/ Language: Русский / Genre:detective

Рыцарь чужой мечты

Галина Романова

Ирина уже давно жила со Стасом по инерции. Как говорится, любовь прошла – семья осталась. А тут, случайно столкнувшись с мужчиной из соседнего дома, услышала, что тот любит ее всю свою жизнь. Приятно, слов нет! Правда, Ирине было совсем не до воздыхателя. Внезапно умер муж ее лучшей подруги Наташки. Причем вслед за ребенком. Убитая горем женщина пустилась во все тяжкие, и вскоре ее нашли мертвой. В предсмертной записке Наташа призналась, что сама отравила мужа. Но правоохранительные органы в это не поверили. А вскоре милиция заинтересовалась Ириной, так как по завещанию все имущество Натальи досталось подруге…

Галина Романова

Рыцарь чужой мечты

Все герои и действия вымышлены, любое сходство является совпадением.

Автор

Глава 1

С утра мозг заела дребедень из старого мультфильма. Ну просто выдолбила в голове громадные дырки.

– Надоело! – гнусавил лягушонок-сын в том самом мультике про Дюймовочку.

– Что надоело? – задавалась вопросом его лягушачья мамаша.

– Все надоело! – квакал в ответ сынок.

Вот-вот, и ему тоже все надоело. Ну просто до такой степени все надоело, что иногда в своем злом отчаянии – грех признаваться – он желал зла всему человечеству.

– Так ляг, поспи! – советовала мамаша.

– Не хочу спать! Надоело!

– Тогда иди учиться, – все еще пыталась она вразумить свое дитяти.

Он выучиться успел. Успел до того, как все обрыдло. И диплому радовался, и образованию, будто это могло иметь значение.

– Не хочу учиться! – вопил мультяшный лягушонок. – Хочу жениться!..

Жениться он уже не хотел. Успел в свое время. Женился. Попробовал зажить со своей женой долго и счастливо. Не получилось – развелся. Добавил к собственной тягостной скуке еще и стойкое неприязненное отношение к браку, только и всего.

Пора было задаваться риторическим вопросом: что делать?!

Хотя ведь задавался, и не раз. Беда! Ответа не было.

Друзья пожимали плечами, не понимая, что он вообще хочет от жизни, ведь все вроде сложилось, чего еще. А отец…

Отец его, кажется, ненавидел. Так тоже бывает иногда.

Александр остановился возле подъезда и с тоской оглядел двор. Здесь прошло его детство, плавно миновало отрочество, проскочила незамеченной юность и грозилась нагрянуть старость.

А что? Так ведь, наверное, все и произойдет. Он будет день за днем шлепать по утрам на нелюбимую работу. Вечерами возвращаться усталый, злой и опустошенный. Станет садиться за обеденный стол, жрать нехитрый холостяцкий ужин из пельменей и бутербродов с колбасой, выпивать бутылку пива и дремать перед телевизором. Перспективно, нечего сказать. Но ведь так все и будет. Так прожил жизнь его отец. Так проживет и он.

– Здравствуй, Саня. – Арина Валерьяновна, что жила в квартире напротив, с осуждением посмотрела на его вытянувшуюся футболку и не вполне свежие джинсы. – Как папа?

– Папа? Нормально, – пробурчал он, забыв поздороваться с дотошной теткой.

– Слышала, вы опять скандалили? – Старая перечница осуждающе поджала тонкие выцветшие губы.

– Да? – Он неумело изобразил недоумение и покачал головой. – Да вроде нет.

– Как же нет, если Степан Александрович снова кричал! – возмутилась та, не собираясь отставать. – Нельзя так, Саня! Нельзя! Он старый человек и требует снисходительного к себе отношения, а ты…

– Что я? – Александр отвернулся.

Он всегда теперь от нее отворачивался, хотя раньше бывали моменты, когда находил в общении с соседкой утешение.

– А ты грубишь ему. – Арина Валерьяновна слегка повысила голос. – Он болен, стар, одинок и… И говорить с ним ты не можешь в подобном тоне!

А как он должен говорить со старым паршивцем, который ежедневно гонит его прочь из отчего дома, интересно?! Как должен реагировать, когда родной отец выбрасывает из шкафа его вещи, приговаривая, что им место на свалке вместе с хозяином?! Должен улыбаться, делая скидку на старческий маразм, что ли?

А ему это надоело, черт возьми! Арина Валерьяновна, между прочим, с некоторых пор тоже перекочевала в разряд дико надоевших ему людей.

– К вам приходил участковый, – порадовала его соседка.

– Да? А зачем?

– Узнай у папы, – посоветовала та и двинулась старческой семенящей походкой в сторону крохотного магазинчика, притулившегося в соседнем доме, аккурат напротив их подъезда.

«Узнай у папы!» Что можно было у него узнать, о чем спросить, без опасения нарваться на очередной двухчасовой скандал! Нет уж, он лучше промолчит. А еще лучше – уйдет куда-нибудь вечером. Вопрос вот только – куда?

Дверь квартиры оказалась запертой изнутри на щеколду. Это отец ее навесил из-за настырного своего нежелания пускать его в квартиру. Правда, потом все равно впускал, но предварительно мог продержать его на лестничной клетке минут десять, а то и больше, переговариваясь через замочную скважину. Зрелище для алчных до сплетен соседей. Что-то сегодня?..

– Па, открой, – попросил Александр устало.

– Зачем? – поинтересовался настырный старик.

– Домой хочу.

– А есть он у тебя, дом-то, гадина?! Это мой дом! Мой!!! – тут же завопил отец.

– Пусть так, – согласился Александр, хотя опротестовать мог влегкую, имея право ровно на половину жилплощади. – Открой, пожалуйста!

Возникла пауза, заполненная приглушенными звуками с улицы и хлопаньем входных дверей этажами выше и ниже. Отец размышлял минут пять, а может, дольше. Ожидание всегда казалось Александру долгим и изнурительным. За это время он успевал обычно детально рассмотреть свою дверь, в которую до смерти матери входил безо всяких задержек, растрескавшиеся деревянные перила лестницы, пыльное подъездное стекло и дверь квартиры напротив, где среди кружевных салфеточек прозябала в своей старости Арина Валерьяновна.

Отец отозвался совсем неожиданно и даже чуть дверь приоткрыл, предусмотрительно заблокировав ее дверной цепочкой.

– Пущу на одном условии, – вдруг выпалил он, строго глядя на сына из-под кустистых седых бровей.

– На каком? – удивился Александр.

Это было что-то новенькое. И наверняка гадкое – ни на что хорошее рассчитывать не приходилось.

– Мне это… Нужно в банк! – с вызовом воскликнул отец.

– И что? Проводить тебя туда? – Он все еще не понимал, куда клонит старый маразматик.

– И проводить тоже. И еще… – Старик пожевал полными губами, скрипнул костылем, на который опирался. – Мне нужно взять кредит в банке, нужен поручитель. Пойдешь?

– Кредит? В банке?! – удивлению не было предела. – Зачем тебе кредит? Тебе пенсии за глаза хватает и…

– Не твое собачье дело, сыночек. – Карие глаза отца зло прищурились. – Может, я жениться хочу, во! А мне деньги на машину нужны, мой «Запорожец» сдох еще пять лет назад. Так пойдешь поручителем или нет? – И тут же, не дождавшись его ответа, пригрозил: – Пойдешь – домой войдешь, нет – спи на лестнице!

Отец собрался жениться! Вот это был номер! Это было что-то из ряда вон выходящее, и не потому, что Александр не мог представить себе невесту отца, а потому, что не мог представить своего старика вообще рядом хоть с кем-нибудь. Поскольку тот был жаден, мелочен, сварлив и до отвратительного неопрятен. Кто же мог польститься на такое сокровище? Уж не Арина ли Валерьяновна? А что, такой вариант возможен. Неспроста же она так печется о нем, заступается постоянно, а Александра всякий раз гнобит за неосторожно сказанное грубое слово.

Кредит, стало быть, собрался взять на новую машину, ну-ну.

– Хорошо, – сдался он очень быстро. – Я согласен стать твоим поручителем, но у меня тоже условие.

– Какое еще?

– Со своей супругой ты здесь жить не будешь.

– И не собирался, между прочим, – фыркнул тот, обильно брызнув слюной. – Очень надо мне молодуху сюда тащить! На рыло твое любоваться день за днем! Нам, может, жить осталось два понедельника, чего же отравлять себе сладкие дни. Ладно, входи уж…

Цепочка с лязгом была отброшена в сторону, и через мгновение Александр входил в свою квартиру. Вошел и тут же поморщился. Вонь в доме стояла непереносимая. Мало того что отец курил, где попало оставляя окурки и пепел, так еще и приготовить себе что-то сподобился. Что-то, пахнущее кислятиной и подгоревшей селедкой.

– Чего морщишься, не по нраву мой харч? – уловил старик тут же брезгливую гримасу сына. – Так тебе его и не жрать. Топай к себе и не высовывайся, чтобы глаза мои тебя не видели. Дай хоть напоследок пожить в этом хлеву спокойно.

То, что квартиру он самолично превратил в хлев, отец признавать не собирался. Во всех бедах и старческой неустроенности он всегда винил его – своего великовозрастного сына. Он, по понятиям отца, и только он должен был делать ремонт, уборку, стирку, готовку. В общем, ублажать все желания маразматика.

Конечно, он должен был, кто же спорит. И убирать, и стирать, и ухаживать за стариком, если бы…

Если бы не гнусное в ответ обращение.

В какой-то момент Александр просто не выдержал, сломавшись, и делать все это перестал. Перестал замечать груды старческих грязных кальсон и рубашек. Перестал мыть за отцом посуду и сметать с ковров окурки с пеплом. Перестал готовить, потому что все вдруг оказывалось невкусным, гадким и неэкономичным.

И как только делать все это Александр перестал, отец возжелал выселить его из трехкомнатной квартиры в центре города.

– Выселю тебя, – предавался старик мечтам неоднократно. – Продам эти хоромы. Куплю себе небольшой домик в деревне, заведу бабу, скотину, все равно какую…

Александр так и не понял – отцу было безразлично, какая баба поселится рядом с ним или какая скотина встанет в стойле? Наверное, и то и другое в равной степени.

В кухне, как всегда, царил полный кавардак. На столе груда газет. Поверх них колбасные шкурки, яичная скорлупа, очищенные наполовину огромные огурцы. Там же пепельница, дыбившаяся грудой папиросных окурков. В раковине грязные сковороды, тарелки, кастрюли. Тюлевая шторка, которую мать обычно стирала раз в неделю и тщательно утюжила, расправляя каждую складочку, была скручена жгутом и заброшена на распахнутую настежь форточку. Боковая стенка холодильника залита кетчупом, успевшим схватиться так, что не оттереть. В большой комнате наверняка было не лучше.

И как этот человек, с трудом передвигаясь на костылях, ухитрялся за день выгваздать таким образом квартиру, всякий раз изумлялся Александр. Будто бы нарочно, будто бы назло, будто бы мстя за мать, при которой в доме царил образцовый порядок.

Александр открыл холодильник, достал из морозилки початую пачку пельменей. Слава богу, цела. А то тащись снова в магазин, покупай, потом снова просись в дом. Пустая кастрюля нашлась на верхней полка в шкафу у окна, куда отец не мог дотянуться. Ее Александр намеренно прятал, чтобы было в чем приготовить.

За его манипуляциями отец наблюдал с поразительным благодушием. Таким его Александр уже давно не помнил. Потом и вовсе удивил, спросив:

– Чего не поинтересуешься, на ком я собрался жениться?

– Мне все равно. – Он пожал плечами, поднял перевернутый на бок табурет, отряхнул его и сел возле окна.

– Так уж и все равно! – не поверил папаша, громыхнул костылем, подходя поближе и заглядывая ему в лицо со спины. – Не верю, что все равно, Саня! Не верю, хоть убей!

– А мне все равно, веришь ты мне или нет. – Александр чуть подался от него в сторону – таким стойким зловонием пахнуло от отца.

– Во-во! Весь ты в этом, ублюдок! Все тебе все равно! Что отец гниет заживо в этой хате – все равно! Что ему порой жрать нечего – тебе тоже все равно!

– Па, не начинай, ладно? – попросил Александр, пристально глядя в окно на соседний дом. – Я очень устал.

– Устал! Устал он, глядите-ка! – брызнул слюной ему прямо в ухо старик. – От чего устал? От самого себя? Неудачник хренов! Ходишь на работу в глупую контору, которая трещит по всем швам. Торчишь там с утра до вечера за компьютером, все программу мечтаешь какую-нибудь изобрести! Не получится, Саня, поверь мне. Ничего у тебя не получится.

– Почему? – равнодушно поинтересовался он.

– Потому что ты неудачник! Ты ничего не можешь и никогда не сможешь уже, никогда! Время твое ушло! Тебе сейчас уже тридцать пять, так? Так! В эти годы все твои друзья уже детям начинают сколачивать состояние, а у тебя еще и своего не сбито! Ты же ничего не имеешь и не умеешь! Только вон за чужими бабами по окнам следить!..

Александр вздрогнул, как от удара костылем по спине. Такое ведь тоже случалось – отец его, бывало, поколачивал, когда он не успевал увернуться и удар приходился неожиданным и негаданным. Сейчас тот его не ударил, но хлестнул жестоко. Уж лучше бы костылем, чем такими словами. А отцу этого только и нужно было. Он тут же вскочил на своего конька:

– Она никогда не будет твоей, никогда! Она не такая, чтобы позариться на неудачника вроде тебя! Видал, какой у нее мужик! Видный, красивый, а машина у него какая! И уж в штанах у него, поверь, есть все, чтобы сделать женщину счастливой. А ты!.. От тебя даже твоя спирохета, Лизка, и то сбежала.

Лизка не сбегала – Александр сам оставил ее. И об этом отец прекрасно знал, но он был бы не он, если бы не переиначил ситуацию в свое удовольствие.

– А почему она сбежала? – продолжал тот наслаждаться его унижением. – Потому что ты ничтожество! Ты ведь… Господи, и чего мать всегда считала тебя красавцем, ума не приложу! Чего в тебе хорошего?!

Вот тут, конечно, папаша завирался.

Даже сейчас, придавленный гнетом сильнейшего равнодушия к собственной судьбе, утративший общественную значимость, Александр выглядел очень даже ничего. Высокий, русоволосый, с пронзительно голубыми глазами, унаследованными от матери. Да и мускулатура какая-никакая имела место быть. Он ведь вечерами частенько от отца в спортзал сбегал. И нередко, пожалуй, даже сверх положенного натыкался на заинтересованные взгляды представительниц слабого пола. Беда – его это мало трогало.

– А девочка-то чудо как хороша! – не унимался отец, поскрипывая правым костылем у него за спиной. – И, слыхал, не очень жизнь у нее сложилась…

– Как это?! – не удержался от удивленного возгласа Александр, хотя и давал себе зарок не идти на поводу у низменных отцовских помыслов. – Ты только что сказал, что мужик у нее ого какой.

– Мужик-то ого, да толку что? – Отец медленно обошел его, сидящего на табуретке, и оперся заскорузлыми ладонями о шершавый подоконник, не крашенный уже лет пять как. – Бабы во дворе болтали, что не сложилась у них жизнь.

– Да? Не слышал ничего подобного, – задумчиво произнес Александр скорее для себя, чем для отца.

Но тот среагировал мгновенно, тут же плюнув в его сторону:

– Да что ты можешь слышать? Что?! Ты же от ящика глаз не отрываешь! Днем в компьютер, вечером в телевизор пялишься. А жизнь твоя проходит, Саня. Поверь мне, пролетит, и не заметишь как!..

Это были, наверное, единственно мудрые и незлые его слова за долгие месяцы. Александр вскинул голову в надежде услыхать от отца еще что-нибудь подобное, но тот неожиданно умолк, а потом и вовсе ушел с кухни. Через пару минут квартиру заполнил оглушительный рев телевизора. Старик всегда так смотрел его, невзирая на время суток и желание Александра отдохнуть хотя бы ночью.

Пельмени он съел безо всякого аппетита, как ел их почти всегда. Пельмени, потом жидкий недорогой чай. И снова к окну в надежде увидеть ее – желанную девочку из безвозвратно счастливого детства.

Оно счастливым было у него. Действительно счастливым и почти безоблачным. Отец почти всегда работал, дома бывал мало. Когда появлялся, сын по большей части уже спал. И отвратительный нрав отца как-то не давал о себе знать до тех самых пор, пока не умерла мать. Не стало матери – не стало и семьи. Своей создать – такой же прочной и счастливой – у Александра не получилось. Лизка оказалась немного…

Или не Лизка, а он оказался не готов идти на поводу у ее капризов и капризов ее мамы, непременно желающей жить вместе с молодыми и принимать непосредственное участие в создании и укреплении их ячейки. Как пошло все не так с самого начала, так и продолжилось.

– Все они одинаковы, Сашок, – утверждали его друзья, отжившие в браках лет по пять-семь. – Ничего нового, если стол и кров один на двоих. Не тешь себя мыслью, что с кем-то может быть по-другому.

А он вот тешил. Мало того, почти верил, что у него все было бы по-другому с кем-то еще. И этой кем-то могла быть только одна – девочка из его детства. Та, что жила в доме напротив.

Он выбрался из-за стола с тяжелым сердцем. Не хотел, да вымыл всю посуду. Прибрал со стола. Неожиданно для себя подмел пол. Может, в благодарность, что отец не донимал его сегодня. Потом стащил с форточки шторку, стряхнул ее и занавесил аккуратно окно, попутно подумав, что надо бы ее выстирать. Подумал и решил вынести мусор.

– Па, я мусор вынесу, ты не запирайся, ладно? – предупредил он старика, задремавшего перед телевизором.

– Ладно, – ворчливо отозвался тот. – Ты на вторник отгул возьми. Меня во вторник в банке ждут с тобой. И документы приготовь. Паспорт там, военный билет на всякий случай. Да! И справка твоя о зарплате нужна непременно. Справка о доходах. Возьмешь?

– Возьму, – согласился Александр.

Он бы теперь всю бухгалтерию швырнул к его ногам, лишь бы тот дремал и не скандалил попусту.

– Иди уже. – Отец чуть скосил на него хитрющие глаза и хихикнул: – Она ведь тоже в это время мусор выносит обычно. Поспеши, а то опять ее прозеваешь, красавчик!..

Мусорные контейнеры расположились далековато. Удобства в этом пенсионерам виделось мало. Приходилось идти проходным двором мимо гаражей на пустырь, это метров триста, не меньше. Но санэпиднадзор был непреклонен: нельзя располагать помойку в таком дворе, как их. Ничего, пройдетесь, для здоровья только польза.

Александр был со службами этими абсолютно солидарен. Двор был великолепен, до стерильности чист, загадить его мусором было бы кощунством.

Дворовый колодец из четырех пятиэтажных домов был почти полностью залит асфальтом, исключение составляли клумбы и детская площадка. Двор ежедневно вылизывался местным дворником дядей Толей. Он же поливал всю растительность, радующую глаз с весны до глубокой осени. Ну какие тут могут быть мусорные контейнеры! Не место им под окнами. А что ходить приходилось чуть дальше, чем хотелось бы, не беда. В этом Александр даже видел определенные удобства. Как вот сегодня, к примеру, когда он вышел из подъезда и увидел под аркой проходного подъезда до боли знакомый и желанный силуэт.

Глава 2

Из мусорного мешка отвратительно несло затхлой рыбой. Стас вечером упивался пивом с воблой. Потом, не удосужившись замотать рыбьи головы плотнее в отдельный пакет, вывалил все зловонное угощение свое в мусор, забыв, как всегда, утром отнести на помойку. Вся квартира, казалось, пропиталась этим запахом. Каждый угол ее, каждая вещь. Кажется, от волос ее – и то несло распотрошенной накануне воблой.

Ирина отставила руку, в которой несла мешок с мусором, подальше и ускорила шаг. Ей было неловко так идти. Высокие каблуки мешали, увесистая зловонная ноша раздражала, тут еще, как назло, вырыли траншею прямо на пути к мусорным контейнерам, и пришлось идти в обход.

Ну что за жизнь у нее, господи боже!!! Хоть плачь, честное слово!

С девяти утра до шести вечера она – уважаемый, обожаемый сослуживцами сотрудник. После шести – домработница, которой помыкают, погоняют и давно уже не любят, кажется.

– Дорогуша, расслабься, – хохотнула в прошлую пятницу ее начальница, когда они рядышком сидели на полке в сауне. – Думаешь, я дома на другом положении?

– А что – нет? – Ирина сонно удивилась, ее всегда от тяжелого жара клонило в сон.

– Поверь мне, нет! Будь ты хоть трижды заслуженной, хоть премьер-министром будь, та скотина, под которую ты вынуждена день за днем ложиться, никогда тебя таковой считать не станет. Ты для него подстилка – не более. Баба евонная, с которой он что хочет, то и делать будет.

– Это несправедливо, – выдохнула она осторожно, чтобы не обжечь себя своим же дыханием.

– Согласна, но изменить мир мы с тобой не в силах. Так было, так есть и так будет. В противном случае… – Начальница закатила глаза, осторожно облизнув верхнюю губу. – В противном случае ты просто обречена на одиночество. Ты ведь не хочешь остаться одна, нет? Вот именно! И я не хочу. Какой-никакой плетень, да за ним тише. Помни это, Ирка, и не ерепенься. А Стас твой…

– Что мой Стас? – подначила она начальницу, заведомо зная, что та сейчас начнет хвалить ее мужа.

Ей нравилось, когда его хвалили. Когда начинали перечислять при ней его достоинства, в истинной ценности которых она давно сомневалась. Когда приводили при ней примеры чьих-то неудавшихся браков, где и пьют, и бьют, и гуляют. Он-то не такой!

– А Стас твой такой плетень, к которому любая привалилась бы с радостью и благодарностью за то, что ей это позволили, дорогуша.

– В самом деле?

– Не нужно так удивляться, милая. – Начальница с пониманием глянула ей в самые зрачки. – Ты и сама прекрасно об этом знаешь. Вспомни Новый год. Вокруг него бабы наши вились. А он только улыбается и с тебя глаз не сводит. Радоваться должна, а не роптать. На диване он у нее лежать любит! Скажите пожалуйста, какой недостаток! А кто не любит-то? Мы бы с тобой тоже с радостью завалились бы, коли позволено было. Только нам не позволено, потому как мы с тобой бабы! Нам позволено шуршать на кухне, а потом под одеялом. Живи уж и не жалуйся. Такова жизнь семейная, такова она, проклятая. А без нее тоже худо, согласись?..

Она и согласна была, и нет. Все вроде бы и так, но…

Но бывало ведь и по-другому. У многих причем бывало. У ее отца с матерью, к примеру. Мама могла запросто залезть с ногами на диван и втиснуть свои озябшие ступни отцу между коленок, чтобы согрел. Тот никогда не ругался, даже если и не вовремя. Ноги мамины возьмет в ладони и дуть начнет, иногда и пощекотать мог, если настрой был у обоих шаловливый. Настрой друг друга они четко ловили, вот в чем был секрет их долгого семейного счастья. А у нее со Стасом не было! Ни настроя общего, ни желания уловить его.

Вчера вот она, к примеру, притащила из ресторана мясо по-французски. Сервировала стол красиво. Свечу поставила в серебряном подсвечнике, в том самом, что дарила Стасу на первую годовщину свадьбы. Серебро столовое достала, лучшие тарелки. А он что?!

Он ввалился в квартиру с пузатым пакетом, в котором булькало пиво и щетинилась вобла. Зашел на кухню, поморщился изысканному убранству стола и тут же без лишних предисловий потребовал:

– Ты, Ириша, хрень эту всю со стола сгреби, будь другом. Я пивка попью, лады?..

Может, если бы она настояла, он и не стал бы стучать этой проклятой воблой по столу и шипеть пенным напитком, вскрывая банку за банкой. И, может, сел бы напротив и проникся бы торжественностью момента, но…

Но она тут же обиделась. Тут же сгребла все со стола вместе со скатертью и ушла к себе, засев за книгу. И просидела с ней до полуночи. Никто о ней и не вспомнил. Детей у них не было. Родители ее умерли друг за другом почти сразу после ее свадьбы. И вспомнить о ней в этот вечер было некому, а Стас мирно допил свое пиво, досмотрел сто первый по счету спортивный матч, принял душ и завалился спать. Утром ушел на работу, не озаботившись тем, что жена предпочла спать в соседней комнате на диване. И даже мусор свой не вынес. Идиллия!..

– Здравствуйте, – тихо окликнул ее кто-то со спины знакомым и в то же время чужим голосом.

Ирина повернулась и увидела мужика из дома напротив.

– Привет, – кивнула она, тут же поспешно швырнула пакет в дальний контейнер, чтобы не так обдало того тараночным зловонием, и поспешила в обратную сторону.

– Торопитесь? – вдруг с чего-то поинтересовался мужик, поспешно избавился от своего мусора и бросился за ней следом.

– Я? – Она удивленно на него оглянулась. – Вообще-то да, тороплюсь. А в чем, собственно, дело?

Дело все было в ней и ни в ком другом! В ее походке, в ее повороте головы, в том, как она смотрела и как улыбалась, правда не ему. Все дело было именно в ней, но как скажешь, если она вся тут же ощетинилась и смотрит на него, как…

Как его отец на него смотрел, черт побери! Именно так она на него теперь смотрела – как на ничего не представляющее собой существо.

– Ни в чем. – Александр пожал плечами, размахом которых мог вправе гордиться, беда, обтянуты они были пыльной, неряшливой футболкой. – Меня Александр зовут, а вас Ирина, я знаю.

– Очень приятно, – осторожно кивнула она, не понимая его жадного, пристального взгляда и совсем не находя ему никакого объяснения.

– Мусор выносили? – совершенно не к месту подметил он.

– Да что вы, нет – прогуливалась. Такое место, знаете ли! – чуть окунувшись в былое юношеское злоязычие, Ирина тут же расхохоталась. – Саша, вы несете вздор, не находите?

– Нахожу, – улыбнулся он, с упоением слушая ее смех. – У вас смех, Ирина…

– Какой?

Вот напало на нее неожиданное кокетство, скажите на милость! И где? На помойке! Расскажи кому – засмеют. Но изнутри будто черти толкали давно уснувший и покрывшийся мхом задор.

– Какой у меня смех, Саша?

– Потрясающий! Никогда не слышал, чтобы кто-то так мог заразительно смеяться, – выдал он ей чистейшую правду.

– О как!

Что-то такое про ее смех говорил ей прежде и Стас. Потом перестал. Потом мог коротко обронить:

– Ирка, хорош ржать!

А как все начиналось, как начиналось! И не с мусорных контейнеров дело пошло, а с охапок роз под ее балконом и дрожания гитарной струны на высоком аккорде. И черноморский курорт потом был, и счастье в белом платье в самом центре города. А закончилось все воблой, черт побери. Воблой, пивом и футбольным матчем.

– Вы, Ирина, потрясающая женщина, – проговорил не очень внятно ее собеседник.

Неожиданно для обоих сделал пару шагов, приблизившись к ней на непозволительное расстояние. Склонил голову, осторожно взял ее руку, в которой она несла зловонный пакет с мусором, и поцеловал.

– Не гигиенично, между прочим, – язвительно заметила она, ничуть не смутившись, а разозлившись на себя и на него за нелепую эту сцену. – Я в этой руке несла пакет с мусором.

– Ну и что? – Кажется, он ничего не понял.

– Ничего! Просто мне пора. Пока.

И пошла от него прочь той самой походкой, которую он никогда прежде не видел ни у кого другого. И хвост ее волос все так же по-детски метался от плеча к плечу, как тогда давным-давно в школе, когда он караулил ее на переменах, и…

– Ира! – вдруг крикнул он, охваченный неожиданным отчаянием. – А я ведь вас люблю с самого детства!

– Что?! – Она споткнулась и стояла к нему спиной какое-то время, потом обернулась и снова повторила: – Что вы только что сказали, Саша?!

– Ничего особенного. – Он пожал плечами, продолжая упиваться тем, что рассматривает ее так близко. – Я люблю вас с самой школы. Когда вы еще были девочкой. И потом любил, когда вы замуж выходили. И теперь люблю.

– Вот это да!

Ирина часто-часто заморгала, не зная, что именно надлежит в таких случаях говорить и делать. Смеяться было неуместно. Учитывая то, как именно он смотрел на нее. Смотрел ведь, прости господи, как больной совершенно.

Призывать к порядку тоже вроде было не за что. Он не сделал ей ничего дурного и, кажется, не собирался этого делать. И тогда она произнесла традиционную, единственно верную, на ее взгляд, фразу:

– Я замужем, Александр.

– Я знаю. Но ваш муж…

– Что мой муж?

Это был уже вызов, черт побери! Еще никто и никогда не отзывался в ее присутствии дурно о ее муже. Что, интересно, может сказать этот человек в неряшливых джинсах и футболке?

– Что мой муж, Саша?

– Он вас недостоин, и он… Он очень странный человек.

– Да? И что же в нем странного?

– Ну… Он никогда не выносит мусор, к примеру. Всегда этим занимаетесь только вы и…

– И он точно никогда бы не стал признаваться мне в любви на помойке, – перебила она его с раздражением и ушла, сердито цокая высокими каблучками по утоптанной до мраморного блеска тропинке.

Она отошла уже достаточно далеко, когда он крикнул ей вслед:

– Позвоните мне как-нибудь, Ирина! У меня очень простой номер: три шестерки сорок три. Я буду ждать!

Глава 3

Он давно уже прозябал в бездеятельной скуке. Очень давно. Как бы не соврать, не сбиться со счета и не обмануть самого себя.

Да, уже несколько месяцев не находилось применения его таланту. А он у него имелся, да еще какой! И главное – талант тот был пока непризнанным. Результатами упивался пока он один. Правильнее, думал, что он один, но вот вчера…

Вчера на улице возле газетного киоска его неожиданно окликнули. Окликнули по имени, между прочим. Отвели под локоток подальше от людской толчеи, что всегда возникала там, поскольку газетный киоск соседствовал с автобусной остановкой. Усадили на скамеечку под раскидистым канадским кленом и, настырно глядя ему в глаза, проговорили:

– У меня есть заказ на одного человека.

– Не понял?

Он очень ловко изобразил удивление. Он умел притворяться, умел играть, умел вводить в заблуждение. Решил, что прокатит и на этот раз. Не прокатило, черт побери, потому что этот настырный человек ухмыльнулся и пробормотал:

– Не пытайся валять дурака, я все о тебе знаю.

– Да ну! И что же ты знаешь?

Не хотел, да оглянулся с опаской себе за спину. Это – решил он для себя тут же – было первым проколом и первой уступкой с его стороны.

Честный человек с незапятнанной репутацией разве станет озираться, разве станет бояться, что их кто-то сумеет подслушать? Нет, конечно. Он запросто пошлет собеседника куда подальше и уйдет прочь, насвистывая. Он не ушел, потому что…

Да струсил он тут же, стыдно признаваться самому себе. Струсил так, что живот моментально закрутило и губы перестали чувствовать, будто в кресле стоматолога сидел и ему только что вкатили в десну огромную дозу обезболивающего. Вот каким страшным и сильным оказался его внезапный страх.

– Знаю многое, но это мой секрет, хотя он и напополам у нас с тобой, – человек отвратительно захихикал. – Но тебе не стоит меня бояться. Я не опасен. К тому же ты мне нужен. Очень нужен. Одному человеку…

– Это я уже понял, – перебил он его со злостью.

И злость эта имела многогранную окраску.

Злился на себя за уязвимость. Злился на этого человека, перед которым вдруг спасовал. И еще больше злился из-за своего интереса к заказу незнакомца.

Маялся ведь от бездеятельности? Маялся. Хотел вновь того феерического ощущения, которое дает невероятный оглушительный успех? Хотел, да еще как! Сетовал на то, что никак не находится применения его таланту? Сетовал, сетовал. Чего тогда? Не ожидал, что его тайное вдруг станет для кого-то явным, вот чего. А разве к этому можно быть готовым?..

– Так берешься выполнить заказ или нет? – Человек спросил так, что ясно было – отрицательного ответа он не потерпит.

– Кто он? – вынужден он был спросить.

– Вот это уже разговор! – тут же обрадовался его собеседник и моментально полез в нагрудный карман летней рубашки, достал небольшую фотографию, подержал ее на ладони, любовно рассматривая, а потом сунул ее ему, буркнув: – Знаешь его?

Лицо было узнаваемым, но не настолько, чтобы утверждать, что человек ему хорошо знаком.

– Не знаю, – коротко ответил он, возвращая фотографию. – И что ты хочешь?

– Хочу, чтобы он ушел из жизни очень быстро, безболезненно, никак не привлекая к собственной смерти внимания правоохранительных органов. Все должно выглядеть очень естественно. Знаю, ты это можешь.

– Гм-м…

Он нахмурился, снова озадачившись тому, как много собеседник о нем знает. Интересно было бы знать, откуда? Но спрашивать не стал. Ответа не будет точно.

– Сколько ты хочешь за заказ? – деловито осведомился человек, неловко поднимаясь со скамейки.

– Сто, – брякнул он первое, что пришло ему в голову.

– Сто чего? Тысяч? Сто тысяч рублей или долларов?! – Человек заметно заволновался.

– Рублей, рублей, не переживай.

– А-аа, отлично. Это подойдет.

– Эй, стой! – окликнул он его, потому что тот вдруг медленно пошел в сторону автобусной остановки. Дождался, пока он вернется, и предупредил: – Предоплата пятьдесят процентов. Я так работаю.

– Ладно, когда?

– Все зависит от тебя. Как срочно тебе нужно?

– Нужно? Еще вчера! – фыркнул человек, небрежно щелкнув пальцами. – Но… Ладно, я найду тебя, как только у меня будет нужная сумма. И знаешь что… Я заплачу тебе сразу все!

– Не боишься, что обману? – ухмыльнулся он не очень уверенно.

– Нет, не боюсь. Ты у меня вот где, милый, – и человек сжал крупный крепкий кулак, поднеся его почти к самому его носу. – Это тебе нужно меня бояться, а не наоборот. Обманывать меня не в твоих интересах, если не хочешь, чтобы в твою дверь постучали серьезные ребята. Все, до встречи…

И он ушел на остановку. Сел в первый подошедший автобус и колесил потом, как идиот, по городу. Хотел, наверное, замести следы. Смешной! Неужели этот человек и в самом деле думал, что он позволит так нагло наступать себе на горло? Неужели и правда считал, что держит ситуацию под контролем? Какое самомнение, какая недальновидность. Хотя, с другой стороны, ему это лишь на руку. Пусть незнакомец думает и считает, как ему удобнее. А он…

Он станет действовать по ситуации. А заказ, видимо, придется выполнить. Ну что же, ну что же, он займется подготовкой уже сегодня. Пришла пора реализовать собственный талант себе же во благо. Жалко только, что так мало запросил. Человек готов был выложить много больше. А, да ладно. Может, еще удастся раскрутить его на премиальные. Может быть…

Глава 4

Выходные летели насмарку. Корпоративный выезд на природу Стас отверг с содроганием, тут же вспомнив минувшие празднества Нового года, когда ее коллеги облепили его, будто осы.

– Не хватало еще, чтобы они начали оголяться в жару передо мной, демонстрируя целлюлитные ляжки! – морщился он брезгливо, неаппетитно выворачивая внутренности голубца вилкой на тарелке. – Ладно – зима. А тут – лето, жара. Все станут загорать, купаться, снова липнуть. Не хочу, Ириш, уволь меня от подобной перспективы. Нет, если ты хочешь, поезжай, я не против, но меня уволь.

Без него Ирина ехать не хотела. Все, включая одиноких, собирались выезжать парами, похватав подвернувшихся под руку знакомых мужчин. А ей что? С тоской любоваться на их уединение вечером? Нет уж. Она и дома посидит. Хотя не очень-то хотелось.

Стас поужинал, как всегда забыв поблагодарить. Ирина сгребла со стола грязную посуду, вымыла и вышла на балкон. Вечер пятницы был потрясающим. Жара милостиво отступила, позволив кратковременному дождику прибить пыль и умыть листву. Солнце упало за крыши домов, и двор погрузился в приятный прохладный полумрак. Сейчас бы побродить по влажному асфальту, да с кем? Вниманием Стаса завладел спортивный канал. Теперь невозможно его вытащить из дома. Позвонить Наташе? Встряхнуть ее, выдернуть из ее горя и…

Нет, Наташе звонить нельзя. К ней нужно просто ехать, брать за руку и тащить упирающуюся хоть куда-нибудь. Если позвонишь, она тут же откажется, сославшись на несуществующие дела. А дел-то никаких и не было у нее уже почти год. Генка рвался, что-то делал, что-то предпринимал, что-то добывал, а Наташа будто умерла. Умерла в тот день, когда умер ее маленький Степашка. Прямо на день своего рождения, когда ему исполнился всего годик.

Наташку стоит навестить. Она давно у нее не была. Все откладывала, все пыталась забыть их последнюю встречу, когда подруга вытолкала ее из дома взашей, прокричав вслед, что она никого не желает видеть и ее – Ирину – в том числе. Что ей все надоели. И более того, что она ненавидит их всех за их безмятежное счастье.

Ох, как ей больно тогда сделалось от несправедливых упреков подруги. И еще больнее за Наташкину боль, с которой та ни в какую не желала расставаться.

– Ты идешь спать?

Ирина стояла на пороге гостиной в самой лучшей своей сорочке, которую надевала лишь однажды и которая Стасу очень понравилась тогда. Очень надеялась повторить впечатление, но он даже не повернул головы, пробормотал, что еще пару часов будет занят. Стало быть, в постель ей надлежало отправляться одной.

Вошла в спальню и, не включая света, полезла под одеяло, замерев ровно на середине. Она всегда так засыпала, если укладывалась одна. Потом Стас приходил и осторожно, чтобы не разбудить, теснил жену на ее место.

Странно, но в субботу утром она проснулась так же, как и уснула, – ровно по центру. Стас не приходил. И ушел, как оказалось, задолго до ее пробуждения. Записка, пришпиленная к холодильнику, была лаконичной и призывала не расстраиваться и не ждать его, поскольку его срочно вызвали на работу. И такое случалось, удивления это не вызвало.

Побродив бесцельно по квартире и проигнорировав время завтрака, Ирина начала все же собираться. Раз решила навестить Наташу, стало быть, навестит. Безо всякого предупреждения, безо всякого звонка. Позвонить решилась только Генке.

– Алло, Ириш, привет, – откликнулся тот тут же бесцветным от горя голосом. – Как твои дела?

– У меня все нормально, Ген, а ваши?

– Наши?.. – Он вздохнул с протяжной безнадегой. – Все так же, Ир! Если не хуже!

– Что случилось?! Что-нибудь с Наташей?

Она сползла с краешка кресла на пол и тут же ухватилась за сердце. Нет, еще одного горя своих друзей она не переживет, это точно. Это было бы слишком даже для нее, хотя все ее по праву считали сильной и почти несгибаемой.

– Что с ней, Ген?! Да не томи ты, говори!

Пришлось даже прикрикнуть, потому что тот неожиданно начал всхлипывать и бормотать что-то с трудом различимое. А ведь держался все это время, еще как держался. Дела, видимо, и впрямь совершенно дрянные, раз Генка позволил себе так рассопливиться.

– Она требует эксгумации трупа, Ирин!!! – заорал он вдруг не своим голосом. – Она совсем рехнулась! Я не могу так больше, понимаешь!!! Просто не могу!!!

– Как эксгумации? – ахнула Ирина, вытягивая на ковре вмиг ослабевшие ноги. – Зачем?! Есть же заключение и…

– Это ты у нее спроси, Ирина! Спроси у своей полоумной подруги! Что я только ни делал, как ни уговаривал, все бесполезно. Она… Она будто невменяема. То сидела дома. Теперь…

– Что теперь? – отозвалась Ирина, потому что Гена снова замолчал. Принявшись всхлипывать.

– Теперь ее не найти дома. Днем она ходит по инстанциям, а вечером… А вечером таскается с малолетними придурками по барам.

Ей послышалось или Гена действительно выдал это с отвращением? Кажется, нет. Кажется, все именно так, потому как сразу после этого его будто прорвало, и он наговорил Ирине такого, что у нее заполыхало лицо от стыда за подругу.

– Ген, ну так же нельзя, – попыталась она возразить, когда Гена заявил, что собирается подавать на развод. – Ты не можешь!

– Могу! – резко оборвал он ее. – Еще как могу! Я устал, понимаешь!!! Устал быть нянькой, психоаналитиком, медбратом и еще черт знает кем! А теперь вот еще и рогоносцем прикажешь мне подле нее отираться?! Нет уж, хватит. Кстати… Я ушел, Ирина. Говорю тебе, чтобы ты знала и не задавала ей лишних вопросов при встрече.

– Как ушел? Куда ушел?

Она не верила, она не желала верить, черт побери, в чужое сумасшествие! Да и не чужим оно ей было, а своим до дикой боли, рвущей душу.

Что они творят со своей жизнью, эти двое?! Как они могут?! Кто позволил им так поступать друг с другом?! Они же предают прежде всего свою жизнь, свою счастливую жизнь и свою память о сыне.

– Я ушел от нее навсегда, Ирина, – уже совершенно спокойным, ровным голосом ответил ей Гена. – Ушел и не собираюсь возвращаться. У меня теперь… У меня теперь другая семья.

– Как давно она у тебя? – тут же поспешила она оскорбиться за Наташу. – Как давно у тебя новая семья, можно поинтересоваться?

– Это не так важно, Ирина, – замялся Гена, побоявшись ее гнева, а она ведь могла страшно гневаться и право на гнев имела.

Она могла бы многое сказать ему в ответ на это. И могла бы призывать его, и напоминать, и просить опомниться. Но Ирина лишь, перед тем как опустить трубку на аппарат, коротко обронила:

– Говнюк!..

Друзья их семьи, правильнее ее друзья, поскольку дружить с ними она начала еще давно, до Стаса, жили в модном районе новостроек. Микрорайон вырос совсем недавно на окраине города, в лесопарковой зоне. Здесь было все, что обещали застройщики будущим жильцам. И чистый воздух, и небольшое озеро с благоустроенными берегами, и возможность без проблем провести свой досуг. Мечта просто, а не микрорайон. Здесь, приобретя квартиру, Гена и Наташа вместе с маленьким Степаном и собирались жить-поживать, добра наживать и приумножать численность своего семейства. Не вышло. Все пошло под откос после беды, что стряслась так неожиданно и так страшно. Наташка катилась под откос, если верить Генке. Генка ушел, бросив ее. И не получится у них, как оказалось, ни счастья, ни благополучия, ни многодетной семьи.

Ирина не стала ничего покупать. Заявиться к Наташке с тортиком и бутылкой вина было бы пошло. Покупать фрукты и соки тоже сочла лишним. Не в больничную же палату в самом деле идет. Подумав, купила блок любимых Наташкиных сигарет, тем и ограничилась. Если надумают оформить посиделки, сбегает, благо, магазинов в их микрорайоне тьма-тьмущая.

Дошла до их дома чистеньким аккуратным тротуарчиком. Постояла возле подъезда, рассматривая окна своих друзей на третьем этаже. Все вроде как прежде. Легкая органза металась за открытыми створками окна гостиной. На балконе висело банное полотенце. Одно! Стало быть, Генка не соврал – Наташка и впрямь одна. Раньше всегда два полотенца моталось на веревке на их лоджии.

С тяжелым сердцем Ирина поднялась по лестнице и позвонила. Странно, но Наташка открыла почти сразу. В прошлый раз пришлось ждать минут пять.

Открыла, с вызовом подбоченилась и смотрела на нее какое-то время, не приглашая войти. Потом вздохнула и буркнула:

– Входи, раз пришла.

– Спасибо, – с горечью поблагодарила ее Ирина, переступая порог. – Как дела, не спрашиваю, почти все знаю.

– Да? И что же ты знаешь, дорогая?

Она даже не обернулась, швырнув ей к порогу гостевые тапки. Швырнула и тут же пошла на кухню, принявшись там греметь посудой.

Ирина переобулась, пристроила свою сумочку на изящной тумбочке под зеркалом, порадовалась тому, что в квартире царит идеальный порядок, в прошлый раз ее ступни буквально прилипали к паркету. Вошла в кухню и удивленно воскликнула:

– Ждешь гостей?

– Почему обязательно? – Наташа резкими движениями помешивала огромные куски мяса в глубоком сотейнике, причем мясом этим можно было бы запросто накормить человек пять, не меньше. – Просто готовлю, чтобы есть.

– Одна собралась столько есть? – Ирина недоверчиво хмыкнула, прошла к столу и уселась на скамейку, раскинув руки по спинке. – Не хочешь, не говори, конечно, но Генка…

– А мне плевать, что Генка говорит, поняла! – Наташа обернулась и ткнула в ее сторону деревянной лопаточкой, с которой тут же на пол шлепнулась крупная клякса маслянистого соуса. – И если хочешь иметь со мной нормальные отношения, не упоминай больше при мне его имени! Есть вопросы?

– И не один, ты знаешь! – тоже повысила голос Ирина, разозлившись. – Ты не чужой мне человек, а я не досужая до сплетен кумушка. Я здесь потому, что переживаю за тебя, за вас…

– Да нет уже никаких нас, Ира!!! Нет уже давно!!! – с надрывом закричала Наташа, швырнула деревянную лопаточку обратно в сотейник и обессиленно опустилась напротив подруги на табурет. – Видимость создавали, пока возможно было. А как Степашки не стало, все и рухнуло.

– Я тебе не верю. – Ирина сморщила лоб, попытавшись вспомнить хоть один намек на то, что между ее друзьями что-то было не так, не вспомнила. – Я не верю тебе! Видимость они создавали! Зачем?! Для кого?!

– Да для вас и создавали. – Наташа пожала плечами и кивнула себе за спину в сторону прихожей: – В сумке что? Сигареты?

– Да.

– Молодец. Я так и думала, что ты сигареты принесешь. Торт с конфетами – это лишнее, вино – тоже, праздновать нечего. А вот сигареты в самый раз. Я возьму?

– Не вопрос, – позволила Ирина, дождалась, когда Наташа вернется, и снова пристала: – Нет, вот ты говоришь, что для нас отношения разыгрывали, но ведь было же все хорошо! Я же помню!

– Помнит она. – Наташа ловко распаковала блок, достала пачку и через мгновение выбивала тонкую сигаретку изящными пальцами. – А что помнишь-то! То, что улыбались вам, – так через силу. Что в гости зазывали – так для того, чтобы реже скандалить. Он же… Гена мой, давно уже лыжи навострил из семьи. Его только Степашка и удерживал. А как малыша не стало, так путь свободен. Вот я и…

– Вот поэтому ты теперь и требуешь эксгумации, так?

– Уже настучал! – Наташа поперхнулась дымом и долго кашляла, потом, разогнав дым от лица рукой, согласно кивнула. – Поэтому, представь себе! Именно поэтому. Если тебе все рассказать, то и ты найдешь во всем, что произошло, много странностей.

– А ты расскажи, – попросила Ирина и тут же потянула носом воздух. – Мясо не подгорит?

Наташа быстро затушила окурок в пепельнице и метнулась к газовой плите. Неторопливо поворочала мясо в сотейнике, плеснула туда воды из чайника, масла из красивой стеклянной баклажки, покрошила зелени, убавила огонь и накрыла крышкой.

– Пусть потомится минут двадцать, и станем пробовать, – пробормотала рассеянно, выглянула в окно, чуть притворила форточку и села рядом с Ириной на скамейку. – Началось все, как мне кажется, еще задолго до рождения Степашки, Ир.

– Кажется? Может, тебе и в самом деле все это только кажется, Наташа?

Она все еще не хотела сдаваться. Все еще пыталась ухватиться за призрачную надежду и думала, что рассказ Наташи – это всего лишь плод болезненного воображения подруги, спровоцированного горем. Но та лишь покачала головой отрицательно и вымолвила со вздохом:

– Если бы! Я когда беременной была, все относила на счет своих гормональных капризов. Думала, что комплексую из-за живота своего, из-за непривлекательности. А потом… Потом у меня было время подумать и все переосмыслить. Когда Генка не ночевал дома, объясняя тем, что по работе там, что дела бизнеса задержали его в дороге, а я как дура верила. Психовала, конечно, но верила. Теперь не верю. Теперь твердо уверена, что он уже тогда крутил с этой сучкой.

– Почему уверена? – Ирина погладила подругу по плечу и тут же пристроила свою голову на нем, как бывало раньше. – Что тебя натолкнуло на подобные мысли?

– Так узнала я точно, что не было никаких отъездов двухдневных у него по делам бизнеса. Не было и быть не могло! Слишком много у него в штате подчиненных. Есть кому этим заниматься. А он сидит в своем кресле от звонка до звонка и с портфельчиком домой. Только вот обходил он дом наш стороной, когда надо было. Правильнее – не доходил до него. Она ведь… – Наташа всхлипнула. – Она ведь через дом от нас живет, любовь его.

– А работает с ним?

– Нет, работает она, милая подруга, врачом в той самой больнице, где умер наш сын. И смена была ее в ту ночь. И диагностировала моего сына именно она. Как тебе, а?! Как тебе такой расклад?!

– Ты хочешь сказать…

Ирина невидящими глазами уставилась на тонкую струйку ароматного пара, вырывающегося из-под крышки сотейника, силясь переосмыслить услышанное.

Генка – паршивец голенастый – нашел себе подружку и таскался на сторону от жены еще тогда, когда та была беременной. Чувства, очевидно, оказались достаточно сильными и прочными, раз он не завязал с этим непотребным делом по сей день. Его избранница самым невероятным образом оказалась тем самым человеком, на руках которой умер Наташкин и Генкин сын. Как тут не заподозрить эту женщину в преступных деяниях?! Мотив очевиден. Она всеми правдами и неправдами пыталась отвадить Генку от семьи, от ребенка, которого тот обожал. Но…

– Но ведь это чудовищно, Наташ!!! Это преступно и требует тщательного расследования!

– А чем, по-твоему, я теперь занимаюсь? – Наташа встала и принялась доставать с верхних полок навесного шкафа праздничные тарелки. – Если хочешь знать, я теперь только этим и живу. Может, благодаря этому и выжила. До этого чуть с ума не сошла. Все себя винила: не углядела, мол, что-то пропустила, была плохой матерью. Но теперь все изменилось. Я поняла в какой-то момент, что в смерти моего сына виновен кто-то еще. Кто-то, кроме меня. Начала следить, дознаваться, расспрашивать… Ты знаешь, почему я обвиняю в смерти Степашки именно Генкину лярву?

– Ну, наверное, потому, что у нее был мотив. Почему еще? Она хотела во что бы то ни стало заполучить твоего мужа и решилась… – Ирина замотала головой в отчаянии. – Нет! Я не могу, Наташа! Не могу поверить, что женщина… Врач! Смогла сотворить такое!

– Не верь. Кто же тебе не позволяет? Но это она виновна, и я смогу это доказать. И дело даже не в том, что между Генкой и ею любовь была, которая могла спровоцировать преступление, а в том, что это не первый случай в практике этой стервы.

Наташа с раздражением сорвала крышку с сотейника, тут же залив пол горячими маслянистыми каплями. Швырнула крышку в раковину, выругавшись, потому что обожгла руку. И начала выкладывать мясо на тарелки, приговаривая злым речитативом:

– Она приехала к нам в город не так давно, года два или три назад. До этого жила в Челябинске. Работала в детской консультации. И однажды просто не выехала по вызову в районное село к больному ребенку просто потому, что у нее в тот вечер были гости! Ребенок поступил к ним в больницу уже утром. Она что-то пыталась делать, как-то лечить, но бесполезно. Он умер.

– Откуда ты все это узнала?! Не хочешь ли ты сказать, что специально ездила в Челябинск и наводила там о ней справки?! И потом, как ты узнала, что она жила в Челябинске?

Наташа обернулась на подругу и проговорила со значением:

– На самом деле узнать что-то о ком-то – не столь сложно. Главное – правильно выбрать направление. Следствие иногда плутает неизвестно где, сериалы-то смотришь? Вот! Я тоже смотрю. Так вот мне иногда кажется – это раздражает, кстати, спасу нет, – что работники органов правопорядка нарочно путают себя, ищут не там и не тех, оттого и плодятся нераскрытые дела на их полках. А все много проще, понимаешь, Ир? – Наташа подхватила тарелки с мясом, поставила их на стол, пододвинув одну поближе к подруге, и тут же приказала: – Попробуй все не съесть! Не выпущу из-за стола!

Мясо пахло неподражаемо. Огромные куски с хороший детский кулачок плавали в маслянисто-пурпурном соусе, сверху все это посыпано зеленью! Попробуй тут устоять. Ирина тут же подхватила вилку с ножом и принялась расправляться с первым куском. А Наташа с воодушевлением продолжила:

– Так вот, начала я с того, что принялась наводить о нашей врачихе справки. Кто она, где работала прежде, где живет, с кем и так далее.

– И тебе что, прямо вот так все эти сведения предоставляли безо всякого? – не поверила Ирина, пробубнив с набитым ртом.

– Да щас! Народ стал грамотным, алчным, вот и приходилось каждый свой шаг выстилать купюрами. Узнала и про Челябинск, и про инцидент с больным ребенком, и про место жительства. А вот о личной жизни ничего! Не замужем, детей нет, друга тоже никто не видел, хотя коллеги догадывались, что у нее кто-то есть. Были звонки телефонные, томные разговоры со вздохами и ужимками. Короче, я принялась за ней следить и… – Наташа замерла, не донеся до рта вилку, замерла, уставившись невидящими глазами в оконный проем. – И вот тут снизошло прозрение, дорогая. Как увидела его с портфельчиком и букетиком, топающего к ее подъезду, так и прозрела. Нет, я поначалу думала, что они познакомились уже после трагедии. Думала, что, пока разбирались, разговаривали, дело дошло и до интима. А соседи меня и просветили. Нет, говорят, дорогая. Этот хлыщ уже к ней года два как минимум таскается. И на море даже вывозил на четыре дня.

– Как на море?! Наташ, чего мелешь?! Он же больше чем на одну ночь не пропадал, сама говорила!

– Ага, говорила. А потом вспомнила симпозиум осенний. Конец сентября тогда был. У меня Степашка орал всю ночь, а под утро уснул. Я не выдержала и позвонила Гендосу на мобильный.

– Не ответил?!

– Ответил, почему нет? Только мне показалось в тот раз, что кто-то женским голосом спросил у него, мол, кто это. Кто-то спросил, кто был рядом. Я еще переспросила у него – ты один или нет. Он рассмеялся, посоветовал побольше отдыхать, тут же начал врать про любовь и все такое… Главное не это. Главное, что симпозиума никакого не было. На его фирме узнавала через третьих лиц, назвав точное число. Не было! А Гена наш, оказывается, брал в счет отпуска четыре дня, чтобы вывезти на отдых свою шлюху. И это в то время, когда его жена маялась с ребенком, у которого режутся зубы. Я как представлю себе все это, Ир… – Наташа зажмурилась с силой, но напористая слеза все же просочилась сквозь ресницы и резво заскользила по щеке. – Я убить их готова обоих!!! Убить, понимаешь!!!

Аппетит пропал. Ирина дожевала кусок мяса, отодвинула тарелку с недоеденной порцией и тут же потянулась к чайнику.

– Может, выпьем, а, подруга? – с тоской предложила Наташа.

– Нет, пить мы с тобой не станем. – Ирина щелкнула электроподжигом на газовой плите и водрузила на горелку чайник. – Мы с тобой станем пить чай и будем думать, что нам делать дальше.

– Нам? Чего это нам? Я уж как-нибудь сама, Ирин. Сама свое дерьмо стану разгребать. – Наташа тоже отодвинула мясо в сторону, посетовав: – И кому столько наготовила, пропадет теперь. Как Генка ушел, так все добро идет в помойное ведро. Худо мне, Ирка, от его предательства! Ой как худо! А еще гаже от мысли, что Степашка из-за его кобелиных страстей пострадал.

– Погоди ты наперед правды лезть со своими выводами, – прикрикнула на нее Ирина, начав хозяйничать на кухне подруги.

Достала чашки, сахарницу, большую жестяную коробку с чайными пакетиками. На привычном месте нашлось и печенье – тоже в жестяной цветастой коробке. Убрала тарелки, вытерла салфеткой стол, поставила чашки и, опершись кулаками о столешницу, попросила:

– Ты пообещай мне ничего не предпринимать, чего бы ни случилось, ладно, Наташ?

– Это ты о чем? – не сразу поняла та, снова закуривая и заученно отгоняя дым от лица.

– Это я о том, что… – Подобрать нужные слова никак не получалось, и она сказала так, как оно выходило: – Что если она убила Степашку, то ты не станешь мстить очертя голову.

– А как надо мстить, Ир? Обдуманно, да? – Наташа незнакомо прищурилась, глянув на Ирину с заметным холодком. – Так ты не переживай, я все-все продумала. Все до мелочей. У меня было на то время…

Глава 5

За минувший день Александр был готов убить своего отца трижды.

Первый раз – когда входили в банк и тот, ткнув его в спину костылем, пробормотал виновато в сторону охранника:

– Нарожаем ублюдков, потом всю жизнь маемся, так ведь?

Охранник промычал что-то утвердительное, видимо, тому тоже не повезло с детьми, и тут же снова тупо уткнулся в кроссворд.

Вот как раз в этот момент Александр первый раз за день пожелал своему отцу скорой погибели, а охраннику – возможных грабителей, чтобы тот – морда сытая и ленивая – не мычал утвердительно, соглашаясь со всяческим старческим вздором, а службу свою нес исправно.

Второй раз ему захотелось прибить старика, когда миловидная девушка – и где только банкиры находят себе такой персонал, интересно бы поинтересоваться, – грациозно тыкала авторучкой в те места на бумаге, где надлежало подписывать. Она хрупкими пальчиками переворачивала страничку за страничкой, указывала места, обозначенные карандашными галочками. Смотрела на Александра с явной симпатией и благодарила за каждый его автограф. Вот тут Степан Александрович возьми и брякни:

– Ты, дочка, не очень-то на него заглядывайся. От него жена убежала не так давно, потому что он неудачник и трутень. Такой красавице, как ты, с таким тюленем не по пути…

Девушка недоуменно заморгала, переводя взгляд с отца на сына. Неловко сгребла с краешка стола подписанные бумаги. Села на свое место и тут же начала монотонным казенным голосом перечислять им их права и обязанности. Последних, правда, кроме получения денег, не было никаких.

А в третий раз папе надлежало бы превратиться в горстку пепла, когда они уже вернулись домой. Старый хрыч долго пританцовывал с костылем по гостиной. Тряс пачкой денег, полученных в банке, и припевал с издевкой:

– Вот я денежки получил, а ты, дурачок, в поручителя-а-ах! А я возьму и не стану плати-иить, потому что инвалид и пенсионе-еер, и тебе придется раскошелиться-а-а! Как я ловко тебя наду-уул, дурачка простоволосого-о-о!..

Пельмени, которые он и так с трудом проглатывал, просто встали колом у Александра в горле. С грохотом швырнув вилку на стол и громыхнув расшатанным табуретом, он встал и медленно пошел в комнату.

Отец, невзирая на костыли и группу по инвалидности, достаточно резво скакал в дикой пляске по гостиной и беспрерывно напевал гнусный речитатив, сочиненный только что. А может, он давно его сочинил, кто знает. Может, давно задумал свое черное дело, решив в очередной раз, теперь уже окончательно и навсегда, испортить своему сыну жизнь.

– Чего смотришь, дурачина?! – Большая с растрепанными седыми космами голова откинулась назад, отец расхохотался. – Ловко я тебя сделал, а!!! Вот возьму и кину тебя! Возьму и повешу на тебя этот гребаный кредит! А ты станешь платить, не перечь! Чего смотришь, а? Чего? Спросить о чем хочешь или попросить о чем?

– Спросить хочу, – кивнул Александр, хотя шея с трудом ворочалась, даже хруст, кажется, раздался: до такой степени свело все тело судорогой от ненависти.

– Спрашивай, сынку! – Отец снова захохотал.

– Когда ты наконец сдохнешь, папа? Когда я избавлюсь от тебя, не подскажешь?

Смех отца оборвался, и в гостиной повисла угнетающая слух тишина. Потом старик как-то сразу обмяк на своих костылях, уронил голову. Мычал себе под нос какое-то время и вдруг прошептал на полном серьезе:

– Сдохну я много позже тебя, деточка. Будь уверен в этом! Тебе надлежит издохнуть первым, это точно!

– Да ну!

Александр криво ухмыльнулся, чудом удерживаясь от того, чтобы не затолкать каждое поганое слово отца ему обратно в глотку. Он ведь был очень уязвимым – этот старик, с трудом переставляющий ноги, очень. Сущность его была гнусной и непотопляемой, это да. А что касалось физических сил, то здесь Александр находился в явном преимуществе.

– Вот тебе и да ну! А теперь пшел отсюда вон в свою конуру! – И старик, уловив заинтересованный взгляд сына на пачке денежных купюр, поспешил сунуть их себе за рубашку. – Давай-давай, пока я соседей не позвал. Как начну орать, они живенько вызовут участкового. Он и так приходил, интересовался нашим с тобой житьем-бытьем. Я ничего ему не стал докладывать, а что помешает мне это сделать в следующий раз, а, деточка?

Продолжать смотреть на мерзкий старческий кураж у Александра не стало больше сил. Он влетел в свою комнату, рванул со шкафа большую спортивную сумку. Его тут же облаком накрыла растревоженная пыль. Покидал в сумку чистые джинсы, пару рубашек, смену белья и носки и, стараясь не попадаться на глаза старику, выбежал из квартиры.

На улице возле подъезда остановился, отдышался и тут же полез в карман за телефоном. Надо было звонить кому-то, где-то просить пристанища. В который раз пожалел, что не подарили ему родители брата или сестру. Глядишь, и нашлось бы где переночевать и скрасить подлое свое одиночество.

Нет, ну каков мерзавец, а! Так кинуть его, так обвести вокруг пальца. Неужели в самом деле придется выплачивать за отца этот чертов кредит? Это же пять лет сидеть на хлебе и воде, и…

Нет, надо как-то себя застраховать от подобной перспективы. Как-то обезопасить и постараться скинуть со своей шеи ярмо в образе выжившего из ума старика и его идеи посадить сына в долговую яму. Каков извращенец!..

Он долго сидел на автобусной остановке, рассматривая объявления о съемных углах, комнатах и квартирах. Пытался даже прозвонить пару номеров, но, услышав цену, тут же давал отбой. Не по карману. Не по карману ему роскошь отселиться от отца и зажить тихо и бесхлопотно.

Что делать, как дальше жить?! Он же не сможет так больше, точно не сможет! Он натворит бед каких-нибудь, и тогда уже точно придется ставить жирный крест на его бесполезной жизни. Что же делать?!

– Алло, Женек, ты? Привет, – он так обрадовался голосу своего друга в мобильном, что с трудом вытолкал из себя заранее заготовленную фразу: – Как дети? Нина… Сессия у нее как?

– В порядке, – стало слышно, как друг улыбнулся. – Она же у меня умничка, Нинка. Сдала все в лучшем виде, даже платить никому не пришлось. А ты чего такой подавленный, случилось что?

– Да так…

– Что снова дядя Степа чудит?

Про чудачества Сашиного отца Женька знал не понаслышке. Сам несколько раз становился жертвой изощренной гневливости старика и выслушивал о себе такое, что глаза вылезали на лоб и тошнило буквально.

– На этот раз, Женек, все! Предел просто! – И Александр скороговоркой поведал ему о событиях дня минувшего, не забыв рассказать предысторию.

– Да-аа, брат, ну и влип ты! – ахнул друг. – Чего делать теперь собираешься?

– Не знаю, – честно признался Александр. – Первое, что на ум взбрело, это уйти из дома. Если бы не ушел, убил бы его точно.

– Ну это ты брось, слышишь! – перепугался Женя. – Он отец твой все же, хотя и из ума выживший. Что ушел, это правильно. И куда теперь?

– А я знаю! – с горечью отозвался Саша, изо всех сил надеясь, что друг ему поможет. – Сижу вот на остановке с парой рубашек в сумке. Читаю объявления.

– И что? Нашел что-нибудь?

– Круто все очень, Жень. Мне не по карману. Знаешь, сколько я получаю. А если еще и кредит за старого хрыча придется платить, то вообще…

Возникла пауза, в течение которой – Александр слышал – Женька переговаривался с Ниной. Что-то на повышенных тонах доказывал ей, выслушивал ответ и снова принимался доказывать. Визгливый тенорок Нины определенно навевал на Александра тоску. Не хотелось ей давать пристанище другу своего мужа, убей, не хотелось. Но Женька мог быть убедительным, потому как через минуту спросил у друга:

– Ты где сейчас?

– Да на углу дома на остановке торчу уже с полчаса, наверное.

– Сиди и дальше, – скомандовал Женя. – Я сейчас буду…

Женькина новенькая «десятка» выползла из-за угла минут через двадцать. Подъехал бы и раньше, да движение на проспекте в это время дня всегда бывало затруднено. Час пик!

– Извини, брат, – широкая Женькина ладонь вцепилась в его пальцы. – Нинку убалтывал. Сам знаешь, как она может тупить. Садись, поехали.

– Куда? – Александр подхватил со скамьи сумку и поспешил за другом в его машину. – Куда поселишь-то, дружище?

– На тещину дачу, Саш. Больше некуда. На своей бы поселил, да ремонт мы там затеяли. Ни окон, ни дверей, все меняем. А тещина хоть и не бог весь какая, но все же запирается изнутри. Да не парься ты, там уютно. Соседи неплохие. До города недалеко. Сможешь на работу ездить без проблем. А вообще… Давно пора тебе ко мне перебираться. Сколько можно в ящик таращиться за копейки. Программист хренов! С твоими мозгами давно бы миллионером стал, а он мальчиком на побегушках у бухгалтерских теток служит. Срам, Саня! Стыд и срам!

Женька звал его к себе давно. Занимался он тем, что диагностировал транспортные средства при районной ГИБДД. Платили неплохо, как он говорил, благодарили еще лучше. Так что потихоньку-полегоньку он и квартиру себе отремонтировал, и машину купил, теперь вон, оказывается, и на даче ремонт затеял. Дела, видимо, идут неплохо. Можно было бы, конечно, и к нему, но Саша все колебался. Стыдно было ему обирать таких же, как и он, мужиков, стоящих в очередь на диагностику. Стыдно придумывать причины, за устранение которых требовалось приплатить. Стыдно было врать. Другого замеса он был, хотя Женьку нисколько и не осуждал. Устраивает того подобная жизнь – не вопрос, пусть себе трудится. А ему стыдно…

– Так что, перейдешь, Санек? Нам такие спецы, как ты, по компам нужны позарез. Чайников мне насажали, я не знаю, что с ними делать. Так что?

– Я подумаю, – пообещал Александр.

Отказывать с ходу другу в теперешней ситуации было как-то невежливо. Да и кто знает, какой очередной темный угол подготовила ему судьба! Может, и придется принять предложение Женьки. Напоминание о кредите отца, что топором палача маячил в подсознании, не давало покоя.

Они выехали за город и, проехав минут пять по трассе, тут же свернули влево на утрамбованную грунтовую дорогу. Еще десять минут езды – и бампер Женькиного автомобиля ткнулся в аккуратненький плетень, увенчанный тремя трехлитровыми пустыми банками и глиняным горшком.

– А что, теща тоже тут живет?! – Александр поежился, показав кивком на посуду.

– Нет, дружище, теща живет с нами. – Женька тягостно вздохнул. – И чего мы их так не любим? Нормальная в принципе тетка, с детьми помогает. В жизнь нашу с советами не лезет. Под ногами не путается, а все равно не терплю ее. Природой, что ли, так предопределено, черт его знает!

О своей теще Александр без содрогания вспоминать не мог. Мало того что жить та изволила непременно с молодыми, так в отличие от матери Нины еще и постоянно лезла с советами, и под ногами путалась, а уж про помощь какую там и заикаться не смей. Отвратительной была его теща. Лизка, кстати, недалеко от нее ушла. Такая же востроносенькая стервь!

– Лизку твою тут недавно видел, – словно подслушав его мысли, обронил Женька, увлекая его во двор небольшого выбеленного дома. – Поправилась, знаешь, похорошела. Привет тебе, кстати, передавала. И еще просила передать, что ее мама вышла-таки замуж и уехала в другой город. Не позвонишь?

– Нет. – Александра даже передернуло. – Зачем я ей стану звонить, Жень, о чем ты?

– Да нет, это я так… Да и она просила.

– О чем?

– О том, чтобы ты ей позвонил. Что-то лопотала о неумирающих чувствах.

– Чьи чувства она имела в виду? Мои, что ли? Их нет давно. А Лизка ничего, кроме любопытства, чувствовать не способна. Да ты же знаешь, Жень, чего мне тебе говорить!

– Да чего я могу про вас знать? Жили себе жили, а потом развелись. Взяли бы ребенка родили от безделья. Может, еще стоит попробовать, а, Сань?

– Слушай, ты это того… Говори, да не заговаривайся. Вовлекать в эксперименты детей! Ты в своем уме, дружище?!

– Чего тогда? Так и будешь бобылем жить? Так и до состояния дяди Степы недалеко будет. Нинка тут тебя увидела мельком, говорит: в кого превращается твой красавец друг? – Женька отодвинул доску второй ступеньки, достал оттуда ключ, открыл дверь и позвал со вздохом: – Пошли, стану передавать тебе по акту владения своей второй мамы, друг.

Владения оказались не очень просторными, но чистыми и до приторного уютными. Все в плетеных кружевах, рюшечках, оборочках. На панцирной койке дыбилась груда подушек в атласных наволочках, тоже с рюшечками. Со старинного абажура под потолком в единственной комнате ниспадала кружевная вуаль такого же цвета, что и парадные наволочки на подушках. Пол был застелен яркими домоткаными половичками даже на кухне, где стояли добротный стол под темной бархатной скатертью, старинная керосинка и в углу притулился рукомойник.

– Удобства в огороде, Саня, уж не взыщи, – развел руками Женька. – Но там здорово! Я постарался.

Старания друга Александр оценил по достоинству. Тот до чего додумался: сровнял все грядки, засеял площадь сортовой травой и посадил по периметру плетеной изгороди высокий кустарник. Получилась ровная гладкая площадка, сокрытая от глаз соседей. В центре этой площадки красовалась беседка, увитая диким виноградом, со столиком и двумя скамейками.

– Скажи, рай просто? – Женька обвел рукой владения своей второй мамы.

– Да! Обалдеть можно! Теща оценила?

– А то! Неделю с сердечным приступом лежала, когда увидела, во что я ее капустные грядки превратил. Потом успокоилась. Но простить до сих пор не может. – Женька хихикнул, с удовольствием добавив: – А мне ее прощение, Саня…

– Понял.

– Короче, обживайся. – Они вернулись в дом, где Женька тут же принялся щелкать выключателями, проверяя их исправность. – Свет есть. Вода через дорогу в колонке. Туалет где, ты видел. Магазин в ста метрах вверх по дороге. Автобусная остановка напротив дома. Езды до города – тоже знаешь сколько. Если станешь садиться на рейс, который в половине восьмого, еще успеешь отца перед работой проведать.

Про отца ему напоминать не следовало. Это вызвало в душе у Александра новый приступ желчной ненависти и кучу проклятий на голову бедного старика. И ведь не вылезала из головы преступная надежда когда-нибудь, каким-нибудь любым способом избавиться от него. В мыслях и мечтах своих дошел до такого, что пот прошибал.

Ближе к вечеру Александр сходил в местный магазинчик. Порадовался тому, насколько там чисто и светло. Удивился обилию продуктов на полках, купил палку сухой колбасы, плавленых сырков, сахара, чая, батон, макарон, спичек. Вернулся в дом Женькиной тещи и принялся стряпать себе нехитрый холостяцкий ужин.

Вода на керосинке долго не хотела закипать. Потом так же долго варились макароны. Когда наконец сварились, Александр покрошил сверху мелко нарезанный плавленый сырок, уложил толстые коляски колбасы и вышел на улицу, чтобы поужинать в беседке, в бывшем огороде Женькиной тещи.

Сдобренная вечерней росой сортовая трава приятно пружинила под босыми ступнями. Воздух был таким чистым и благоуханным, хоть черпай его ложками и употребляй вприкуску с макаронами и плавлеными сырками.

Поставив тарелку на стол, что смастерил его друг, он сел на скамейку и зажмурился от какого-то непонятного ощущения свободы. Странным оно было, поскольку свободы-то никакой не было. Могла быть, пусти он в ход свои преступные замыслы, но он ведь никогда в жизни не решится. Как не решился до сих пор бросить свою работу и перейти к Женьке.

Совестливым был потому что. Так, кажется, называла его бывшая жена Лизка. Только из ее уст это звучало обвинением.

– Порядочность теперь не в чести! – верещала она частенько.

Может, и так, может, она была и права. Ведь будь он другим, давно бы и тещу выставил за дверь. И Лизке на горло наступил, чтобы оскорблять его не смела. Глядишь, их брак продержался бы до сих пор. Позвонить ей, что ли, или не стоит? Хотя почему нет? Позвонит и спросит, как дела. Это же не значит, что он непременно ищет примирения. Это может значить только одно – ему до тошноты хочется хоть какого-то общения сегодняшним вечером. Чтобы не чувствовать себя таким одиноким и несчастным. Чтобы не бередили душу мысли, а что было бы с ним, случись с его отцом внезапное несчастье. И чтобы – самое главное – мысли эти не укоренились в нем, не отравили его совестливой сущности. И не позволили надеяться…

Глава 6

Три рабочих дня она лопатила работу как одержимая. Ей нужно было увязнуть в бумагах, пестреющих цифрами. Ей нужно было отвлечь себя от того, чтобы не думать про Наташку и про ее замыслы.

Замыслы-то явно попахивали уголовкой! Сейчас даже за собак приговор выносят, а тут люди! Двое людей! Вдруг Наташка сорвется и натворит что-нибудь страшное, что тогда?! Неспроста же завела разговор о возмездии. Наверняка все продумала в ходе своего самодеятельного расследования. Возьмет и… убьет их! А они могут оказаться не виноваты в смерти Степашки. Они могут быть виновными лишь в том, что имели несчастье влюбиться друг в друга.

На четвертый день не выдержала и, отпросившись пораньше с работы, поехала к Генке на фирму.

Секретарша его долго выеживалась и все никак не желала докладывать о ее приходе. Но не на ту нарвалась, милочка. Отсидев положенные протоколу вежливости десять минут в приемной, Ирина резко встала и, игнорируя перепуганно-возмущенный клекот вредной девицы, вошла в кабинет к Генке.

– О! Иришка! Какими судьбами? Проходи, проходи, дорогая! Рад, очень рад! Сейчас прикажу, чтобы нам подали кофе…

Он изо всех сил старался улыбаться ей с неожиданной радостью, но в глазах застыл настороженный интерес. Он явно чего-то опасался. Ирина была не вчерашней школьницей и моментально уловила его мысленный вопрос: «А с какой это стати ты сюда приперлась, дорогуша? Чего это тебя так расперло, что ты рискнула переступить порог моего кабинета, который не переступала никогда прежде?..»

Его испуг Ирину мгновенно озадачил.

Может, не так уж и не права Наталья, подсевшая на свои подозрения, как на наркотик. Стоило выяснить. Только она не станет ходить вокруг да около. Она спросит его прямо в лоб. И спросила:

– Гена, а ты знал, что в ту ночь в больнице дежурила твоя любовница?

– Та-аак! И ты туда же!!! Нет, это черт знает что такое!!!

И опять его возмущение показалось ей трусливым. Неубедительно он как-то гневался. С чего бы это?!

– Так знал или нет? – снова насела она на него, стойко выдержав громы и молнии.

– Знал, не знал, что это меняет?!

– Это меняет многое, Гена. Ты поспешил обвинить свою жену в том, что у нее не все дома, а дело-то дрянь, дружок!

Ирина уселась наконец напротив него. До этого маршировала по кабинету, бездумно трогая милые безделушки на полках его кабинета. Трогала и злорадно предполагала, что безделушки наверняка его любимой незаконной подарены.

– И чем же оно тебе кажется таким дрянным, Ирина? – Он скинул с плеч пиджак, оставив его на локтях, ослабил узел галстука и смотрел на нее теперь с явным вызовом. – Чем?

– Твоя дама сердца дежурит в больнице в ту ночь, когда погибает твой сын. Погибает от странной болезни…

– У него открылась пневмония! – заорал он, перебивая.

– Странно, не находишь? Пневмония у абсолютно здорового малыша? Гм-мм… – Она перегнулась к нему через стол, повалив какой-то портрет в рамке. – А что, если это была аллергия на какую-нибудь неумело введенную инъекцию, а? А что, если эта инъекция была введена не неумелой рукой, а рукой злоумышленника? Правильнее, злоумышленницы…

– Что ты мелешь???

Он побелел так, что Ирина испугалась – еще чего доброго шарахнется в обморок, что ей тогда с ним делать?

– Ты сейчас поняла, что сказала?! – прошипел он сдавленно. – Ты только что обвинила человека в убийстве!!! Невиновного человека!

– Уверен?

Он не был уверен, черт возьми! Точно не был уверен! Она поняла это мгновенно, по тому, как болезненно сморщилось его лицо. Генка сомневался. И это давалось ему очень непросто. Это было очень болезненно для него. А для нее облегчением, черт возьми! Заподозрить и его тоже в умышленном содеянном было бы страшным ударом, да! Не мог же он?..

– Ирка, да пошла ты!!! – вдруг заорал он не своим голосом. – Прекрати издеваться надо мной и ты тоже! Одна из меня жилы тянула, теперь и ты тоже?! Что ты вообще хочешь узнать, а?! Хочешь думать, что я вместе со своей любовницей угробил своего сына, думай, если ты дура! Если умная женщина, то… То меня хотя бы от своих подозрений освободи, прошу! Мне муторно так… Так тошно, что жить просто не хочется! От всего этого…

Он съежился внезапно на своем начальствующем кресле, даже ослабленный узел галстука наполз ему на подбородок. И до того он показался ей жалким и беззащитным, что Ирина устыдилась:

– Прости меня, Ген.

Он махнул рукой куда-то мимо нее и тут же отвернулся. Посидел, сгорбившись, минуты три-четыре, потом спросил со вздохом:

– Так будешь кофе, Ир, или нет?

– Нет, спасибо, Гена. Кофе я не хочу. – Ирина выбралась из-за стола и с тяжелым сердцем пошла к двери. Потом все же не выдержала, остановилась и спросила едва слышно: – А что, если это она, Гена?! Что, если это она виновна в гибели вашего с Наташкой ребенка? Что ты станешь делать тогда?!

Ответить ему было нечего. Он так и не посмотрел больше в ее сторону. Ирина ушла.

Дом встретил ее пустыми стенами и дежурной запиской от Стаса. Снова занят. Снова на работе. Снова предлагал ей поужинать без него и ложиться, также в одиночестве.

– Черт знает что, а не жизнь! – возмутилась она, заходя на кухню.

Нет, дома он все же был. Видимо, забегал поужинать или пообедать. В раковине грязная посуда. На столе неряшливые разводы. И, как обычно, полное ведро мусора. И как только человек ухитряется налопатить столько мусора за такое короткое время пребывания, интересно?

Достав из хлебницы батон, Ирина отломила кусочек и принялась вяло жевать. Жевала, бездумно поглядывая сквозь окно на улицу, и размышляла.

Генка точно не был замешан в этом преступлении, если оно вообще имело место быть. Он не мог бы… Не посмел бы… Напрасно Наташа грешит и на него тоже. Ослепленная горем, она готова была теперь весь мир обвинить. Мало этого, готовила им обоим какое-то неумолимое возмездие, а это страшно!

– Наташ, привет, – осторожно начала Ирина, забравшись с ногами на диван с телефонной трубкой. – Как дела?

– Это ты о чем? – та мгновенно ощетинилась. – Если думаешь, что я оставлю свою затею, то напрасно.

– Нет, я не об этом. Просто…

Ну какие тут можно было подобрать слова?! Какие?! И услышит ли она их, еще вопрос!

– Просто что?

– Я была у Генки на работе, – призналась Ирина.

– И что? – Голос подруги просто заледенел.

– Я думаю, что он здесь ни при чем.

– В адвокаты тебя нанял, что ли, не пойму! – фыркнула Наташа злобно.

– Нет, но он сильно переживает, Наташ. Не пори горячку, так нельзя.

– Моей горячке год почти, милая. За давностью времени состояние аффекта не рассматривается, так что не стоит беспокоиться, – перебила ее подруга. – Каждое мое действие – плод долгого анализа и раздумий. А что касается моего бывшего, то…

– То что? – поторопила ее Ирина, потому что Наташа неожиданно надолго замолчала.

– То я не думаю, что он настолько мерзок. Как бы я его ни презирала, представить его в роли убийцы собственного сына не могу! – Наташа всхлипнула едва слышно. – Конечно, он переживает. Тебе следовало только уточнить для начала, по какому поводу он так убивается, Ир? Ему кого теперь больше жалко: Степку или тварь его?

Все, она бросила трубку, закончив разговор на таком вот риторическом вопросе. И Ирина тут же принялась им мучиться.

А в самом деле, за кого Гена переживает больше, а? Сына ему жалко или того, что преступницей может оказаться женщина, которую он любит? Ведь случись так, он потеряет и ее тоже. И это еще одна трагедия.

Нет, надо было что-то делать. Что-то срочно предпринимать, куда-то бежать, кого-то останавливать, что-то советовать и предостерегать. Только каким, интересно, образом?!

Неожиданно позвонил Стас. И, перекрывая рабочий шум, прокричал на подъеме в трубку:

– Как дела, малыш? Чем занимаешься? Я звонил тебе на работу, там сказали, что ты отпросилась. Что-то случилось?

– Нет, все в порядке, – неуверенно промямлила Ирина.

Почему-то не хотелось посвящать его в то, где и как она провела остаток рабочего дня. Мелко мстила ему за вынужденное одиночество, быть может. Или просто не хотела говорить об этом по телефону. Наврала что-то про давнюю подругу, что позвонила ей с вокзала и попросила встретить. Потом поинтересовалась, когда он вернется. Выслушала сумбурный ответ, призывающий ее к пониманию, а потом еще очень долго слушала прерывистые гудки. Это Стас так обижался, когда она проявляла непонимание и любопытство: он просто бросал трубку.

Все, делать больше нечего. Кухню она уберет минут за двадцать. Еще десять минут на то, чтобы вынести мусор, а потом…

Потом ей обеспечено бездумное просиживание перед телевизором и беспокойный сон по центру кровати.

Как-то отвратительно складывалась ее личная жизнь, не захочешь, да признаешь. С этим требовалось что-то делать. Только что? Завести любовника, может быть? Тот смешной парень, что возле мусорных бачков неожиданно признался ей в давней и безответной любви, мог бы рассматриваться ею как претендент?

Фу, нет, конечно! Он странноватый какой-то. Да и Стас, узнав, камня на камне не оставит от их семейного очага. В гневе она его, конечно, никогда не видела, да и в сценах ревности тот не был замечен, но ведь и повода не было. А если будет, как он себя поведет? Рисковать не стоило.

Ирина убралась на кухне, с остервенением отмывая пол с порошком. Подхватила мусорный пакет и поплелась на улицу. Она сегодня чуть припозднилась и парня из соседнего дома, давно и безнадежно вздыхающего в ее сторону, не увидела. Смешно признаться: она несколько раз оглядывалась, заслышав за спиной чьи-то шаги. Неужели она так уж хотела его увидеть снова? Да нет, наверное. Просто…

Просто тоскливо ей было коротать этот вечер в одиночестве. Все как-то навалилось вдруг и сразу. Наташа с ее одержимостью. Генка с его раздавленным видом. Стас еще… Вернее, его отсутствие. Сгодился бы и давний воздыхатель, видимо. А его, как на грех, не оказалось.

Обратно она шла по двору очень медленно. Здоровалась со всеми подряд жильцами и все косила взглядом в сторону подъезда напротив. Нет, не было его. Ну и пусть! Она, вообще-то, замужем. Не пристало ей разговоры вести с посторонними одинокими мужчинами. Она вот сейчас вернется домой. Заварит зеленого чая с лимоном. Сядет перед телевизором, а потом уснет крепким сном до самого утра. И не будет думать ни о чем плохом и запретном. У нее ведь все хорошо? Да, у нее все хорошо. Она жива и здорова. Муж ее тоже – тьфу-тьфу. А все остальное не должно иметь никакого значения.

Но почему имело, а?! Почему проворочалась в кровати без сна до трех часов? Почему не шли из головы ни Генка с Наташкой, ни Стас, ни даже этот чудак из дома напротив? Почему, почему, почему…

Утро началось как обычно – с назойливого писка будильника, который всегда звонил не вовремя. Ирина свесила ноги с кровати, пошарила ступнями по ковру, тапки не нашлись, и она побрела босая в ванную. По пути обнаружились летние туфли мужа, разбросанные по прихожей. Стало быть, он дома. Стало быть, вернулся и уснул в другой комнате, решив ее не беспокоить. Заботливый какой, едва не фыркнула она вслух. И побеспокоил бы уж, что ли.

Заперлась изнутри в ванной и полезла под прохладный душ. Пока вымылась, пока высушила волосы, чуть подкрасилась, прошло минут сорок. У нее всегда на утренний моцион уходило чуть больше полчаса, даже можно было не засекать время. Привычно обмотавшись полотенцем, вышла из ванной. Поставила на кухне чайник на огонь, шире приоткрыла створку окна, потому как духотища в кухне уже с утра стояла невообразимая. Развернулась, чтобы снова идти в спальню одеваться, и тут же ойкнула от неожиданности. На пороге кухни стоял заспанный небритый Стас и со странным выражением на лице протягивал ей телефонную трубку.

– Что? – почему-то она принялась пятиться от него к окну.

– Тебя, – пожал он крепкими загорелыми плечами, широко зевнул, сонно поморгал и буркнул, стукнув трубкой об обеденный стол.:– Даже не понял, кто это. Ревет кто-то.

Взял и ушел, оставив ее один на один с неведомым абонентом, которому вдруг с чего-то приспичило реветь в половине седьмого утра.

Ой, как тошно ей тут же сделалось! Ой как тошно! Одно мгновение растянулось неимоверно, пока она подходила к столу, протягивала руку к телефонной трубке и подносила ее к уху. Она, кажется, даже слышала, как ползет, шурша секундами, это мерзкое время, приближая ее к чему-то плохому.

Почему снова так?..

– Алло, – сдавленно произнесла она, послушала странный шорох в трубке и снова произнесла уже с удивлением: – Алло?

– Ирка, ты? – Наталья – это была она – тяжело, с присвистом вздохнула. – Ты-то хоть не спишь? А то Стасик твой бурчал что-то недовольное.

– Ты чего так рано звонишь, Наташ?! – перебила ее Ирина, в самом деле распознав в голосе подруги слезы. – Я не сплю! А ты чего так рано?

– Стас не сказал? – Наташа отчетливо всхлипнула.

– Нет, а что?! Что он должен был мне сказать? Да не томи ты! Говори, чего ревешь?! – набросилась она на нее, забыв о том, что нужно говорить тише, потому что за стенкой спит ее уставший после ночной смены супруг. – Ну!!!

– Генка умер, Ир, – устало обронила Наташа и зарыдала в голос. – Он умер, понимаешь!!! Умер от сердечного приступа прямо на работе!!! Это так… Это так неожиданно! Так несправедливо! Этого не должно было быть! Он не мог так поступить со мной!!! А он взял и умер… Ир, что делать?! Что делать, Ир?!

Генка умер?! Генка, с которым она вчера очень гадко поговорила, которого пыталась обвинить в чем-то страшном, припирала к стенке, заставляла чувствовать себя чудовищем, умер?! Но…

– Но этого не может быть!

– Почему?! – заорала в ответ Наташа. – Почему не может быть, Ир? Только потому, что тебе этого не хотелось, да! Почему Степка мог умереть, а Генка не может?! Потому что… Потому что…

Она разрыдалась пуще прежнего и бросила трубку. А Ирина как была в полотенце, то и дело сползающем, так и осела на пол.

Они что…

Они что, все с ума посходили, напустив на себя немыслимый, не поддающийся объяснению мор?! Сначала Степка, теперь вот Генка, кто следующий?!

Она сидела на полу, облокотившись спиной о ножку стола. Бездумно прижимала телефонную трубку к груди и пыталась связать воедино разрозненные страшные слова, что прорыдала ей на ухо Наталья.

Выходило что-то ужасное!

Холодное, гадкое, неотвратимое вползало в душу. Все там выворачивало, кололо, тянуло страшной болью и тут же давило диким холодом. Ее начало колотить. И кажется, она даже принялась плакать, потому что Стас снова возник на пороге кухни. Снова протяжно зевнул, глянув на нее с изумлением, и спросил, присев перед ней на корточки:

– Эй, ты чего, Ириш? Ты плачешь, что ли, я не пойму? По ком плачем, а, малыш? Кого хороним?

От его стопроцентного попадания, выданного с таким равнодушно-заспанным цинизмом, ее передернуло. Ирина отстранилась от его рук, плотнее прижав к себе телефонную трубку, зажмурилась и укорила:

– Не смешно, Стас!

– О-оо, как все запущено. – Он с кряхтеньем опустился на пол рядом с ней, толкнул ее легонько плечом и примирительно пробормотал: – Ничего не хочешь мне рассказать, детка? Может, я на что сгожусь, а? Муж все-таки, не чужой тебе человек. Так в чем причина наших слез?

– Генка… Генка умер, Стас!!!

Он откачнулся от нее с такой силой, что сдвинул стол с места. Наверняка теперь ободрал краем стола дорогие обои на стене, подумала она. Странно, что в такой момент она подумала именно об этом. Подумала с былым раздражением, ведь десятки раз просила его не двигать столом и…

Боже! О чем она думает, о чем?! И это в тот момент, когда Наташка там одна разрывается от горя или…

Или нет??? Или ее такой исход вполне устраивает?! С чего она вдруг так сказала, что Степка может умереть, а Генка нет?!

Нет!!! Только не это, господи! Сделай так, чтобы Наташка тут была совсем ни при чем!

Стас пришел в себя гораздо раньше ее. Поднялся, тут же потащив с пола ее за руку, делая ей больно. А может, он осторожно ее тянул, а просто тело все надсадно заболело сразу и любое прикосновение казалось ей болезненным.

– Идем, Ир. Идем в комнату. Не стоит сидеть на полу, простудишься.

Стас подхватил ее на руки и понес в спальню. Снова уложил ее на неприбранную постель. Укутал одеялом до самого подбородка, пробормотал что-то, выбежал и через минуту вернулся с мензуркой и стаканом:

– На, малыш, выпей.

Силой влил ей в рот какой-то пахучей горькой дряни. Заставил запить водой и снова уложил на подушки, приказав не двигаться. Ушел, принялся кому-то звонить. Кажется, даже ругался. Потом присел на краешек кровати и, тронув ее за щеку, окликнул:

– Ну, ты как?

– Не знаю, – пискнула Ирина, глубже зарываясь в одеяло. – Я ничего не знаю, Стас! Ничего и ни про кого! Сначала Наташка говорит…

– Что она говорит?

– Что хочет отомстить им обоим, и тут вдруг так все… – Ирина вдруг подскочила и вцепилась в его плечи, казавшиеся всем другим такими надежными. – Ты ведь не бросишь меня, милый? Не оставишь меня никогда, так ведь?! Я ведь хорошая жена, так?.. Ты… Ты обещаешь мне, что будешь жить?!

Она колотилась в его руках, цеплялась за него, рыдала. Стас гладил ее по плечам, что-то говорил, пытался утешить, правда, скомканно как-то, без былого красноречия. Потом и вовсе начал раздражаться, даже попытался оторвать ее руки от себя, проворчав:

– Да что с тобой в самом деле, Ира?! Успокойся, в конце концов! Ты по родителям так не рыдала!

Отрезвило ее это или нет? Кажется, да. И не отрезвило даже, а получилось, что она будто бы получила по лицу. Отпрянула и уставилась на него непонимающе:

– По родителям? Что ты такое говоришь, милый? Я… Я горевала! И достаточно сильно, но… Но они были пожилыми людьми, и их смерть… Это не так… Не так неестественно.

– А что неестественного в смерти Генки? – Стас пожал плечами, отходя на всякий случай подальше от кровати. – Он пережил страшную трагедию. Переживал. Наташка рыдала, а он молча нес в себе свое горе. Это подкашивает здоровье много крепче. Что вот, к примеру, ты можешь знать о его здоровье? Молчишь! Вот и я не знаю. Может, он давно страдал и болел, только не жаловался никому.

– Как же так! – вскинулась она. – Ему было кому пожаловаться и…

Она вовремя прикусила язык, чуть не выболтав Стасу Наташкин секрет про Генкину любовницу – врачиху. Но факт оставался фактом. Не могла его эскулапша оставить без внимания здоровье любимого. Если Наташке было не до чего, то уж любимая наверняка щебетала вокруг него, утешая и ублажая.

– Если ты имеешь в виду его супругу, – продолжал здраво рассуждать Стас, выгуливая себя по супружеской спальне с заложенными за спину руками, – то ей было не до его здоровья, согласна?

– Да, – коротко кивнула Ирина, вытирая лицо пододеяльником.

– Вот! – тут же подхватил Стас, обрадовавшись ее пониманию. – Может, он давно и безнадежно был болен, а его горе дало еще один толчок, только и всего. И рассуждать теперь о неестественности и несвоевременности – это как то… Как-то…

Он не смог ничего больше придумать, чертыхнулся вполголоса и ушел в ванную, оставив ее в одиночестве.

Ирина сидела на кровати, скорчившись и комкая в руках пододеяльник, и снова и снова задавала себе один и тот же вопрос, который сидел у нее в голове страшной занозой: а не ее ли вчерашний визит спровоцировал Генкину скорую кончину? Не она ли так его расстроила, что он взял и умер от сердечного приступа, оставшись один на один с ее обвинениями в своем кабинете?

– Не-еет, я не виновата, – жалобно пискнула она самой себе, бездумно глядя в окно, за которым полным ходом разгорался еще один душный летний день. – Он не мог умереть из-за меня! Не мог.

Но спросить у его любовницы о возможном Генкином нездоровье она была просто обязана. Она не могла не спросить. Хотя бы ради того, чтобы не мучиться так от сознания собственной вины.

Да, она сейчас приведет себя в порядок. Восстановит умытый слезами макияж, причешется и поедет к Генкиной любовнице. Адрес…

Адрес она узнает у Наташки. К ней ведь все равно придется наведаться, хочется той того или нет. Узнает адрес, навестит осиротевшую Генкину любовь и все, все, все у той узнает. И даже про Степашку, не удержится, непременно спросит. Плевать ей на ее обиды, не такого великого полета птица, чтобы с ней церемониться.

– Ты это куда?!

Стас, успев умыться и побриться, уже вовсю гремел на кухне посудой, что-то разогревая себе к завтраку, когда Ирина, одевшись в темный костюм, со скорбным лицом возникла на пороге:

– Поеду к Наталье. Ты со мной?

Спросила, потому что не могла не спросить. Спросить была просто обязана, хотя искренне и надеялась на его обычный отказ.

– А я там так уж нужен?

Стас с сожалением посмотрел на сковородку, взгроможденную на огонь, в которой разогревалось вчерашнее картофельное пюре.

– Как хочешь. – Ирина пожала плечами, потом все же не выдержала и сделала замечание: – Огонь убавь, Стас. Вся картошка на плите. Или крышкой прикрой сковороду.

– А, ладно, – беспечно отмахнулся он, выключая газ. – Уже разогрелось. Так ты не ответила: я сильно там нужен или как?

– А ты как думаешь?

Давно пора было повернуться и уйти наконец. Но она все стояла и наблюдала за тем, как он ставит горячую сковороду прямо на обеденный стол, по обычному подстелив для страховки новенькое чистенькое полотенце вместо подставки. Как лезет в холодильник, достает оттуда колбасу и нарезает крупными ломтями снова прямо на столе. Потом, забыв воспользоваться мусорным ведром, отодвигает колбасную чешую в сторону. Берет вилку и начинает чиркать ею о тефаль, хватая картошку прямо со сковородки.

Варвар! Варвар да и только! И чего они вместе столько времени? Неужели и правда об этом мужчине можно кому-то мечтать?..

– Ир, давай не начинай, а! – заныл Стас, набив рот. – Если нужен, так и скажи. Только не взывай к моей сознательности. Я всю ночь пахал как проклятый. С утра звонки твоих полоумных подруг. Теперь твоя игра глазами… Надоело, черт побери, догадываться, что опять я сделал не так.

– Ладно, оставайся. Я одна схожу, – оскорбилась она за Наташку, которую совсем не считала полоумной, обезумевшей от горя – может быть, но это ведь совершенно другое. – Может, ты и прав. Сегодня я лучше одна.

– Звони, если что, – крикнул он ей уже вслед. – Если понадоблюсь, звони. Я пока дома.

Ирина его уже не слышала, быстро спускаясь по лестнице. Она ведь лишь на короткое время позволила себе отвлечься на безалаберность Стаса. Лишь на краткий миг позволила себе не думать о Наташкиной беде. Но стоило запереть за собой дверь, стоило пойти вниз по ступенькам, как снова накрыло. Да так, что ноги принялись подкашиваться. А стоило выйти на улицу, так и вовсе хоть в обморок падай. Вязкая духота опалила лицо, впилась в тело влажными когтями, тут же влепив темный костюм в лопатки, а юбку к ногам. Погорячилась она, вырядившись подобным образом. Не подумала, что придется тащиться по жаре через весь город. Попросить бы у Стаса машину, да снова начнет ныть и причитать, что баба за рулем – это…

Черт с ним, со Стасом. Обойдется без него и без его машины. Такси еще никто не отменял.

– Свободны? – сунулась она в первую попавшуюся машину на стоянке такси.

– Да, – кивнул водитель, тут же без лишних слов повернув ключ в замке зажигания. – Куда?

Она тут же назвала Наташкин адрес.

Пока ехали по городу, удачно минуя места, где могли образоваться пробки, она все думала, что скажет подруге при встрече. С чего начнет разговор, сможет ли повернуть его так, чтобы разжиться номером дома и квартиры, где теперь станет горевать в одиночестве та самая врачиха, что не смогла уберечь от смерти сначала Генкиного сына, а потом и его самого.

Но странное дело – Наташка начала их разговор именно с этого.

– Ты знаешь, я хотела бы задать несколько вопросов этой сучке, – задумчиво обронила она, занавесившись сигаретным дымом в собственной кухне.

– Это ты о ком? – на всякий случай уточнила Ирина, с жалостью поглядывая в сторону подруги.

Взбодрившись поначалу идеей мести, Наташка снова сникла, изрядно подрастеряв свой запал. Под глазами – черные полукружья. Волосы не чесаны. Спортивный костюм неряшлив и измят. Да и в квартире снова царил беспорядок.

– У тебя были гости? – Ирина попыталась разметать рукой густые клубы дыма. – Полна раковина пустых фужеров.

– Были. А с чего у меня им не быть? – Наташка равнодушно пожала плечами. – Женщина я одинокая. Теперь вот… Теперь вот совершенно одинокая. Даже развестись не успели, представляешь!

– Да… – задумчиво откликнулась Ирина, не выдержав, метнулась к окну и открыла обе створки, проворчав: – Наташка, хватит курить! В старуху превратилась, ей-богу! Куда только твоя красота подевалась?

– А кому она нужна теперь, Ир, красота-то моя? – хмыкнула та, ткнула коротким окурком в пепельницу и тут же снова потянулась за новой сигаретой. – Генка мне, кстати, тоже вчера об этом квакнул.

– Вчера? Ты с ним виделась? Вчера виделась? – Ирина остолбенела возле подоконника, с которого попыталась смести въевшуюся пыль столовой тряпкой.

– А чего это ты так удивляешься, будто я не могу увидеться с собственным мужем? – фыркнула Наташа с каким-то ленивым раздражением. – Встретились, поговорили.

– О чем? О чем вы с ним говорили?

Когда она могла побывать у Генки? Вернее, когда успела, если сама Ирина была уже во второй половине дня? До ее визита Наташи там точно не было, Генка бы не удержался, сказал непременно. Значит, была уже после нее. И была незадолго до его смерти, раз он скончался прямо на работе в самом финале рабочего дня.

– А то нам поговорить с ним не о чем?! – хмыкнула Наталья и неуместно хихикнула, потыкав в ее сторону пальцами с зажатой в них сигаретой. – Я же не спрашиваю тебя о том же.

– Что ты этим хочешь сказать, Наташ? – Ирина растерялась, поспешив отвернуться.

– Ты ведь тоже там вчера была, я имею в виду на работе. Сама говорила. И не только ты, а и лярва его двухвостая тоже навещала. Мне его секретарша сказала. До-олго сидели запершись. Богат был на визиты последний день жизни моего муженька, ничего не скажешь!

Ой, как Ирине не понравился тон, которым Наташа все это выговаривала. Особенно последняя фраза была полна зловещего подтекста. Да такого, что не захочешь, а задумаешься. А что, если…

А что, если смерть Генки не случайна? Что, если, что, если?..

Господи, ну помоги не думать о подруге так! Наставь ее на путь истинный! Изгони все подозрения!!!

Ну не получалось, хоть убейся! Не выходило и не клеилось думать иначе! Маленьким поганым червем ворочалось и ворочалось внутри: а что, если это Наташка? Что, если она и впрямь отомстила своему неверному мужу? Но как?! Как подруга смогла довести его до приступа? Или это был не приступ вовсе?

– Меня небось подозреваешь, Ирка? – вдруг выпалила Наташа и совершенно не к месту расхохоталась, громко и зло. – Подозреваешь, подозреваешь, не смей отказываться! Только не выйдет у тебя ничего, так и знай! Не выйдет!

– Что не выйдет? – промямлила она, избегая смотреть в глаза подруги.

Последние, кажется, даже мерцали теперь полубезумным светом из-за дымовой сигаретной завесы. Не захочешь – передернешься.

– Обвинить меня ты не сумеешь, поняла! – Наташа подскочила с места, с грохотом опрокинув табуретку. – Вскрытие констатировало смерть от сердечного приступа. Ни синяков, ни ссадин, ни царапин! Ни следов укуса зубов полоумной бывшей жены, если хочешь. А теперь… Теперь ступай отсюда, дорогая. Не хочу тебя видеть.

– А… – Ирина попятилась к выходу, запутавшись окончательно и в мыслях своих, и в словах подруги, в проницательности ее болезненной. – А как же похороны, Наташ?

– Похороны послезавтра, в двенадцать панихида. Подходи.

Она сгорбилась, согнув колени, подняла с пола опрокинутый табурет, поставила его к столу и снова села, воткнув в рот очередную сигарету. На Ирину она больше не обернулась. И даже не качнула головой, когда та, зажав свою сумку под мышкой, зашла в кухню попрощаться. Буркнула только едва различимо:

– Ушла в себя, приду не скоро…

Все было ясно – говорить с ней Наташа больше не будет. И уж тем более не снабдит ее адресом Генкиной любовницы. Еще чего доброго заподозрит в каком-нибудь тайном сговоре с той женщиной. Оскорбится еще, быть может.

И как же теперь действовать? Как отыскать эту незнакомку?

Отправиться с опросом по домам? Глупо, она даже имени ее не знает. Не станешь же искать «двухвостую лярву», как называла ее Наташа. К тому же непонятно, какой именно смысл та вкладывала в эти слова.

Отправиться в больницу с вопросами тоже неумно. Нет, Ирина, конечно же, знала, куда поступил Степашка, заболев. И день запомнила хорошо, и могла бы навести справки, докопавшись, кто из детских врачей дежурил в тот день. Но не факт, что кто-то станет с ней разговаривать. Вряд ли кто захочет выдать свою несчастную коллегу.

Или нет?..

Она и в самом деле показалась Ирине раздавленной горем. Ее горе было очень тихим, очень скорбным и еще не вполне осознанным. И Ирина мгновенно узнала эту женщину, стоило ей выйти из подъезда, где раньше дружной семьей проживали ее друзья, и наткнуться на нее взглядом.

Да, это точно она, решила Ирина тут же, заметив на скамеечке в пяти метрах от подъезда молодую эффектную блондинку. Та сидела с неестественно выпрямленной спиной, не касаясь спинки скамейки. Комкала в руках носовой платок и с непонятным ожиданием смотрела в упор на приближающуюся по дорожке Ирину.

Она не специально шла в ее сторону, конечно, просто путь ее пролегал именно так, а не иначе. Можно было бы пойти другим путем, может, и пошла бы. Хотя и жаждала с ней встречи минуту назад. А когда увидела, струсила тут же.

Вот что она ей скажет? О чем спросит?

«– Это не вы отправили на тот свет Степашку, неправильно диагностировав его заболевание и вколов ему не то лекарство?

– А какой мотив у вас был? Генку заполучить?

– Чего тогда не уберегли его? С чего не контролировали его сердцебиение?»

К кому-то другому Ирина, может, и обратилась бы с подобным перечнем вопросов. Если бы еще и было время на подготовку, уж она бы тогда не сробела точно. Она бы тогда приперла, она бы тогда…

К этой даме не могла ворваться в душу. Почему? Да потому, что та неожиданно понравилась ей. Понравилась сразу, как только Ирина ее увидела. И не потому, что та оказалась молодой блондинкой с полным набором умопомрачительных телесных стандартов, а потому, что, увидев ее, сразу поняла: это не она! Она никогда не смогла бы хладнокровно убить! Это какое-то трагическое стечение обстоятельств. Какой-то нелепый рок. Чудовищная шутка ошалевших небес. Это кто-то там высоко за них – за Генку и за эту светловолосую врачиху – решил вдруг начать жонглировать жизнями. Их жизнями!

– Здравствуйте, – пробормотала она, осторожно вставая со скамейки, когда Ирина поравнялась с ней. – Вы Ирина?

– Да, здравствуйте. Я Ирина.

Как хорошо, что она заблаговременно прикрыла глаза темными стеклами очков и может теперь без зазрения совести таращиться на незнакомку, и вовсю ее рассматривать, и сравнивать, и сопоставлять, и прикидывать. Не хотелось, конечно, но с прискорбием приходилось осознавать: Наташка проигрывала молодой сопернице во всем.

– А я вас, наверное, жду, – так же тихо и бесцветно проговорила та.

– Наверное?

Ирина сложила губы в скептической ухмылке. Невзирая на неожиданную симпатию к незнакомке, вдруг так обидно стало за Наташку. Хоть и обезумела та буквально, и вела себя в последнее время по-хамски, и под страшное подозрение подпала, но подруга ведь. Не сбросишь же со счетов несколько лет преданных отношений. А вот Генка сбросить сумел, гад такой!

Сбросил, как балласт, ради этой вот обалденной красотки. Конечно, хороша. Конечно, с пониманием и без нервов. Но что делать тем, кто обветшал рядом под гнетом будней? Куда им деваться с поруганными надеждами? А коли еще и такое страшное горе навалилось, то как поступать?

Ирина запаниковала.

Она ведь только что нашла оправдание Наташкиной ненависти. А коли так, то и возможную месть с ее стороны вполне сможет оправдать. Нет, но…

– Да, я вас жду, – чуть тверже повторила незнакомка и тут же снова: – Наверное.

– Так определитесь, – посоветовала ей не без яда Ирина, разозлившись прежде всего на себя.

Чего надумать успела за пару минут буквально, а! Всех ей сразу стало жалко, всех готова понять, простить. А дело-то дрянное, дело замешено на человеческих жизнях, которые кому-то вдруг приспичило оборвать. Если это беспощадное провидение, еще куда ни шло, с этим трудно мириться, но приходится. А если нет, то что тогда?!

– Нам нужно поговорить. Меня зовут Светлана. Мохова Светлана Ивановна, но можно просто Света. – Ей было не очень удобно смотреть в темные стекла очков Ирины, и она все время опускала глаза. – Я хотела бы поговорить с вами о Гене. Вы ведь… Вы ведь в курсе наших с ним отношений, так?

– Допустим.

Ирина осторожно кивнула, не без злорадства отметив, что при более тщательном рассмотрении Светлана не так уж свежа и прекрасна. И крохотные морщинки гусиными лапками разбежались от внешнего века к вискам. И носогубные складочки уже чуть обозначились. Да и область шеи и декольте не могла похвастать упругостью.

– Понимаете… Понимаете… – замялась она, начав не очень уверенно. – Мне кажется, что Гена не сам умер.

– Как это?! – Ирина потянула с глаз очки, недоуменно заморгав. – А кто за него?

– Да я не об этом! – Светлана повела подбородком не без раздражения, полные губы задрожали. – Умер-то он сам, только не без помощи…

– Кого?!

Вот тут-то внутри у нее все и оборвалось.

Начинается! Начинается то, что она с таким испугом отвергала. Неужели Наташка настолько успела наследить своей одержимостью, что каждый второй о ней думает как о возможном преступнике?!

– Это она! – с неожиданной ненавистью, преобразившей ее нежное лицо, выкрикнула Светлана и тут же, опомнившись, проговорила чуть тише: – Это она его угробила!

Ирина оглянулась, опасливо покосившись на балкон своих друзей. Слава богу, там никого не было. Не хватало еще, чтобы Наталья застала ее за разговором. Без того неприязненных наскоков хоть отбавляй. Снова перевела взгляд на Светлану, поправила очки на переносице и предложила:

– Может, нам продолжить разговор где-нибудь в другом месте? Как-то не совсем пристойно выкрикивать подобные обвинения под окнами вдовы, вы не находите?

– Да-да, наверное, вы правы. – Светлана сникла, чуть подумала, потеребив в руках носовой платок. – Может, пойдем ко мне?

– Хорошо, ведите, – тут же согласилась Ирина.

Они завернули за угол дома, где жили Наташа с Геной. Обогнули красивую клумбу с чем-то ярким и пушистым, издающим тонкий аромат цветения, миновали один дом, второй, похожие, как те дома-близнецы из любимой комедии. Возле первого подъезда третьего дома Светлана остановилась.

– Я здесь живу, – призналась она скованно, снова упорно избегая смотреть на Ирину. – На втором этаже. Пешком дойдем или лифта дождемся?

– Пешком.

Ирина вошла следом за ней через железную дверь в прохладное чистое парадное. Огляделась.

Жильцы устроились с размахом. Повсюду огромные кадки с цветами. На первом этаже так вообще столик с парой кресел, пускай не новых, но еще хранящих товарный вид. Стекла межэтажных окон чистые и главное – целые. Кафель на полу не заплеван, и нигде ни единого окурка и следа присутствия бродячей кошки. В Наташкином подъезде было несколько проще и не так чисто. Что-то там внутри, за красивой дорогой дверью квартиры Светланы?

Там было до стерильного чисто, не богато, но со вкусом обставлено и масса – Ирина успела насчитать пятнадцать штук – их общих фотографий: Светланы и Геннадия.

Возле одной она не выдержала и остановилась:

– Это вы где?

Острый ноготок Ирины легонько потюкал по деревянной рамке, хотя, если честно, хотелось вдарить по ней кулаком. С силой вдарить, чтобы портретное стекло разбежалось уродливой паутиной, слизав застывшее мгновение чужого невсамделишнего счастья.

– Это? – Светлана как раз пробегала мимо нее из кухни в гостиную, затеяв ненужную – на взгляд Ирины – возню с чаем. – Это мы с Геночкой на море. У него выдалась пара свободных дней и…

Она замолчала, проглотив воспоминания вместе с горестным комком, и поспешила скрыться со своей ненужной сахарницей и вазой с печеньем в комнате. И хорошо, что ушла, иначе Ирина точно не удержалась бы и допустила бы какую-нибудь бестактность.

Пара свободных дней у него, стало быть, выдалась, ну-ну. Это от чего и от кого свободных, интересно? От Наташки с ее вздувшимися от бессонных ночей подглазьями? От маленького сына, который надрывался, теребя кулачком распухшие десны? От запаха детской смеси, пропитавшей квартиру, от груды ползунков на гладильной доске, от…

Черт! Как чудовищно! Как все несправедливо чудовищно! Два самых близких и дорогих ему людей изо всех сил выкарабкивались из проблем с режущимися зубами, а он тем временем был совершенно и вполне счастлив и беззаботен. Он тем временем тискал в руках стройное чужое тело, нежно дул в милое ушко или шептал что-нибудь о любви в тот момент, когда фотограф его запечатлел.

Пара свободных дней, понимаешь, ха! Пара свободных дней…

Другие портреты были ничуть не лучше. В том смысле, что ничуть не хуже свидетельствовали о безграничной любви, привязанности и счастье этих двоих. С каждой стены, с каждого крохотного простенка, где еле угнездились выключатели туалета и ванной комнаты, с каждой полки на Ирину скалилась Генкина физиономия, светившаяся его подлым, предательским наслаждением момента.

Разве так можно, а?! Ну разлюбил Наташку, стал не нужен ему сын, так уйди! Честно, прямолинейно расскажи и уйди. Зачем же так-то уж…

– Прошу вас, Ирина, заходите. – Светлана пошире распахнула двойные стеклянные двери в гостиную. – Посидим, поговорим. Думаю, мне есть что сказать вам.

Сказать особо ей было нечего. Десять минут она с трогательным упоением вспоминала о том, как любила, холила и лелеяла милого Геночку. Потом плавно перешла к его семейным проблемам, странным образом ускользнувшим от внимания Ирины и Стаса. Затем грациозно переплела длинные ноги, выставив их почти на середину комнаты, нате, мол, любуйтесь, как у меня все складно и без изъянов, и говорит:

– Теперь вы понимаете, что именно погубило Гену?

– Нет, не понимаю. – Ирина осторожно пристроила чашку с почти нетронутым чаем на банкетный столик, выпрямилась и с вызовом заглянула в несчастные небесной голубизны глаза.

– Это она, Ирина! Она погубила его! Она ведь… – Светлана приложила кончики пальцев к глазам. – Она ведь так его ненавидела! После того что случилось с их сыном, она просто обезумела. Она приходила сюда и устраивала сцены! Врывалась ко мне в кабинет на работе. Однажды довела до истерики одну мамашу! Считала нас с Геной виновными в смерти сына…

– А вы не виноваты? – перебила ее Ирина, прищурившись зло и со значением. – Понимаете, как-то уж больно много совпадений.

– Это вы о чем? – Блондинка насторожилась, тут же подобрала ноги, по примеру гостьи выгнула спину дугой и, скрестив на коленных чашечках длинные пальцы, снова спросила: – Это вы о чем, не пойму?

– А что тут непонятного!

Ирина даже обрадовалась тому, как удачно хозяйка сама подвела ее к интересующей теме. Вот сидела бы она, мучилась, не знала, как подступиться при таком-то гостеприимстве. Тянула бы безвкусный чай с каким-то приторным травяным ароматом. Крошила бы в пальцах печенье, которое в горло не лезло. Слушала бы историю чужого запретного счастья и подстерегала бы момент, когда возможно было вцепиться этой красотке в глотку, начав слово за словом извлекать оттуда правду. А момента ведь могло и не случиться, так и ушла бы ни с чем. А тут Светлана возьми и сама перепрыгни в нужную колею. Теперь уж она не отступится ни за что!

– А что тут непонятного, Светлана Ивановна, кажется? – Ирина по ее примеру сомкнула пальцы на своих коленях. – Вы крутите интрижку с женатым мужчиной. Тот вас вроде бы и любит, но из семьи уходить не желает. Почему? Да потому, что обожает своего маленького сынишку. И тогда вы решаетесь на очень смелый и бесчеловечный поступок…

– Что вы несете??? – не своим голосом заверещала блондинка и как-то неестественно и очень некрасиво обмякла в своем кресле. – Об этом подумать даже страшно, а вы произносите это вслух!

– Значит, вы не отрицаете, что думали об этом, хотя вам и было страшно? – Ирина, сама себя не узнавая, превратилась в совершенную стерву. – А почему нет, Светлана? Почему нет?! Не станет препятствия, Гена ваш! А поскольку единственным препятствием для вашего счастливого воссоединения являлся его сын, то это препятствие следовало незамедлительно устранить. Вы долго обдумывали, как удачнее все это дело обстряпать, и тут случай представился сам собой. Степка заболел!

– Не-еет!!! Нет, это невозможно!!! – Достаточно крупная грудь Моховой несколько раз интенсивно колыхнулась, и следом тишину комнаты разорвали ее судорожные рыдания. – Вы все чудовища-аа!!! Как можно дума-аать та-аак??? Как?! Чтобы я из-за Гены!.. Ребенка!.. А вы знаете!..

Она неожиданно подалась вперед, почти касаясь своими коленками Ирининых. Ухватила ее за руки и больно сжала пальцы, впиваясь крепкими ногтями в ее кожу. Чуть склонила голову сначала влево, потом вправо, будто прицеливалась, уставившись на Ирину голубыми глазищами, в которых еще плескались слезы. А потом выдохнула ей прямо в лицо со странным, гортанным каким-то смешком:

– А ведь вы тоже могли быть ее сообщницей.

– Чьей? – неожиданно шепотом спросила Ирина.

С дамой в самом деле надо было вести себя поосторожнее. Состояние глубокого стресса налицо, еще сотворит чего-нибудь, расцарапает лицо, к примеру. Тут, как на грех, домой вдруг захотелось жутко. К себе домой, в тихую уютную гавань. И пускай даже там Стаса снова не окажется. Пускай даже на кухне царит полный кавардак, а мусор снова сыплется на пол из ведра. Пусть все будет так, лишь бы она снова оказалась дома. И лишь бы подальше от этих полубезумных заплаканных глаз, бр-рр!

Да, эта Светлана способна на многое, и с чего это она сумела с первого взгляда так ей понравиться? Генка, видимо, спалился так же, утонув в ее бездонных глазах, а потом уж думать было некогда – завяз.

– Вы могли быть ее сообщницей! – снова, как заклинание, повторила Мохова Светлана Ивановна, принявшись легонько подрагивать.

– Да чьей же, чьей?

Ирина попыталась высвободить свои ладони из цепких пальцев хозяйки, не тут-то было. Доберман, а не баба, держала намертво!

– Сообщницей своей подруги. Супруга Гены была одержима местью. Она несколько раз подстерегала меня на лестнице, когда я возвращалась поздно. Могла выпрыгнуть из темноты и начать орать такое… И угрозы страшного возмездия она оглашала на три этажа. Соседи подтвердят, если что.

– А если что – это что? Что вы имеете в виду?

Руки, хвала небесам, она все же высвободила, и Ирина на всякий случай натянула рукава траурного костюма пониже. Надо было немедленно встать и удирать отсюда, пока эта красотка не додумалась еще до чего-нибудь. Но странным образом Ирина продолжила сидеть в мягком кресле и слушать страшный вздор, который Мохова выплевывала из себя с сатанинским наслаждением.

– Она орала, что непременно отомстит нам: и мне, и Гене! Орала, что возмездие не за горами, и вот… Гены нет! Он умер!

– Вот именно – он умер, – попробовала осадить ее немного Ирина. – Умер естественной смертью. От сердечного приступа.

– Черта с два! – фыркнула Светлана, брызнув слюной, и до того в этот момент она показалась Ирине отвратительной, что та не ко времени и не к месту попеняла Генке за раннюю смерть. Посмотрел бы на свою красавицу, полюбовался. – У него было совершенно здоровое сердце. Я врач! Я знаю, о чем говорю!

– Но заключение экспертизы свидетельствует как раз об обратном, – возразила Ирина.

– Заключение! Это мы еще посмотрим, каким будет заключение! Можно и фальсифицировать факты…

– Как это сделали вы в случае со Степаном, их сыном? – быстро нашлась Ира, перебивая хозяйку.

– Почему? – Мохова отпрянула, снова вжимаясь в кресло. – Почему вы об этом вспомнили?

– Я об этом и не забывала, – холодно заметила Ирина, поднимаясь со своего места. – Никогда не забывала. А что касается фальсификации фактов экспертного заключения… Мне бы лично никогда это даже в голову не пришло. А у вас, я смотрю, богатый опыт.

Не дожидаясь ее реакции, Ирина повернулась и пошла в прихожую, искренне надеясь, что Мохова так и останется сидеть, прячась за высокими подлокотниками. Но не тут-то было. Та догнала ее у самой двери, ухватила за локоть и, развернув на себя, снова пристала:

– Но ведь вы были там!

– Где?

– У Гены на работе! Вы обе были там: и Наташа, и вы! Почему я не могу вас подозревать в том…

– В чем? – Ей пришлось снова нацепить на нос очки, чтобы спрятать свое замешательство за темными непроницаемыми стеклами. – В чем нас можно подозревать? В том, что мы пришли к Генке на работу, чтобы поговорить с ним?

– Зачем было туда ходить вообще?!

– Чтобы поговорить, – снова с нажимом повторила Ирина, принявшись крутить головку дверного замка.

– Можно подумать, что поговорить с ним больше негде! – возмутилась та, подпирая дверь спиной, отрезая путь к бегству.

– Где? – Ирина усмехнулась. – Вы же стерегли его, оберегали от общения с его прошлым, как утверждаете. Вот и приходилось общаться с ним в его кабинете.

– Ага! И вам приспичило, и ей, да! Будто сговорились все посетить его именно в тот день!

– И вам ведь тоже приспичило, Светлана. Вы ведь… – Ирина чуть отодвинула очки с глаз, стрельнув по хозяйке неприязненным взглядом. – Вы ведь тоже были там. Зачем?

– Я?!

То, как неожиданно она переполошилась, Ирину не на шутку озадачило. С чего бы ей так пугаться?

– Да вы. Вы тоже были там. Зачем вы приходили, если могли увидеться вечером? Он переехал к вам, и необходимости пасти его на работе не было. Так зачем вы приходили к нему, Светлана?

Мохова насупленно молчала минуты три. Потом оттолкнулась от двери, резким движением крутанула головку замка и совершенно нелюбезно буркнула:

– Уходите!

– Вы не ответили, – упорствовала Ирина, стоя на пороге.

– Не собираюсь я вам ничего объяснять. Соскучилась, вот и пришла. Вам-то что!

– А это не вы так ухитрились расстроить его, что довели до сердечного приступа, нет?

– Уходите же! – закричала Мохова, сжимая кулаки. – Уходите и не смейте меня допрашивать!

Ирина в два прыжка очутилась за дверью. Ей даже пришлось обернуться, чтобы убедиться, что вслед ей ничего не летит. Какая-нибудь старая тапка, к примеру. Слишком уж разгневанной показалась ей под финал встречи Мохова Светлана Ивановна. И казалось бы, с чего?

Значит, не хочет, чтобы кто-то знал о цели ее визита.

Вот ведь! Одни секреты! Наташа о цели своего визита к бывшему мужу умолчала. Эта тоже.

А вот что нужно было этим двум женщинам от него? И почему их визиты закончились такой вот неожиданной развязкой?

Хороший вопрос! Вопрос, требующий тщательного разъяснения. Если только…

Если только все это не плод их всеобщего богатого воображения, хорошо сдобренного обычной бабьей истерией.

Ведь если призадуматься: разве мало детей умирает в больницах от неправильного и несвоевременного диагностирования? Нет, конечно! Бывает такое, и даже чаще, чем свидетельствует статистика.

А разве так уж редки случаи внезапных сердечных приступов, обрывающих чьи-то жизни? Тоже нет.

Тогда почему они, хотя и действуют каждая сама по себе, пытаются найти виновных? Почему ищут зловещий умысел, которого, может, и вовсе нет?

Наверное, все дело в том, что горе слепо! Оно толкает, проклятое, оно заставляет копаться и подозревать. Как быть-то, а?

Этим вопросом она Стаса и ошарашила, позвонив ему на мобильный. Он чуть помолчал, когда Ирина позвонила ему со стоянки такси, вздохнул протяжно в трубку, хмыкнул невесело и предположил как раз то, до чего она перед этим наконец додумалась:

– Слушай, Ириш, а может, вы просто с бабьей дури своей все это придумали, а? Кто-то мужика никак не поделит, хотя теперь и делить уже некого. Кто-то кого-то пытается защитить.

– Кто?

– Да ты, малышка, ты! Из-за Наташки ведь на костер лезешь, а дело-то выеденного яйца не стоит. Все банально.

– Да… Наверное, ты прав.

Вот ведь! Надо было раньше позвонить ему и посоветоваться. Ирина чуть не расплакалась от облегчения. Стас. Он умный, он сразу все расставил по своим местам, а они…

– Слушай, Ириша, давай-ка домой, а? Я соскучился. Да и дома без тебя пусто. Так что, долго тебя ждать?

– Нет. – Ирина, заметив машину, тут же перепрыгнула через бордюр тротуара и рванула наперерез, отчаянно жестикулируя свободной от мобильного телефона рукой. Уселась рядом с водителем, скороговоркой назвала адрес и пообещала терпеливо ожидающему ответа Стасу: – Я уже на пути домой, милый. Думаю, с моими неотложными делами теперь покончено. Жди…

Глава 7

Он никогда не мог себе представить, что можно быть таким беззаботным, таким безмятежно свободным от дурацких обязательств и ненавистного чувства вины.

Просто утром открывать глаза и не думать ни о чем и не задаваться никакими вопросами, кроме одного: а какое печенье ему сегодня предпочесть на завтрак. То нежно тающее во рту, что рекомендовал ему услужливый продавец сельмага. Или то, что купил сам без рекомендаций, прельстившись красивой жестяной коробкой.

Не нужно было мучиться от чувства собственной ничтожности. Не нужно было прислушиваться к звукам, бередящим душу, из-за двери. В далеком славном детстве, пожалуй, ему бывало так хорошо. Да еще когда сам себе влюбленным казался в то время, как на Лизке жениться собирался. Это потом уже прозрение нахлынуло, а поначалу… И смех ее казался заразительным. И локон, выбившийся из хвостика, приводил в состояние нежного трепета. И даже недовольное ворчание не раздражало, а капризно изогнувшиеся губы казались такими сексуальными. Он тогда ведь не просто ходил по земле, он порхал, бегал, стремительно сокращая расстояние между своим холостяцким житием и счастливой семейной благодатью.

Благодати не получилось. Получились скучные серые будни, наполненные постоянным брюзжанием, упреками, а потом и угрозами.

– Я разведусь с тобой, так и знай! – верещала Лизка через раз. – Останешься один! И станешь никому не нужным и ветхим, как твой противный отец!

А он ведь и в самом деле остался один. И пусть до ветхой старости ему еще не близко, но вот противными характерными чертами он смог бы обрасти запросто. И оброс бы непременно, не предоставь ему верный друг Евгений такую шикарную обитель.

Дружище звонил почти каждый день, не скупясь на расходы мобильной связи. И на работу ему звонил, все уговаривал позвонить Лизке и пригласить ее на выходные за город.

– Санек, тебе просто необходимо сейчас выбраться из твоего саркофага, – увещевал Женька его периодически. – На крайняк сгодится и Лизка. А потом уж разберешься, по пути тебе с ней или как. Чего ты, ну!..

Саша отшучивался, говоря, что на тот самый «крайняк», о котором упоминал друг, есть девчонки на объездной дороге, и Лизавете звонить не спешил. Ей ведь повод только дай – она тут же вцепится, закогтится и отравит ему все наслаждение, в котором он буквально плескался, живя в доме Женькиной тещи.

Для полного счастья ему не хватало, пожалуй, лишь компьютера. Вот ведь дожил до седых волос, а ноутбуком так и не обзавелся, пенял он себе неоднократно. И не потому, что зарплата была невысока, а потому, что отцу бы его покупка встала костью в горле. Что бы тут тогда началось, представлять не хотелось. А теперь вот еще и отцовский кредит злополучный покоя не давал. Кто ведь знает, как все старый хрыч повернет. Захочет – и впрямь повесит деньги на него, как тогда выживать, одному богу известно.

Стоило вспомнить об отцовских угрозах, и хорошего настроения как не бывало.

Нет, ну до каких пор тот будет изматывать ему душу? Сколько это может продолжаться? Давно бы стоило разменять квартиру и разъехаться к чертовой матери в разные концы города. Так нет же, упрямый старик не дал своего согласия, лицемерно заявляя всякий раз, что хочет умереть в собственном доме на руках у собственного сына. Соседи, в частности Арина Валерьяновна, при таких его заверениях умилялись до слез. У Александра просто сводило челюсти от желания послать его куда подальше. Что-то будет теперь?..

Он скинул ноги со скамейки и с удовольствием прошелся босиком по упругой сочной траве. Как это Женька здорово придумал, вытеснив помидорные и капустные грядки такой благодатью. Бродить бы ему сейчас по рыхлому, сдобренному навозом чернозему, натыкаясь на шершавые помидорные листы. Разве же то в радость? Нет, конечно. И мыслям воли нет при огородном изобилии. И раздражение нагрянет при виде жирной зеленой гусеницы, извивающейся на капустном листе. А так ведь один покой и умиротворение. Если бы еще не поганые мысли об отцовском кредите, нет-нет да настигающие его в момент вечернего отдохновения от трудов праведных, можно было бы считать себя вполне счастливым человеком.

– Саня! Саня, мил-человек, где ты? – раздалось от калитки звонкое и громкое.

Это соседка тетя Таня снова пришла навязывать ему домашнюю сметану с творогом. Он и отказывался, и на здоровье ссылался, не переносящее вроде бы такую жирную, калорийную пищу. Та уперлась, хоть умри. Не мог, по ее понятиям, такой экологически великолепный продукт быть вредным для здоровья.

– Здесь я, тетя Таня. Здесь.

Александр быстро обошел дом, забыв обуть сланцы. Как гулял по траве босиком, так и пошел на встречу с соседкой.

Увидел ее у калитки и невольно улыбнулся. Совершенно неожиданно ему понравилась эта простая, порой навязчивая женщина. Поначалу и сторониться ее пытался, и от откровений воздерживался, но куда там. Стоило ему приехать вечерним автобусом с работы, подойти к калитке, тетя Таня его будто стерегла. И редко когда ему удавалось проскользнуть в чужие владения незамеченным.

Ей удалось разговорить его уже на третий день. Расколола в два счета, говоря милицейским языком. И про Лизку ей все выложил, сидя на соседской скамейке и подпирая спиной чужой штакетник. И про работу свою интересную, любимую, но очень уж низко оплачиваемую. И про трудности в отношениях с папашей. К слову, та умела слушать. И слушать, и советы дельные давать, и с пониманием поддакивать. Житейской интеллигентной мудрости в этой женщине было человек на десять.

– Вам бы психоаналитиком работать, тетя Таня.

Рассмеялся он как-то, когда она велела ему послать Лизку ко всем чертям, добавив что-то про разбитый кувшин, который коли и склеишь, то рубца все равно не скрыть.

– Уж не знаю, кем мне работать прикажешь, Саня, – кивала она головой, обвитой толстой, давно поседевшей косой. – Но жизнь прожила, ох-ох-ох какую. Повидала всякого и всяких, поверь.

Он верил ей, болтал подолгу по вечерам, даже помогал по хозяйству, но от жирного творога все равно отказывался. Нет, она – настырная – снова пришла!

Тетя Таня стояла возле калитки, не решаясь без приглашения заступить за нее – такой у нее был принцип, тискала в руках ярко-оранжевый пакет и смотрела на подходящего Александра со смесью вины и любопытства.

– Здрасте, теть Тань, – подавив вздох, поприветствовал он соседку.

– Здравствуй, мил-человек, Санечка.

Она улыбнулась, обнажив ровный ряд пластмассовых зубов. Тетя Таня редко пользовалась ими, вставляя все больше, когда шла на встречу с ним – сама призналась однажды.

– Чего это ты босый, а? – Тетя Таня тут же подоткнула крепкий бок кулаком. – Небось по травище Жекиной блукаешь?

– Блукаю, тетя Таня.

– Вот невидаль вам городским какая! – прыснула она по-девчачьи в ладонь. – Травы отродясь не видали! Так у Женьки разве трава?! Так, баловство одно! Взял, поганец, да грядки тещины извел, а какую-то мелкую поросль посеял. Не трава, а одно название. Ты на луг сходи в выходной, Саня. Вот где травища – в пояс! Ты сходи, сходи, а то покосют. Я тут тебе это…

Она шмыгнула виновато носом и протянула ему оранжевый пакет.

– Опять творог?! – Он отшатнулся.

Ну не любил он его, что делать! Тем более жирный, домашний. Не мог он без содрогания смотреть на огромный комок с сетчатым следом от марли, и даже маслянистый срез, отливающий мрамором, не пробуждал в нем аппетита.

– Да не творог, не морщись ты так, – догадливая соседка все же толкнула калитку, вразвалку приближаясь к крыльцу. – Пирожки там со смородинкой. Хорошие пирожки, сдобные, на сметанке. Пальцы по локоток оближешь.

Пирожкам Саша обрадовался. Пирожки у тети Тани были знатными. Причем ставила она их и на простокваше, и на сметане, и на воде порой пополам с молоком, все одно оторваться было невозможно. Загорелые бока, хрустящая глянцевая корочка, сладкая начинка. Ум-мм, упоение просто было их уплетать под обжигающий чай, сидя в Женькиной беседке и перебирая голыми пальцами ног упругие травинки.

Он не удержался, распотрошил оранжевый пакет и заглянул внутрь. Пирожков было много. Много ему одному. Это его немного удивило. Обычно тетя Таня приносила ему по пять штук. И все шутила вдогонку, что принесет много – повода наведаться не будет. А так с каждого противня станет таскать. И тут вдруг, изменяя ее же установленным правилам, она принесла ему целую дюжину.

– Чего много так, теть Тань? – Он посмотрел в широкую спину, обтянутую трикотажной кофтой в крупный цветок. – Или уезжать куда собрались?

– С чего это мне куда ехать?

Она дошла до ступенек веранды, по привычке стянула с перил меховую истертую до дырок шкурку, постелила и с тяжелым вздохом опустилась на нее. Так, с ее слов, она сиживала, бывало, с Женькиной тещей. Привычке изменять и теперь не собиралась.

– Так пирогов что-то больно много, – объяснил Александр, успев достать один пирожок и откусить почти половину. – Или ходить ко мне больше не станете? Не обидел я вас, нет?

– С чего мне на тебя обижаться? – совершенно искренне удивилась женщина, заморгав белесыми ресницами. – Скажешь тоже, Саня! А пирогов много принесла с того, что гости у тебя могут случиться. А тебе и угостить их будет нечем. Не хрустелками же из пачек станешь их потчевать.

Хрустелками тетя Таня называла все печенье, что продавалось в их магазине и во всех других тоже. Проку от них, она считала, никакого. Вкуса тоже. Пекут их автоматы невесть из чего, какой тут может быть прок и вкус? Выпечка-то – она должна быть с любовью приготовлена, что через руки и сердце идут в тесто. Она вот когда тесто месит, и поговорит с ним, и поувещевает, чтобы не капризничало, поднималось, запекалось, и глаз, и живот чтобы потом радовало. А с хрустелками-то, с ними кто станет говорить? Начальник того автомата, что кнопки на нем жмет? Баловство это, а не выпечка. Баловство и напрасная трата денег…

– Хрустелки сам поел, – рассмеялся Александр, вспомнив лекцию о вреде покупного печенья. – И пироги сам поем, потому как гостей никаких не жду.

– Н-да… – Она как-то странно посмотрела на него, странно и с недоверием. Будто врал он ей или не договаривал. – Понимаю, конечно, незваный гость-то он хуже черта, но… Но и его ведь требуется принять по-людски. За пустой стол за стакан воды не посадишь, Санечка.

– Что-то я не понял.

Александр озадачился. Соседка не была пустомелей. Разговор о гостях от безделья простого завести не могла. Раз завела, значит, имелась у этого разговора какая-никакая, да предыстория.

– О каких гостях речь, теть Тань?

И внутри тут же неприятно заныло, успев перевернуться трижды: неужели Лизка пронюхала про его место жительства? Или Женька – гад – сдал его? Еще не хватало! Не нужны ему тут гости никакие, а уж тем более Лизки всякие. Он и видеть ее не хочет, и вообще, ему не до нее. Явится ведь – начнет ныть. Потом приступит к соблазнению, начав грациозно шастать по домику, разбрасывая свое тряпье по разным углам. А от секса с Лизкой у него никаких воспоминаний не осталось, кроме досадных, разумеется.

И вечно он во всем оказывался виноватым. Она не успела, он не успел, кто-то в дверь постучал, телефон зазвонил, мама в кухне уронила кастрюлю на пол – все это вменялось ему в вину.

– Лиза, но нельзя же так! Ну погоди! Ну куда ты? Сейчас все получится, ну! – ныл Александр, пытаясь удержать жену в кровати. – Она, может, специально эти кастрюли на пол роняет. Ну… Для того, чтобы мы с тобой ничем предосудительным не смогли заняться.

– Мама так не может! Она не такая! – раздувала гневно ноздри Лиза, принимаясь резко кутаться в толстенный халат с завязками почти под лопатками. – Если у тебя от резких звуков пропадает эрекция, при чем тут мама!!!

Он начинал оправдываться, что не от резких звуков у него там что-то пропадает, а оттого, что при этих звуках его голая жена принималась спихивать его с себя. Спихивать и шипеть по-змеиному, что она не может, что они не должны, что мама все понимает и догадывается, что это стыдно и нехорошо, и так далее и тому подобное.

Сейчас ее мамы рядом нет и быть не могло, но чувство, что у них все равно все сразу пойдет не так, его не покидало. Он ведь мог не справиться с собой и наброситься на Лизку. Она могла казаться соблазнительной, даже очень. А потом возьмет и все снова испортит каким-нибудь своим гнусным замечанием. Потом уедет, а он снова станет досадовать на себя за свою несдержанность и слабость перед ее бабьими чарами.

– О каких гостях? Да мужик тут сегодня днем один крутился. – Тетя Таня поставила локти на толстые коленки под шелковой юбкой ядовитого изумрудного оттенка. – Все ходил по деревне взад-вперед. Вроде и незаметно как-то ходил, а я одно приметила. Перехватила его возле магазина и попытала.

– Да и кто же это? – поторопил ее Саша, потому что соседка внезапно замолчала, уставившись на свои разношенные босоножки с подмятыми под пятки порвавшимися хлястиками. – Кто такой, не сказал?

– Да не особо он разговорчивым оказался. Все норовил уйти. Да от меня разве уйдешь? – Она стрельнула в Александра лукавыми глазами. – Я же ведь душу могу вытянуть, коли захочу. Так ведь, Санек?

– Так, теть Тань. – Он рассмеялся, незаметно от себя надкусив уже второй пирожок. – Так что он успел выболтать?

– Он? Друга, говорит, ищу. Спрашиваю, что за друг? Мнется, глаза опускает, как девка красная. Я уж тогда не выдержала, любопытство-то наперед меня родилось, и решила припугнуть пришлого, – она снова прыснула в ладонь, сделавшись похожей на шкодливую девчонку. – Говорю, много вас тут таких, что друзей ищут! А потом у нас, говорю, крынки с заборов пропадают! Уж не тот ли, говорю, твой друг, что за Амуром лошадь доедает?

Тут Александр не выдержал и захохотал в голос.

– Ну вы, теть Тань, даете! – выдавил он сквозь смех.

Прошлепал к крыльцу, сел с ней рядом, не забыв сунуть руку в пакет за очередным пирожком. Чудо, что была за выпечка, хотя смородину он точно в детстве не любил. Как-то ведь исхитрилась мастеровая тетя Таня и усахарила эту кислую ягоду, что она просто патокой на язык ложилась. Может, тоже уговор какой знала?..

– Во-во, – она тоже рассмеялась. – Он тоже ржал минут пять, как и ты. Ну, говорит, мать, ты даешь! Никогда, говорит, в тюряге не сидела?

– Чего?!

– Ага, умника видали! Ну я ему дала! – Она убрала локотки с коленок и попыталась подбочениться, не получилось – Сашин бок ей помешал. – Я ему говорю, я вот сейчас кликну участкового, он тогда и посмотрит, говорю, кто из нас в тюряге-то сидел!

– И что он? Испугался?

Саша не испугался бы точно, в этом он был уверен на все сто. Чего пугаться простой деревенской женщины, проявившей к пришлому излишнее любопытство? Ну, спросила, ну, пошутила, что такого?

– Ты знаешь, Саня, испугался. Точно испугался. Мне потому и не понравилось. – Тетя Таня сложила трубочкой поблекший рот. – Как-то напрягся весь, будто в спину ему лом воткнули. Один раз глянул так…

– Как? – поторопил Саша, потому что снова повисла пауза.

– Говенно он глянул на меня, Саня, поверь. Так хороший человек глядеть не станет. – Она повернулась к нему вполоборота и попыталась изобразить, как именно посмотрел на нее незнакомец. – Потом рот скривил вот так… И говорит, ладно, мол, тебе, мать, чушь нести. Никто нигде не сидел, а, мол, он тут по делу, друга ищет. Спрашиваю, что за друг? Он мялся поначалу, потом назвал имя… Твое имя назвал, Саня! И начал описывать. Снова твое все: и рост, и волосы. И главное – на дом на этот вот показывает. Говорю, нет тут таких. Женька, говорю, зять здешней хозяйки, совсем другой из себя. Ну и…

– Ну и?

Саша глядел на соседку во все глаза, еще не зная, как ему отнестись к тому, что она ему рассказывает.

Кто его мог искать? Зачем? Как узнали, что он здесь? Если через Женьку, то он бы позвонил и предупредил, что он вдруг кому-то понадобился. Если через Женькину жену, то…

Да вздор! С какой стати Нине кому-то сообщать о его месте нахождения? Она прежде всего сообщила бы об этом Женьке, а тот действовал по той же самой схеме – позвонил бы и предупредил. Мать Нины, Женькина теща, вообще могла не знать, что в ее доме кто-то живет сейчас. И опять же…

Если он вдруг кому-то срочно понадобился, нашли бы его на работе. Он с понедельника по пятницу там регулярно в рабочее время. От его безвылазного сидения за ящиком у коллег уже бельмо на глазу. Они ему об этом так и сообщают периодически, беззлобно, правда, совершенно.

– Ну он покривлялся еще, – тетя Таня снова принялась гримасничать, пытаясь изобразить пришлого. – Чего-то мямлил, что, мол, нужен ты ему срочно. Что дело какой-то важности.

– Первостатейной? – рассеянно подсказал Саша, вовсю ломая голову над тем, кто бы и зачем это мог быть.

– Ага, – согласно закивала соседка. – Ее самой. А потом растворился как нечистый!

– Как это?! – не понял Саша, забыв про пирожки.

– Не знаю! – И она вдруг принялась неистово креститься. – Главное, говорю с ним, как с тобой вот, да? Только что вот говорила. Чуть глаза скосила на Верку-почтальоншу. Прямо миг какой-то, и глянула, а его уж и нет! Ни по улице никого, ни у магазина, ни в магазине. Во как, Саня!

– Ну… – Он к ее страхам отнесся скептически, его больше волновал сам визит, чем процесс его окончания. – Он ведь мог и за угол магазина уйти, тетя Таня. Мог ведь?

– Не мог! – Она с досадой звучно шлепнула себя по толстым коленкам. – Как он за магазин-то умчался? У него что, крылья за спиной, что ли, были? Взял и упорхнул, да? От того места, где мы с ним говорили, до угла магазина метров десять было!

– Десять?

– Ну может, не десять, а пять, но все равно не рядом. Я же на Веру лишь одним только глазом, а он уж и исчез. – Она задумчиво покачала головой. – Ты сам что скажешь? Не знаешь, кто такой? Может, соперник какой?

– Честно? Не знаю, теть Тань. – Саша отрицательно мотнул головой. – И какой соперник, если мы с Лизкой давно в разводе? Детей общих нет, чего ему ко мне приезжать?

Друг, друг… Что за друг? Откуда?

– Вы опишите мне его, теть Тань. Может, кого и вспомню, – опомнился он.

– В том-то и дело, что не могу, Саня! – Соседка приложила к груди крупные ладони, глянув на него с покаянием. – Исчез он, будто сквозь землю провалился, и из памяти моей тут же исчез! Говорю – сатана, Саня! Нет таких у тебя знакомых?

– Не припомню, но так не бывает, чтобы человек разом взял и из памяти тут же исчез, – не поверил он. – Рост, цвет волос хотя бы должен был в памяти остаться.

– Не бывает! – тут же вспыхнула она. – Много ты знаешь, Саня, что бывает, а чего нет! Он еще когда стоял, я все ладонь к глазам прикладывала…

– Так, стоп! С этого места поподробнее. – Саша оживился, пристроил пакет с пирожками на перилах и ухватил соседку за заскорузлую ладонь. – Вот давайте вспоминать вместе. Вы как возле магазина стояли?

– На ногах, как еще! На карачках, что ли?! – чуть обиделась на него тетя Таня и тут же сердито выдернула из его пальцев натруженную ладонь.

– Я не об этом. Вы спиной стояли к магазину или лицом?

– А-аа, вона ты о чем! Погоди, дай вспомнить. – Она свела мохнатые брови домиком, поджала губы и несколько минут молчаливо вспоминала, еле слышно приговаривая: – Так… Я увидала его, окликнула… Потом Верка шла… Шла со стороны почты, а я вот так стояла… Ага! Вспомнила, Саня! Я стояла спиной к магазину.

– Все правильно, – он улыбнулся ее страхам. – Вы стояли спиной к магазину. В это время солнце светило вам в лицо, потому вы и ладонь все время к глазам прикладывали.

– А ведь точно, умник ты этакий! – Она ощутимо ткнула его в плечо кулаком. – Точно – солнце глаза жгло, а вокруг его головы аж круги цветастые поплыли.

– Вот! Я и говорю, что не рассмотрели вы его только из-за этого. Он стоял спиной к солнцу, а вы лицом, вот и…

Тетя Таня обрадовалась, что с простым человеком говорила днем, а не с каким-нибудь нечистым. Сразу начала вспоминать, приводить примеры, когда еще так вот солнце слепит ей глаза, и она то Лешку соседского за председателя примет, то Натаху – пьянь – за медичку. Глаза-то уже не те, да на солнце кто же глядит? И молодой разглядеть ничего не сумеет, куда уж ей.

Разговор на тему пришлого мало-помалу иссяк. Тетя Таня поделилась ежедневными деревенскими сплетнями. Попросила выпростать ее пакет. Дождалась, пока Саня выложит пирожки в щербатую тарелку с выцветшими полосками по кругу. Попрощалась и поковыляла к себе.

А он застыл с тарелкой, полной пирожков, на ступеньках, смотрел ей вслед и все никак не мог отделаться от неприятного ощущения.

Да, тетя Таня не смогла как следует рассмотреть незнакомца, с какой-то стати разыскивающего его – Александра. Не смогла рассмотреть, потому что тот стоял спиной к солнцу. Это понятно. Но вот вопрос: почему тот встал именно так, а не иначе, разговаривая с пожилой любопытной женщиной?

Глава 8

– Как все прошло, Ириш?

Стас вырос на пороге гостиной совершенно неожиданно. Она не могла предположить, что он дома. Прошла от входной двери, ничего не видя под ногами и обуви его не рассмотрев. Обычно в это время муж бывал на работе, а тут вдруг дома, да при переднике и с поварешкой в руках. Чудеса!

– Все прошло, милый, как обычно бывает в данных случаях. Похоронили Генку…

На глаза снова навернулись слезы. Сколько их было выплакано, уму непостижимо. Она, наверное, одна за всех отдувалась и ревела без остановки. И возле дома, и на кладбище, и на поминках. И даже ночью, когда осталась ночевать у Наташи и не спала почти, тоже ревела. Ей так было жаль их всех. Генку, которого никогда уже не увидит живым. Наташку, что будто окаменела от своих непрекращающихся бед. И даже Мохову Светлану было жаль, хотя уж, казалось бы, чего ее-то жалеть. Найдет себе еще какого-нибудь Генку или Витьку, что станет бегать к ней украдкой от своей семьи. Поменяет фотографии в рамках и заживет, как прежде, воруя у кого-то чужое счастье.

– Как Наташа? – Стас присел на подлокотник дивана, привлек ее к себе и поцеловал в макушку. – Держится?

– Наташа держится, – кивнула Ирина, поймала его руку, не занятую поварешкой, и прижалась щекой к ладони. – Только она окаменела будто. Ни слова! Ни единого слова, Стас!

– Плакала?

– Ты знаешь, нет. Соседки возле подъезда даже осудили ее за это.

– Да ну их, этих баб! – Стас сполз с подлокотника. – Идем, я тебя обедом стану кормить.

– Ой, ничего не хочу, Стасик, милый. Ничего! Все стоит комом вот здесь, – и Ирина ухватилась за горло, всхлипывая. – Просто душит меня горе это горькое, и все! Ничего не могу с собой поделать! А ты чего не приходил?

– Сама знаешь, как у меня со временем. Сейчас лето, самый сезон. Машин в автосервисе не протолкнуться! У всех сроки. У начальства свои клиенты. Всем без очереди. Им до моих друзей… Говорят, ладно бы родственник тебе был, а друзей, мол, у тебя навалом. Докажи попробуй! Пахал как проклятый. Телефона даже не слышал. Ты звонила, я смотрю по пропущенным?

– Да, хотела предупредить, что у Наташи останусь ночевать.

– А я не слышал, – подосадовал Стас. – Потом пришел домой, тебя нет. Позвонил, телефон твой отключен. Наташе позвонил на домашний, она и сказала, что ты у нее спишь уже.

Она не спала, но Наташа не могла знать об этом. Постелив ей в их с Генкой спальне, подруга ушла на кухню и просидела там в клубах сигаретного дыма до самого утра. Там и задремала, пристроив голову на столе. Говорить они почти не говорили. Ирина не могла от слез, что ее душили. А Наташа…

– О чем теперь говорить, Ир? Все уже закончено. Вся наша жизнь. Нет слов никаких, – это все, что подруга смогла выдавить из себя, когда они вернулись после поминок домой…

– Давай ты сейчас примешь душ, освежишься, а я пока стол накрою. Угу?

– Не знаю. Я уже ничего не знаю, милый.

Она послушно приплелась за ним на кухню. Понаблюдала, как муж аккуратно полощет под водой поварешку, вытирает ее (!), вешает на рейлинг. Потом ставит в холодильник глиняное блюдо с окрошкой, убавляет огонь под кастрюлей с картошкой. Не выдержала, воскликнула:

– Что могло произойти, Стас, пока меня не было? Ты такой весь…

– Какой? – он подмигнул ей. – Услужливый?

– Плохое слово. – Ирина поморщилась. – Заботливый!

– Я всегда такой, Ириш. Просто это редко когда проявляется. Все некогда и некогда. Сейчас вот случай представился, почему не использовать, так ведь? А вдруг теперь так всегда и будет, а? Ну что, идем в ванную?

– Идем.

Она послушно поднимала руки, когда он стаскивал с нее черную кофту. Переступала через юбку и нижнее белье, потом безропотно вставала под душ и без криков морщилась от резких контрастных струй. И млела потом, укутанная в полотенце, в его руках. И слушала его голос, почти не осознавая, о чем он ей говорит.

Хорошо просто было от одного его присутствия. Хорошо и безмятежно. И даже удалось вытеснить из головы чужое горе, давно и прочно ставшее своим. И даже про слезы забылось, и улыбнуться удалось. Потом ела его окрошку с картошкой. Ела и нахваливала. Все и в самом деле оказалось очень вкусным. От чая Стас отказался, тут же приступив хлопотать насчет ужина. А Ирина, подхватив свою чашку, вышла как была – в полотенце – на балкон.

Погода, вчерашним днем казавшаяся беспощадно душной, сегодня вдруг перестала раздражать жарой и безветрием. Ирина с удовольствием подставила голые плечи солнцу, зажмурилась, задирая лицо.

Нет, хорошо все же летом. Не нужно корчиться от холода. Натягивать толстые теплые колготки и свитера, кутать лицо в высокие воротники, мокнуть под промозглой осенней сыростью и сушить потом промокшую насквозь обувь на узеньком блестящем полотенцесушителе. И не нужно специально одеваться, чтобы вынести мусор, к примеру. Можно вдеть ступни в легкие шлепки, надеть шорты и футболку – и в путь. Хотя теперь ее, может быть, и освободят от ежевечерних походов к мусорным бакам. Стас что-то такое говорил. Что-то о своей заботе, которая не ограничится сегодняшней окрошкой и ужином. Он обещал теперь самолично убирать за собой со стола, мыть посуду, таскать на помойку зловонные пакеты с тараньими головами и…

И ей уже никогда не представится случай столкнуться возле помойных баков с тем странным молодым мужчиной, который совершенно неожиданно признался ей в давнем искреннем чувстве.

Ирина крепко зажмурилась, пряча лицо в тень. Солнце жгло, конечно, беспощадно. Еще чего доброго выступят противные веснушки. Отпила из чашки не остывающий под солнцем чай. Свесила голову через балконные перила и тут же, отпрянув, громко позвала:

– Стас! Стас, иди сюда скорее! Там что-то случилось!

Он отозвался не сразу. Вынырнул из-за шторки с перепачканными мукой руками, выразительно на них глянул и спросил тут же с явным неудовольствием:

– Что там могло случиться, милая? Ты чего так голосишь?

– Не знаю! Народ какой-то возле подъезда напротив. Много народа!

– И что? Они там постоянно толпятся.

– Да нет же, там и милиция, и «Скорая». Вон смотри, смотри, кого-то выносят на носилках! Господи, одеялом накрыто с головой. Стас, там труп!!!

Ирина даже попятилась – настолько страшно оказалось ей выныривать из безмятежной беззаботности, в которой она только что плескалась, и окунаться снова в жизнь реальную. Снова с чьим-то горем, смертями, слезами и похоронами.

Широко раскрыв глаза, она наблюдала за тем, что разворачивалось возле подъезда соседнего дома, не забывая при этом торопить Стаса, чтобы он пришел и встал наконец с ней рядом. Ей же страшно, неужели он не понимает!

– Страшно – уйди оттуда, – посоветовал он ей не без раздражения и загремел на кухне. – Чего тебе там – медом намазано? Или принуждает кто смотреть?

Не принуждал, конечно, нет. А смотрела! Смотрела, вцепившись в перила так, что костяшки пальцев побелели. И мысли, мысли в голове кружили такие, что еще минута-другая – и побежала бы точно вниз. Прорвалась бы сквозь толпу сочувствующих зевак, добралась бы до носилок, установленных пока на землю, и сорвала с мертвого лица клетчатое одеяло.

Вдруг это он?! Вдруг это тот самый парень, что любил… нет, что продолжает любить ее! Вдруг он что-то сделал с собой, отчаявшись дождаться взаимности? Вдруг правда то, что успела она подумать, рассматривая толпу со своего балкона?!

– Эй, да что с тобой, не пойму? – Стас, оказывается, уже вышел на балкон и тормошил ее теперь, пытаясь оторвать от балконных перил. – Вот вцепилась, вот вцепилась! Нечего туда смотреть, идем в комнату.

– Стасик, милый! Я очень тебя прошу, сходи, узнай, кто там помер, а?

Зачем она попросила?! Зачем?! У нее же никого в том доме не было – ни знакомых, ни друзей. Не было и нет. И Стасу об этом было известно, зачем она просит его об этом с таким надрывом? Руки трясутся, голос срывается, в глазах неподдельный ужас. И надо бы себя проконтролировать, а как?! Хвала небесам, Стас сделал скидку на пережитый ею стресс в связи с Генкиными похоронами, а то неприятных объяснений было бы не избежать.

А разве объяснишь, что внутри все трясется при мысли о том, что под этим самым клетчатым одеялом может лежать теперь…

Как же он назвался тогда, как? Александром, кажется. Мысли от жары все путаются, черт! Да, точно Александр. И ее имя угадал безошибочно. Смех ее ему еще нравился.

Ну почему нравился, почему? Он и теперь, может, ему нравится, если, конечно же, это не его тело там внизу остывает под взглядами зевак. А она ведь сказала ему тогда сущую глупость. Замужем она! Будто он не знал! Или это могло помешать ему ее любить, к примеру! Вдруг он что-то сделал с собой?!

– Никуда я не пойду, очумела, что ли, Ир! – возмутился Стас и теперь уже силой поволок ее с балкона. – Совсем сбрендила, да?! Стану я каждого покойника теперь проверять, что ли? Тебе-то что, кто там? Я-то вот он – рядом: живой и здоровый. Ну успокоилась?

– Дд-а, кажется, прости, – забормотала она, вымученно улыбаясь. – Что-то с нервами. Прости меня, милый.

– Ничего, все в порядке. Идем в спаленку, Ириш, я уже забыл, когда любил тебя в последний раз.

Стас тут же без лишних слов сдернул с нее полотенце и принялся подгонять ее к кровати легкими шлепками чуть ниже поясницы.

Она точно сошла с ума! Сошла окончательно и бесповоротно! И Стас – не дурак – мгновенно уловил в ней перемену. Не стал особо надрываться, не уловив в ней взаимности. Очень быстро, очень сосредоточенно выполнил супружеский долг. Улегся рядом, отдышался и минуты через две, полностью восстановив дыхание, спросил:

– Ир, что происходит?

– Ты о чем? – Чувствуя себя с головы до ног виноватой, Ирина повернулась на бок и потянулась к его щеке с поцелуем. – Ты о чем, милый?

– О том, что ты сейчас была холодна как рыба! В чем проблема? Что-то во мне не так или ты… Слушай! А может, у тебя любовник появился, а? Как же я это сразу?.. – Резким движением отшвырнув ее руку, Стас рывком поднялся и заходил голышом по спальне, без конца теребя затылок. – Меня ведь постоянно не бывает дома, так? Так. Ты молодая, красивая, сочная баба.

– Прекрати, Стас. – Ирина поморщилась, ей очень не нравилось, когда он начинал говорить вот так – прямолинейно, не особо церемонясь в выражениях. – Нет никаких любовников, поверь. Просто… Просто я устала. Только после похорон. Выхожу на балкон, а там снова труп. Я от страха чуть сознание не потеряла!

– Да? – Он не поверил ни единому ее слову, именно об этом говорил его колючий взгляд. – Тогда с чего ты так хотела узнать, кто именно покоился под этим чертовым одеялом?! Ну стресс, да. Это понятно. Ну испуг от вида еще одного мертвого тела. Это тоже вполне объяснимо. Но какая тебе, в сущности, разница, кто умер? Ты же в меня вцепилась буквально, посылая узнать. Так как, Ир? Кого ты так боялась обнаружить под этим пледом? Кого и почему?! Отвечай, черт побери!

Разумеется, она не могла сказать ему правды. От размытых неясных подозрений его вон как перекорежило, а что с ним будет, узнай он о причине ее переживаний. Требовалось срочно соврать, а как?

– Стас, ты чего это так разошелся? – Она очень старалась изобразить недоумение, очень. – Я так напугана тем, что произошло в Наташиной семье, что просто переклинило. Ужас какой-то просто охватил. Так и казалось, что это… Что это снова с кем-то из близких беда. Ну чего ты? Успокойся, прошу тебя.

Объяснение было так себе, едва тянуло на троечку, но Стас неожиданно успокоился. Вернулся в кровать и требовательно потянул ее на себя.

– Теперь все в порядке? – замурлыкал он ей на ухо, лениво поглаживая ее кожу.

– Ну да… Все в порядке, милый.

– Давай тогда, показывай, как сильно ты меня любишь, Ир…

Она едва не провалила экзамен. Еле хватило сил снова не расплакаться от его требовательности и собственного нежелания идти у него на поводу. Первый раз, наверное, за все время замужества ей подумалось вдруг, что муж-то ее не так уж и хорош. И что многого в нем она не видела до этого момента. И не так уж был не прав тот печальный парень, любящий ее долго и безнадежно, взявший под сомнение безупречность ее семейного счастья. Не все так хорошо между ней и Стасом. Не все так хорошо, безмятежно и понятно.

Засыпала она со странными мыслями. В то время как голова ее покоилась на плече задремавшего супруга, голова эта была полна весьма запретными желаниями. Правильнее, одним-единственным желанием – хоть бы с Александром все было в порядке. Хоть бы он был жив и оставался жить еще очень-очень долго.

А кого выносили сегодня под тревожный рокот толпы зевак из подъезда, она все равно узнает. Еще не знает – как, но узнает непременно.

Три дня до выходных Ирина металась между собственным домом, работой и квартирой Наташи. Она буквально разрывалась на части, стараясь все успеть, никого не обидеть и никого не обделить своим вниманием. И если на работе ее рвение тут же было отмечено начальницей, и даже было обещано вознаграждение к отпуску, то в собственном доме и у Наташи все было совсем худо.

Стас эти три дня почти не выходил из квартиры. На все ее осторожные вопросы с хмурым видом сообщал, что на работе выдались неожиданные выходные. Ирина ему и верила, и не верила. А потом – ближе к пятнице – ей вдруг начало казаться, что он принялся следить за ней.

Да, он утверждал, что все время сидел дома, никуда не отлучался, а вот дозвониться по домашнему телефону она до него почему-то не могла. И однажды в супермаркете ей показалось, что она видит его макушку за соседним стеллажом. Достала мобильник и принялась звонить тут же, безо всякой задней мысли причем. И показалось ей в тот момент, что она слышит знакомую мелодию. И тут же…

– Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

Как и кому такое понравится? Разозлившись и забыв об осторожности, Ирина рванула с нагруженной тележкой в соседний ряд, а там никого. Правильнее, Стаса там не было. Так показалось ей или нет, что она его видела? И если видела именно его, то зачем ему от нее скрываться? Если, конечно же, он и в самом деле не устроил за ней слежку…

С Наташкой все обстояло много хуже.

Она поначалу порадовалась, дура, приехав к ней и обнаружив идеальный порядок в доме, подругу в чистых шортах, кофточке, с аккуратной прической и с обновленным маникюром. Поцеловала ее в щеку, хотя та и уворачивалась. Принялась ее хвалить, вываливая на стол в кухне гору продуктов, которую покупала специально для нее. И тут:

– Ты ко мне больше не приходи, Ириша.

– Что? – Она не поняла поначалу, как раз в этот самый момент пересыпала сахар из полиэтиленового мешка в большую стеклянную банку со смешным зайцем вместо крышки.

– Глухая, что ли? – Наташа ухмыльнулась недобро, отобрала у нее банку с сахаром, поставила на прежнее место в шкафу, поправила дорогую ажурную кофту на груди и повторила: – Ты ко мне больше не приходи. Теперь слышала?

– Да, но…

Ирина растерянно оглядела упаковки макарон, печенья, две палки сухой колбасы, соты яиц. Она же так старалась для нее. Старалась успокоить, оградить от всей этой житейской суеты хотя бы в первое тяжелое для Наташи время.

– За это не беспокойся, все съем. Деньги, если требуется, отдам.

– Не нужно. О чем ты? Я старалась для тебя, Наташ. Думала всегда, что мы подруги. Не обижай меня, не надо, – от обиды голос у Ирины задрожал. – Я ведь не навязываюсь, я просто… Просто хотела быть тебе полезной.

– Пользы от твоего участия никакого. – Подруга обмахнула лицо, будто боролась с собственным наваждением. – Мне еще больнее видеть тебя такую.

– Какую?

– Счастливую! Счастливую, понимаешь! Ты счастлива со Стасом. Он любит тебя, ты любишь его. А я… Я теперь совершенно одна. Ни мужа, ни ребенка – ничего! Мне нужно начинать все заново, а за что браться, с чего начинать – ума не приложу. И тут ты мельтешишь со своей заботой. А ты спросила меня: оно мне нужно?! Я, может…

– Что? Договаривай уж.

Ирина все еще не решалась уйти. Все надеялась, что Наташка сейчас передумает. Подойдет к ней, привычно обнимет, и они вместе расплачутся. Плакать ведь хотелось снова, сил просто не было.

Но Наташа плакать не стала. Жестко и хлестко она изложила ей перечень пунктов своей реабилитационной программы – так ведь прямо и назвала, будто робот какой, ей-богу. И самым первым пунктом стояло полное отсутствие Ирины и ее близкого окружения – подразумевался, видимо, Стас – в жизни Наташи. Никого вроде бы из прошлой жизни она видеть и знать не хочет, раз решила начать жить заново. С чистого листа будто бы.

– Ты поняла меня, дорогая? – решила уточнить напоследок Наташа, когда пошла все же проводить ее до двери. – Никаких звонков и визитов. До тех пор, пока я сама не захочу тебя увидеть. Поняла?

– Да. Я поняла.

Ирина вышла на улицу. Уселась на той самой скамейке, где в прошлый раз ее поджидала Светлана Мохова, и все же расплакалась.

Да что же это такое в самом деле, а! Да за что же ей такое?! Она рвется, она старается, она носится как угорелая, а все зря? Никому не нужна ее забота, получается? Видеть ее не желают и уж тем более не желают тащить чемоданом без ручки в новую жизнь, так?..

– А я что тебе говорил! – обрадованно подхватил тут же Стас, когда она с великой бабьей дури своей решила ему пожаловаться. – Я тебе говорил – поменьше носись со своими подружками и друзьями. Хорошо еще, что так все закончилось.

– А как еще могло? – Она подняла на него зареванные глаза.

Ревела ведь и дома, забравшись с ногами на диван. Упаковку бумажных носовых платков перевела за жалобами и слезами. И что услыхала в ответ? Утешения? Черта с два! Стас только что в пляс не пускался от возможности лишний раз щелкнуть ее по носу.

– А могло, знаешь, еще как получиться? – Он присел к ней на диван, посматривая без намека на сочувствие, с таким зловредным торжеством, что хотелось дать ему в лоб.

– Как?

– Тебя могли еще в милицию или прокуратуру начать таскать.

– З-зачем? – Ирина скомкала последний платок из упаковки, засовывая его в карман домашних брюк.

– Хорошо, что Генка своей смертью умер, а если бы нет? Начали бы составлять список подозреваемых, с кем он в тот день общался. А ты ведь таскалась к нему? Спрашивается, зачем?! Помирить хотела, дурочка! Они же не маленькие, сами без тебя разобрались бы. Жаль вот, что не успели.

– Так я не одна там была у него в тот день.

– Да, а кто еще? – удивился супруг.

– И любовница его там была. Эта Светлана Мохова. И Наташка тоже. При чем тут я?!

– При том, блин! – отозвался Стас после минутного раздумья. – Хорошо, что все так закончилось, а умри он иначе, что бы было! Что бы было! Посему, милая, повелеваю: уходишь в отпуск – и уезжай куда-нибудь подальше. Отвлекись от всего этого!

– А ты?! – Ирина даже плакать забыла – настолько неожиданным оказалось предложение. – Ты разве со мной не поедешь, Стас?! Я снова одна?!

– Начинается! Ну как ты не поймешь – у меня работа!

Стас распсиховался не на шутку, начал выкрикивать несправедливые упреки, вставляя к месту и не к месту непозволительные слова. Оказывается, ее махровый эгоизм помешал ему в свое время занять место заведующего какого-то подразделения в его автосервисе. Он же все время должен был находиться с ней рядом, посещать глупые вечеринки, ездить в выходные на отдых с их фирмой и так далее и тому подобное.

От его несправедливой наглости Ирину передернуло. Чем, интересно, она ему могла помешать, если его и так никогда не бывает дома? Он и без того постоянно пропадает в своем гараже – так неуважительно, по его мнению, она именовала его место работы. И загородный отдых, и вечеринки он не всякий раз с ней посещал. А когда посещал, лучше бы уж дома оставался – такая непроходимая скука читалась на его лице. И ведь сам только что сказал, намекая на возможного ее любовника, что он редко бывает дома! Откуда такая непоследовательность, с чего вдруг?!

Уснули они в разных комнатах. Разругались в пух и прах. Стас ехать с ней на отдых отказался наотрез, мотивируя тем, что отпуск ему в сезон никто не даст. Ирина тоже упрямилась, хотя уехать из города ей очень хотелось.

И уедет, решила она, засыпая. Непременно уедет, ей бы вот только убедиться, что с тем печальным парнем по имени Александр все в порядке, тогда уж…

Они снова столкнулись возле мусорных баков. И снова у нее в руках был отвратительный зловонный пакет с рыбьими головами и пивными жестяными банками.

Благородного порыва Стаса, как и предполагалось, хватило лишь на окрошку и ужин при свечах. После памятного выяснения, кто, куда и с кем должен ехать на отдых, он насупился и два дня с ней не разговаривал. А потом все снова пошло своим чередом. Он возвращался домой с работы измотанный и злой. С непременными пивом и воблой. Потом следовал футбольный матч при закрытых дверях в гостиной. Ирина выскребала кухню от рыбьей чешуи, шла выносить мусор, потом принимала душ и укладывалась в одиночестве спать. Редким утром она заставала справа от себя мирно дремлющего супруга, очень редким…

– Здравствуйте, Саша! – Она так обрадовалась, так обрадовалась, что он жив, что, забыв о приличиях, поздоровалась с ним первой. – Давно вас не видела.

– Здравствуйте, Ирина, – откликнулся он с тихой, грустной улыбкой. – Я тоже давно вас не видел. Очень рад… В смысле, что рад видеть вас снова, а не наоборот.

– Очень приятно, – брякнула она первое, что взбрело на ум, выбросила мусор, отряхнула руки и встала столбом, чтобы подождать, когда он избавится от огромных своих пакетов.

Он неловко протиснулся по тропинке мимо нее. Пошвырял все в баки, тоже отряхнул руки и тоже встал.

– Вас давно не было видно, уезжали куда-нибудь? – осмелилась она нарушить паузу и сделала пару шагов по тропинке: ну не на помойке же в самом деле вести разговор. – Отдыхали?

– Можно и так сказать, – откликнулся он едва слышно, следуя рядом с ней шаг в шаг.

– В отпуске были?

– Да нет… Просто… отдыхал от всего, – он тяжело вздохнул за ее спиной, отстав на полметра. – Думал, что, если уеду, смогу от всего избавиться. А неприятности меня и там достали.

– У вас неприятности?

Ирина остановилась, дождалась, пока он с ней поравняется, отметила его неестественную бледность, черную рубашку с черными брюками, что совершенно не соответствовало погоде. И только тут до нее начало доходить наконец.

– У вас горе, Саша?

– Да, можно сказать и так. – Он равнодушно пожал плечами и, не дожидаясь следующего ее вопроса, сказал: – У меня отец умер не так давно.

– Да?! Простите меня ради бога! Я не знала…

Вот кого выносили под клетчатым одеялом! Вот чья смерть вызвала такое любопытство среди жильцов!

– Да чего там. Старый человек. Болел. – Александр сунул руки в карманы и посмотрел куда-то мимо нее. – Да и не сама его смерть так меня подкосила, сколько события, ей предшествующие, говоря книжным языком. И… И события, могущие последовать…

Ей бы прикусить язык и топать себе домой, где перед телевизором дремал сморенный пивным напитком ее уставший супруг. Ан нет. Снова притормозила, снова прицепилась репьем к чужому человеку:

– А что такое?! Что-то страшное, да?!

– Не знаю, – он вяло качнул головой. – Не знаю, как и сказать. Был в милиции, надо мной посмеялись. С соседкой начал делиться своими подозрениями, та тоже руками на меня машет.

– Да что такого? Чего вы не скажете прямо, Саша? Что вас смущает в его смерти?

Она теперь смело могла себя считать экспертом по всем видам подозрений на предмет нечаянной нелепой смерти. Сама не так давно в этих подозрениях барахталась и путалась, как муха в паутине. Но это ведь поначалу она путалась, когда эмоции перехлестывали. Потом, все трезво оценив и взвесив, поняла, что так бывает, и даже чаще, чем ждешь.

– Знаете, мне кажется, что мой отец умер неестественной смертью, Ирина.

Ну вот, а она что думала! Еще один такой же сомневающийся.

– Нет, ну вы только что сказали мне, что он был старым человеком, к тому же больным.

– Он не был болен в том смысле, чтобы скончаться от внезапной сердечной недостаточности. Сердце у него было здоровым. У него были проблемы с ногами. Он передвигался на костылях.

Ага! Вот, оказывается, о ком речь! Ирина тут же вспомнила противного пожилого мужика из дома напротив. Седой, лохматый и до отвращения противный. Сталкивалась несколько раз с ним во дворе. И всякий раз при внезапной встрече он отпускал такие отвратительные, гадкие шутки в ее адрес, что дома непременно хотелось помыться. Прямо с порога встать под душ в одежде и смыть с себя всю его сальную словесную непристойность. И что самое главное, она не могла не согласиться с Александром – дядька этот выглядел кряжистым и несгибаемым. Только костыли и могли ввести в заблуждение. Так ведь заблуждением то было, полной симуляцией, явно рассчитанной на сочувствие окружающих! Ирина однажды видела, как резво ковыляет отец Александра к автобусной остановке, зажав трость под мышкой.

– Как же это произошло, Саша? Как он умер? Давайте присядем вот здесь?

Они сели на скамейке у соседнего дома. Ирина специально выбрала это место – оно не просматривалось из ее окон. Не дай бог, увидит Стас их вместе с Александром! И уходить так вот – не договорив – не хотелось тоже. Любопытство разбирало или желание просто говорить с ним. Она же не забыла, что он давно и тайно любит ее, это кому хочешь приятно. Вот и решилась пригласить его на скамейку в тень выцветших на солнце акаций. Никакого греха в том, что они посидят и поговорят вдалеке от любопытных глаз, нет.

– Я не знаю, как он умер.

Александр сел на самый край скамейки, боясь даже взглянуть на Ирину, поверить было страшно, что она так вот близко, на расстоянии вытянутой руки от него. Так и казалось, что, если он зажмурится крепко, а потом раскроет глаза, видение исчезнет. Лучше уж он поостережется и просто послушает звук ее голоса.

– Я жил все это время за городом, в доме своего друга. Понимаете, Ирина, мы не ладили с отцом. Последний раз, когда я видел его живым, мы дико поскандалили…

– Что явилось предметом скандала? – перебила она его тут же и, пользуясь тем, что ее собеседник упорно смотрел в противоположную сторону, принялась его разглядывать.

А он ничего, симпатичный, сделала она мгновенный вывод. И лицо, и фигура – все гармонично, все супер, как определяют девчонки из их бухгалтерии, когда сплетничают о мужиках. Только вот пришибленный какой-то. Будто пылью присыпанный. Потухший, если сказать точнее. Не плохие же отношения с отцом сделали его таким? А что?

– Предметом очередного скандала стал его банковский кредит, Ирина. Отец взял кредит в банке, сделав меня поручителем. Получив деньги, мы вернулись домой, и он заявляет… Короче, принялся меня шантажировать, выкрикивая, что платить не станет, а придется мне, раз я поручился за больного пенсионера. Такое тут началось… – Александр вздохнул и скосил взгляд в ее сторону: – Только не нужно думать, что я монстр непонимающий и бессердечный. Надо было просто знать моего отца.

– Я немного знала его, – призналась она с брезгливой гримаской. – Приходилось сталкиваться с ним во дворе и слышать от него… Непристойности, одним словом. Я ваши чувства разделяю. И что там дальше произошло?

– А ничего. Я собрал кое-что из вещей и попросил убежища у старого приятеля. Жил все это время в загородном доме его тещи.

– А что потом?

– Потом меня разыскивал какой-то человек в деревне, мне соседка сказала. Я удивился, не понял тогда. А утром, когда явился на работу, мне позвонил наш участковый и сообщил, что отца Арина Валерьяновна нашла мертвым.

– А Арина Валерьяновна у нас кто?

– Это соседка. Она вышла утром за почтой, смотрит, дверь приоткрыта. Отец такого не допускал. Он запирался от меня на сотни запоров и подолгу держал на лестничной клетке, домой не пускал. А тут вдруг дверь открыта. Она вошла, а он в кухне, на полу. Ей сделалось плохо. Она с трудом вернулась к себе домой, пока вызывала «Скорую», пока милицию, народу собралось.

– Я видела все с балкона, – призналась Ирина и чуть было не брякнула, насколько перепугалась за него, за Александра.

– Ну вот, а на утро следующего дня мне уже и сообщили. На работе… Мне очень тяжело сейчас, Ирина. Тяжело и гадко, – вдруг выпалил он и первый раз за время разговора посмотрел ей в глаза. – Я ведь неоднократно желал ему смерти. Этот человек… Он превратил мою жизнь в сущий кошмар. И я проклинал его, каюсь. Каюсь только перед вами и перед собой, потому что… Да вы знаете, я вам уже говорил. Как я к вам отношусь…

– Да-да. Я понимаю. У вас был мотив его убить, так?

Ну вот и ляпнула, ну и ляпнула! И все для чего? Для того, чтобы он снова не коснулся темы своих неразделенных чувств к ней, хотя и щекотало приятно где-то под ребрами.

– Что? Мотив? – Он, кажется, даже не сразу понял, куда она клонит. – Ах да… Ну да, мотив у меня был. У единственного человека, наверное, и был мотив – это у меня. Но я-то знаю, что не причинял ему вреда. И когда мне заявляют, что мой отец умер своей смертью, то я… Я не верю, понимаете! Что-то тут не так.

– Да… – Она подумала ровно минуту, прежде чем спросить: – Саша, а что теперь с кредитом, который взял в банке ваш отец?

– А что с кредитом? – Он прикрыл глаза, боясь заново переваривать масштаб своего финансового краха. – Буду платить.

– Ага, понятно, – она кивнула, соглашаясь, все логично, чего тут, не поспоришь. – Вы внесете те деньги, что взял ваш отец, и проблема будет решена сама собой. Так ведь?

– Не так, Ирина. Все не так радужно.

– Почему?

– Потому что деньги, принесенные отцом из банка, пропали!

– Как пропали?!

– А так… Их просто не нашлось в квартире.

– А куда же они делись?

– Я думаю, что их взял с собой тот человек, который помог моему отцу отправиться на тот свет. И я очень хочу найти его, очень!..

Глава 9

Сборы в загородный дом отдыха заняли у нее ровно полтора часа. Она взяла с собой спортивный костюм, джинсы, пару футболок, шорты и купальник. Для вечерних нарядов в ее сумке не нашлось места. Ей показалось лишним тащить это с собой на десять дней.

– А вдруг ты захочешь сходить куда-нибудь, Ириш? – примирительно мурлыкал Стас.

Последние дни перед ее отъездом он ходил за ней по пятам, пытаясь как-то растормошить жену, заставить ее улыбаться и радоваться тому, что ей приходится ехать в отпуск в одиночестве. Даже воблу в дом таскать перестал, хотя и вонял ею отвратительно, возвращаясь домой. Пил пиво в стекляшке за углом, догадалась Ирина и ни о чем его не спрашивала.

– Ириша, ну возьми вот этот костюм, он так идет тебе! – Стас, как идиот, выхватывал первую подвернувшуюся под руку вешалку из шкафа и начинал трясти у нее перед носом ее одеждой. – Вдруг ты надумаешь сходить куда-нибудь вечером, а тебе не в чем.

– Куда? – Вешалку с платьем или костюмом она тут же убирала обратно. – Не хочу я никуда ходить одна. Это понятно?

– Понятно, – вздыхал он покорно и снова таскался за ней с виноватой миной на лице из гостиной в кухню, из кухни в спальню и обратно. – Я, может быть, приеду к тебе на выходные.

– Зачем?

Она рассеянно уставилась на мыльницу в своих руках, разве она еще не положила мыло на дно сумки? Положила. Вот оно в глянцевой упаковке, целых четыре кусочка. Зачем еще берет? Ох, дела твои тяжкие, господи. И чем только голова забита?

Ирина против воли усмехнулась. Голова забита понятно чем: новой бедой, обойти которую ей вряд ли удастся, как бы ни сторонилась.

– Ириш, ну ты правда на меня не обижаешься, нет?

Что ему было ответить на это? Конечно, она обижалась, еще как. И не просто обижалась, а пребывала в тайной глухой ярости. И справедливо полагала, что Стас мог выкрасть из своего напряженного рабочего ритма несколько дней и поехать с ней вместе в этот загородный дом отдыха. И все его отговорки наверняка продиктованы простым нежеланием вообще ехать хоть куда-нибудь.

– Нет, не обижаюсь, – соврала она со скупой улыбкой. – Все в порядке, милый.

В порядке ничего не было. Не было порядка в их семейной жизни, где она вдруг усмотрела наметившуюся и с каждым днем все сильнее расползающуюся трещину.

Не было порядка в ее мыслях и чувствах. Все как-то странно принялось нервировать, будоражить ее изнутри. С одной стороны, недовольство мужем, не желающим поступиться своими дурацкими принципами. С другой стороны, тихое обожание парня с печальными, потухшими глазами, чью беду она так близко приняла к сердцу.

Да и вообще не было порядка ни в чем! С чего это вдруг все вокруг нее стали методично умирать – сначала Степка, следом Генка, теперь вот отец Саши?

– Я позвоню, – шепнул на прощание Стас.

Поцеловал Ирину в щеку, поспешив ее втиснуть в туристический автобус, забитый вещами и отдыхающими по самую крышу. Ушел, ни разу не оглянувшись, хотя она и держала руку наготове, чтобы помахать ему на прощание.

Совершенно бесчувственный человек, решил она с непонятным удовлетворением, бесчувственный и чужой. Саша вот, к примеру, ни за что бы не отпустил ее одну и уж точно не ушел бы, не оглянувшись. Нет, для начала – он просто не отпустил бы ее одну…

Первые несколько дней в загородном доме отдыха Ирина добросовестно соблюдала распорядок дня. С утра, ежась от недосыпания, выползала на утреннюю гимнастику. Без особого энтузиазма размахивала руками, поднимала ноги, совершала круговые движения туловищем и приседала ровно столько, сколько требовал худощавый молоденький инструктор по лечебной физкультуре.

Потом шла на завтрак и давилась кашей, хотя есть ей в это время совершенно не хотелось. Следом грузилась в автобус и катила с другими такими же сумасшедшими на какую-нибудь экскурсию, где ей становилось скучно от одного только вида сомнительных достопримечательностей. Потом обед. Послеполуденный сон. Полдник. Активный отдых, подразумевающий футбол, волейбол, настольный теннис, игру в домино и карты. Ужин и дискотека.

Последнее мероприятие Ирина не посещала, выматываясь к вечеру до такой степени, что ежедневно пропускала время «сонника» – так здесь именовался стакан вечернего кефира с булочкой, оставшейся от завтрака.

На пятый день своего пребывания в доме отдыха она решила: все, хватит! Надоело. Она, в конце концов, приехала отдыхать, а не подвергать себя обязательной муштре. И когда утром над домом отдыха поплыла зазывная мелодия, приглашающая к утренней гимнастике, Ирина перевернулась на другой бок, нахлобучила подушку на ухо и снова уснула. И проспала до обеда. Потом поела и пошла в одиночку гулять по лесопарковой зоне, где расположились владения дома отдыха. Нагулялась до сизых кругов в глазах, натыкаясь на влюбленные парочки, что прятались по кустам и скамейкам. Пробралась на пляж, там та же картина. Народ купался почти голышом, многие дамы разгуливали по песчаной косе «топлес». Мужчины, завидев новенькую, сразу решили, что их полку прибыло, и принялись делать ей зазывные знаки руками. Ирина поспешила уйти.

Вернулась в номер, вытащила сумку из-под кровати и начала потихоньку складывать в нее вещи.

– Мне надоело! – заявила она своему отражению в зеркале, принявшись расчесываться без особой нужды. – И пускай Стас что хочет делает, я возвращаюсь!..

Разговор с мужем она начала издалека, принявшись ныть и ссылаться на то, что жутко соскучилась. Говорить о том, что сумка с вещами уже стоит у порога, она пока не стала. Пусть ее возвращение станет для него сюрпризом. Сюрприз не удался, потому что Стас делано рассмеялся и удивил ее, заявив:

– Милая, я даже приехать к тебе сейчас не могу, чтобы развлечь.

– Почему?

– Потому что уехал далеко на неделю почти. В командировке я, аж в самом Питере, представляешь? Красота здесь… Жаль, тебя нет рядом! Ладно, малыш, еще созвонимся, мой троллейбус, я побежал!..

Попыталась обидеться на него, не получилось. И, покопавшись в себе, тут же решила, что даже рада, что мужа нет дома, а что целую неделю не будет – и того лучше. Она тихонечко приедет, займется своими делами. Какими? Да что у нее дел, что ли, нет! Возьмет и позвонит Саше. Он снабдил ее номером своего мобильного. Позвонит, узнает, как у него дела, предложит свою помощь. У нее ведь в запасе целых пять дней, свободных от мужа и обязательств всяких. Все к лучшему…

Такси пришлось ждать до самого позднего вечера. Сначала оператор заверил ее, что машина уже вышла. Потом, перезвонив, сообщил, что случилась неожиданная поломка. И лишь в начале десятого к крыльцу дома отдыха подкатил старенький «мерс» с пожилым сердитым дядькой за рулем. Всю дорогу он бухтел и жаловался на жизнь и дороговизну запчастей, будто кто заставлял его покупать такую рыдвань. Ведь еле-еле добрались, раза три останавливались. Шофер лазил под капот, матерился, а подъехав к ее дому, обнаглел настолько, что попросил накинуть ему сверх положенного.

Ирина не стала препираться, удвоила сумму, благо могла себе позволить. Взяла в руки сумку, сделала пару шагов к своему дому, подняла голову на окна собственной квартиры и как стояла, так и застыла с открытым ртом.

Везде горел свет. В ее окнах горел свет! И это при том, что Стас заверил ее, что находится в Питере и будет там еще неделю. Соврал или…

Версию с полуночными ворами ей пришлось отмести почти тут же. В большом не зашторенном окне их гостиной – муженек не имел обыкновения использовать шторы по назначению – возник его необыкновенный силуэт. Это был Стас, сомнений не оставалось, видно было как на ладони. Мало этого, был он по пояс голый. Может, и вовсе голый, рассмотреть возможности не было.

Ирина, простояв минут пять, наверное, только собралась было направиться к подъезду, чтобы устроить наконец грандиозный по размаху скандал своему мужу, как в окне возник еще один силуэт.

Это была женщина! Черт побери! Рядом с ее мужем в ее собственной квартире стояла сейчас чужая женщина, что-то, возможно, говорила ему и гладила его при этом по голому плечу. А может, и не разговаривали они вовсе, просто стояли и молчали, наслаждаясь остротой и неповторимостью момента. У них же там наверху наверняка все теперь остро и неповторимо. Нет рутинной обязательности и до зевоты знакомого тела. Там все у них по-другому, не так, как у него с Ириной. Там все…

– Господи, зачем я приехала?! – прошептала она с горечью и поплелась к скамейке возле Сашиного подъезда. – Куда мне теперь идти?!

Решение пришло неожиданно. Как только эти двое за ее родными окнами приглушили свет, включив ее любимое бра в изголовье кровати, так она и полезла в карман за мобильником. Набрала номер, который и правда было несложно запомнить, и долго ждала, пока его заспанный голос ей ответит.

– Саша, привет, это я, – начала она и тут же без перехода: – Ты дома или у друга за городом?

– Дома.

– Не скажешь номер своей квартиры, я к тебе сейчас поднимусь?

Что она делает, что делает, а??? Вместо того чтобы подняться к себе и устроить дикую сцену ревности мерзкому изменнику, она поднимает с постели незнакомого мужика и…

Так, погодите-ка! Да какой же он чужой, помилуйте, люди добрые! Он самый что ни на есть близкий ей человек. Давно и безропотно любящий ее, любящий и помнящий ее заразительный смех. Помнящий ее еще со школы, и все такое. Не родной, быть может, но и чужим его назвать как-то язык не поворачивается. Была не была!

Холостяцкое жилье Александра произвело на нее очень тягостное впечатление. Мусор он вывез, вымыл пол и даже что-то постирал, шторку в кухне к примеру. Но из каждого угла сквозило таким запустением, такой мужицкой неустроенностью, что Ирина почти сразу пожалела о своем решении скоротать ночь у новоиспеченного поклонника. Но тут же сама себя одернула: а куда было идти, интересно? К Наташке нельзя, туда хода нет. Домой нельзя. Больше идти некуда. Не к Светлане же Моховой в самом деле среди ночи отправляться. И кто знает, та, может быть, уже успела поменять портреты в рамках и нежится теперь в руках очередного ухажера. Нет, выбора не было.

– Простите, Ирина, у меня…

Он старательно приглаживал взлохмаченные волосы, метался по квартире в поисках свежей футболки. Забыл, что с вечера все перестирал и вывесил на балкон.

– Саша, что вы мечетесь? Лучше шторы запахните, идет?

Он послушно занавесил окно. Встал посреди большой комнаты с растерянным видом, без конца поправляя сползающие спортивные штаны. Футболки он так и не нашел, чего очень стеснялся.

– У вас великолепная фигура, Саша, не стоит так смущаться, – догадалась Ирина со вздохом. – Куда можно присесть?

Ему не хотелось, чтобы она садилась на старый диван, на котором прежде всегда спал его отец. И к себе в комнату тоже нельзя было позвать. Там кровать разобрана, одеяло откинуто, мало ли что подумает его неожиданная гостья.

Принес ей из комнаты стул. Поставил возле дивана, усадил Ирину на стул, сам уселся на диван. И уставился на нее, как на сошедшее с небес божество. Он по-другому на нее смотреть просто не мог. Потом понял, что выглядит полным идиотом, и спросил:

– Ирина, у вас что-то случилось?

– У меня? – Она очнулась от каких-то непонятных ему дум и проговорила со вздохом: – У меня случилось то, что случается сплошь и рядом.

– И?

– Я вернулась из дома отдыха в неурочное время и обнаружила в своем доме своего мужа с любовницей.

– Вы заходили туда?! – От жалости к ней у него даже лицо перекосило болезненным спазмом.

– Нет, я видела их с улицы через окно. Они стояли возле окна. Он голый по пояс, а может, и ниже был голый тоже, не знаю. А она… Она была в лифчике. Не от духоты же вечерней они так разоблачились, верно?

– Верно… – Он не знал, какие умные слова можно сказать в такой ситуации, поэтому сказал первое, что пришло на ум: – А хотите, я сейчас пойду туда и набью ему морду, Ирина?

– Зачем?! – Она изумленно заморгала и улыбнулась через силу. – Во-первых, это мало что изменит. А во-вторых… Как вы объясните свое там присутствие?

– Верно… – снова повторил он и тоже улыбнулся: – Я всегда знал, что вы очень мудрая женщина.

– Да, возможно. И знаете что, Саша… – Она сцепила на коленках изящные пальцы. – И моей мудрости хватит даже на то, чтобы завтра не предъявлять ему никаких обвинений.

– Как это?

– А так! Пусть все идет своим чередом. Мне просто интересно, что будет дальше. Интересно будет наблюдать за ним, слушать его ежедневную ложь, очень планомерно двигаясь к финалу. Вы уж извините, что я к вам пришла, больше идти просто не к кому. Все, хватит об этом. Лучше расскажите, как ваши дела? Как далеко вы продвинулись в своем желании найти того человека, что сделал вас нищим?

– Да никак!

Он вздохнул, посмотрел на настенные часы, которые привирали ровно на двадцать минут. Понял, что до утра еще очень далеко, и предложил со смущением:

– Ирина, вы устали, наверное. Может, я вам в своей комнате постелю? А сам тут размещусь. Вы не против?

Чудовищный мстительный протест, подразумевающий соблазнение давнего, тайного воздыхателя, ей удалось подавить с большим трудом. Она понимала, что ореол самой прекрасной и самой непогрешимой с ее головы слетит моментально. Да и вряд ли ему захочется быть орудием мести в ее руках. Так нельзя. Поэтому она согласилась с тем, чтобы скоротать остаток ночи в его комнате. Кое-как приняла душ в старой, проржавевшей едва ли не насквозь ванне, переоделась в шорты и футболку и через пять минут забиралась под чистый пододеяльник, к этому случаю извлеченный Александром с полки в его шкафу.

Ворочалась, ворочалась, долго прислушивалась к тому, как бродит по квартире хозяин, щелкая без конца выключателями. Пару раз выбиралась из кровати и на цыпочках подходила к окну, чтобы посмотреть на свои окна. Там все оставалось без изменений. В их супружеской спальне горел все тот же ночник, свидетельствуя об отвратительном грехе, совершаемом теперь ее мужем с незнакомкой. Принималась даже тихонечко плакать, но потом передумала. Завтра проснется, глаза – как у китайца, нос распухший, лицо одутловатое. Нет, ни к чему это все. Утро все расставит по своим местам…

Александр на кухне жарил яичницу и варил кофе. Пробираясь в ванную с зубной щеткой и косметичкой, Ирина уловила запах и тут же поняла, что голодна. Ужинать вчера в доме отдыха она не стала, дома не вышло, потом уже было не до еды. Теперь бы вот позавтракала с удовольствием.

Приняла душ уже без прежней брезгливости: ко всему способен человек привыкнуть, вот ведь. Вымыла волосы, убрав привычно их в высокий хвост, чуть подкрасилась. Переоделась в джинсы и свежую футболку, распихала все вчерашнее по отделениям сумки и пошла на кухню.

Черт побери! И когда он успел все, интересно? Скатерть откуда-то на обшарпанном столе появилась. Пускай недорогие, но новехонькие тарелочки с чашками. И что особенно ее тронуло – роза в высоком стакане в центре стола. Это так не вязалось с общей обстановкой в этой запущенной квартире. Да и сам Александр тоже показался ей каким-то неузнаваемым. Брюки со стрелками – обрежешься, рубашка с короткими рукавами – цвет в цвет под глаза. И сами глаза показались ей не такими, как прежде, – ожившими, что ли, без привычной подавленности.

– Доброе утро, Саша, – пробормотала она, выдвинула из-под стола старый табурет, предусмотрительно накрытый новеньким чехлом. – Когда же вы все успели?

Признаваться в том, что не спал и ломал остаток ночи голову над тем, где взять денег на все это, он бы под пыткой не стал.

Ну да, созвонился с Женькой в половине седьмого утра. Встретился с ним на остановке. Взял в долг денег, пообещав сегодня же написать заявление об уходе и перейти наконец в контору друга. Потом помчался в круглосуточный супермаркет, купил все необходимое к завтраку с таким расчетом, чтобы и на обед, и на ужин хватило, если вдруг она решит продлить время своего визита. Хотя и верилось в это с трудом. Муженек-то ее с утра укатил на своей машине. Еще восьми не было, как укатил. Саша видел, возвращаясь из магазина. В машине был один, значит, даму его души и тела выпроводил раньше, затемно, чтобы соседи не углядели.

Черт с ним, пускай катит куда хочет. Он лично такому раскладу их семейной жизни даже рад. Отец не зря намекал, что в жизни Ирины не все так благополучно. Видел, наверное, тоже, что творится порой в окнах в доме напротив. Теперь вот и она увидела.

Что-то будет дальше с ней, с ним лично, с ними? Или не будет никаких «их»? И не купится она ни на его любовь неразделенную, ни на хлопоты? Все спустит на тормозах и примется ждать, пока ее красавчик муж напрямую ей не скажет, что давно любит другую женщину…

– Очень вкусно, – похвалила она, допивая последний глоток кофе. – Очень вкусно и красиво. Спасибо вам, Саша. А теперь расскажите мне наконец, как вы тут пытались играть в сыщика? И какие вообще у вас подозрения, кроме пропавших денег, имеются? Они ведь есть, так?

– Да, есть, – кивнул он и отодвинул недоеденный завтрак, говорить с набитым ртом при ней ему показалось неприличным. – Мне кажется, что у отца были гости накануне его гибели.

– Да? А они у него бывали вообще?

– Нет, никогда.

– А с чего вы взяли, что в тот день все было иначе?

– Все дело в стаканах, Ирина. – Он соскочил с табуретки, открыл навесной шкаф возле окна, достал с самой верхней полки, куда ей было никак не дотянуться, пару граненых стаканов и поставил их со стуком на стол. – Когда я пришел домой, уже после того, как его увезли… Это на другой день… Так вот. Я прихожу, осматриваю квартиру. Тут же начал искать деньги. Их, разумеется, не нашел. Вхожу на кухню во второй раз. Там ведь деньги я тоже искал. Что-то, думаю, не то. Что-то не так, убей – не пойму. Начал заново все осматривать. Бац – и обнаруживаю эти вот самые стаканы вот здесь.

Он подошел теперь уже к другому шкафу. Тому, что висел над раковиной. Его шкафом-то назвать было сложно из-за ветхости и убогости, но все же.

– Так, понятно. И что с того? Что вас так удивило? С чего такая уверенность, что у него кто-то был?

– Отец никогда не мог дотянуться до полки со стаканами. Если и принимал на грудь, то из любимой чашки. Эти стаканы чистыми я держал для себя. Чай пил из них либо пиво. Он не доставал с пола до той самой полки. На табурет он бы ни за что не полез. Возраст, костыли и все такое. Получается что? Получается, что тот, кто был у него, достал эти самые стаканы. Наверняка вся посуда была грязной, отец никогда за собой не убирал, а я тут не жил. Этот человек достал стаканы, потом их вымыл и убрал не туда. Он же не знал о том, что этими стаканами пользуюсь только я и прячу их от старика. И еще один момент…

– Ну!

– Никаких бутылок в мусорном ведре не было. Мусорное ведро вообще было чистым. В том смысле, что там был свежий пакет. Ведро без мусора. Пепельница без окурков. Это нонсенс, Ирина, поверьте! Покойник сыпал пеплом повсюду, как удобрениями на поля. А тут все чисто! Пол даже в кухне подметен! И мусор вынесен. Отец же не выносил его никогда. И главное – стаканы!..

– А кто-нибудь из соседей ваших не мог ему помогать, раз вы съехали из квартиры? Вы не спрашивали?

– Спросил на свою голову у Арины Валерьяновны. И про мусор, и про деньги не удержался, спросил. Нет, конечно, я был деликатен и спросил, не хвастался ли отец и все такое…

– А она?

– Она оскорбилась, сочла, что я намекаю на то, что она воровка, и выставила меня из квартиры. Но все же успела сообщить, что мусор ей Степан выставлял раз в два дня на лестничную клетку. В день смерти и за день до этого мешка на площадке не было!

– Кто же тогда его вынес?

– Предположительно, тот, кто доставал стаканы с полки. Кто поил его чем-то и тот, кто, возможно, убил его. Он же забрал и деньги. – Александр снова убрал стаканы наверх. – У меня возникает вполне резонный вопрос, вернее, два. И не вопрос, а версия скорее.

– Ну! – поторопила она его.

– Первая: человек пришел к нему в дом, они выпивали. Потом отцу становится плохо, он падает на пол в кухне. Там, кстати, его и нашли. И его гость решается на кражу. Он берет деньги и заметает следы своего присутствия.

– Ага! Складно, но этот гость должен был знать про деньги!

– Да, несомненно. Видимо, отец похвалился кому-то. Может, за нами кто следил, когда мы были в банке. Есть же такие специалисты, которые пасут.

– Слышала, слышала, – покивала Ирина, соглашаясь. – А какова вторая версия?

– Вторая версия вам покажется мало правдоподобной. – Он помялся, прежде чем ответить. – Мне кажется, что отца отравили.

– Отравили?! Что вы такое говорите, Саша?! Ведь экспертиза установила…

– В настоящее время существует тьма-тьмущая ядов, распознать которые можно только, взяв анализ крови. Отцу никто этот анализ не делал, хотя я и настаивал. Следователь посмеялся надо мной. И еще пригрозил.

– Чем же?

– Сказал, что только у меня был мотив для убийства. Соседка, мол, не раз рассказывала участковому, что между мной и отцом весьма напряженные отношения. Мол, я мог и отца отравить, и деньги его прикарманить, а потом дурачком прикинуться. – Он вдруг глянул на нее испуганно и даже посмел до руки ее дотронуться. – Вы, Ирина, надеюсь, так не думаете?

– Нет, – ответила она, не лукавя и не сомневаясь в нем нисколько. – С какой тогда вам стати поднимать эту тему, раз вы… Нелогично, одним словом. Только вот что я вам хочу сказать, Александр.

– Что? – Он даже, кажется, дышать перестал, уставившись на Ирину.

– Шансы найти преступника, если таковой имелся, у вас нулевые. Вы это понимаете, надеюсь?

– Почему? Я так не думаю. Кто-то мог видеть отца с незнакомцем. Как тот входил в подъезд, выходил. Опять же мешки с мусором! Это не могло не привлечь внимания.

– А если это не незнакомец? Если это жилец вашего подъезда? Что тогда?

– Тогда еще проще. Арина Валерьяновна очень живо всегда реагировала на то, как, когда и для кого открывается наша дверь.

– Но она выставила вас!

– Оттает, – с уверенностью заявил Александр. – Пройдет время, и она оттает.

– Да, может быть. Если только это не она была в вашей квартире.

– Не она. Она бы не стала пить водку из граненых стаканов – раз. И она не достала бы их с той верхней полки – два. Это был кто-то чужой. Только вот кто и зачем?..

Глава 10

Светлана Мохова не знала, что ей делать: радоваться или биться головой о стену от чудовищной безнадежности и несправедливости содеянного. Она держала в руках бумажку, которую ей пару дней назад под большим секретом вручил ее давний поклонник, и не знала, что с ней делать. Бумажка была не простой, бумажка могла стать приговором, вопрос – для кого!

В ней, в этой бумажке, черным по белому…

Нет, неправильно. Бумага была глянцевой, розовой, с едва заметными голубоватыми разводами – наверняка вырвана из дорогого перекидного календаря. И написано на ней было простым карандашом. Так что сравнение «черным по белому» было не совсем уместным. Правильнее: графитом по голубовато-розовому.

Так вот в ней, в этой самой бумажке, Светлана прочла, что в крови ее ненаглядного Геночки был обнаружен яд. И еще там был выписан целый ряд химических элементов и даже формула выведена, из которой следовало, что яд этот, попадая в организм человека, вызывает резкую сердечную недостаточность, в результате которой наступает неминуемая смерть.

Выходило, что его отравили?! Ее любимого Геночку отравили?! Просто пришли, хладнокровно всыпали или влили – яд мог быть как в кристаллах, так и в жидкой субстанции – ему в кофе этой отравы, и спустя час или два Гена умер.

Почему не сразу? Да потому, что яд был таким хитрым, и еще все зависело от концентрации и от желания отравителя или отравительницы. Если последнему или последней хотелось продлить мучения жертвы, то достаточно было пары кристаллов или пары капель. Если нет, то…

Это она!!! Эта мразь, так долго мучившая его, не желающая отпускать и давать ему свободу, это она отравила его!!! Она или ее подруга! Они обе были в тот день у Гены в кабинете, наверняка им подавали кофе, надо бы спросить у секретарши…

О чем она думает, о чем!!! Кто станет с ней говорить?! Она ведь даже его кровь не сможет принести в отделение милиции в качестве вещественного доказательства, хотя и хранит ее в надежном месте. И как додумалась тогда и не испугалась в морге взять кровь на анализ? Хорошо, что в больнице работает, а то бы не знать ей правды.

Часть вот отдала Вене, попросила тайком сделать экспертизу. Он не отмахивался, согласился. А когда принес результаты, то лица просто на нем не было.

– Ты это, подруга, при всем моем к тебе… Я не желаю в этом участвовать, короче. Что там у тебя за криминальная любовь, знать не желаю. Пусть этим кому надо занимаются. Я в этом принимать участия не желаю, и точка! На меня не смей ссылаться, все!

– Венечка, но как же так! – Светлана уставилась на него тогда полными слез глазами, еще не осознавая всего ужаса, в который окуналась по собственной воле. – Это же преступление! Оно должно быть раскрыто, а виновные наказаны!

– Было вскрытие, Светик. Эксперты установили смерть от сердечного приступа. Чего тебе еще надо? Возмездия? Это, милая, без меня. Гену твоего отравили, это факт. Но вернуть его теперь ты не сможешь, чего тогда ерепенишься?

– А она… Она возьмет и еще кого-нибудь отравит, Веня! – Голос Светланы сорвался на крик.

Веня перепугался, что их услышат. Разговор происходил в больничном коридоре. Ухватил ее за локоть и поволок на лестницу черного хода. Там неучтиво прижал ее к перилам, беспардонно упираясь низом своего живота в ее живот, и зашипел:

– А откуда ты знаешь, что это она его отравила? Может, это война конкурентов! Может, он сам на себя руки наложил! Может… Да мало ли что может быть, черт побери! А себя, кстати, в роли подозреваемой ты не рассматривала?

– А при чем тут я?!

Спине было больно от того, с какой силой Веня прижимал ее к деревянным перилам. Животу было неприятно от вполне ощутимой пульсации, давящей на нее из его штанов.

– А зачем вы за три дня до его смерти ходили к нотариусу, Светик? Я вас случайно заметил, проезжал по переулку Зайцева мимо нотариальной конторы да и заметил. Что вы там делали, малышка? Жизнь его страховали или наследство оформляли в твою пользу?

– Отвали, Веня. – Светлана сдалась, перестав вырываться. – Все не так…

– А как? Расскажи, если есть время. Могу вечерком заглянуть на огонек. Так что расскажешь старому ухажеру, Светик?

– Ладно, черт с тобой. Буду молчать! Ни слова не скажу о тебе, только оставь меня в покое.

Ему-то она пообещала не давать хода страшному открытию, а потом всю ночь проплакала над этой лощеной бумажкой. Прижимала к груди любимый Генкин портрет и ревела белугой. Будто слезами можно было горю помочь.

Нет, оживить любимого она точно не сумеет, но вот наказать виновных в его смерти – его жену и близкую подругу – можно было бы попробовать. Только вот как?

Ответ на этот вопрос напрашивался сам собой. Нужно было пойти в милицию, написать заявление. Заставить сделать повторную экспертизу. Если потребуется, пускай будет проведена эксгумация, но…

Вот тут все и упиралось в железобетонную стену, сцементированную из тысячи «но». Она не родственница, не жена и не сестра погибшего. Никто ее заявления рассматривать не станет, тем более проводить эксгумацию. Все ее доводы и подозрения Наталья сумеет высмеять, тем более если узнает о том, что они с Геной успели сотворить в кабинете нотариуса. И именно по этой причине на саму Светлану смогут навешать всех собак, обвинив бог знает в чем.

Что она сумеет предпринять, где сможет найти союзника? Единственный человек, на которого рассчитывала, отказался наотрез. А за услугу проведенной незаконным путем экспертизы требовал оплаты. Уже несколько раз напрямую заявлял, не особо церемонясь в выражениях, что придет к ней на ночь.

Через неделю бессонных ночей и мучительных рабочих будней Светлана не выдержала и пошла к Наталье. Она не станет обвинять ее напрямую. Ограничится намеками. Интересно все же, как та себя поведет.

– Опа! Вот это народ ко мне повалил!

Вдова ее любимого ненаглядного Геночки высунулась на лестничную клетку практически голышом. Всей одежды на ней было: совершенно прозрачный черный пеньюар и какие-то немыслимые прозрачные панталоны. Наталья была слегка навеселе и явно страдала дома не в одиночку. Кто-то в глубине квартиры за ее спиной ходил и достаточно громко звенел стаканами на кухне.

– Чем могу служить, милая дама? К себе, извини, не приглашаю, ибо не одна. Так чего тебе, Света?

– Мне надо поговорить. Серьезно! – проговорила Мохова, хотя говорить с полуголой Генкиной вдовой, пьяно кривляющейся возле входной двери, было противно.

– О чем? Говори!

– Это серьезный разговор, – предупредила Светлана и сделала пробный шажок к порогу. – Не на лестнице же нам говорить.

– А в дом я тебя не пущу, сучка, – глумливо ухмыляющееся лицо Натальи перекосилось. – Тебе нечего делать в моем доме!

– Это ведь не только ваш дом, Наташа. Это ведь и дом вашего мужа. Не так ли?

– И что? Что с того? Мужа-то нет больше. Муж-то почил. И теперь я единовластно владею недвижимостью, оставленной мне в наследство и…

– Не единовластно, Наталья. Вы заблуждаетесь. Прочтите!

Она ведь не собиралась этого делать. Действительно не собиралась, во всяком случае, сегодня. Так, взяла копию на случай, если ей тут станут очень уж рьяно наступать на горло. И наступить-то толком никто не успел, а зло разобрало.

Почему?.. Почему эта дрянь, не успев похоронить мужа, уже таскает в дом мужиков?! Кто дал ей право вести себя так похабно? Эта квартира… Гена ведь надрывался, зарабатывал на нее, иногда отказывал себе в мелочах, которые любил. Все до рубля вкладывал в свою мечту о хорошем доме и семье. Ни семьи не стало, ни Гены, а эта пьяная дрянь еще глумится.

– У мужа ноги еще остыть не успели, а ты!.. – не выдержав, проговорила она вслух. – А ты сюда кобелей таскаешь, потаскуха!

– Что?

Наташа подняла на Светлану взгляд от листа бумаги, буквы на котором все выеживались и не хотели никак складываться в слова. Она уставилась на Мохову и какое-то время переваривала услышанное. Потом, побледнев до синевы, она просипела:

– Это я потаскуха?! Я?! Я не ослышалась?! Не ты – убившая моего сына и погубившая своей порочной любовью моего мужа – потаскуха, а я?!

И она пошла, не стесняясь своей наготы, прямо на Светлану, швырнув к ее ногам так и не прочтенную копию Генкиного завещания. Пошла, сжимая кулаки и на весь подъезд выкрикивая ругательства.

Надо было срочно бежать. Светлана запаниковала. К лифту не успеет. Вниз по лестнице не сможет, крупная фигура Натальи преградила ей дорогу. Оставался путь наверх. Там, с площадки следующего этажа, она может уехать лифтом. А то еще чего доброго эта фурия пустит в ход свои крепкие кулаки – и идти ей завтра на работу с синяком. Драться-то она не станет. Единственное, чего никак не смогла стерпеть, что очень сильно ранило и даже перекрывало все страхи возможной драки, это несправедливые обвинения.

Перескакивая через две ступеньки, она влетела наверх, нажала кнопку вызова лифта и, выглянув из-за угла шахты, крикнула замешкавшейся на лестничной клетке вдове:

– Я никого не убивала! Поняла, дура! Никого! Это ты убила своего мужа, а не я! Я теперь точно знаю, что Гену отравили! У меня есть заключение, что в его крови обнаружен яд! Это ты отравила его, гадина…

В лифт она прыгнула, не вошла. Судорожно поелозив по пластинке с кнопками ладонью, ткнула в кнопку первого этажа. Дождалась, пока дверцы закроются, и тогда только обессиленно привалилась к стене.

Что она устроила? Зачем? Так противно, гадко, низко! Явилась сюда с твердым намерением любым путем докопаться до истины, а в результате опустилась до банального бабского скандала. Хорошо, что хоть в волосы не успели друг другу вцепиться. А то стали бы волтузить друг друга, орать, пинаться. Фу, отвратительно! Тот мужчина, ради которого Наталья так вырядилась, наверняка потешался над ними.

И зачем-то еще копию завещания притащила, в нос ей ее совала, будто та была способна прочесть мелкий шрифт в своем пьяном угаре. Ничего, еще рассмотрит. Прочтет, когда протрезвеет. И побесится.

Знала бы эта пьянчужка, каких немыслимых вывертов стоило Светлане это завещание. Как долго и виртуозно она подводила Гену к тому, чтобы он его составил. Поначалу он все отшучивался, отбрыкивался, но она не сдавалась. Начала ныть, что хочет ребенка, а рожать боится. Вдруг что с ним случится, куда она одна с малышом на руках? Он отступил, сочтя, что если с ним и правда, не дай бог, что, Наташке оставлять все не хочется. Не заслужила! Братьев и сестер нет, а любимая женщина Светлана достойна такой его заботы. Раз ей так хочется, он напишет и подпишет. Это же не значит, что он тут же соберется умирать. Коли имеется у нее такая блажь, бога ради, лишь бы Светланка была довольна и губы не дула.

Этот мимолетный сомнительный реванш немного повысил Светлане настроение. Когда она выходила из лифта, дыхание ее уже не так рвало грудную клетку и руки перестали подрагивать. Она остановилась возле двери на улицу, оглядела себя в крохотное зеркальце пудреницы. Нашла, что костюм ее по-прежнему безупречен. Волосы лежат один к одному. Чуть бледна, но это ничего, это ей даже идет. Гена всегда называл ее внезапную бледность аристократической. Захлопнув пудреницу, Светлана вышла на улицу и, не выдержав, подняла взгляд на окна квартиры, ровно половина которой теперь принадлежала ей по законному праву.

Наталья стояла на балконе. Правильнее, не стояла, а свешивалась с него, того гляди упадет. В одной руке она сжимала злополучную копию завещания, а ребром ладони второй как заведенная без конца чиркала себя по шее. И в глазах ее читалась такая лютая ненависть, что, невзирая на жару, Светлане мгновенно сделалось холодно.

– Удавлю, сука! – заорала во все горло Наталья.

И точно свалилась бы с балкона, не поймай ее сильная мужская рука, вынырнувшая из-за балконной занавески. Поймала и властно увлекла в комнату.

Светлана тут же поспешила уйти. Вернулась домой, рухнула без сил на диван в гостиной и пролежала без движения почти до самого вечера. Слез больше не было. Было тупое отчаяние, к которому примешивался вполне ощутимый и вполне оправданный страх.

Поторопилась она с завещанием. Слов нет, поторопилась. Пусть бы все шло как бы невзначай. Встретились будто бы случайно у нотариуса. Светлана бы от удивления округлила глаза, когда стали зачитывать завещание. Глядишь, и не вызвала бы всплывшая неожиданность такой вспышки ненависти у Натальи. А теперь…

Теперь она со всех сторон не защищена. Теперь ей просто необходима помощь извне. Помощь человека, не имеющего никакого отношения к трагическим событиям, в эпицентре которых она вдруг оказалась. И кажется, она знает, к кому можно обратиться.

Был у нее один благодарный человек, чьего ребенка ей удалось вытащить буквально с того света.

– Не всех же детей я угробить успела, – пробормотала она, набирая номер телефона по визитке, и тут же принялась истерически смеяться. И когда ей ответили, она все еще продолжала давиться этим смехом, с великим трудом выдавив: – Мне нужна ваша помощь, Виктор Иванович! Очень нужна!

Очевидно, ее смех был принят за рыдания, потому Виктор Иванович тут же без лишних уточнений сказал, что он сейчас подъедет, пусть только она скажет, куда именно.

Светлана назвала адрес. Опустила трубку на аппарат и поплелась в прихожую. Там уселась на пол возле двери и принялась ждать своего спасителя. Только бы он успел, успел до того, как свихнувшаяся Наталья начнет действовать…

Глава 11

Попросить отозвать ее из отпуска или продолжить бездельничать, слоняясь по квартире с утра до вечера? И на работу не хотелось. И дома стало просто невмоготу.

Ирина вышла на балкон с кружкой чая и пакетом баранок с маком. Села на высокую барную табуретку, специально установленную здесь Стасом пару лет назад для того, чтобы был виден весь двор. Отхлебнула из чашки и со вздохом посмотрела на подъезд соседнего дома.

Никого! В полуденный зной даже дворовая тень не прельщала сплетниц. В тени тоже температура перевалила за тридцать. Какое тут спасение, если ни сквозняка, ни единого намека на дуновение спасительного ветра! Застоявшийся воздух колыхался в дворовом колодце горячим киселем и прилипал ко всему, с чем соприкасался.

За окнами Сашиной квартиры тоже не просматривалось никакого движения. И свет вечерами не горел. Может, снова уехал за город и живет там в безмятежной благодати, забыв о собственном обещании найти человека, который…

А был ли вообще тот человек? Ирина с тяжелым сердцем поставила чашку с недопитым чаем на подоконник. Был ли он? Мало ли что могло произойти с его отцом в отсутствие сына?

Ну умер тот просто от старости, и все! А деньги…

Старик ведь запросто мог эти деньги спустить. А что? Взял и на старости лет к игровым автоматам подался. Захотел, так сказать, удвоить сумму. Ирина довольно-таки часто видела таких вот убеленных сединой умников, забредающих на огонек к однорукому бандиту.

Мог вообще с ума сойти на старости лет и пригласить к себе в дом непотребных девиц. С ними мог и распивать вечерами, и деньгами их одаривать. Кто к нему забесплатно пойдет? Никто! А эти длинноногие красотки не то что стаканы с верхней полки достанут, они и мусор за деньги способны вынести, и даже веник в руки взять. Лишь бы им заплатили. Он и платил, решив перед смертью оторваться. Платил и гадко ухмылялся, представляя, как сын будет расплачиваться за его запретные удовольствия.

За то время, что отсутствовал Александр, очень многое могло измениться в доме его отца. И деньгам тоже могло найтись применение.

Почему непременно в смерти отца Саша углядел злой умысел? Думал, что его злобный старик бессмертен? Не верил, что когда-нибудь наступит избавление от его мерзкого присутствия? Или думал, что смерть его не будет нести в себе столько подлого умысла в плане выплаты по кредиту?

А в жизни-то нашей чего только не случается. Она вон тоже не думала…

Вспомнив про Стаса, Ирина поморщилась.

Хвала господу, тот до сих пор не появился дома. И кажется, в самом деле сейчас находился в Питере. Ирина звонила ему на гостиничный номер, которым предварительно снабдил ее Стас. Просто так звонила – эксперимента ради, он ответил. И номер тот был действительно питерским, и код города совпадал, она узнавала в справочной. Значит, в командировку он все же уехал – ее муженек. Не в тот день, правда, как наговорил ей по телефону.

Словно прочтя ее мысли на расстоянии, Стас позвонил на домашний телефон.

– Привет, милая, – тут же зажурчал благоверный. – Как твои дела? Как отдых? Пошел на пользу?

– Все в порядке, дорогой, – она ехидно ухмыльнулась, по его расчетам, она только сегодня должна была приехать домой. – Обживаюсь. А ты чего это постель поменял, я же перед отъездом только ее перестелила?

– Постель?.. – Муж озадаченно примолк, очевидно, фильтровал все возможные объяснения, могущие показаться единственно верными и правдоподобными. – Да пришел тут как-то поздно, в душ не полез, поленился. А перед отъездом решил поменять. Думаю, вернешься, чего тебе в грязную постель ложиться. Так ведь?

– Так, милый, именно так, – согласилась она, изо всех сил стараясь, чтобы не просочился сарказм в ее голосе.

А про себя подумала, что их постель, перестилай не перестилай, все равно теперь запачкана. Ситуации изменить уже ничего не может.

Они еще поболтали немного. Вернее, болтал все больше Стас, заискивающе выспрашивая ее о впечатлениях, оставленных отдыхом. Она односложно отвечала и очень обрадовалась, когда он начал сворачивать разговор.

Какое дерьмо! Какое дерьмо теперь ее жизнь! Как ее менять, что с ней теперь делать, она представления не имела. Хоть бы Саша, что ли, уже позвонил. Молчит который день. А она первой звонить не решается. Достаточно уже того, что приперлась к нему среди ночи и оставалась до утра. А когда уходила, то дверь напротив приоткрылась и оттуда высунула нос любопытная старушенция. Сухо поздоровалась и снова растворилась в недрах своего пронафталиненного жилища.

Позвонит сам, если сочтет нужным, решила она и принялась терпеливо ждать.

Саша не звонил. И дома не объявлялся, свет вечерами так и не загорался. Зато его соседка всякий раз при встрече с ней во дворе любопытно щурилась и, кажется, даже пыталась ее о чем-то спросить, но все не решалась. Деликатничала!

Пускай только попробует спросить. Она ее тогда тоже спросит: не она ли уволокла соседские денежки под шумок?..

О чем она думает, господи боже, откуда столько желчи? На работу, что ли, действительно выйти раньше срока? Все легче будет. Станет слушать бухгалтерские сплетни. Кто с кем был на выходных, узнает. Кто от кого ушел, кто кому рога наставил. Будет слушать, и, может, тогда хоть чуточку станет легче – все же не она одна в положении обманутой жены.

Телефон надрывался, наверное, минуты три, прежде чем Ирине удалось очнуться от своих дум. Она подняла трубку:

– Алло!

– Ирина? – спросил незнакомый мужской голос и тут же еще раз уточнил ее имя. – Ирина? Это вы?

– Я, – она даже кивнула, будто он мог ее увидеть. – А вы кто?

– Я старший следователь прокуратуры – Гришин Михаил Семенович.

– Очень… приятно, – закончила она с некоторой заминкой, потому что ничего приятного в этом знакомстве и звонке не было. – Чем могу служить?

– Я звоню вам с места происшествия. Точнее, с квартиры вашей подруги Натальи. – Гришин Михаил Семенович протокольной скороговоркой зачитал фамилию и отчество Натальи. – Вы не могли бы подъехать сюда? К ней на квартиру?

– Зачем? Для чего? – Ирина зажмурилась от нехорошего предчувствия и сказала совершенно не к месту: – Она не велела мне приезжать. Собралась начинать новую жизнь, понимаете?! И никого из прошлой своей жизни видеть не хотела и…

– Вряд ли ей удастся начать все заново, Ирина, – следователь вздохнул с раздражением. – Она покончила с собой. Вам нужно приехать и опознать труп.

– Почему мне? – глупо переспросила она, принявшись с диким хрустом грызть сушку.

– Потому что больше некому, понятно! Соседи по подъезду словно вымерли. Никого нет. А те, что есть, живут недавно и установить личность погибшей не могут, – повысил голос строгий чиновник. – А ваш телефон в ее записной книжке значится первым. И приписка к нему имеется: любимая подружка Иришка. Это веский аргумент для вашего здесь присутствия или нет?.. Вы что, не понимаете, черт побери, что ваша подруга покончила с собой?! Ваша любимая подружка Наташенька повесилась, Ирина!

– К-как повесилась??? – Огромный кусок жесткой сушки застрял в горле, и она принялась судорожно кашлять и стучать себя по груди, пытаясь его проглотить или выплюнуть.

– На веревке! – продолжал добивать ее старший следователь Гришин Михаил Семенович. – Которую привязала за крюк в ванной. Вдела голову в петлю и…

– Прекратите немедленно!

Ирину стошнило прямо на пушистый коврик на балконе. Злополучный бараночный кусок выскочил, и она начала дышать хоть как-то. Отдышалась. Схватила чашку с недопитым чаем и одним глотком вылила ее в себя. Потом посмотрела со страхом на телефонную трубку, валяющуюся на полу, – она отшвырнула ее, когда начало тошнить. Подняла ее и спросила:

– Эй, вы все еще там?

– Я тут буду еще очень долго, – совсем не так понял ее Гришин. – Приезжайте, вы здесь нужны…

Гришин Михаил Семенович оказался не очень молодым и очень сердитым мужчиной. В светлых отутюженных брюках и рубашке в тон, он с брезгливой миной рассматривал квартиру, переходя из комнаты в комнату, и без конца задавал какие-то нелепые вопросы Ирине.

Пока она лихорадочно собиралась, плохо соображая, что именно следует надеть на это самое опознание, пока ехала в такси по городу, поднималась к Наташе на этаж, Ирина все еще верила, что этот звонок – какой-нибудь глупый розыгрыш. Она вот сейчас позвонит в дверь…

Хотя о каком розыгрыше речь, если толпа во дворе и машины «Скорой помощи» и милиции яснее ясного свидетельствовали о том, что все правда. И звонить в дверь не пришлось, она была настежь раскрыта. И возле порога дежурил молоденький участковый, с тоской во взгляде потребовавший у нее документы.

Наташу к ее появлению уже успели вытащить из петли. Процедура опознания была очень скорой и до непереносимости обыденной. Ирина зажмурилась, отвернулась и тут же принялась судорожно глотать обильную слюну, перепугавшись, что ее сейчас снова стошнит прямо на глазах у понятых и всей милицейской и прокурорской братии. Спасибо все тому же Гришину – увел ее на кухню, влил ледяной воды из-под крана в стакан и почти силой заставил выпить.

– Почему она это сделала?! – это первое, о чем она спросила, немного приходя в себя. – Почему?!

– Будем разбираться, – пообещал без особого энтузиазма Гришин и вздохнул. – Хотя… Если верить ее предсмертной записке…

– Она оставила записку?! Наташка оставила посмертную записку?!

– А как, по-вашему, мы ее нашли? Она написала записку, сунула ее в почтовый ящик тех соседей, что живут этажом выше. Это как раз те, что недавно переехали. Они ее оттуда вытащили, в смысле записку, прочли и сигнализировали. Мы приехали, вскрыли дверь, а там… Короче, дальше вы знаете.

– Что она написала? И она ли ее написала? Понимаете… – Ирина обхватила голову руками. – Я потому так говорю, что… В этой семье с некоторых пор стали происходить странные вещи! Сначала от непонятной болезни умирает их маленький сын. Умирает на руках у любовницы мужа Наташи. Мохова Светлана… Она в ту ночь дежурила в больнице. Она врач. И Наташка всегда ее обвиняла в смерти Степки. Даже проводила какое-то расследование и узнала вроде, что у Моховой в ее врачебной практике уже был смертельный исход с ребенком… Господи, что же я хотела сказать?..

– Вы не торопитесь, говорите по порядку.

Гришин Михаил Семенович уселся за кухонным столом ее друзей, как за своим собственным. Почти улегся на него, далеко перед собой разбросав сильные руки, поросшие рыжеватыми волосками. И смотрел на Ирину ободряюще, с отечески доброй улыбкой, как смотрят на полных дурочек. Смотрят, улыбаются, будто бы подначивают: говори, деточка, говори.

Но она-то дурочкой не была, она-то знала, что ему не с чего быть таким добрым.

Зол он! Зол и раздражен из-за нелепого самоубийства, с которым теперь придется возиться. Зол из-за того, что самоубийство это только на первый взгляд кажется банальным, а на второй и тем более на третий – ничего с ним не понятно. И подруга покойной вон лопочет невесть что.

– Покажите мне ее письмо! – вдруг потребовала Ирина, хватаясь за ополовиненный стакан с водой. – Пожалуйста, покажите! Я знаю ее почерк.

Он вздохнул и полез в тонкую папку, которую перед этим уложил на подоконник. Достал небольшой пластиковый мешочек, потряс им, сгоняя в угол бумажный листок, положил все это добро на стол и пододвинул к Ирине чуть ближе:

– Читайте.

Почерк был Наташкин, в этом сомнений не было. И Ирина тут же сказала об этом Гришину, но вот то, что она писала…

– Она совершенно сошла с ума, Михаил Семенович, – жалобно пискнула Ирина, прочтя записку раз десять, наверное. – Она не могла, понимаете! Не могла!

«Я не могу больше жить с тяжким грузом вины, – писала Наташа. – Сначала смерть сына, потом мужа. Я осталась совершенно одна. Мне не для кого и незачем жить, тем более что только я одна виновата в их гибели. Степку не углядела. Генку отравила. Простите меня все, если сможете».

– И Генка… Он умер внезапно, но от сердечного приступа и… Нет, это бред! Полный бред!

– Хорошо, хорошо, успокойтесь. – Гришин отеческим жестом похлопал ее по руке. – Идемте, Ирина. Вы же здесь часто бывали, знаете, что где лежит. Может, вещей каких не обнаружится.

Ирина ходила как заведенная, без конца натыкаясь на группу экспертов и следователей, обследующих квартиру ее друзей. Так было неприятно, что совершенно чужие незнакомые люди лазили по Наташкиным шкафам, рылись в ее одежде, наносили какую-то дрянь на полки и дверные ручки. Все истоптали, выпачкали, переворошили. Был ли в том смысл?! Ребят-то больше нет! Ушли один за другим, будто по чьему-то злому повелению.

– Так, так, так! А это что у нас такое?! – Гришин вертел в руках скомканный лист бумаги, выкатив его носком ботинка из-под стола. – Ага, ксерокопия завещания. В пользу гражданки Моховой… Так, так… Вот это номер! Ирина, взгляните-ка!

– Ой, я вас умоляю, Михаил Семенович! – отмахнулась она. – Прочтите сами! Что я сейчас способна увидеть? Что там?

– А тут весьма прелюбопытные вещи, скажу я вам, Ирина, – он удовлетворенно ухмыльнулся и прочел ей завещание от начала до конца. – Свою часть квартиры покойный Геннадий, оказывается, завещал своей даме сердца – Моховой Светлане Ивановне. Вы ведь про нее мне рассказывали, не так ли?

– Ну да, но как же так? – Ирина растерянно заморгала, переводя взгляд с Гришина на эксперта, застывшего со своей мохнатой метелкой над старинной вазой, которую Наташка особенно любила. – Как он мог? И почему вдруг завещание? Он же молод был, к чему все это? Чувствовал, что ли?.. Или это она его надоумила, эта блондинка? Ничего не понимаю! Гена – он же молод был и здоров!

– А умер от сердечного приступа? Непонятно, – тут же поспешил вставить Гришин.

– Ну… Я не знаю, насколько он здоров, это со слов Светланы Моховой он был здоровым, а сердце, может, и болело. Такое пережить, шутка ли!

– Ладно, разберемся, – сдался Гришин, приобщая копию завещания к делу. – А вам скажу, Ирина. Завещание составляют ведь не только потому, что пребывают в преклонном возрасте. А по разным всяким причинам. Подстраховаться, к примеру, хотят или еще чего. Гена ваш мог чувствовать скорый конец, а мог просто так, из вредности оставить все своей любовнице. Чтобы жена побесилась. Она могла узнать об этом и… Хотя нет, не выходит. Зачем ей его убивать, зная о завещании? Тем более о таком завещании! Знать о нем она, понятное дело, не могла, иначе не стала бы его травить.

– Да не травила она его! Что вы несете?! – закричала Ирина, не выдержав. – Как вы можете такое говорить о Наташе?!

– Это не я о ней, Ирина, а она сама так о себе заявляет. А вы не нервничайте, не нервничайте. Сходите на кухню, попейте еще водички. Нам еще есть о чем поговорить с вами.

Можно было бы и отпустить ее уже. Пускай бы ехала домой и там с головой погружалась в свое горе. А не отпускал! Из противного упрямства своего и вредности природной.

С чего это он должен здесь париться в квартире ее подруги в окружении серых лиц своих коллег, а она вдруг домой поедет? Еще чего! Пусть тут пока побудет, поговорит с ним. Дамочка молодая еще, очень хорошенькая. Наспех собиралась, наверное, напялила на себя не поймешь что.

Короткие шорты из льна и блузку вечернюю шелковую. Совершенно вещи несовместимые, на его взгляд. Но он не в претензиях, что она в шортах-то. И никто из ребят не ропщет и глаз с ее коленок и голых плеч не спускает. Пускай еще тут побудет – и ребятам в радость, и ему в утешение. Он бы ведь, если бы не этот срочный вызов, сейчас к Ляльке на съемную квартиру подался. Она тоже из таких же вот длинноногих и молодых – его новая симпатия. И провел бы он с ней пару жарких упоительных часов, вместо того чтобы рыскать по чужим шкафам и таращиться на сломанные позвонки самоубийцы…

– Как вы считаете, могла быть причастна к гибели супруга вашей подруги его любовница? – завел свою волынку Гришин, усадив Ирину в осиротевшей спальне ее друзей прямо на кровать.

– Мохова? – Ирина чуть пододвинулась, Гришин сел очень близко, его голый локоток то и дело касался ее руки, ей было неприятно. – Вряд ли.

– Почему вы так думаете? Он оставляет ей в наследство полквартиры, разве это не мотив? – Гришин впился взглядом в ее рот.

Хороший был ротик. Свеженький, сочный. У Ляльки был такой же. Он бы сейчас…

А вместо этого вынужден наблюдать за тем, как эта недотрога от него отодвигается, стараясь сделать это как можно незаметнее.

– Я ничего не могу знать о ее мотивах, Михаил Семенович, но Мохова первой заговорила о том, что Гена умер не своей смертью, – решила до конца быть честной Ирина, отодвигая предвзятость в дальний угол.

– Ну-ка, ну-ка, с этого места поподробнее, – заинтересовался Гришин.

Ирина пересказала ему свою с Моховой встречу. Как ходила к ней домой, как расстались они не совсем дружески. И с тяжелым вздохом рассказала о последнем дне жизни своего друга Генки.

– Стало быть, вы все трое нанесли ему поочередно свои визиты? Занятно… И если брать за правду тот факт, что Геннадий был отравлен, то на роль подозреваемых смело можете претендовать вы трое.

– Я здесь ни при чем, – тут же отвергла Ирина. – Посудите сами. Чтобы его отравить, нужно было яд этот ему куда-нибудь всыпать. Ну в стакан там или в еду. А мы с Генкой ничего в тот день не пили и не ели. Он предлагал мне кофе. Я отказалась.

– Кто это может подтвердить?

Гришин хитро сощурился, тут же делая неутешительный для себя вывод, что грудь-то у его собеседницы много лучше, чем у Ляльки. И в низком вырезе блузки так призывно колышется.

Ах, если бы сейчас не это отвратительное самоубийство, он бы уже…

– Ну кто-кто! Секретарша, конечно же. Она как никто знает, кому и что она подавала. У нее и спросите.

– Спросим, спросим, а вас я попрошу, Ирочка, до выяснения обстоятельств никуда из города не отлучаться. Ни о какой подписке о невыезде я речь не веду, это просто моя отеческая просьба к вам такая. Хорошо?

– Я и не собиралась, – кивнула Ирина.

Хотела было добавить, что уже побывала в отъезде, больше не хочется. Но потом передумала и промолчала. Очень уж прилипчивым оказался Гришин Михаил Семенович, слово за слово выудит из нее все без остатка. Она и про свое неурочное возвращение расскажет, и про кобелиную выходку Стаса. Нет, не нужно подобных откровений.

Снабдив его номерами всех своих телефонов, Ирина выбралась наконец на улицу. Поймала на стоянке такси, доехала до своего дома, ввалилась в квартиру и, не разуваясь, рухнула в гостиной на диван.

Кажется… Кажется, это уже становится привычкой. Вползать в свой дом измотанной очередным горем и, не снимая обуви, заваливаться на кровать. С ее-то аккуратностью и любовью к порядку подобное было недопустимо. Другое дело – Наташка. Та всегда бросалась из крайности в крайность. Либо дома у нее стерильная чистота, либо все вверх дном.

Как же она могла так поступить с собой, со всеми ними, с Генкой, если все то, о чем она написала в предсмертной записке, правда?! Как же так можно? Прийти к нему на работу, хладнокровно всыпать яд в чашку с чаем там или с кофе и сидеть потом, наблюдать, как муж умирает. Да при чем тут муж! Речь прежде всего идет о человеке!

А она взяла и убила этого человека, а потом убила себя, посмертно признавшись. А не признайся она, никто бы и в жизни не догадался, что Генка умер не своей смертью. Сердечный приступ и приступ, такое часто…

Господи! Да, да! Сашин отец ведь тоже никогда не жаловался на сердце, а заключение экспертов то же самое! Наташка, конечно же, к смерти этого старика никакого отношения иметь не может, а вот к зелью смертоносному очень даже запросто. Кто знает, где она его приобретала, у какого продавца?

Надо срочно звонить Саше. Позвонить и рассказать ему обо всем.

Глава 12

– Светлана Ивановна, расскажите мне все по порядку, что с вами случилось тем днем.

Привычная суровость Виктора Ивановича была разбавлена теперь изрядной долей обязательной благодарности. И поделать с этим он ничего не мог, и оставаться беспристрастным тоже.

Он обещал ей помочь? Обещал! Она спасла его ребенка от смерти? Спасла! Вот и требуется теперь выполнить свое обещание в знак безграничной благодарности.

А как выполнишь, если после встречи с ней произошло много чего. Обещала ведь никуда не высовываться, так нет же, натворила дел, а теперь что?

– Я уже все рассказала вам. Я пошла к ней днем с намерением потребовать объяснений. Взяла с собой копию завещания. Просто так взяла, без злого умысла. – Светлана Мохова громко всхлипнула, поняв, что Виктор Иванович не верит почти ничему, что она говорит. – Она открыла. Была слегка пьяна. Я попросилась войти. Она не пустила, у нее там был мужчина.

– Откуда знаете, что мужчина? – в который раз спросил он, надеясь на то, что она могла прежде чего-то не договорить, пропустить или забыть, опять-таки безо всякого злого умысла.

Ох, бабы, бабы! Наворотят дел из-за глупой ревности своей, а потом вот расхлебывают. И хорошо, если все это заканчивается мордобоем и клоком выдранных волос, а не так, как в данном конкретном случае. В случае с Моховой все обстоит гораздо хуже. И она, кажется, даже не подозревает, во что вляпалась.

– Когда я вышла на улицу, – судорожно вибрирующим голосом продолжила Светлана свой рассказ, – Наталья висела на балконе и делала такие вот движения себе по шее. – Она показала, как чиркала ее соперница себя по горлу ребром ладони. – И орала еще всякие угрозы.

– Какие именно?

– Орала, что удавит меня и что я сука. Извините…

Она смутилась, ругаться в его присутствии ей было очень стыдно, но выбора не было. Виктор Иванович снова и снова заставлял ее повторять слово за словом все, что они друг другу наговорили. Воссоздавать все по минутам, каждый шаг, каждое движение.

– И в этот момент из-за шторы высунулась рука.

– Мужская рука, так? Вы не ошиблись?

– Ну что я, женскую руку от мужской не отличу? Конечно, это была мужская рука. Достаточно крепкая и сильная, уволокла идиотку с балкона в мгновение ока. Схватила за загривок и уволокла. – Об этом она рассказывала с явным удовольствием, искренне полагая, что Наталье в этот момент было не очень приятно. – И все!

– И все? – Виктор Иванович недоверчиво хмыкнул. – Больше в тот день вы Наталью не видели?

– Нет, конечно! – попробовала Мохова возмутиться, но тут же осеклась под его осуждающим взглядом. Заканчивала она уже тише, без прежнего апломба, но все еще уверенно: – Нет, в тот день я больше ее не видела.

– Хорошо, – согласился вроде он. – Вы вернулись домой. Поплакали, потом позвонили мне. Я приехал, мы с вами проговорили… Ну часа полтора от силы. Так ведь?

– Да, кажется. – Светлана кивнула, заправляя за уши сальные прядки своих ухоженных прежде волос.

– Потом я уехал, а вы… Чем вы потом занимались, Светлана?

Виктор Иванович держал наготове шариковую авторучку и блокнот, намереваясь записывать, если всплывет что-то новое. Пока страница была совершенно чистой. Мохова не сообщила ему ничего интересного. А страшную правду, которую, как она полагала, знает она лишь одна, рассказывать ему не хотела.

– Я? Потом? Ничем! Чем я могла заниматься? – Она нервически дернула плечами, обтянутыми запылившейся потной кофточкой. – Ничем! Смотрела телевизор. Ужин готовила. Приняла душ и спать легла.

И так третий день подряд. Сколько он ни бился с ней, сколько ни просил рассказать ему правду, она стояла на своем – приняла душ, легла спать. Адвокат, видимо, ее настропалил, посоветовав ничего никому не рассказывать, каким бы другом тот не назывался.

– Светлана Ивановна, я ведь сегодня пришел к вам в последний раз, понимаете? При всем ко мне уважении меня к вам больше не пустят, – начал уговаривать ее Виктор Иванович. – А если я не стану вам помогать, то… То максимум через месяц дело окажется в суде. И все!

– Что все? – Она побледнела так, что он перепугался, что она сейчас грохнется в обморок.

– Тюрьма, Светлана Ивановна! Оттуда редко когда выходят раньше срока. И отменить приговор бывает очень сложно, порой невозможно. Все же факты говорят против вас. Только я один, наверное, и верю, что это не вы вдевали в петлю голову вашей соперницы. И что не вы прельстились лишними метрами, имея свою квартиру. Я один! Все остальные…

– Я ее не убивала! – прошептала она горестно и заплакала, размазывая слезы по перепачканному несчастному лицу. – Я вообще никого не убивала! И мальчика их… разве я могла бы?! Господи, да это просто чудовищно так было думать, что я его нарочно! У него были такие странные симптомы. Он задыхался, ничего не помогало, что мы только ни предпринимали! Я же не одна там была! Там была целая бригада, я не сумела бы, даже если бы и захотела, понимаете! И Геночку… Как может этот гадкий следователь так говорить?!

– Это его работа: строить версии, – попытался вступиться за коллег Виктор Иванович.

– Это не версия! Это клевета! – возмутилась громким шепотом Светлана и тут же закашлялась, надсадив горло. – Версия! Он, знаете, что сказал?! Он сказал, что, как только Гена подписал мне половину квартиры, я тут же отравила его. Потом, узнав, что, возможно, вторая половина в случае смерти Натальи тоже отойдет мне, я и ее убила. Это же… Это же бред просто какой-то!!! Откуда мне было знать, как она распорядилась своей недвижимостью? Она могла ее пропить тысячу раз, пока кутила после смерти мужа. Могла заложить и перезаложить! Да и наследники у нее могли быть…

– Их нет, – перебил ее Виктор Иванович. – Никаких наследников у Натальи нет. И про завещание, которое она могла составить при жизни, тоже пока ничего не известно. Может, еще и всплывет, но это маловероятно. Так что…

– Все сходится на мне, – подвела черту под его словами Светлана с легким кивком головы. – Но я этого не делала!

– А кто?

– Я не знаю! Откуда мне знать, кто дотащил ее уже мертвую из комнаты в ванную, предварительно заставив написать предсмертную записку? Кто вдел ее голову в петлю? Откуда мне знать? Да у меня и сил бы не хватило тащить ее.

Эксперты думали иначе. Женщина вполне могла дотащить. И характерные царапины на груди, расположенные очень близко к подмышечным впадинам, вполне могли быть следами длинных женских ногтей.

– Тогда вы могли видеть того, кто это сделал, – тихонько подсказал Виктор Иванович, решив зайти с другого края.

Он устал уже третий день подряд слушать ее вранье. Благодарность благодарностью, но Светлане пора бы уже и честь знать.

– Как? Кого я могла?.. – Ее бледность сменилась легким румянцем, обдавшим высокие красивые скулы. – Да и когда?

– Тогда, когда шли к Наталье в ту самую ночь. Вы вполне могли увидеть убийцу. – Если, конечно же, не она сама помогла умереть своей сопернице, пометил в мыслях Виктор Иванович. – Вы зашли к ней в дом. Открыли незапертую дверь. Поискали ее, зашли в ванную, а там труп. Вы испугались, убежали… Скажите, Светлана Ивановна, это ведь вы бросили ее записку в почтовый ящик ее соседей с другого этажа?

– С чего вы решили? – попыталась она вяло огрызнуться, но тут же замолчала, низко опустив голову.

– С того, что отпечатки ваших пальцев обнаружены были на их почтовом ящике. Правильнее, и ваши тоже. Зачем вы это сделали?

– Я… Я испугалась очень тогда… – простонала она сквозь слезы. – Очень перепугалась. И уйти просто так, оставив ее мертвую не могла. Представила, что станет с ней уже через сутки при такой жаре…

«Да, а тебе потом в этой квартире, возможно, еще и жить придется, – ехидно подумал Виктор Иванович и даже не попытался себя одернуть, усталость распирала и зло на эту глупую белобрысую куклу. – Не дай бог, черви поползли бы, как бы ты потом в этой ванне мыться стала?..»

– Никто бы ее не хватился, понимаете? Вот я и схватила со стола записку и швырнула ее в первый попавшийся под руку ящик.

И опять не все понравилось Виктору Ивановичу в ее словах. Многие из соседей Натальи были в отъезде. Понятых пришлось побегать поискать. На момент обнаружения тела только и находились дома те самые соседи, в чей почтовый ящик была опущена записка. Случайность, совпадение или злой умысел?

– Хорошо. Теперь ответьте мне на такой вопрос: зачем вы пошли туда, Светлана Ивановна? Одна, посреди ночи? Вы же просили меня защитить вас от этой страшной женщины. Вызвали к себе телефонным звонком, жаловались. И тут вдруг, ничего не боясь, пошли туда. Зачем?

Это был самый главный вопрос, который его по-настоящему тревожил. От ее ответа зависело многое. От ее правдивого ответа, разумеется, зависело: станет ли он дальше заниматься этим грязным бытовым убийством. А Наталью ведь убили, сымитировав самоубийство, это уже установлено. Если Мохова снова соврет, то он уйдет из кабинета, милостиво предоставленного ему коллегами для разговоров с ней, и больше уже никогда не вернется.

– Зачем, Светлана?

Она тяжело вздохнула и пробормотала, сморщившись:

– Этот глупый адвокат мне наговорил такого! Сказал, что, если я сознаюсь в том, что была там ночью, мне никогда уже не снять с себя подозрений. И даже вам не позволил бы говорить, Виктор Иванович, вы уж простите меня, пожалуйста.

Начало было именно таким, как ему хотелось.

– Итак, вы пошли туда. С какой стати?

– Наталья позвонила мне… Вернее, она названивала мне весь вечер, представляете! Я не брала трубку долго. Она принялась звонить на мобильный. Потом принялась чередовать… Это было сумасшествие просто какое-то! Я решила ответить. – Светлана наклонила голову еще ниже, принявшись слегка постукивать лбом о стол. – Она была пьяна! Очень пьяна. С трудом ворочала языком.

– Что она вам говорила?

– Она требовала, чтобы я пришла к ней! Я отказалась, разумеется. Тогда она заявила, что, если я не приду, она покончит с собой и никто уже тогда не узнает, каким именно способом она отправила Геночку на тот свет. Но я-то знала, что она его отравила. И тем не менее… Мне стало жутко. Я минут двадцать размышляла: идти или нет? С одной стороны, идти мне туда было незачем. Ну удавится и удавится, одной дрянью меньше. А с другой!.. Сын, потом отец, потом она. Это страшно…

«Испугалась ты, подруга, прежде всего за себя, – снова позлорадствовал с чего-то Виктор Иванович, ну разонравилась ему белокурая врачиха, хоть убей. – Испугалась, что под подозрение попадешь как наследница. Вот и помчалась потому туда. И благородства в твоем ночном визите – кот наплакал!»

– Она ведь еще и записку мне свою принялась зачитывать, представляете! Я потому и знала о ее существовании и искала ее, когда обнаружила Наталью мертвой. Она мне ее зачитывала и хохотала как умалишенная. – Светлану передернуло, показалось, будто снова слышит, как надрывается в истеричном смехе ее соперница. – Будто шуткой это очередной было с ее стороны, еще одной чудовищной шуткой… Идиотка! Как Гена мог жить с ней, до сих пор не представляю! Он ведь свет увидел, когда меня встретил. Кстати, Виктор Иванович, а как же теперь быть с его отравлением? Подтверждение этому станут искать или нет?

– Конечно, станут. Эксгумируют труп непременно, раз такое заверение его вдовы в записке имеется.

– Знаете, а она ведь хотела сына своего отрыть, – ахнув, вспомнила Светлана. – Гена чуть с ума не сошел, когда она ему сказала об этом. Все просил оставить ребенка в покое, раз уж он умер.

– А зачем она это хотела сделать? – Авторучке и блокноту Виктора Ивановича все же нашлось применение. Он принялся бегло записывать и тут же делать пометки на полях, чтобы не забыть, о чем попросить своих коллег, занимающихся делом Моховой. – Чтобы доказать, что это вы виноваты в смерти их сына?

– Ну да, конечно. О господи!!! – Светлана даже за край стола ухватилась, чтобы не упасть. – А что, если?.. Что, если и сына она, того… Отравила! Что, если это она?!

– Зачем?

У него дико заныл затылок. Все эти шекспировские страсти с ядами и отравлениями его жутко раздражали. Давно уже не случалось в его практике ничего подобного. А тут труп на трупе и все через отравление.

– Зачем ей убивать своего ребенка? Вы в своем уме, раз такое предположили?

– А она в своем была, когда обвиняла меня в его смерти! – огрызнулась Мохова, продолжая развивать свою мысль. – Она же была безумна, эта Наталья! Ее бросало из крайности в крайность. Она то любила, то ненавидела! Могла и сына сделать орудием мести. Она же знала, как Гена был привязан к нему.

– Тогда зачем ей смерть ребенка? Если Геннадий так любил сына, он бы никогда не ушел от него. Здесь я не могу не согласиться с Натальей, Светлана Ивановна, именно у вас был мотив. Только у вас одной!

– Мотив для чего?

– Мотив для того, чтобы разрушить их семью, воспользоваться ситуацией. – Он не выдержал и воскликнул: – Ужас просто какой-то! О чем мы тут с вами рассуждаем, не пойму! Кто и с какой целью убил ребенка! Крохотного совсем! Нет, что бы вы там ни думали, но мать никогда не решится на подобный шаг. Бросить может. Оставить одного ночью на улице – запросто. Но вот чтобы влить ему своей рукой яд в кашу или сок… В это я верить не хочу!

– Тогда достаньте из могилы еще один труп и убедитесь в этом, – устало посоветовала Мохова, начав подниматься. – Я хочу в камеру. Извините, Виктор Иванович.

– Светлана Ивановна, вы и в самом деле желаете, чтобы были проведены обе экспертизы?

Он очень внимательно смотрел на нее, чтобы ничего, не дай бог, не пропустить. Если она испугается, она непременно выдаст себя. Нервы у дамочки были ни к черту. А после нескольких страшных дней и ночей на тюремной койке и вовсе расшатались. Не сможет она себя контролировать, если что…

– Конечно, должна же быть правда наконец установлена! А почему вы спросили?

– Потому что если будет установлено, что мальчик умер тоже не своей смертью, то… – он вздохнул, не находя в ее лице подтверждения своим подозрениям. Нормально смотрела на него, без испуга. – То снова на вас падет подозрение. Еще одно, понимаете?!

– Почему на меня, Виктор Иванович? – удивилась Светлана и тут же сразила его простотой своего вывода: – Мальчик уже поступил к нам в очень тяжелом состоянии. При нем неотлучно находились несколько человек из медицинского персонала. Я не смогла бы совершить ничего страшного, как бы Наталья ни пыталась убедить в этом своих друзей. Кстати…

Она остановилась возле двери камеры для допросов.

– Кстати, вы бы поговорили с подругой Натальи. Очень интересная женщина. Они давно дружили, может, ей что-то известно. Со мной она откровенничать не стала. Но вы-то совсем другое дело, Виктор Иванович. Может, с вами она разговорится?

Ага, думал Виктор Иванович, выходя на улицу, разговорится, как же. Уж какой Гришин Михаил Семенович мастак колоть крепкие орешки, и то сдулся, пообщавшись с этой самой подругой пару раз.

Ничего она не знает. Ничего не замечала между супругами. Новость о том, что Генка ушел к другой женщине и живет у той уже какое-то время, буквально сломила ее. Да, она была у него накануне смерти в его рабочем кабинете, но пробыла совсем недолго. Поговорили о проблемах их семейной жизни. Поговорили и расстались вполне мирно. Потом он умер. Она никакого отношения не имеет к его смерти, это совершенно точно.

С Натальей после его смерти отношения не сложились. Та не захотела больше видеть свою подругу. С Моховой у нее вообще не могло быть никаких отношений. А тот единственный раз, когда они общались, проинициировала сама Светлана Ивановна.

Все! На этом все!

Гришин очень хотел найти изъян в ее безукоризненных показаниях. Он и соседей опрашивал. И к секретарше прилипал. Все чисто! Все всё подтвердили.

Соседи – что Ирина была очень вежливой и очень верной подругой. Старалась поддерживать Наталью после смерти мужа, таская из магазина полные пакеты продуктов.

Секретарша – что в момент визита Ирины в кабинет ее начальника она никаких напитков не подавала. А пил ли или нет ее босс из графина, что стоял у него на столе, она не знает. Он всегда самостоятельно обновлял в нем воду, благо кран с холодной и горячей водой имелся у него в пристройке к кабинету.

Не пил вроде. Графин был заполнен по самую крышку при осмотре кабинета. Хотя его ведь могли наполнить и его гости тоже.

Ох, и поганое это дело – разгребать дерьмо подобных любовных треугольников! Виктор Иванович ненавидел подобные дела. Ему куда проще было с грабителями, хулиганами и мошенниками. Там все было много банальнее и понятнее. Людьми двигала жадность.

А тут, блин…

Объятая ревностью женщина могла совершить что угодно. Это он только Моховой заявил, что не верит, будто Наталья могла убить своего ребенка. На самом деле он допускал все, что угодно. Запросто мозги у той могло повести так, что она кого угодно могла убрать со своего пути, захлебываясь ненавистью. Взяла вот и решила, что сын встал на пути к ее семейному счастью. Отвлек мужа от нее, сделал ее не такой привлекательной и стройной. Взяла и…

Нет, об этом ему думать хотелось в самую последнюю очередь. Он все еще живо помнил, что им с женой довелось пережить, когда заболел их ребенок. Виктор Иванович не мог все же без содрогания обдумывать эту версию. Оставил ее на потом. Вот если экспертиза докажет, тогда и будет голову ломать. А пока не мешало бы переговорить с близкой подругой Натальи – Ириной.

Она ему очень понравилась – эта Ирина. Стройная, красивая женщина, совершенно не кичившаяся своей красотой.

Виктор Иванович с трудом терпел таких, что, усаживаясь напротив, посматривали с вальяжным превосходством. На, мол, посмотри, мне не жалко. Но трогать не смей – дорогого стоит, не твоего кармана утеха. Так и хотелось скомкать их напомаженную красоту, сунуть головой под струю воды и послушать, как она станет верещать, размазывая тушь по лицу. Тьфу, дешевки, а не бабы.

Ирина вела себя достойно своей внешности. Жаль, что помочь ему ни чем не смогла. И кажется, тоже этим была очень огорчена. Во всяком случае, никакой неискренности он в ней не уловил. Как она вздрогнула и посмотрела на него, когда он задал ей вопрос: могла или нет Наталья загубить своего ребенка ради любви.

– Вы в своем уме, уважаемый?! Вы что такое говорите?! Любовь любовью, но Степка… Он был для нее всем. Она даже раздражаться не могла, когда он капризничал. Все себя упрекала, что она неумелая, и все такое. Допускаю, конечно… С трудом, но допускаю, что она отравила Генку. Тут все более или менее понятно. Он обошелся с ней трижды подло!

– Почему трижды? – неожиданно заинтересовался он, невольно любуясь собеседницей.

– Ну первый раз, когда предал ее. Второй, когда ушел от нее после такого горя. Бросил ее одну, когда так был ей нужен. А третий… Эта история с наследством!.. Это просто непередаваемая подлость с его стороны. Если, конечно, эта Мохова не спровоцировала данную ситуацию. Та еще штучка, поверьте!

Он верил. Сам так думал, невзирая на благодарность, очень сильно мешающую ему думать беспристрастно.

Еще он исподтишка, тихонечко жалел того бедолагу, которого отправила на тот свет ревнивая жена. Нормальный в принципе мужик попал в такую передрягу, что не сочувствовать ему мог разве что совершенно бездушный человек.

С одной стороны, жена с ребенком. С другой – молодая любовница. Обе рвут его на части. Но долг и любовь к сыну перевешивают. Он остается в семье, хотя Мохова – в этом Виктор Иванович был абсолютно уверен – настаивает на их разводе. Тут вдруг так кстати устраняется единственная причина, удерживающая его в семье, – умирает его сын.

И ведь снова не захочешь, а обвинишь Мохову.

Геннадий уходит от Натальи, но ему снова нет покоя. Бывшая жена, обезумевшая от горя и ревности, преследует. Молодая любовница требует свое – оформления наследства на часть квартиры. Мало ли что могло с ним случиться! Наталья постоянно угрожает расправой, кто знает, что у нее на уме. Возьмет и правда пустит в ход свои угрозы. И тогда все достанется ей одной? Да она все спустит тут же, выпивает же и гостей к себе водит. Так что Геночка должен как-то позаботиться о своей любимой Светланке, не оставить ее в случае чего…

Может, и не в такой форме все это излагалось, но Виктор Иванович уверен был в одном – бабы рвали Геннадия на части. И погубили, в конце концов, бедного мужика.

– В последнюю нашу с ним встречу Гена выглядел очень подавленно, – неожиданно обронила Ирина.

Ей был симпатичен этот человек с умными, серьезными глазами, с манерами без намеков на нечаянные прикосновения. Не то что этот противный Гришин, норовивший всякий раз ее потрогать, пощупать, прикоснуться. Отвратительный тип! Потому и вела себя с ним очень сдержанно. А с этим могла и поговорить, тем более что на разговор он напросился к ней домой. Не стал вызывать к себе, хотя его кабинет располагался в большом здании на самой главной площади их города.

– Да? – Виктор Иванович поставил на низкий столик пустую чашку, чай она готовила великолепный.

– Он всерьез опасался, что Наталья решится на эксгумацию. И мне кажется, что боялся он не столько того, что потревожат прах его милого ребенка, а того, что… Что найдется подтверждение его сомнениям.

– А он сомневался? – удивленно вскинул брови Виктор Иванович. – Вы уверены?

– Да, мне кажется. Мало того, он боялся. И, как мне кажется, он боялся, что найдется подтверждение вины его любимой женщины. Он не говорил об этом напрямую, но… Я чувствовала.

Итак, подведенный Виктором Ивановичем итог двухчасовой беседы с Ириной оказался весьма плачевен для Моховой Светланы Ивановны.

Оказывается, даже сам Геннадий не исключал возможности злого умысла с ее стороны. Глодали его сомнения, сильно глодали. Ирина утверждает, что это именно так. С чего же тогда Мохова не боится экспертизы? Почему так спокойна? Потому что невиновна или потому, что доказать ее причастность теперь, когда все участники трагедии мертвы, невозможно?!

Кругом оказывается виноватой Мохова Светлана Ивановна. Кругом, целиком и полностью. Ведь если отбросить, к чертовой матери, его долбаное чувство благодарности за спасенную жизнь его малыша, то что у него нарисовалось на данный момент? Что получилось?!

Получилось полное говно, дорогой друг!

Мохова заводит интрижку с женатым мужиком. Мужиком весьма обеспеченным, занимающим солидный пост, имеющим шикарную квартиру в элитном районе новостроек. Она изо всех сил старается развести его с женой, но мужчина непреклонен. Он не может бросить сына. Так, дальше…

Дальше сын погибает. Мужчина раздавлен. Жена, подозревающая его в измене, сломлена и подавно. О том, чтобы наладить в данной ситуации отношения, не может быть и речи. Какое-то время они еще барахтаются рядом, хватаясь за обломки разбитого вдребезги корабля семейного счастья. Потом он сдается уговорам ли Моховой, требованиям ли жены оставить ее, но он уходит. Что дальше?

А дальше он начинает жить с Моховой на ее жилплощади. Неплохая квартирка, но маленькая. Никакого сравнения с его квартирой не выдерживает. Но живут. Мохова спустя какое-то время уговаривает его оформить наследство в ее пользу. Он соглашается и благополучно отбывает в мир иной, оставив ее весьма обеспеченной наследницей. Гришин что-то такое говорил и об унаследованном ею счете в банке. Весьма солидном счете!

Все ведь как своевременно происходит, черт побери! Сначала сын, потом папаша. А дальше?

Дальше на территории, которую она отвоевала по праву… пусть не всю, но ровно половину-то отвоевала. Так вот, на этой территории продолжает благополучно жить вдова. И пускать в дом не собирается, и тесниться не входит в ее планы, и уж тем более уступать свою часть жилища. Что могла в этом случае предпринять Мохова? Как могла отреагировать? Адекватно, черт побери!

Она просто не имела права не отреагировать. Она просто взяла и избавилась от нежелательного соседства. Она убила Наталью, опоив ее предварительно и заставив написать предсмертную записку. Потом оттащила ее в ванную и там попыталась инсценировать самоубийство.

Вот что у него нарисовалось, вот что получилось, если он становился просто сыщиком, а не благодарным отцом ее бывшего пациента. И получалось, что Мохова Светлана Ивановна виновата сразу в трех убийствах! И она самая настоящая преступница, а не несчастная жертва обстоятельств.

Гадко! Гадко и противно становилось на душе у Виктора Ивановича, когда он понимал, что помочь ей почти ни в чем не сможет. Факты не просто говорили, они вопили во все горло, что она виновна.

Что делать?!

Пытался думать как-то иначе, пытался начинать подозревать кого-то еще, ничего не получалось. Да и кого подозревать? Ирину, что ли? Эту милую, умную женщину с такими прекрасными и чистыми глазами, что…

Дверь его кабинета приоткрылась, и Гришин Михаил Семенович попросился войти со странной, какой-то смущенной улыбкой.

Минут пять ушло на обмен бесполезной информацией о погоде, здоровье семьи и рыбалке. Потом Гришин, обмахиваясь без лишней нужды – кондиционер работал на полную мощность – глянцевым файлом с вложенными в него листами бумаги с машинописным текстом, спрашивает:

– Слушай, Виктор Иванович, я тут хотел тебя спросить, да все недосуг.

– Спрашивай. – Он улыбнулся, сразу догадался, что Гришин не просто так к нему заявился.

– Тебе эта Мохова родственница, что ли, какая?

– Нет, не родственница. А что?

– А-аа, понятно! – Гришин противно оскалился, оглядываясь на дверь и понижая голос до интимного шепота: – Сам люблю таких вот аппетитных блондиночек, сил нет!

– Я не люблю, – перебил его Виктор Иванович с неудовольствием. – Жену я свою люблю, Семеныч. Давно люблю и, наверное, навсегда.

– Да? – Гришин пожевал губами, про себя подумав, что не ошибся насчет этого сухаря, разговор вряд ли получится. – А чего тебе тогда в ее деле такой интерес?

– Попросил человек о помощи… Ладно, расскажу. Ребенка она моего от смерти спасла, Михаил Семенович. Вытащила, когда уже другие было рукой на него махнули. Как бы ты поступил, а? Отказал бы ей?

– Да-аа, ситуация, я скажу! – Гришин озадаченно прищелкнул языком. – Тем более что все факты против нее. И столько их, что за глаза хватит на четвертак. Это ты понимаешь?

– Понимаю. – Он удрученно вздохнул, снова покосившись на файл в руках коллеги из прокуратуры. – Будто кто специально эту дуру подставляет. Только кому может быть выгоден такой расклад?

– Ага, узнаю профессионала! – обрадованно подхватил старый лис и положил все-таки файл с бумагами перед ним на стол. – Знаешь, что тут у меня?

– Нет. – Виктор Иванович медленно потянул листы бумаги из пластиковой папки. – И что там?

– А ты читай, читай. Может, какие соображения все же появятся.

Он медленно начал читать, но тут же сбился. Снова продолжил чтение, теперь уже по диагонали. И, ознакомившись с документом, уже не знал, радоваться ему или печалиться. Все снова выходило не по его.

– Ну! Как тебе это нравится?

– И что с этим можно делать? – осторожно вопросом на вопрос ответил Виктор Иванович. – Это еще ни о чем не говорит.

– Допустим, но при желании идею эту можно развить, приобщить к делу, и часть вины Моховой тогда будет взята под сомнение, так ведь?

Может, да, а может, и нет. Уж лучше бы нет, потому как тогда под невольное подозрение попадала Ирина! Ведь в тех бумагах, что принес ему Гришин, значилось, что вторая половина квартиры ее друзей в случае смерти ее владелицы – Натальи переходила к ее подруге Ирине.

Вот вам и дела…

Глава 13

– Саша, ну нельзя же так, я не знаю!

Отчитывать она его начала прямо с порога. Как увидела в его окнах свет, так и помчалась к нему, забыв о долге, чести и совести. Ведь не престало все же бегать ночами замужней женщине в дом холостого мужчины, так ведь? А она снова побежала. Допекли ее беды и неприятности, совершенно не знает, как нужно и положено поступать, чтобы было прилично.

Это она так себя ругала, пока мчалась по лестнице, потом через двор, а потом снова по лестнице. Ругала, украдкой поглядывая на темные окна. Что подумают о ней люди, заметь они ее полуночные перемещения? Встанет кто-нибудь в туалет или воды попить, а тут она скачками двор пересекает. Что подумают? Ничего хорошего они о ней не подумают, это точно.

Соседка-то Сашина снова выглянула из-за своей двери, когда Ирина позвонила в его квартиру. И хмыкнула что-то старая ведьма ей в спину. Ирина не стала даже оборачиваться.

– Что случилось?

Саша растерянно отступил под ее неожиданным гневным натиском. Он только-только вернулся, пять минут как вышел из душа, толком не успев обтереться, и тут Ирина прибежала. А он снова, как нарочно, честное слово, в старых спортивных штанах, а сверху голый. И с мокрых волос течет на грудь и спину, полотенце было несвежим, пришлось его при гостье зашвырнуть обратно в ванную.

– Что случилось, Ирина? – Он пригласил ее жестом пройти в комнату, благо там теперь царила идеальная чистота. – Прошу вас.

Она вошла в комнату, приятно удивилась порядку. И, старательно обегая взглядом его плечи в крупных каплях воды, пробормотала:

– Случилось много чего, Саша. Много чего! А вас все нет и нет. Ну где вы пропадали?!

– Я… Я устраивался на работу. На новую работу к своему другу. Обещали хорошо платить. При старой зарплате, сами понимаете, мне из долговой ямы не выбраться. А что случилось?

После того как она ушла от него тем утром, он больше ее не видел. И старался не видеть, если честно. Ни к чему хорошему не приведут их отношения. Да и отношений-то никаких не было. Они позавтракали вместе, поговорили, до чего-то пытались додуматься сообща. Ничего не вышло. Она встала, поблагодарила его со скупой улыбкой и, не взяв розу, предназначавшуюся ей, ушла.

– А что ты хочешь, старик! – изумился Женька, ему-то он рассказал о своей гостье, вынужден был рассказать, потому как тот снова пристал к нему с темой примирения с Лизкой, сил просто не стало от его настойчивости. – Она замужем! И мужа своего наверняка любит.

– А чего тогда ко мне пришла?

Он не хотел сдаваться, не хотел слышать и знать никаких доводов, способных логично объяснить, почему Ирина явилась к нему той ночью.

– А к тебе пришла, чтобы домой не идти, – хмыкал снисходительно его друг.

– Ну!

– Что ну-то!

– Это обо всем и говорит.

– Это ни о чем не говорит, дружище. – Женька глянул на него, как на ребенка несмышленого. – Или, вернее, говорит о том, что не пошла она туда лишь потому, чтобы не поймать его на месте преступления. Знаешь, как говорят: око не видит, а… Вспомнил пословицу мудрую? То-то же. Она не позволила себе застать его с бабой, не позволила ему нести чушь в свое оправдание, стало быть, продолжит делать вид, что ничего не случилось. А если продолжит делать вид, значит, продолжит жить с ним. О разводе разве она говорила?

– Нет, – нехотя признался Александр, рассеянно перебирая в руках всевозможные анкеты и справки, которые ему надлежало заполнить при поступлении на новую работу. – Нет, не говорила. Нам не до этого было.

– А до чего?! – изумился Женька. – У вас что – того… Все случилось, что ли?

– Ничего не случилось. Я бы не посмел, – смутился он.

– Так ты-ы! – Друг тяжело вздохнул. – Интеллигент ты чертов! Иногда в Лизкиных словах есть все же доля правды. Не могу ее не понять. А вот тебя не понимаю! К нему посреди ночи врывается баба, он укладывает ее спать и ни гугу!

– А что, по-твоему, я должен был делать? Соблазнять ее?

– Мог хотя бы попытаться ее утешить, идиот! – И Женька принялся ржать. – Она, может быть, за утешением к тебе и явилась, а ты…

Сегодня снова была ночь. Глубокая ночь, давно перевалило за двенадцать. И снова Ирина пришла к нему. Со странными упреками, что давно не видела его и что…

А может, Женька не так уж и не прав. Друг все же знавал больше женщин, чем он сам. Может, Ирина и в самом деле нуждается в утешении, и он имеет полное право поцеловать ее хотя бы. Может, ей не нравится его нерешительность. Возьмет и расценит это как трусость, а не как благородство.

– У меня погибла подруга, – обронила Ирина, поискала глазами тот самый стул, на котором сидела в прошлый раз, не нашла и уселась прямо на диван, благо он был прикрыт новеньким клетчатым пледом. – Погибла при странных обстоятельствах. Более того, стало ясно, что ее муж умер не своей смертью, хотя изначально было установлено, что он умер от сердечного приступа. Понимаете, куда я клоню?

– Нет.

Что-то он понимал! Что он понимать был способен, когда она была снова здесь, снова ночью, и на ней, кроме коротких шорт и тонкой майки, ничего больше не было?! Он слышать ее был не способен, в ушах Женькины слова гудели о том, что женщин понять очень сложно, но нужно хотя бы попытаться.

Он сел рядом с ней на диван. Сел очень близко, почти касаясь старой тканью своих спортивных штанов ее голого бедра.

– Ну как же вы не понимаете, Саша! – возмутилась Ирина, поворачивая к нему лицо. – Гену отравили! Заключение было выдано такое же, как и в случае с вашим отцом! Вроде он умер от сердечного приступа, а на самом деле… Что вы делаете, Саша?!

Что он делал? Ничего особенного, он просто провел тыльной стороной ладони по ее щеке, скользнул по ее шее, потом прошел пальцами по ключице и остановился на ее плече.

– Что?! Что вы делаете?!

– Ничего. – Он качнул головой, повторив левой рукой путь, проделанный правой. – Я просто очень люблю тебя, Ира. Очень люблю. Очень скучал все это время, хотя и старался избегать тебя.

– Почему?

Кажется, она даже дышать перестала – настолько удивительными оказались чужие непривычные прикосновения. Он не позволил себе ничего лишнего, не в чем было его упрекать пока, кажется. Он просто погладил ее по щеке, по шее, взял за плечи, а дыхание у нее остановилось, и все показалось правильным, непредосудительным.

– Почему вы… ты избегал меня, Саша?

Эти чертовы капли на его плечах все никак не высыхали. Странно подрагивали на его гладкой коже, вспыхивали, поймав тусклый свет, слабо бьющий из-под потолка. И еще волосы на его шее… Они были мокрыми, почти темными, и самым невероятным образом закручивались тугими колечками. Она же никогда не замечала, чтобы они вились. Что-то с ней явно не то происходит! Она ведь не должна, не может так смотреть на него.

– Мне очень трудно видеть тебя чужой, Ирина, – выдохнул он с великим трудом.

– Чужой? Как чужой?

Боже, ну что она несет?! О чем-то спрашивает, о чем-то глупом, кажется. Все же очевидно, а она чему-то удивляется. Что с ней вообще такое? Пора… Пора было его остановить уже. Его руки стали смелее, он пододвинулся ближе, и они уже поцеловались несколько раз. И совершенно неожиданно оказалось, что она вдруг сидит уже на его коленках и тоже обнимает его. И смахивает кончиками пальцев капли воды с его кожи.

– Мы не должны, Саша.

Опять несет полную чушь! Кому не должны? Почему не должны? Она совсем не знает, что нужно сейчас сказать, чтобы остановиться! А останавливаться не хотелось, беда просто! Несла что-то, как тем вечером у помойных ящиков, когда он впервые заговорил с ней, а она ляпнула с таким примитивным апломбом, что она замужем. Он же знал об этом, зачем она сказала? Просто чтобы не молчать или чтобы скрыть собственную растерянность? Она замужем…

И что же муж? Сумел оценить ее преданность? Черта с два!

Снова пошлость сплошная лезет в голову. Еще не хватало секса во имя мести!

– Нам надо остановиться, Саша, – попросила она.

– Почему? – Он схватил ее лицо, чуть отодвинул от себя, уставился с испугом, боясь прочесть на нем отвращение. – Ты… Ты не хочешь меня, Ирин? Я не обидел тебя, нет? Ты прости меня, пожалуйста. Прости, если обидел!

– Да не обидел ты меня, Саша!

Ну что он делает снова, а?! Ссадил ее со своих коленок, взял ее ладони, спрятал в них лицо и целует, целует. Целует и просит прощения.

– Я так боюсь обидеть тебя, Ирина! Так боюсь сделать что-то не то, но… Но и сил больше просто нет! Я так больше не могу! Столько лет…

Он замолчал внезапно. Уложив голову ей на колени и обхватив ее всю руками, будто боялся ее внезапного исчезновения, он замолчал. А она тоже не знала, что нужно теперь делать или говорить. К растерянности примешивалась легкая досада, что не нужно было бы его останавливать. Пусть бы все случилось, она ведь тоже этого хотела, теперь вот оба чувствуют чудовищную неловкость. И еще вопрос: как из нее выбираться.

– Саша… – Ирина легонько погладила его по загорелым лопаткам. – Ты…

Он молчал, только еще сильнее стиснул ее.

– Это черт знает что! – воскликнула она с горечью. – Мы же взрослые люди, Саша! Ну что ты молчишь?! Скажи хоть что-то!

– Я люблю тебя. И буду любить всегда, я это точно знаю, Ира, – проговорил он с тяжелым вздохом. – И если ты хочешь, чтобы я говорил как взрослый человек, то… То я хочу, чтобы ты осталась у меня… Со мной до утра… На всю жизнь, понимаешь! Я первый раз осмелился дотронуться до тебя, поцеловать. Это… Это непередаваемо, поверь. Что мне теперь делать, а, Ир? Сейчас вот мне, что делать?

Боже, прости ей грехи ее тяжкие! Прости ей тот самый тяжкий грех, который толкает ее на то, чтобы сказать ему:

– Поцелуй меня еще, Саша…

В третьем часу ночи разразилась жуткая гроза. Огромная ветка дерева рвалась в окно Сашиной комнаты, громыхала по стеклу и оцинковке подоконника так, что ей казалось – стекло сейчас разлетится вдребезги. Ирине было жутко. Она куталась в тонкое одеяло. Прижималась к Сашиному голому боку, несколько раз пыталась разбудить его, но он лишь крепче обнимал ее и зарывался лицом в ее волосы. Добудиться было невозможно. А ей так некстати вспомнилась какая-то старая детская байка о не отмщенных душах умерших, что не находят себе успокоения, пока не будут наказаны виновные в их смерти. Тут еще так некстати захотелось пить.

– Саш, Саша, да проснись ты! – попыталась в который раз она его растолкать. – Я пить хочу!

– Ириша, миленькая… Там… Все там… Сок в холодильнике, ум-мм, как ты пахнешь… – И он снова засопел, еле успев пробормотать невнятно.

Пришлось ей, пересиливая свой неожиданный суеверный страх, идти на кухню и долго шарить ладонью по стенке, пытаясь нащупать выключатель. Не находился он в чужой квартире, хоть убейся. Открыла холодильник, рассмотрев его в тот момент, когда за окном полыхнула молния. Достала сок, открутила крышку, глотнула, глянула за окно и похолодела теперь уже не от детских предрассудков.

В окне ее кухни горел свет! Как он мог загореться, если она его выключала! Выключала, точно помнила, черт бы побрал все на свете! Кто его мог включить? Да никто, кроме Стаса.

Но он же еще сегодня вечером звонил ей из Питера и раньше завтрашнего утра выезжать оттуда не собирался. Хотя…

Хотя звонил он ей с мобильного. Перезванивать ему на гостиничный питерский телефон Ирина не стала. Все эти проверки ей изрядно надоели. Да и к чему, если Стас уже для нее лжец и изменник. Тогда что получается? Получается, что он обманул ее? Снова обманул? Решил нагрянуть неожиданно и проверить? Или сюрприз решил сделать, вернувшись раньше времени?

Сюрприз не удался, если, конечно, это и в самом деле Стас сейчас в ее квартире за освещенным кухонным окном.

Она еле дождалась утра. Отказалась от завтрака. Скованно поцеловала Сашу, который спросонья не мог понять, чего ей приспичило уходить от него в шесть утра. Он сейчас встанет, уже собирался, кофе ей сварит, пожарит омлет. Чего она так рано?

Ирина его почти не слушала. Выскочила на лестничную клетку и помчалась вниз. Ее обострившийся слух и на этот раз не обманулся – дверь соседской квартиры снова открылась. Вездесущий соседский взгляд наверняка провожал ее из подъезда. Вредная старушенция точно ведь прилипла к своему оконцу и, беззвучно шевеля высохшими губами, наверняка ее осуждает. Ну и пускай! Она не боится. И Стаса не боится тоже. Ей даже все равно, что он подумает об ее ночном отсутствии. Пускай только потребует объяснений, она ему тогда все выдаст.

Он не потребовал. Его просто-напросто не оказалось дома. И ни одного намека на то, что он там вообще был. Свет на кухне оказался выключен. Но он же горел! И горел достаточно долго, Ирина не засыпала, отслеживая его свечение. Потом она задремала, а когда проснулась, уже давно рассвело, рассмотреть – горит он или нет – за стеклами застекленного балкона было невозможно.

– Что за ерунда?! – повторяла она без конца, переходя из комнаты в комнату и не обнаруживая ни единого следа, оставленного внезапно вернувшимся мужем.

Но он же не мог не наследить! Он обязательно же… Он всегда следил, задевал ее обувь у порога непременно. Или ронял крошки, или раскидывал по комнатам носки, рубашки.

Ирина крутилась по собственной кухне с полчаса, пытаясь обнаружить хоть один намек на его ночное присутствие. Не было! Хлеб в хлебнице был не тронут. Колбаса и рыба как были упакованы ее руками, так и возлежали на полках холодильника. И бутылка пива, которую Стас всегда держал дома в заначке, стояла целехонькой. Пиво-то он не мог не тронуть, если оказался дома! С горя мог и водки хлебнуть. С горя или от обиды там, к примеру, что жены не оказалось ночью дома. И водка цела! Как же Стас мог удержаться и не разнести все здесь к чертовой матери, и не выпить, и уж тем более не дождаться ее?

И словно для того, чтобы заморочить ее голову еще большими вопросами и сомнениями, Стас позвонил ей на мобильный.

– Привет, малышка, не разбудил? – тут же заурчал ей на ухо его мирный вполне голос. – Или ты на работу уже собираешься?

– Так я в отпуске, Стас, – напомнила она ему и притворно зевнула. – И спала, вообще-то, а ты где?

– Еду! Еду, милая, соскучился, сил нет. Выехал ночью, так что скоро буду дома. К вечеру, наверное. Ждешь мужа?

– Жду.

Ирина вздохнула, не зная, что и думать. Может, она с ума начала сходить, а? Может, у нее того, крыша поехала? А что! Немудрено, когда вокруг нее все умирают вроде как от естественной причины, а на самом деле…

– Жди, жди, я уже скоро, – проговорил Стас и отключился.

С чего-то ей показалось, что в последней его реплике пророкотала плохо скрытая угроза. Или показалось? Могло такое быть? Запросто. Показалось же, что на кухне свет горел весь остаток ночи. Или не показалось?..

Ох, она совершенно запуталась. И в подозрениях, и в мыслях, и в чувствах своих. С чувствами была просто беда. Что-то надо теперь делать с Сашей. Он очень просил ее принять решение и перейти к нему жить. А она как-то не готова вроде. Или готова, а не знает, с чего начать.

Снова звонок, снова на мобильный. Теперь звонил Саша.

– Ириш, ты как там? – спросил он и тут же напомнил: – Я тебя люблю!

– Все в порядке, Саша, – она вымученно улыбнулась.

– Слушай, я тут собираюсь на работу и вспомнил, что ты вчера о чем-то хотела мне рассказать. О чем?

– Я хотела рассказать тебе про то, что мой друг был отравлен, а симптомы указывали на сердечный приступ.

– Да? Ничего себе! – присвистнул в трубке Александр. – И как же установлено было, что его отравили?

– Из записки его жены. Посмертной записки. – Ирина зажмурилась, вспомнив лицо покойной подруги.

– Она покончила с собой?! – Он чертыхнулся, тут же извинившись и поспешив объяснить: – Такое творится вокруг тебя, ужас просто! И что же, она перед смертью решила покаяться?

– Да нет… Не совсем так… Следователи считают, что ее тоже убили, инсценировав самоубийство. Но я сейчас не об этом. – Ирина вошла на кухню, еще раз оглядела ее придирчивым взглядом и, снова не найдя там никаких изменений, щелкнула тумблером электрического чайника. – Я о твоих подозрениях.

– О каких?

Вопрос был несколько неожиданным. Ирина растерялась:

– Как о каких? Ты же сам говорил, что твой отец…

– Ириш, извини, что я тебя перебиваю, но я не хочу больше этим заниматься, – он виновато вздохнул. – Мне просто посоветовали не совать нос туда, куда не следует.

– Почему?

– Потому что все подозрения тогда лягут на меня. Мой друг, тот, что взял меня на работу, жутко ругался и стучал кулаком по столу. Он считает, что я круглый идиот, раз пошел в милицию с подобным заявлением. Все знали о напряженности в наших отношениях, вот и… Короче, никому, кроме меня, не была выгодна смерть моего старика.

– Но ведь его тоже могли отравить! – возмутилась Ирина, не понимая подобных страхов.

– Могли. И по всему выходит, что если это так, то сделал это я.

– Ну почему ты, Саша?! Почему именно ты?!

– Потому что больше некому…

Глава 14

– Да потому что больше некому! Ты это понимаешь или нет?! – Гришин орал в телефонную трубку на своего молодого помощника так, что секретарша в приемной испуганно вжимала голову в плечи.

Она даже ходить по приемной старалась на цыпочках, когда ее начальник выкрикивал именно эту фразу. Это могло означать только одно – следствие зашло в тупик. И сам Гришин, и его секретарша, и помощник – все это понимали.

Помощник понимал, но соглашаться не спешил.

Безысходность Гришина именно всегда и выплевывалась этой коронной фразой: потому что больше некому. Если он так говорил, значит, дело – дрянь.

Если некого было подозревать и призывать к ответственности, срочно требовалось из-под земли достать того, кто хоть каким-то боком соприкоснулся с происшествием или преступлением. Хотя бы просто потому, что жил напротив или проходил в тот момент мимо. Никакие доводы о случайном совпадении он слушать не желал.

– Потому что больше некому…

– Потому что больше некого…

И так далее и тому подобное.

Теперь вот прицепился к подруге покойной. Вынь да положи ему задержание на сорок восемь часов. А с чего, спрашивается?

– С какой стати она вернулась раньше срока из своего дома отдыха, а? – надрывался Гришин сегодняшним утром на совещании. – И алиби опять-таки у нее нет! И главное – завещание на нее оформлено! Это с какой стати?!

– Так больше, может, некому, – высказал помощник свою точку зрения, сам того не желая, повторяя любимую фразу своего начальства.

– Ага, как же, некому, умник! – Гришин почуял подвох и покосился на молодого помощника. – У нее мужиков полон дом был. А подругу она сразу после похорон мужа из дома выпроводила. И видеть больше не пожелала. Так с какой стати ей на нее наследство оформлять? И алиби у той нет, это-то ты понимаешь или нет?!

Помощник, конечно же, понимал, но…

Но если следовать логике старшего коллеги, то алиби нет у одной трети населения планеты. Каждый из этой трети может вечером прийти домой, запереться в своей квартире, сесть перед телевизором и не звонить никому, и на глаза никому не попадаться. И не у всякого есть нужда пойти по соседям с просьбой о куске хлеба или стакане сахара.

– Пусть так, – почти соглашался Гришин, и тут же снова: – А зачем она все же раньше времени из санатория прикатила?

– Из дома отдыха, Михаил Семенович, – поправил помощник. – Ездил я туда, тоска смертная, а не отдых. Ей наверняка сделалось там одиноко, вот она и уехала.

– А к кому от одиночества прикатила, если муж ее в командировке, а? Что скажешь? Чем возразишь?

Здесь возразить было нечего. И помощник угрюмо молчал. Он, конечно же, не особо верил, что Ирина способна была на такое преступление. Чтобы вдеть голову подруги в петлю, подруги, с которой дружила не один год… Из-за каких-то квадратных метров…

Нет, чудовищно как-то. А с другой стороны, было в ее поступках что-то странное.

– И отпечатков ее в квартире погибшей полно. Что смотришь? – непонятно чему радовался Гришин. – Так что закрывать надо дамочку. Хотя бы на сорок восемь часов надо закрывать. А там посмотрим, как она будет врать и изворачиваться.

Ирина не врала. Она повторяла всякий раз одно и то же – то есть говорила чистую правду. То есть почти чистую правду. Она утаила, что провела ночь в квартире Александра потому, что ее дом в ту ночь был занят ее мужем и его любовницей. Об этом умолчала. А во всем остальном – слово в слово – чистейшая правда. На всех допросах. И всякий раз с удивлением обнаруживала, что слов ее почти никто не слышит. Этот отвратительный Гришин Михаил Семенович вроде бы уже утвердился в какой-то одной ему ведомой мысли и планомерно подтасовывал ее показания. Он даже протоколы записывал за ней совершенно не так, как она излагала. Слова вроде бы были те же, но вот в предложения они складывались как-то чудовищно неправильно. И Ирина отказалась их подписывать, чем вызвала новую волну недовольства Гришина Михаила Семеновича.

– Будешь до суда у меня тут париться, подруга! – рыкал он, потрясая в воздухе стопкой протоколов, где не было ее подписи.

Через сутки после ее задержания ей разрешили увидеться со Стасом.

Ее долго вели по бетонному коридору, выкрашенному стандартно: стены в рост человека темно-синим, то, что выше, – в белый цвет, включая потолок. Провели через пару решетчатых ограждений, ввели в тесную камеру. Почти точную копию той, где ее содержали. С той лишь разницей, что здесь не было унитаза, умывальника и кровати. Стояли один стол, пара стульев и скамейка возле входа.

Стулья по обе стороны стола они заняли с мужем. На скамейке приземлился охранник.

– Ириша, что происходит?! – дребезжащим от переживаний голосом тут же спросил Стас. – Что, черт побери, происходит вообще?! Я приезжаю, а тут такое!!! Жена в тюрьме! Ее подруга в морге! Как все это понимать?!

– Я не знаю, Стас. Думаю, все разъяснится. – Она искренне полагала, что так оно и будет. – Это какое-то невыносимое недоразумение. Я была дома и тут…

– Когда ты была дома, милая?! Когда?! Почему ты приехала раньше срока из дома отдыха? Приехала, а мне не сообщила! Какого это было числа, ну! Сейчас хотя бы не соври!

Его глаза впивались в ее лицо ужасными колючками. Они требовали рассказать ему правду. Хотя наверняка ее ему уже доложили услужливые парни в погонах. Стас, разумеется, сопоставил дату ее приезда и собственного отъезда в Питер и понял, что…

Что если она, уехав из загородного дома отдыха, не вернулась этим же вечером домой, то его жена ночевала… И где же, черт возьми, она ночевала?!

Спросить напрямую он ее об этом не мог. Он бы выдал себя тогда с головой, но вот сомневаться, обвинять, догадываться и ревновать имел полное право. И гремучая взвесь всех этих тайных чувств приносила ему невероятные страдания. Его просто корежило, когда он сидел на казенном стуле напротив нее в комнате для свиданий. Нет, один раз он все же осмелился и спросил:

– Ты вернулась домой этим же вечером, как уехала оттуда?

– Ну да, а как еще?

Ирина посмотрела на него со злым вызовом. Она будто подначивала его: ну давай, давай, спроси, где я ночевала.

– Дома была? – спросил он все же, вильнув взглядом куда-то в сторону.

– Дома, а где же еще! – Она даже глазом не моргнула, соврав ему, не выдержала и спросила с подвохом: – А что? Где, по-твоему, я могу еще ночевать? К Наташке мне путь был заказан. Больше мне идти было не к кому.

– Ну-ну… – ухмыльнулся Стас недобро и глянул на жену так, что той моментально захотелось обратно в камеру. Никогда бы она не могла подумать, что он может смотреть на нее с такой ненавистью. – Только менты вот с чего-то думают иначе. Считают, что вернулась ты из-за подруги своей. И дома ты не ночевала, а была у нее.

– Ну они, допустим, считают не совсем так. У Натальи в вечер убийства был мужчина.

– Да ну! – Он ошарашенно заморгал. – Мужчина у Натальи?! Так она же совсем недавно овдовела.

– Овдовела она много раньше, милый. Еще тогда, когда Генка ее предал! Это ведь такой удар для женщины: знать, что ты больше не любима и не нужна, – и снова был вызов в ее словах. – Вот тогда она и овдовела. И как всякая нормальная женщина имела полное право не носить по мужу траур. Разве я не права?

Стас сердито засопел, какое-то время от ответа воздерживался. Потом все же выдал с тяжелым вздохом:

– Ты всегда права, Ирина. Почему вот только ты здесь, а не дома, не пойму?..

Она тоже не понимала. И искренне надеялась на то, что ее через пару суток освободят.

Освободить-то и в самом деле освободили, но взяли подписку о невыезде. Говорили с протокольной суровостью и попросили являться на допрос по первому зову.

– Разумеется. – Ирина недоуменно пожала плечами. – А как же иначе? Не собираюсь я бегать от доблестных органов правопорядка, поверьте. И в моих интересах тоже, чтобы убийцу Натальи нашли. Хотя…

Хотя она теперь была практически уверена, что Наташу убила Мохова Светлана. Слишком много всего на ней сходилось. Слишком!

– Это мы без вас разбираться станем, кто из вас двоих ее убил, – оборвал нить ее рассуждений Гришин Михаил Семенович. – В советчиках не особенно нуждаемся. Кстати, раз уж вы такая дотошная дама, не подскажете, с кем встречалась ваша покойная подруга?

– Нет, не подскажу. Я его… их… никогда не видела. И меня с ними никто не знакомил.

– Их?! Вы не оговорились? Их что – было так много?

– Я не знаю, но ее покойный муж что-то такое рассказывал про малолеток каких-то. Что будто бы Наталья совершенно стыд и совесть потеряла, таскается по барам с хакерами, байкерами… Что-то в этом роде, короче. Однажды я пришла к ней, это было еще до смерти Гены. А у нее посуды грязной целая раковина. По количеству столовых предметов я сделала вывод, что у нее было много гостей.

– И ни с кем из них вы не знакомы, как я понял, – с тоской констатировал Гришин.

Прорабатывать новую версию, которую с них требовало начальство, ему до боли зубной не хотелось. Туда ведь только сунься – к этим длинноволосым или, наоборот, лысым татуированным молодчикам. Туда ведь только ногу сунь, сразу потонешь в их пустых глазах и кличках. Начнут врать, друг на друга сваливать. Ох, заведомо гиблая версия, заведомо. Ведь как было хорошо с этими бабами! Все просто и понятно. И мотив имеется, и улик воз и маленькая тележка. Чего, казалось бы, проще: передавай дело в суд и отряхивай ладони. Нет же! Виктор Иванович затупил и знать ничего не хочет: Моховой он благодарен, эту симпатюлю подозревать не может по ряду причин. Знает он – Гришин – ряд этих причин, чего уж! Между ее длинными ногами эта самая главная причина. А то жену он любит, да навсегда. Насмешил тоже. Любил бы так преданно и искренне жену, не стал бы за этих баб вступаться. И работать бы не мешал честным людям.

Гришин вызвал секретаршу и велел ей срочно отыскать его помощника.

– Он на происшествии, Михаил Семенович, – тут же выдала она ему ответ, перебирая бумаги на его столе, сортируя подписанные и нет.

– Как вернется, так и передай, черт возьми! – заорал Гришин ни с того ни с сего. Выдернул у нее из рук отсортированные бумаги и снова уложил их на стол. – И не трогай тут пока ничего! Нужно будет, сам отдам!

Губы у нее подрагивали от обиды, когда она выходила из его кабинета.

Нет, ну чего орать?! Чего бумаги хватать?! Сам же просил, чтобы подписанные документы на его столе не залеживались, а теперь из рук выдергивает. Психопат ненормальный! И чего так разнервничался, что помощника на месте нет? Так найдет она его по мобильному, господи ты боже мой!

– Сева? Сева, привет, – секретарша шмыгнула носиком. – Наш тут беснуется, тебя ищет. Ты скоро?

– А по поводу? – сразу насторожился Сева.

Он сегодня не успел положить на стол Гришину полный отчет по одному из дел и тут же струсил.

– Все по тому же! Сначала подозреваемая у него была. Подписку с нее взяли вроде. Потом сразу и начал орать. Ты уж давай там быстрее. А то я просто не могу больше!..

Сева зашел к ней в приемную почти через час. Он давно уже вернулся с происшествия, но незаметно прокрался в свой кабинет и корпел над отчетом минут сорок. Примется Гришин метать громы и молнии и требовать этот самый отчет, а он ему распечатку – раз и на стол под самый нос.

– У себя?

Сева привычно положил ей на коврик для мышки шоколадную конфету. Так вот повелось: как заходит в приемную, так секретарше конфетку. Девчонка была с понятием, всегда прикрывала. Даже если он и дома в тяжелом похмелье валялся.

– У себя. Иди уже.

Гришин корпел над грудой документов. Внимательно изучал, что-то подписывал, что-то откладывал в сторону. Явившемуся пред его очи помощнику очень обрадовался. Несколько минут обсуждал с ним освобождение из-под стражи обеих подозреваемых. Одну выпустили под подписку. Второй пришлось вносить залог.

– Ты вот что, Сева, сделай, мил-дружок, – задумчиво обронил Гришин. – Поспрашивай там у соседей погибшей, по близ лежащим кафешкам пройдись, по барам. Поищи, словом, места ее дислокации. Где-то же она квасила. И не одна, по слухам. И в день убийства у нее дома мужик отирался. Надо бы выяснить: что за хахаль. Вообще, требуется расширить круг поисков, где и с кем она проводила свое время. А то начальство теребит меня, понимаешь. Новых версий подавай. Узкая направленность руководству не понравилась. Кстати, ты отчет подготовил?

Ну вот! Так и знал, что Гришин непременно про отчет вспомнит. И хитрец все же какой. Узкая направленность начальству не нравится! И не Гришина самого, а их общая. Так Сева с первого дня после происшествия талдычил ему, что мужика нужно того постараться установить, что погибшую с балкона за шиворот вытащил. А Гришин что? А Гришин поспешил отмахнуться и рявкнул тогда еще на него:

– У нас на эту Мохову столько улик, что на три дела хватит. Мужик-то тут при чем? Ему какой интерес убивать свою подругу? Ему от ее гибели нет никакого прока. Да и как его установишь…

Гришин вот тогда сразу определил, что установить личность любовника погибшей будет сложно. Практически невозможно! А ему – Севе – теперь устанавливай. Эта же такая кропотливая, такая изнурительная работа. Придется таскаться по соседям, опрашивать, напоминать, заставлять их напрягать свою память. Придется обходить все близлежащие бары, кафе и рестораны, а их в том районе немерено. И там снова опрашивать, снова заставлять вспоминать. И хорошо, если немерено повезет и кто-то когда-то видел погибшую Наталью с кем-то. И даже знает этого человека. А если нет? Если не повезет и ее никто не вспомнит, что тогда? Тогда вся его недельная изнурительная работа полетит ко всем чертям…

Район новостроек чем был плох: там не тусовались возле подъездов старушки – божьи одуванчики. Все они остались по своим старым квартиркам, в старых, давно обжитых микрорайонах. Здесь жили в основном люди среднего, молодого и очень молодого возраста. Наблюдательностью, как правило, не отличались. Любопытством редко кто страдал. Возле подъездов сиживать часами им было некогда.

Нет, Ирину – близкую подругу погибшей – они, конечно, видели. Она всегда здоровалась с ними при встрече, вежливо отвечала, если возникали вопросы. А вот ухажеров Натальи…

Нет, не видели. Под парами та частенько возвращалась, да. И кого-то даже водила к себе, после того как ее муж ушел к молодой врачихе в соседний дом. И гремели в квартире, и вечеринки устраивали, но вот в лицо…

Нет, не помнят. Да и много у нее их было, кто на машинах подкатывал затемно, кто на мотоциклах. Разве всех упомнишь. По кабакам надо поискать, там она обычно проводила одинокие вечера. В каком именно? Кто же знает!..

К концу недели Сева вымотался так, что, обнаглев, не являлся даже к утреннему совещанию в четверг и пятницу. Гришин пару раз грозился его уволить, о чем шептала Севе в трубку напуганная секретарша. Потом отошел и потребовал, чтобы без результатов помошник не смел появляться в прокуратуре.

А результат у Севы был отвратительным. Его вовсе не было – этого результата. Он обошел уже все кафе, что работали до двенадцати ночи. Там Наталья не появлялась. Пошел в рестораны, ошибочно сочтя, что ранг у погибшей был повыше. Там тоже пусто. Ни бармены, ни официанты ее не помнили. Начал с достаточно приличных баров и докатился до настоящих забегаловок – ноль! Оставался еще один бар, где собирались, по слухам, отпетые наркоманы и люди без определенных занятий. Туда в вечернее время Сева не рискнул пойти, оставил посещение на субботнее утро. В свой, между прочим, законный выходной.

Непонятно, с какой стати у данного бара с незамысловатым названием «Надежда» сложилась вдруг такая репутация? Приличные же все люди, ну! И те, кто проводил его долгими взглядами, покуривая на улице. И те, кто столкнулся с ним на лестнице. И возле стойки все тихо, чинно, мирно.

– Пива, пожалуйста. – Он влез на высокий табурет, улыбнулся молодой девушке слева, дождался заказа, пригубил и тут же опомнился, обратившись к девице: – Могу я вас пивом угостить?

– Можешь, – кивнула девушка и вздохнула. – Можешь не только пива, я бы и пожрала чего-нибудь.

– Не вопрос, – обрадовался Сева.

Он заказал порцию салата, картошки фри с отбивной, подумав, взял себе пару бутербродов с семгой и пригласил девушку за столик в углу.

– Не за стойкой же кушать, – пояснил Сева, когда она вроде будто бы заколебалась: идти или нет ей с ним в угол. – Поболтаем, пока станут готовить.

К тому времени как принесли заказ, а прошло минут пятнадцать, не меньше и не больше, Сева уже знал, что девушку зовут Таней. В баре она завсегдатай. Иногда за жратву выполняет мелкие поручения. Может пыль протереть, с запиской куда-нибудь домчаться или проводить кого-нибудь до дома, если тот сильно пьян. О клиентах здесь заботились, оказывается.

– Я ведь почему за жратву подпрягаюсь, – рассказывала Таня, очень живо жестикулируя. – В деньгах-то знаешь какое зло! У меня ведь как. Стоит копейке ржавой появиться, так я ее сразу на дурь сгоняю. Потом ругаю себя, желудком голодным страдаю… А так вот, за харч, чего не послужить.

Сева взял на заметку, решив разговорить девицу на сытый желудок. Чтобы она что-нибудь рассказала ему уже в благодарность, а не авансом. Таня тарелку опустошила в рекордно-короткие сроки, с сожалением глянула на хлебную корку с остатками соуса, положила ее в рот и пожаловалась:

– Редко, кто вот так, как ты, за спасибо меня кормит. Очень редко. Хотя тебе ведь на мое спасибо положить, так ведь?

– Ну почему сразу так? – Смущенный Сева тут же спрятал лицо за огромной пивной кружкой. – Спасибо – оно многого порой стоит.

– Ага, как же. Знаю я, рассказывай, – фыркнула Таня, потом перегнулась к нему через стол и прошептала: – Ты же ведь мент, так? Да не пугайся ты так, не красней. Просто ты тут целую неделю по микрорайону шаришься. Я пару раз тебя видела, как ты по соседним кабакам таскался. Ищешь, что ли, кого?

Спорить с ней было бессмысленно, да и незачем. Он же действительно ищет. И еще как ищет.

Осторожно, чтобы не заметил бармен, подозрительно косившийся в их сторону, Сева достал из кармана фотографию Натальи. Положил ее на стол в тени пивной кружки и спросил:

– Знаешь ее?

– Знаю, – кивнула Таня, глянув на фото очень быстро, тоже, видимо, в целях конспирации. – Она часто здесь зависала.

– Одна? – Сева, боясь показать свою неожиданную радость, впился зубами в бутерброд.

– Да как же! – фыркнула Таня, накрыла его руку ладонью и попросила: – Слушай, давай повторим заказ с картошкой, а? Порции такие мизерные, прямо-таки детские. Ну че, пожрем, а?

Сева заказал еще картошки с мясом и салат, мысленно послав Гришина к черту. Тот сейчас небось на даче шашлыками балуется, а он вот последние деньги в забегаловке спускает. Нет, как хочет. Пускай начальничек к премии еще пару сотен прибавляет.

Со второй порцией его новая неожиданная помощница справилась также быстро. Запросила потом еще и мороженого с кофе. Когда наконец насытилась, пробормотала сыто и довольно:

– Ну вот видишь, как все замечательно. А то бы я давно уже кайф сомнительный ловила, а завтра бы проклинала себя на твои бабки. А так и пузо сыто, и здоровью вреда никакого… А девка эта шальная какая-то была, скажу честно. Подбирала всех, кому не лень было ее трахать. Сначала с Сереней сальным возилась.

– Почему сальным?

– Да потому что он по натуре сальный и противный. – Татьяна хихикнула. – Будто не в квартире живет, а на помойке и помыться ему негде. Но с ним она раза два и снялась. Потом с байкерами терлась. Но они ее быстро отшили. Один – не знаю его по имени – все у виска пальцем крутил и говорил, что баба точно чокнутая.

– А как мне их разыскать, Танюша? – ласково так начал приставать сразу Сева, поскольку Татьяна вдруг беспокойно заерзала на своем стуле и принялась посматривать на дешевые часики на левом запястье.

– А на кой они тебе, парень? Байкеры на какой-то слет укатили, да и давно они уже у нее были. А Сереня сальный вторую неделю в ломке, к нему лучше не соваться. И зачем он тебе? Какой с него прок?

– Это уж, милая, мне решать, с кого мне какой прок, – деловито так перебил ее Сева.

– Не умеешь ты слушать, мент, – обиделась Таня. – Все перебиваешь, все перебиваешь. А я ведь главного не сказала.

– Ну и?

Сева проследил за ее встревоженным взглядом и понял, что к ним собирается подойти бармен в компании какого-то низкорослого лица с явными признаками кавказской национальности.

– Короче, я пошла, – она вскочила со стула. – Через полчаса возле «Лебедя», говорить с тобой больше здесь не могу. Иначе мне Марат башку снимет, что треплюсь непонятно с кем. Бывай, парень. И за харч спасибо!

Она ушла, а Сева остался. Он был жутко недоволен собой. По всему выходило, что собственные деньги он потратил зря. Девчонка ничего путного не сообщила и сорвалась с места, как только поняла, что он ее буквально допрашивает, но к «Лебедю» сходить все же собирался.

Чтобы не раздражать разнервничавшегося Марата, он взял еще кофе с куском яблочного пирога. И еще минут двадцать наслаждался ароматной сдобой. Невзирая на репутацию, готовили здесь отменно. И на порциях не скупились, хотя Татьяна и утверждала обратное. Потом Сева неторопливо рассчитался. Обескураженно улыбнулся, когда бармен посоветовал ему впредь не связываться с такими девками, как Танька. Пожрать, мол, пожрала на халяву и обломала парня. Вышел из бара и еще минут пять кружил по округе, пытаясь вычислить возможную слежку.

Нет, за ним точно не следили. Видимо, и впрямь поняли ситуацию так, как трактовал ее бармен. Успокоился и только тогда пошел к «Лебедю» – небольшому магазину бытовой химии неподалеку от дома, где проживала погибшая Наталья.

Если честно, он очень удивился, обнаружив возле магазина Таню. Думал, и в самом деле плакали его денежки.

– Короче, парень, – начала она без лишних предисловий, – вон в том доме видишь?

Сева кивнул, поймав направление ее перста.

– Короче, там на первом этаже в среднем подъезде живет один мужик.

– Что за мужик?

– Да умей ты слушать в самом деле! – возмутилась она. – Мужик, с которым твоя тетка в последнее время трахалась. Как зовут его – не знаю. Номер квартиры тоже. Но как войдешь в подъезд, его хата прямо напротив дверей. Все, давай, а то попаду с тобой…

Она нырнула за угол магазина в заросли жасмина, а Сева пошел в направлении того дома, где, по ее словам, и проживал тот самый мужчина, с которым погибшая крутила любовь в последнее время.

Все оказалось точно, без обмана. Дверь нужной квартиры была строго напротив подъездных дверей. Сева позвонил. Ждал долго, уже почти отчаялся. Наконец любовник погибшей ему открыл.

Ну что можно сказать о ее выборе? Нормально. Почти на пять баллов! Мужик был высоким, лет сорока, с развитой мускулатурой, высокими скулами и взглядом, от которого обычно бабы стелются штабелями. Такие обычно играют героев-любовников в кино.

– Чем могу служить? – достаточно вежливо спросил его хозяин квартиры.

– Мне нужно с вами очень серьезно поговорить. – Сева достал из кармана удостоверение, распахнул его и приблизил к лицу мужчины.

– А что за проблемы, начальник? – Мужик кривовато ухмыльнулся, но по глазам видно было, что перепугался. – Чего домой пришел, вызвал бы к себе?

– Разговор частного характера.

Это пока, про себя добавил Сева.

– Да? Ага, знаю я, как вы частным порядком разговариваете, – недоверчиво закрутил тот головой. – Ладно, входи, раз пришел.

Сева вошел и сразу с порога начал осматриваться.

Обычное холостяцкое жилище. В меру чисто, в меру накурено. Обстановка не бог весть какая, но и не хлам. В единственной комнате у одной из стен гора металла для занятий физкультурой. Следил за фигурой последний Наташин любовник, очень следил, такую страсть переворочать – сил и выдержки требуется немало. У Севы вот все руки не доходят, чтобы в форме себя держать.

Удержишь тут, как же, обозлился он снова на Гришина. В законный выходной – и то приходится таскаться по работе. Мало этого, еще и деньги собственные тратить.

– Перейду сразу к делу. Вы, Вячеслав, – назвал он его по имени, которое услышал в ответ на свое, – что делали в ночь на…

Он назвал дату смерти погибшей. И долго наблюдал за тем, как Вячеслав пытается вспомнить. Он даже к настенному календарю подходил, чтобы свериться со своими воспоминаниями.

– Меня, впрочем, не только ночь, но и день интересует, – поправился Сева, вспомнив, что с балкона Наталью извлекал мужчина еще засветло.

– Ага! Вспомнил! – обрадовался Вячеслав. – И день, и ночь этого числа, предыдущего и следующие три я выезжал за город.

– Выезжали? Как выезжали? С кем?

Он не мог скрыть своего разочарования. Казалось бы, вот оно – нащупал, а тут вдруг какие-то отъезды. Так ведь не должно быть? Кто тогда был у Натальи накануне гибели?

– Выезжал с командой в летний лагерь, попросили гиревиков посудить. Вот там и парился почти неделю. Я ведь силовым троеборьем занимаюсь, раньше профессионально, теперь так – для души и тела.

– Вы знакомы с этой гражданкой?

Сева показал хозяину фотографию Натальи, ничуть не сомневаясь в том, что тот говорит ему правду. Если был в лагере, то его алиби может подтвердить десятка три человек. А если еще и судил там, то все время был на виду. Проверять даже не стоило, хотя и придется.

– Наташка? Конечно, знаком. У нас с ней одно время роман был.

На лице Вячеслава снова появилось напряжение, когда он возвращал фотографию Севе. Чего-то он все-таки побаивался, только чего?

– Как давно?

– Да до последнего дня, можно даже сказать, – ответил тот нехотя. – Недели полторы-две назад у меня ночевала.

– А где вы встречались обычно? Как происходили ваши встречи?

– Спонтанно, знаете, – он пожал шикарными плечами. – Она звонила обычно. Приходила. Редко когда в баре пересекались. Нет, познакомились-то мы с ней именно в «Надежде», это потом уже созванивались. Она почти всегда звонила.

Станет он себя ронять звонками всяким теткам, читалось на его лице. Цену себе знает, спрос имеется. Кому нужно, позвонят сами.

– Когда последний раз она вам звонила?

– Ну говорю же – недели полторы-две назад. Числа не помню, ни к чему мне было заморачиваться. – Вячеслав подошел к груде железа, выкатил оттуда какой-то диск и начал поигрывать с ним ногой. – А почему вдруг такой интерес к нашим встречам?

– А вы что не знаете, что она умерла?

Вячеслав заметно вздрогнул. Оставил в покое металлический диск и ответил со вздохом:

– Да знаю. Чудная все-таки баба. Взять во цвете лет и удавиться! Понятно, конечно, все на нее свалилось.

– Она рассказывала вам о своих бедах? – удивился Сева.

Он почему-то думал, что такие красавцы слушать не умеют. Они, по его мнению, все больше самолюбованием занимаются. Да хвастовством еще. Но чтобы слушать!

– Часами рассказывала. Все планы мести своему муженьку вынашивала. То хотела его без штанов оставить. Разорить, одним словом. Потом и вовсе свихнулась. Захотела всем, и ему тоже, доказать, что это его любовница их сына того… Убила, короче. Даже собиралась труп эксгумировать. Я ей не советовал, если честно. Говорю, тебе мужиков, что ли, мало, чего ты до него докопалась? У него всего одна женщина, а ты нас меняешь как перчатки. Из мести, говорит… Странная она была, если честно. А вы чего про тот день и ночь спросили?

– По словам очевидцев, в тот день вы были у нее. И ушли за полночь, – соврал Сева.

– Я??? – Вячеслав попятился, споткнулся о тот диск, с которым прежде игрался, и едва не упал, тут же начав возмущаться: – С чего это вы взяли, что это был я?! Да с ней только ленивый не был! Она же всех подряд собирала! При чем тут я???

– Если не вы, то кто же? – глумливо пропел Сева, начав раздражаться из-за того, что снова ничего не может узнать. Тут же посерьезнел и строго спросил: – Вы утверждали, что она с вами делилась всем, чем только можно. И тут же утверждаете, что не знаете. Она же вам все рассказывала! И к тому же… Я не поверю, чтобы вы стали разменивать себя на падшую женщину, коей пытаетесь выставить Наталью. Я вам не верю, Вячеслав. Вы врете. Вопрос – почему? Вы чего-то боитесь? Или кого-то?

– А может, и боюсь, что с того? – огрызнулся тот.

– С таким-то телом, Слава! – поддел его Сева. – С такими-то натренированными мышцами и кого-то бояться. Что-то тут не то. Чего-то вы мне не договариваете. А? Что скажете?

С силами и ответом Вячеслав собирался очень долго. Томился, корчился, хмурился, потом все же сказал:

– Не я один его боюсь, понимаете?

– Нет. – Сева настырно тряхнул головой. – Поясните.

– Наташка его тоже боялась. Любила и боялась.

– Опа! Как это любила?!

– До дрожи в коленках, как-как!

– А с вами – это что? Это не любовь?

– Со мной? Скажете тоже! – фыркнул Вячеслав, поглядев на Севу, как на ископаемое. – Со мной был только секс. Она в этом мастерстве преуспела, поверьте. Со мной секс и душевная отдушина, если хотите. Придет, разноется. Жаловаться начнет. И на этого своего тоже жаловалась.

– Поконкретнее, пожалуйста. Что конкретно она говорила?

– Ну… Всякое говорила. Что гад, говорила. Что опасный человек и что она его боится. И давно бы, говорит, завязала с ним, да тянет к нему как магнитом. Как наркотик эта любовь для нее была.

– И вам не обидно было слушать подобные излияния от женщины, с которой вы спите?

Нет, Сева действительно ничего не мог понять в подобных отношениях. Что-то то ли с его, то ли с их извилинами не так.

– Легко было делить ее с ним?

– А я и не делил. Я просто брал то, что мне предлагали, не заморачиваясь особо на морали, и все, – совершенно искренне изумился Вячеслав. – Я же на ней жениться не собирался.

– А тот, другой, собирался?

– Может, и собирался, он мне об этом не говорил, – развеселился непонятно с чего хозяин холостяцкой квартиры.

– Вы с ним были знакомы?

– Нет, – ответил твердо Слава и очень спокойно выдержал его взгляд. Он вообще как-то успокоился и не боялся теперь, во всяком случае, Севе так показалось.

– Нет? – Снова перед ним возникла невидимая преграда, до каких же это пор будет продолжаться, кружит и кружит по одному месту. – И даже не видели его никогда?

И вот тут наконец Вячеслав сумел его порадовать:

– Почему не видел? Видел, конечно. Издалека. Как зовут, где живет – не знаю. Наташка не говорила, я не расспрашивал. Но видеть их вместе видел. Потом спросил: он? Она подтвердила. Видный мужик, вроде меня. – И он посмотрел на прокурорского работника с явным превосходством.

– Хорошо. – Сева поднялся. – Значит, узнать его сумеете?

– Узнаю, а чего нет? А у вас что же, и его фотография имеется? – Он дернул подбородком в сторону фотографии Натальи, которую Сева все еще держал в руке.

– Фотографии нет, но, если потребуется, придется составить фоторобот.

– А это может потребоваться? – Вячеслав снова забеспокоился. – С чего это вдруг?

– А так. На всякий случай…

Глава 15

Она плескалась в ванной час, наверное. Намыливалась, смывала с себя мохнатую пену и снова намыливалась. И все-то ей казалось, что кожа хранит еще запах тюремных стен и тюремной баланды. Вещи, в которых ее увезли, она даже стирать не стала. Бросила в пакет и поставила возле входной двери на выброс. Пока купалась, Стас все отнес на помойку. Вскипятил чайник. Нарезал колбасы, сыра, хлеба. Усадил за стол и, ни о чем не спрашивая, уселся напротив. Смотрел на нее глазами побитой собаки, без конца нервно дергая кадыком.

– Как ты тут без меня? – нарушила молчание Ирина, стягивая с волос полотенце на плечи. – Не голодал?

– Я не ел почти ничего, малыш, – пожаловался муж. – Какой аппетит, когда ты в такой беде!

– Как работа?

Меньше всего ее сейчас интересовала его работа, но спрашивать о чем-то надо было, чтобы не начал спрашивать он. Одно дело – сверлить друг друга глазами в тюремных застенках под бдительным оком надзирателя. Другое дело – поднимать скользкую тему дома.

– Работа? – Ее вопрос Стаса удивил. – А что работа? Все по-прежнему. Заказы, заказы, клиенты. Все, как и было. Ты-то как, Ир? Отпустили насовсем?

– Кто ж его знает, – ее передернуло, стоило вспомнить мышиную возню по ночам в углах камеры. – Для начала под подписку о невыезде. А что дальше…

– А с чего они вдруг к тебе прицепились, дорогая? С чего это вдруг на тебя набросились? Ладно, приехала ты…

– Наташка оставила завещание на мое имя, – перебила его Ирина, опасаясь, что воспоминание о ее неурочном возвращении снова подвигнет Стаса на ревностный допрос.

– Что?! – Стас неестественно вытаращил глаза, сделавшись похожим на огромного филина. – Завещание?! Она что же… В самом деле собиралась умирать?!

– Не знаю, собиралась или нет. – Ирина поморщилась. – Но в завещании упомянула именно меня. Это, собственно, и сыграло со мной злую шутку. Следователи углядели в этом мотив для совершения преступления. Кстати, как прошли похороны?

Стас сообщил ей, как только она вошла, что Наташу вчера похоронили.

– Похороны? Да так… Скудно было с народишком. Человек пять с Генкиной работы. Кое-кто из соседей. Представляешь, поминки на кухне уместились.

– Да ты что?!

Ирина расплакалась. Слезы брызнули сами собой, и она уже на могла остановиться.

Как все чудовищно! Как несправедливо! Ее любимую подругу Наташку, которая запуталась в своих бедах, обезумела от ненависти и горя, похоронили как… как хоронят бездомных. Маленькая горстка народа. И даже поминки не смогли справить по-человечески. Сказать о ней хоть что-то хорошее. Пожалеть ее, погоревать.

– Кому было горевать, кому говорить, Ириш? – Стас перетащил ее к себе на колени, гладил по спине, мокрым волосам, вытирал слезы. – Все уже знают, что Наташка Генку спровадила на тот свет. Какие чувства у людей, как ты думаешь?! В дом никто не пошел. За столом всего и народу было: я да две соседки. Не в гостиной же было стол на троих накрывать. Сели по-домашнему на кухне. Съели по блину с медом. Выпили по рюмке и разошлись. Я все убрал. Запер квартиру. Ключи у нас теперь.

– Зачем они мне, Стас?! Зачем?! Неужели ты и правда думаешь, что я стану вступать в права наследования? Мне оно не нужно! Ничего не хочу!

– Как хочешь, Ириша. Как хочешь, успокойся только, не плачь, прошу тебя. Идем, я тебя в кровать уложу.

– Не хочу я спать! – взбрыкнула она, соскочила с его коленок и ушла на балкон.

Стас вымыл посуду. Хлопал дверцей холодильника, убирая тарелки с колбасой и сыром. Потом вышел к ней. Встал рядом, облокотился на перила. С жалостью посмотрел на нее и сказал:

– Знаешь, у кого хватило ума притащиться на кладбище?

– У кого? – Она вытерла слезы полотенцем, которое все еще болталось на плечах, и со всхлипом повторила: – У кого хватило ума?

– У Генкиной любовницы, представь себе! – Он неприлично выругался. – Нахалка все же, скажу тебе! Приперлась с букетом роз. Да не с одним! Целых три приволокла, на каждую могилу по букету. Благодетельница тоже!

– Ее что же, освободили?! – удивленно воскликнула Ирина. – Она же главная подозреваемая была!

– Вот именно, милая! Именно! – Стас замотал головой, скрипнув зубами. – Кто-то за нее очень сильно хлопочет. Оттого, болтают, и тебя загребли, чтобы ее постараться отмазать.

– Откуда такая информация?

– Откуда! Из тюрьмы. – Он осторожно привлек ее к себе, прижался и забормотал ей на ухо: – Пришлось раскошелиться. Приплатил кое-кому, мне и рассказали. Сами удивляются. Говорят, мол, все на этой врачихе сходится. Все против нее. Тебя так, за компанию арестовали.

– Как это за компанию?! Чтобы не скучно было, что ли?!

– Да нет… Мол, несколько версий отрабатывают. Ищут заинтересованных в Наташкиной смерти. Я тогда еще не знал, что Наташка на тебя все подписала. Все никак не мог понять, в чем твоя корысть. Теперь вот понял: вас же двое наследников – ты и она. Ей Генка – полквартиры. Тебе Наташка что-то оставила. Вот и…

– Все, Стас! Все, хватит!!! – Она снова отпрянула от него, скидывая с себя его руки. – Не могу больше!!! Кто так думает, сам дурак! Все!..

Она ушла в комнату. Улеглась на диван, свернулась клубочком, включила телевизор и попыталась задремать под неторопливую монотонную речь ведущего дневной программы. Не получилось. Мысли, одна крамольнее другой, бередили душу. Стас еще как нарочно метался из комнаты в комнату. Хлопал дверьми, что-то напевать даже принимался. Нашел тоже время для песен! Убрался бы на работу, что ли. Она бы смогла тогда позвонить Саше. Рассказала бы о своих злоключениях. Да и вообще, увидеться не помешало бы. Не то чтобы она соскучилась, не до того было. Просто с ним Ирина могла говорить совершенно без утайки. Со Стасом так не получалось.

Не хотелось, да колола все же мысль, что у мужа есть женщина на стороне. Больно колола, между прочим. В тюрьме даже пыталась представить, какая та из себя. В чем ее преимущество? Моложе, красивее, умнее?..

– Ириша, тебя к телефону.

Стас присел к ней на диван. Трогал за плечо и совал в руки телефонную трубку. Надо же, а она и не заметила, как он вошел. Уснуть успела, наверное.

– Как ты, дорогая? – звонила ее начальница. – Я тут такое узнала, прости господи! Так ты уже дома?!

– Да, все в порядке… наверное. Пока дома, – проговорила она с трудом.

Меньше всего теперь хотелось отвечать на вопросы начальницы. Меньше всего! Кто знает, как та восприняла новость о том, что ее сотрудница была заключена под стражу как подозреваемая в убийстве? Возьмет вот и уволит ее, чтобы не бросать тень на свою фирму. Все же о престиже пекутся, почему ее начальница должна стать исключением?

– Что значит пока, черт возьми?! – заорала та привычно. – Что ты несешь, дорогуша?! Ты что, в самом деле убила свою подругу?! Из-за каких-то сраных метров?

– Да нет. Никого я не убивала. И метров мне хватает вроде.

Ирина зажмурилась, представив, как та гневно стучит теперь кулаком по своему столу, пугая секретаршу в приемной, та боялась ее, ужас просто как.

– Вот и я говорю, что нет! И этому мудаку с мудрыми глазами так и сказала: не там ищете, господин хороший. Ирка – бродячую тварь с ладони накормит…

– Так у вас был кто-то?! – ахнула Ирина.

Ох, как ей стало стыдно! Как стыдно! Там теперь весь офис гудит, как улей пчелиный наверняка. Бухгалтерские девчонки сбились с ног, раскрашивая во все цвета и пробуя на вкус разномастные истории ее ареста. Они мастера придумывать. Чего только не насочиняли за это время. Можно себе представить!

– Был, был, дорогуша, – чертыхнулась начальница. – Виктором Ивановичем назвался. Приперся ко мне в кабинет. Сказал, что визит его частного характера. Что он хочет во всем разобраться, и все такое. Только, Ир, слышишь меня?

– Слышу, конечно.

– Только не верю я ему! И никому из них не верю. Ты осторожнее со словами. Слушай, у меня адвокат есть знакомый. Классный мужик, грамотный. Я к тебе его подошлю завтра.

– Да зачем, не надо, наверное?!

Такая забота трогала до глубины души, и Ирина снова прослезилась. Вон оно как повернулось, а она про престиж какой-то, про тень на фирму. Тень на плетень, за которым…

Господи, куда ее несет!

– Цыц у меня! – прикрикнула начальница на нее. – Не надо ей! Много законов, что ли, знаешь из УК РФ? Нет? Вот молчи и слушай, что тетя старшая говорит. Завтра будет у тебя. Все ему расскажешь, как есть. Ничего не скрывай! Мужик проверенный. Скрывать есть что?

– Если и есть, оно никакого отношения к этому делу не имеет, – неожиданно призналась Ирина, вспомнив о Саше.

– Все равно ему расскажи. Он решит – имеет или нет. Все поняла?

– Все. Спасибо вам… – Ирина снова уткнулась лицом в полотенце.

– Ревешь, что ли? Дуреха. Все будет хорошо, поверь. Да, и еще кое-что у меня есть для тебя…

Ее кто-то отвлек, и она минут пять разносила кого-то невидимого Ирине в пух и прах. Орала, материлась, грозилась отдать под суд. Потом было слышно, как выпроваживает из кабинета. Захлопывает дверь и снова:

– Ир, я понимаю, тебе сейчас не до чего. Но у меня к тебе имеется разговор. Разговор частного характера, как тот мудрый скажет. Сейчас не стану тебя грузить, а как все свои дела утрясешь, мы с тобой в баньку, там и поболтаем. Идет?

– Идет.

– Вот и отлично. В общем, запомни: завтра адвокат будет у тебя дома. Созвонимся с тобой, и я сразу его к тебе присылаю после звонка. Жди. Отличный мужик. Всю жизнь в прокурорах отходил. Решил вот на старости лет частной практикой заняться. Грехи, говорит, замаливать стану за невинно осужденных. О деньгах не беспокойся, оплачу. Все, давай, пока! И не реви мне там, слышишь!..

Стас ее новых слез перепугался. Забегал с валокордином, со стаканами. Все что-то приговаривал, уговаривал, просил не беспокоиться, на чем свет стоит ругал покойное семейство друзей, их любовниц и любовников, по милости которых его жена теперь в такой беде.

Ирина послушно приняла из его рук лекарство. Позволила себя перенести в спальню на кровать. И даже не стала роптать, когда муж прилег рядом. И ласки его ей показались не в тягость. Даже благодарность теплилась в душе за то, что не оставляет ее, а рядом все время, нежен и внимателен. Не в пример обычному.

– Кто звонил, малышка? – спросил он минут через сорок, вернувшись из душа.

– Начальница звонила. Сказала, что завтра пришлет мне адвоката. Знакомый ее хороший, говорит, знатный специалист.

– Адвоката?! – неожиданно он так перепугался, что побледнел до синевы. – Зачем адвоката, Ир?! Что, все так серьезно, да?! Они что, могут тебя снова туда, да?! И суд может быть??? Адвокат ведь подразумевает… О господи!!! Что же такое творится…

Он снова влез к ней под одеяло. Прижал ее к себе и без остановки говорил и говорил. И как любит ее, и как не может совсем без нее жить. И что, если с ней что-нибудь произойдет, он, наверное, следом уйдет. Она же все для него в этой жизни! Все, чем он живет и дышит!

Ирина слушала внимательно и ловила себя на мысли, что совершенно не знает, как к этим откровениям относиться.

Нет, он говорил совершенно искренне. И не заученными фразами, нет. Сбивался, чертыхался через слово, не умея сказать красиво, чтобы было не напыщенно и чтобы доходило до нее. Он давно-давно не говорил с ней так. Она же всегда ждала от него таких слов. А сказал он их только теперь. Почему же она слушает его с абсолютным спокойствием? Почему? Все дело в несвоевременности сказанного, что ли? Может быть, может быть…

– Ир, чего ты молчишь, а?! – Он повернул ее на спину, навис над ней и принялся целовать так, как целовал в прежней их несемейной жизни. – Я так люблю тебя! Я просто задыхаюсь от того, как люблю… А ты? Ты любишь меня, Ир?

Как же она была благодарна этому телефонному звонку, что прозвучал так неожиданно. Своевременность сегодня была соблюдена хоть в чем-то. Как благодарна была тому, кто вспомнил о ней вдруг и избавил от необходимости мучиться над ответом. Она же не знала, что ему сказать!

Любит или нет?! Любила – да. Когда-то любила до такой степени, что забывала о себе. Прощала ему грубость, невнимание. Старалась не обращать внимания на то, что самой приходится носиться с мусором, по магазинам, часто засыпать посередине кровати и просыпаться так же. На все как-то закрывала глаза, утешая себя тем, что таких, как она, – миллионы. Так же бегают, хлопочут, ждут нужных слов и нежности годами. И ничего, живут. Живут и чувствуют себя вполне счастливыми. А потом случилось…

Потом в ее жизни появился Саша. Следом случилось прозрение: а у мужа-то, оказывается, есть любовница. Отвратительное чувство гадливости тихонечко кололо каждый день, и кто знает, если бы не свалившиеся на голову страшные беды, жила бы она до сих пор со Стасом или уже направлялась бы в ЗАГС с заявлением о разводе.

– Да? – Стас метнулся за трубкой, не позволив ей даже подняться с подушек. – Да, она дома, а кто ее спрашивает?.. Ей скажете? Ну-ну… На, Ир, тебя. Не пожелали представиться.

– Алло, – проговорила Ирина и тут же обеспокоенно повторила, потому что на другом конце провода отчетливо слышался женский плач. – Кто это?

– Это Светлана, – выдавили с трудом, через громкие всхлипы. – Светлана Мохова. Помните меня?

– Еще бы мне вас не помнить, – хмыкнула Ирина, свешивая ноги с кровати и делая знак рукой Стасу, чтобы не лез подслушивать. – Слушаю вас. И прекратите рыдать. Жалеть вам некого особенно.

– Вы?.. Вы так думаете?! Что мне некого жалеть?! Они лежат там… Все трое рядом!!! Кому они могли помешать, кому, Ирина??? – принялась та орать срывающимся голосом.

– Я не знаю.

– И я не знаю! А узнать очень хочется, очень!!! Знаете, как умер Степан?! – вдруг спросила Мохова, прекратив плакать.

– Ну… Я слышала, что был кашель, что он задохнулся и…

– Нет!!! – та взвизгнула, перебивая ее на полуслове. – Он умер от остановки сердца! Это сначала его привезли с кашлем, да. Состояние ухудшалось. Дыхание, давление – все нестабильно. Боже, я до сих пор не могу вспоминать этот ужас! Он умер от остановки сердца, Ира!!!

– Вы что хотите этим сказать? – Руки, ноги, живот, плечи вдруг принялись мелко содрогаться, будто ток через нее пустили, будто она вдруг разом превратилась в отвратительный ледяной кисель. – Светлана! Что?!

– Приезжайте ко мне, Ирина. Нам с вами есть что обсудить, – произнесла через минуту Мохова совершенно другим, совершенно спокойным голосом, будто это не она только что бесновалась и рыдала в трубку. – Приезжайте! Нам нужно вместе все разложить по полочкам и найти наконец виновного. Иначе… Иначе нас с вами посадят как соучастниц, а виновный продолжит творить зло. Приедете?

– Да, – не раздумывая ни минуты, согласилась Ирина. – Я сейчас. Я скоро.

Она отключилась и тут же принялась носиться из комнаты в комнату, хватая на ходу вещи, причесывая волосы, закручивая их полуспутанными в хвост. Стас поначалу пытался помогать ей, но когда узнал, к кому собралась в гости его жена, встал монолитом возле двери.

– Не пущу! – заявил он, глядя на нее с неприкрытой враждебностью. – Не пущу!

– Стас, не начинай. Мне надо!

– Ты хотя бы кофе хлебни перед дорогой. – Пока она металась по комнатам, собираясь, он заварил кофе и стоял теперь с крохотной чашечкой в руках, глядя обиженно и настырно.

– Хорошо, давай, давай. – Она одним глотком опустошила чашку и тут же снова заспешила: – Извини, милый, некогда!

Кошелек с деньгами в сумку, расческу туда же. Так, что еще? А, ключи! Ключи нужны от дома. Кто знает, когда она вернется и окажется ли Стас дома. Так, кажется, все.

– Стас, я тебя прошу. – Ирина всплеснула руками, хлопнув себя сумочкой по боку. – Я недолго. Ну, милый…

– Ты дура, ты это понимаешь или нет!!! – заорал он так, что Ирина от неожиданности присела. – Ты под следствием! К тебе завтра адвокат пожалует, а ты в гости к преступнице собралась!!! Зачем? Что выяснять? Она врать тебе собралась. Или еще чего доброго – подставит…

Он стоял у двери мертво. И орал, не убавляя оборотов, так, что у нее закружилась голова. Сил-то не было после двухсуточного заключения. Чего и в самом деле было храбриться, ехать куда-то? Нет же, попала шлея. Он стоит, не уходит. И она стоит, да еще и огрызается. Может, и уступила бы, не соверши Стас тактической ошибки.

– Другие бабы возле телевизора сидят, чепчики вяжут, а ты носишься по подругам и врагам своих подруг. Неизвестно, что и кого ищешь! – произнес он в запале ссоры.

А ее тут же заело. И тут же вспомнилось, и тут же выскочило:

– Другие бабы? Это какие такие другие бабы? Не те ли, что в мое отсутствие тебе постель греют?

Он дернулся, будто она его ударила. Даже голову назад откинул, как от пощечины. Потом уставился на нее и долго смотрел, пристально. Потом отошел от двери и проговорил:

– Черт с тобой! Вали куда хочешь. Что хочешь, то и делай, раз ты такая дура…

Она была очень рассержена на Стаса, очень недовольна собой, что позволила себе проговориться. Очень встревожена заявлениями рыдающей Моховой. Потому и помчалась прочь из дома, не попытавшись хоть как-то сгладить то, что взбудоражила неожиданным своим выпадом. Не ко времени, не сейчас, утрясется, решила она, высаживаясь из такси возле дома Светланы Моховой. Стас теперь наверняка кинется к своей любовнице за утешением, а потом…

Пусть будет так, как будет. Сейчас она должна узнать что-то очень важное. Зачем-то Мохова ее вызвала.

Черт побери, Стас оказался прав на все сто!

Мохова ничего нового ей не сообщила. Без конца плакала, восклицала, жалела всех подряд, включая себя. Тысячу раз, наверное, повторила, что она ни в чем не виновата. Ко всему прочему навязалась Ирине с ненужной выпивкой. Той пить не хотелось, а отказать было неудобно – Светлана предложила выпить за помин Наташкиной души. Пришлось выпить бокал вина, закусить его дыней и снова слушать. Слушать, слушать без конца бред идиотки.

Из дома Моховой Ирина вышла уже затемно. К стоянке такси шла нетвердой походкой и все удивлялась, почему так опьянела с одного бокала вина. В машине ее развезло еще сильнее, голова клонилась на грудь, в висках постукивало, а когда начала выходить из машины, то ноги и вовсе ее не слушались. Колени подгибались, ее шатало из стороны в сторону, приходилось держаться за стены, за перила. Кое-как поднялась к себе на этаж. Полезла за ключами и выронила сумку, все свое добро рассыпав по полу. Начала было собирать и как-то так неловко присела, что начала тут же заваливаться на бок.

– Господи, что со мной? – прошептала она, подползла к двери на четвереньках и начала биться об нее головой, без конца повторяя: – Стас… Стас, открой! Хоть бы ты был дома! Открой!!!

В какой-то момент голова ее провалилась в пустоту, и она начала падать. И упала бы, не подхвати ее муж под руки.

– Боже мой, Ирина! Ты пьяна?! – закричал Стас на весь подъезд и потащил ее под мышки в квартиру, содрав с ее ног туфли о высокий порог. – Боже, как ты пьяна!!!

Он швырнул ее на диван в гостиной, вернулся на лестничную клетку, собрал все ее вещи, посовал обратно в сумочку, запер квартиру и вернулся к ней. Ирина полулежала на диване с высоко задравшимися штанинами брюк и кофтой и смотрела на расплывающееся изображение своего мужа, выкрикивающего гневно:

– Ты напилась! Как ты могла? Ты с ума, что ли, сошла совсем?!

– Я… Я… – Язык плохо ее слушался, но она очень старалась донести до него очень важную вещь, ту, ради которой она проделала такой сложный, такой трудный путь домой. – Я не пьяна. Ты был прав насчет Моховой… Ничего нового, но она, кажется, меня отравила…

И Ирина отключилась.

Глава 16

В женщине, которую только что вынесли из подъезда на носилках, очень трудно было узнать Ирину. Заострившийся нос, желтые ввалившиеся щеки, растрескавшиеся губы. Так это было неестественно и страшно, что Виктор Иванович не рискнул подойти, хотя шел именно к ней. Шел для важного и нужного разговора.

Пришел к Ирине, а наткнулся на карету «Скорой помощи» и толпу возле подъезда. Как падок наш народ на сенсации, ох как падок. Медом не корми, позволь узнать, что там случилось у соседа. Хотя, может, и не любопытством здесь пахло, а простым человеческим участием. А он злился, что снова забрел в тупик. И на гадкое чувство собственной благодарности еще злится, не позволяющее ему не тормозить дело Моховой и отправлять его в суд.

Это ведь он добился, чтобы обеих женщин освободили из-под стражи. Он стучал себя кулаком в грудь и без конца твердил о презумпции невиновности. И настаивал, чтобы все силы были брошены на то, чтобы разыскать неизвестного любовника погибшей. С чего она вдруг его боялась, а?

И умом, и профессиональным чутьем своим Виктор Иванович понимал, что версия с любовником может оказаться пустышкой. А мускулистый парень, испуганно дающий показания, мог просто наболтать невесть что, чтобы от него отстали.

И все же Виктор Иванович продолжал стоять на своем. И продолжал убеждать окружающих, что не верит в виновность как одной, так и второй женщины.

– Надо же, как же это, а? – вздохнул кто-то возле левого плеча Виктора Ивановича. – Вчера днем только видела ее на лестнице. Поздоровались, все вроде было нормально, а тут вдруг будто мертвая лежит. Надо же…

Виктор Иванович скосил взгляд. Женщина лет тридцати семи. Высокая, скуластая, с черными, как ночь, глазами и выбеленными до хруста длинными волосами. Она прижимала ладони к груди, комкая на ней льняную кофточку, и тревожно восклицала то и дело.

– А вы соседи, да? – тихо шепнул ей Виктор Иванович.

– Да, соседи. Мы с мужем этажом ниже, прямо под ними живем. Такая хорошая женщина эта Ирина. Очень вежливая, воспитанная, интеллигентная даже, я бы сказала, и тут такое…

– Какое?

Как-то интересно рассуждала Иринина соседка. Что же, интеллигентная вежливая женщина и заболеть уже не может.

– Одно дело заболеть, а другое напиться и заболеть потом, – округлила женщина черные глаза.

– Напиться?! – Виктор Иванович недоуменно вскинул брови. – Разве Ирина пила?!

– Уж не знаю, пила или нет, но вернулась вчера поздно ночью. И муж потом сердился и кричал на весь подъезд, что она напилась. Ругался очень, да! А кому понравится? – Она вздохнула, подняв глаза к своим окнам. – Мой тоже не любит, когда я переберу порой.

– А чего это он ругался ночью в подъезде? Нельзя было дома?

– Так она до дома еле доползла. Я дверь чуть приоткрыла. – Иринина соседка виновато опустила глаза, вздохнув: – Шум слышу, дай, думаю, посмотрю, что там и как. Так вот, она возле двери упала. Там он ее нашел и в квартиру затащил. Дома тоже все никак угомониться не мог, топал из комнаты в комнату. Дома сами знаете какие, все слышно. А утром вот…

Она постояла еще немного и ушла. А Виктор Иванович с напряженным вниманием продолжил наблюдение.

Теперь он наблюдал за расстроенным супругом Ирины, который метался от подъездного крыльца к «Скорой» и обратно. То медицинский полис забыл, бегал домой. То еще что-то.

Время шло. Машина не уезжала. Толпа не думала редеть. Ее даже прибыло.

Из соседнего дома, из подъезда напротив Ирининого, сначала выбежал молодой мужчина. Быстро дошел до машины, заглянул внутрь и отшатнулся с помертвевшим лицом.

Потом из того же подъезда вышла старушка. Такая – божий одуванчик, в кружавчиках, оборочках, в туфельках на каблучках рюмкой, наверняка сохранившихся с юности. Она тоже дошла до машины, тоже сунула нос в распахнутые задние двери. Очень стремительно перевела взгляд на мужчину, что ее опередил, и заохала, закачала головой, отходя в сторонку.

Это Виктора Ивановича насторожило. С чего, казалось бы, бледнеть постороннему мужчине? С чего так расстраиваться? Ну, жалко. Ну, сострадает. Но не до такой же мертвецкой бледности, что хоть в обморок опрокидывайся.

Очень осторожно, чтобы никого не задеть локтями, Виктор Иванович добрался до молодого мужчины. Тот не думал уходить. Стоял чуть в стороне и не отводил взгляда от распахнутого зева медицинской машины.

– Добрый день, – прокашлявшись, чтобы привлечь его внимание, тихо обронил Виктор Иванович.

– А? Что? – дернулся тот. – А, добрый, да. Добрый ли?

– Действительно, – не мог не согласиться Виктор Иванович и спросил: – Знаете ее?

– Кого? – Мужчина настороженно покосился на незнакомца, тут же принялся теребить воротник рубашки, ерзать подошвой правого ботинка по асфальту.

– Ирину? Ирину, говорю, знаете? – Чтобы не внушать тому никаких серьезных опасений на свой счет, Виктор Иванович полез в карман пиджака за удостоверением. Показал и еще раз спросил: – Так знакомы с пострадавшей?

– Знаком? – хмыкнул тот невесело и тут же напряженно выпрямился, заметив мужа Ирины, бегом выскочившего из подъездных дверей. – Я люблю ее, уважаемый. Сильно люблю и давно. Думал, что все так и пройдет, и закончится безнадегой полной, а она тут возьми и приди ко мне… Что с ней, не знаете? Черт! Даже подойти не могу, этот тут прыгает, заботливый!

Последние слова, произнесенные с непонятной Виктору Ивановичу издевкой, были адресованы мужу Ирины. Конечно, мужчине хотелось бы занять теперь его место. Муж ведь влез в машину, сел подле нее и сжал ее ослабевшую руку в своих пальцах. А он не может!

– Я ведь шел поговорить с ней, – пожаловался Виктор Иванович незнакомцу, который, оказывается, давно и сильно любил Ирину. – Об очень важном для нее деле.

– Да? Это о каком же? – Он с тоской проводил взглядом машину с проблесковыми огнями. – У нее, знаете ли, подруга недавно скончалась. Там у нее в семье вообще что-то такое неладное. Да вы, наверное, знаете, раз из такого серьезного ведомства.

– Знаю, – не стал лукавить Виктор Иванович. – И еще знаю, что Ирину закрывали на сорок восемь часов по подозрению в убийстве своей подруги.

– Закрывали? Что, простите?! Ирину закрывали?! – Он смотрел на Виктора Ивановича совершенно ошалевшими глазами и все силился вникнуть в смысл сказанного ему только что. – По какому подозрению? Что вы несете?! Простите, конечно, но…

– Я понимаю ваши чувства, кстати, как вас по имени-отчеству?

– Александр Степанович. Можно без отчества, мне за него стыдно, – признался он неожиданно человеку, которого видел впервые.

– Стыдно за что? За отчество или за человека, который вас им наградил?

– За человека скорее. Ладно, неважно. – Он снова принялся утюжить башмаком асфальт, опустив голову и о чем-то напряженно размышляя. Потом вскинулся и спросил: – Как думаете, меня к ней пустят?

– Не знаю. Но там же с ней муж, как вы себе представляете свой туда приход?

Виктор Иванович покачал головой. Он не был ревнивцем от природы, но если бы при подобных обстоятельствах незнакомец ворвался в палату к его жене и начал…

Даже если бы и не начал ничего, а просто ворвался, его это вряд ли обрадовало бы. Мужа Ирины он не знал. О его реакции мог только догадываться.

– При чем тут ее муж?! – возмутился Александр Степанович, которого можно было называть просто Сашей. – При чем тут он?! Он вообще… ей изменяет! Она потому и пришла ко мне в ту ночь…

– Знаете, мне кажется, нам следует все же поговорить более детально, раз уж с Ириной разговора не получилось. Не пригласите к себе?

– Идемте, – согласился просто Саша и повел Виктора Ивановича в свой подъезд.

Уже на подъездных ступеньках Виктор Иванович обернулся и усмехнулся, оставшись довольным собой. Так он и знал. Та старушка на каблуках рюмкой не мигая смотрела им вслед. Она даже сделала пару мелких шажочков, чтобы следовать за ними, но нарвалась на его понимание и тут же остановилась.

– Та бабуля в кружевах, она вам кто? – спросил он у Саши, уже когда они были в его квартире.

– Арина Валерьяновна. Моя соседка. Дверь напротив, – объяснил тот и пригласил гостя в комнату. – Вы располагайтесь, а я сейчас чайник поставлю.

– Ничего не нужно, – тут же предупредил Виктор Иванович.

– Так ведь полагается суетиться с чаем, кофе там…

– И суеты никакой не нужно. Все, что от вас требуется, это полный и откровенный рассказ.

– О чем?

Саша усадил гостя на отцов диван, а сам сел на стул, перетащив его из своей комнаты.

– Я хочу знать все об Ирине, кто как не любящий человек может о ней рассказать, так ведь? Об Ирине, о ваших с ней отношениях, о той ночи, когда она к вам пришла…

– А об отце рассказывать? – вдруг с чего-то перебил его Александр, зажимая ладони меж коленей.

– Об отце? – удивился Виктор Иванович. – А при чем тут ваш отец?

– Так Ириша считала, что его тоже отравили.

– Та-аак! А вот с этого места, пожалуйста, поподробнее.

Виктору Ивановичу сделалось невыносимо душно в квартире этого парня, и он потянулся к узлу галстука.

Да что в самом деле такое происходит?! Куда ни ткни пальцем, всюду отравители! Весь город, что ли, на этом помешан?!

– При чем тут ваш отец, Александр? – начал он осторожно. – Какое он имеет отношение к несчастьям, случившимся в семье Ирининой подруги?

– В том-то и дело, что никакого! – тот пожал плечами. – Он умер тут без меня…

– Давно?

– Нет. Не очень. – Александр назвал точную дату смерти своего отца. – Умер, как мне кажется, при весьма странных обстоятельствах.

– А вы где были, когда эти странные обстоятельства случились?

– Я был у друга за городом. Жил я там. Понимаете… – Александр в тоске замялся, не зная, как складнее рассказать важной персоне о его проблемах с отцом. – Мы с ним не ладили. Ругались постоянно. Вот он меня допек, я и съехал. Сил просто не стало.

– А чем допек?

Виктор Иванович еле удержался, чтобы не зевнуть. История внутрисемейных отношений сына и отца его мало заботила. Его больше волновало то, как ему уберечь от судебного разбирательства Светлану с Ириной. А этот вечный конфликт отцов и детей был стар как мир.

– Понимаете, он взял кредит в банке…

И Александр минут двадцать рассказывал ему о том, как чуть не удушил старика при оформлении этого кредита. Как с трудом сдержался потом, когда тот начал гнусавить отвратительную песню о возможной финансовой кабале Александра. Как уехал потом к Женькиной теще на дачу и жил там без проблем и печалей, пока соседка не насторожила его известием о незнакомце, что будто бы сквозь землю провалился. Как потом долго размышлял над смертью отца и даже пытался пробудить правоохранительные органы к бдительности. И охладел, когда понял, что подозрение со всех сторон на него падет.

– А как вы думаете, кто мог быть в тот вечер у вашего отца? – Виктор Иванович не хотел, да заинтересовался.

– Понятия не имею! Как-то все сходится у меня на том парне, что искал меня. Я поначалу подумал, что этот человек искал меня, чтобы сообщить о смерти отца. Потом… Всех друзей и знакомых опросил, ну никто ко мне в деревню не приезжал. Что это был за человек, так до сих пор и не знаю.

– А думаете что по этому поводу?

– Рассмеетесь! – предположил Александр со смущением.

– А вы попробуйте.

– Может, это как раз тот человек, который тут с моим предком зависал, водку пил, а потом – отправил его на тот свет? Чего еще думать?!

– А зачем он тогда к вам поехал? Нет, Александр, не сходится. – Виктор Иванович качнул головой. – Если бы это был убийца, то не стал бы он так палиться, приезжать к вам, светиться перед соседями. Как-то не сходится…

– Да, не сходится, – согласно кивнул Саша и добавил с печалью: – Только деньги пропали. Отца не вернуть, чтобы спросить. И умер он от сердечной недостаточности, хотя сердце у него было, как у молодого жеребца, извините…

– Поэтому Ирина и сделала предположение, что вашего отца тоже отравили, – задумчиво обронил Виктор Иванович.

– Да, поэтому. Я все ей рассказал о своих подозрениях. Про стаканы, которые отцу никогда бы в жизни не достать из того шкафа, ну я вам рассказывал. – Александр дождался утвердительного кивка Виктора Ивановича и продолжил дальше: – Про деньги, которые пропали. Про мусор… Короче, все то, что вам рассказал, то и ей рассказывал. Она поначалу отнеслась к этому с сомнением, а потом уже, после смерти своей подруги, примчалась ко мне и… И осталась до утра. Ушла на утро. Муж потом ее вернулся, я не видел ее больше. Даже не знал, что вы ее в камеру сажали. Бред просто какой-то! Ирина… Что с ней могло произойти, почему ее увезли на «Скорой»?! Сижу как дурак, а она там одна…

– Она с мужем там, Саша, – негромко напомнил ему Виктор Иванович. – С мужем, с которым жила все эти годы.

– Да-да, вы, наверное, правы. Правы во всем, только не легче мне от этого. – Александр вскочил со стула, заметался по комнате, ероша волосы на затылке, совершенно женским каким-то движением заламывая за голову руки. – Дело все в том, что… Что она не была с ним счастлива! Она… Она жила с ним по инерции!

Виктор Иванович нахмурился. Что-то такое недавно выкрикивала в запале ссоры и его жена. Что-то тоже про привычку и инерцию, про загубленную молодость и полное одиночество при живом муже. Плакала и все жаловалась, что устала постоянно его ждать и бояться за него, что годы прошли, а она даже в Париже ни разу не побывала. И потом вот точно добавила про эту самую чертову инерцию.

Нет, не может он сочувствовать этому малому, как бы тот этого ни желал. По разные стороны баррикад они, по разные.

– Что с ней может быть, как считаете?! – Александр обернулся на гостя с болезненным видом и снова метнулся к стулу, сел на него и закачался, подоткнув обе ладони себе под ноги. – С чего это ей заболеть? Может, ее в тюрьме били?!

– Мне об этом ничего не известно, – суховато отозвался Виктор Иванович.

Он не любил, когда сотрудников правоохранительных органов обвиняли сразу во всех грехах. Тут же вспомнил рассказ Ирининой соседки и выболтал его, хотя совсем и не собирался этого делать.

– Ирина вернулась пьяная?! – Рот у Александра широко открылся. – Да вы что?! Что вы такое несете?! Эта дама сама, наверное, алкоголичка приличная, раз такое предположить могла!

– Она лишь рассказала то, что слышала, – попытался Виктор Иванович осадить возмущение хозяина. – Слышала, как Ирина вернулась и долго не могла попасть в квартиру, копошась на лестничной клетке. Как потом ее ругал муж на весь подъезд.

– А чего это он сцену устраивал на лестничной клетке, не мог повременить до дома? – резонно удивился Александр, повторив точь-в-точь его собственное изумление. – Зачем было орать посреди ночи?.. И… кстати, а откуда она вернулась? Где была? Где напилась? Я не верю в то, что она могла напиться. Скорее там, где она была, ее могли…

Если Александр сейчас снова напомнит ему про отравление, он точно даст ему в глаз, подумал Виктор Иванович. Сколько можно? Все давно уже перевалило за рамки приличия. Пора, как говорится, и честь знать!

– Да! Вам надо срочно узнать у этого ее мужа, – Александр почти выплюнул последнее слово, не удержавшись от презрительной гримасы. – Вам нужно узнать, где Ирина была вчера вечером. Откуда она вернулась в таком ненормальном состоянии, совершенно ей несвойственном. Муж-то должен был знать, раз обретается рядом!

– Спросим, – пообещал Виктор Иванович, поднимаясь с дивана. – Непременно спросим.

Он вышел из квартиры Александра минуты три спустя. Больше говорить особенно было не о чем. Мусолить тему возможного отравления, жертвой которого стала Ирина, было выше его сил. Он просто не знал, что ему со всем этим добром делать! Время идет, пострадавшие множатся как грибы после дождя, а расследование стоит на месте. Да, на завтра было намечено проведение двух экспертиз эксгумированных тел Геннадия и его сына Степана. Если и там еще будет обнаружен яд, то тогда вообще!

Хотя в ситуации со смертью Геннадия все вроде бы более или менее понятно, а вот как быть с его сыном, если и того отравили?! Что тогда делать?! Где искать виновных? Снова Мохову под подозрение подставлять? А он не может, черт побери, все на свете! Не может! И презумпция невиновности тут ни при чем, он просто обязан ей жизнью своего ребенка, понятно вам!!!

Виктор Иванович глянул на свои ладони и понял, как сильно взволнован. Пальцы подрагивали. Дыхание участилось. Надо же, как его пробрало из-за докторицы. Даже с места не сдвинулся, хотя вышел из квартиры Александра уже как минут пять. Кстати! А что там поделывает за своей дверью та старушка в кружевах и на каблуках рюмочкой? Каково ее видение этой странной ситуации, что разворачивалась у нее под носом?

– Знаете, что я вам скажу, – печально молвила Арина Валерьяновна полчаса спустя, сидя в богатом плюшевом кресле напротив Виктора Ивановича. – Теперешние нравы – они… Они, мягко говоря, меня сильно изумляют.

– Да? И в какой связи? – Виктор Иванович натянуто улыбнулся ей.

Зря он к ней зашел, ой как зря. Только время угробил, которое мог с пользой для дела провести в той самой больнице, куда отправили Ирину. Переговорил бы с ее мужем. Выяснил бы, возможно, откуда вчера вечером вернулась его супруга в непотребном виде. Да и вообще, узнал бы причину ее внезапного нездоровья. Наверняка у врачей уже имелся какой-нибудь диагноз.

– В наше время замужние дамы не бегали через двор к своим полюбовникам. – Арина Валерьяновна презрительно скривила сухие старческие губы. – А эта девица… Она могла ночью прибежать к Сашеньке и остаться у него до утра! Это же неприлично! Это же…

– А вчера вечером она у него не была? – на всякий случай решил уточнить Виктор Иванович.

– Нет, вчера точно не была, – она покачала головой. – Я, знаете ли, плохо сплю. Можно сказать, что за сутки набираю часа четыре, прикорнув то после завтрака, то перед обедом. А ночь… Ночью теперь как сова сижу и все молодость свою вспоминаю. Ночь теперь мне не принадлежит, уважаемый Виктор Иванович. Вот и вижу, и слышу то, чего порой и видеть, и слышать не хочется.

– Понятно. – Он поставил на раритетный столик красного дерева пустую чашку из-под кофе, напиток был отменным. – Скажите, Арина Валерьяновна, а часто Ирина посещала вашего соседа в отсутствие своего мужа?

– То-то и странно! – фыркнула она с осуждением. – То-то и странно, что муж бывал в эти ночи дома! Свет, во всяком случае, в их окнах горел. Вы же обратили внимание на то, как расположены наши дома? Ну вот! Окна дома напротив как на ладони. Так вот, эта дама прибегала к Сашеньке в те ночи, когда муж ее бывал дома! Что за нравы, не понимаю!

– И как часто?

– Два раза, – отчеканила старушка.

Живенько так поднялась с плюшевого кресла, дошла до комода, выдвинула ящик, достала бумажку и, игнорируя очки, зачитала ему точные даты посещения замужней дамой своего любовника.

– Бедный мужчина! – пробормотала она проникновенно, поглядывая на окно. – Это я про ее мужа. Кто выдержит подобное отношение?! А он ничего, ровен всегда, выдержан, приветлив. Сегодня как переживал, как бегал, а народ болтал, что она пьяная вчера вернулась, вот и приболела. Знаете, что я скажу вам, Виктор Иванович.

– Нет, – покачал он головой.

Его коробило, если честно, что женщина, которой он до недавнего времени симпатизировал, заработала себе такую репутацию. Снова вспомнился недавний скандал с женой. А что, если она в его отсутствие тоже вот так бегает по соседям? Что, если изменяет ему? Он ни сном ни духом продолжает любить ее, как и в первый день их супружеской жизни, а она… Она живет с ним по инерции, а в его отсутствие предается блуду?!

Что за чертовщина лезет в голову! Он одернул себя и снова сосредоточился на словах старушки.

– Не нужна такая женщина нашему Сашеньке! От подобных отношений одни неприятности!

– Возможно, – здесь возразить было сложно.

– У него и так жизнь не сложилась. Сначала с женой расстался, потом с отцом не заладилось. Тот умер, пропали какие-то деньги. А у Саши хватило ума спрашивать их с меня, представляете! – Она оскорбленно вскинула подбородок. – У старого хрыча кого только не было в гостях. С кем он только водку не пил, а он с меня деньги спросил. Я обиделась. И говорить с ним не стала, хотя он и умолял меня. А вам вот скажу.

– Что мне скажете?

Виктор Иванович давно уже и не украдкой поглядывал на часы. Все эти заморочки с внебрачным блудом ему порядком поднадоели. У него, как меч над головой, висело дело Светланы Моховой, которое ему надлежало распутать в ближайшее время, причем буквально в частном порядке. А это время, украденное у семьи, у жены, которая, как оказалось, давно живет с ним по инерции. К чему ему знать, как именно протекает адюльтер у еще одной дамы, проходящей по делу об убийстве подозреваемой? Он не желает об этом ничего знать, к тому же совершенно перестал этой Ирине симпатизировать и сочувствовать.

– Что вы мне желаете сказать, Арина Валерьяновна, такого, чего не пожелали рассказать Сашеньке?

Его тон непроизвольно сделался саркастическим. И Арина Валерьяновна это моментально уловила, только расценила иначе. В его пользу расценила явно, иначе не захихикала бы и не закивала с пониманием:

– Вижу, вы тоже осуждаете подобные нравы, Виктор Иванович. Вижу-вижу, не отказывайтесь. В этом мы с вами солидарны! – И она даже протянула ему для рукопожатия свою сухонькую ладошку с выцветшей, обветшалой кожицей. – А рассказать я вам хочу то, ради чего Сашенька неоднократно обивал мои пороги!

– И?!

После рукопожатия он сунул руку в карман брюк и незаметно вытер ладонь о подкладку – до того неприятной на ощупь оказалась старческая ладошка.

– Я хочу вам рассказать, с кем именно упился до смерти Степка.

– Какой Степка?

Он, правда, не сразу понял. Разговор шел про Ирину, Стаса, Сашеньку. Тут вдруг какой-то Степка всплыл. Правда, не понял, у него просто из головы вылетело отчество Сашеньки. Он к тому же его стеснялся и…

– Отец Сашеньки – Степка! – Старушка недоуменно подняла надбровные дуги, напрочь лишенные растительности. – Он же пьянствовал тут накануне своей смерти. Потому и помер, думаю.

Опа! Оказывается, Александр не так уж был не прав со своими стаканами, что стояли всегда на полке, вне зоны досягаемости для его отца. Значит, и в самом деле были у старика в тот вечер гости.

– Ага.

Обрадовался Виктор Иванович, хотя радоваться особенно было нечему. Если всплывет еще что-то, то это же новый поворот, новые проблемы, влекущие за собой очередное его отсутствие дома. А жена давно уже живет с ним…

Черт с ним со всем! Он сыщик прежде всего, а семейная инерция пусть подождет. Он нюхом своим сыщицким просто чуял, что эта старушенция что-то такое знает. Может, и не осознает в полной мере, насколько верна ее информация, да бог с ней, пускай не осознает. Главное – у нее есть что ему рассказать!

– Итак, Арина Валерьяновна, вы знаете, что в вечер накануне смерти у вашего соседа были гости? Видели их?

– А как же! Видела, конечно, я же не сплю совершенно. И видела все – и как входили, как выходили, как мусор выносили в третьем часу ночи. Все видела. – Она скроила неудачную улыбку, обнажавшую ее неряшливую пластмассовую челюсть. – Так что, Виктор Иванович, вы больше не торопитесь?

– Повременю.

Сдался он, разгадав ее тонкий подход, – той никак не хотелось расставаться с гостем, никак не хотелось снова оставаться одной в четырех пронафталиненных стенах.

– По кофейку?

– По кофейку, Арина Валерьяновна. – Он обреченно вздохнул, доставая блокнот и авторучку. – Только теперь уже под роспись, с точными датами, временем и именами…

Глава 17

Адрес больницы, куда была доставлена Ирина каретой «Скорой помощи», Виктор Иванович раздобыл без особого труда. Один звонок на пункт «Скорой помощи», официальный тон, перечень должностных полномочий, и девушка тут же, подняв бумаги, продиктовала ему улицу, номер корпуса и отделение.

Поместили Ирину, как обнаружилось, в диагностическое отделение. Почему? Потому что поверхностный осмотр не выявил никаких признаков отравления алкоголем, как якобы утверждал муж заболевшей женщины.

Виктор Иванович поблагодарил, не забыв удивиться и чертыхнуться попутно. Ведь если не алкоголь, то что?! Снова яд?! Умереть, не встать! Это когда-нибудь закончится или нет…

Ладно, прежде он должен переговорить с ней, кое-что уточнить, если, конечно, она теперь в здравом уме и твердой памяти. Перед этим нужно заехать на работу, сделать кое-какие официальные запросы, разослав их по соседним и не совсем городам. Созвониться с Гришиным, а уже потом в больницу.

Информация, которой снабдила его старушка Арина Валерьяновна, мало что прояснила. В ней не было ничего невероятного. Более того, прояснить и доказать теперь степень чьей-то вины по истечении такого времени со смерти ее соседа мало возможно, но…

Но он все же на что-то надеялся, усаживаясь в свою машину, которую оставлял на стоянке в квартале от дома, где жила Ирина. Надеялся, что эта информационная крупица хоть как-то способна будет помочь его докторше.

На работе он провозился дольше обычного. Секретарша Ниночка, обычно такая умная и толковая девушка, сегодня будто нарочно творила невесть что. Сначала делала немыслимые грамматические ошибки, написав в двух письмах вместо «оперуполномоченного» – «аперуполномоченный». После внесенных исправлений принялась вдруг путать адреса и телефоны и несколько раз отправляла факсы не туда, куда следовало.

Виктор Иванович, понятное дело, злился. Но кричать на нее поостерегся. Девчонка и так выглядела расстроенной, пальцы подрагивали, глаза на мокром месте.

– Ниночка, детка, ну что случилось? – укорил он ее в тот момент, когда она принесла ему последнее факсимильное письмо на подпись с ошибкой в его фамилии. – Я тебя сегодня просто не узнаю! Ты не заболела?

Секретарша выпрямилась неестественно, а росту была под метр восемьдесят. Он сам рядом с ней поневоле комплексами обзаводился, потом, правда, забывал о них. Так вот, она выпрямилась, расправила плечи, выпятила грудь, задрожала губами и говорит:

– Нет, Виктор Иванович, со мной все в порядке.

– Так что тогда? Почему ты в каждом письме, в каждом слове буквально делаешь ошибки сегодня? Это так… Это так на тебя непохоже.

– На вас тоже, Виктор Иванович, – вдруг брякнула его секретарша, будто бы не к месту вовсе.

– Не понял! Что на меня непохоже?! – от растерянности он даже злиться на нее перестал, а ведь злился до этого, сильно злился, хотя и вида не показывал.

– Не похоже оговаривать честных людей.

Упорно несла вздор Ниночка, а на него не смотрела, косясь все в сторону окна, куда был вмонтирован кондиционер. Из него – из этого кондиционера – несло арктическим воздухом, и самому Виктору Ивановичу было даже чуть прохладно. А Ниночка, напротив, даже взмокла вся. На блузке под мышками проступили пятна. На лбу испарина.

– Да что происходит, черт побери! – заорал он, устав догадываться, хотя никогда прежде не повышал на нее голоса. – Что за бред ты несешь, объяснишь хотя бы или нет?!! Кого я оговорил, по-твоему?! Ну, отвечай немедленно!!!

– Меня… – едва слышно промямлила она и неловко провела ладонью по лбу, смахивая испарину. – Только не по-моему это, а по мнению вашей жены. Она звонила и…

Та-аак!!! Вот тут ему тоже вдруг сделалось жарко. Да так жарко, что хоть ложись грудью на кондиционер и остужай заполыхавшие мгновенно внутренности вместе с мозгами.

Его жена звонила секретарше? Она… Так, стоп, а что она? Она что-то такое говорила Ниночке, из чего та сделала вывод, что…

Да пошло все к чертовой матери! Почему он должен копаться во всей этой белиберде?! Что еще за новости?!

– А ну-ка отвечай мне немедленно!

Он вырвался из-за стола, ухватил Ниночку за локоток, хотя прежде никогда не касался ее. Даже на День милиции не стал с ней танцевать, сочтя это непозволительной вольностью в отношениях между начальником и его секретарем. Хотя, кстати, она его и приглашала. А он не стал танцевать, тут же слепив какое-то нелепое объяснение.

Так вот сегодня он коснулся ее. Грубо коснулся, наверняка теперь на ее белой коже останутся пятна от его пальцев. Черт, о чем это он?..

Усадил ее на диван в углу кабинета, сел напротив в полуметре от нее и, уставившись ей в переносицу – это всегда действовало на подследственных, – снова спросил:

– Давай все четко, без нытья и по порядку, – приказным тоном потребовал Виктор Иванович. – Моя жена звонила и скандалила?

– Да. – Ниночка кивнула, опуская взгляд, значит, его сверление глазами ее переносицы подействовало.

– Тема ее скандала?

– Ревность. Она вас жутко ревнует, Виктор Иванович.

– К кому, господи?! К кому меня можно ревновать?!

Он был и правда удивлен до невозможного. К кому его можно было ревновать?! К работе, к подследственным, к кожаному креслу, на котором его зад покоится большую часть дня?!

– Она ревнует вас ко мне, – ответила Ниночка с запинкой. – Она наговорила мне кучу гадостей. И сказала, что вы…

– Что я? Что?! Не молчи, Нина!

Ревновать его к секретарше, которая моложе его бог знает на сколько!!! Жена действительно с ума сошла на старости лет. То вопит на весь дом, что устала от него и что живет с ним по инерции, а это подразумевает полное отсутствие чувств с ее стороны. Она вроде бы окаменела, очерствела, обморозилась. Что-то еще такое подобное говорила. А то вдруг ревность! Скажите пожалуйста, первый раз за столько-то лет совместной жизни!

– Она сказала, что вы будто бы не отрицаете своей симпатии ко мне, что вроде бы сказали ей, что у нас с вами… – Ее лицо сделалось таким пунцовым, что казалось лопнет сейчас, брызнув на него алым липким соком стыда. – Что у нас с вами роман! Зачем, Виктор Иванович?! Этого же нет!

– Нет, конечно.

Он с недоумением смотрел на девушку, не зная, что говорят в таких ситуациях.

Он, конечно, был грамотным сыщиком в свое время, потом стал весьма грамотным начальником, забравшись выше по служебной лестнице. Всегда знал, что можно, а чего нельзя говорить. Знал, как утешить пострадавших, как правильно задать вопрос родственникам погибших, чтобы не делать им больно. Но вот в таких говенных ситуациях, когда его собственная жена приписывает ему несуществующий роман, ссылаясь на его же слова…

Нет, в таких ситуациях он не бывал ни разу. И не знал, что должен говорить этой милой девушке. Попавшей, по милости его жены, да и по его милости тоже, в такой неприятный переплет.

– Хорошо, хорошо, я принимаю твое объяснение по поводу нелепых грамматических ошибок, – решил он все это дело перекрыть шуткой. – Но работать надо все же, Ниночка. Давай сейчас переделаем письмо, и…

Она уже поднялась с его дивана и шла теперь к выходу из его кабинета. Все так же с неестественно выпрямленной спиной и выпяченной грудью, на которую он никогда не смотрел и даже не старался. И чего это надумала его супружница, непонятно? С чего бесится?

– Ниночка, – неожиданно даже для самого себя окликнул ее Виктор Иванович, когда она уже повернула дверную ручку. – А что ты ей ответила? Я же должен быть подготовленным к тому, что меня ожидает дома, так ведь?

Она кивнула.

– Так что ты ответила моей жене?

Сам спросил и тут же испугался. А вдруг Ниночка нагрубила его жене непотребно и та теперь станет требовать от него ее увольнения. А что? Возьмет и поставит ультиматум: либо она, либо его секретарша. Не станет же он между ними выбирать в самом деле! Он свой выбор уже давно сделал, и навсегда, кажется.

– Я сказала ей, что мои чувства никакого отношения не имеют к скандальным ситуациям в вашей семье. Что у нее нет ни малейшего повода сомневаться в вашей верности, Виктор Иванович. – И Ниночка неожиданно сгорбилась, отворачивая лицо к двери.

– Умница, – похвалил он ее в первый раз за сегодняшний день, посмотрел, как она открывает его дверь, и вдруг опомнился: – Слушай, а о каких чувствах ты тут только что говорила, Нин? Что за чувства, которые не имеют отношения и…

– Мои чувства, Виктор Иванович! – Она с грохотом вернула дверь на место, разворачиваясь к нему и глядя с непонятным вызовом. – О моих чувствах речь! Вы не замечали, нет?

– Чего не замечал?

– Того, что я вас люблю, Виктор Иванович!

Заканчивая выговаривать его имя с отчеством, Ниночка громко всхлипнула и выбежала прочь из его кабинета. А он, вытаращив глаза, смотрел на фанерный прямоугольник, стилизованный под мореный дуб, и ловил себя на мысли, что первый раз за последние несколько лет ему вдруг дико хочется напиться.

Твою мать, а! Это что же вокруг него происходить стало?!

С одной стороны, нелепое преступление, в котором обвиняют женщину, которой он обязан жизнью своего ребенка. И просто обязан докопаться до истины, чтобы спасти ее от возможной следовательской, а затем и судебной ошибки.

С другой стороны…

А с другой стороны, эти две заполошные бабы, с которыми он проводит день за днем, совершенно не подозревая, что у каждой творится в душе.

Первая – жена, которая сначала выплевывает ему в лицо обвинения в том, что она постоянно одинока и жизнь ее похожа на инерционный процесс, приближающий ее к смерти.

Вторая – длинноногая секретарша, которую он всегда считал умной, скромной и ненавязчивой, – вдруг, оказывается, любит его!

Первая звонит второй, обвиняет, оскорбляет. Наверняка ведь оскорбляла девушку. Супруга если разойдется, в выражениях не церемонится.

Вторая ее выслушала и обвинения отмела, не забыв упомянуть о чувствах своих. О чувствах, о которых он сам и не подозревал никогда.

Да ему и некогда, черт побери! У него дел невпроворот! Станет он отвлекаться на эмоции, которые разложил по семейным полкам давным-давно. Все ведь разложил: как и с кем должен жить и стариться, кого должен любить, о ком заботиться, когда время на это выхватывал из своего плотного рабочего графика. Каждая полочка была заполнена, аккуратно и бережно.

И тут вдруг оказывается, что на полках этих пыльная брешь, так? Он и не подозревал, а его туда мордой начали тыкать – в эту пыльную пустоту. И неприятно это, и саднит. А Ниночка его почему-то и за что-то любит.

А дальше-то что?! Что он станет делать с инерционным процессом, творившимся в душе его стареющей жены? Что станет делать с любовью своей молоденькой секретарши? Ему этого совсем не нужно! Ему нужно работать! Много работать, чтобы найти преступника или преступников, если их несколько. Найти их, а потом с чистой душой и просветленной совестью следует ехать в Москву, куда он ездит с отчетом каждый месяц восьмого числа.

Ехать следует в отутюженном костюме, белоснежной сорочке, начищенных ботинках. И приготовить все это добро следует его жене, а не романтически настроенной девчонке.

А жена бесится! А секретарша плачет!

– Ох, господи! – Виктор Иванович в ярости смахнул все бумаги со стола на пол и что есть сил шарахнул кулаками по столу.

Сбесились бабы!!! Словно сговорились свести его со свету! Творят что хотят, а ему с ними разбирайся. Нет у него на это времени, нет! И желания, что главное, – тоже нет!

Он сейчас созвонится с Гришиным, узнает, как продвигается его расследование. Потом поедет в больницу к Ирине и постарается узнать, что явилось причиной ее недомогания. Все же хочется увериться в том, что она не стала жертвой очередного отравления. А потом…

Потом ему очень хотелось бы вернуться в свой уютный дом. Надвинуть на ноги любимые старые тапки. Принять душ, облачившись в толстый домашний халат. Поужинать сытно и вкусно картошкой с мясом или котлетами. Сесть перед телевизором, повозиться с ребенком, профессионально выведав у него все его милые, наивные секреты. Жена тоже пускай будет при этом, хотя и зол на нее. Но без нее как-то привычной картинки семейного бытия не складывалось. Она должна была быть, черт побери! Пускай хлопочет на кухне, пускай у гладильной доски или с журналом в кресле пусть сидит, ее право. Но пусть она будет в его жизни, безо всякой там неожиданно обнаружившейся холодности и черствости!

Может, цветы ей купить сегодня, а? Цветы и… Что еще можно? Духи, во! Нет, лучше безделушку какую-нибудь на кухню. Она любит это барахло, пускай тешится. А с духами можно попасть впросак. Не помнит и не знает, какими именно она теперь пользуется.

Он и в самом деле давно ей ничего не покупал. Все ведь некогда. Часть ее упреков все же справедлива, спорить сложно.

– Михаила Семеновича нет, – пропела секретарша Гришина приятным голосом.

– А где он? Когда будет? – прицепился к ней Виктор Иванович, представившись.

Цеплялся, а сам злорадно думал: интересно, а гришинская секретарша тоже влюблена в своего начальника или как? Тоже плачет ночами в подушку и объясняется с его женой? Вряд ли. Гришин – он же еще тот ходок. У него все много проще. Не особо он станет тревожиться тем, отчего в душе его жены холодно и черство и с чего это вдруг его секретарша начинает путать в словах буквы. Рявкнет, лишит премии, и дело с концом. Бабы все по своим местам и рассредоточатся. А у него…

– Михаил Семенович на происшествии, Виктор Иванович, – мяукнула секретарша Гришина. – Когда будут, не знаю.

– Вы передайте, что я ему звонил. Если не найду его сегодня, утром пусть ждет меня в гости.

Гришин, стало быть, на происшествии. Что-то снова стряслось в их большом городе. А могло и не случиться. Могло у Гришина случиться неожиданное окно, и он теперь тискает на какой-нибудь съемной квартире грудастую тетеху и головы не ломает над тем, как ему распорядиться неожиданно открывшимися чужими чувствами. Н-да…

– Нина, я отъеду ненадолго, – ровно, без чрезмерной сухости отрапортовал Виктор Иванович, выходя в приемную. – Если что-то срочное, разыщи меня по мобильному. Письма все отправила?

– Да.

Ниночка упорно игнорировала его взглядом, бесцельно перебирая клавишами клавиатуры.

– Молодец, что отправила, – чуть резче, чем бывало раньше, похвалил он ее и вышел из приемной.

Черт! Видимо, и правда придется с ней расстаться, хотя и жаль. Ну а как работать в таких условиях?! Она будет киснуть, нос вешать, а ему придется голову ломать: из-за любви своей неразделенной или еще из-за чего приходит на работу его секретарша с покрасневшими от слез глазами.

Жена тоже хороша, расстроила девчонку. А ему ведь так и не позвонила. Затаилась, наверное. Ждет, что он станет распекать ее за звонок его секретарше. Она тогда прицепится к тому, что он за Ниночку заступается. А он не станет вовсе жену распекать. Просто позвонит ей сейчас и попросит пирогов на ужин, вот!

– Пирогов?! – Голос у жены звучал глуховато и растерянно. – Каких пирогов, Витя?!

– Пирогов хочу, милая, с рисом и яйцами, они у тебя прелесть просто. И кстати, совсем забыл, что там у тебя с миксером стряслось?

– Сгорел. – Ему почудилось, будто жена ахнула едва слышно. – А что?

– Ничего, новый сегодня куплю. Какую фирму предпочитаешь?

– Все равно, Вить, – произнесла она после паузы, наверняка заполненной ее размышлениями на тему: что вдруг могло стрястись с ее мужем? – Слушай, а с капустой делать пирожки?

– И с капустой тоже.

Он улыбнулся, представив себе ее растерянное лицо. Лицо, к которому привык и которое не собирался менять ни на какое другое.

– Вить… – она ощутимо подавила вздох. – А с яблоками?

– И с яблоками! – Он рассмеялся едва слышно. – Знаешь, что хотел сказать тебе давно, да все забывал?

– Что? – Она настороженно примолкла, видимо, ожидала разноса за свою телефонную выходку.

– А я ведь тебя люблю, милая! Прости, если обижал.

– Ты не обижал, – она всхлипнула. – Я просто… Просто устала, наверное. И дура я, Вить! Простишь меня?

– За что?

– За все. Секретаршу твою обидела сегодня, жаловалась? – все же не выдержала, призналась.

– Нет, не жаловалась. Да бог с ней, с секретаршей. Ты меня домой-то ждешь хоть?

– Я тебя всегда жду, Вить, – она заревела. – И пирогов твоих любимых напеку сегодня, так и знай. Ты только… Только возвращайся, Вить, скорее…

Как же ему стало славно от ее слов и слез. Так славно и сладко, что в горле засаднило, а глаза защипало, стоило представить себе, как она летит сейчас на кухню в слезах и хватает с полок муку, скалку, соль, сахар. Месит тесто, плачет и ругает себя. Устала она, конечно, ему не стоит на нее обижаться. И вниманием его обделена, спорить сложно. Так что все ее выпады и неожиданные выходки простить все же можно. Ведь никого же ему рядом не надо, только ее…

Глава 18

– Вот это люди меня посетили! Чего это сам пришел, вызвал бы, я бы подъехал. – Гришин кривовато ухмылялся, посматривая на вошедшего в его кабинет Виктора Ивановича.

– Ничего, мне несложно. – Виктор Иванович вернул ему его кривоватую ухмылку. – К тому же застать тебя и вызвонить – то еще занятие. Скрываешься, что ли, от меня, не пойму!

Гришин смутился и в суетливом замешательстве принялся перебирать бумаги на столе. Новостей у него для гостя хороших не было, вот и смущался.

Как сказать? Как ошарашить?

С чего начать разговор, Гришин затруднялся придумать. Хоть бы тот сам что-нибудь подбросил для начала, а то уселся, чаек потягивает, смотрит с прищуром и молчит. А ему отдувайся за его подзащитных, думай и решай, как правильнее…

– Ну, Семеныч, чего куксишься? Давай поделись своими соображениями.

– Какими?

Тот перестал теребить приказы с протоколами и уставился на гостя вроде как с непониманием. Даже плечами подергал для порядка.

– Как какими? Чего же, и новостей нет никаких по нашему с тобой общему делу?

– Ну… Что можно считать новостями, Иваныч? – ему просто рот свело от желания выругаться. – Ничего же нового не случилось.

– Как же это не случилось? Как раз и случилось.

– И чего?

– Ты ваньку-то не валяй, Михаил Семенович, – перестал быть любезным Виктор Иванович, с грохотом устанавливая пустую чашку на стол. – И тебе, и мне известно, что одна из наших с тобой подозреваемых попала в больницу в тяжелейшем состоянии. Диагноз врачи пока вынести затрудняются…

– Выносят приговор, – ворчливо перебил его Гришин, потирая затылок. – А диагноз ставят.

– Вот я и говорю, пока нет его, диагноза.

Виктор Иванович нервно дернул шеей, что-то подсказывало ему, что у Гришина припрятан какой-то гадкий кролик в шляпе. Мастер тот был на нехорошие фокусы.

– Почему нет? – не разочаровал его Гришин, погано улыбаясь. – Диагноз уже имеется.

– Да ну! И что же говорят врачи?

– Отравление, – с виноватым каким-то кряканьем ответил Гришин, снова принявшись рыться в бумагах, которыми был завален его стол.

– А-аа, ну про отравление и я знал, – боясь радоваться, молвил Виктор Иванович, продолжая наблюдать за хозяином кабинета. – Муж всех соседей успел оповестить, что жена алкоголем отравилась.

– Алкоголем? – Брови Гришина сложились домиком, а глаза упорно рассматривали бумаги.

– Ну да! Мне соседка рассказала про то, как Ирина вернулась домой в полночь почти. Как он ругался на нее.

– Ага. С ним лично ты, стало быть, не беседовал, – чему-то обрадовался Гришин.

– Нет, не успел, а что?

– А то! Черт побери, Виктор Иванович! Сижу вот тут перед тобой и не знаю, как разговор начать. – Гришин всплеснул руками и первый раз глянул на гостя по-человечески: с пониманием и сочувствием даже. – Ведь не все так хорошо, как тебе рисуется.

– А что мне рисуется? Много ты знаешь, елки-палки, – хмыкнул тот настороженно. – Мне рисовать нечего себе и придумывать тоже. Одну из подозреваемых увезли на карете «Скорой помощи» из дома с симптомами алкогольного отравления. Где была, с кем пила – не знаю.

– Это ты не знаешь, – загорелся Гришин, не зная, как перейти к самому главному. – Нам-то уже многое известно.

– И что известно?

– А то известно, и с кем пила, и чем отравилась, – вовсе сник Михаил Семенович.

– И с кем же, и чем же?! Ты долго будешь из меня жилы тянуть?! – повысил голос Виктор Иванович, поняв наконец, что дело – совершенная дрянь.

– Отравилась наша подозреваемая не алкоголем, а искусно приготовленным ядом. Не настояли бы мы на анализе крови, так и прошло бы алкогольным отравлением.

– А с чего настояли? Почему вдруг проявили бдительность? Слушай, что я тебе наводящие вопросы задаю, как студенту на экзаменах, честное слово. Валяй, не томи. Я же понимаю, что… Короче, давай, Семеныч, говори.

– Ну слушай, Иваныч. И уж не обессудь, если тебе что-то не понравится.

Что-то не понравится?! Да что там могло понравиться, что?! Да его просто под дых ударила информация, преподнесенная Гришиным Михаилом Семеновичем. Она его просто с ног сбила, раздавила, размозжила по стене и стекать фрагментами по ней заставила.

Снова Мохова оказалась в центре подозрений! Снова эта полоумная врачиха оказалась самой виноватой из всех виноватых. Ну что ты делать будешь, а!!!

В крови бывшей подозреваемой, а теперешней пострадавшей оказался очень сложный яд. Не прояви бдительность Гришин со своей командой, так и отошла бы в мир иной Ирина с симптомами алкогольного отравления. А так не вышло, не получилось свалить все на винно-водочный некачественный продукт и неуемный аппетит жертвы. Стали разбираться, стали опрашивать возможных свидетелей, сама-то пострадавшая находилась в таком состоянии, что врачи к ней никого не допускали.

Свидетелей, на поверку, оказалось ни много ни мало – один муж. Он один знал, куда отправилась его жена вечером. Знал даже, почему она туда отправилась.

Почему все же? Да потому, что Мохова ей позвонила, рыдала и умоляла Ирину приехать к ней. Что будто бы она во всем сумела разобраться. Что знает виновных и даже может назвать их ей по имени.

– Мужу не показалось опасным отпускать жену одну вечером к человеку, на которой висят подозрения в убийстве? – едко перебил Виктор Иванович Гришина.

Конечно, показалось. Еще как показалось: и опасным, и ненужным, и несвоевременным. Только успела вернуться из тюремных застенков, как снова лезет к черту на рога. Отдыхать бы да стараться обо всем забыть, начав просто жить. Нет же, ей непременно приспичило во всем разобраться самой…

– Ну когда тебе никто не верит и обвиняет бог знает в чем, еще и не на такие рога полезешь, – вступился за Ирину Виктор Иванович с хмурым видом. – Нам-то с тобой о презумпции думать некогда. Нам с тобой раскрываемость важна.

– Это ты зря, Иваныч, – попытался обидеться Гришин, но потом счел это лишним, что ни говори, а за раскрываемость с них со всех шкурку снимают. – Так вот муж ее не пускал. И даже у порога встал баррикадой. А она все равно ушла. И вот что вышло.

– Да-аа, вышло, елки-палки! – Виктор Иванович поставил локти на стол, сцепил пальцы в замок под подбородком и пожаловался: – Что теперь делать мне с этой Моховой, ума не приложу!

– Да от таких улик теперь ее ничто и никто не спасет, Виктор Иванович! – посетовал Гришин, закуривая в своем кабинете, что позволял себе крайне редко. – Это просто бомба! Теперь вот не знаю, как оправдаться перед самим собой за то, что отпустил ее под залог! Залет с ней полный!

Спорить было сложно. Мохова Светлана попала, и еще как!

Виктор Иванович теперь просто был не в силах ей помочь, как бы ни хотел.

Она сама позвонила Ирине, ее ведь никто не заставлял. Пригласила к себе домой. Опоила вином и отправила обратно домой. Результат ее гостеприимства оказался плачевен: Ирину на следующий день в тяжелейшем состоянии отправляют в больницу, в крови ее находят яд.

Допрашивают мужа Ирины на предмет того, где его жена могла отравиться? Где была, с кем контактировала? И узнают о Моховой. Едут к ней и делают обыск. Она молодец, все постаралась убрать. Не было пустых бутылок из-под выпитого вина, грязной посуды в раковине, прошла ведь пара дней после ее приглашения, времени было предостаточно. Но!

Но в одном из чистых бокалов, из которого, предположительно, пила жертва, находят микрочастицы этого яда. То ли плохо вымыт был, то ли вообще имел свойства не вымываться наскоро, а требовал тщательной тепловой обработки. Специалисты разберутся…

– Что говорит Мохова? – проговорил Виктор Иванович, когда Гришин закончил рассказывать ему обо всем по третьему кругу, наверное.

– А ничего не говорит! Молчит и плачет. Даже с адвокатом на контакт не идет.

– А Ирина тоже молчит?

– Ирина? Ирина, конечно, молчит! Она все еще очень плоха. К ней, кроме мужа, никого не пускают. Его – и то затем, чтобы судно вынести, обмыть и все такое. Сам знаешь, какой в наших больницах уход. Да и что нового эта Ирина может тебе сообщить? Все и без нее известно.

– Не скажи. – Виктор Иванович задумчиво теребил мочку уха, настырно не желая так скоро соглашаться. – Она могла сообщить ей все же имена виновных.

– Кто мог сообщить??? – прошипел Гришин так, что на сип сорвался и надсадно закашлялся. – Ты снова о Моховой этой?! Снова пытаешься ее оправдать?! Ты в своем уме, Иваныч, а?! Понимаешь, что несешь?! Да нас с тобой… Нас с тобой за нее могут с работы попереть! Так тебе-то проще, ты вроде как на общественных началах ее делом занимаешься, а я!..

– Погоди, не кипятись, – примирительно произнес Виктор Иванович, понимая своего коллегу, как никто. – Но ведь не станешь отрицать, что Ирину неплохо было бы послушать, так?

– Ну… Тут не могу не согласиться, – начал было мяться Гришин, но тут же снова заартачился: – Только нового ничего не жду!

– Да погоди ты! Мало ли что там могло произойти! Эта Мохова… – Виктор Иванович неслышно выругался, закачав головой: – Странно все как-то, не находишь?

– Что странно? – уже начал раздражаться Гришин, откровенно про себя посылая ко всем чертям своего коллегу. – Что странного?!

– Нет, ну как… Все странно! Пригласить к себе человека и взять и отравить его. И это при том, что ходит под статьей, под подозрением в деле, где фигурирует яд. Это как-то… Как-то неумно, нелогично как-то, тебе не кажется?

– Нет! Мне не кажется это нелогичным. Мне кажется это бесчеловечным, во как! Бесчеловечно отправлять на тот свет младенца. Если, конечно же, он на самом деле был отравлен. Бесчеловечно потом истязать его отца, преследуя меркантильный интерес! Бесчеловечно расправляться потом с несчастной вдовой, обезумевшей буквально от собственного горя. Кстати, еще не факт, что мужика этого жена его отравила. Кто знает, что заставило ее написать эту чертову посмертную записку?!

– Мохова диктовала! – фыркнул сердито Виктор Иванович.

– А что? Может, и диктовала. Может, и авторучку ей в руки вкладывала, опоив. Тут все очень странно. Ты… У тебя мотив – я понимаю – быть к ней снисходительным. А я… Я не могу делать вид, что полтора десятка улик, свидетельствующих против нее, просто глупое наивное совпадение. Извини, Виктор Иванович, но если ты и дальше будешь отстаивать ее невиновность, то я тебе не союзник. Как хочешь!

Конечно, Виктор Иванович так не хотел, а что делать! Он не мог не признать правоты Гришина, но и сдаваться не хотел. И уж, если положить руку на сердце, глодал его червь сомнения. Сильно глодал.

Он ведь вчера днем, вернувшись домой, много думал. Нет, сначала он отведал пирогов. Млел, сидя на кухне под оранжевым абажуром, под методичный говор своей любимой супруги. Упивался чаем, надкусывал по-бессовестному пироги, отыскивая любимую начинку. Слушал ее, кивал, улыбался. Потом пошел с ней в спальню, и там такое было!..

Он даже припомнить потом не смог, когда такое у них бывало за последние годы. И она молодцом, как молодая, и он не подкачал. А вот когда она уснула с безмятежной улыбкой, он и начал думать. Поворочаться бы, да жена плотно припала к его левому плечу, не оторвать. Вот и пришлось лежать до нытья в пояснице, не шевелясь глазеть, не мигая, в потолок и думать, думать, думать.

И додумался-таки! Додумался до такого, что рассмешил с утра свою жену, рассказав ей о своих соображениях.

– Витюня, ты так всем преступникам найдешь оправдательный мотив, – удивленно воскликнула она, поигрывая чайной ложечкой над краешком своей чашки. – Благодарность благодарностью, но… Но факты – вещь упрямая. Сам же говорил!

Да-да он говорил, и что теперь! Говорил-то раньше, а теперь все как-то сложилось иначе. Все как-то неправильно, нелогично, запутанно и очень сильно попахивает сумасшествием.

– Я с тобой согласна, – кивнула жена, слизывая кончиком языка с губы крошку апельсинового джема.

Виктор Иванович в тот момент еле-еле удержался, чтобы самому эту мерцающую оранжевым крошку не слизать, возраст удержал и солидность, которую сам для себя давно придумал. И отвлекся даже, и пропустил, что жена потом сказала. А когда вник, даже испугался.

– Тогда дело попахивает тем, что твоя Мохова – настоящая маньячка, милый! – вот что она сказала, облизнув красивые губы, которые и не думали стареть, оставаясь такими же полными и притягательными для него.

– Она не маньячка! – надулся он, обидевшись. – Она вполне разумная современная женщина. И главный ее недостаток, думаю, это то, что она не очень удачлива.

– Ты хочешь сказать…

Жена шлепнула его по руке, когда он потянулся к ее груди через стол, посмотрела на окно тем самым взглядом, который всегда сопровождал ее глубокое раздумье. Заправила за ухо непокорную прядку, что с ранней юности выпрыгивала и выпрыгивала оттуда. Потом уставилась на него, как на незнакомца, и говорит:

– Ты хочешь сказать, что ею кто-то умело манипулирует?!

– Умница! Боже мой, какая же ты у меня умница!!! – подскочил он со своего стула и подлетел к ней, впиваясь в ее губы, пускай сколько хочет брыкается. – Всех уволю к чертовой матери, а тебя к себе возьму! Умница! Я ведь так и думаю, милая!!!

На самом деле он пока не успел так подумать. Что-то бродило в голове, мельтешило и спотыкалось, что-то такое, чего он никак не мог ухватить. А она – его жена – взяла и выразила одним словом то, что ему не давало покоя все последнее время. Умница! Он знал все-таки, на ком жениться!!!

– Ага! Я все-таки тебе пригодилась!

Обрадовалась она и такой красивой и счастливой ему в тот момент показалась, что он себя в сотый раз за минувшие сутки похвалил. Молодец, что вчера днем затребовал с нее пирогов, а не стал устраивать мелочных разборок. Надо все же любить, чтобы ухватить, уловить момент, когда и что нужно вовремя сделать и сказать. Ведь что могло получиться, начни он задавать ей вопросы о ее звонке его секретарше! Представить страшно, что было бы! Слезы, упреки, негодование. Закончилось бы все в лучшем случае спаньем в разных комнатах, в худшем – тем, что она принялась бы выкидывать с полок шкафа его вещи. А попросил пирогов, на которые она была мастерицей, и все…

Все утряслось: все бури, волнения, недовольства и сомнения. И все вернулось, главное! И нежность, которой всегда хватало, выпустить на волю только было некогда! И любовь, которой и деваться было некуда, она всегда сидела в них обоих, невидимой, правда, сделалась с годами, только и всего. Все утряслось, все вернулось, все сделалось таким, каким и должно было быть – надежным и незыблемым.

– Слушай, Вить, а кто может ею манипулировать?! Это ведь… Это ведь будто бы даже похоже на месть, знаешь!

– Ну… – Он минут пять обдумывал ее слова, прежде чем собраться с ответом. – Здесь и месть необязательна, хотя и в этом что-то есть. Я ведь не просто так запрос послал по ее прежнему месту жительства.

– Кто бы сомневался! – рассмеялась она. – Ты уже давно все придумал и продумал, а меня допрашиваешь, чтобы еще раз утвердиться в своем мнении. Так?

– Нет. Ты… Ты даже не представляешь, как ты мне помогла, – признался он не кривя душой. – Я ведь, когда запрос посылал, все искал что-нибудь из ее биографии. Какой-нибудь такой нехороший штришок, какой-нибудь негативный фактор. А теперь… Теперь, думаю, придется ехать в ее далекий край и искать ее друзей, знакомых и знакомых ее друзей. Кому-то она могла пересечь дорогу. Кому-то она могла навредить или нагадить. Врач – он ведь… Он ведь хуже прокурора! Прокурор – он может свободы лишить, а врач…

– Врач может как жизнь спасти, так и лишить ее?! – ахнула жена. – Ты это до меня пытаешься донести?!

– Что-то наподобие, родная. Что-то наподобие. Я побежал, а то уже поздно…

Разве мог он этим радужным утром предположить, что Гришин лишит его всяческих надежд на возможную невиновность Светланы Моховой. Разве мог он подумать, что Ирина была у нее в гостях и что именно там отведала отравленного вина. Нет, не мог. Все случилось так, как должно было случиться. И все его усилия, кажется, по восстановлению справедливости закончились крахом.

– Михаил Семенович, слышал, у тебя парень один любовником погибшей занимался? – спросил он, когда Гришин немного успокоился, с брезгливостью затушив в пепельнице вторую по счету сигарету.

– Занимался, и что? – Михаил Семенович равнодушно пожал плечами. – Нужен он нам теперь, этот любовник?

– Нет, но все же интересно было бы установить личность.

– Установишь ее, как же! Она после мужа стольких перебрала, что Сева за голову схватился, устанавливая их личности, – фыркнул, повеселев, Гришин. Любил он эту тему запретную, секретом не было. – Любвеобильная дама была, очень даже. Один из последних ее так нахваливал, так нахваливал. Говорит, в технике секса равных ей не было.

– А можно с ним переговорить?

– С кем?! С любовником ее последним?!

У Гришина аж рот пополз набок от раздражения. Ну чего опять цепляется за соломинку, а?! Чего еще узнать пытается?! Все ведь ясно как божий день. Давно пора от этого дела избавляться, других невпроворот. А он снова-здорово!

– Зачем с любовником? С парнем твоим. Как его – Сева, ты сказал?

– Сева, Сева, – покивал Михаил Семенович. – Говори, мне не жалко. Только, Виктор Иванович, дорогой, я тебя умоляю!.. Давай не будем больше, а?!

– Давай не будем, – покивал согласно Виктор Иванович, выбираясь из-за стола и направляясь к выходу из кабинета. У двери остановился и со шкодливой улыбкой хмыкнул: – А если будем, то давай…

Глава 19

Сева едва успел выпрыгнуть из ботинок и штанов, едва успел открыть рот и надкусить бутерброд с куском колбасы и огромным листом салата, как в дверь его малогабаритной неуютной квартирки позвонили.

– Черт побери все на свете! – простонал он с набитым ртом и поплелся открывать дверь.

Открыл и застыл в растерянности на пороге.

За дверью на лестничной клетке топтался Вячеслав. Вид у него был, как бы это поточнее выразиться, слегка взъерошенный. А уж если быть совершенно точным, то вся его мускулатурная напыщенность растворилась в странном испуге, сквозившем из его глаз.

– Привет, войти можно? – запросился он сразу в гости и попер на Севу, не переставая бубнить: – Ты прости, старик, я ведь в прошлый раз проследил за тобой. Мало ли, думаю, что за фрукт. Ксивой сейчас любой дурак размахивать может – в переходе подземном купил и понтуется. Вот и пришлось подстраховаться. Проследил, потом справки навел.

– И что?

Сева неловко отступал, подосадовав на свои худые волосатые ноги, с которых Вячеслав не спускал теперь насмешливого взгляда. Подумаешь, тоже! Ему вот лично некогда по тренажерным залам мотаться. Ему нужно всякую шваль отслеживать и вылавливать, чтобы нормальные люди спали нормально. Ухмыляется тот, понимаешь…

– Все в порядке, старик, – кивнул Вячеслав, заглядывая на кухню. – Ты такой на самом деле. В том смысле, что действительно в прокуратуре работаешь. Ужинать собрался?

Ужином растрепанный кочан салата, развороченный батон и ополовиненную палку колбасы трудно было назвать. Закусь какая-никакая, это еще куда ни шло. А ужин…

Ужин, по представлению Севы, должен был бы пыхтеть на сковородке, томиться в духовке, вариться в кастрюльке и издавать манящий аромат горячей картошки, сочного мяса или зажаренной курицы. До таких изысков его руки не доходили, других рук в его доме не имелось.

– Ты чего пришел, Слава? – глянул на него Сева с недоброжелательным значением.

– Проблемы у меня, старик, появились после твоего визита, вот как. – Вячеслав отщипнул лист салата, сунул его в рот и лениво пожевал. – Все было в норме вроде бы, а как ты сунулся ко мне, так и началось.

– Что конкретно? Что началось?!

Сева был зол на гостя, за то, что тот скомкал его редкий свободный вечер. Зол на себя за то, что предстал перед ним в одних трусах. Зол на Гришина, который сначала надумал дать ему задание по установлению личности любовника повесившейся женщины. А потом дал задний ход, постановив, что эту линию в разработку пускать не стоит, и без того все и всем ясно.

– Ну чего молчишь, Слава? – снова повторил Сева, на всякий случай отступая к кухонной двери.

Черт его знает, с чем пришел к нему этот качок? Может, он больной на всю голову и как кинется сейчас на него, и примется душить, как придушил, возможно, свою любовницу. Это ведь только Гришину все понятно. У самого-то Севы сомнений много возникло в ходе расследования.

– Мне кажется, что за мной следят. – Крутые плечи гостя внезапно поникли, сделавшись совершенно обычными, почти как у Севы. – Гадкое ощущение, можешь себе представить?!

– Могу, конечно, но почему ты связываешь возможную слежку за тобой именно с моим визитом?

– Ну… Не знаю я! А с чем еще мне ее связывать?! – Вячеслав снова полез к кочану салата, начав беспардонно щипать листья. – Все было нормально, и вдруг чую, что мне в затылок дышит какая-то падла! Слушай, а это не вы меня пасете, а? В смысле, не менты, нет?

– Думаю, нет. – Сева покачал головой, подумал еще и уже более уверенно: – Нет, с нашей стороны наблюдения не было.

Гришин же сказал, что эта версия бесперспективна, что Севе не следует больше заниматься ее разработкой. Из фигурантов один Вячеслав и нарисовался. Личность парня, которого так обожала и побаивалась погибшая, установлена не была по той же причине: Гришин велел отвлечься. Кто тогда может следить за качком?

– Я не знаю! Но волосы на загривке каждый раз шевелятся, когда я его чую, – пожаловался гость Севе. – Очень отвратительное ощущение!

– Стоп. А с чего это ты взял, что это непременно он?! – тут же зацепился Сева. – Это ведь может быть и одна из обиженных или брошенных вами женщин. Не так ли?

– Не так. – Вячеслав покачал головой, со вздохом уселся на Севино место за столом и, сложив ладони меж коленей, нехотя признался: – Я ведь… Я ведь после Наташки ни с кем никаких шашней не заводил.

– А что так? – изумился Сева. – Неужели чувства у вас к ней были? Поверить не могу!

Поверить было невозможно, стоило вспомнить рассказ Вячеслава о странности их отношений. Наталья ведь с кем только не делила свое одиночество. У нее было много разных мужчин, а одного она так и вообще любила.

– Чувства, не чувства, но забыть ее мне оказалось не так просто, – еще тише, чем прежде, проговорил Слава. – Знаете, я ведь даже на кладбище к ней ходил.

– На похороны, в смысле?

– Нет, на похороны не пошел. Потом уже… Через пару дней сходил с цветами. Постоял и… Черт побери! – Он дернулся всем телом, будто его ударили, вжал голову в плечи и испуганно глянул на Севу исподлобья: – А ведь тогда я и почувствовал в первый раз, что за мной кто-то наблюдает.

– На кладбище, в смысле?

– Ну да! Именно там. Я оглянулся, почувствовав. Никого. Мне так жутко стало, подумал еще суеверно, что это она за мной с того света наблюдает, и почти галопом оттуда. – Вячеслав мотнул головой. – На выходе оглянулся, тут его и увидел.

– Кого?

– Ну мужика этого. Я потому и говорю, что это не может быть женщина. Я же ясно видел, что это мужчина за мной идет. Он еще за дерево тогда спрятался, но что мужик, я рассмотрел совершенно точно. – Он потер ладонь о ладонь, зажатых меж коленей, и спросил, глядя с надеждой на Севу: – Что делать, командир?!

– Так, так, так… – забыв, что в трусах, рубашке и носках он выглядит не очень внушительно, Сева заметался по кухне, на ходу рисуя план действий: – Ты сегодня возвращаешься домой и никого к себе не впускаешь. Никого! Сиди тихо как мышь. А завтра с утра я жду тебя у себя на работе. Раз справки наводил, то знать должен, где я работаю.

– А зачем я туда? – перепугался непонятно чего Вячеслав.

– Поедем в одно место, будем сотрудничать с художником.

– А зачем? – снова ничего не понял гость.

– Затем, что фоторобот мы с тобой так и не составили, переключив свое внимание туда, куда нас заставили переключить, – проговорил Сева, моментально уловив глубокий смысл только что оброненной им фразы.

– Фоторобот кого? – продолжал тупить Вячеслав.

– Того парня, с кем, возможно, у твоей Натальи был бурный и продолжительный роман.

– А-аа! Вон что! – наконец-то проявил чудеса сообразительности перепуганный не по-детски Вячеслав. – Думаешь, это он за мной следил?

– Поживем – увидим.

Уклонился от прямого ответа Сева, а сам тут же подумал, что кому еще придет в голову мысль посетить Наталью на кладбище? Только ее бывшему возлюбленному… возможно.

Ох, и наподдаст ему Гришин за эту самодеятельность! Ох, и наподдаст. Насупится, примется орать и грозить лишениями за самоуправство. Ему ведь все давно ясно, а тут вдруг помощник с параллельной версией всплывет.

На удивление, Гришин наутро принял его достаточно миролюбиво. Нет, для порядка поворчал, конечно же, но никакими лишениями не грозил. И даже дал добро на составление фоторобота, потребовав держать в курсе следователей из Управления внутренних дел.

– В тесной сцепке, Михаил Семенович, – клятвенно приложил руку к сердцу Сева. – Только так и никак иначе! У нас с вами ведь даже и аппаратуры соответствующей нет. Все ведь там.

– У нас с вами, блин! – сморщился недовольно Гришин. – Ты это… Инициируешь, инициируй дальше, а меня сюда не приплетай. Все, ступай, Сева, ступай. Да, чуть не забыл. Фоторобот потом мне на стол.

– Так точно, – кивнул Сева.

– Хочу показать одному человеку хорошему. Очень ему не хочется, чтобы одна дамочка села. Ну просто брыкается изо всех своих сил, как ему не хочется. Пусть посмотрит, может, чего и углядит в том портрете. Он ведь настырный…

…Виктор Иванович, признанный Гришиным настырным, тем временем внимательно изучал факсимильное послание из города Челябинска. Он хмурил брови, вчитываясь в размытые буквы на листе, который все норовил скрутиться в трубочку. Сопоставлял и думал, и то, до чего он додумался минут через десять, совершенно ему не понравилось. Он долго размышлял над тем, звонить или не звонить Гришину. Делиться или нет информацией, которая неожиданно всплыла и которая неожиданно и совершенно непостижимо может снова навредить Моховой Светлане. Все смотрел и смотрел не мигая на трубочку глянцевой тонкой бумажки, откатившейся к краю стола. Все мучился и мучился: звонить или не звонить. Потом профессиональный долг в нем все же победил, и он с тяжелым сердцем поднял телефонную трубку.

– Виктор Иванович? – с неожиданным оживлением откликнулся Гришин. – Рад, рад тебя слышать, дорогой.

«Чего это вдруг?! – еле-еле у него не вырвалось. – То шарахался как черт от ладана, а то вдруг обрадовался. Что-то тут не то…»

– И тебе здравствуй, Михаил Семенович, – настороженно ответил Виктор Иванович и произнес с тяжелым вздохом: – У меня для тебя новости, Семеныч.

– Да? Надо же, как странно! У меня для тебя тоже новости, Иваныч! – Гришин захихикал. – У нас с тобой прямо друг на друга чутье выработалось. Хорошие хоть новости?

– Смотря для кого, – выдохнул Виктор Иванович со скорбью. – Для тебя неплохие. Для Моховой… Для нее последний гвоздь в крышку.

– Да ты что?! – ахнул Гришин. – Ну-ка, ну-ка! Говори, не томи, Иваныч!

– Послал я на днях факсимильный запрос о нашей с тобой общей знакомой на прежнее место работы. Попросил прислать ответ оперативно, по возможности факсом. Ждал недолго. Только что прочел…

– Что прочел-то, не томи! – перебил его Михаил Семенович.

– Прочел?.. Да мало утешительного, Михаил Семенович. Наша с вами подозреваемая, оказывается, имела в Челябинске репутацию нерадивого детского врача. И однажды из-за нелепой случайности или халатности, не знаю, как назвать правильно, чтобы не обвинить человека огульно… Так вот, однажды по неведомой причине у нее на участке в районе скончался ребенок.

– Опа! – снова перебил его Гришин. – Как понять? При каких обстоятельствах? Надеюсь, что не при туманных?

– Нет. Тут все более или менее ясно. У Моховой была вечеринка. День рождения праздновала, кажется. И не выехала вовремя по вызову. Ребенка просто упустили, и все. Я тут что думаю, Михаил Семенович, может, кто из родственников этого малыша ей мстит? А там черт его знает… И съездить бы, да уж больно далеко.

– Ты погоди в путешествие-то отправляться, – хмыкнул загадочно Гришин. – Ты до меня соберись, кое-что покажу тебе, а там вместе покумекаем, что и как.

– А что покажешь? Кстати, что за новости для меня у тебя? Или по телефону никак?

– Лучше при встрече, Иваныч. Не хочешь сам, могу я к тебе подъехать. Мне не трудно.

– Ладно, приеду. Жди через час примерно. Я тут еще один ответ на свой запрос ожидаю с минуты на минуту. Позвонить – позвонили, а письмо официальное еще не готово. Как дождусь, так подъеду, идет?..

Глава 20

В больницу к Ирине Александр собирался ежедневно. Каждый вечер, вернувшись с нового места своей работы, которая, к слову, ему очень нравилась, он принимал душ, брился, доставал из шкафа загодя приготовленную свежую рубашку, обновлял на брюках стрелки и отправлялся до районки пешком. По пути в больницу заходил в магазин. Покупал две пачки сока, килограмм апельсинов или бананов, или винограда, в зависимости от того, что бывало на прилавке самым свежим, букетик цветов и шел дальше.

Дорога занимала у него ровно пятнадцать минут. Потом он входил на больничный двор, выметенный почти до стерильности и обсаженный странным зеленым кустарником.

Почему странным? Да потому, что зелень была неестественно сочной, не пылившейся как будто. Он даже пару раз подходил и трогал диковинные листья. Все ему казалось, что кустарник искусственный. Нет, листок привычно растирался между пальцев, издавая тонкий свежий запах. Кустарник был настоящим, просто непривычным. Не видел он прежде таких насаждений никогда.

Потом Александр доходил до отделения, где лежала Ирина. Поднимался на второй этаж. Передавал пакет с соком, фруктами и цветы дежурной медсестре или санитарке. Узнавал, что муж Ирины по-прежнему сидит подле жены – сердешный.

Это все здешние санитарки называли так ненавистного ему Стаса. Сердешным он тут значился.

Так вот Александр узнавал, что его «сердешный» соперник по-прежнему возле Ирины, выходил во двор, усаживался на скамейку и просиживал там подолгу. Смотрел на окна, силясь угадать, за которым из них она. Смотрел на людей, сочиняя про них наивные глупые истории. Дожидался, когда выйдет из отделения «сердешный». А выходил тот обычно, когда звезды на небе начинали вспыхивать. Смотрел, как тот с хмуро брюзгливым видом грузится в свой автомобиль. Дожидался его отъезда. Сидел еще какое-то время, таращась на окна. А потом шел домой.