Сола, посещал таверну «Волчья голова», протеже Джульетты Гирарди. Обнажен, меч в спине, голова с повязкой на глазах в колонне Траяна (найдена 26-го). На содержании у влиятельного мужчины? Преступник в маске удода.

— Возможная причина: греховное поведение? Убийца: клиент?

Джульетта Гирарди

— Между 20 и 26 декабря 1514-го.

— Обезглавлена в своем доме в квартале Святой Цецилии.

— Около 70 лет. Сводница Джакопо Верде, мать обжигальщика. Обнажена. Раковина мидии, нож. Голова — в колонне Траяна (найдена 26-го).

— Возможная причина: греховное поведение?

Джентиле Зара

— 25 декабря 1514-го.

— Отравлен (аконит?), умер на Форуме.

— Около 70 лет. Ростовщик. Обнажен, привязан к лестнице, руки связаны за спиной.

— Возможная причина: греховное поведение?

Мартин д'Алеманио

— 9 января 1515-го.

— Убит стрелой в отхожем месте в своем саду. Сперва отравлен?

— Возможная причина: автор гравюр Босха?»

Сделав это, я записал, чем еще проявил себя убийца:

«20 декабря, надпись в колонне Марка Аврелия

— «Eum qui peccat…», продолженная 26 декабря: «Deus castigat».

— Наказание грешников?

22 декабря, записка у суперинтенданта

— Текст печатный (найти печатника), упоминает о Джакопо Верде и улице Сола.

— К чему эти сведения о жертве?

9 января, послание на Пасквино

— Текст печатный (найти печатника), ссылка на грешников, на невиновного, на удода. Вероятный намек на Святой Лик. Ван Акен (= Иероним Босх).

— Позволил найти гравюру Босха. Зачем?»

Я и так и сяк переставлял эти элементы. Складывая их и вычитая, я пришел к четырем следующим предположениям:

«Во-первых, уверен в одном: убийца взял за образец гравюру Босха. Следовательно, собирается совершить еще три убийства.

Во-вторых, если исключить следы, связанные с гравюрой (отрубленные головы, маска удода, стрела в сердце и т.д.), других следов преступления остается мало: грех — античные места — яд — возраст трех из четырех жертв.

В-третьих, убийца является и похитителем реликвии (см. послание на Пасквино). Если речь идет именно о Святом Лике (уточнить), последний никак не просматривается в гравюре. Тогда какое отношение это имеет к злодеяниям? Грех? Религия?

В-четвертых, к чему преступнику заявлять о себе? Только из тщеславия? Или же он и в самом деле к кому-нибудь обращается (предостережение, угроза…)? К папе (см. предположение 3)?»

Я уже закончил писать, когда в дверь постучался Балтазар. Я надел плащ, капор и мы вместе отправились в направлении Пантеона к супруге гравера.

Горестная тишина царила в доме д'Алеманио. Близкие и друзья — среди них был и помощник гравера — стояли в коридоре, ожидая, когда их допустят в комнату покойника. Мы присоединились к ним. Слышались всхлипывания, вздохи, недоуменные перешептывания.

Мартин возлежал на своей кровати в черной одежде, руки его, скрещенные на груди, сжимали четки, лицо было серо-восковым. Не видно было ни раны, ни следов насилия. Старик как старик, которого покинула жизнь.

Мне позволили встретиться с вдовой.

Как и накануне, она лежала в постели, вот только глаза были совсем печальными, а лицо — утомленным. Она, без сомнения, рассчитывала на мой приход, так как тотчас же удалила всех своих кузин, едва я вошел, и указала мне на скамеечку подле балдахина. Голос ее был слабым:

— Вот вы и вернулись, молодой Синибальди.

— Хотелось бы вам сказать, синьора д'Алеманио, как я зол на себя за то, что не смог помешать…

— Не вините себя, мой мальчик. Никто не мог бы сделать больше, чем вы… Не уверена, что все это поразило меня. А впрочем, я скоро встречусь с Мартином.

— Момент выбран неудачный, я знаю. Однако мне нужно задать вам несколько вопросов.

— Я готова отвечать. У одних грех в крови, другие стремятся бороться с ним. Вы — из последних, как и ваш отец.

— Спасибо.

— Я вспоминаю одну его мысль, которую он высказал мне однажды. По поводу сына Розины… Вы знаете… Баригель утверждал, что нет большой разницы между злодеем и его преследователем. Второй, говорил он, с тем большим остервенением преследует зло, потому что, возможно, желает быть первым среди первых. Вы тоже так считаете, молодой Синибальди?

Заговорив о моем отце, синьора поставила меня в тупик.

— Я… я не был бы так категоричен. Мне кажется, что правосудие — само по себе благородная цель и совсем не требуется других побуждений, чтобы…

— В таком случае не будете же вы отрицать, что поиск виновного вас возбуждает?

— Нет, возможно, нет… но…

— И что подобное возбуждение проистекает больше от процесса охоты, нежели от справедливого наказания дичи?

— Трудно сказать. Я никогда об этом не…

— И вы считаете, что это возбуждение во многом отличается от возбужденного состояния преступника? Нет, конечно же… Здесь — обычный запах крови против запаха крови.

— Синьора, я плохо понимаю смысл ваших слов.

Тем же слабым голосом она продолжила:

— Хочу, чтобы вы поняли: все это касается мужчин, и только мужчин. Мало найдется женщин, которые убивают ради удовольствия, не так ли? Не руководят они битвами, не ведут расследования, как вы. Мужчины, везде мужчины. И из всех них я, видите ли, полюбила только одного. Плох он или хорош, но я была верна ему.

— Я вовсе не хотел…

— Да нет же, вы хотите… Вы идете по следам этого убийцы и его злодеяний. Вам нужно только это.

— Разве он не убил вашего супруга? Разве вы не хотите, чтобы его поймали?

— Конечно. И вы поймаете его, я в этом уверена. Но не ждите никакой информации от меня.

— Значит, вам известно, каким образом мэтр д'Алеманио впутался в это дело?

— Смерть доказала его причастность. Когда я вчера увидела вас, услышала вашу фамилию, у меня сразу возникло нехорошее предчувствие. Мартин не всегда вел себя подобающе. Даже по отношению ко мне… Полагаю, я предвидела, чем все это кончится.

— Его смерть была связана с гравюрой… Он был откровенен с вами?

— Мартин говорил только о домашних делах. Никогда не рассказывал ни о своей работе, ни о всем прочем.

— Однако вы дали мне понять, что у вас были кое-какие подозрения…

— Я также сказала, что умолчу о них.

— Не нарушая этого молчания, вы можете хотя бы сказать мне, знаком ли он был со своим убийцей?

— Разве они не обедали вместе?

— Это я знаю, но помимо…

— А помимо начинается мое молчание.

— Синьора, помогите нам!

— Вы мне очень нравитесь, молодой Синибальди. Но все умрет вместе со мной… Считайте, что меня уже нет.

— Любое слово может быть решающим! А всякое умолчание может привести к ужасным последствиям!

— К новым жертвам? Видно, так хочет Бог. Я не пойду против Его воли накануне встречи с Ним.

Я порывисто взял ее за руку.

— Синьора д'Алеманио, мне нужно знать, кого я ищу. Можете не называть его… дайте мне какую-либо его примету…

Она сжала мою ладонь холодными пальцами.

— Все это ни к чему, мой мальчик. Будь это раньше, я оказала бы вам услугу и мы стали бы друзьями. У меня, знаете ли, не было сына. Но сейчас у меня впереди лишь несколько часов, мир воцаряется в моей душе. А после — все!

Она прикрыла глаза.

— Теперь мне надо побыть одной.

Я с сожалением отошел от умирающей, убежденный, что она больше не скажет ничего ни мне, ни другим. Уже у двери я вдруг вспомнил:

— Не могли бы вы по крайней мере сказать мне, что стало с сыном Розины?

Глаза женщины несколько оживились.

— После того случая он покинул Рим. Розина как-то узнала, что он уехал в Испанию и нанялся матросом на какую-то каравеллу.

Она кашлянула.

— Где-то бороздит море… Все-таки мужчины, знаете ли…

До полудня мы с Балтазаром опрашивали книготорговцев и печатников.

Мы беседовали с каждым в отдельности, объясняя свою задачу и под большим секретом знакомя их с обоими посланиями — к суперинтенданту и с Пасквино. Риск был очевиден: необходимо было опять касаться умозрительных заключений о серии убийств. Но даже еще не приступив к делу, мы убедились, что по городу уже пошли новые слухи. Убийство гравера не прошло незамеченным, активность людей капитана Барбери — тоже. Не о новом ли злодеянии шла речь? Неужели Донато Гирарди пострадал ни за что?

К полудню на улицах и площадях стали собираться кучки римлян. Даже те, кто вчера громко требовал смерти обжигальщика, сегодня громко убеждали, что были уверены в его невиновности. Группки все больше обрастали зеваками, которые впитывали в себя слухи и разносили дальше. К счастью, никто пока не упоминал о гравюре Босха. Это наверняка разгорячило бы головы.

Все мнения сходились на беспечности и нерадивости городских властей. Кому же, как не им, обеспечивать безопасность римлян?

Горожане волновались, а наша копилка для сведений оставалась пустой. Ни один из встреченных печатников или книготорговцев — многие совмещали обе профессии, и все принадлежали к одному и тому же цеху — не мог сказать чего-либо толкового. Осмотрев послания, все лишь неизменно заявляли, что водяные знаки на кромке бумаги были отрезаны, а иначе говоря, происхождение бумаги определить невозможно. Что же касается шрифта, то он скорее всего старого образца: классическая готика, красивая фактура, но им сейчас пользуются крайне редко, предпочитая более удобочитаемый шрифт. В довершение всего они в один голос заявляли, что люди они порядочные и не согласились бы печатать подобные тексты ни за какие деньги.

Прежде чем покинуть Парион и Цветочное поле, нам оставалось зайти в книготорговую лавочку Евангелисты да Тозини под вывеской Меркурия. В этом небольшом магазинчике были собраны сокровища, делавшие его бесценным для любителей книг. Вергилий, Страбон, Птолемей, «Беседы» святого Грегуара да Надзианце, трактат Альберти «О счастье», роскошные молитвенники, переплетенные или в пергаментных свитках, эстампы с изображениями судов и портов, календари-справочники или иллюстрированные календари — Евангелиста имел их на все вкусы, — а в глубине, там, куда почти не доходит свет, находился сундук с висячим замком, в котором хранились уникальные экземпляры трудов Аристотеля и Платона.

Мы предъявили оба послания хозяину, бородатому старику. Он внимательно осмотрел их:

— Это имеет отношение к сегодняшнему брожению, не так ли? Гм-м-м… Неудивительно. Похоже, того парня зря удавили. Что могу я сказать об этой печати? Посмотрим… Бумага хорошего качества, но где сделана, сказать невозможно из-за отсутствия водяных знаков… Гибкость она уже утратила, значит, изготовлена давно. А вот краска, она…

Он понюхал послание с Пасквино.

— Да, краска еще не впиталась… Льняное масло, сажа в обычной пропорции… День-два, не больше… Так, шрифт…

Кончиками пальцев он погладил бумагу, потом нацепил на нос стекла, похожие я уже видел у да Винчи.

— Такую работу в наше время не часто встретишь. Шрифт довольно элегантный, имитирует рукописные буквы. Очень четкий. Немецкая работа, вне всякого сомнения, к тому же старой школы. Вы сказали, что это отпечатано в Риме?

— Больше, чем уверен, — ответил я.

— В таком случае, думаю, не ошибусь, назвав Конрада Цвайнхайма.

Мы с Балтазаром восторженно переглянулись.

— Где мы можем найти этого Конрада Цвайнхайма?

Евангелиста рассмеялся так звонко, что задрожали книги на полках.

— Нет, молодой человек, вы ничего не поняли! Конрад Цвайнхайм скончался почти сорок лет назад! Но я готов спорить, что этот шрифт создал он.

— Может быть, у него есть потомки? Или кто-то унаследовал мастерскую?

— Его мастерскую? Вряд ли. У него были компаньоны… корректор, кажется, некий Арнольд Панарц, и один ломбардиец — Андрео де Босси. А сам Цвайнхайм был родом из Майнца. Как Гутенберг… поэтому мне и запомнилось. Он также был первым печатником у нас… В Риме он поселился в тысяча четыреста шестьдесят каком-то году, в трех улицах отсюда. После смерти в 1475 или 1476 году его лавочка сгорела. Ну а о его компаньонах я больше ничего не слышал.

— Но раз его типография сгорела, откуда же шрифт сегодня?..

— Цвайнхайм был редкостным типографом, несколько манерным… На пожарище был найден почти не пострадавший комплект литер. Нашлось немало людей, которые захотели купить его.

— Стало быть, шрифт Цвайнхайма все еще существует? Кто мог приобрести его в то время?

— Вы будете смеяться… но приобрел его сам Сикст.

— Сикст? Папа Сикст Четвертый?

— Вот именно. Он, как вы знаете, коллекционировал книги и высоко ценил работу Цвайнхайма.

— Но если их купил папа… значит, литеры должны быть в Ватикане?

— Вполне возможно. Хотя… маловероятно. У Сикста Четвертого было много резиденций — и в Риме, и в других местах.

— Прошу простить мою настойчивость, мессер Тозини. Вы абсолютно уверены, что шрифт этот сделан Конрадом Цвайнхаймом?

Моя настырность, похоже, не задела его. Он лишь просмотрел одну из табличек, лежавших справа от него.

— У меня нет ничего из напечатанного Цвайнхаймом. Если вам очень нужно, я мог бы поискать, но на это уйдет несколько дней. Лучше бы вам спросить в Ватиканской библиотеке. Там по крайней мере должна находиться книга «О Граде Божьем» блаженного Августина. Это одна из известнейших работ, вышедшая из типографии Цвайнхайма. Достаточно будет сравнить шрифты…

«Если нам повезет, — подумал я, — можно будет узнать и то, где находится сам шрифт».

— Мессер Тозини, вы очень помогли нам.

— Для меня удовольствие беседовать о подобных вещах. Ах да! Кстати… раз уж вы будете в библиотеке, спросите Томмазо Ингирами, не заинтересует ли его «Житие Иоанна Крестителя». Из Константинополя мне прислали один экземпляр первого издания…

Покинув книжную лавочку под вывеской Меркурия, я не мог устоять, чтобы не сделать крюк к дворцу Капедиферро. Хоть и было неудобно перед Балтазаром, но пришлось оставить его под тем предлогом, что я якобы кое-что забыл у главного смотрителя улиц. Я нетерпеливо переминался с ноги на ногу перед его жилищем в том месте, где когда-то мне улыбнулось счастье. Однако никто не выходил и не входил. Красавица Флора превратилась в невидимку. Может быть, до ее дяди дошли слухи о моем кратковременном пребывании в его дворце?

В мою душу стали закрадываться сомнения, ожидание становилось тревожным. Неужто она обо мне забыла?

В конце концов я решил вернуться на виа дель Говерно Веккьо. Издалека заметив швейцарского гвардейца у двери своего дома, я поспешно подбежал, ожидая худшего, но гвардеец осведомился:

— Это ваш дом?

Он говорил с ужасным акцентом, свойственным его соотечественникам.

— Да, мой.

— Тогда вы и есть Гвидо Синибальди, сын Винченцо Синибальди?

— Разумеется, но почему…

— Его святейшество папа Лев Десятый поручил мне передать вам приглашение отужинать с ним сегодня вечером. Приходите в его личные апартаменты сразу после вечерни.

Я пробормотал нечто нечленораздельное, что-то между словами удивления и благодарности, поэтому швейцарец посчитал нужным уточнить:

— После вечерни, Гвидо Синибальди. Запомнили?

18

Я не очень-то интересовался личностью Льва X, но хорошо помнил обстоятельства его избрания. Насколько я знал, Лев X был довольно бесцветным человеком, но большим любителем искусств и охоты; ему нравилось окружать себя музыкантами и поэтами, зато в вопросах политики он был не слишком решителен. Говорили, что он верен в дружбе, щедр до расточительности; папа не поддавался ничьему влиянию и считался хорошим христианином. По смерти Юлия II в феврале 1513 года он поспешно перебрался в Рим из Флоренции, где с недавнего времени власть вновь оказалась в руках семейства Медичи. Поспешно — немного сильно сказано, потому что в ту пору он мучился от какого-то свища, и до самого Ватикана его несли на носилках. Его даже прооперировали в присутствии всего конклава в одном из углов Сикстинской капеллы: настолько болезненной оказалась рана.

Справедливости ради скажу: то, что могло бы препятствовать его избранию, сослужило ему немалую службу, ибо кардиналы, считая его не жильцом на этом свете, легко отдали ему свои голоса. И 11 марта 1513 года Джованни Медичи стал папой Львом X, выбравшим себе девиз «В горе я обращаюсь к Господу, и Он утешает меня». Ему тогда не было и тридцати восьми.

Восшествие одного из Медичи на престол в соборе Святого Петра наполнило город радостью. По этому случаю ликовал весь Рим. Такого торжества не было с незапамятных времен. Дома, церкви, античные памятники, триумфальные арки украсили цветами. Повсюду слышались веселое пение и здравицы в честь сына Лоренцо Великолепного. Кортеж был особо пышным: сотни людей — пикейщиков, солдат, швейцарских гвардейцев, — а также члены городского управления, кардиналы, послы шествовали впереди свиты папы.

Лев X заключал шествие, продвигаясь под балдахином, который держали знатные люди города, на белом коне, спасшем его когда-то при бегстве из французского плена. Папская тиара, украшенная драгоценными камнями, искрилась тысячью огоньков в лучах весеннего солнца. Таким я впервые увидел понтифика.

До назначенного часа время еще оставалось, поэтому я решил справиться в библиотеке Ватикана о существовании книги, напечатанной шрифтом Цвайнхайма. Захватил я с собой заодно и ключи от Бельведера, которые мне перед отъездом доверил Леонардо да Винчи, чтобы проверять, все ли в порядке в его жилище.

По дороге я еще раз убедился, что волнение на улицах не стихало. Многие ремесленники горячо спорили на порогах своих мастерских; двери таверн не закрывались из-за потока посетителей; вместо того, чтобы трудиться, рабочие группами бродили по улицам.

В Борго толпа ротозеев смешалась с толпой паломников. Доказательством всеобщей напряженности явилось и то, что менялы позакрывали свои лавочки, зато продавцы сувениров вовсю рекламировали свой товар: четки, склянки со святой водой, распятия, статуэтки святого Иоанна, наставника Семи Церквей… И в центре всех разговоров — убийство гравера. Детали его в принципе были известны, да только в искаженном виде: говорили о золотой стреле, о вывалившихся кишках, о проклятии, постигшем город… Однако о д'Алеманио не было сказано ничего такого, что могло бы пролить свет на загадочные слова его вдовы…

На площади перед собором Святого Петра с руганью дрались две шайки нищих. Здоровяк с лохматой бородой снял свою повязку слепого и наскакивал на какого-то хромого в рубище. Он обвинял его в том, что тот якобы украл у него монету, и готов был избить противника — зрение, стало быть, у него было отличное, — тогда как другой проворно уворачивался — ноги, стало быть, работали у него неплохо… Затем последовала всеобщая драка за место попрошайничества, но тут вмешались швейцарцы, вынудив всех разбежаться. Можно было не сомневаться, что драка продолжится на набережной или в лачугах Трастевере.

Охрану ворот Ватикана усилили, и лишь несколько попрошаек могли просочиться на его территорию. Очутившись внутри, они уже переговаривались не о возможном появлении Льва X, не о щедрой милостыне, а о безопасности в городе: следует, мол, увеличить количество людей в народном ополчении и раздать горожанам оружие. Что касается паломников, те вслух выражали недовольство оказанным им приемом: бесконечные ожидания, недоверчивость и подозрительность по отношению к ним, невозможность приблизиться к папе или поклониться некоторым реликвиям. Для чего тогда совершать паломничество в Рим, если нельзя получить индульгенции в нужном количестве?

К счастью, библиотека была островком тишины. В латинском зале оказалось немало читателей, однако слышен был лишь шелест переворачиваемых страниц. Хотелось бы переговорить с Томмазо Ингирами, заодно сказать ему о предложении книготорговца по поводу Иоанна Крестителя, но, так как его не было, пришлось обратиться к Гаэтано:

— У вас, я полагаю, есть издание «О Граде Божьем», напечатанное Конрадом Цвайнхаймом. Нельзя ли просмотреть его?

Гаэтано, обычно приветливый, казалось, был не в духе.

— Конрад Цвайнхайм, говорите вы? Что-то не припоминаю. Может быть, вам известно, когда она вышла?

— Предполагаю, между 1465 и 1475 годами.

— Пройдите в греческий зал, здесь нет мест. Как только найду, принесу.

Я повиновался и ждал в соседнем зале, глядя в окно на толпы верующих, заполнивших двор Попугая. По небу плыли тяжелые серые тучи, грозящие разразиться снегом.

Через некоторое время пришел Гаэтано:

— Вот! Думаю, это то, что вы ищете.

Он положил на одну из конторок толстый том в коричневой коже.

— Мессера Ингирами нет сегодня?

— Нет, ему пришлось… ему потребовалось срочно уйти… — Понизив голос, он пояснил: — Честно говоря, здесь находится Аргомбольдо. Он над чем-то работает в главном зале. Томмазо предпочел…

— А… вот оно что… По-вашему, он в хорошем настроении?

— Трудно сказать. Он непредсказуем.

— У меня есть еще вопрос: храните ли вы здесь типографские шрифты?

— Шрифты? Типография не по нашей части.

— Мне сказали, что папа Сикст Четвертый приобрел шрифты этого печатника, этого Цвайнхайма. Случайно, не знаете, куда помещают подобные вещи?

— Право, не могу сказать. Но спрошу Томмазо, как только он вернется. Кстати, мессер Синибальди, раз уж вы пришли… Что за причина этих волнений?

— Какое-то новое преступление… — уклончиво ответил я. — Народ готов взяться за оружие для самозащиты.

— Увы! — вздохнул библиотекарь. — Насилие порождает насилие…

Я поблагодарил Гаэтано и наугад раскрыл труд блаженного Августина. Кажется, Евангелиста да Тозини угадал. Начертания букв в книге «О Граде Божьем» и посланиях совпадали. Одно только было отличие: заглавные буквы здесь были красными, что делало страницы более рельефными. И все же я постарался сравнить каждую букву. Сомнений не оставалось: убийца нашел и использовал шрифт Цвайнхайма.

Чья-то рука легла на мое плечо.

— Надо же, мой молодой друг! Вы становитесь завсегдатаем библиотеки Ватикана!

— Добрый вечер, мессер Аргомбольдо.

Как и всегда, он был весь в черном, глаза его горели лихорадочным огнем. Он продолжил:

— А я только что слышал, как о вас говорили…

— Хорошее, надеюсь?

— Во всяком случае, любопытное… По поводу того убийства гравера, вы знаете… На рынке, где продают дичь, две женщины утверждали, что некий молодой человек видел убийцу и даже гнался за ним в квартале Святого Евстахия, но не догнал. Я, конечно же, сразу подумал о вас…

— Конечно… Вам здорово повезло, что вы это слышали!

— Правда? После вашего визита меня интересует все, касающееся этого дела.

Мы разговаривали вполголоса, однако один из читателей обернулся. Я перешел на шепот:

— Вы все еще верите в проявление божественного гнева?

— Скажем, я, скорее, лелею эту надежду. Если этот город не покается…

Он наклонился над моей книгой.

— Ах! Блаженный Августин! Вот это уже лучше!

Гаэтано послушался моего совета.

— Скажу честно, мессер Аргомбольдо, меня интересует не сама книга, а тот, кто ее напечатал. Вам известен некий Конрад Цвайнхайм?

Он поскреб свой длинный нос.

— Конрад Цвайнхайм? Что-то слышал…

Он взял книгу в руки и полистал ее.

— Печатник, да. Не он ли погиб… во время пожара или другого несчастного случая?

— Насколько я знаю, его мастерская сгорела после его кончины. Однако удалось спасти набор шрифтов, купленных впоследствии Сикстом Четвертым. Это случилось в 1475 или в 1476 году.

— Слышал я об этой истории. 1475-й, вы говорите?.. Вы уже видели фреску Мелоццо да Форли?

— Та, которая в латинском зале? Ингирами показывал ее мне.

— Тогда вы должны знать, что библиотека Ватикана была основана в 1475 году. На фреске человек, стоящий на коленях перед Сикстом Четвертым, есть не кто иной, как первый префект — Бартоломео Платина. Помнится, он проявлял интерес к книгопечатанию. Искусство это было новым в то время. Ничего удивительного, что он посоветовал папе сделать эту покупку.

— А папа мог подарить ее библиотеке?

— Не знаю. Я лично никогда не видел этих шрифтов в наших стенах.

Стоило ли ему верить?

— А кто, по-вашему, мог бы сказать поточнее?

— Ингирами, может быть… Должен ли я понимать так, что есть некая связь между этим Цвайнхаймом и вашим убийцей?

Вопрос он задал без малейшего смущения.

— А это лучше спросить у кумушек на рынке, мессер Аргомбольдо…

У меня было еще время сходить в апартаменты да Винчи, но, взволнованный высоким саном пригласившего меня, я представился камергеру, ответственному за визиты к папе, задолго до того, как прозвонили к вечерне. Тот проводил меня на следующий этаж, провел через богато обставленные покои до небольшой прихожей, где уже томились в ожидании два монаха и один дипломат.

До того как попасть в зал аудиенций, я долго ждал, пока оттуда выйдут опередившие меня.

Зал был небольшой, но высокий и красивый; широкое окно выходило на Бельведер; а стены и потолок были чудесно расписаны Рафаэлем. Для росписи художник выбрал тему, целиком посвященную чуду божественного присутствия: Гелиодор, изгнанный из храма разгневанным Богом; ангелы, освобождающие святого Петра из темницы; орды Аттилы, попятившиеся при виде распятия; месса в Больсене, во время которой закровоточили облатки… Рафаэль из Урбино позаботился и о своих благодетелях: Лев X был представлен Львом Великим перед Аттилой, а Юлию II отводилось почетное место на двух остальных фресках. Было от чего оробеть такому ничтожному визитеру, как я.

Посреди зала в кресле красного бархата, украшенном золотыми шариками, восседал папа из семейства Медичи.

На нем была домашняя одежда: белая туника из плотного дамассе, короткая мантия с капюшоном на плечах. Красная скуфья была надвинута до глаз.

Тут же были и двое слуг, накрывавшие легкий ужин, — они приносили в серебряных блюдах оливки и сушеные фрукты. По обе стороны стола стояли два стула, на одном из них сидел кардинал Бибьена.

Последний знаком велел мне приблизиться.

— Ваше святейшество, вот Гвидо Синибальди, которого вы вызвали к себе.

Я двинулся к папе, низко кланяясь, и припал к его унизанной перстнями руке. Он не произнес ни слова, и я уже не знал, что мне делать, пока слуги накрывали на стол.

— Садись, Гвидо, — предложил кардинал.

Я послушно сел, чувствуя себя не в своей тарелке, искоса посматривая на могущественного прелата. От него приятно пахло апельсиновым листом. У него было лицо неповоротливого, обрюзгшего человека, не чуждавшегося земных радостей. Трудно было себе представить, что он мог часами скакать по своим землям в Маглиане. Тем не менее у него была репутация отличного охотника, любителя собак и соколов. Он не гнушался при случае убить рогатиной загнанного оленя. Однако обожал и изящные искусства: живопись, разумеется, и сверх того — музыку, не скрывая, что и сам сочиняет. Двор Льва X был, впрочем, знаменит в Европе своими оркестрами и профессионализмом музыкантов. Когда папа не услаждал слух гостей концертами, он тешил их не совсем приличными зрелищами в исполнении шутов, которых очень любил. Таковы были развлечения главы христианского мира.

Как только слуги удалились, Лев X заговорил:

— Я мало знал вашего отца, баригеля Синибальди. Мы несколько раз мельком виделись, когда я еще жил в Риме, но ни разу не обменялись ни словом. Однако мне известно, что мой предшественник Юлий Второй весьма ценил его…

Голос его был теплым и приятным, странно контрастируя с одутловатой дряблостью лица. Я ограничился тем, что почтительно наклонил голову.

— Поэтому я был немало удивлен, услышав вашу фамилию среди окружения да Винчи. Он великий художник, в этом нет сомнения, но очень уж медлительный. А его знакомство с подозрительными людьми крайне рискованно.

— У Леонардо да Винчи есть свои недостатки, — согласился Бибьена. — Но его талант не раз сослужил нам… Позволю себе напомнить вашему святейшеству, что он неоднократно…

— Я знаю о вашей снисходительности к нему, кардинал. Но я ее не разделяю…

— Позволю себе уточнить, ваше святейшество, — знакомству с ним молодой человек обязан этим преступлениям, и только им.

— Да, эти преступления…

Папа протянул руку к блюду, наполненному бисквитами с сосновым семенем. Он съел один, потом взял другой и медленно начал его жевать. Рассказывали, что у него очень чувствительный желудок и после слишком пряной пищи он вынужден по нескольку дней поститься.

— Эти преступления… Вы слишком молоды, сын мой, чтобы вмешиваться в подобные дела. Надписи кровью, отрубленные головы, вскрытые тела, рисунки… демонические. Весьма любопытное применение врачебных знаний… Не лучше ли посвятить себя болящим и скорбящим?

Горло мое стало сухим, как самый сухой из африканских камней.

— Ва… ваше святейшество… Это просто цепь совпадений… Сперва убийство в колонне, потом…

Потом я замолк, не в силах выдавить из себя ни слова.

— Вы по крайней мере захватили с собой гравюру и послания?

Я вынул из планшета три бумаги.

Он взял лупу, бывшую всегда при нем по причине плохого зрения, и тщательно просмотрел их одну за другой.

— «Понтифик потерял Лицо», — прочитал он. — Значит, именно это… эта фраза привела вас к «Веронике»?

— Она меня… Меня осенило… Ли… Мне показалось, я понял, что из Ватикана пропала какая-то реликвия и…

— Реликвия? Святой Лик — больше, чем реликвия, сын мой! Подлинный Образ! Лик страдающего Господа! Теперь вы понимаете?

Я вспомнил, что видел однажды в соборе Святого Петра нечто, завешенное другими покровами. Но тогда я был ребенком, и изображение на куске ткани осталось для меня неясным.

— Мне не представился случай приблизиться к нему…

— Значит, вы не можете оценить всю его ценность… Вам хотя бы известна его история?

Я признался, что нет.

— Считалось когда-то, что этот кусок ткани дал Господь женщине, истекающей кровью, и что она вылечилась, коснувшись Иисуса. Мы же полагаем, что не было ничего подобного. Святая Вероника стояла на дороге на Голгофу, когда Христос нес туда свой крест. Из сострадания она утерла лицо Сына Божия куском ткани. И Святой Лик отпечатался на нем четко, как живой, явив тем самым неверующим образ Спасителя. Позднее император Тиберий послал в Иерусалим Волузания. Тому подробно рассказали о страстях Христовых, и он таким образом узнал о существовании этого покрывала. Он пришел к святой Веронике, и та отдала ему священную ткань с условием, что будет сопровождать ее в Рим. Так и император Тиберий узнал о чуде: он пал ниц перед Ликом и сразу излечился от всех своих болезней. Вероника настояла, чтобы покрывало было доверено Церкви, и с тех пор реликвия эта — самая почитаемая в нашем городе. Теперь-то вам понятно, что такое «Вероника»?

Я кивнул.

— Добавлю, что три столетия назад мой августейший предшественник Иннокентий Третий решил возвести Святой Лик в объект заслуженного преклонения. Спустя недолгое время решение это ознаменовалось новым чудом: на его глазах покрывало само неожиданно развернулось! Знамение было очевидным. Тогда Иннокентий Третий велел торжественно пронести Святой Лик по городу в воскресенье, на восьмой день после Богоявления. С тех пор уже три века каноники собора Святого Петра не менее торжественно проносят его до больницы Сан-Спирито. — Ставшим вдруг медоточивым голосом он произнес: — Процессия должна состояться через четыре дня.

Четыре дня! «Вероника» должна быть показана народу через четыре дня!

— Сам можешь судить, насколько важно сохранение тайны, — многозначительно добавил Лев X. — В нынешних обстоятельствах огласка была бы для нас губительной. — Папа важно покачал головой. — Сегодня утром, кажется, народ разгорячился. Возникают сборища, шайки, руководимые чьей-то рукой. Назревает бунт. Мы рассчитывали выиграть время после казни обжигальщика, но… «Вероника» как в воду канула.

— Неужели можно было украсть такое сокровище? — удивился я.

Ответил Бибьена:

— Покрывало находилось в закрытой дарохранительнице, за позолоченным ограждением. Похититель воспользовался тем, что велись строительные работы над новой базиликой, и сумел проникнуть туда. Должно быть, у него были ключи…

— Опять ключи!

— Опять… Однако все ключи на месте… Они находятся в замке Сант-Анджело и хорошо охраняются.

— А ключи хранителя?

— Его святейшество освободил этого человека от должности. Но, похоже, тот ни к чему не причастен.

— Значит, цель похищения — сорвать крестный ход?

— В некотором роде. С какой-нибудь другой реликвией последствия были бы меньше… Но тут речь идет о святыне святынь, об украденной «Веронике»! Тебе должно быть ясно, Гвидо, как после всех этих убийств подорвется доверие к понтификату. Изнутри и извне… Ведь Рим — это последний оплот полуострова: пошатнись его голова — и вся Италия станет легкой добычей…

— Заговор…

Я не осмелился взглянуть на Льва X, который сам закончил мою мысль:

— Заговор с целью сместить папу, да. Разразись восстание, оно мгновенно будет поддержано нашими соседями, это бесспорно. Немцы, испанцы, французы… Желающих предостаточно. Взять хотя бы этого Валуа, Франциска Первого. Он и десяти дней не просидел на троне, а уже видит себя хозяином Италии. Даже бракосочетание моего брата мало повлияет на его претензии: брак браком, но аппетит от этого не уменьшается…

— Подобная стратегия не обходится без внешней поддержки и внутреннего заговора!

— Не будьте наивным, мой мальчик. Сразу после моего избрания добрая половина кардиналов объявила себя моими наследниками, а другие заняли выжидательную позицию… К вам это, конечно, не относится, Бибьена… — улыбнулся он кардиналу.

Тот ответил ему понимающей улыбкой.

— И тем не менее… Это преступление совершено для того, чтобы взбудоражить толпу…

— У нас нет другого объяснения, Гвидо. Поэтому во что бы то ни стало надо найти преступника и вернуть Святой Лик. Ты продвинулся в своем расследовании?

— Полагаю, след я нащупал. Для печатания этих посланий преступник пользовался довольно необычным шрифтом: шрифтом Цвайнхайма. Он назван так по имени печатника, умершего сорок лет назад. По слухам, папа Сикст Четвертый приобрел единственный уцелевший комплект литер Цвайнхайма. Если, как я считаю, этот комплект все еще находится в Ватикане или в принадлежащих ему землях…

— …значит, при нем находится и злоумышленник, — заключил Бибьена. — Еще одно доказательство заговора!

— Но для печатания нужен пресс, — предположил Лев Х.

— Я уже навел справки. Пресс свободно можно купить: он небольшого размера и удобен в работе. Некоторые бродячие торговцы предлагают такие даже в деревнях.

— Любой, следовательно, имеющий этот шрифт может пустить его в дело… И следовательно, преступления… тоже любой… А это сможет нам помочь?

— Ваше святейшество, — ответил я, — отыскав этот шрифт, мы сразу разоблачим и того, кто его использовал.

— А если мы не найдем эти буквы?

— Мартин д'Алеманио, гравер, в тот роковой для себя день обедал вместе с убийцей. Если мы сможем разыскать таверну, где проходил обед, то, не исключено, у нас появятся интересные свидетельства…

— Капитан Барбери занимается этим, — сказал кардинал. — Я жду его с докладом с минуты на минуту. Однако преступник может оказаться хитрее, чем мы думаем.

— У нас остается гравюра, — убежденно сказал я. — Она на свой манер раскрывает намерения убийцы. Четыре убийства уже совершены, остается три.

Я показал на лист в руках Льва X.

— Судя по всему, одно из них произойдет возле какого-нибудь колодца или ямы. Предугадать трудно. Условия второго еще более неопределенные: жертва, лежащая с прикрытой рукою головой… Ни одной зацепки. Зато третье уже более определенно: тело подвешено за ноги внутри колокола. Если у нас хватит людей, чтобы установить слежку за всеми храмами, хотя бы за главными, и если действовать осторожно, то, может быть, нам и удастся застичь виновного на месте преступления…

Тяжелое молчание последовало за моими словами.

Лев X налил себе в кубок очень светлого вина и съел несколько оливок подряд, разгрызая косточки. Затем стал медленно запивать их, с легким всхлипом всасывая вино. Бибьена же смотрел на меня ничего не выражающим взглядом.

Что за глупость я сморозил?

Папа промокнул губы салфеткой и взял какую-то таблетку, после этого он, как казалось, снова проявил ко мне интерес:

— Убийство в колоколе, о котором вы говорили, сын мой… Оно уже состоялось…

— Сое…

— Три недели назад, в Санта-Мария Маджоре. Расскажите ему, кардинал…

— Хорошо! Все довольно просто. Это был один нищий, некий Флоримондо. Он был слепым или притворялся слепым, точно не знаю. Зимой кюре разрешил ему спать за дверью, внутри церкви. Фатальное милосердие… Звонарь обнаружил его утром шестнадцатого декабря на самом верху колокольни привязанным за ноги в самом большом колоколе… Шея нищего была сломана…

— В самом большом колоколе? Шестнадцатого декабря? Но это же как раз перед…

— Перед убийством в колонне Марка Аврелия, да. Но до вчерашнего дня мы не догадывались об этой цепочке. И только когда Барбери поведал нам о гравюре, мы вспомнили о нем.

— Кто еще знает о пятом преступлении?

— Тогда мы замяли это убийство. Нельзя было допустить, чтобы накануне Рождества пошел слух об осквернении одной из четырех базилик Рима. Священника предупредил Ватикан, и мы все сделали для того, чтобы смерть эта сошла за естественную. Что до нашего расследования, оно оказалось безрезультатным. Ведь это был какой-то попрошайка, никому неизвестный… Его смертью, даже не напугала бы прихожан…

— Колокольня Санта-Мария Маджоре… — начал я, — она, кажется, самая высокая в Риме?

— Верно.

— Так вот почему он выбрал затем статую Марка Аврелия! Колокольню он уже использовал, но это не дало желаемого эффекта. А уж на верху колонны… он был уверен в успехе…

Лев X на какое-то время перестал посасывать свою таблетку:

— Рассуждение-то правильное, сын мой. Но запоздалое. Мы уже не можем предотвратить два последующих убийства.

— Не можем. Поэтому-то у нас в руках и оказалась эта гравюра: преступник считает ее отныне безопасной для себя.

Я повернулся к кардиналу:

— Какого возраста был нищий?

— Точно не знаю… Во всяком случае, пожилой… Лет шестидесяти или семидесяти…

— Опять старик. Одним стариком больше. Сводница, ростовщик, нищий, гравер… Если отбросить Джакопо Верде, это единственное, что связывает покойников: возраст…

Какая-то догадка вдруг мелькнула в моем мозгу.

— Как Витторио Капедиферро, главный смотритель улиц…

Большее возмущение я мог вызвать, лишь плюнув в блюдо с оливками… Папа проглотил свою таблетку и нахмурился:

— Вы что себе позволяете, молодой человек?

— Извините, ваше святейшество, меня поразило сходство. Разве не ищем мы влиятельного человека, хорошо осведомленного о ходе расследования, умелого наездника почтенного возраста? Кто лучше суперинтенданта может иметь доступ к городским монументам? Не считая того, что, насколько я знаю, у него никогда не было жены. Так что нельзя исключить его влечение к особам мужского пола.

Такого мне не доводилось видеть: Лев X снял свою шапочку и медленно провел ладонью по волосам.

— Вы еще ребенок, Синибальди. Мальчик… Так и быть, прощаю вам ваши неуместные слова. Для вашего сведения: знайте, что Капедиферро является одним из самых ценимых сторонников Ватикана. Должность, обеспечивающая ему власть, интересует его больше всего остального… Он не может участвовать в заговоре и желать бед Италии. Но ваши слова напомнили мне о другом лице… Лице, которое в последнее время обвиняется в недостойном поведении…

Я понял, что суждение папы не допускает возражения: будь я даже стократ прав, но Капедиферро, как и жена Цезаря, — вне подозрений.

В дальнейшей беседе мне приказали продолжать расследование и ежедневно докладывать о его ходе.

Меня также попросили соблюдать осторожность и держать все в секрете. Никто отныне не должен был вспоминать о посланиях и делать какие-либо намеки по поводу «Вероники»… Была надежда, что приближающийся карнавал развлечет римлян и даст возможность спокойно искать покрывало со Святым Ликом.

По окончании беседы кардинал Бибьена встал, чтобы проводить меня до двери.

Открывая вторую дверь, он прошептал мне:

— Продолжай, Гвидо, возможно, ты и прав… Анонимка на Леонардо пришла от суперинтенданта!

Снег падал крупными хлопьями.

Я как можно быстрее шел к вилле Бельведер, сожалея, что не захватил капюшон, чтобы прикрыть голову.

Войдя внутрь здания, я тихонько поднялся по лестнице на этаж мэтра. Было темно и тихо.

Я повертел ключом в скважине и вошел в апартаменты. Ни звука, ни следов беспорядка.

Я осмотрел каждую комнату в скудном свете, лившемся из окон, проверил висячие замки на сундуках и приподнял чехлы на мебели. На первый взгляд ничего не было тронуто. Немцы, которых так опасался Леонардо, похоже, здесь не появлялись.

Последней была мастерская художника. Мое внимание сразу привлекла какая-то небольшая чашечка у ножки мольберта. Тут ей вроде не место…

Я поднял ее, провел пальцем по внутренней части. На дне были остатки засохшего вещества, которое можно было принять за краску, если бы не специфический запах: запах свернувшейся крови. Я положил сосудик на место, недоумевая, для чего Леонардо понадобилась чашка с кровью.

Тишину нарушил раздавшийся позади меня незнакомый голос:

— По какому праву вы здесь?

Я резко повернулся.

В проеме двери вырисовывался силуэт мужчины, державшего что-то в руке.

— Меня зовут Гвидо Синибальди. Я здесь по просьбе мэтра Леонардо, — смело ответил я. — С кем имею честь?

Тот приблизился на шаг, и я узнал Джованни-Лазаре Серапику, казначея Льва X. Он опустил кинжал:

— Гвидо Синибальди? А я подумал, что это вор.

— Напротив, я должен удостовериться, не побывал ли кто в жилище художника.

— В таком случае мы одинаково обеспокоены… Я увидел приоткрытую дверь и… Но скажите, разве вы не виделись с папой сегодня?

— Я только что от него.

— А! И он сказал вам о заговоре, замышляемом против нас?

— Его святейшество, в частности, порекомендовал мне поменьше болтать.

— Папа прав. Люди не всегда таковы, какими кажутся. Да вот хотя бы мэтр Леонардо… Кто мог бы вообразить, что он вырядит ящерицу драконом, чтобы пугать своих посетителей? Ко всему прочему, он назвал ее именем своего отца. Сер Пьеро. Вы познакомились с сером Пьеро? У людей тоже множество лиц… Однако вернемся к заговору… Ведь это я разгадал, я намекнул о его существовании понтифику. Деньги, власть… Этими браздами правят миром, не так ли? И власть наивысшая: над душами. Но у Рима есть и денежные затруднения. Уж мне ли не знать об этом. Так что Рим — объект спора. Оспаривают Церковь. Оспаривают ее главу. Могущественные короли нетерпеливо топчутся на границах: тому достанется Рим, тому — вся Италия; они это прекрасно знают. Плод созрел, думают они. Легкий удар палкой — всенародное волнение, бунт, папа, у которого нет средств для того, чтобы защитить себя… И плод падает… Именно этого и нельзя допустить, Гвидо Синибальди. Вовремя обнаружить в плоде червяка и оздоровить начинающую портиться мякоть. Вот что я хотел вам сказать… Ну а теперь, раз уж добро Леонардо да Винчи в безопасности, позвольте пожелать вам спокойной ночи.

Он повернулся и вышел. Я даже не успел ничего ответить. Однако во мне зародилась уверенность: встреча эта не была случайной.

Снег уже белил сады и крыши города, как и в рождественский вечер.

Я поспешил домой, отложив на завтра визит к кюре Санта-Мария Маджоре и расспросы об этом Флоримондо. Как и следовало ожидать, плохая погода отогнала всех недовольных и обеспокоенных от стен Ватикана. Лев X получил передышку…

Чтобы позабыть про холод, я стал перебирать в уме события дня: шрифт Цвайнхайма, Святой Лик, труп в колоколе, заговор против папы, Серапика… Где-то здесь было связующее звено.

Я уже шел по мосту Сант-Анджело, прикрываясь, насколько возможно, от порывов ветра, как вдруг что-то укололо меня в шею.

Я хотел было обернуться, но ноги мои неожиданно стали непослушными, подломились, и я рухнул на снежный ковер словно мешок с камнями. Глаза вмиг затянуло влажной пленкой. Я не мог ни шевельнуться, ни издать ни звука.

Потом мне показалось, что какая-то бесформенная масса нависла надо мною. Меня схватили за ноги, потащили, голова моя билась о настил. Я ощутил пустоту… А потом — ничего…

19

Первое, что я увидел, — лицо моей матушки. Ее печальные, полные тревоги глаза. Затем я почувствовал, что у меня есть тело, руки, ноги, которые были одновременно и ледяными, и нестерпимо горячими, ощутил кровь в жилах — смесь льда и пламени.

И вновь провалился в небытие.

Проснулся я, очевидно, очень поздно; в спальне я был один. Непомерная тяжесть одеял, влажная от пота простыня… В голове гудело, болели все кости. Горячка, однако, не была сильной, и я попытался встать. Но смог лишь приподняться на локте. Этого оказалось достаточно, чтобы силы покинули меня и я вновь впал в забытье.

Так продолжалось ночь, день, еще одну ночь.

Утром второго дня я наконец смог говорить. Меня напоили нежирным бульоном, обтерли тряпками, а после я узнал, как меня спасли в тот вечер на мосту Сант-Анджело. Оказалось, что жизнью я обязан Гаэтано Форлари.

Матушка сказала, что мне неслыханно повезло: Гаэтано, задержавшийся в библиотеке, вышел из Ватикана вскоре после меня. Подходя к замку, он заметил мужчину, который пытался что-то столкнуть с моста в Тибр. Но снег и темнота делали сцену неясной.

И лишь увидев, как мужчина убегает, Гаэтано подошел к парапету. Бесформенная масса внизу походила на человеческое тело. Упав с высоты, оно пробило лед и наполовину погрузилось в воду.

Нельзя было терять ни секунды.

Гаэтано окликнул солдат, охранявших ворота в Ватикан, и те прибежали к берегу. Один из них был довольно худ, ему удалось пройти по льду и накинуть на мои руки веревочную петлю. Голова моя находилась под водой, и вытащили меня на берег скорее мертвым, чем живым.

Я еле дышал из-за попавшей в легкие воды, все лицо было в порезах. Гаэтано тем не менее узнал меня и велел доставить к матушке. Она-то и выходила меня.

Само собой разумеется, рассказ этот не мог полностью удовлетворить мое любопытство: то, что меня хотели убить, не вызывало сомнения. Но кто? Зачем?

Я ясно помнил, как я без всякой на то причины начал валиться на снег. Никто меня не трогал, ни от кого я не отбивался. Только легкая боль в шее, как от укола иголкой, и — готово: я потерял сознание. Я попросил осмотреть мою шею и затылок, но из-за множества царапин там ничего невозможно было разглядеть. Может, меня напичкали какой-нибудь отравой? Гравер, ростовщик уже… Но я ничего не ел и не пил после обеда. Это было непонятно.

Ближе к полудню пришел Гаэтано, но и от него я узнал не больше.

Пришел он по настоянию моей матушки, чтобы я смог поблагодарить его. Библиотекарь казался очень смущенным, ему было почти стыдно выслушивать наши слова признательности. Он уверял, что и я так же поступил бы на его месте, что по воле случая Томмазо Ингирами не появился в библиотеке к вечеру и ему самому пришлось закрывать двери. Оттого он и припозднился и появился на мосту вовремя.

— Вы видели, кто напал на меня? — спросил я замогильным голосом.

— Погода была скверная, смутно видел какой-то силуэт.

— И ни одного прохожего или солдата, которые могли бы видеть происходившее?

— Нет, насколько я знаю. Надо сказать, что улицы были пустынны.

— Напавший удачно выбрал момент. Он наверняка следил за мной… А шрифты Цвайнхайма?.. Вы что-нибудь узнали?

— Говорил я с Томмазо. Известно ему столько же, сколько и мне. Но я могу поискать, если хотите… Просмотрю архивы.

Конечно же, я этого хотел.

Гаэтано вскоре ушел: температура у меня поднималась. Несмотря на его протесты, когда мой спаситель уходил, матушка сунула ему в руки круглый пирог с мясом, связку колбас и кувшин пива.

Хотя Гаэтано и не смог описать убийцу, количество подозреваемых от этого не уменьшилось. Совершенно очевидно, что убийца выслеживал меня даже в самом Ватикане. Можно было даже предположить, что последние события толкнули его на активные действия. Но что именно? Если уж он посчитал себя разоблаченным накануне, после смерти гравера, он не стал бы дожидаться приглашения папы, чтобы прикончить меня: он бы сделал это раньше.

Я заключил, что к решительным действиям убийца приступил именно после моего визита в Ватикан. Шрифт Цвайнхайма, пропажа «Вероники», преступление на колокольне, обнаружение заговора… Вместе или порознь, эти открытия, должно быть, встревожили его. Но не многие были посвящены в эти секреты… По пальцам одной руки можно пересчитать тех, с кем я беседовал в тот день…

Первый, разумеется, Лев X. Но я внес в этот список папу лишь для того, чтобы исключить его: у понтификов есть много других средств для устранения помех. Впрочем, я не мог даже представить его одетым в старый плащ и крадущимся за мной до моста Сант-Анджело! Ну а что касается его выгоды в этом деле… тут он, напротив, рисковал все потерять…

Затем кардинал Бибьена. Его преосвященство полностью был в курсе расследования и неким образом руководил им. Следовало ли видеть в нем главного заговорщика против Рима и Италии? Лев X, конечно, намекнул на прелатов из своего окружения, единственным желанием которых было занять его место. Но он сразу же дал понять, что Бибьена не из их числа.

По правде говоря, меня это не убедило ни в каком смысле.

Последний — Серапика. Разговор, состоявшийся в тот вечер в Бельведере, насторожил меня. Казначей папы видел, как я входил в покои и мастерскую Леонардо. Он за мной шпионил? Во всяком случае, под каким-то предлогом пытался что-то выведать. Ему определенно хотелось знать, что мне известно. Потерпев неудачу, не посчитал ли он меня опасным для себя? Но в таком случае почему не воспользовался кинжалом, который держал в руке?

Кроме этих людей, имевших отношение к власти, я также встретил в библиотеке Аргомбольдо. Вот кто, похоже, способен на все. Его фанатичная вера, безрассудный страх перед иоаннитами, мрачный огонь ненависти, пожиравший его изнутри… Я вполне мог вообразить, как он замышляет и предвкушает каждое преступление. К тому же я сам неосмотрительно насторожил его, спросив о шрифте Цвайнхайма. Уж не почувствовал ли он, что я подбираюсь к цели?

И наконец, наряду с теми, кого я встречал в Ватикане, я никак не мог пренебречь главным смотрителем улиц. Последить за ним следовало. Не он ли неоднократно демонстрировал свою враждебность к да Винчи? Не он ли интриговал, чтобы добиться его высылки? К чему бы это, если только не из страха, что откроется истина? После моего ухода Лев X мог передать ему мои обвинительные слова. Капедиферро был импульсивен. Он знал, где я живу, знал и дорогу, по которой я пойду. Ничто не мешало ему последовать за мной до моста… Нет, этого человека исключать из числа подозреваемых было нельзя.

Жар изматывал. Открыв глаза, я увидел, что наступил вечер. До меня доносились крики, радостные восклицания, смех… С площади Навона, наверное.

В глубине комнаты матушка тихо беседовала с доктором Сарфади.

— Горячка… Сильная, но доброкачественная. Организм реагирует на переохлаждение, пропорционально нагреваясь до тех пор, пока содержание влаги в нем не уравновесится. Члены перебороли холод, все раны чистые… Это — главное. Завтра он пойдет на поправку.

— А чем кормить?

— Жидкость, побольше жидкости. Хлеб, размоченный в воде, в крайнем случае. А сейчас, синьора Синибальди, мне пора. Собираются толпы, а я ненавижу толпы.

Матушка вручила ему гонорар, и он поспешно вышел.

— Это был Сарфади? — спросил я более отчетливо, чем утром.

— А, ты просыпаешься, мой Гвидо. Да, это был Сарфади.

— Что он сказал?

— Что ты нас здорово напугал. Но выпутаешься без осложнений.

— А при чем здесь толпа?

— Папа решил открыть карнавал. Люди веселятся…

— Кроме Сарфади…

— Самуил — иудей. Я понял не сразу.

— Ему не нравится, как обращаются с его соплеменниками во время таких праздников.

Ах да, иудейские гонки…

Среди всех карнавальных развлечений это было одним из самых древних: двенадцать еврейских юношей боролись за обладание алым плащом на дистанции между Цветочным полем и Соборной площадью. Я никогда особенно не задумывался над этими соревнованиями, воспринимая их как естественное расположение еврейского народа к понтификальному городу. И с этой точки зрения Рим представлялся мне скорее доброжелательным, терпимым к представителям любых вероисповеданий. Были, правда, некоторые нерушимые правила вроде запрещения иудеям сидеть за одним столом с христианами или обязательного ношения ими одежды из желтой ткани. Однако штрафы за нарушение были незначительными, да и налагали их редко. К тому же иудеи защищались законом. Они имели своих представителей в магистрате, свой квартал, свое кладбище.

Однако, если вдуматься, можно было отметить особую атмосферу вокруг таких гонок: оскорбительных выкриков больше, чем подбадривающих, больше насмешек, чем одобрений, а победитель покидал поле боя больше с чувством облегчения, нежели ощущая триумф…

Неужели Сарфади так остро воспринимал эти проявления неприязни?

— Когда начнутся соревнования?

— Еще неизвестно. Уж не думаешь ли ты пойти туда в таком-то состоянии?

Я не ответил.

Было время, когда мы всей семьей вливались в эти развлечения. Забеги юношей, стариков, скачки на ослах, старых клячах, дряхлых одрах на Корсо; маскарадные костюмы, маски на улицах, мясо, которое жарили прямо на площадях, сласти в бумажных кульках… Но, овдовев, матушка все чаще отказывалась выходить на улицу.

— А помнишь быков перед Капитолием? — спросила она, запуская пальцы в мои волосы.

Я бы расхохотался, но у меня получилась лишь вымученная улыбка:

— Еще бы! Они тогда разнесли трибуну! Все члены магистрата оказались на земле и расползались, как тараканы, спасаясь от рогов!

— Твой отец так смеялся, так смеялся! Редко я видела его таким веселым.

Она погладила меня по щеке. А по ее щеке скатилась слезинка.

— Этой ночью я слышала тебя, Гвидо. Ты бредил. Ты говорил о нем, о Винченцо… И о какой-то старушке, Мартине, что ли…

— Наверное, о жене Мартина. Мартина д'Алеманио, гравера… которого убили. Ты знала, что она была знакома с отцом?

— Нет.

— Он избавил от тюрьмы сына Розины, одной из ее служанок. Она ему до сих пор признательна.

— Твой отец был добрым человеком.

Матушка подавила рыдание, и я почувствовал, что пора сменить тему.

— А что говорят на улицах о преступлениях и остальном?

— Ничего хорошего… Была драка на Соборной площади, пришлось вмешаться солдатам. Ночные дружины усилены, повсюду можно встретить людей с оружием. Все раздражены, мечутся туда-сюда… А некоторые так на тебя посмотрят… Все друг друга подозревают! Впрочем…

Она колебалась.

— Впрочем?

— Может, я и ошибаюсь, но… у меня такое впечатление, что за нами следят… Какой-то мужчина, всегда один и тот же. Я несколько раз замечала его в окно.

— Мужчина? Как он выглядит?

— На нем серый плащ с капюшоном. Лица я не видела: он отворачивается, как только я подхожу к окну.

Мужчина следил за домом! Убийца? Я попытался встать, чтобы самому убедиться, но был слишком слаб. В этот момент вошел капитан Барбери.

— О! Гвидо! С удовольствием вижу, что ты выздоравливаешь!

— Кажется, за нами кто-то шпионит, там, на улице, — ответил я. — Мужчина в сером плаще.

Поздоровавшись с моей матушкой, он шагнул к окну:

— Никого не вижу. Никого не заметил, и когда подходил к дому. Но на всякий случай завтра же пришлю вам Балтазара. Ненадежные нынче времена…

— Вас пугает карнавал?

— Лучше бы его не было… С другой стороны, я понимаю папу. Если он будет бездействовать, ситуация станет неуправляемой… Люди вооружаются, в каждом подозревают преступника… Открыв карнавал раньше срока, он может на какое-то время успокоить римлян.

— Или наоборот…

— Увидим. Но раз уж ты немного очухался, выложу тебе кое-какие новости. Неутешительные, к сожалению.

— А это не может подождать? — вмешалась матушка.

— Да все в порядке, мама.

— Ну, тогда слушай… — Капитан озабоченно наморщил лоб. — Начнем с того, что вдова д'Алеманио скончалась.

— Вдова д'Алеманио?.. Боже! Когда же это случилось?

— Ночью.

Мы с матушкой переглянулись.

— Кузины сообщили вчера, что ей стало плохо. Я хотел навестить ее сегодня, но она уже ушла вместе со своей тайной.

— Она бы вам ничего не сказала, капитан. На это у нее были свои причины.

— Как бы то ни было, нам от этого не легче. Расследование опять затопталось на месте: так и не нашли таверну, где ее муж обедал в день смерти. Да и был ли этот обед?

— Был, — убежденно произнес я. — Убийце надо было подсыпать ему что-то, чтобы того продрал понос. Обед являлся частью плана преступления.

— Согласен! Но до сих пор…

— Ничего о напавшем на меня?

— Ничего.

Он помог мне сесть, подложив подушку под спину.

— Ты нас здорово напугал, Гвидо, знаешь ли. Если бы ты меня послушался…

— Не могу же я постоянно ходить с эскортом!

— А почему бы и нет, раз это нужно?

Вопрос промелькнул в моем мозгу.

— Вы виделись с кюре из Санта-Мария Маджоре?

— А! Его святейшество тебе и об этом рассказал… Да, я виделся с ним.

— Что известно о том нищем, о Флоримондо?

— Он был слеп и уже многие годы побирался в том квартале. Насколько я понял, он был неглуп и выражался грамотно. Однако никогда не говорил, откуда прибыл, чем занимался раньше, была ли у него семья. При таких обстоятельствах…

— Невозможно вычислить его связь с другими.

— Вычислим, Гвидо, вычислим!

Барбери встал.

— Ну что ж! Нехорошо, когда Дом полиции остается без капитана в такой вечер! Постараюсь заглянуть к тебе побыстрее. Выздоравливай и слушайся матушку!

20

На следующее утро я чувствовал себя намного лучше.

Я с аппетитом позавтракал, без труда встал, сделал небольшую гимнастику перед открытым окном. Жар исчез, а вместе с ним и боли в спине.

Я оделся и предупредил матушку о своем намерении выйти. Как и следовало ожидать, она рассердилась, выразив сомнения по поводу моего здоровья, ссылаясь на указания врача, а потом просто умоляла меня остаться дома.

Но я был непоколебим: оставался всего один день до ежегодной процессии, на которой выносили Святой Лик. Один короткий денечек до всеобщего потрясения!

К одиннадцати часам пришел Балтазар, но я даже не дал ему времени снять плащ.

— Куда мы идем? — спросил он, удивленно глядя, как я зашнуровываю башмаки.

— В собор Святого Петра, — ответил я.

Строительство базилики происходило довольно необычно. На первый взгляд не было никаких его признаков на Соборной площади. Все закрывал фасад античной церкви Святого Константина.

Чтобы создать себе представление о продвижении и объеме работ, надо было обогнуть Ватикан слева, там, где когда-то находился цирк Нерона и до сих пор возвышался величественный обелиск. И только тогда взору представала древняя базилика, постепенно уступавшая место новому храму.

Издали ее можно было принять за каменное судно, разбившееся на могучих рифах. Действительно, от первоначального святилища оставались лишь края: к западу — абсида и хоры, под которыми находилась гробница апостола Петра; к востоку — часть нефа, удерживающего фасад, смотрящий на Тибр.

Между этими двумя разрозненными частями росло новое древо веры, распуская свои изумительные ветви. Из земли выходили четыре огромные опоры, каждая по сто шагов в окружности и не менее тридцати футов в высоту: на них в один прекрасный день будет установлен достойный изумления купол христианского собора. А пока что вокруг этих гигантских стволов лежали большие мраморные блоки, а опоры и промежутки между ними были заняты строительными лесами.

Под грандиозное сооружение вырыли глубокий котлован; внушительные траншеи квадратами расчертили поверхность, а через них были переброшены деревянные мостки. Обычно на таких площадках суетилось больше тысячи рабочих, поднимавших и укладывавших строительные материалы, обрабатывавших скульптуры, подгонявших блоки. Однако в разгар зимы было там всего человек шесть; они больше отсиживались по временным лачугам, охраняя по мере возможности то, что уже было сделано. Подобные сезонные приостановки работ позволяли папе поднакопить деньжат: строительство было прорвой, куда уходили ежегодные поступления от налогов, специальных сборов, благотворительные суммы и большая часть прибыли от продажи индульгенций. А ведь строительство базилики только началось!

Мужчина, поспешивший к нам навстречу, был сторож, не подпускавший паломников к церкви Святого Константина. Он сильно хромал, от него попахивало вином. После недолгих переговоров, точку в которых поставила перешедшая к нему монетка, он согласился проводить нас к ограде, которую когда-то поставил Браманте. В свое время папа Юлий II, несмотря на холод и сквозняки, служил за ней торжественные мессы. Сплошная ограда с дорическими колоннами перестала быть местом отправления религиозных обрядов с 1511 года, и сейчас за ней хранились некоторые предметы культа. В частности, за закрытой на висячий замок дверью находилась небезызвестная дарохранительница с покрывалом святой Вероники, окруженная к тому же позолоченной железной решеткой и мраморными столбиками. В любом случае похитителю нужны были ключи, чтобы овладеть драгоценной реликвией.

А в остальном обмануть бдительность сторожей было несложно. Их можно было либо подкупить, либо отвлечь…

Теперь-то я узнал, что мне требовалось…

Вернувшись на Соборную площадь, мы ненадолго остановились, чтобы поглядеть на толпу: карнавал начался.

Уже разгуливали, раскланиваясь, первые маски, изображающие различных животных или комедийные персонажи; зеваки встречали их аплодисментами. Перед лестницами, над которыми находилась папская ложа, комедианты из Сиенны воздвигли свои подмостки. На них разыгрывались фарсы из сельской жизни, вызывая взрывы смеха зрителей. На противоположной стороне, на Борго Нуово, веселились флейтисты, скрипачи, жонглеры; выделывали разные штучки дрессированные медведи.

И тем не менее за кажущейся атмосферой буйного веселья явственно чувствовалось напряжение. Больше, чем обычно, было швейцарских гвардейцев; вооруженные солдаты смешивались с толпой, не спуская глаз с группок молодых людей, прохаживающихся перед папертью. Еще свежи были в памяти недавние драки, так что малейшая искра могла вызвать новый взрыв. В оживленных разговорах мелькали фамилии заключенных в тюрьму главарей, намекалось на заговор внутри Ватикана. Похоже, папа Лев X был прав!

Вдруг кто-то потянул меня за рукав. Помня о недавнем нападении, я невольно отшатнулся. Но, обернувшись, увидел мужчину в сером плаще с опущенным на голову капюшоном. Прижав палец к губам, он призывал меня к молчанию. Сразу вспомнились слова матушки о человеке, бродившем под нашими окнами. Я было раскрыл рот, чтобы позвать Балтазара, смеявшегося вместе со зрителями над комическим представлением на театральных подмостках, но тут незнакомец приподнял свой капюшон. Я едва не упал от неожиданности. Передо мной стоял старик с бритым подбородком, довольно тонкими и приятными чертами лица, с пылкими синими глазами; овал его лица обрамляла великолепная белая шевелюра. Вылитый… Леонардо!

Леонардо был здесь, на Соборной площади! Он сбрил свою бороду — непостижимая жертва! — и осмелился ослушаться папу! А теперь он показывал мне пальцем на что-то в стороне Борго. Я же окаменел.

— Вон там, Гвидо, — прошептал мэтр. — Смотри скорее!

Я ожил. Но от удивления чуть было снова не оцепенел.

Вдоль Борго Нуово быстрыми шагами удалялся от Ватикана какой-то человек. На его голове красовалась изумительная маска удода. Та самая маска!

Я собрался было побежать следом, однако ноги еще плохо слушались меня.

— Балтазар! — крикнул я. — Быстрей ко мне!

Он быстро понял задачу и исчез.

На другом конце, на Борго, события развивались не менее стремительно. Поняв, что его обнаружили, человек в маске удода побежал. Он свернул в проулок и скрылся из виду. От Балтазара его отделяло не меньше трехсот шагов.

В это самое время у входа в Ватикан началось что-то вроде свалки. Порывистые движения, толкотня, крики:

— К оружию! К оружию! Покушение в Сикстинской капелле!

Веселье на площади поутихло. Люди недоуменно переглядывались, не зная, что подумать. Неожиданно на толпу посыпался град камней; один из солдат упал. Остальные в едином порыве выхватили свои мечи и бросились на группу, метавшую из пращей камни, крича:

— Смерть папе! Смерть Медичи!

Поднялась паника. Все завопили и побежали кто куда. Дети плакали, родители тащили их за руки, пытаясь спастись, некоторые потеряли свои маски. Комедианты старались защитить подмостки, но они в мгновение ока оказались разрушенными. В разных концах площади вспыхивали короткие стычки. Воздух наполнился звоном лезвий кинжалов и мечей, стонами. Мгновенно площадь Святого Петра превратилась в поле битвы, с которого в ужасе пытались бежать участники карнавала. Паника была неописуемая.

— Идем, — сказал мне Леонардо.

Он опустил капюшон и, преодолевая поток бегущих, повел меня за собой к дворцу. Гвардейцы у ворот предложили нам отойти. Не говоря ни слова, да Винчи показал им что-то находившееся у него в руке. Не знаю, что это было, но эффект оказался потрясающим: для видимости поколебавшись, швейцарцы раздвинулись, пропустив нас в Ватикан.

— Может, вы объясните мне? — начал я, когда мы вошли.

— Не горячись, Гвидо, успокойся! Если меня сейчас узнают, камера в Сант-Анджело мне обеспечена!

Мы направились во двор Попугая, где уже собрались прелаты, вытянувшие шеи, чтобы заглянуть в окна Сикстинской капеллы.

— Что там случилось? — спросил я одного доминиканца, чей лысый череп блестел, как намазанный маслом.

Тот казался очень возбужденным:

— Нападение! Нападение во время мессы! Кто-то пытался убить! Не знаю кого. Жив он еще или уже мертв? Но покушение на убийство было, это точно!

Он ударил себя в грудь:

— Только бы не папу… Нашего папу… О! Такое невозможно представить…

Он почти рыдал. Позволив ему причитать, я обдумывал наилучший способ проскользнуть между двумя швейцарцами, охранявшими вход. И тут я увидел Бибьену, который быстро шел к крыльцу.

— Кардинал!

Он быстро взглянул на меня и замедлил шаг, так что я смог догнать его. Сердце мое сильно билось: лишь бы он не поинтересовался стариком в капюшоне… Я затаил дыхание, но он посмотрел на Леонардо отсутствующим взглядом. Показалось, что его преосвященство хотел о чем-то спросить, однако, вновь уйдя в себя, жестом пригласил меня следовать за собой.

Мы проскользнули за ним в дверь и поднялись по лестнице, ведущей к Сикстинской капелле.

— Жди меня здесь.

Кардинал покинул нас на последней ступени, оставив под неусыпным надзором камергера. За дверью слышались шумы, приглушенные восклицания.

— Повезло, что он вас не узнал, — пробормотал я.

— Что? — откликнулся Леонардо.

— Вы хотя бы можете сказать, когда вернулись в Рим?

— Честно говоря, я и не уезжал.

— Не уезжали? Но то письмо? Приказ папы? Указ о ссылке?

— Увы, все это так! Поэтому нужна строжайшая тайна!

— Почему вы остались?

— Ты же не хотел встретиться один на один с убийцей?

— И все-таки это произошло…

— Да, в тот вечер. Я тоже виноват. Если бы я только мог предположить…

— Значит, это вы наблюдали за моим домом в последние дни?

— Я беспокоился за тебя… Но вообще-то мы можем тебя поздравить… Ты хорошо вел расследование…

— Кто это мы?

— Мы…

Впервые с лица его, которое я видел лишь наполовину, сошла напряженность. Он вынул из кармана небольшой предмет, позволивший нам без труда пройти за ограду Ватикана.

Я взял его в руку.

Это оказался перстень с камнем, на котором был выгравирован герб первого советника папы. Кардинальское кольцо Пьетро Бибьены.

— Бибьена?.. — изумился я. — Кардинал посвящен в тайну?

— Он-то и предоставил мне убежище.

— Но ведь он… Ничего не понимаю… Только что он сделал вид, что не узнал вас…

— Кардинал многим рискует. Больше, чем ты или я. Если до Льва Десятого дошло, что тот обманул его…

— Но какая Бибьене выгода от всего этого?..

Створки двери капеллы распахнулись.

— Тсс, Гвидо. Не исключено, что мы сейчас увидим убийцу!

21

К нам подошел камергер:

— Его преосвященство приглашает вас…

Мы повиновались. Мэтр поправил капюшон так, чтобы по возможности закрыть свои волосы.

Вопреки моему ожиданию капелла была почти пуста. Кроме Бибьены в ней находились майор, начальник швейцарской гвардии, и Симеон, один из личных врачей Льва X.

— Подойдите, — произнес кардинал. — Попробуем вместе распутать клубок новой загадки. Майор, не могли бы вы вкратце изложить события?

Майор, рыжий детина с молочной кожей и живыми, умными глазами, заговорил:

— Ваше преосвященство, смысл всего этого — для меня головоломка. Итак, его святейшество служил личную мессу этим утром, в одиннадцать часов. Служба проходила здесь, у этого алтаря, в присутствии семи приглашенных. Восьмой не явился. До последней молитвы месса проходила спокойно. Но сразу после нее один из приглашенных внезапно упал, словно с ним стало плохо. Это был Марино Джорджо, венецианский посол. Все кинулись к нему: тот еще дышал, но очень слабо. Его уложили поудобнее и рядом обнаружили вот эту… этот предмет.

Он показал нечто вроде маленькой стрелки из красного дерева, очень тонкой и острой, длиной около трех дюймов. Я непроизвольно поднес руку к своему затылку.

— Ничего подобного мне еще не встречалось, — продолжил швейцарец. — Должно быть, это упало, когда посол рухнул. Но может быть, доктор Симеон, осматривавший посла, расскажет поподробнее…

Симеон откашлялся. В университете, где я учился, часто хвалили верность его диагнозов и методов лечения.

— Так вот… Гм-м-м… Начну с того, что наш пациент не умер. Однако состояние его близко к критическому. Дыхание затруднено, он мертвенно бледен… Но все-таки жив. Я бы отнес его состояние к каталептическому сну. Как после сильного удара или принятия большой дозы наркотического вещества. И тем не менее пульс его снова учащается, так что я очень надеюсь, что Серениссиме 8 не придется искать себе нового дипломата…

Он вновь прокашлялся.

— Что касается острия стрелки, оно, по всей видимости, было смазано или пропитано каким-то веществом. Похоже на клей с резким запахом. Нет сомнения, что именно оно и вызвало странное оцепенение нашего пациента. Доказательством тому служит след от укола на лице.

— Куда пришелся укол? — поинтересовался Бибьена.

— Сюда…

Симеон ткнул пальцем в свою левую жирную щеку.

— Стало быть, стрелка из чего-то должна была быть выпущена, — уточнил майор. — Но ничего похожего здесь не обнаружили.

— Вы обыскали приглашенных?

— Святейший отец сам потребовал этого, ваше преосвященство. Всех гостей отвели в соседнюю комнату, заставили раздеться догола и предъявить все находящиеся при них предметы. Сами понимаете, без препирательств не обошлось, но приказ был выполнен неукоснительно. Добыча, если можно так выразиться, оказалась незначительной: несколько кружевных платочков, пара четок, мелкие безделушки. Ничего такого, из чего можно было бы выпустить эту стрелку.

— Где стоял посол во время мессы?

— Насколько помнится…

Майор прошел треть капеллы и остановился на месте, расстояние от которого до алтаря и до левой стены было примерно одинаковым.

— Марино Джордже стоял здесь, в последнем ряду.

— А вы в каком положении нашли его?

— Он лежал на спине с закрытыми глазами, рука его прикрывала голову, будто он хотел отразить удар, — отозвался врач.

Я почувствовал желание Леонардо вмешаться, но мэтр сдержался.

— Кто был ближе всего к нему во время богослужения?

— Первым увидел его падающим кардинал Пуччи, ваше преосвященство. Но он ничего не понял из происшедшего, если таков смысл вашего вопроса.

— Жаль, — вздохнул Бибьена. — Кто еще присутствовал на мессе?

— Кроме кардинала Пуччи, еще два кардинала: Армеллини и Сальвиати. Это уже четверо. Трое остальных были банкиры Турини, Гадди и Рикасоли.

Последние щедро финансировали папу, и посему он особо одарял их своим вниманием и почестями.

— А восьмой, тот, кто не явился? — спросил я. Рыжий здоровяк улыбнулся:

— Я, разумеется, сверился по списку камергера. Это главный смотритель улиц Витторио Капедиферро.

Мы понимающе переглянулись с Бибьеной.

— Есть ли у вас еще что сказать нам, что могло бы пролить свет на это темное дело, майор?

— Больше ничего, ваше преосвященство. Но если хотите знать мое мнение, никто из присутствующих не мог совершить подобный поступок. Кстати, все входы в капеллу тщательно охранялись, так что это покушение — случай необъяснимый.

Кардинал лишь махнул рукой на это замечание. Затем обратился к врачу:

— Когда можно надеяться переговорить с послом?

— Не зная природу и состав вещества, было бы преждевременно обещать что-либо. Но я поставлю вас в известность, как только он будет в состоянии говорить.

Кардинал, поблагодарив, отпустил обоих мужчин, и мы остались втроем под божественными взглядами персонажей Микеланджело.

— Синьоры, — торжественно произнес Бибьена, — мы находимся на пороге опаснейших событий. За стенами Ватикана назревает бунт. Трастевере, возможно, уже бурлит. Завтра, если не состоится вынос Святого Лика и станет известно о пропаже реликвии, в городе возникнет хаос. В нашем распоряжении буквально несколько часов. Что вы обо всем этом думаете, Леонардо?

— Ваше преосвященство… Прежде всего я… я немало удивлен…

— Удивлены?

— Я имею в виду то, что посол жив.

— Это пока под вопросом. Неизвестны последствия…

— Нет, я уверен, что он выживет. Я хочу сказать: захоти убийца по-настоящему его убить, он пропитал бы стрелку смертельным ядом. Но он этого не сделал.

— Ваш вывод?

— Он не желал смерти посла.

— В таком случае почему он выбрал именно его?

— Я и сам спрашиваю себя. Мне кажется…

Он попытался погладить несуществующую бороду.

— Да, возможно, он хотел показать, на что способен… Просто и ясно… Что папа нигде не может быть в безопасности. Впрочем, поза раненого напоминает один из эпизодов гравюры Босха: некто лежит на земле, прикрыв голову рукой. Шестая жертва… Лично я сомневаюсь, что Марино Джорджо имеет к этому какое-либо отношение. Повторяю: он уже был бы мертв.

— Допустим. Но способ? Как он смог поразить мишень, не будучи в капелле?

— Да, действительно… Ему нужна была мишень. Не важно какая. А это значит…

Винчи встал на то место, где стоял посол, и огляделся. Потом внимательно рассмотрел левую стену с фреской Козимо Росселли «Переход через Красное море».

— Камни в отвратительном состоянии. Сырость разъедает их. Можно было бы почти…

Он нагнулся, поскреб камень пальцем.

— Селитра появилась…

— Ремонтные работы уже ведутся, — уточнил кардинал. — Рафаэль этим занимается.

— А что находится по ту сторону этой стены?

— Ничего. Пустота. Этот фасад выходит во внутренний двор. На высоте тридцати футов… А под нами только библиотека.

— Значит, надо искать в другом месте… Тем хуже… Леонардо продолжил изучать стену, потом прошел к алтарю, заинтересовался правой стеной.

— Окна расположены высоко, — пробормотал он. — Никто не мог долезть или спрятаться там…

Он вернулся к центру капеллы.

— Ловкач какой-то… И все же я уверен, что посла он выбрал потому, что так ему было удобнее… Потому что поразить его было легче, чем других. Либо это был один из присутствующих…

— Обыскали всех — вот что удивительно. Впрочем, слева от Джорджо никого не было. А стрела вонзилась в левую щеку…

— Согласен, ваше преосвященство…

Мэтр повернулся ко мне:

— А ты, Гвидо, что думаешь обо всем этом?

— Способ мне непонятен, как и вам. Но у меня не выходят из головы приглашение Капедиферро и его неявка на мессу.

— Верно, — подтвердил Бибьена. — Полагаю, что со стороны его святейшества это приглашение было свидетельством доверия к суперинтенданту. И тем не менее тот не воспользовался им.

— Добавлю, впрочем, что только что на площади Святого Петра произошел любопытный случай… — продолжил я. — Случай этот имеет лишь косвенное отношение к происшествию, однако совпадение поражает… Мы с мэтром видели человека, на голове которого была маска удода; человек, казалось, бежал от Ватикана, чтобы затеряться в улочках Борго. Один из полицейских сейчас преследует его.

— Маска удода объявилась! — воскликнул Бибьена.

— Злодей обнаглел от своей безнаказанности, — поддакнул я. — И вполне можно поверить, что речь идет о Капедиферро. Под предлогом приглашения на мессу он смог пройти в Сикстинскую капеллу, затем, выполнив — не знаю уж как — свою задачу, воспользовался карнавалом, чтобы удрать, прикрывшись маской.

— Какая дерзость! Есть известия от вашего полицейского?

— Не знаю… Балтазар является помощником капитана Барбери, и ему можно доверять. Впрочем, полагаю, капитана Барбери еще не успели предупредить?

— Все произошло слишком быстро. Думаю, швейцарцы уже послали за ним и он вот-вот явится.

— Хотелось бы… Считаю, нужно срочно сходить к Капедиферро и узнать: выходил ли он, вернулся ли, почему не был на мессе, чем может оправдать свое отсутствие? Если удача на нашей стороне, Балтазар уже там.

— Обвинение суперинтенданта не понравится папе. Но у меня нет выбора.

Да Винчи, похоже, закончил размышлять.

— Библиотека, ну конечно же! Ваше преосвященство, никто не опрашивал посетителей? Ведь они находятся этажом ниже и пользуются тем же входом. Кто-нибудь да заметил что-то подозрительное…

— Ничем нельзя пренебрегать, — согласился Бибьена. — Разрешаю вам спуститься и дам соответствующие указания насчет суперинтенданта. Присоединюсь к вам как можно быстрее.

На этом мы и расстались. Мэтр и я вышли на лестницу, по которой поднимались.

— Пройти через двери — нет проблем! — проворчал Леонардо, натягивая свой капюшон. — Но сквозь стены?..

В библиотеке было пусто, но дверь не была заперта. Удивительно, что на столах и пюпитрах латинского и греческого залов лежали раскрытые книги. Создавалось впечатление, что все читатели только что ушли.

— Как только стало известно о покушении, швейцарцы, должно быть, всех выпроводили, — предположил мэтр. — Теперь нам придется разыскивать посетителей и допрашивать их поодиночке. Увы, время сейчас дорого!

Он взглянул на открытые книги, потом подошел к книге записей.

— Ага! Сейчас посмотрим…

Пока он просматривал ее, я прошел в главный зал; он тоже не был заперт, и его тоже спешно покинули: раскрытый толстый том с миниатюрами остался прикрепленным к цепочке, а дверца железного шкафа была открыта. Неяркий свет из окон мягко опускался на математические инструменты, и все, как и обычно, казалось спокойным. Однако я почувствовал нечто необычное: холод.

Я вспомнил слова Ингирами при первом посещении библиотеки: «Для удобства читателей мы разводим огонь в камине зимой». Впоследствии, приходя сюда, я и в самом деле чувствовал разницу в температурах. Сегодня же в зале было холодно как никогда. Огня в камине не было и… Камин!

Поеживаясь, я приблизился к очагу. Ни поленьев, ни щепочек, ни золы. Я наклонился, посмотрел в трубу: она была довольно широкой, взрослый человек вполне мог уместиться в ней.

Я колебался… Конечно, следовало бы предупредить Винчи… А впрочем, чего мне опасаться? Присев на корточки на поддоне, я вытянулся во весь рост в трубе. «Стена!» — сказал Леонардо.

Ощупав стенку, я обнаружил выбоину в камне. Чуть повыше — другую. Еще выше — третью. Задрав ногу, я рискнул вступить в первую, вторую ногу подтянул к другой и ощупью стал взбираться. Выбоины располагались равномерно, подъем оказался нетрудным. Вскоре я уже не видел внизу очага, а вверху различал лишь слабый сероватый свет. Так по выбоинам я постепенно поднялся на десять, пятнадцать, двадцать футов.

По мере подъема проход становился все уже, продвижение затруднялось.

Мелькнула мысль: может быть, выемки сделаны для трубочистов? Но нет, теперь я был уверен, что это дело рук… Неожиданно выемки пропали…

До верха оставалось еще футов тридцать, и добраться туда не было возможности. Вот разве что на этой высоте я, возможно, находился на уровне… Я лихорадочно щупал камни. Напротив лба слегка выступал более гладкий камень. Кирпич?

Я потянул его к себе. Это оказался прямоугольный брикет, имевший два пальца в длину и два — в ширину. Я поспешно сунул его в карман.

— Гвидо?

Мэтр звал меня снизу. Я не ответил, пытаясь дотянуться на цыпочках до отверстия. По глазам резанул свет, ворвавшийся в темень трубы. Затем я увидел… Сикстинскую капеллу.

Убийца проделал в трубе оконце, выходящее прямо внутрь!

Из-за толщины стенки и неровностей внутри были видны, разумеется, лишь часть пола и фрески с изображением Иисуса на противоположной стене. Но этого хватало, чтобы поразить стрелой лицо человека. А потом уж вставить кирпич на место!

— Гвидо!

— Я здесь, мэтр, в камине! Вы оказались правы!

— Гвидо?

Спеша спуститься, я едва не поскользнулся. Голос Леонардо стал более отчетливым.

— Гвидо, что ты там делал? Давай быстрее… Пришел Балтазар с солдатами… Они захватили…

Конец фразы заглушил поток ругательств и восклицаний.

Надо было видеть лица тех, кто находился в зале! Я вылез из камина, как черт из своего логова, — весь черный от сажи, но с торжествующей улыбкой на губах.

Мое собственное изумление было не меньше. Главный зал библиотеки, до того пустой, заполнился солдатами. Здесь же был и Балтазар в сопровождении швейцарских гвардейцев. Он, казалось, упрекал в чем-то Леонардо, тогда как швейцарцы громко переговаривались между собой. Позади этой группы двое солдат держали за плечи какого-то мужчину. Его-то я сразу узнал.

— Гвидо! — вскричал Балтазар, раскидывая руки. — Я подозревал этого старика, — он показал на мэтра, — в покушении на убийство…

— Успокойся, мы работаем вместе, — прервал я его. — Он… на службе у Бибьены.

Леонардо, неузнаваемый под своим капюшоном, кивнул головой.

— А ты, Балтазар, можешь мне объяснить, к чему весь этот шум?

— Я арестовал его, Гвидо… Я поймал этого удода!

Зажатый солдатами, тот не мог пошевелиться.

— Ну и погонялся же я за ним, можешь поверить. Хорошо еще, что он не оторвался от меня в той толчее… Но в переулках Борго я оказался попроворней. Схватил его у самой двери!

Он потряс маской, как трофеем.

— Когда он снял ее, то я опешил… Но всего можно было ожидать, не так ли? Потом я позвал подмогу и привел его сюда.

Я какое-то время рассматривал красивую голову серого удода с длинным черным клювом и цветным хохолком на макушке. И эту птицу я упорно искал с самого начала!

— И вправду хорошая добыча, Балтазар. Капитан Барбери может гордиться тобой.

Воспользовавшись установившимся спокойствием, я, отряхиваясь, направился к все еще приоткрытому железному шкафу. Мне пришлось открыть вторую створку и немного пошарить на полках, чтобы вытащить засунутый между двумя полками сверток материи, запачканный сажей.

— А вот и перышки, которые надевала наша птичка, чтобы долететь до Сикстинской капеллы…

Для ясности я развернул сверток, оказавшийся длинным балахоном. На груди был пришит карман, в котором было что-то твердое: вторая стрелка, тоже красная, тонкая и такая же острая, как и предыдущая.

— Все сомнения отпали… — заключил я.

— Гвидо, — изумился Балтазар, — а теперь ты объясни…

— Человек, совершивший этим утром попытку убийства в часовне, просто-напросто добрался до нее по внутренней части каминной трубы. Отверстие он проделал заранее и выстрелил из него вот такой штукой. Затем спустился, снял этот балахон, спрятал его в этом шкафу и спокойненько вышел из Ватикана.

— Надев прежде эту маску, чтобы не быть узнанным, — дополнил Балтазар, поворачиваясь к пленнику.

Томмазо Ингирами, державший себя достойно, несмотря на крепкую хватку солдат, затряс головой с выражением отвращения на лице:

— Все это подстроенная грубая шутка!..

— У вас есть другие объяснения, мессер префект?

— Я не понял и половины ваших обвинений!

— Не слушай его, Гвидо, сейчас он будет вешать лапшу на уши. Маска-то удода была на его голове!

— Конечно, я носил эту маску, не отрицаю. Но если бы у вас было хотя бы на пару куатрино здравого смысла, вы бы меня уже отпустили!

— Чего ради? — возразил я.

— Прикажите вашим солдатам дать мне вздохнуть, и я все объясню по поводу маски. А после пусть мою судьбу решает святейший отец, и только он.

— И то правда, — поддержал префекта библиотеки Ватикана один из швейцарцев. — Он служитель папы, и я не очень-то одобряю подобное обращение.

Балтазар немного поколебался, затем сделал знак солдатам отойти от Ингирами.

— Благодарю. Тот потер плечи.

— Ситуация эта — одна из самых нелепых. Если бы не дружба, связывающая меня с да Винчи, я ни за что не пошел бы на эту… унизительную комедию.

Он глубоко вздохнул.

— Коль уж вам так хочется знать, я крайне неохотно надел эту маску. Знать бы последствия… Одним словом, утром я обнаружил некий пакет перед своей дверью. В нем находилась эта голова удода. К ней была приложена записка, написанная рукой папы. Я по крайней мере предположил, что рука была его. В ней говорилось: «В знак расположения и для празднования первого дня карнавала посылает вам это его святейшество Лев Десятый». Сомнений у меня не возникло. Откуда мне было знать, что эта маска?.. Впрочем, чем она была? Как бы то ни было, когда я вышел отсюда, направляясь в город, я надел ее. Наш папа обожает любоваться карнавальными костюмами из своих окон, и я подумал, что ему будет приятно видеть меня среди ряженых… Но вдруг на площади Святого Петра какие-то люди принялись кричать и показывать на меня пальцами. Я еще раньше приметил несколько кучек бездельников, и, зная о напряженной атмосфере в городе, я… испугался и побежал. Вот и вся история.

— Прекрасная защита! — возмутился Балтазар. — Кого вы хотите обмануть этими баснями? Вы побежали потому, что боялись, что вас поймают и арестуют за обличающую вас маску!

— Но в чем меня обвиняют, в конце-то концов? — взорвался Ингирами.

— В совершении пяти убийств, — спокойно пояснил я. — Шести, может быть…

Все вздрогнули.

У Ингирами подкосились было ноги, но он тут же овладел собой и с кажущимся безразличием произнес:

— Вы рехнулись, мой мальчик, вы сошли с ума.

Я показал на манускрипт на столе.

— Скажите лучше, Томмазо, кто читал эту книгу до вашего ухода из библиотеки?

Он с вызовом ответил:

— Вы точно сошли с ума. Я требую встречи с его святейшеством…

Леонардо приблизился к моему уху и прошептал:

— Ты удивишься, Гвидо, количеству наших знакомых, взявших утром книги в библиотеке. В журнале я нашел фамилии Бибьены, Аргомбольдо и даже Серапики! Но список неполон, приходили и другие, не отметившиеся в книге записей!

Я взглянул на библиотекаря, потом на балахон, потом на диковинную деревянную стрелку. Подумал я и об отверстии в трубе, о шрифте Цвайнхайма, о гравюре Босха и о прочих вещах. Да, все эти элементы составляли одно целое.

— Вы встретитесь с папой, Томмазо, не так ли? Так вот, передайте, пожалуйста, святейшему отцу, что теперь мы знаем убийцу.

22

Знать имя убийцы еще не значит помешать ему убивать и дальше. Надо было поймать его и обезвредить.

Как и было предусмотрено, птичка вылетела из гнезда. Нам с да Винчи пришлось переговорить с властями, чтобы получить разрешение на посещение его жилища. А потом, после долгих сомнений и безрезультатного обыска, мы обнаружили под обивкой потайную дверь, которую удалось взломать. Она вела в небольшое помещение, в котором словно для самообличения были собраны все улики виновного в преступлениях…

В центре комнаты стоял печатный станок. Вокруг валялись многочисленные флаконы, горшочки из-под мазей и с мазями, пакетики с очень пахучими травами, различные тигели для измельчения и нагревания…

На наборной доске лежала стопа бумаги, рядом стояла деревянная шкатулка. Открыв ее, я торжествующе вскрикнул: в шкатулке находились свинцовые литеры — те самые, которые убийца использовал для печатания своих посланий. Шрифт Цвайнхайма! Удивительный шрифт Цвайнхайма!

Перед станком стояла скамеечка с разложенной на ней одеждой: костюм мавра цвета граната — тот, что видели на балу во дворце Марчиалли, шляпа, бывшая на убийце в саду д'Алеманио… На полу — две свернутые в один рулон карты с незнакомыми очертаниями, они были прислонены к кучке каких-то коробочек.

Но наибольший интерес вызвала полка, укрепленная на стене. Я с первого взгляда узнал гравюры Босха. Их было десять, и стояли они на медных подставках. Я на ходу взял одну из них и сунул в карман. Она и поныне хранится у меня. На той же полке по размеру выстроились красные стрелки вроде той, что была выпущена в Сикстинской капелле. Совсем рядом лежало и приспособление для стрельбы: прямой пологий стержень, похожий на камыш, но потолще. Дунув в эту трубочку, можно было послать в цель смертельный снаряд. По следу на пыли, покрывавшей полку, легко было предположить, что рядом недавно лежала еще одна такая трубка.

Однако самое интересное было впереди.

Среди разнообразия безделушек, занимавших полку, — черепа неизвестного животного, к примеру, и семян, похожих на большие бобы, — мой взгляд остановился на матерчатом мешочке. Я достал из него три сложенных листа, перевязанных ленточкой, и древнюю карту, попорченную годами, в которой трудно было что-либо понять.

Зато листы были покрыты изящным и правильным почерком. Они были пронумерованы; другим почерком была дописана в углу фамилия автора. Она была мне знакома: Бартоломео Платина, первый префект Ватиканской библиотеки и бывший историограф пап.

Я много раз читал и перечитывал эти три странички, и сегодня, сорок лет спустя, воспроизвожу их так, будто прочитал вчера:

«Связка 7

Лист 11

Правда о заговоре в феврале 1468 года.

Эта новая глава предоставляет мне случай сделать несколько откровений.

Многое было сказано о событиях 1468 года, и многое говорилось обо мне лично. Меня посчитали одним из подстрекателей заговора, человеком с черной душой, страстно желавшим смерти Павла II.

Я расплатился за это. До сих пор я ощущаю на своих плечах холодную сырость застенков Сант-Анджело, а в своем теле боль от острых щипцов палача.

И тем не менее я невиновен, непричастен ко всем приписываемым мне мерзостям.

Хотя Сикст IV и признал меня впоследствии невинно пострадавшим, мне все же кажется важным осветить этот отрезок моей жизни и напомнить условия, в которых происходила та печальная история. Я не побоюсь назвать истинных виновников и описать совершавшиеся ими жестокости…

В ту эпоху, более чем в другое время, — я говорю о 1460-х годах, — в моду вошло почитание античности. Рим вновь находил свои корни и вытаскивал на свет прошлое, включая статуи, храмы, законы, древние обычаи… И все это возбуждало, очаровывало наши молодые умы.

Вместе с некоторыми из моих собратьев мы пришли к мысли о создании Римской академии, члены которой обязались жить, как во времена Республики, в эпоху, считаемую нами исполненной знаниями и истинной свободой. Каждый из нас взял себе латинское имя, мы исповедовали простоту нравов, независимость мысли и отказ от мирских благ.

Самым замечательным среди нас был, конечно же, Помпонио Лето, большой ученый, эрудит, зарабатывавший себе на жизнь преподаванием и чтением лекций в университете. Кажется, именно у него возникла идея проводить собрания академии подальше от городской суеты, в забытых всеми катакомбах, которые мы открыли заново.

С каждым днем расширялся круг наших слушателей, все больше молодых людей горели желанием следовать за нами.

Но, к несчастью, разрастаясь, Римская академия изменила своей первоначальной сущности.

Появились злоупотребления.

Некоторые из новых членов, прикрываясь нашей псевдоконспиративной деятельностью, на самом деле предавались наихудшим из пороков. В катакомбах случалось встречать больше проституток, нежели эрудитов… О женщины!.. Другие академики, иногда одни и те же, удовлетворяли в академии свою страсть к интригам: им уже мало было превозносить Республику или критиковать папу — они искали способ свергнуть его.

Вскоре ветер безумия овеял самые разумные головы. Для подготовки восстания и установления демократии организовалась директория. В нее входили наиболее молодые и наиболее экзальтированные: Витторио Капедиферро в первую очередь, а также Мартин д'Алеманио, Флоримондо Монтепиори, Пьетро Портезе, Джентиле Зара, Массимо Беллаторре и одна из самых распутных женщин по имени Джульетта.

Мы же, будучи постарше, — я имею в виду Помпонио Лето, Филиппо Буанакорци и себя самого, — всячески противились осуществлению этих безрассудных планов.

Но, увы, мы не смогли им помешать…

Члены директории действовали с таким пылом и убежденностью, что им удалось привлечь к своему делу пять десятков наших сторонников. Заговорщики намеревались в первый день поста выскочить из развалин, окружавших папский дворец, напасть на Павла II во время мессы и, свергнув его, провозгласить Республику.

Ни больше ни меньше!

Но, как и следовало ожидать, заговор получил огласку…

В феврале 1468 года обеспокоенный Павел II жестоко расправился с Римской академией.

Самые старшие из нас были признаны наиболее виновными и арестованы первыми. Директория же успела в последний раз собраться в катакомбах.

Не убежденные в бессмысленности своей затеи, они приписали провал предательству одного из своих. После короткого разбирательства предателем объявили Пьетро Портезе, самого умеренного из всей группы. Именно главный обвинитель, Капедиферро, вонзил меч в его сердце.

В продолжение драмы вдова безвинно пострадавшего Портезе покончила с собой, осиротив малыша Гаэтано, которому было в то время несколько месяцев от роду.

Так что истинными жертвами прискорбного предприятия стали эти три человека.

Я же, несмотря на все мои заверения в невиновности, был без суда и следствия на бесконечные недели заключен в ужасные папские застенки.

О своих страданиях я расскажу в следующей главе».

Надо признать, что сорок семь лет спустя «малыш Гаэтано» превратился в убийцу.

Вполне вероятно, что его должность в библиотеке помогла ему в один прекрасный день обнаружить записи Платина, из которых он узнал имена своих родителей и их палачей.

Что было известно ему об этих трагических судьбах? Этого мы не знаем. Зато мы теперь твердо уверены, что Гаэтано Портезе, принявший имя Гаэтано Форлари, решил мстить. С почти полувековым опозданием…

— Как ты пришел к убеждению, что это Гаэтано? — спросил меня присоединившийся к нам Бибьена.

— Говоря по чести, ваше преосвященство, в течение долгого времени я подозревал многих. Вплоть до утра, когда библиотеку Ватикана посетили немало людей. Я лишь исключил тех, кто не мог добраться до капеллы по каминной трубе. Такую долгую и трудоемкую подготовку способен был провести только один из служащих библиотеки. Ко всему прочему, наш убийца должен был быть высоким, если судить по размеру балахона; да и мне самому пришлось встать на цыпочки, чтобы заглянуть в часовню. Что до префекта — Ингирами слишком мал и толст и не попадал в эту категорию. Вот почему Гаэтано вызвал у меня наибольшее подозрение. Затем к этому добавились некоторые детали. Так, я просил его изучить материалы о подобных убийствах, разузнать о шрифте Цвайнхайма. Короче, я сам предоставил ему возможность оказать помощь в расследовании! Потом я вспомнил, что его не было в библиотеке во второй половине дня, когда был убит Мартин д'Алеманио. Ингирами же в тот день был на месте и, следовательно, не мог обедать с гравером, прежде чем прикончить того в его саду. Плюс ко всему мы искали человека грамотного и способного отрубить голову одним взмахом топора. Гаэтано — начитанный и сильный. Плюс ко всему то нападение на мосту Сант-Анджело… Гаэтано не скрывал, что шел за мной, выйдя из библиотеки. Окажись в тот момент кто-то между нами, убил бы он его?

— Тогда почему же он спас тебя, позвав солдат?

Леонардо выдвинул свою версию:

— Потому что смерть Гвидо не входила в его планы — так мне думается. Она нарушила бы четкий порядок преступлений, наводящих ужас. Другими словами: на гравюре Босха не было места для лишней жертвы.

— К этому следует добавить роль спасителя, — уточнил я. — Попробовал бы я подозревать того, кто спас мне жизнь!

— Но уж коль скоро он ставил своей целью месть, какая ему выгода от похищения Святого Лика?

— И этого мы не знаем, — признался да Винчи. — Меня беспокоит Капедиферро… Слишком много у меня к нему вопросов…

Кардинал поддержал его:

— Утром его не было на мессе, сейчас нет дома… А теперь и эти открытия… Право, если Капедиферро возглавлял тот заговор в академии, то ничего хорошего ожидать не приходится…

— Если верить сказанному Платина, — продолжал Леонардо, — Капедиферро должен был быть первым мертвецом. Ведь это он казнил Пьетро Портезе и довел его жену до самоубийства! Значит, Гаэтано, выразимся так, оставил его на закуску, решил помучить сценами жестоких убийств…

— И что же это означает? — спросил Бибьена.

— Пока что речь идет об умозрительных заключениях… И тем не менее: раз уж молодой Джакопо Верде, как мы полагаем, нашел себе покровителя, то можно легко представить, что этим покровителем мог быть Капедиферро. После совершенного двадцатого декабря в колонне Марка Аврелия Капедиферро доставили домой записку: «Джакопо Верде дважды головы лишился. Сола опустела, весь город веселился». Мог ли он поверить в простую случайность, узнав об убийстве своего любовника? Разумеется, нет. Он понял, что послание обращено именно к нему, что это предупреждение… Затем — смерть ростовщика Зара на Форуме. Разве годы заставили забыть главу заговора о своем бывшем сообщнике? Как бы не так! Вот тут-то Капедиферро по-настоящему испугался. Могло открыться нечто, сильно его компрометирующее. Он сам старался вести расследование, отстраняя всех — вроде нас, — кто мог бы бросить на него тень. Потом обнаружилась голова Джульетты в колонне Траяна, а также вторая половина надписи: «Того, кто грешит… накажет Бог».

Зара, Джульетта, Форум, колонны, грех, наказание… Намек на заговор академиков стал явным. В то время как мы гонялись за маньяком, Капедиферро точно знал, на ком остановить свой выбор. Отсюда и его поспешность при заключении обжигальщика в тюрьму, и казнь при отсутствии доказательств: Капедиферро был уверен, что тот не причастен к убийствам, и для него главное было в том, чтобы Донато не заговорил! Да вот только Гирарди не был убийцей, и преступления продолжались: наступила очередь гравера д'Алеманио, убитого стрелой; правда, прошла незамеченной смерть Флоримондо Монтепиори.

Подумаем теперь о дилемме, вставшей перед суперинтендантом: он отвечал за поиски, знал, что они идут по ложному следу, но должен был воспрепятствовать направлению их на верный путь… Ведь он был убежден, что будет следующей мишенью! Так вот! Короче говоря, я думаю, что именно этого и добивался Гаэтано: заставить расплатиться Капедиферро за смерть своих родителей, применив способ медленный и особо изощренный.

Мы долго молчали после длинного монолога да Винчи. Нас поразила логичность его рассуждений, и мне нечего было к этому добавить.

Кардинал заговорил первым:

— Ладно… Что можно теперь ожидать от главного смотрителя улиц?

— Я хотел бы зайти к нему, — предложил я, втайне надеясь повидать красавицу Флору. — Он не мог исчезнуть просто так, и может быть, удастся почерпнуть кое-какие сведения.

— А потом?

— Увы!.. — начал было Леонардо. Вновь наступило молчание.

— Согласен. Оставим на время эту проблему. Как вы думаете, где может скрываться Гаэтано?

Мэтр показал на карту, найденную вместе с записями Платина. На ней было нанесено несколько прямоугольников, соединенных между собой тонкими красными линиями. Линии были довольно прямыми, но некоторые не имели начала или конца, а другие были почти стерты. В верхней части карты один из прямоугольников был покрупнее и заштрихован.

— Перед нами, ваше преосвященство, без сомнения, план катакомб… Полагаю, он составлен раньше откровений Платина и должен относиться к эпохе Римской академии. Однако ничто не указывает на то, что Гаэтано укрылся именно в них.

— Одного плана мало, — заметил кардинал. — Необходимо знать, где входы в это подземелье. Насколько мне известно, сейчас не так-то уж и много сведущих людей.

— Разве что бывшие заговорщики… — предположил я.

И пристально всмотрелся в карту, силясь проникнуть в ее тайну.

— Между прочим, — продолжил я, — мне кажется, я знаю, кто мог бы дать нам сведения о Гаэтано. Это лишь предположение, но если это тот человек, о ком я думаю, то он поможет нам лучше, чем кто бы то ни было.

Бибьена и Винчи приблизились ко мне, нетерпеливо ожидая разъяснений.

23

Чтобы достичь Пантеона, нам пришлось пройти через несколько постов — солдаты контролировали подступы к собору Святого Петра и к Борго. Потасовки на улицах прекратились, но отмечались скопления народа в южной части Трастевере, и трудно было сказать, были то бунтовщики или просто любопытствующие.

Кроме того, стало известно о неповиновении многих народных дружин — в частности, на Марсовом поле, — отказывавшихся сдать оружие. Поговаривали, что влиятельное семейство Колонна, враждующее с Медичи, здорово раздувало это пламя неповиновения.

Все эго создавало атмосферу тревоги, так что большинство римлян предпочли отсиживаться в своих домах. Улицы почти опустели, маски исчезли, мрачное зимнее небо еще ниже нависло над городом.

Пока мы шли, я пересказал Леонардо содержание моих бесед с вдовой д'Алеманио.

Мэтр в основном пришел к тем же выводам, что и я, и тоже рассчитывал извлечь немало полезного из посещения дома гравера.

Нам повезло: дверь открыла сама служанка. У нее было очень усталое лицо, но она все же попыталась улыбнуться.

— Мессер Синибальди?

— Розина… — произнес я. — Розина Форлари?

Черты ее сразу затвердели, из глаз выступили слезы.

Она оглянулась через плечо, опасаясь, как бы нас не услышал кто-нибудь из родственников покойной. Убедившись, что рядом никого нет, женщина предложила нам пройти в кухню, где ее ожидала гора немытой посуды. Она прикрыла дверь и оперлась о нее спиной.

— Вы пришли по поводу Гаэтано, правильно?

Я кивнул:

— Вы видели его сегодня?

Вытащив из-под передника большой носовой платок, она вытерла глаза и высморкалась.

— Он приходил ночью… попрощался с хозяйкой… Сказал мне, что уезжает насовсем. Что больше я не увижу его…

Конец фразы утонул в рыданиях.

— Розина, — настаивал я, — нам крайне важно поговорить с ним прежде… прежде чем этого не сделали другие…

Она с тревогой взглянула на меня:

— Он опять наделал глупостей?

— Боюсь, что да…

— А ведь он стал таким спокойным… так любит свою библиотеку…

Она вздохнула.

— Но нет, нет, я не знаю, где он. У него есть комната в Ватикане…

— Мы только что оттуда, там его нет. Он не упоминал при вас какое-нибудь потайное место?.. Катакомбы, к примеру?

— Ах! Опять начинаются эти истории! Да будет ли им конец?

Я придвинул табурет, чтобы она могла сесть.

— Да, что-то вроде продолжения старых историй… Розина, выслушайте меня… Мы знаем, что отец Гаэтано был убит… Пьетро Портезе… ведь это его отец, не правда ли? Известны нам и причины, по которым умерла его мать. Все это нелегко пережить… ему… и вам. Нам хочется понять… это в его интересах.

Она глубоко вздохнула и по очереди оглядела нас. Остановила взгляд на мне. И наконец решилась:

— Да, пережить это было нелегко, вы правильно сказали. Его мать… она была моей сестрой. Гаэтано не исполнилось и десяти месяцев, когда она умерла. Она еще кормила ребенка грудью! Мы так и не узнали, что произошло. Знали только, что Пьетро встречался с какими-то странными людьми. Однажды вечером кто-то принес его тело к нашему порогу. Его то ли зарезали, то ли что-то в этом роде. Джинна, сестра моя, была слаба здоровьем. Она не смогла этого вынести. И два дня спустя она… бросилась в Тибр.

Розина вновь утерла щеки платком.

— Что было делать с ребенком, спрашиваю я вас? Пришлось мне стать ему матерью. Через какое-то время ко мне пришла синьора д'Алеманио. Я не была с ней знакома, но она объяснила, что ей обо мне говорили и что она хотела бы, чтобы я работала у нее. Могла я взять с собой и Гаэтано, но при условии, что назову его своим сыном и дам ему другую фамилию. Несколько чудным показалось мне такое предложение. Она наверняка что-то знала, вы не думаете? Право… Однако служба была приличная, а хозяйка такая любезная, приветливая, особенно с малышом. Вот так я и поступила к д'Алеманио. Повзрослев, Гаэтано превратился в маленького повесу. Вечно пропадал на улице, дрался. Он не терпел, когда его просили сделать что-нибудь — помочь в уборке, например, — и не переносил поучений. Слушался только синьору. С ней он был ангелочком! Она даже научила его читать, писать и прочему… Разрешала ему брать любую книгу. «Бери, Гаэтано, читай!» И он учился с удовольствием, знания давались ему легко. Меня это совсем не удивляло, потому что его отец был очень умным! Гаэтано был очень любознательным, задавал такие вопросы и давал такие ответы!.. Настоящий философ! Одним словом, я надеялась, что обучение образумит мальчика. И подумать только! Ему уже перевалило за двадцать, а он так и остался бездельником: спал днем, напивался вечером, приходил домой под утро… Правда, какое-то время все же работал в гравировальной мастерской: хозяйка настояла. Но он и мэтр Мартин почему-то не поладили друг с другом. Однажды Гаэтано — ему тогда было около тридцати — повздорил с одним настоящим синьором, нунцием из Ватикана. И как раз перед Пантеоном. Все началось с оскорблений, с ругани, а кончилось дракой. Синьор потерял сознание. Нунций, вы только подумайте! Гаэтано арестовали. Ему грозили годы и годы каторги в каменоломнях. И тут вмешался ваш отец. Они о чем-то говорили в тюрьме, и хозяйка приходила туда… Она, верно, рассказала ему о его родителях, о том, как выучила его. А отец ваш и вправду оказался душевным человеком! Я очень плакала, когда он погиб… Во всяком случае, через месяц Гаэтано освободили. Но ему велено было немедленно покинуть Рим. Я и плакала от горя, и смеялась от счастья… В один день они спасли его для меня и сразу отняли! Гаэтано, как сейчас помню, уехал 7 апреля 1500 года, сперва в Геную, потом в Испанию. И там нанялся матросом. Уж и поплавал он, скажу я вам! По морям, о которых никто и не знал… Один раз его корабль разбился у какого-то неизвестного острова, где жили дикари. Те вполне могли убить его… Не знаю уж, как он выпутался. Так вышло, что прожил он с ними довольно долго, ходил нагишом, как они, ел обезьян, каких можно видеть в зверинце папы. Я полагаю… Она замолчала надолго.

— Он не очень-то любил рассказывать об этом, но я полагаю, он даже жил с одной из женщин того острова… Да… А впрочем, неизвестно, как другой поступил бы на его месте… Однажды туда пришел другой корабль, португальский. Гаэтано уплыл на нем, но больше никогда не плавал. Он решил, несмотря ни на что, вернуться в Рим. Что и сделал.

— Он привез сувениры из своих странствий? — поинтересовался Леонардо.

— Целый сундук! Разные ожерелья, засушенные растения, какие-то мази… И невиданное оружие тоже: трубочки, стреляющие стрелами… Он еще долго даже продолжал что-то рисовать на своей груди. Право, как дикарь!

Да Винчи сжал мою руку: мало-помалу мои предположения оправдывались!

— Когда он появился… О Боже! Прошло-то семь лет! Семь лет! Он был… почти черным! В плечах раздался… И с бородой! Встреть я его на улице, не узнала бы! Однако надо было прятать его. Я обратилась к хозяйке, и та поселила его в своем домике в порту Рипа-Гранде. Хочу сказать, что хозяйка была состоятельной женщиной. Ей принадлежат этот дом, мельница на Квиринале, амбар для хранения муки и при нем домишко… Все это досталось ей в наследство. Гаэтано жил там почти год, никуда не выходил, читал запоем, писал. Довольно быстро он понял, что о нем уже забыли. Тот нунций перебрался в другое место, бывшие товарищи тоже разбрелись кто куда. Когда ему надоело сидеть взаперти, хозяйка подыскала подходящую работенку: должность в библиотеке Ватикана. Поначалу ему пришлось трудновато, но он доказал, на что способен. Ведь он знал латынь, испанский и немного французский. Ему стали доверять.

В 1512 году его назначили помощником префекта. А вообще-то он замещал Ингирами, потому что того почти никогда не было на месте.

— И он не боялся быть узнанным? — удивился я.

— В этом квартале ему нечего было бояться. К тому же он был осторожен, особенно вначале: никогда ни с кем не спорил, избегал заговаривать первым…

— А как же мэтр д'Алеманио?

— Синьора не хотела, чтобы хозяин знал о его прошлом. И он никогда не интересовался судьбой Гаэтано, так чего ради лезть ему в душу?

— А лошади… — вмешался Леонардо, — он любил лошадей?

Старая служанка взглянула на мэтра так, будто он изрек пророчество.

— Да, так оно и было! Он пристрастился к ним, когда скитался по Испании. А раз его комната находится в Ватикане, он в любое время мог брать лошадь в папской конюшне. Думаю, он хороший наездник…

Она посмотрела на наши удовлетворенные лица и нерешительно спросила:

— Вы… вы из-за этого пришли? Он украл лошадь? Не хотелось ни лгать ей, ни разбивать ее сердце.

— Это… несколько сложнее, — слукавил я. — Он неким образом… как бы сказать… получил старые долги. Очень старые. Но верно и то, что он уехал навсегда. Чтобы утешить вас, я сказал бы… что у него не было другого выхода.

Смалодушничав, мы быстро положили конец беседе и ушли, горячо поблагодарив старую Розину. Все равно рано или поздно эта женщина узнает правду…

Группа солдат обложила дворец Капедиферро. От нечего делать они играли во дворе в кости. Их заранее предупредили о нашем прибытии, и нас без промедления пропустили в небольшую красную гостиную, где уже находились обе родственницы главного смотрителя улиц.

По их разгневанным лицам можно было судить о том, как неприятна дамам вся эта суматоха.

— Надеюсь, вы последние, господа? — раздраженно спросила мать. — Нам часами задают вопросы, на которые мы не знаем, что отвечать!

Леонардо, из учтивости откинув свой капюшон, заговорил примирительным тоном:

— Нас тоже огорчает этот беспорядок, сударыни, и мы хотели бы устранить его. Однако случилось нечто серьезное, и от ваших показаний, возможно, зависит жизнь человека.

— Даже так? — вздохнула она.

— Мы этого очень боимся, — подтвердил Леонардо. Пока завязывался разговор, я не спускал глаз с Флоры. Она восхитительно смотрелась в платье из голубой тафты, вышитом жемчужинками, однако отвечала на мои взгляды с глубочайшим безразличием. Ее холодность обескуражила меня. Несколько дней назад она открыла мне свою дверь и свое сердце; я до сих пор ощущал прикосновение ее волос к моим плечам…

— Когда вы обнаружили отсутствие мессера Капедиферро? — продолжил да Винчи.

— Вчера он не обедал. В этом нет ничего необычного, но он не появился и к ужину…

— А ночью?

— Горничная нашла его постель нетронутой.

— Взял он с собой одежду, оружие, какую-либо вещь?

— Синьор… — раздраженно ответила старшая Альдобрандини, — ваша полиция раз десять обыскала весь дом… Да и слуги уверяют: ничего не пропало. А вообще мы с дочерью живем здесь не больше месяца. Я не веду учет одежды моего кузена и не слежу за его приходами и уходами.

— Показался ли он вам обеспокоенным? — вмешался я. — Казался ли он в последнее время чем-то озабоченным, молчаливым? Или был с вами откровенен?

— Вы говорите о главном смотрителе улиц, молодой человек! Не знаю, принято ли это в вашей семье, но в нашей…

К нашему большому удивлению, Флора оборвала ее:

— Вам лучше сказать правду, мама…

Все озадаченно посмотрели на девушку. Меня же ее выходка не удивила.

— …иначе мессер Синибальди опять будет торчать под нашими окнами… Впрочем, вас не видно было уже три дня, — бросила она в мой адрес. — Должно быть, прятались в кустах шиповника… Вы там исцарапали себе лицо?

Поразившись такому нахальству, я невольно пощупал щеки: они горели.

К счастью, Леонардо вывел меня из затруднения:

— Что это за правда, о которой говорит ваша дочь?

Синьора Альдобрандини замялась:

— Об этом… о таком говорить не приличествует, и мой кузен не простит мне…

— Ваше умолчание, синьора, повлечет за собой еще худшие последствия.

— Ну… раз вы так считаете… Так и быть! Два дня назад, утром, когда я проснулась, мне показалось, что я слышу рыдания со стороны кухни. Я спустилась и, открыв дверь, увидела своего кузена. Он сидел за столом перед кувшином с вином, одетый, будто только что пришел домой. Он плакал. Я подумала, что это от вина, потому что он, по всей видимости, был пьян. Он что-то невнятно бормотал… какие-то ругательства. Заметив меня, он встал и, сжав кулаки, прошел мимо. Я ясно расслышала, как он сказал: «Но я туда пойду! Можешь мне верить, пойду!» Потом он поднялся в свою комнату. Я даже не понял