/ Language: Русский / Genre:prose_counter

В Розовом (Pink)

Гас ВанСент

Розовое. Астральная послежизнь, куда попадает далеко не каждый. Только – лучшие. Самые талантливые. Самые красивые. Самые дикие и безбашенные. Только – буквально последовавшие принципу “Живи быстро и умри молодым”. Но иногда посланцы Розового появляются в нашем мире. Появляются, чтобы открыть путь туда.

Гас Ван Сент

В Розовом (Pink)

Глава 1

Я думаю. Просто думаю. Я человек. Обычный человек. Мое ремесло – режиссура инфорекламы*. Когда-то я был неплохим режиссером, а теперь мне стыдно. Я никуда не гожусь. Мне нужна помощь. Я жду спасения. Я жду легких денег. Я продался. Я дитя системы. Я в грязи. Пожалуйста, спаси меня. Весь день я копаюсь в дерьме местных рекламщиков. У моих клиентов во рту помойка, а на шее, запястьях, щиколотках (и интимных местах?) – золотые цепочки. Все поголовно обвешались золотом, а изо рта воняет. Наверное, у меня тоже. Надо спросить Джека, того парня, что я встретил в прачечной. Может, поэтому он и не обращает на меня внимания. Вечно так и норовит поскорее смотаться.

* Инфореклама – вид телевизионной рекламы; представляет собой получасовой или часовой рекламный ролик, оформленный в виде информационной программы. – Примеч. пер.

Я в западне. Ко мне подкрадывается кризис среднего возраста. Мне страшно. И очень одиноко. Я бьюсь, как лодка у причала: веревки держали прочно, но теперь провисли. Меня уносит в море. Я еще жду: вдруг кто-то поможет? Как ни странно, я все так же привязываюсь к людям, веду беседы. Хотя, боюсь, это ненадолго… Интересно, каково потерять способность нормально общаться, потому что все твои чувства разладились? Но самое главное – я боюсь. Боюсь однажды проснуться в луже собственного дерьма. Я мог бы бояться, что мне на голову упадут книги с полки, однако их растащили, «зачитали» и вряд ли уже вернут. Боюсь, что на перекрестке кто-то поедет на красный свет и раздавит меня. Боюсь, что у Свифти* во время очередного прыжка лопнет трос, и я больше никогда его не увижу. Жаль, что я не художник. Хорошо художникам, они умеют из своих проблем сделать искусство!.. Но я их боюсь. Я боюсь искусства. Боюсь, что ржавая проволока загона сломалась и коровы с козами разбредаются во все стороны. Или что на меня перестало действовать притяжение Сатурна и я вот-вот оторвусь от Земли и, медленно вращаясь, упаду на Солнце. Этого я, пожалуй, боюсь больше всего.

– Приходилось ли тебе выбирать

Из двух мыслей одну, а другую бросать?

Если время приходит, и нужно, – пропел я про себя, -

Все, что было, позади оставлять?**

* От англ. swift – «быстрый, стремительный». Свифти – близкий друг Спанки Дэвиса (рассказчика). Они вместе работают и хорошо друг друга знают. А еще у них давний тайный роман. От многозначного англ. слова spunk – «искра, мужество, сперма».

** Песня Джона Себастиана, вокалиста группы «Лавин Спунфул». Спанки Дэвис перевирает слова.

Эти слова еще крутятся в голове, когда я беру в руки мятую записку. Я нашел ее по дороге в гриль-бар «Тропикана», в центре Лас-Вегаса:

Братья и сестры Лас-Вегаса!

Пора определяться! Хотите жевать сопли в этом городе или фугануть с нами в новое измерение? Ищите веру! Выбирайте!

Двое.

Записка напечатана на обрывке бумаги и отксерокопирована, как будто таких много. На обороте – небольшой рисунок, похожий на череп. Наверное, сорвали с телефонной будки афишу местных королей рок-н-ролла. Или рэйва. Там всегда какие-нибудь космические или псевдорелигиозные символы. Почему – не знаю.

Сложив записку и запихнув ее в карман рубашки, я прохожу через пневматические двери мимо комичных охранников, одетых в ярко-зеленую униформу «Тропиканы».

Под мелодичные звуки игральных автоматов выбираю один из табуретов, обитых красной искусственной кожей, и заказываю завтрак. Стены покрыты чем-то вроде нержавейки, в стиле пятидесятых, и этим утром блестят так, что приходится надеть темные очки.

Последний день в Лас-Вегасе, слава Богу. Неделя съемок закончилась, и я хочу уехать подальше от рекламы японских ножей – домой, в Саскватч*, штат Орегон.

Любая задержка в Вегасе меня здорово нервирует. Наверное, из-за трагедии, произошедшей всего пару месяцев назад с моим другом и любимым рекламным актером Феликсом Арройо**.

Я берусь за вилку, подцепляю большой кусок яичницы и кладу его в рот. Раздается противный хруст кусочка скорлупы. Жую – и вдруг вспоминаю о ксерокопированной записке. Снова достаю ее из кармана, расправляю: что там вообще написано?

* Несуществующий город. Скорее всего автор имеет в виду Портленд. Название «Саскватч» в переводе означает «снежный человек». Есть поверье, что снежного человека можно встретить не только в Гималаях, но и в гористой местности штата Орегон.

** От англ. arroyo – «сухое русло реки в пустыне, которое во время дождя заполняется водой». По общепринятой версии, у Феликса Арройо, талантливого молодого актера и рекламного ведущего, обнаружилась непереносимость смеси антидепрессантов и галлюциногенов. Из-за этого злосчастного обстоятельства он и скончался в водосточной канаве перед ночным клубом «Гора грома». Ему даже не успели вызвать «скорую».

Похоже на обращение к людям любой профессии, вероисповедания, ориентации и возраста. Группа незнакомцев приглашает в путешествие в какое-то новое место. Они просят поверить, что такое место существует, что есть другая реальность.

В Лас-Вегасе вероятность знакомства с инопланетянами выше, чем где бы то ни было.

Помню, как таким же солнечным днем я сидел в воскресной школе, в цокольном этаже; на стенах класса, выстеленного бежевым линолеумом, висели изображения Иисуса. Мне было восемь, и ноги еще не доставали до пола. Вот что нам говорили: если считать свои сны, какими бы невероятными они ни казались, реальностью, то поверишь в любые, самые невероятные измерения. Похожие на наше, но чуть лучше.

Другие измерения… Например, рай. Или цивилизация австралийских аборигенов. Другой мир, который живет себе и радуется, а мы о нем и не подозреваем. Скажем, он на другой планете.

Сомневаюсь, что эта идея входит в программу протестантской воскресной школы и одобрена ведущими теологами. Зато с тех самых пор я верю в огромную, фантастическую Реальность, часть которой – все мы… …братья и сестры.

Я снова кладу записку в карман и думаю: все равно толком не разберешь, что реально, а что нет. Реальность вечно убегает от меня, оставляя за собой клубы пыли.

Башенные часы бьют одиннадцать. Саскватч- город тихий, и в это время мы еще спим. Конечно, если бой часов нас не разбудил.

– В нашем городе что-то есть, – говорит мэр (бывший продавец бакалейного магазина «Мама и папа»).

– В Саскватче есть все, кроме проблем! – провозглашает окружной инспектор, несмотря на то что школы требуют увеличить финансирование. Саскватч, самый красивый город Орегона, полюбился и губернатору штата. Он даже купил себе дом на холме с видом на город и регулярно устраивает на террасе приемы. Это очень радует местных репортеров: как оказалось, если встать у противоположной стены губернаторского дома, слышно все, что обсуждают на террасе.

А я-то где?

Вот он и я, сижу, сгорбившись, за письменным столом. В чашке дымится растворимый кофе. Рядом моя любимая фотография Феликса Арройо. Это Феликс говорил: надо выкупить Амазонию, чтобы не вырубили последний настоящий лес на земле. Или: хорошо бы собрать всех друзей в один автобус, вместе снимать ролики и больше не зависеть от чумного Лас-Вегаса. Для парня, которому едва перевалило за двадцать, Феликс вообще много чего говорил. Но больше он уже ничего не скажет, и это меня печалит.

– Такой красивый городок, – прошептала по телефону Кристина Сигурни.

Мы обсуждали, какую рекламу сделать для ее нового сборника хитов. Дело было больше двух месяцев назад, еще до того, как без вести пропал ее бас-гитарист.

– Особенно весной, когда расцветает японская слива. Я хочу, чтобы в рекламе были цветы… цветы… цветы… – Ее голос угас.

– Такой красивый городок, – сказала она. – Такой мерзкий городишка. – И повесила трубку.

Цветы для бас-гитариста и цветы в рекламе. Очень жаль. Кристина в последнее время видит слишком много цветов.

– Ты проснулся? – Помню, как много-много месяцев назад рано утром я услышал этот голос.

– Нет еще, – ответил я. (Какой-то парень.)

– Тогда я перезвоню позже. – Только сейчас я понял, что это голос Феликса.

Щелк.

Если бы я знал, что больше никогда его не услышу, я бы проснулся. Как в той детской песенке: пепел, пепел и зола, пропадем и ты, и я… Однажды все мы пропадем.

– Перезвоню позже, – сказал Феликс. Цветы… Цветы… Он так и не перезвонил.

В центре города на переходе я встретил Джека, студента из киношколы*. Он пригласил меня посмотреть черновой вариант своего нового фильма, который назвал «Не покидай меня, Джорджтаун».

По техническому исполнению фильм ни к черту**. Все из-за камеры, объяснил Джек. Он рад, что есть хоть такая…

Джек, Мэтт*** и я – в просмотровом зале киношколы, уютно разместившейся в бывшем масонском храме. Повсюду черно-белые портреты в золотых рамах: мужчины с мрачными и напыщенными физиономиями. Наверное, храмовые «Драконы». А в кинозале, по-моему, раньше был кабинет «Великого Дракона». По полу разбросаны костюмы и копья. На передвижном столике стоит проектор, который Джек направил на стену.

* Джек – веселый и жизнерадостный парень. Он завязывает волосы в хвост и носит очки с толстыми стеклами, без которых видит довольно плохо. Сегодня поверх нескольких грязных футболок он надел красно-желтый парчовый пиджак с китайскими мотивами. На пиджаке можно разглядеть садовые мостики и человечка в черной шляпе, курящего трубку (по мнению Спанки, опиум). Из карманов и по лацкану ползут побеги бамбука и чего-то еще. Вместе с Джеком его близкий друг Мэтт.

** Технические недочеты вообще-то понятны, потому что он еще учится, и учится на своих ошибках. Но кое-что – просто из ряда вон. Картинка дрожит, и не потому, что Джек плохо настроил проектор. Она прыгает вверх-вниз, да так быстро, что через пару секунд начинает тошнить. А пылинок в кадре столько, что невольно думаешь: он что, горстями ее в объектив сыпал?

*** Мэтт и Джек связаны какими-то странными узами. Любой, в том числе Спанки, сказал бы, что они знакомы очень давно. Оба любят необычную одежду, причем надевают ее в несколько сложных слоев. Наверное, это имеет глубокий смысл. Сегодня у Мэтта верхний слой – байка с капюшоном; на голове круглая шапочка вроде тюбетейки. Он беспокойнее Джека, как будто в любой момент может взорваться-этакий сгусток темной энергии. На плече у Мэтта рюкзак, в который он поставил открытую бутылку пива, чтобы проносить ее даже туда, где пить запрещено, например, в кинозал. Эта бутылка наверняка не единственная.

Мы обсуждаем все недочеты прямо по ходу фильма. Фокусировка ужасная, пленку оператор зарядил кое-как, и у всех героев над головой белые кляксы, похожие на нимбы.

– В этом что-то есть! – говорит Джек. Похоже, ему нравится.

– Подожди, так л‹е неправильно! Надо найти, что именно не так, чтобы не повторять своих ошибок, – возражаю я, но, повернувшись к нему, вижу, что меня не слушают. На лице Джека застыла блаженная улыбка*.

* Но в то же время он не улыбается. Это наводит Спанки на мысль, что Джек очень похож на Феликса Арройо.

Он очень неплохой режиссер, нужно только кое-что подчистить.

Джек с Мэттом начинают рассказывать о новом сценарии, но нас прерывает вахтер, который должен закрывать помещение.

– Хотя, раз вы так увлеклись, можете немного посидеть, – разрешает он и тут видит, как Мэтт достает из рюкзака пиво, делает глоток и ставит бутылку обратно. – Э, нет, выходите! – И напоминает Мэтту, что в киношколе пить пиво запрещено.

У Мэтта плоское лицо и чуть припухшие глаза. Глаза неистово горящие, которые так и ищут, к чему бы придраться. Он всегда готов ринуться в бой, как юный, но очень злобный дадаист.

В новом сценарии под кодовым названием «Ковбой Немо» речь идет о ковбоях-супергероях и об их ежегодном слете.

Мы идем вниз по улице в китайский ресторанчик, где еду дают на вынос. Мэтт достает из рюкзака новую бутылку, как фокусник – кролика.

Перекусив из картонных посудин, мы прощаемся. Иду по улице и улыбаюсь, вспоминая о небрежно снятом Джековом фильме и о слете супергероев.

На следующий день я набираю номер, который Джек написал на ресторанной салфетке, а рядом пририсовал ковбойскую шляпу. Никто не подходит. Звоню еще и еще: неужели я больше никогда их не увижу?

Они просто переехали. Поэтому-то я их и потерял. Теперь я знаю, где они живут и как их найти, но вот телефона там нет. Режиссер, и без телефона?

Мэтт (к которому я уже проникся) снова устроился работать на бензоколонку, в компанию «Шелл». По его словам, это одна из самых нечестных и жадных компаний, и цистерны у них дырявые. «Шелл» вроде бы владеет рекламным агентством, для которого я иногда делаю заказы. Мэтт отхлебывает пиво и не спеша произносит: – Эти нефтяные гиганты банальны, злобны и ленивы. Они расползаются по миру, как чума.

Когда они вместе, Мэтт обнимает Джека и нежно чмокает его в гладкие уши и руки.

«Ковбой Немо» обрастает подробностями. Всех героев Джек назвал одним именем – Немо, однако для удобства у них есть порядковые номера. Общаются они на языке под названием «экологийский». Оказывается, они не совсем супергерои, их возможности ограничены. Они и не киберы, как я было подумал, а люди со сверхъестественными способностями. На слет они собираются для того, чтобы научиться этими способностями управлять: как правильно левитировать, как записывать информацию в мозг* и так далее.

* Каждый Немо может записывать любую зрительную или слуховую информацию, чтобы потом просмотреть или прослушать. Хотя объем памяти для записи ограничен, эта способность бывает очень кстати, особенно если нужно куда-то ехать и запоминать дорогу.

Немо съезжаются в Немоленд с разных концов земли и даже вселенной. Между ними проходит довольно забавное соревнование, причем одно из заданий – поднять силой мысли огромный стальной шар. Немо-победитель остается в Немоленде, а все остальные отправляются домой. Поэтому в Немоленде живут только победители прошлых лет. Правда, победитель 1989 года уехал (сбежал), упросив вахтера открыть ему потайной люк, вернулся в родной город и стал алкоголиком. Почему – не знаю. Об этом Джек мне не рассказал. Видно, сам еще не придумал.

– По-настоящему летать они не умеют, – добавил Джек. – Зато, если очень-очень постараются, могут зависать в воздухе. На небольшой высоте, секунд на десять – и то с большим трудом. А еще у этой левитации есть побочный эффект. Она сопровождается громким стуком.

Любопытно… Джек никак обкурился. Похоже на то, да?

Очень может быть, что они просто меня дурачат. Иногда и не разберешь, серьезно они говорят или в шутку. Не удивлюсь, если после моего ухода они захохочут как сумасшедшие. Впрочем, от этого сюжет ничуть не проигрывает. Даже лучше, если они все это придумали на ходу.

Пока есть всего один эпизод фильма, а нужно написать целый сценарий.

Пару дней спустя я случайно встречаю Джека в центре, у фонтана в парке, который мы называем «Парк параноиков». Предлагаю оплатить его работу над сценарием, но чем-то идея ему не нравится.

(Тогда, может, по бартеру?)

Он возражает: мол, я не должен ему платить, и переводит разговор на другую тему. Я вернусь к этому вопросу, но сначала Джека нужно найти, а как я уже говорил, у него нет телефона.

Я еду в офис и вдруг вижу Джека на мотоцикле. Он сидит сзади. Я кричу прямо из окна автомобиля:

– С деньгами тебе не понадобится другая работа!

Джек что-то говорит водителю. Мотоцикл скрывается из виду.

Может, он хочет обдумать мое предложение. Едва ли ему так уж хочется где-то работать – думаю, он согласится. Или просто прикидывает, сколько запросить денег. Но я не миллионер. Или он тянет резину, чтобы я дал побольше.

Я не называл точной суммы, просто предложил оплатить сценарий. Джек – хиппи, значит, к деньгам равнодушен.

Они с Мэттом могли бы писать сценарий вместе.

Я нахожу мотоцикл в потоке машин и снова высовываюсь из окна:

– Бери с собой Мэтта! Тогда он пошлет к черту бензоколонку!

В теплой компании можно и поработать.

После долгого обсуждения Джек уже почти готов согласиться. И все-таки глядит подозрительно.

– Ребята, будет клево! – Пытаюсь говорить с ними на одном языке, но это их еще больше настораживает. Что ж, на их месте я бы тоже не доверял пухлому лысеющему мужчине в бежевом плаще и лакированных мокасинах, да еще с зонтиком. Пятидесятилетние мужики, беседующие с молодыми парнями вроде Джека и Мэтта, всегда вызывают подозрение.

Глава 2

Чтo же на самом деле случилось с двумя рок-звездами – Блэки из группы «Дилл»* и Блейком** из группы «Спичлесс»***? Если проанализировать все обстоятельства (очень интересующие флоридских тинейджеров), мы обнаружим, что якобы пропавший Блейк в действительности никуда не пропадал. Блэки прекрасно знала, где находится ее муж-«звезда». Он сбежал из реабилитационного центра и вернулся в Стабтаун. Об этом Блэки было известно из достоверных источников: в частности, от его соседа по палате, который сообщал, куда делся Блейк, всем желающим. Соседом этим, а точнее, доносчиком, оказался некий Лонни Трэкс, вокалист группы «Нюд Честер»****, игравшей на разогреве для вышеупомянутых «Спичлесс». Реабилитационки для него – второй дом, и с Лонни наверняка знаком каждый, кто там побывал.

* Здесь и в следующих примечаниях: вымышленное название реально существующей группы. От англ. dill – «укроп».

** И Феликс, и Блейк зарабатывали столько, что, сложив эти деньги, можно было бы купить весь Саскватч. Погибли они тоже приблизительно в одно время, вот я и ищу параллели. Оба жили в постоянном напряжении, потому что часто сами усложняли себе жизнь. Они были кумирами стольких людей, что чувствовали себя старше своих лет. Попятно, что им приходилось как-то расслабляться: вечеринки, наркотики и так далее. Но в какой-то момент это расслабление стало самоцелью, они потеряли себя, что и привело их к трагическому концу. Феликса по крайней мере. У Блейка был свой способ оттянуться по полной программе: закрыться от всех в каком-нибудь чулане и заказывать оттуда по телефону дорогущую сельскохозяйственную технику.

*** От англ. speechless – «безмолвный».

**** От англ. nude – «обнаженный» и Chester – «сыр честер».

Группе проблемы Блейка с Блэки порядком поднадоели. Да, Блейк – лидер, фронтмен, но сколько можно терпеть его эгоистичные выходки? Все* уже давно подумывали об уходе.

* По некоторым подсчетам, в группе было восемнадцать человек, хотя точно никто не знал.

Частный детектив, нанятый Блэки, решил, что платит она ему только для отвода глаз, а знать, где муж, не очень-то и хочет – и публика приняла это за чистую монету. Люди, внимательно следившие за развитием событий, в тот момент поверили бы во что угодно: например, что Блэки – на самом деле переодетый женщиной Нил Армстронг. Подумаешь, эка невидаль! Блэки обвиняли во всех смертных грехах. Она высосала кровь из нашего кумира! Она его погубила, как Йоко Оно – Джона Леннона. Она во всем и виновата.

Блейк пытался сдвинуть тяжелую глыбу рок-музыки и подняться на вершину чарта в журнале «Роллинг Стоун». Он читал все, что писали критики о нем и о группе, и мечтал раскрыть тайну популярности. Это не удалось еще ни одному рок-музыканту, но он-то уже завоевал признание, значит, мог бы взломать код и остаться наверху. Впрочем, он хотел этого, потому что только так мог выразить свое отношение к группе – ко всем восемнадцати членам – и к жене. Посмотреть им в глаза и сказать, что любит их, он не умел, хотя в его сердце жили только они – и жажда успеха, конечно.

В Манифесте панковского движения, написанном где-то в середине семидесятых в знаменитом нью-йоркском клубе «КБГБ», Ее Величество Популярность объявлялась самым важным в жизни. Для Блейка группа, жена и тройняшки* явно стояли на втором месте – после него самого. И это очень действовало ему на нервы.

* За два года до последнего американского турне Блейка жена родила ему мальчиков-тройняшек. Их назвали Билл, Бинки и Бартоломью.

Теплым флоридским вечером Блейк шел по разделительной полосе восьмиполосного шоссе Орландо. Он следовал за солнцем, которое садилось где-то по другую сторону местного аэропорта. Аэропорт был уже близко, судя по оглушительному реву огромных реактивных самолетов, чуть не задевавших Блейка шасси. Ноги его поочередно поднимались из давно не стриженной травы сами собой, как будто к щиколоткам привязали воздушные шарики с гелием: фух-фух-фух!

В голове шумело после долгого бега по сложному маршруту, заранее спланированному и теперь методично претворяемому в жизнь. В этом не было особой необходимости: орландский реабилитационный центр «Облачко» почти не охраняют. Перебраться через восьмифутовую стену ему кто-то помог – Лонни, что ли. «Как бы мистера Трэкса за это не выгнали», – подумал Блейк.

Он гарцевал по разделительной полосе под свист проносящихся мимо автомобилей, и вдруг к нему пришла ужасная мысль. Люди, которые едут мимо и скорее всего слушают по радио его же песни, люди, которые в любой момент могут его переехать, как бродячую собаку (а он и был бродячей собакой), нуждаются в нем. Им нужно его «Я». Он как наяву слышал рев толпы. Рев доносился из магнитол и перекрывал пронзительное завывание турбин над головой. Толпе нужен он, нужны его жизнь и даже его дерьмо.

Потому что своей жизни у них нет. Печально, но факт.

У них нет своего собственного «я». Им нужен Блейк, который скажет им, во что верить.

Кто-то, за кем можно идти. Как овцам. Он – их пастух, и это его тоже очень злило.

– Чертовы овцы, – пробормотал он, перепрыгивая с ноги на ногу.

«Они идут за мной», – подумал Блейк, спотыкаясь о большой бумажный стакан, брошенный в его сторону, и решил перейти шоссе.

– Я им нужен. Я им нужен все больше и больше. Я не могу им помочь, – произнес Блейк вслух, однако люди внутри автомобилей его не слышали. Поэтому, направляясь к заграждению, он казался очень жалким и одиноким. Он продолжал нести бред про фанов-овец, а лицо его покраснело, как свекла, от закатного солнца и от раздражения, вызванного собственным нытьем.

Но тут пришла еще одна мысль: мне некуда деваться.

Что привело Блейка в такое состояние – последствия собственных поступков или судьба, – никто не знает и по сей день.

По всей видимости, сработало сразу несколько факторов:

1. Жена, которая собралась его бросить.

2. Но еще не бросила.

3. Альбом, который опускался в чартах все ниже и ниже.

4. Дорожные и сельскохозяйственные машины.

5. Его конкурент, Тони из группы «Крим Спинидж» который спал с его женой и…

6. Альбом Тони, который занимал в чартах верхние позиции.

Казалось, что метафорические воздушные шарики, привязанные к ногам, вот-вот поднимут его и унесут за облака. И все кончится.

Когда-то на концертах он мог заставить гитару сказать «Привет!» или «Город Бойсе, штат Айдахо!..». Он извлекал из струн человеческие звуки. Однажды в турне его гитара провизжала: «Пошли все к черту! Ненавижу вас! Хочу умереть». Впрочем, слова относились к звукооператору и взятой напрокат системе усиления, но каждый музыкальный критик все равно усмотрел в этом свой смысл. Наверное, раздолбанную акустику стоит поблагодарить за многие творческие находки.

Он говорил гитарой, а писать не умел. Да и зачем ему было писать, если от его крика волосы на затылке становились дыбом и тянули тебя прочь со стадиона?

Блейк перебрался через бордюр и странной спотыкающейся походкой двинулся дальше. Дойдя до проволочного забора, он повернул к аэропорту.

Рейс «Дельта Эрлайнз» номер 189 из Орландо в Нашвилл, а оттуда в Стабтаун. Чтобы не забыть, Блейк повторял про себя: девятнадцать тридцать, выход шестнадцатый.

Откинув назад светлые волосы, он посмотрел на дорожные знаки. Машины послушно ехали направо, где их становилось все больше – как всегда в аэропорту перед выходными. Красивый парень. Очень красивые глаза. И удивительно красивое выражение замешательства на лице.

Глава 3

Я приглашаю Мэтта и Джека на следующие выходные к знакомому рок-продюсеру на барбекю. Там будут одни геи, так что пусть себе притворяются воркующими голубками сколько душе угодно. А если это выйдет за рамки пристойности? С другой стороны, все когда-нибудь выходит за рамки пристойности.

Бен* говорит: «Возможно, они вовсе и не притворяются». Впрочем, я не верю, что они влюблены. Они занимаются любовью, не более того. Но не любят.

* Бен – художник по декорациям в рекламных роликах Спанки. Бен худой, а Спанки полный. Спанки медлительный, а Бен быстрый. Бен сообразительный, а Спанки занудный. Они очень странно смотрятся вместе. На работе Бен всегда говорит о мальчиках. Без остановки. Иногда в его рассказах фигурирует воображаемое существо по имени Мальчик. Мальчик с большой буквы – символ всех мальчиков в мире, божественный образ, которому Бен поклоняется. Бен немного извращенец, хотя таковым не считается. Иногда Спанки теряет его из виду, и ему кажется, что тот его избегает. В таких случаях Спанки обычно уходит в сторону и не требует к себе внимания.

Хотя кто их поймет, сегодняшних юнцов? Может, и любят. Мэтт и Джек… И любовь для них – часть чего-то большего. Часть жизни в широком смысле. Самом широком… Не нравится мне об этом думать.

Как-то, сидя у реки, мы снова обсуждали сценарий «Ковбоя Немо». Джек не сводил пристального взгляда с воды и на все мои вопросы отвечал тихим «м-м-м» и «ага» – будто я ему надоел. Будто я прошу его заняться со мной любовью! И его хочу (или хочу его обмануть). Оказалось, что вчера покончил с собой его любимый музыкант и друг Блейк – какой-то молодежный идол.

Вода отражалась на его лице, словно оно стеклянное или хромированное. Мне пришло в голову, что Джек похож на Феликса Арройо. Видимо, этим он сразу меня и привлек – своим сходством с Феликсом.

Иногда Джек носит черную футболку с маленькими разрезами на груди. Он сделал их сам, бритвой. В этой футболке он выглядит каким-то оборванным. Волосы у него такие густые и жирные, что можно причесать их как вздумается, даже поставить дыбом. Сейчас он затянул их узлом. Его внешность – «нежного» типа. А еще – кожа. Это самое главное доказательство: смуглая, с довольно большими порами. Точь-в-точь как у Феликса. Он вылитый Феликс. Его двойник. Невероятно! Видели бы его наши общие знакомые.

Тихим и низким голосом Джек пробормотал: – Производители пластиковых стаканов, в натуре, занимаются скучным, но очень прибыльным делом. Типа как само зло, которое скучно по сути.

Бормочет! Еще одно поразительное сходство!

У него – Джека-лицо персонажа из японских мультиков-анимэ. Совсем как у Феликса: острый подбородок, на лоб свисает прядь волос, подпухшие, словно заспанные голубые глаза и обаятельная (неулыбчивая?) улыбка.

А еще Джек полон любви. Просто ходячая любовь какая-то. Он лучится любовью и сочувствием ко всему, что его окружает, – словно это он сам, только в другом физическом воплощении.

Их сходство меня гипнотизирует. Те же уши, те же руки, тот же голос – но это не он, не Феликс. Мне не по себе от таких мыслей. Получается как-то нечестно по отношению к Джеку.

По-моему, Джек знает, что меня смущает. Он; наверное, хочет поговорить со мной об этом, но боится*.

У Джека тоже есть дружная компания товарищей-единомышленников. Они часто встречаются, даже ездят вместе, как странствующие трубадуры.

Ах да, Джек признался, что, кроме смерти Блейка, его расстраивает и то, что ему не дали напрокат школьную камеру. У него неприятности или ему неприятно – я толком не расслышал. Его занесли в черный список за нарушение общественного порядка на церемонии награждений. По киношколе, мол, ходят странные слухи, что он вышел на сцену за наградой совершенно голым.

За такое зрелище я бы не пожалел денег.

Он добавил, что «спонсоры» очень оскорбились. Кто эти спонсоры, я не разобрал. Скорее всего «Либерти филмз» – вот смешно!

Думаю, им куда больше не понравилось, что после Джека на сцену поднялся Мэтт, спустил штаны и показал им задницу, после чего поцеловал Джека, засунул микрофон в рот и стал двигать головой так, будто делал минет**.

* Джек действительно знает, что похож на Феликса. Это сходство стало частью его жизни. Феликса все знают по рекламе, и Джеку нередко приходится отвечать любопытным: «Нет, я не он». Феликс был хорошо известен и в Техасе, где Джек жил раньше. Так что Спанки – не единственный, кто заметил, что Джек – вылитый Феликс Арройо.

** Мэтт повел себя так потому, что решил, что присутствующие на награждении относятся к себе слишком серьезно. Ему крайне не понравилось пышное шоу с танцовщицами-двойниками сестер Леннон и джаз-бэндом, разодетым, как солдаты в увольнении. Пусть их с Джеком тоже отметили, но организаторы слишком сосредоточены на деньгах: почти все награды получили рекламные и технические фильмы. Правда, Мэтт все не так понял. Рекламные и технические фильмы отметили потому, что других в Саскватче не снимают.

Если спонсоров это и вправду задело, лучшего приложения своим усилиям он и найти не мог. Впрочем, больше никто особо не возмутился, кроме администрации киношколы, которая теперь в качестве наказания не выдает Джеку камеру.

– А пленка сколько стоит! – пробормотал Джек. Не знаю, к чему это*. С ним бывает. Может, опять обкурился.

– Я слышал, про это напишут статью.

– Кто напишет?

Он засмеялся (что бывает крайне редко):

– Не знаю, в натуре!

Не знает… Всего лишь слухи, но я-то смотрю на них как… скажем, как профессионал. Которому отлично известно, что статья – это одно, а кто пишет статью – совсем другое.

А вот ему это неизвестно. Ну не может парень вроде Джека – техасский хиппи двадцати одного года, двойник моего погибшего друга и компадре Феликса Арройо** – знать обо всех тонкостях публичной жизни. Хотя, если они с Мэттом будут и дальше вести себя в том же духе, очень скоро узнает.

Эти юнцы – маргиналы, хоть и умеренные. Щедро пересыпают свою речь словечками вроде «типа» и «в натуре». Как вы думаете, спустить штаны на церемонии награждения – бунтарство? Я, пожалуй, не настолько современен. И все-таки что-то в этом есть… Чем-то мне их поступок импонирует… Я почти готов считать его признаком ума и чрезвычайной прямоты.

Джек смотрит, как пурпурный закат за рекой снова оттесняет Саскватч в темноту.

* Он имел в виду фотографов, которые были на церемонии. Выходку Мэтта стоило запечатлеть для истории, но Джек решил: не снимали, потому что не хотели расходовать пленку. Логично. Но на самом деле он тоже все не так понял. Просто те застыли в шоке и не успели отреагировать.

** Феликса Арройо не стало по страшной случайности, которую не могли предвидеть даже самые близкие друзья, – как и любой несчастный случай. Такое не забыть и не исправить, и это понимали все, кто его знал. Всем хотелось повернуть время вспять, чтобы смерти Феликса не было, чтобы о ней не писали в газетах. Именно это Джек и собирается сделать (и не только это).

Глава 4

Я живу в большом городе, в особняке. Я лежу в постели на синтетической подушке и думаю, как хрупко все живое. Я чувствую это. Все живое. Даже то, что считаешь самым прочным на свете, вдруг оказывается очень хрупким. А люди еще и стреляют, летают на самолетах и прыгают с верхотуры. Мне нужно понять, насколько хрупок весь мир. Тогда я смогу ему как-то помочь.

Привет, братан!

Мы тут спелись с одним парнягой-рекламщиком по прозвищу Спанки. Выглядит так, будто вот-вот обосрется. То есть чумной какой-то. Можно терпеть, но в небольших дозах. И все-таки мне кажется, он нам сигналит. Типа, нужно познакомиться с ним поближе. Не знаю почему. Сигналит, и все тут. Мэтт не против, вроде как он знал его там, по ту сторону, и меня тоже знал. И я его, наверное. Рассказал бы ты нам о старом уровне, а то я ни черта не помню.

После тех уровней никак не привыкну кое к чему. Я не в своей тарелке, потому что Мэтт сказал, что был моим любимым рок-музыкантом до того, как я попал на новый уровень*.

* Уровень, о котором пишет Джек, – часть измерения под названием Розовое. В этом измерении нет привычного нам линейного времени, и уровни молено «тасовать». Это ребята и учатся делать, чтобы путешествовать в пространстве и времени. Наука сложная, и у них еще не все получается.

Хорошо, что сейчас он тут, мы можем друг о друге заботиться. Но надо бы узнать друг друга получше. Может, забалдеть вместе? С ним не скучно, но вообще чувак припыленный, квасит не в себя. А еще мы оба забыли почти все, что было до путешествия.

Кстати, мы как раз взялись вербовать народ на курсы по выходу на уровень-2. Ты мне эту идею подал, так и сделаем: будем собирать их на маленькие сейшны, типа по-соседски, и рассказывать, куда мы их хотим взять. Лучше говорить все как есть, правда? Знаешь, я уже раз пробовал. Тут неподалеку был «счастливый горшок» -это такая вечеринка, когда каждый приносит свой горшок с… едой, а ты с чем подумал? (Ха-ха.) Так вот, пришли мы на этот «горшок» и все им как есть расписали. Причем народу дико понравилось. Половина ребят вообще признались, что всю жизнь только этого и ждали. Просто, как пятью пять: все записались, сдали деньги и все такое.

Будем продолжать в том же духе. Жди писем. А пока мы поснимаем кинчик.

Слушай, что мы под киношников косим – самое то, на пятерочку. Только зря ты нас умно выражаться не выучил. Хотя не страшно, мы как раз на фоне всех этих тупарей классно смотримся.

Тут я всякие сценарии придумываю и потом рассказываю голубому рекламщику. Надеюсь, он не станет меня совращать. Ничего, справлюсь.

Эй, брательник, может, поснимаем вместе, когда вернемся? Было бы круто. Есть у меня одна идейка под кодовым названием «Немо». Напишу попозжее.

Ну ладно, пока все. Никто не вломится в передачу? Хотя у тебя все схвачено, ты ж у нас умняга Ну, чао.

Мир тебе!

Джек.

Глава 5

На улице почти сумерки. Свет хороший, но его мало. Некоторые жители Саскватча не выключают дома свет даже днем, чтобы не жить в потемках. В темноте человек склонен к самокопанию, а от этого и застрелиться недолго. Нам не хватает света, очень не хватает. Может, поэтому здесь так много специалистов по освещению.

Умелое телевизионное и сценическое освещение – вот что сделало Саскватч родоначальником инфорекламы. Это уж потом в игру вступил Лас-Вегас. Кроме нас, мало кто прячется от дождя в душных залах и снимает ролики. Кроме нас, мало кто сидит дома и их смотрит.

Ух ты! Только что позвонил Джек! О боже, он сказал, что придет с Мэттом на барбекю! Спайк* на велосипеде заехал к ним и передал, чтобы они мне позвонили (у них ведь нет телефона). Спайк легко согласился: как я понимаю, у них там куча травы, значит, есть что стрельнуть. Он это дело любит.

Меня только одно тревожит: а вдруг Мэтт завтра работает на бензоколонке? Вот облом будет! (Это словечко я от них подцепил.) С другой стороны, тогда они не устроят очередной спектакль. И не поставят меня в неловкое положение перед друзьями. Не будут говорить «типа», курить травку и целоваться без любви. Только почему-то я даже хочу оказаться в неловком положении.

* Спайк – веселый рекламный ведущий-любитель. Он мечтает о славе, а пока она не пришла, глушит кофе эспрессо в центральной кафешке. Для своих лет он ростом не вышел и очень из-за этого переживает. Недавно он снялся крупным планом, чтобы рассылать фотографии рекламным режиссерам, но признался мне, что на кастинги ходить боится: а вдруг подумают, что ему пятнадцать? Мне не пятнадцать! – говорит, сжав зубы, словно это трагедия всей жизни. Наивный: некоторые на его месте были бы вне себя от счастья. Но он всегда выглядел на пятнадцать, и даже сейчас, когда ему стукнуло двадцать шесть, кажется этаким милым светловолосым пятнадцатилеткой. Ты уж извини, Спайк. От многозначного англ. слова spike, обозначающего небольшие острые предметы, в т.ч. «молодая скумбрия» и «неразветвленный рог молодого оленя».

Я пристрастился к ощущению неловкости, вот что! Как они, наверное, пристрастились к своей травке. Это я только что понял.

Интересно, у всех так?

Все, больше о Джеке писать нечего. Жду новых событий.

В центре города, у бара «Келли», я неожиданно встретил Мэтта.

Похоже, он потихоньку становится алкоголиком. Не будь он так молод, я был бы в этом уверен. В детстве Мэтт занимался профессиональным лыжным спортом. Интересно, бил ли его отец? Кто-то наверняка бил: уж очень он беспокойный. А если и нет, то теперь он бьет себя сам.

Мэтт говорит, что его отец пишет книгу:

– Трактат о розовом цвете. Мой предок кропает ее всю жизнь и никак не может закончить. Он вообще странный. Говорит, что это цвет отеля «Беверли-Хиллз», где он часто бывает. И цвет внутриутробный, in utero*.

* Мэтт просто подшучивает над Спанки, предполагая, что упоминание о женских интимных органах вызовет у того неловкость. Предположение оказалось верным. К тому же ему нравится вводить других в заблуждение каким-нибудь замысловатым образом.

Ему-то откуда знать? Еще не хватало, чтобы он начал рассказывать мне о своей девушке! Ненавижу подобные откровения.

– «Розовый» обозначает высшую степень красоты и совершенства, – продолжает Мэтт. – Например, «видеть в розовом свете» значит считать кого-то или что-то идеалом. Розовый оттенок со временем приобретает выцветшая кинопленка.

– Да знаю…

– Этот цвет очень любила Джуди Гарленд, это ты тоже знаешь? В розовый выкрашены стены в вытрезвителе. Сначала это успокаивает, но через восемь часов просто сходишь с ума, если не сошел раньше. – Мэтт идиотски ухмыляется.

Видно, Мэтт неплохо знаком с американскими вытрезвителями.

– А ты по вытрезвителям спец, да? – подзуживаю я, но он продолжает ухмыляться.

– Розовый цвет был символом Римской империи. Он сочетается с голубым…

Молодец, Мэтт! Вот это по-нашему!

– Это цвет силы и, типа, секса. Это цвет свиней, в которых мой батя души не чает. Представляешь, чувак? Он без них жить не может.

Значит, его отец держит свиную ферму. Этакий эксцентричный фермер-свинолюб.

– В первый раз он рассказал мне о книге за ужином в «Беверли-Хиллз»: типа, может, я сниму по ней фильм. Битый час что-то там вещал, но я только ушами хлопал. Слишком тихо говорил. – Мэтт покачал головой, словно это его расстраивает до невозможности. Странный он какой-то. Загадочный. Не пойму: правду он говорит или так, на ходу сочиняет?.. Часто люди только делают вид, что говорят серьезно.

Я спрашиваю Мэтта, нельзя ли эту книгу почитать.

– Мой отец уже давно с ней носится, но самой книги так и нет, одни разговоры.

Так что он мне мозги пудрит?

– В книге есть три необычных здания, – продолжает Мэтт. – Отель «Беверли-Хиллз», «Королевский отель» на Гавайях и дом его матери. И отели, и дом розовые… Через несколько месяцев после того разговора я нашел у него на ранчо книгу с пустыми страницами, в переплете из свиной, типа, кожи. Туда он и хотел вписать эти здания. А на книжке какой-то золотой фигней выдавлено название: «В Розовом».

Вернемся к Джеку, братья и сестры. В последнее время он пишет новый сценарий под названием «ПОДРОСТОК». О каком-то подростковом кумире. Он это тоже на ходу сочинил? Главную роль, мол, сыграет Мэтт. Но Мэтту уже за двадцать, какой из него подросток? Джек, очевидно, считает, что возраст не помеха. Говорит, что Мэтт похож на Брэда Питта. А по-моему, на Харпо Маркса. Тут мы расходимся. И все-таки Мэтту двадцать два года, с этим никто не спорит. Так как он собирается играть?

Джек возражает:

– Ты посмотри на этого чертова Люка Перри. Мужику сорок, а он играет старшеклассника!

Я и не знал! Одии-ноль. Пересматриваю свое мнение. Конечно, он прав.

Спрашиваю, не умирает ли их подростковый кумир от передозировки (я тут же вспомнил о Феликсе, и Джек, кажется, тоже).

– Нет, его просто сбивает с ног ветром.

Ха-ха-ха!.. Сбивает с ног… вот умора! Уж и не помню, когда смеялся в последний раз. Наверное, повода не было. Но Джек смотрит на меня так, словно его жалкая шуточка не заслуживает такой реакции. Ему не нужна ограниченная аудитория с примитивными вкусами. Прошу его дать почитать сценарий, но он говорит, что еще не закончил. Гм… Мои подозрения растут.

И тут Джек бормочет (думаю, специально для меня), что он низкого мнения о книгах, что это просто кучи камней, о которые спотыкаются те, кто идет по исхоженным тропам. В лучшем случае книги – сигнальные костры, привлекающие внимание путешественников*. …обкурился…

* Джек украл цитату у Джона Мюира, защитника природы и основателя клуба «Сьерра». Мюир писал, что у него низкое мнение о книгах – что, впрочем, не помешало ему стать автором целых семи. Ну-ну…

– Что еще слышно? – спрашивал далекий и тихий голос Феликса сквозь треск и шипение на линии. – Что у тебя?

Мы разговаривали по телефону за несколько дней до трагедии у ночного клуба.

– Ну, не знаю… – тянул я, теребя бахрому афганского ковра, где в узоры вплетались изображения русских танков и пулеметов.

– Расскажи еще что-нибудь, – просил он.

– Ну вот, сегодня ехал на машине и встретил старого бойфренда.

– Да?

– И не знал, что сказать.

– Может, в таких случаях и не нужно ничего говорить?

– Очень хотелось. Поболтать бы, как в былые времена, но где там.

– Как интересно! – Таким тоном, как будто на самом деле ему совсем неинтересно.

– И все-таки ума не приложу, о чем, черт побери, с ними говорить, когда они столько обо мне знают! – сокрушался я.

Праздная, ничего не значащая болтовня. Но она соединяла через хриплую телефонную линию две живые души.

Я считал Феликса старым другом, хотя познакомились мы не так давно. У него была необычная внешность: смугловатая кожа с крупными порами и пепельно-русый задорный чуб, который стал частью его экранного образа.

Феликс обожал разные истории. Сесть в кружок и травить байки день и ночь напролет – вот его любимое развлечение. Все его друзья умели рассказывать интересно, а он, пожалуй, лучше всех.

Больше всего мне нравился его рассказ о том, как он летел в Европу.

Он и так был не в своей тарелке, а тут еще эта истеричная старушонка прямо через проход, которая попала в самолет впервые за свою долгую жизнь.

– Она была в черной шелковой блузке, на шее – колье из настоящего жемчуга. Она хныкала, тряслась и нервно озиралась. Ее сморщенное лицо сковала маска ужаса, – описывал старушку Феликс. – А летели мы со скоростью шестьсот миль в час на высоте пять тысяч футов. Вдруг она увидела что-то в иллюминаторе и вся обмерла. – Феликс приподымался со стула, пристегнутый воображаемым ремнем. – «О боже!!! – завопила она. – Смотрите!!!» Она наставила дрожащий палец на иллюминатор, и маска ужаса на ее лице задергалась. – Феликс изображал все это пантомимой. – «Боже!!! Да посмотрите же!!!! Самолет!!! САМОЛЕТ… САМОЛЕТ!!!» У меня тоже начинает сносить крышу. – Феликс показывал жестом, как у него «сносило крышу». – Я на грани истерики, и ее совершенно клинические глюки передаются мне! Не в силах сдержаться, я смотрю в ее иллюминатор и вижу… то же, что и она: самолет, летящий в противоположном направлении. Но страх убеждал бабку, что самолет не летит, а падает. Огромный лайнер, охваченный пламенем, падает, падает вниз. Как будто у него отказал двигатель, устал от дальних перелетов. Или, – задумывался Феликс, – в ее воображении самолет падал потому, что ему откусил крылья дикий ветер – или летучее чудовище…

«Он… он… он… – заикалась она, тараща глаза на самолет, – он… ИДЕТ ВНИЗ!!!»

Ее муж, благовоспитанный британец в аккуратно выглаженном костюме в синюю полосочку, с усами, похожими на большую белую щетку, обнимал ее за плечи, увещевая: «Да что ты, милая! Что ты, самолетик просто летит мимо, видишь? – И махал рукой, изображая беззаботный «самолетик». – Вот видишь, милая, он летит себе дальше».

Старушка притихла. Какое-то время она только тихо гудела, как шмель. Но стоило ей взглянуть в иллюминатор, как все началось сначала.

«Нет, он не летит! – вскочила она, срывая с себя ремень безопасности. – Он идет вниз! ОН ПАДАЕТ!!!» Она вопила, рыдала и стонала одновременно, и на лице ее отражалось столько оттенков страха, сколько, наверное, было поводов не садиться в самолет. «Он падает!!!» – снова и снова твердила она.

Я и сам очень боюсь летать. Вот я и заразился ее страхом и тоже закричал: «Где?!!»

«Там!!! Там!!! Видите, мы… мы падаем!!!» – Ее била дрожь.

Конечно, в иллюминаторе она видела не наш самолет, а чужой. Но логика у нее отказала, и она была абсолютно уверена, что падаем именно мы, причем прямо у нее на глазах. Что бы она ни увидела – решила бы, что это она сама или самолет, в котором она летит. Например, если бы она увидела… – Феликс рылся в памяти в поисках подходящего примера – …морского котика! Если бы она увидела морского котика, то решила бы, что летит в котике!

Муж сердито глянул на меня через проход, как будто хотел сказать: «Вы только делаете хуже, не слушайте ее, прошу вас!»

И снова принялся ее успокаивать. Старушка села, не переставая дрожать. Из нее вырывался звук, похожий на гудение в водопроводных трубах: «Ооооооо… ооооооооооооууууууу…»

Потом, – Феликс обводил взглядом гостиничный номер, набитый зачарованными слушателями, – ночью – ведь это был трансконтинентальный перелет, а он длится часов десять, – так вот, ночью я крепко уснул. И вдруг самолет попал в турбулентный поток, и салон затрясло. Это вырвало меня из глубокого сна, братья и сестры.

Перед сном я надел наглазники. Поэтому, открыв глаза, решил, что уже умер и меня засасывает страшный черный водоворот. Срывая наглазники, я вскочил и заревел: «МАТЬ ТВОЮ!»

Осмотревшись, он обнаружил, что все пассажиры спят – кроме старушки. Она вцепилась в спинку сиденья и огромными глазами смотрела на Феликса, почти неслышно выводя свое «ооооооооууууууууу». Ее муж принял три таблетки снотворного и спал как убитый.

– Н-да, – задумчиво произносил Феликс. – А я-то думал, что это я боюсь летать.

Вот такие у него были истории… Эта меня особенно веселила, да и его тоже. Он всегда смеялся, когда ее рассказывал.

Однажды, приехав в Лас-Вегас на фестиваль инфорекламы, мы сидели в гостиничном номере и болтали. Феликс признался, что до девяти лет у него не было чувства юмора. Он просто не понимал, что такое юмор. Смеяться он умел, но что шутку можно придумать или рассказать, совершенно себе не представлял.

– Когда я был маленьким, то до девяти лет не ходил в школу. А ребята в школе рассказывали друг другу детские анекдоты. Я не мог понять, о чем они. Мы просто долго жили, как на необитаемом острове, и смеяться было не над чем. Что-то незамысловатое могло меня рассмешить, но уж точно не анекдоты. Я не понимал, в чем соль. Когда анекдот заканчивался, я качал головой и уходил. Родители никогда не говорили мне, что нужно реагировать по-другому. Сами они тоже никогда не шутили. Вот поэтому лет до девяти я не слышал ни одной шутки. И только потом до меня постепенно начало доходить, над чем смеются другие.

Мне этот рассказ очень понравился. Из него вышел бы неплохой фильм: «Мальчик, который не умел смеяться» или что-то в этом роде.

А еще у Феликса были проблемы с улыбкой. Вернее, с ее отсутствием. Для рекламного актера отсутствие улыбки – смертный приговор. В рекламе продуктов питания очень важно уметь «укусить и улыбнуться», так что Феликс или отказывался рекламировать продукты, или применял другую тактику: например, «укусить и поднять бровь». И получалось здорово, потому что в нем было что-то очень притягательное. Его обаяние все компенсировало. Этим он напоминал Элвиса Пресли; между прочим, Феликс тоже играл на гитаре. Еще шестилетним мальчишкой он собирал вокруг себя толпу взрослых, наигрывая разные песенки и разговаривая с ними.

Когда он погиб, я стал искать объяснение его смерти. Вот как я рассуждал: допустим, мы с Феликсом вместе пришли на вечеринку. Он заговаривает с какой-то девушкой, а я – со старыми знакомыми; например, обсуждаю законопроект о землевладении, который вот-вот попадет в Конгресс. Феликсу девушка очень понравилась, и он мне шепчет, что уходит вместе с ней, а со мной увидится позже. Я остаюсь на вечеринке и не впадаю в панику: ведь мы еще увидимся. Все равно я сейчас разговариваю не с Феликсом. С ним я поговорю завтра или на следующей неделе. В любом случае я пробуду на вечеринке столько, сколько захочу. Может, еще пару лет, а может, и тридцать-сорок. А потом снова встречусь с Феликсом, так? Все мы уходим с вечеринки, только он это сделал раньше. И теперь нам есть к кому уходить. В том, что смерть забрала его так неожиданно, скрыт какой-то смысл. По-моему, он просто отправился в другой мир на поиски приключений.

Последний раз мы с ним говорили по телефону. В конце я сказал:

– Ну, увидимся позже. А Феликс ответил:

– Кто знает…

Джек все больше и больше напоминает мне Феликса Арройо. Джек мечтает о режиссерской карьере. Феликс тоже хотел стать режиссером и больше не играть подростка. В конце концов, ему стукнуло двадцать два – какой уж там подросток. Когда-то эта роль ему подходила, но время летит.

Ладно хоть ему не пришлось притворяться шестнадцатилеткой в сорок. Может, поэтому он и погиб? Чтобы не играть эту роль всю жизнь?

Вот бы рассказать Джеку о мире инфорекламы, научить его всему, чему не успел научить Феликса… Он ставит перед собой высокие цели и добивается результатов, пусть и очень любительских. Вот мне и хочется помочь Джеку, взять над ним шефство, что ли.

Но чему я в состоянии его научить? Всяким мелочам. Например, как арендовать для съемки ролика сцену и складные стулья.

В общем, помогу ему сходить с ума. Впрочем, он уже сумасшедший. Правда-правда. Именно поэтому я с ним общаюсь: меня притягивает его сумасшествие. А еще то, что он точная копия Феликса – словно того перед смертью ксерокопировали.

Иногда мне кажется, что Джека разыскивает полиция. Возможно, из-за этого он и живет в Саскватче, а не в своем родном Техасе. Боюсь, что я прав.

Жизнь Джека и Мэтта окутана тайной. Они не называют своих фамилий. Я не знаю, где они живут. Правда, знает Спайк.

Рассказываю ребятам, что пишу о них. Ну, не совсем о них, но герои на них очень похожи. И хочу задать им пару вопросов. Причем это не рекламный проект, а что-то другое. Что именно, не знаю. Может, сценарий документального фильма. Я признаюсь, что сам толком не понимаю, что пишу, но знаю одно: это обязательно нужно сделать. И писать именно про них. Или почти про них.

– Ладно, задавай свои вопросы, – отвечают они. Потому что они добрые и готовы мне потакать – не только мне, а любому, кто придет к ним и скажет что-то типа: «Не знаю, что я делаю, но не могли бы вы мне помочь?» Потому что они молодые. Они смотрят на жизнь сквозь розовые очки, а я уже нет. У них есть время, а у меня его может и не оказаться. В любом случае его становится все меньше.

Спрашиваю Джека, можно ли прийти на площадку, где он снимает «Не покидай меня, Джорджтаун». Он говорит, нельзя, но я все равно приду.

По его словам, фильм о будущем.

Найти, где фильм снимается, оказалось нелегко. Джек так и не сказал мне, где их площадка. И тут я узнаю от Спайка, который тоже там играет, что они работают у Джека в подвале, в северной части города.

Раз уж я то и дело упоминаю Спайка, стоит рассказать о нем поподробнее. Это актер, которого я снимал в нескольких рекламных проектах, или рекламных фильмах, как я их люблю называть. Почти все они транслируются по местному кабельному телевидению, что нам очень приятно. Мы со Спайком работали еще до того, как я постарел, обанкротился и увяз в грязи. Спайк ведет, можно сказать, насыщенную жизнь, хотя это ему не на пользу. Одно время он работал клоуном в Лас-Вегасе, в казино «Цирк-цирк». Во время представления его постоянно швыряли в разные стороны. Тогда он и научился падать из совершенно невероятных положений и показывать фокусы.

По-моему, главная причина всех неудач Спайка – то, что его притягивают ситуации, в которых можно упасть и расшибиться. Правда, он всегда чудесным образом остается цел. Даже на съемках «Джорджтауна», где тоже падает, причем без страховки.

Джек пригласил Спайка сниматься, когда увидел, как тот выступает в центре города. Спайк, нарядившись в длинный балахон в черно-оранжевую полоску, жонглировал зажженными кеглями. Это один из многих номеров, которые Джек хочет использовать в своем проекте.

Осматриваю площадку. Все очень неорганизованно, и это нормально. Дешевое кино всегда так снимается. И, конечно, Джек делает все сам, а остальные стоят и смотрят. Он еще не умеет распределять обязанности.

Еще один типичный недосмотр – у полицейского нет ни нагрудного знака, ни пистолета.

Здорово!

Пора уходить, а то сейчас они начнут мне жаловаться. Я тут один в более или менее официальном костюме, и поэтому остальным кажется, что я могу как-то решить их проблемы. Но я тут ни при чем. Проблем у них слишком много даже для студенческого фильма. С другой стороны, Джек только учится. Ему нужна помощь. На прошлой неделе ему пришлось отменять съемки, потому что какой-то актер решил подольше поваляться в постели.

– Издержки малобюджетного кинопроизводства, – вздохнул Джек.

Я еще помню, что это такое. Сущий ад.

Смотрю, как Джек уходит снимать опасный автомобильный трюк без страховки.

Он быстро возвращается: закончилась пленка. Нужно ждать, пока камеру перезарядят. Он начинает расспрашивать меня о Саскватче, как будто город ему понравился и он хочет узнать о нем побольше. Я обвожу взглядом площадку и говорю:

– Саскватч все еще маленький город. Тут люди машут друг другу из автомобилей, а когда идешь по улице, кричат тебе вслед. Ладно, если кричат что-то хорошее, – добавляю я. – Сейчас уже где-то пятьдесят на пятьдесят. Приходится мириться и с хорошим, и с плохим… В Саскватче все друг друга знают. Вот как ты, я, Спайк и Мэтт…

К северу и югу от Саскватча есть вулканы высотой по двенадцать тысяч футов. С белыми верхушками. Правда, недавно с одного верхушку сорвало. «Недавно» – то есть лет двадцать назад. С точки зрения вулкана на самом деле недавно…

У подножия вулканов речные долины. Там настоящие джунгли-, потому что почти всегда идет дождь…

А еще в Саскватче время от времени можно наблюдать интереснейшее событие. Его все мы очень ждем. Каждые триста лет тектоническая плита смещается, и огромная приливная волна затапливает долины морской водой. Хотя на моей памяти такого еще не было.

Привет, братан!

Слушай, я тут все тружусь над кинчиком. Просто супер, ты бы оценил. Только я зацикливаюсь на камере и забываю о всякой чепухе типа пленки. Буду снимать Мэтта. А еще нашел одного чумного парня, который умеет жонглировать. Зовут Спайком. Его тоже буду снимать.

Тусуемся с тем рекламщиком в плаще.

Дела…

Мы крепко спелись, и он хочет нам помочь. Показать, как делают кино. Но сам не умеет, потому что делает только рекламу, а мне такого дерьма не надо.

С Мэттом давеча бродили по космосу. Научились применять как концентратор* комические номера. Мы тебе уже говорили про водевиль. Надеюсь, ты не против. Здорово помогает собраться. Раньше, ты понимаешь, у нас для этого был рок-н-ролл, но водевиль – тоже близко. Пока что мы не попали во все фишки (ошибки лет по двенадцать), пришлось начинать по-новой. Но уже получается лучше. Вот посмотришь, водительские права мы все-таки получим.

* Концентратор-термин Розового измерения. Он обозначает то, что помогает путешественникам в будущее сосредоточиваться на одном и том же одновременно. Полная концентрация позволяет втиснуться в зазор между моментами времени и выйти на пространственный уровень Розовое-1. Есть и другие уровни: Розовое-2, Розовое-3, Розовое-4 и так до Розового-6. За Розовым измерением другой реальности нет. Правда, там есть что-то другое, но путешественники не знают что. Они называют его Измерением-7 и ходят туда, только чтобы выбросить мусор.

Образовалось небольшое дельце в Стабтауне Полицейские надумали, что Блэки кокнула Блейка, двойника Мэтта. Вот Мэтт и хочет это исправить, чтобы ее не засудили за то, что он сам сделал. Мы разберемся. Только еще потренируемся с уровнями и тэ дэ, брательник.

Вроде как все.

Мира и любви!

Джек.

Утро в гриль-баре «Зевака». Сижу на красном вращающемся табурете с металлическими детальками. День обещает быть жарким; правда, саскватчская погода легко нарушает свои обещания. По пути сюда я слышал запах мокрого тротуара, который поливали из шлангов владельцы магазинов.

Рядом усаживается полный мужчина по имени Харрис* и поворачивается к большому зеркальному окну…

* У Харриса очень темные, почти черные глаза, как у жителя Востока. Руки и ноги у него коротенькие, поэтому он постоянно хватается за все, что может ухватить, и пинает все, что можно пнуть. Он тоже рекламист, как и Спанки; по работе они и познакомились. При встрече у Харриса всегда найдется что рассказать: о чем он мечтал в детстве, как в старших классах все носили прическу «утиная гузка», какие были фейерверки после футбольных матчей и так далее. Со школьных времен он здорово набрал в весе и теперь напоминает шар. Голос у него такой сиплый, как будто он родился в семье мафиози. И слова вылетают из него, как газы из реактивного самолета. Забавно, что он игнорирует житейские формальности, предпочитая им интеллектуальную сторону жизни. У него ушло три месяца на то, чтобы дать имя своей дочери Бетси, потому что они с женой были слишком подавлены метафорической значимостью и скрытым смыслом имени. Харрис – приятный человек.

– Надолго к нам? – спрашивает Харриса женщина за стойкой. Ее зовут Джолена Рикабо.

Днем Джолена* подрабатывает в «Зеваке» официанткой-барменшей.

Харрис – странный тип. Я – тоже. Джолена смотрит на странных типов и подает им меню.

– Джолена, представь себе…-начинает Харрис, – только представь…

– Когда ты так говоришь, – перебивает Джолена, не переставая жевать резинку,-я уже знаю, что будет концерт.

Харрис прячет довольную улыбку, но отступать не намерен:

– Ты только представь себе… что рай не на небе, не в облаках, как мы обычно думаем, а у нас в голове. Представь, что он огромное коллективное сознание. И это правда.

* Джолена Рикабо обычно работает официанткой в баре «Синема», но в учебном году подрабатывает здесь. Над ее головой пышным суфле возвышается огромный кок волос, который дрожит, когда она говорит или жестикулирует. Волосы у нее ярко-рыжие, а справа нет одного зуба. Когда посетители очень уж разойдутся, она может свистнуть через эту дырку так, что самый наглый нарушитель спокойствия застывает на месте.

– Коллективное, неколлективное-а что с него толку? – ворчит Джолена, шлепает меню об стол и громко и пренебрежительно жует резинку.

Харрис вопросительно глядит на Джолену: все у тебя? Она терпеливо кивает: да, все. Он быстро и одышливо продолжает: – Наш ум находится за глазами, только чуть выше: вот здесь, в макушке. – Он стучит себя по макушке. – В верхней части нашего организма. Ум – это рай. Рай считается чем-то хорошим. Чем-то невинным – хотя другие органы могут с этим не согласиться. Но ум создал себе такую репутацию. Он решил, что он самый важный орган человека. Что именно он отличает нас от всех остальных живых существ. Ум отказывается видеть свои недостатки, хотя человеку они совсем без надобности. Правда, ум способен лучше думать, чем все остальные органы.

Харрис замолкает, как будто сам с собой не согласен, но потом решается:

– Да… Можно сказать, что он думает лучше остальных органов.

– Можно так можно, – говорит Джолена. Краем глаза она замечает, что у кого-то кончился кофе.

– А есть и то, что внизу, – Харрис подымает брови, – наши половые органы. – Он выразительно хватает себя за пах. Джолена улыбается. Интересно, насколько близко они знакомы?

Голос Харриса опускается на добрую октаву, и остальные посетители поворачивают головы в его сторону: откуда эти странные звуки?

– Они расположены ниже, чем рай или ум, который вот здесь. – Снова постукивает себя по макушке. – Если принять уровень глаз за поверхность Земли, половые органы находятся под землей. Это символ ада. Ад не виден. Ад прячется под нашей одеждой. Ад там, где сейчас моя ручка. – У Харриса действительно не руки, а «ручки»*. – Там скрывается ревность. И другие гадости. Диссидентство. Иезуитство. Дьявольщина. Половые органы и их желания сбивают весь организм с истинного пути. Так считает ум, то бишь рай.

Харрис останавливается и делает глубокий вдох: поди поговори минут пять таким басом!

* Уолт, еще один завсегдатай «Зеваки», говорит, что маленькие руки обычно у серийных убийц. Спанки вспоминает об этом, когда Харрис читает свою лекцию.

Посетители, которые было выглянули из своих кабинок, снова утыкают носы в газеты. Про рай и ад уже наслушались, теперь пора узнать свежие сплетни.

– Итак, с моей точки зрения рай и ад существуют непосредственно в физическом теле, а не где-то вне его, на небе или под землей. Эта концепция настолько тесно связана с нашим визуальным и телесным восприятием и настолько субъективна, что может считаться произвольной. Что ты по этому поводу думаешь? – осведомляется Харрис.

– Интересная идейка, Харрис, – снисходительно говорит Джолена, открывает блокнот для заказов, который она никогда не выпускает из рук, и вытаскивает из прически карандаш. – Так что ты закажешь?

– Э-э… Один навязчивый аморальный импульс, пожалуйста.

– Как обычно?

– И кусок бекона. – Харрис барабанит по стойке двумя пальцами каждой крошечной руки. По-моему, он пытается отстучать ритм песенки «Пролет», серф-поп 1962 года. Когда-то я умел ее настукивать.

Вот такие развлечения ждут вас за завтраком в гриль-баре. Обычный день в обычной забегаловке «Зевака», что в городе Саскватч, штат Орегон.

Хоть тут и не райские кущи, нам в общем-то нравится.

Здороваюсь с Харрисом, и мы начинаем разговор о своих творческих планах. Разговор узкоспециальный, не интересный никому, кроме нас. Да и нам в общем-то тоже. Наши сотовые лежат на стойке, касаясь друг друга. Сообщаю Харрису, что у меня было два озарения. Значит, надо про них рассказать.

– Первое было от веселящего газа, который мне дал зубной, когда удаляли зуб,-говорю я. – Озарение об Одинаковости.

Когда газ начал действовать, меня медленно обступили сестры и врач. Они были разной национальности, разного происхождения, разного пола и, наверное, разных сексуальных предпочтений, потому что у каждого они свои. И мне пришло в голову, что все мы – одна и та же личность, но в разных временных континуумах. Одно и то же существо. И эта одинаковость относится не только к людям, но и к растениям, собакам, птицам и всему остальному. Все они – одно и то же. Одна личность, которая одновременно существует в разных местах и на разных уровнях.

«Одно и то же» – это как мышцы, которые есть у разных существ, но состоят из одних и тех же волокон. Или клетки: они созданы природой так, что выглядят и ведут себя практически одинаково. Или, если взять другой уровень, молекулы: внешне одинаковые, но с разным числом нейтронов, протонов и электронов.

У нас есть сознание. И у птиц есть сознание. Под действием газа мне казалось, что наши сознания похожи. Ведь сознание – это инструмент, как мышца. И сознание, и мышление, и интеллект – все это не больше чем инструменты. Неужели мы пришли на эту землю, чтобы думать?

Мне кажется, наша цель в том, чтобы выжить. Ум – это инструмент выживания, с помощью которого люди и животные разрабатывают стратегию, убегают от тех, кто за ними гонится, и гоняются за теми, кого им нужно поймать. Все это делается для того, чтобы выжить. Так что ум – обычный инструмент выживания. Как руки или ноги.

Харрис молча слушает, жуя толстый кусок бекона. Он относится к подобным мыслям серьезно, чего я не могу с полной уверенностью сказать о себе: все эти мысли придумал мой ум, а я ему не доверяю.

– Но проблема в том,- продолжаю я,- между прочим, это связано с твоей сегодняшней идеей… Так вот, проблема в том, что наш ум позволил нам перехитрить крыс и ослов и овладеть всей землей. Оптимисты думают, что это нас куда-то приведет (например, мы станем равными богам), но на самом деле у нас просто массивный мозг. Люди могут обмануть крыс и ослов, но в конечном счете обманывают только самих себя, потому что придают уму и мышлению большую важность, чем другим чувствам, например, обонянию.

Чтобы осознать смысл обоняния, нужен особый язык. И раз люди почти не наслаждаются запахами, они часто их недооценивают. А может, Бог – это запах…

Да, похоже, у меня тогда совсем съехала крыша. Но все же…

Харрис внимательно слушает. Хотя он не обязан это делать. Вот так мы и делимся друг с другом своими озарениями, без всяких обязательств. А потом встречаемся снова.

Я рассказываю Харрису о втором озарении, которое пришло ко мне во время следующего визита к зубному. Это озарение касается культуры: я вдруг осознал, что человеческая культура-это процесс, которому просто позволяют развиваться, пока не возникает то, что его останавливает (конкистадоры, татаро-монголы, берсеркеры, инквизиторы, СПИД). Опять тема выживания.

Даже самые развитые культуры в конце концов сталкиваются с врагом, и их развитие прекращается. Враждебная сила буквально стирает культуру с лица земли, и мы, потомки, уже почти ничего о ней не знаем. Как только возникнет новая преграда (киборги? вирусы?) – с нами покончат навсегда. И никто никогда не узнает, что с нами произошло. Потому что на самом деле происходит только то, что ты видишь, обоняешь, слышишь, пробуешь на вкус, осязаешь или пьешь. То, что по-настоящему происходит, невозможно пережить на опыте. Практически невозможно. Занесло меня, однако.

Харрис отхлебывает апельсинового сока. Поразмышляв над моими словами, он как бы в ответ рассказывает о недавно увиденном фильме.

– Он о слете супергероев, на который супергероям трудно попасть, и они выстаивают огромные очереди. А сам слет проходит в огромном сарае размером со стадион.

У него мечтательный вид!

– Они спят в огромных бараках, прямо тысячами, и всех их зовут Немо,-добавляет Харрис.

Я застываю с открытым ртом: фильм принес к нему в студию какой-то студент по имени Джек. (?)

Где-то в это же время я услышал, что в городе появились два евангелиста и проповедуют «вознесение». Называют их просто Двое.

Некоторые слушают их и, надеясь на «вознесение», продают дома и имущество. Правда, моих знакомых среди таких нет. А что такое «вознесение»? То самое Вознесение, что и в Библии? И как оно может случиться со всеми одновременно?

Если это все-таки правда, я бы не хотел остаться за бортом. Лучше «вознестись» вместе со всеми – если Двое действительно не шутят.

Из другого, очень надежного источника я узнал, что никакие они не евангелисты, а просто ребята из Лос-Анджелеса. Наверное, кто-то перепутал «анджелес» с «евангелием». Что ж, значит, можно и не торопиться. С другой стороны, лосанджелесцы мне всегда нравились, хотя многие жители Саскватча их недолюбливают и считают узурпаторами. Они бегут к нам от своих землетрясений. Они заполонили весь город. Они стучатся в твою дверь. Они сидят у меня на деревьях* (ха-ха).

Может, Двое устроили что-то вроде лохотрона Надо бы с ними познакомиться.

* Спанки имеет в виду папарацди из Лос-Анджелеса, которые толпятся вокруг его дома и направляют объективы на окна в надежде ухватить хоть какой-нибудь лакомый кусочек. В известном рекламном ролике Спанки «101 замечательное свойство «Флэймекса» Феликс Арройо снялся незадолго до смерти.

Глава 6

Блейк скорее всего не выдержал собственной популярности. Ему надоело пристальное внимание прессы, которое после каждого рекламного хода «Кенгуру Бульдозер Рекордс»* усиливалось еще больше.

* Звукозаписывающая компания «Кенгуру Бульдозер Рекорде» названа в честь партнеров-основателей: один родом из Австралии, а второго финансирует строительная фирма. Блейк подписал контракт именно с ними отчасти потому, что очень любил бульдозеры и название его привлекло.

Как мы теперь знаем, именно музыкальный бизнес и свел его в могилу. Но Блейку казалось, что у него не хватает времени на самого себя. Раньше он очень легко распределял свое время: сначала музыка, потом личные дела. Но личные дела стали семейными, когда он решил жениться и родились тройняшки.

– Тройняшки! Ты жена рок-музыканта или кошка? – как-то заявил Блейк, будучи в дурном настроении.

Так что теперь сыновья с женой заняли все его жизненное пространство, а ему, как оказалось, это пространство было очень нужно. Раньше он так не думал, но чем популярнее он становился, тем больше эта потребность росла.

Блейк выглядел очень молодо, совсем как мальчик. Светлые волосы, подстриженные под «каре»; несколько подростковых прыщей – неотъемлемый атрибут профессии. И голос, от которого у всей Америки по спине бегали мурашки. Весил он только сотню фунтов, но на сцене это было незаметно. Гам он казался Полом Баньяном.

Жена, Блэки, по размерам раза в два больше мужа, играла в его жизни странную роль. Да, она сделала Блейка настоящим семьянином, однако теперь ему мешала. Суется туда, где раньше все принадлежало ему одному. Он сам ее впустил, а уходить она не собирается. Тут еще потребовала, чтобы он летом подработал миллиона на три. И думает, что имеет на эти деньги право, потому что малыши Билл, Бинки и Бартоломью могли бы учиться на них в частных школах сколько захотят – если, конечно, захотят.

Семейная жизнь Блейка стала похожа на бурную сцену из сериала «Я люблю Люси».

Однажды вечером Блэки пришла домой и встала у газового камина, набитого декоративными связками хвороста. Посмотрев на толпу раскрашенных кукол на полке – когда-то эту сюрреалистическую композицию они составили вместе, – она повернулась к Блейку, который сидел в зеленом кресле с высокой спинкой и читал какое-то техническое руководство.

– Блейк, я хочу поменять здесь занавески.

– А?

– Как насчет черных? Знаешь, Тулуз-Лотрек когда-то нарисовал в спальне на верхнем этаже «Мулен-Руж» занавески из черного атласа. Хочу занавески, как в борделе у Тулуз-Лотрека Ты купишь или мне самой идти, а, маменькин сынок?

– Иди к черту! Блэки улыбнулась:

– Ладно…

Раньше Блейк тут же взял бы книгу по историческому интерьеру и стал бы вместе с Блэки изучать, какие именно занавески были в «Мулен-Руж». Но сейчас ему хотелось сбежать. Подальше. От нее, от семьи, от ответственности, от довольно хорошей жизни. И отдаться своей необычной страсти*.

* Этим самым утром Блейк уже заказал два катер-пилларовских экскаватора с дополнительными функциями, увеличивающими емкость ковша. Покупка обошлась ему в сотни тысяч долларов. У него было ранчо, но где он собрался копать землю? Делая эти бессмысленные покупки, Блейк тайно мечтал проложить дорогу. Дорогу, по которой он мог бы отправиться прочь, совсем как в песне «Все, ухожу!».

Он отнюдь не горел желанием тащиться за занавесками в их дерьмовую съемную квартиру: уж лучше купить еще парочку тракторов. Увидев это, Блэки долго не раздумывала:

– Неудачник! Дерьмо собачье! Дубина рокерская, купи мне занавески из черного атласа!

Правда, говорила она не всерьез. Подойдя к Блейку, она взяла из его рук фолиант толщиной в два пальца. Техническое руководство от известной машиностроительной компании.

– Ну и что ты будешь делать со всеми этими бульдозерами? – поинтересовалась Блэки.

– Это не просто бульдозеры, у них много других функций, – ответил Блейк.

– Как по мне, так обычные бульдозеры.

– Да уж конечно! Вот почитала бы таких книжечек – знала бы, в чем разница! – усмехнулся Блейк.

– Так что ты будешь с ними делать?

– Вылижу до блеска, милая. А потом построю классную большую дорогу.

– Ну-ну. Ладно, дороги меня мало трогают. Пойду в магазин за занавесками. Скоро вернусь, не уходи.

Дверь за Блэки закрылась, и он снова погрузился в чтение.

Он долго ждал ее возвращения и никуда не уходил. Часы складывались в дни, а дни – в недели, пока Блейк наконец не понял, что Блэки не вернется. И тройняшки тоже.

Она забрала Билла, Бинки и Бартоломью и поселилась в гостинице на Фиджи с Тони Т., мерзким рокером, который тянул на себя одеяло популярности и очень быстро поднимался в чартах. Мало того: теперь он стал любовником Блэки и начал для них строить домик на своем ранчо в Монтане.

Блейк не сомневался: он куда талантливее Тони Т. Но факты говорили об обратном: альбом Тони Т. поднимается; жена и дети ушли от Блейка к нему. Прямо как в кино. Вестерн на рок-н-ролльную тему.

А Тони путешествовал по всему миру, рекламируя свой альбом в прессе; альбом продавался все лучше и лучше.

Тони родился и вырос в Луисвилле, в семье сессионного блюз-гитариста. От отца Тони и научился играть эффектные соло в проигрыше. Он был похож на героя мультфильма после взрыва: зачесанные назад волосы, вымазанные черной краской нос, рот и щеки. Блейка этот рокерский грим очень раздражал.

Блейку хватило времени, чтобы обо всем этом подумать, пока самолет в Стабтаун катился по взлетной полосе Орландского аэропорта.

– Журнал, сэр? – спросила стюардесса, когда музыкант плюхнулся на свое место в первом классе.

Блейк поднял на нее вопросительно-умоляющие глаза, как будто это не стюардесса, а Блэки.

Стюардесса очень разволновалась-она страдала от комплекса неполноценности, – положила журнал рядом с ним и, оглядываясь, поспешила прочь.

«Ну, еще немного, и взлетим», – подумал Блейк. Ему не давала покоя одна мысль. Когда он прилетит в Стабтаун, будет ли в гостинице «Лотос» тот, кто ему нужен? Хорошо бы проверить, но с собой нет номера телефона. В «Лотосе» постоянно останавливается человек, через которого можно купить среднюю и тяжелую сельскохозяйственную технику и вилочные погрузчики по оптовым ценам.

Позвоню из самолета Малышу Чабу, у него номер наверняка есть.

Гудок. Щелчок. Набираем. Звонок.

– Алло?

– Алло, Малыш Чаб? Это Блейк.

– Блейки, дружище, как делишки? Слушай, я как раз смотрю двадцать пятое катерпилларовское руководство… Ты эти автопоезда видел? Черт побери, Блейк, у некоторых моделей угол преодолеваемого уклона при скорости четырнадцать миль в час на второй передаче целых тринадцать процентов, и это с полезной нагрузкой в пятьдесят процентов! Во всяком случае, так написано в характеристиках.

– Ага. Но мне в этом номере больше понравились бульдозеры серии «D5C III» со специальными примочками. Супер!

– Да-да, супер!

– У тебя ведь есть номер Л.?

– А что, ты приезжаешь? Когда?

– Где-то в пол-одиннадцатого.

– Я свяжусь с Л., чтобы он был на месте и держал товар, и тебя встречу, идет?

– Хорошо! Тогда увидимся. Щелчок. Гудок. Шшшшш.

«Вот так-то лучше»,-подумал Блейк и взял журнал с соседнего сиденья.

– Твою мать!-вырвалось у него. На обложке красовались буквы: «Тягачи и грейдеры».

«И кто мог тут его оставить?» – удивился Блейк, уже забыв про стюардессу.

Глава 7

Мой небольшой дом стоит на холме у края леса. Перед ним газон, узенькая полоска травы, которая никому не мешает. Шириной дюймов двенадцать, полукруглой формы, потому что мой дом на углу. Я говорю, что газон никому не мешает, хотя не совсем в этом уверен. По крайней мере он не мешает автомобилям, потому что они никогда не наезжают на него. Если не считать некоторых, которые время от времени пытаются газон уничтожить. Тогда на моей собственности появляется длинная колея, черная, грязная и уродливая. Кто-то издевается над моей травой (или надо мной). Но кто, не знаю. Я их ни разу не видел.

В ответ на издевательства трава просто потихоньку вырастает снова. Наверняка это какие-то подростки, которым больше некого мучить. Джею Ди* кажется, что это весело и ребята просто развлекаются. С таким-то именем я от него другого и не ожидал. Он считает это невинным развлечением! Видно, в Голландии больше вандалов, чем я думал.

* Джей Ди – ди-джей, импортированный из Голландии. Это единственный житель Саскватча, с которым Спанки постоянно общается последние двадцать лет. У него внушительные байкерские габариты и большая борода, как с коробки сигар «Датч Мастере». Джей Ди исповедует мораль, не всегда совпадающую с американской, что иногда имеет смешные или странные последствия. Например, когда он считает, что это весело, когда подростки ездят по чужим газонам.

Через несколько недель газон уже почти как новый, но подростки снова проезжают по нему, оставляя черно-коричневые следы. У меня падает сердце. Может, я слишком материалистичен? Слишком забочусь о своей собственности? Цивилизация словно стремится уничтожить последний уголок природы в бетонных джунглях.

Иногда я втыкаю в газон гвозди, чтобы они прокололи себе шины. Но тогда я боюсь более суровой мести. У меня деревянный дом. А где есть шины, могут найтись и спички. Что, если это голландские подростки? Я не обращаю на все это внимания, точнее, стараюсь не обращать. А трава старается вырасти снова.

Звонит телефон. Просят Джека. Спрашиваю у человека в трубке: – Какого Джека?

Он не знает фамилии Джека. Я тоже не знаю фамилии Джека. Я спрашиваю еще раз, но тот решил, что набрал неправильный номер.

– У меня номер правильный, – обижаюсь я.

Положив трубку, я поднимаюсь на обитый фанерой чердак. Там я могу в полном уединении поработать над фантастическим боевиком, который пишу в свободное время и собираюсь превратить в сценарий.

Когда-то мой боевик носил название «$ ДЕНЕЖНЫЙ КАДР $*», но потом я заменил его на «$-ВЕЛИКИЙ ЧЕРЕП НОМЕР НОЛЬ-$». Структура традиционная, трехтактовая Я решил придерживаться правил, когда прошел однодневный семинар по написанию сценариев. Там я, Стив** и Джоанна*** узнали про композицию, темп, сюжет и диалог все, что нужно знать, чтобы соответствовать принятым в Голливуде нормам.

* Это название по форме, но не по смыслу, связано с термином «денежный кадр», который обозначает самые дорогие или самые популярные кадры. Например, если вы снимаете в ролике или в фильме высокооплачиваемого актера, его крупный план будет называться «денежным кадром». Или в порнофильме: «денежным» может быть кадр со спермой – именно ради него платят деньги многие зрители. .

** Стив – тихий и спокойный молодой режиссер. Спанки познакомился с ним года четыре назад на вечеринке на День труда. Год они встречались, но потом расстались. У Стива короткие рыжие волосы; он мало говорит, предпочитая отвечать на вопросы, и обычно ходит в костюме. Он пишет статьи для ежеквартального кинематографического журнала, который печатают в Слэбтауне, штат Вашингтон, и защищает права геев и лесбиянок.

*** Джоанна – довольно известный саскватчский мультипликатор. Сейчас она работает над коротким мультфильмом под названием «Кто-то меня сторожит». Она симпатичная, в модных темных очках с диоптриями. Она тщательно выбирает слова, говорит о практических вещах и нравится остальным киношникам города. Фильм как средство самовыражения ей очень подходит.

Я теперь конформист, потому что все мои попытки написать интересный и оригинальный сценарий, который кто-нибудь захотел бы купить, провалились. Когда-то было модно восставать против истеблишмента, и я тоже считал себя бунтарем, но теперь перестал. Сегодня модно не бунтовать, а соответствовать норме. Вот я и не бунтую, а пытаюсь продать себя подороже.

Я стучу по клавиатуре старой пишущей машинки фирмы «Ай-Би-Эм», и на бумаге возникает незамысловатый сюжет, в котором на далеком острове, покрытом джунглями, кипит война, и все пожирают друг друга в тоске по безумному разуму.

В сумерках цирковой шатер кажется оранжево-серым. Пустотелые деревянные тики стоят по углам на часах и молча гудят – анимистические вуайеристы, идолы-надзиратели. День пришел в голубо-ярких одеждах и сел на корточки, став почти сексуальной горизонтальностью пробуждающихся облаков, но был сметен яростной атакой ночи, ее черным панцирем и лунным безумием. По сути, волчья ночь -это черный бобровый цилиндр, резонирующая часть вселенной, объект тайных мечтаний и жестокий театр плоти.

Главарь на нашем острове-цирке сродни шаману: в смокинге из шкуры пантеры, в зеленом гриме и в каплях светящейся багряной смолы, с красными гиеноподобными глазами, горящими за маской джентльмена, в перчатках, вылинявших до неона в реке времени. Ища сигару во внутреннем кармане, Рентген задержался у выхода из шатра и достал пульт дистанционного управления, чтобы включить лазерный барьер по всему периметру. Барьер часто напоминает ему пустой нотный стан, красные линии которого пронизывают пространство и однажды заполнятся нотами заблудших животных или людей, сплетая их крики в случайные мелодии. Часовой сканирует джунгли инфракрасным видеолучом. Загремели ночные барабаны. Рентген спускается в пасть каменной кобры-наги, портал в нижний туннель…

Гигантские сверкающие головастики плавают в переливчатой лагуне, окруженной бетонными пальмами и разоренным ульем гробов-кроватей: словно Фрэнк Ллойд Райт жестоко позабавился с пластиковыми контейнерами. По калейдоскопическим волнам в багровом тумане беззвучно, как призрак, порожденный воображением Беклина, приближается черное резиновое каноэ, со дна которого, продираясь сквозь тени одетых в плащ фигур, тянется к небу зеленый свет. Каноэ подплывает к пристани из черепов животных, ведущей на площадку, где стоят обросшие бородатым мхом складные стулья и вычурный обеденный стол с ледяной скульптурой пениса посредине. За столом расположились Баккара Нацименто и Федорко Квамочи. Баккара читает при свете свечи покрытую пятнами старую газету и прихлебывает мартини. Федорка тихо дремлет, держа на коленях дремлющего же лемура. Баккара и Федорка без одежды, но покрыты неоново-зеленой мазью от насекомых. При виде каноэ Баккара плещет мартини в ангельски безмятежное лицо Федорки, и они с лемуром просыпаются, громко ворча, визжа и портя воздух.

– Приплыли парни, Дорко! Доставай текилу и лаймы…

Вдруг из тени вырастает гигантская негритянка и приставляет к груди Федорко копье.

– Хорошую текилу, паршивец!

– О, дорогуша, я тебя и не заметил. Дивный вечерок, не правда ли?

– Нет, Баккара, не дивный. В мои ловушки не попалась ни одна пантера! Еще хуже: за весь день так и не выследила беглую рабыню!

– Как жаль, дорогая! Не выпьешь ли…

– Выпью.

«Парни» в бархатных плащах выходят на берег с тюками и шкурами, ведя за собой миниатюрную восточную женщину лет тридцати. Ее глаза завязаны, фигура укутана в зеленый шелк, лицо закрыто желтым бантом.

– Вот твоя новая рабыня, Йоланде Негрита. Федорка разливает…

Отрываюсь от «ВЕЛИКОГО ЧЕРЕПА» и слушаю, как гудит моя электрическая пишущая машинка.

За окном проезжает машина со сломанным глушителем. Вдали раздается чей-то крик. Знакомый голос. Как у Джека или Феликса. Гм…

Представляю себе, как Феликс бьется в конвульсиях перед «Горой грома». Странно: я то вспоминаю о нем, то забываю. Бывает, все вроде в порядке, а бывает, что и поплачу. Иногда я просыпаюсь в слезах, потому что плакал во сне.

Я не знаю, как жить дальше.

После его смерти прошло уже довольно много времени, но я с тех самых пор ни разу не выходил из дома, если не считать съемок инфоролика в Лас-Вегасе, поисков Джека и посиделок в «Зеваке». Правда, есть телефон, по которому я говорю с друзьями о Феликсе.

А еще ко мне приходят в гости журналисты. Некоторые вообще поселились у меня на деревьях – возле моего дома в викторианском стиле с видом на Саскватч. Они сидят на верхних ветках, заглядывают в окна второго этажа и иногда щелкают фотоаппаратами. Ждут, когда что-нибудь произойдет. Да, знаю, такая у них работа. Иногда мне хочется с ними поговорить, познакомиться. Надеюсь, они пишут хоть что-то хорошее и не слишком муссируют неприятные моменты, связанные со смертью Феликса. Но, конечно, это не так. По-моему, они пишут все, что вздумается. Им нужен какой-то угол зрения, а тут все слишком скучно.

Я выхожу из дома и задираю голову к ближайшей сосне:

– Эй!

В ответ раздается:

– Что «эй»?

Я чувствую себя Джоном Мюиром, который разговаривает с деревьями.

– Эй, наверное, ваши дети сейчас по вам скучают.

Молчание.

– А помнишь сверхскоростной экспресс? – спросила меня Сью* по телефону.

До сих пор слышу, как он летит по рельсам.

* Сью – бывшая девушка Феликса. У нее длинные светлые волосы, которые она часто прячет под беретик. Как и Спайк, она работает в кафе, но не здесь, а в Сан-Франциско. Спанки считает ее очень думающим человеком. Она действительно что-то понимает.

Я хорошо помню то время, когда мы продвигали ролик про «Флэймекс». Мы ехали на экспрессе со скоростью сто двадцать миль в час; вокруг Феликса толпились стайки молоденьких японок и совали ему записки.

Записки вроде: «Я думаю – вы хороший человек. Я хотела бы познакомиться с вами и ваша семья». Они были в него очень влюблены. Влюблены, но не любили.

Элизабет Кюблер-Росс (как я слышал) писала, что не нужно отчаиваться, потому что, умирая, на самом деле мы не умираем. Трудно объяснить. Чтобы понять, что имеется в виду, нужно прочитать ее книгу. Между прочим, она несколько десятков лет исследовала смерть и умирание.

Интересно, почему она написала, что мы не умираем? Наверное, это значит, что мы и не живем.

Спрошу у Джека.

Джек объясняет:

– Жизнь – это типа вода, а наша личность – это как пруд, отгороженный плотиной. Когда мы умираем, плотина рушится, и тело сливается со всей остальной водой.

Звонит продюсер из Лас-Вегаса. Связь плохая, потому что он в самолете. Он хотел сказать, что ему очень нравится наш последний проект, где мы рекламировали сабли с автографами от Кении Сэйбина. Но я понимаю, что хочет он совсем другого: проект оказался прибыльным, и ему нужно продемонстрировать заинтересованность.

На секунду к линии подключаются двое младших менеджеров:

– Мы очень верим в этот проект!

У меня чешется язык спросить: «Да что вы?» Но я не хочу показаться неблагодарным. Я рад, что сделал их счастливыми. Если они счастливы, то счастлив и я.

Продюсер говорит:

– Мы на правильном пути, и если все пойдет по плану, мы с легкостью… с-с-с-с… – Это громкое шипение сначала даже пугает своей неожиданностью. Очень образно получается: только в жизни что-то начинает складываться, все обрывает какое-то «с-с-с-с».

После ухода Феликса я стал другим. Да, я изменился. Раньше было одно и то же, но теперь все по-другому. Теперь появилось «с-с-с-с». Я вижу, сколько пустячных и бессмысленных дел меня ждет на пути к концу. Когда-то рядом был очень дорогой мне человек. Но он исчез при странных обстоятельствах, и теперь все не так, как раньше.

Феликс говорил об инопланетянах. Спрошу-ка я о них Джека. Он их называет «Немо». Гм… Мурашки по коже.

Надо узнать, какая у Джека фамилия.

Мы очень любили Феликса. Феликс всегда знал, что делать, когда у остальных кончалось терпение. Он любил людей и никогда не терял надежды. Он всегда контролировал ситуацию и находил нужные слова, а если возникали проблемы, придумывал, как их решить. Он выходил из себя только тогда, когда не мог кого-то помирить. Он так не любил ссоры, словно они нарушали гармонию всей жизни. А он гармонию создавал.

Однажды Феликс сказал мне, что на самом деле инопланетяне – это мы. Откуда он это знал?

– Они – это мы, и они пытаются до самих себя достучаться. Но как бы сильно они ни хотели с нами поговорить и все объяснить, они не могут этого сделать. Или не хотят. А когда мы изменим свое отношение к жизни и наконец поймем, что они рядом, они нам откроются. Они придут. И мы словно родимся заново. Вознесемся на новый уровень…

Может, смерть и есть переход на другой уровень… Интересно, куда делись Двое. И что там с Мэттом и Джеком.

Привет, брательник!

Как дела? Что до нас, братан, мы не в восторге от проекта Розовое-2* и что ты теперь тусуешься в другом измерении. А нам что делать?

Нас уже много кто ищет. А Мэтт потратил все деньги, в основном на машины и другую фигню. Правда, еще он купил одной местной банде музыкальную технику, но назад мы ничего не получим.

В общем, можешь бухтеть, братан, но мы думаем разбежаться. Только вот кинчик доделаю, а то буду в полном дерьме. И сам себе слово дал, что кончу. Уже почти кончил.

Ну что, похоже, придется разгребаться самим. Страшновато, мы ж не понимаем, что делаем.

Кстати, ты должен увидеть наши комические номера, это что-то с чем-то! Думаю, как-нибудь встретимся.

Мира, любви и всякой прочей радости!

Джек.

* Из-за перестановок наверху Мэтт и Джек оказались в большом пролете. Они беспокоятся, потому что людям, которых они привели в Розовое, теперь придется искать себе новый уровень. Кроме того, Джеку не нравится, что Мэтт растратил почти все деньги пропавших путешественников.

Глава 8

Я лежу на маленькой кровати, на синтетической подушке. В окно видно, что я на четвертом этаже в большом городе. Мы не можем отсюда уйти. Нельзя. Обслуживающему персоналу и психологам можно. Они приходят и уходят. А мы остаемся. Это часть терапии. По коридору идет один из нас – Лонни. Он на секунду останавливается у моей открытой двери. Дверь закрывается только тогда, когда вечером выключают свет. Лонни говорит: «Привет»? – и поправляет очки в дешевой черной оправе. Оправа сломана и сидит криво. У Лонни какой-то странный полузадушенный голос, как у Микки Рурка. Он распутывает каждую фразу будто узелок, долго переваривает смысл и звучание каждого слова, не произносит звуки, а протаскивает их через горло. «Да, я, видел, тебя, внизу… и, хотел, поговорить, с тобой, об, этом, месте, узнать, что, ты, думаешь… э… ну, в общем, так: как-нибудь, надо, поговорить, и, может, подружиться…»

Заводить тут дружбу не входило в мои планы.

У нас всего четверо белых, и мы двое из них. Остальные – негры или латиноамериканцы, что очень хорошо, хотя и непривычно. Черные лучше белых. Дружнее. Мои два соседа по палате – черные. Мне тоже кажется, что я черный. Но это не так. Я не черный. И, наверное, никогда им не буду.

Мы собрались здесь, чтобы поговорить – в основном о себе или друг о друге, потому что больше говорить не о чем. Недавно тут появился один, хотел развести дискуссию о звукозаписывающем бизнесе. И так увлекся, что и не понял, что я этим тоже занимаюсь. Он был каким-то продюсером или как там у них это называется и все распространялся про новые группы и пластинки. Не успел моргнуть, как оказался за дверью наружу, которая нас пугает и манит. Там его ждали большие сделки, наверное. Вот что бывает, когда говоришь не о себе или других, а о всяких пластинках. Если думать только о внешнем мире, оказывается, что здесь делать нечего, и ты просто встаешь и уходишь.

Получается что-то вроде слета, на который мы съехались, чтобы узнать, кто мы такие {узнать о своих сверхъестественных – или обычных – способностях). Мы все разные и в то же время одинаковые. Мысль о том, что можно выйти через парадную дверь, теплится в каждом из нас. Но некоторые не выходят, потому что боятся того, что там, снаружи. Другие хотят выйти, но не могут, потому что им нужно выбирать: или этот особняк, или тюрьма.

Я назвал реабилитационку особняком. Да, в каком-то смысле это старый особняк, но перестроенный: цементные полы, серый забор, красные двери на выходе, лифты. От прежнего здания почти ничего не осталось. Возможно, здесь водятся привидения. Особняк построили восемьдесят лет назад, когда город Орландо был гораздо моложе. Его хозяева, наверное, вели активную светскую жизнь. Готов поспорить, в конце двадцатых тут распивали самогонный джин.

Не успел я войти, как какой-то высокий парень, который назвался Тексом или Трэксом, подсел ко мне и попытался объяснить, в чем проблема здешних пациентов. Они называют себя «взаимозависимыми». Он даже рассказал местный анекдот: «Когда человек, страдающий взаимозависимостью, умирает, перед глазами у него проносится вся жизнь… кого-то другого». Это меня обеспокоило, особенно когда я заметил, что мои проблемы интересуют его больше, чем свои.

Если что-то идет совсем не так, один из сорока пациентов обычно оказывается снаружи. И больше мы его не видим, не получаем вестей и даже не знаем, что произошло. Как будто его изгнали в другой мир. В ужасный мир. В мир, где все не так. Мы это тяжело переносим. Слова «Такой-то вышел из здания» становятся темой разговора на весь день.

А вчера взорвалась бомба, которая долго тикала. Все происходило на сеансе групповой терапии. (В отличие от некоторых других пациентов мне групповая терапия нравится. Лонни думает, что групповые обсуждения могут быть полезны, но очень нервничает, если оказывается в «лажовой» группе, где люди, по его мнению, ленятся работать, слишком замкнуты или, как он выражается, «на все забили и даже не пытаются себе помочь». А самая «лажовая» группа – это когда психолог, ведущий обсуждение, такой же, как и мы. Лонни переходил из группы в группу уже три раза.) Молодой негр по имени Дональд рассказывал, как его друг повалил полицейского и выстрелил тому в голову, не слушая просьб о пощаде. Обычно Лонни был в другой группе, но на этот раз оказался здесь. Он немедленно встал и обвинил психолога в том, что он манипулирует Дональдом, а тот во вред себе выдает историю, за которую может попасть за решетку. Психолог тоже встал и отчитал Лонни за то, что он вмешивается. В конце концов дело дошло до драки, потому что психолог бросил: «Так ты крутой, да? Ну давай, покажи, из какого ты теста, а мы посмотрим, посмеемся…» Лонни ударом сбил его с ног. А Дональд все это время сидел и улыбался.

Потом случилось еще кое-что: нас отругал санитар. С добрыми намерениями, хоть я этого сразу и не заметил. Он хотел оградить нас от неприятностей.

Пациенты уж очень тут прижились и начали делать ставки на бегающих по кухне мышей, как на скачках. Лидер группы решил положить конец этому левому тотализатору. Одна маленькая женщина, дрожа, запротестовала, потому что пользы своей не разумела. Ее пнули в зад.

Мы общаемся, пишем письма, размышляем, курим и жарим тосты. Тосты здесь пользуются большой популярностью. Мы все – пассажиры, которые слоняются по составу из пятидесяти одной палаты, но далеко уйти не могут. Мы не можем выйти. Не можем.

Лонни тоже тут прижился. Он лечился во многих клиниках и знает что к чему. Лонни говорит: на заре реабилитационной медицины, до того, как врачи и психологи научились вытягивать деньги из государства, пациентов корили за несоблюдение правил. Они были вынуждены сами о себе заботиться. Врачей работало мало, кругом одни наркоманы. И правила были гораздо строже. Отбившемуся от рук пациенту вручали метлу и приказывали подметать солнечный зайчик, пока тот не проходил через всю комнату и не исчезал на закате. Иногда «подметать солнце», как это называли, приходилось несколько часов.

Лонни не стремится наружу, потому что ему некуда идти. Раньше у него не было дома, и снова не будет, если он отсюда выйдет. Вот он и подыскивает себе новую клинику, пока его отсюда не попросили.

Все наши психологи в таком же положении. Снаружи у них тоже проблемы. Тут они лечатся Лечатся от жизни, как веемы. Побудешь тут, и становится ясно, до чего тяжела жизнь. Здесь она кажется еще тяжелее. То есть твое ощущение сложности жизни ярче и полнее, чем было снаружи.

Наверное, в этом главный недостаток суматошной жизни во внешнем мире. Живешь – и даже не замечаешь этого безумия. Здесь, внутри, очень легко понять, что на самом деле происходит снаружи и почему не нужно париться. Ведь мы и так там на всем готовом, так что не стоит поддаваться эмоциям. А снаружи одна дорога – пуститься во все тяжкие и опять-таки попасть в клинику. Вот так.

Сложно, но мы пытаемся научиться. Упражнение на всю жизнь. И мы будем упражняться, пока наконец не выпишемся и не исчезнем, умрем или что еще там бывает, когда «уходишь с территории». В этой параллельной вселенной, где так спокойно и безопасно, мы собрались, чтобы помогать друг другу.

Глава 9

Интересно, что главная черта Свифти*, которая не дает ему как рекламному актеру полностью реализоваться, в то же время сделала его очень популярным. Это Проблемы с большой буквы. Проблемы и Боль, с ними связанная.

Он страдает. У него настолько низкое мнение о себе, что иногда Свифти совсем теряется и не может выполнить простейшего действия перед камерой. Но из-за этих страданий зрители ждут каждого его появления на экране. Именно в них причина его популярности. Больше всего зрителям нужна его боль.

* Свифти – темноволосый, высокий и худощавый парень. Спанки считает, что у него идеальный зад. Еще у него несчастное удлиненное лицо со все понимающими глазами, черными, выпуклыми и блестящими. Он «анфан террибль», светский мальчик, любитель экстрима и, по мнению влюбленного Спанки, самый красивый человек в любую сторону от гриль-бара «Тропикана». Спанки прозвал его Свифти. У них близкие отношения, но перезваниваются они редко. Когда-то у них был роман, но теперь Спанки кажется, что он закончился. Ему не хватает Свифти. А тот теперь вращается в высшем обществе, причем быстро, как пропеллер. Отсюда и прозвище, которым наградил его Спанки…

Я всегда стараюсь снимать в инфороликах людей, тайно страдающих, потому что это помогает продать товар.

Боль – вот что эффективнее всего.

Барбекю с Мэттом, Джеком и моими друзьями-геями не состоялось. Нам не удалось договориться. Да еще выходные очень некстати пришлись на День Независимости.

В глазах этой современной молодежи мы, наверное, выглядим кучей стариканов, из которых песок сыплется. Мы стареем с каждым днем. Еще пару лет – и точно посыплется.

А я не хочу, чтобы из меня сыпался песок. Я боюсь этого! Вот бы время остановилось и я не постарел… Но оно неумолимо идет вперед.

Джей Ди собирался все устроить, однако не напомнил о барбекю Честеру. Правда, Честер все равно никогда не слушает, что там Джей наговаривает на автоответчик. Наверное, потому что Джей Ди болтает слишком много.

Джек с Мэттом, видно, поняли, что им будет очень скучно, и решили с нами не связываться. Я предупредил Джека, что вместо барбекю намечается ужин в ресторане. Сначала он согласился, а потом перезвонил и сказал, что просто «потусуется в городе». Зато завтра хочет со мной о чем-то поговорить… Интересно, о чем?

Спросил о «Ковбое Немо»: я и не знал, что они его уже сняли…

Джек помолчал, а потом повторил:

– Нужно поговорить.

Обещает рассказать потом. Я забеспокоился.

Я ведь предлагал Джеку за сценарий деньги. Может, об этом он хочет поговорить? А если Мэтту тоже что-то нужно? Новые лыжи… (Ха-ха.) Или он тоже надумал стать сценаристом. Прекрасно, у меня будут два сценариста. Хорошо, если бы на меня работали два сценариста и писали бы как проклятые, пусть даже полную чушь. Я был бы на седьмом небе (?) от счастья. Правда, тогда пришлось бы нанимать людей, которые бы все это читали, потому что у нас самих не хватало бы времени. Да, есть у меня такой пунктик: создать кинокомпанию вроде одного из «гигантов» Лас-Вегаса. Вступить в их игру, но играть по своим правилам, с командой юных сумасшедших сценаристов, которым море по колено.

О, как я хочу встретиться с этими продажными «гигантами» на их поле и забить гол самым лучшим в мире материалом! Таким, какого они не ждали. Показать им, как надо продавать товары! Я могу это сделать-завоевать эфир, как главарь повстанцев или военный диктатор*.

* Было время, когда Спанки хотел послать все к чертям и переехать в «Золотой треугольник», чтобы учиться диктаторскому делу у местных наркобаронов. Раньше они с Дэнни Фельдманом часто об этом шутили. В то время они занимались «подчисткой» инфороликов (То есть всякими манипуляциями с плохо записанным звуком. Кстати, мой любимый инструмент подчистки – мешок смеха.) Чуть погодя Спанки всерьез начал подумывать о том, чтобы купить билет на самолет в одну сторону, в мир войны и страданий. Теоретически это возможно, но если учесть, что ему уже пятьдесят два, а ведению боя в джунглях пришлось бы учиться у молодых солдат, которые сражаются с двух лет от роду, карьера военного диктатора ему явно не светит. Скорее всего его жизнь оборвала бы вражеская пуля или мина.

Да, военный диктатор, под пятой которого все рекламщики мира. Мои конкуренты наверняка мечтают о том же и глаз не смыкают над своими проектами. В нашем деле конкуренция очень велика.

Берсеркер, Чингисхан, Военный Диктатор, Конкистадор, Инфорекламщик.

К нам приехал режиссер из Германии, Тодд Трулав. Джек, Мэтт и я пришли на показ его фильмов и встречу со зрителями. Джей Ди тоже с нами.

Трулав выступает в переполненном центральном кинотеатре, филиале городского музея. Внутренняя отделка выглядит как-то по-эйзенхауэровски – в стиле шестидесятых, а то и пятидесятых годов. Акустика очень плохая: кирпичные стены отражают звук, как гигантский ревербератор. Для концертов, может, и хорошо, но не для фильмов.

У Трулава покатый лоб и откинутые назад кудрявые волосы, что придает ему обтекаемо-энергичный вид. Одет в водолазку и коричневые твидовые брюки, скорее всего фирмы «Гэп». Производит впечатление человека здорового и довольного собой, своими фильмами, теориями и идеями.

Выступление началось с нескольких хрестоматийных фраз о том, зачем вообще нужно киноискусство. Но потом выяснилось, что больше всего Трулава интересуют смерть, боль, страх и стрессовые ситуации. Исходя из того, что я знаю о немцах и их культуре (а знаю я немного), это типично немецкая черта.

Тодд показывает нам три фильма. Первый – путешествие по Кувейту после войны в Персидском заливе. Второй посвящен мужчинам из племени мали, которые, чтобы завоевать сердце невесты, одеваются как женщины. По крайней мере с нашей точки зрения. И последний фильм – отстраненный, но тяжелый и тревожный.

В комнате сидит толстый мальчик в выходных брюках и голубом свитере с красными полосами на манжетах и горле. Похоже, его нарядили специально. Может, он ждет гостей? Мальчик скорее всего слепой и глухой. Он издает ртом неприятные звуки, как будто портит воздух. Наверное, по-другому не умеет. Он сидит на тахте, покрытой ядовито-желтым покрывалом с голубыми цветочками. Пол выложен плиткой. Красной. В сцене собраны все основные цвета. На полу лежит красный мяч в белый горошек размером чуть меньше футбольного. Мальчик находит его, берет в руки и изо всей силы ударяет им себя по голове. Потом – по лицу, до боли. Ему нравится.

Какое-то время он не двигается, оглушенный. Хотя можно ли сказать «оглушенный», если он и так не слышит? А глаз у него нет вообще, поэтому я и думаю, что он слепой. Оправившись от удара, он выпускает мяч из рук, и тот катится прочь по полу, выложенному красной плиткой.

Чьи-то руки дают мальчику красно-белый радиоприемник. Очень стильный приемник – годов эдак тридцатых. Играет очень простая и ритмичная музыка. Мальчик чувствует музыку и прижимает радио к себе, щупая динамик. Потом пытается ударить себя радиоприемником по голове, совсем как мячом, хоть и не так сильно. Ему хочется, чтобы музыка была внутри головы.

Почему-то я вспоминаю о Мэтте. Мне кажется, музыка для него очень много значит.

После показа все четыре сотни зрителей остаются, чтобы послушать, как Трулав будет отвечать на вопросы. Он говорит о разных состояниях сознания:

– С помощью этих фильмов я пытаюсь вывести сознание на другой уровень. Фильм по своей сути – другое измерение, другое время, зафиксированное и воспроизведенное в нашем измерении.

Джек и Мэтт обмениваются многозначительными взглядами, словно думают так же.

– Я отвергаю нью-эйджевское мышление,- продолжает Трулав. – Я не нью-эйджер. Я думаю, что кристалломаны и им подобные сами себя гипнотизируют и живут в вечном трансе или в бреду. Несмотря на то что в моих фильмах поднимается тема измененных состояний сознания, а ответы на вечные вопросы могут опираться на духовные или апокалиптические источники, я не поддерживаю движение «Нью-эйдж» и не являюсь его членом.

Мэтту, как видно, эта бравада пришлась не по вкусу.

В придачу к «Нью-эйдж» Трулав отвергает и «синема верите», первую ласточку французской новой волны шестидесятых. Немецкий кинематограф семидесятых (Тодд – его представитель) пришел на смену французской новой волне, вот он и защищает свою территорию. Он подробно рассказывает зрителям, почему у него совершенно противоположный подход.

Трулав утверждает, что ищет правду, но не предполагаемую, как в «синема верите» (правда двадцать четыре кадра в секунду?), а искусственно созданную. Такая правда кажется ему более настоящей, чем захват камерой отрывочных сцен внутри ситуации.

– В так называемом «правдивом кино» оператор стремится заснять все бессмысленные и мимолетные объекты: летящую птицу, процессию муравьев, крошечных и ничего не значащих! – увлеченно рассуждает Трулав.

– Немец долбаный, – шепчет Джей Ди. Голландцы вполне обоснованно не любят немцев, потому что во время Второй мировой те сожгли Роттердам, откуда Джей Ди родом.

Наконец директор киноцентра приглашает избранных на ужин. Мы тоже в их числе. В ресторане мы садимся в тускло освещенную кабинку рядом с директором. Играет классическая музыка, вина вдоволь. Джек и Мэтт налегают на вино, не сводя глаз с режиссера, который сидит напротив нас за массивным столом из дерева.

Тодд Трулав только и говорит, что о правде в кинематографе. Но от обсуждения правды как таковой уклоняется: мол, на эту тему можно говорить целую неделю. Главное, что он ярый противник «синема верите». С каждым его выпадом раздражение во взгляде Мэтта растет.

Трулав, похоже, заядлый спорщик. Мэтт тоже.

Джей Ди отказался пойти с нами на ужин, чтобы не повздорить с Трулавом по поводу Второй мировой:

– Я бы спросил: «Где мой велосипед?» – и это было бы ему обиднее всего.

– Что-что? – удивился я.

– Во время войны, когда немцы вторглись в Голландию, они угнали все велосипеды. То есть отобрали велосипед у каждого голландского ребенка, – объяснил Джей Ди.

– «Синема верите» нельзя воспринимать серьезно. С точки зрения всех, кто стремится к правде любого рода, это безответственное обращение с кинематографом, – вещает Трулав менторским тоном. – Меня раздражает, что эту технику почему-то считают способом, ведущим к правде. Потому что на деле она никуда не ведет. Это всего лишь пресное и бесцельное перемещение камеры в беспомощных попытках запечатлеть хоть что-нибудь. Возможностей управления процессом так мало, что «правдивое кино» не в состоянии показать даже свою собственную бессмысленную сущность. Когда я снимаю документальный фильм, то стремлюсь управлять образами, чтобы дойти до истины, которую можно увидеть и передать другому.

По-моему, философия совершенно нью-эйджевская

Неожиданно завязывается спор об Оливере Стоуне.

– Оливер Стоун не снял ни одного хорошего фильма, – заявляет немец.

– А как же «Дж.Ф.К.»? – возражает Мэтт.

– Омерзительный фильм, – отвечает Трулав. – Среднему классу очень свойственно увлекаться теориями преступного заговора Самое большое преступление Оливера Стоуна в том, что он понимает, что делает. Он играет на слабостях аудитории. Все эти страсти по поводу убийства Кеннеди – полная бессмыслица. Между прочим, никто из людей, с которыми я говорил на эту тему, не читал доклад комиссии Уоррена. Самое важное документированное расследование – и они его не читали.

Советую прочитать. Это замечательный образчик литературы. Современная проза, прекрасно построенная и написанная – я просто плакал, читая его, и не успокоился, пока не перевернул последнюю страницу. Восемьсот страниц великолепной прозы. А средний класс все спорит о заговоре – прямо болезнь какая-то. Но на самом деле все это чепуха.

– О чем он говорит? «Дж.Ф.К.» – хороший фильм, – говорит Мэтт Джеку, защищая Оливера Стоуна.

– Я думаю, «Дж.Ф.К.» – хороший фильм, – повторяет Мэтт, но уже Трулаву.

– Нет, вы заблуждаетесь, это совсем не хороший фильм. Поверьте мне, это еще и совершенное искажение фактов, – страстно настаивает Трулав, складывая пальцы перед собой, как будто собирает паззл. – Это спекуляция на паранойе американского среднего класса, на его нездоровом интересе к несуществующим заговорам.

У Мэтта тоже свои, особенные жесты. Когда он анализирует мысли, то словно печатает их на крошечной пишущей машинке прямо у себя под носом. Или пришпиливает маленькие «правды» булавками. Один глаз Мэтта горит от красного вина, а другой – от желания отстоять свою позицию.

– Называть заговор «несуществующим» – очень наивно, мистер Трулав, – говорит Мэтт. – Оливер Стоун снимает популистское кино, но «Дж.Ф.К.» – это опера, сотканная из людской лжи, хитрости, убийств, заговоров и направленная против послевоенного политико-промышленного комплекса Америки. Этот комплекс оказался сильнее какого-то там президента и размозжил его своим огромным железным кулаком. – Для большей выразительности Мэтт стучит кулаком по столу, всколыхнув вино во всех бокалах.

Трулав выводит моего друга из себя. Я подумал: может, спросить про голландские велосипеды (ха-ха)? Хотя сейчас, наверное, не стоит.

– А что вы думаете о кино как о другом измерении? – спрашивает Мэтт.

– Фильм – это вместилище отрезка времени, – отвечает Трулав.-Это маленькая машинка времени. Если бы мы могли путешествовать во времени, вероятно, это происходило бы с помощью кино, как вы думаете?

– М-м-м…-Мэтту остается только замолчать.

Джек сидит, опираясь спиной о стену кабинки, и пьет вино стаканами. В его очках с толстыми линзами, как в выпученных рыбьих глазах, видно четкое, но искаженное отражение Трулава. Его руки кажутся то большими, то маленькими и не перестают складывать невидимый паззл.

– Мэтт, – говорит Трулав, – я не хотел вас обидеть, но, когда оказываешься лицом к лицу с истиной, иногда необходимо обижаться на самого себя.

Выйдя из ресторана на мокрую улицу, мы прощаемся с режиссером и директором киноцентра. Как только Трулав уходит, Мэтт начинает бормотать:

– Козел! Козел он гребаный…

– Ш-ш-ш! Нельзя так говорить, – сдерживает его Джек. – Ну, пошли.

ДВИЖЕНИЕ

Если я хотел быстро проехать через всю страну, то забирался в товарный поезд, идущий из Сиэтла, и через два дня был уже в Чикаго. Оттуда в восемь вечера идет экспресс в Олбани, где в шесть сорок утра можно сесть на нью-хейвенский, а уж из Нью-Хейвена местным товарняком добраться в Нью-Йорк.

Бывало и так, что я залезал на крышу автомобилевоза и, развалившись на переднем сиденье какого-нибудь «линкольн-континенталя», ловил по радио музыку кантри. Сквозь лобовое стекло виднелись плоские, как противень, равнины Канзаса. И кругом тишина; только в Нью-Мехико, на подъездах к Санта-Фе, нет-нет да забренчит гитара.

Не успеешь сказать «Диснейленд», как ты уже в Анахайме, а значит, на пороге Лос-Анджелеса. Главное – об этот порог ногой не запнуться.

Конечно, если хочешь попасть именно в Л.А.

Сью сказала по телефону, что время нужно для того, чтобы не все происходило одновременно… ну, в нашей вселенной. По ее словам, в других вселенных время одновременное.

После разговора со Сью тема времени и движения меня очень заинтересовала.

В молодости я умел путешествовать: и на машине, и в поезде. Я довел это умение до уровня мастерства. Я перелетал с одного товарняка на другой над смутно мелькающими рельсами и шпалами, даже не касаясь земли. Бородатые и немытые с дороги транзитники смотрели на меня, не веря своим глазам.

Я легко и плавно заскользил по дому. Да, давно я так не двигался. Сколько можно жить как кот, дремлющий в магазинной витрине?

Трудными бывают и один-единственный шаг, и долгий поход. И идеальными тоже.

В движении заключены все вопросы и все ответы.

Я снимаю ролики, в которых есть движение. Я заставляю двигаться ведущих. Я продвигаю товар. Я хочу сдвинуть с места зрителей кабельного телевидения, чтобы они оторвали свои задницы от диванов и поехали в ближайший универсам за товаром, цена которого обычно раз в пятнадцать выше себестоимости.

Всегда мечтал, когда перестану снимать рекламу, переквалифицироваться в грузчика. В ожидании этого дня я представляю себе, как интересно было бы двигать мебель, и ношу вещи из комнаты в комнату.

Я хочу быть большим и сильным. Но я маленький, полный и слабый. Никудышный из меня вышел бы грузчик. Мебель в моем доме стоит с припуском на свободное облегание, потому что у меня большой живот.

Джек – он удивительный парень. Свет в оконце. Где он, кстати? Надеюсь, мы увидимся снова. А Мэтт, что там с Мэттом? Куда, черт побери, они вечно пропадают? Это у них хобби такое – пропадать. Нужно с ними поговорить, спросить: «Что вы себе думаете?» И о чем они вообще думают? Не знаю. Не могу их понять и никогда не пойму. Вполне возможно, вообще ни о чем.

Надо порасспросить их о «Ковбое Немо». Хорошо бы и посмотреть. Странно: фильм уже есть, а они говорили только о сценарии. А «ПОДРОСТОК»?

Размышления настраивают меня на рабочий лад. Я достаю красную тетрадь на спиральной пружине – конспект семинара для сценаристов, куда я ходил вместе с Джоанной и Стивом.

Один из пунктов гласит: «Ключ к воздействию персонажа на зрителя – движение от одного душевного состояния к другому. Персонажи постоянно движутся, меняются. Сюжет тоже развивается или заставляет развиваться персонажей, он подвижен».

Вспоминаю ведущего семинара, который говорил нам все это. Его звали доктор Драйвер. Доктор Драйвер, в кепке козырьком назад. Выглядело смешно, потому что ему было, как и мне, за пятьдесят. Он обещал, что, если мы запишемся на его однодневный семинар по построению сценариев, мы будем знать об этом деле не меньше, чем лучшие сценаристы Голливуда. Причем с каждого (а было нас тридцать пять) он брал по семьсот долларов*.

* Умножим 700 на 35 и получим 24 500 долларов. Неплохой заработок, за одну-то субботу.

«Даже если фабула и персонажи тяготеют к неподвижности, – читаю я, – меняются сами зрители, которые смотрят фильм. Поэтому и в отсутствие физического движения сюжет продолжает развиваться».

День семинара выдался пасмурным, что многих обрадовало: провести солнечную субботу взаперти было бы обидно. Доктор Драйвер, как я помню, отличался очень низким ростом и бурной жестикуляцией. Он махал свернутым в трубочку сценарием и иногда пользовался им как указкой, выделяя что-то из написанного на доске. Чтобы всем было слышно, он не говорил, а громко кричал.

– Дело в том, что меняется само время! А поскольку время меняется всегда, оно изменяет

зрительские переживания. И совершенно не важно, происходит это при участии фильма или нет*. Если показать зрителям пустой (черный?) экран без звука, они сами придумают завязку, развитие событий и развязку. Кстати, актеры уделяют этому явлению большое внимание. Актеры спрашивают, как их герои движутся и меняются на протяжении фильма, и это очень важный вопрос. Это не попытка довести режиссера до инфаркта…

* Подобная теория лежит в основе ранних фильмов Уорхола. Он наводил камеру на что-то простое и неподвижное, например, на Эмпайр-Стейт-Билдинг, и включал ее. Время делало все остальное.

«Семинаристы» блеюще рассмеялись, но быстро затихли, потому что ценили каждую секунду времени, купленного за семьсот долларов.

– - Ни в коей мере! – Доктор отвернулся от доски, где только что начертил несколько кривых, призванных проиллюстрировать изменение сюжета и персонажа, и, глядя в пол, покачал головой.

– Вам всем ничего не светит, – сдержанно произнес он.

В зале воцарилась смущенная тишина, как будто вошел человек, которого никто не хотел видеть.

– …если вы не будете работать как проклятые!

Я закрываю тетрадь и возвращаюсь к своему будущему сценарию под названием «$-ВЕЛИКИЙ ЧЕРЕП НОМЕР НОЛЬ-$».

Следуя советам доктора Драйвера, я говорю себе: важнейшая цель моего сценария – создать движение сюжета, которое вызвало бы движение героя. Фабула должна развиваться.

«ВЕЛИКИЙ ЧЕРЕП» – незамысловатый фантастический боевик о пиратах будущего, которые ищут клад на острове, покрытом джунглями и раздираемом войной. Остров находится на одной из лун Юпитера. Фабула включает в себя планы заполучить сокровища и борьбу за них. Цель главного героя приключения состоит в том, чтобы удержать деньги в своих руках. Казалось бы, в этом зрители не найдут для себя ничего нового, но это не так. Сокровища – награда, которую космический пират получает только в самом конце. Он хорошо постарался: никому не отдал карту, убивал и резал соперников, и вот успех.

Я буду описывать действия пирата на стадии планирования, но не отдам ему клад, потому что это остановит развитие событий.

Что будет делать пират, когда он заполучит деньги и разбогатеет? Нужно, чтобы действие не прекращалось, поэтому логичнее всего устроить так, чтобы деньги у него отобрали. Йоланде Негрита крадет деньги у Рентгена. Выйдет приятное кино для семейного просмотра: может, заинтересуется студия Диснея?

Мне неинтересно смотреть, как космический пират тратит награбленное: проститутки сидят у него на коленях и зажигают ему сигары, рабы-нубийцы обмахивают его опахалами… Слишком быстрый результат. Лучше показать, как деньги медленно опускаются на дно океана или улетают в космос, чтобы движение не останавливалось. Я хочу видеть, как реализуется его план, но как только он его реализует, нужно, чтобы движение денег и персонажей не прекратилось.

Пират мог бы потратить все деньги на пластическую операцию, чтобы скрыться от преследования. Тогда развитие не остановится.

Инфоролик похож на художественный фильм тем, что демонстрирует зрителям товар только косвенно. Тут важен не сам товар, а развитие событий и персонажи.

Вот как выглядит типичный ролик: Феликс-подросток сидит на фоне серой стены на высоком табурете. В приглушенном свете виден только его силуэт. Рекламная часть начинается с музыки: вкрадчивые голоса ноют в унисон, ду-ду-ду-дуа-а-а, мягкий джаз в стиле Рэя Чарльза. Через две секунды музыка затихает, зажигается свет, раздаются громкие аплодисменты.

Освещение должно быть ярким, даже слепящим, чтобы выжечь нужный вам образ на сетчатке зрителя. Только теперь мы замечаем на заднем фоне разные кухонные принадлежности. За левым плечом Феликса – деревянная доска для нарезки. Внимательный зритель сразу заметит: да, старая кухонная доска. Прием безотказный.

Студия ликует, Феликс машет массовке руками, как будто только что вернулся с войны героем, причем без единой царапинки*.

* Тому есть причины: многие рекламодатели, не говоря уже о зрителях, участвовали в какой-нибудь войне, так что самое лучшее, что режиссер может сделать в начале ролика, – создать патриотическое настроение в духе песни «Когда Джонни маршем возвращается домой».

Нам нельзя лишиться зрителей в самом начале рекламы, отсюда все ликование. Зрители должны удивиться: что у них там, черт побери, происходит? Тогда они не переключатся на другой канал.

Первое препятствие взяли. Феликс, как всегда, неотразим. Хотя он никогда не улыбается, но очарование умеет врубить на полную мощность.

А сейчас Феликс жестом попросит студию замолчать. Создается впечатление, что у него мало времени. Это очень важный маневр: нужно дать зрителям понять, что ведущий не будет тянуть волынку, значит, смотрите внимательно. Все обман, потому что у нас полчаса времени, а иногда – о ужас! – целый час, и это время нужно чем-то заполнить.

Временной маневр к тому же убеждает зрителей, что они получат то, что им нужно (на самом деле они еще не знают, что это им нужно), очень скоро. Так что не стоит искать пульт. Лучше дать этому парню возможность высказаться. Вот, кстати, почему рекламные ведущие часто похожи на подростков. Чтобы вызвать симпатию старшего поколения. Мы надеемся, что они уже думают: «Надо же, какой симпатичный паренек! Годится нам в сыновья».

Думаете, это слишком? Но Федеральная комиссия связи США пока не штрафует за игру на душевных струнах.

Режиссер инфорекламы всегда должен помнить: у каждого зрителя в руках маленький пульт управления*, что делает положение рекламиста очень шатким. Еще пару минут-и станет легче, потому что мы подцепим на крючок этих болванов. То есть, пардон, зрителей.

* Когда изобрели пульт дистанционного управления, зрителям стало гораздо проще переключать каналы, ввергая рекламу в электронное небытие. Так что теперь рекламщики вынуждены прилагать в три, нет, в четыре раза больше усилий, чем до этого маленького изобретения. Особенно яркий пример – наша целевая аудитория, люди старше шестидесяти. В былые времена, то есть до появления дистанционного управления, они сидели в своих креслах как приклеенные. Им проще было подождать полчасика и посмотреть, что будет дальше. В общем, у пионеров инфорекламы была не работа, а малина.

– Ну, начнем! – обращается Феликс к студии. – Кстати, нам звонила сестра Мэри Рейли и сказала, что у нее очень холодно, как и во всех северных штатах. Бр-р-р… – Феликс вздрагивает, обхватив себя руками.-Даже думать об этом холодно, правда? Я очень рад, что мы с вами в такой замечательной теплой студии, а вы? – И встает с табурета.

Начало шаблонное, но очень эффективное. Во-первых, мы обращаемся к религиозным чувствам. «Сестра» не участвует в нашем шоу, но упоминания о ней вполне достаточно. Во-вторых, плохая погода вызывает у большинства зрителей ощущение уюта. Пусть им покажется, что они тоже сидят в теплой студии в ярком свете софитов.

И тут Феликс изящно меняет тему. Он представляет нам еще одну ведущую, женщину года на три старше, по имени Сара. Сара хочет испечь печенье по секретному рецепту, который расскажет зрителям в конце шоу. Наш товар уже на сцене, но до поры до времени спрятан. Мы держим его в секрете до самого последнего момента – пока не возникнет проблема.

Проблема обнаруживается, когда они начинают печь печенье. Ведущие увлеклись решением проблемы, а зрители-поведением ведущих.

– Перед шоу я должна была почистить духовку, но мое чистящее средство мне не нравится, – жалуется Сара. – После него все как-то… пахнет.

Сара и Феликс «ищут» решение проблемы, которая, как всегда бывает, возникла на ровном месте.

– А вас тоже раздражает запах в духовке? – спрашивает Феликс.

Аудитория охает.

Понятно, на кого это рассчитано. Хотя и не Слишком явно.

Переводим камеру на студию: женщины утвердительно кивают, мужья их успокаивают. Некоторые озабоченно склонили головы, как будто говоря: «Ну, милая, откуда же я знал, что это тебя так беспокоит? Ведь можно как-то помочь делу, а?»

Я стараюсь очень тщательно рассчитать время, чтобы в самый подходящий момент – оп! – перед зрителями возник наш товар. Ведущие находят его под стойкой, в столе или где-то еще. Сюрприз! Мы и не подозревали, что он все это время лежал там. Так развитие событий не прекращается, им не нужно, например, идти в магазин.

Ну а потом действие продолжается: с помощью нашего товара что-то чистят, скребут, взбалтывают или что он там еще делает. Потом называют цену и телефон. Итак, в конце получаса по законам телевизионного осмоса зрители захотят его купить, сами не понимая почему.

Инфорекламный ролик очень похож на фильм про пиратов. Только роль сокровищ играют зрители.

– Еще один пример движения можно найти в так называемых фильмах о монстрах, – говорит доктор Драйвер. – Фабула до максимума, а иногда и до абсурда сконцентрирована на погоне и спасении, на бегстве и преследовании. Как только монстр ловит невинную студентку, действие замирает. Что именно он собирается с ней сделать, не столь важно. Главное – что придумываем себе мы сами. Если показать все это в кадре, можно разрушить фантазии зрителей.

Доктор Драйвер подзывает к себе девушку из группы и просит разрешения крепко ее обхватить.

Играя роль монстра, он делает вид, что пожирает плененную студентку. Потом останавливается и говорит остальным:

– Зритель может подумать: «Э нет, я бы на месте монстра сделал со студенткой кое-что другое», – и изображает Джерри Льюиса.

Заплатившие кучу денег «семинаристы» внимательно следят за каждым его движением. Они было засмеялись, но тут же замолчали, потому что шел последний час семинара.

– Или возьмем романтическую историю. Любовный роман – танец вокруг взаимоотношений (СЕКСА). Но самого секса в сюжете нет. Мы видим героев до и после секса. Мы видим, как они стремятся к сексу, и видим, к каким смешным последствиям это приводит, но сама постельная сцена может вызвать у зрителя неприятие. Я бы с этой студенткой сделал в постели кое-что другое! – Доктор Драйвер снова изображает Джерри Льюиса, но на этот раз шутка не удается. – Постельные сцены – очень опасная территория. Фильм не о сексе, хотя именно секс движет героями. Сам же секс неподвижен. Он замораживает сюжет и делает сцену субъективной. Или зритель не чувствует в сцене движения, потому что в ней не участвует.

Он снова поворачивается к доске с названиями разных жанров кино и начинает подводить итоги.

Скрипя мелом, Драйвер подчеркивает слово «монстр».

– Монстр, пожирающий девушку, не движется, – говорит доктор Драйвер. – И человек, который ограбил банк и тратит награбленное, не движется. Но в эти сцены тоже можно ввести движение. Как Альфред Хичкок в сцене убийства в «Психозе». Каждые полсекунды он менял ракурс, чтобы зритель не устал от вида взлетающего и опускающегося ножа.

В этот момент его советы показались мне какими-то ограниченными, фанатичными и совсем не новыми. И вообще разве кино надо снимать одним способом? И за это я выложил семьсот баксов…

Такая мысль, похоже, одновременно пришла ко всем остальным участникам. Семинар подошел к концу, а они не почувствовали себя ни на йоту умнее. Они и не стали умнее.

– И не стали умнее, – повторил я вслух, сидя на чердаке и читая старую тетрадь. Да, нас просто надули. Совсем как в инфорекламе. – Почему я этого не понял раньше? – На этот раз я обратился к сидящей на столе кошке.

Кошка, моргая, посмотрела на меня.

Где там мой научно-фантастический боевик?..

Слепые негроидные кентавры-альбиносы живут в поселке среди холмов бескрайней саванны, покрытой прохладным пламенем лаванды. Посреди поселка стоит Черный Парфенон из автомобильных шин. Там обитает их оракул-вождь, слепой негроидный двуполый кентавр-альбинос. Ему прислуживают крошечные эогиппусоподобные кентаврицы-сирены. Они толпятся вокруг оракула и напевно читают ему свитки, записанные с его откровений во сне бескровными крылатыми мальчиками, что висят под потолком, как зеленые летучие мыши, храпят и хихикают себе под нос. У слепого негроидного кентавра-альбиноса два пениса и две вагины. Одна пара гениталий расположена в нижней части человеческого торса. Эти маленькие гениталии декоративны, но функциональны, что нередко подтверждается эогиппусо-сиренами, когда те лижут оракула и совокупляются с ним, наполняя свои тела его семенем. На протяжении всего полового акта их считают периферическими манифестациями оракула. Любой их крик, слово или фраза в этот момент приписываются самому оракулу и тщательно фиксируются вечно висящими рядом писцами. Вторая пара гениталий – конский пенис и лошадиная вагина – огромны и служат для зачатия и рождения прекраснейших конемутантов вселенной: двухголового зеленого пегаса-гермафродита с гривами сияющих перьев, кентаврицы с двумя женскими туловищами спереди и сзади лошадиного, водяной кентаврицы-медузы, которая пеленает жертвы в светящийся кокон паутиной из своих прядильных сосков.

Наши святые связаны и брошены в краску с антилопьими мордами, аналогами людских болезней, поющими златые страницы и катастрофы. Абсорбируя скорость, мы таем в резонансе исчезновения и перерождаемся в сладкогласный кадастр невидимости. Союз движения со звуком неповиновения. Метапегасовые боги-облака, прозрачно-отрешенные, немо плывут дальше…

Глава 10

Я отрываюсь от работы – интересно, купят мой сценарий или нет? – выключаю машинку, вытягиваю из нее лист розовой бумаги (белая кончилась) и кладу на карточный столик, по углам украшенный зелеными и красными птицами. Столик такой хлипкий, что с трудом выдерживает тяжелую пишущую машинку. По-моему, в сценарии не хватает действия. Поперек розового листа я пишу себе памятку: «ДЕЙСТВИЕ!»

Спущусь-ка я вниз, поищу среди бумаг один пропавший негатив. В свои немолодые годы я начинаю ценить время, нужное для самых простых действий. Возможно, в маленьком путешествии вниз по лестнице, в самом этом движении, заключен весь смысл жизни.

Наклоняюсь и запускаю руку под раковину. Отпихиваю в сторону что-то непонятное и вытаскиваю старые бумаги.

«Очистишь свой дом – очистишь свой ум», – как говорил ученику один мастер дзен.

Стукаюсь головой то ли о раковину, то ли о какой-то выступ.

Движение придает смысл нашей скромной (пусть и трудной) жизни в четырех измерениях. Жестокая охота на лис становится развлечением, а война-спортом. В зле, даже если оно скучно и монотонно, много движения, и поэтому оно интересно.

Быть может, фильмы – зло. Пока я способен ощущать себя и пространство вокруг, мне вполне достаточно просто двигаться в четырех измерениях.

Даже в размышлении есть свои, довольно примитивные, правила дорожного движения, пути достижения цели – и простые радости.

Привет, брательник!

Все очень запущено. Ребята из города нас разыскивают, хотят получить назад деньги за перенесение в Розовое-2. Ну, помнишь ту ерунду, что мы пытались для тебя устроить на этой стороне? Ничего, мы разберемся.

Тебе, наверное, смешно, но у нас в натуре проблемы. Потому что мы провалили дело с фильмом, который ты помог нам снять, извини. Правда, показали толстому Харрису, и ему понравилось. Может, ты станешь гребаной звездой. Умора, да?

А ты вообще знаешь, что такое звезда?

В общем, рекламщик узнал о фильме. Хреново. Ладно хоть ничего не спрашивает. Как, черт побери, держать в порядке все эти мелочи, всякие даты и прочее? Мне нужен секретарь. Да, знаю, это на Мэтте, но он вечно бухой. Не то чтобы я жаловался.

И все-таки.

Шутка, братан!

Мира!

Джек.

КОНФЕРЕНЦИЯ ИНФОРЕКЛАМЩИКОВ

Компания «Брэндон энд Бейтс Стил Соз» проводит на лыжном курорте конференцию по инфорекламе; я решил поехать. Встретил сегодня Мэтта в баре и поинтересовался, не хочет ли он съездить со мной и заодно покататься на лыжах. Он воспринял приглашение с энтузиазмом:

– А ты возьмешь меня с собой на лыжи, Спанки?

Пока мы говорили, он ходил вокруг бильярдного стола. Мэтт очень любит бары: он там пишет стихи* и пьет – это два его главных хобби. Впрочем, играть в бильярд он тоже навострился.

* У Мэтта накопились целые груды залитых пивом и исчерканных листков. Спанки их не читал и даже не думал: он не очень-то любит поэзию. Одно из Мэттовских стихотворений звучит примерно так:

вот ты сидишь с женой

а я говорю как больно

что курчавая роза Тибета

торчит увядшим бутоном

на мелодии длинной этой

подушка а не жизнь!

(рычание)

Рычать нужно с такой нутряной болью, на какую декламатор только способен. Способности Мэтта не оставляют сомнений: читая этот стих поздним вечером, он доводит барменш до слез, а барменов – до рукоприкладства.

Я в первый раз еду на лыжный курорт.

Отправляемся мы от Мэтта с Джеком. Мебель в их доме разбросана во все стороны. У стульев, явно взятых в благотворительной организации, отрублены или отломаны ножки, так что сидишь на них почти как на полу.

Мэтт сегодня смахивает на пирата, и ему это к лицу. Недавно он ходил с другом в поход в Биг Сур и лишился переднего зуба, поэтому теперь и осваивает пиратский образ. На нем полосатая вязаная шапочка, брюки клеш, свободно собранные вокруг талии широким поясом с большой пряжкой, хулиганская блуза в стиле Эррола Флинна и поношенные коричневые сапоги. Мэтт берет сумку, мы прощаемся с Джеком и выходим из дома. Он говорит, что перед полетом ему нужно зайти в ближайший винный магазин.

Мэтт покупает большую бутылку «Эйншент Эйдж» и еще одну «Джек Дэниэлс», поменьше, на случай, если первой не хватит.

Скорей бы приехать. Соберутся очень известные продюсеры и режиссеры инфорекламы, объясняю я Мэтту. Мы едем в шахтерский городок в Колорадо, он называется Ледвилл. По всему городу в небольших залах будут проходить просмотры, а по вечерам все будут встречаться в каком-нибудь элегантном ресторанчике, сплетничать и рассказывать о своих проектах. Иногда приходится много работать, но развлечений тоже хватает.

Мэтт склоняет голову набок, как собака, которая пытается угадать, в какой руке косточка.

– Звучит шикарно, Спанки. То есть столько всякого народу… У-у-у…

Он вздрагивает всем телом, как желе, и вливает виски в кока-колу, принесенную унылой стюардессой.

– Надо как-то ее развеселить. Ты посмотри, какая кислая, а? Мы такого не допустим, нет, сэр, – заворковал Мэтт.

– Как наши делишки, – прочитал ее имя на значке, – Шэрон? Как дела? Хорошо летим, а?

В ответ она дает ему подушку с верхней полки и идет дальше по проходу.

– Слушай, как мило, я ведь не просил подушки, – радостно удивляется Мэтт, добавляет еще немного виски в свой уже наполовину пустой стакан и сощуривается, глядя в сторону стюардессы. – Все будет нормально.

Мэтт поворачивается ко мне и видит «Нью-Йорк тайме», которую я только что ухитрился развернуть, несмотря на тесноту.

– Ух ты, это еще что? – Странный снимок козы.

На передней полосе – статья о вампире, свободно разгуливающем по Пуэрто-Рико.

– О, вампиры! Причем в «Нью-Йорк тайме», – удивляется Мэтт. – Это что, правда?

– Наверное, правда, это же «Тайме», – проверяю, нет ли подписей типа «шутка» или «на правах рекламы».

Нет, солидная четвертая страница.

– Настоящая статья о вампире, – говорю я. Широко раскрыв глаза от удивления и испуга, мы погружаемся в чтение.

– Это же монстр, смотри, там так и написано. Монстр! – Останавливает стюардессу, которая надеялась пройти мимо нас незаметно. – Можно еще одну колу?

– «Он серый, глаза красные, язык то всовывается, то высовывается, а спина меняет цвет, как у хамелеона», – цитирует Мэтт предполагаемого очевидца. – «Язык то всовывается, то высовывается» – это мне нравится.

– Поехали туда, – предлагаю я.

– А конференция?

– Слишком все хорошо… – Я пропускаю вопрос Мэтта мимо ушей. – Как ты думаешь, там есть охотники на вампиров?

– О да, конечно, – отвечает Мэтт. – Если столько народу знает, они съехались туда со всего света. Не каждый день такая крутизна! Там этих охотников уже тысячи.

– И журналистов. – Я поднимаю бровь. – Без них никак.

– Классное сочетание, – говорит Мэтт. – Я имею в виду колу с виски. Четкая смесь. Хочешь попробовать?

– Нет, спасибо… «Люди не выпускают из дома собак и кошек, потому что боятся, что монстр их укусит».

– Ага.

Наш самолет взмывает над Скалистыми горами, и Мэтт судорожно хватается за стакан.

– Ненавижу летать!

– Почему, из-за болтанки?

– Нет, это как раз по кайфу. Просто мне скучно в этом тесном металлическом цилиндре. Простите, мэм, нельзя ли еще одну колу? – Мэтт улыбается стюардессе. – Сегодня у нее явно плохой день.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я.

– А ты видел, какое у нее лицо? У-у-у-у… – И его снова передергивает, словно по спине Мэтта пробежала небольшая ящерица-ядозуб.

Я вижу встревоженное лицо стюардессы и опускаю глаза в газету.

– Ты прав, у нее сегодня плохой день. Я бы сразу и не заметил, – говорю я.

– Не просто плохой день-жуткий облом, – поправляет меня Мэтт.

– На Пуэрто-Рико можно одолжить денег у Сэйбина, – предлагаю я. – Сэйбин – владелец фирмы по производству сабель, я для них делаю ролики.

– О, это было бы… да, в общем, да! Было бы так…

Мэтт скашивает глаза на кончик носа, а руками как будто печатает на маленькой печатной машинке. Такой жест он делает, когда ему что-то очень нравится: например, в очередной раз слушая любимую песню.

– Было бы… здорово, – наконец выговаривает он.

– Мы могли бы притвориться охотниками. Наденем специальные костюмы, прицепим к поясу всякие ягдташи, канаты, копья, ножи…

– А на руках сделаем татуировки.

– Можно всем сказать, что мы его поймали, и сделать пресс-релиз, где пообещаем показать его в «Холидей Инн» Сан-Хуана. Снимем зал, посадим монстра в клетку, закроем занавесками и в самый подходящий момент откроем.

– Занавески должны быть обязательно белые! И монстр будет плеваться на них кровью и кричать страшным голосом.

– Это будет актер, – говорю я.

– Одетый под монстра.

– Всех разыграем.

– А нас в тюрьму не посадят? – спрашивает Мэтт.

– Сразу не посадят, но лучше быстро смотаться.

– Все снимем на пленку, – добавляет Мэтт. – Будет… здорово. – И снова печатает на своей крошечной машинке.

Я молча наблюдаю за ним.

– И все-таки мне кажется, нужно ехать на конференцию, – говорю я.

– Да, наверное. А потом можно и в Пуэрто-Рико.

– Гм-м… – задумался я. Как бы это сделать? Может, удастся одолжить денег.

Мэтт доверчиво смотрит на меня. Очень мило.

– Лови момент, Спанки, садись на него верхом и скачи вперед! Действуй! – И добавляет, как герой из старого приключенческого фильма: – Итак, мы отправляемся в Пуэрто-Рико на поиски вампира!

Самолет идет на посадку. Резиновые шасси размером с мою машину целуют посадочную полосу раз, другой, и вот мы на земле.

Мэтта снова передергивает. И причиной этому, похоже, не радость или удовольствие, а белая горячка. Гм…

Мы берем напрокат «шевроле-блейзер» и выезжаем из Денвера на запад, на лыжный курорт, где проходит наша конференция.

– Вот что я тебе скажу: воздух тут гораздо чище, чем в Лас-Вегасе, – обращаюсь я к Мэтту, – поэтому они и проводят конференцию здесь, в горах, а не в пустыне. Другой воздух. Город заполнят дорогие шубы и сотовые телефоны. Надеюсь, это тебя не отвратит.

– Может и отвратить. – И он отхлебывает припасенного виски.

Мы опаздываем. Въехав в город, оставляем сумки в машине и идем на поиски ресторана «Трубящий ослик», где собирается со всей своей командой моя подруга Хайди. Они активно продвигают ботинки фирмы «Робин», в которых можно ходить не только по городу, но и по сложным горным маршрутам, – то есть ботинки «два в одном».

Когда всем надоело просматривать ролики друг друга и ходить по выставке нового оборудования, осталось только собираться в маленькие группки и трепать языком.

– Эй, Спанки!-раздается чей-то крик, когда мы подходим к столику Хайди. Это мой старый знакомый, Стюи. Когда-то давно он подал на меня в суд из-за сделки, которую мы хотели провернуть вместе, но она провалилась. С тех самых пор я с ним не разговаривал.

Черт побери, ну почему он должен был оказаться здесь и испортить мне весь отдых? И единственное свободное место за столиком, конечно же, рядом с ним. Я знакомлю с Мэттом остальных и сажусь, чтобы не нарушать правил поведения в обществе.

– АХ, КАК ЗДОРОВО! – чересчур громко и возбужденно кричит Стюи. В этом возбуждении чувствуется какая-то остаточная эротичность. Или притворная непосредственность, которой он отличался еще в восемьдесят восьмом, когда мы познакомились. Когда-то эта черта мне нравилась, но теперь я знаю, что она смертельно опасна. Вся любовь может превратиться в острые стрелы ненависти, разящие прямо в цель. А я, к сожалению, побывал этой целью.

– Эй, Стюи, я и не думал тебя тут встретить, – говорю я.

– КАК ЖЕ Я ПРОПУЩУ ТАКОЕ! НЕТ! Я ПРИЕЗЖАЮ СЮДА КАЖДЫЙ ГОД!

Я вспоминаю, что Стюи всегда говорил восклицаниями. У него даже «Хорошо» превращается в «ХОРОШО!».

– КАК ЖИВЕШЬ? НЕ ВИДЕЛИСЬ УЖЕ НЕ ПОМНЮ СКОЛЬКО! – продолжает Стюи.

– Ну знаешь, не каждый день воскресенье.

– ЗНАЮ!

– Не сомневаюсь, – отвечаю я вызывающе, но Стюи вызова не принимает.

– ДА, ЗНАЮ! Пат.

Почему он со мной судился? Краем глаза я замечаю, что Мэтт уже не за столиком, а на сцене. Он стоит рядом с солистом и танцует хипповский танец, покачивая расслабленными кулаками на уровне плеч. Его голова болтается взад-вперед, будто к подбородку привязана гирька. Бросаю взгляд туда, где он только что сидел – рядом с Хайди. Там осталось четыре пустых бокала. Хайди улыбается мне и переводит глаза на Мэтта.

Мэтт самозабвенно танцует, не обращая внимания на неудовольствие солиста. Я вспоминаю, что он устроил на церемонии награждения в Саскватче, и холодею от ужаса.

Еду подают поздно, и мы со Стюи долго беседуем, как когда-то, во времена нашей дружбы. Другие рекламщики ходят от стола к столу, обнимают друг друга, сплетничают, заключают новые сделки. Здесь у людей пахнет изо рта хуже, чем где бы то ни было, говорю я себе.

Время от времени кто-то вздыхает: как жаль, что Феликс Арройо умер.

– Такое несчастье, – говорят они, а потом всегда спрашивают: – А как с ним работалось?

Мне это кажется странным.

Солист поет песню Вэна Моррисона и, чтобы отвязаться от Мэтта, ходит туда-сюда и все равно по-идиотски на него натыкается, делая вид, будто не замечает танцора. Забывшегося в танце Мэтта оттолкнуть легко, да и виски уже дает о себе знать. Сколько он уже выхлебал? После толчков

Мэтт каждый раз возвращается на прежнее место, рядом с солистом.

– ПОСМОТРИТЕ НА МЭТТА!!! – кричит Стюи.

К восторгу Стюи, солист толкает Мэтта еще и еще. Я начинаю нервничать, будто с Мэттом вот-вот произойдет что-то ужасное.

К тому времени, как с Мэттом действительно случается нечто ужасное (солист хватает его и бьет в челюсть, однако промахивается и попадает по тарелкам), мы все уходим на следующую вечеринку.

Особенно часто я общаюсь со своим «сабельным» клиентом, для которого в последние годы сделал не меньше шестнадцати роликов. Его зовут Кении Сэйбин*. Он сумел организовать почтовую рассылку музыкальных компактов по всему миру. К тому же он был близким другом Феликса Арройо и не раз играл в его группе.

Сэйбин помогал Феликсу с группой выбирать инструменты. Между Сэйбином и остальными друзьями этого парня образовалась странная связь.

* Кении Сэйбин – мегазвезда инфорекламного мира. Он придает большое значение связям и очень предан друзьям. Он много путешествует и поэтому постоянно сообщает всем знакомым, когда он приезжает в их город или оттуда уезжает. Сэйбин низкого роста; ему под шестьдесят, и он завивает волосы, потому что начал лысеть. Он очень приятный собеседник.

Я – один из этих друзей, ежащихся в холодном и жестоком мире после смерти Феликса. Мы свято храним память о нем.

Нужно придумать секретное рукопожатие.

Все мои друзья, коллеги и знакомые, переговорив друг с другом по сотовым, идут в Купол. Это надувная сцена, которую установили специально для концерта Джима Бока и группы семидесятых «Дива». Мы с Мэттом присоединяемся.

К Куполу ведут свежие следы автомобильных шин. При виде тысяч людей, входящих в здание и выходящих оттуда, у меня вырывается:

– Ну и шоу!

Я паркую «шевроле» у бордюра. В магнитоле гремит «Спичлесс». Мэтт отмечает жестом каждую ноту, вылетающую из колонки, направляя палец то на колонку, то на пол.

Стюи сидит сзади и исходит криком от удовольствия:

– ЗДОРОВО! МЭТТ, ЗДОРОВО-ТО КАК! По-моему, в этот момент Мэтт готов его убить. Мэтт очень волнуется, что едет в машине с

двумя гомиками. Боится, что мы отмочим какой-нибудь номер. Не хочет сегодня спать, потому что, наверное, думает, что я тут же влезу к нему в постель. Хорошо, что музыка на какое-то время его отвлекла.

Мы идем по снежной дорожке к Куполу, и Мэтт, воодушевленный виски и горным воздухом, рванул вперед. Правда, ему то и дело приходится сворачивать, чтобы спросить у проходящих мимо, как там концерт и хороший ли звук. Стюи, как овчарка, с завидным постоянством возвращает его обратно на дорогу, поэтому Мэтт остается с нами. Я спешу вперед, к парадному входу, надеясь увидеть Сэйбина.

В Куполе уже играет «Дива». Я замираю на месте, стараясь не привлекать к себе внимания: танцевать не хочется. А остальные бесятся, как панки: толкают друг друга, кидаются из стороны в сторону. Молодые рекламные ведущие, которые твердо решили оттянуться.

Вдруг передо мной вырастает Сэйбин – весь мокрый, потому что протанцевал весь вечер. Одновременно он успевает обсудить по сотовому какие-то дела с Японией. На нем парчовый жакет до пят, голова обрита, бакенбарды выстрижены в форме спирали.

– Последний писк, – хвастается Сэйбин.

Хайди дергает меня за пиджак и сообщает, что только что была за сценой и видела, как Мэтта вел к выходу массивный охранник. Но каким-то чудесным образом Мэтт появляется перед нами с тремя бокалами в руках.

Мы с Хайди и Сэйбином начинаем беседовать. Я бросаю взгляды на танцплощадку и везде вижу Мэтта.

Вот самые активные танцоры поднимают Мэтта на руках. Он не выпускает из рук бокал.

Смотрю через плечо Хайди и вижу, как Мэтта выводит охранник.

Смотрю направо и вижу, как Мэтт поет на сцене рядом с солистом-гитаристом «Дивы».

Пару секунд спустя Мэтт подходит и представляет мне двух юных рекламщиков: парня из Саскватча и девушку из России.

Еще через полсекунды он возвращается с новыми бокалами, которые стянул со столиков, расставленных по всему залу.

Он двигается очень быстро.

Мэтт просит у русской девушки номер телефона. Она собирается дублировать русские инфоролики и продавать русские товары у нас, в Штатах.

От этого Мэтт теряет дар речи и только постанывает: «О-о-о-о!.. Подумать только!» – за ее спиной, когда она не слушает. И вздрагивает, как от холода, хотя тут жарко.

– Пообщайся с ней, Мэтт, пригласи куда-нибудь. На то и конференции, чтобы знакомиться, – говорю я.

– Я не знаю, что говорить таким девушкам, как она. Я всегда очень нервничаю. – Он вздыхает. – Россия!

Мы уезжаем без девушки, но теперь у Мэтта есть ее номер. Стюи радуется:

– ЭТО БЫЛО ЗДОРОВО! ПРАВДА, ЗДОРОВО, МЭТТ?! МЭТТ?!!

– А? – отзывается Мэтт, на миг отвлекаясь от своего занятия: он смотрит на пятидюймовую колонку так внимательно, словно в ней сидят и играют сами «Спичлесс».

– ЗДОРОВО БЫЛО, А?!! – кричит Стюи.

– Да-да… – В слабом свете я вижу, какое у Мэтта отрешенное лицо. Сейчас он похож на зрителя в студии, где снимают какое-нибудь телешоу. – Да.

Я хотел было сказать ему, как красиво это выражение, но побоялся, что обижу его, и промолчал.

– Мне нужна гитара, – говорит Мэтт, отводя глаза от колонки.

Вернувшись в Саскватч, я обнаруживаю на газоне свежие автомобильные следы. Опять землю взрыли черно-коричневые колеи. Подростки-землекопатели в поисках развлечений. Ну как, развлеклись?

Им, наверное, все это смешно. А я кажусь себе старым и беспомощным. Зачем-то они выбрали именно меня. Почему меня? Наверное, не знают этого и они.

Я решил поработать над своим фантастическо-приключенческим сценарием, который когда-нибудь продам.

Йоланде Негрита нежится в ванне из зеленого базальта. По ее руке взбирается жук-носорог с крошечной свечкой на панцире. Такие же жуки со свечками ползают по всей зале с тысячами других представителей вида Umbonius Crassicornus. В каждом углу стоят маленькие алтари с фетишами и всевозможными благовониями. Один фетиш – крупная золотая раковина наутилуса с щупальцами из ладана, окруженная морскими веерами. Сквозь веера просвечиваются крошечные мальчики-феи, играющие в чехарду и покусывающие друг друга за соски. Другой фетиш – железный бульдог с дымящимися ноздрями, окруженный лесом из сосен-бонсай, увешанных маленькими колокольчиками. В третьем углу – огромная черная каменная змея, осыпанная лепестками и свернувшаяся в кольцо, вокруг которого летают пурпурные осы. И, наконец, в четвертом углу безостановочно вращается римская монета в человеческий рост. Свет из отверстий в полу отбрасывает на стены тени винтовых лестниц. С потолка свисают пузыри с разными жидкостями. В зале много пернатых: кетцали, ибисы, птенец птицы Рок, двуглавые птицы с человеческими ногами, змееголовые птицы, крылатые змеи – и кармазинные летучие мыши.

Йоланде Негрита поет и дергает за длинный красный хвост, свисающий с потолка. Сверху с серебристым шипением соскальзывает сверкающая веревочная лестница. Взобравшись по ней на верхнюю палубу, Йоланде Негрита подставляет сосок маленькой китаянке, хвост которой висел в зале. Китаянка жадно лижет и сосет сосок, покрытый галлюциногенной тинктурой, и впадает в задумчивость экстатических завываний, призывая дух Коксинги сделать ее детей сильными и храбрыми. Йоланде Негрита снимает с шеи бутыль в форме лягушки, свинчивает голову-крышку, снабженную кисточкой, и быстрыми мазками снова покрывает сосок тинктурой.

Йоланде Негрита говорит: «Ум как прилив, его обширность океанична. Это побережье Техногнозиса, бесконечный пляж, бесчисленные бухты. Соединяясь с ним, мы им становимся».

Гигантский липарис скользит по береговому плацдарму Ума в мерцающей слизи, амбраксасе-эктолюб-риканте. Раковина его уходит в небо, раковина его переходит в замок, рай симбиотов, разумей: утопический материализм мира вне истории. Монады-номады голубых кровей, Гилелл и Исстари, унисонно вибрируют и сливаются с гулкой радостью источника блаженства. Это праздник, гранфантазмический гиньоль сияюще-безумных изысканностей, театр во время посткультурного мифотворчества и биопоэтики.

Глава 11

Я пишу долго – кошка засыпает, огонь в камине гаснет, а ночь поворачивается кверху брюхом и показывает утренне-яркое небо.

Читаю статью о Поле Споттике, главе правления компании «Дайносор Коммьюникейшнз» или просто «Динозавр» (это такая продюсерская компания кабельного телевидения и инфорекламы). На фотографии Пол сидит за офисным столом в стандартной позе хозяина: король коммуникаций, рекламный магнат или как там его назвать. На столе лежит книга «Как продавать хороший товар». Возможно, тут кроется какая-то ирония. Или Полу подарили ее в шутку? Но вот продажа товара – это не шутка. Это даже не смешно. Когда вы производите и продаете хороший товар, возникают смешные ситуации. Поэтому некоторым кажется, что рекламные ролики-это очень весело. Только я смеюсь над «некоторыми». Я хохочу, как Дуглас Фэрбенкс, стоя перед запертыми воротами покупательского сознания зрителей, на удивление Сэйбину и его сорока разбойникам. Иногда ворота остаются на запоре. Если не знаешь волшебного слова, которое их открывает. Именно это рекламист пытается донести до менеджера «Динозавра»-что он знает слово, после которого по рекламным номерам хлынут звонки покупателей и принесут миллионы долларов. Из волшебных слов составляют проект ролика и приносят Властелину Темной Башни «Динозавра». Я уверен, мы с Джеком и Мэттом тоже смогли бы писать такие проекты.

Джек говорит, что хорошо знает Лас-Вегас. Интересно… Мол, какое-то время он там жил.

В Вегасе режиссер рекламных роликов рано или поздно окажется в офисе менеджера вроде Пола, где ему придется рассказывать о своем следующем проекте.

– Так какой ролик вы собираетесь снимать?

– Такой, который увеличит объем продаж. – «Увеличить объем продаж» – дежурные слова во многих рекламных офисах.

– Звучит заманчиво. – В «Динозавре» деньги решают все.

Получив заказ, вы столкнетесь с инфорекламной Системой. Даже если вы стояли перед Споттиком на коленях, как только вы получаете то, что просили, оказывается, что больше вам это не нужно. А все из-за ненавистной Системы.

Во-первых, каждый отдельно взятый винтик Системы боится всех остальных. Менеджеры боятся друг друга, сценаристы и режиссеры – менеджеров, и все они боятся продюсеров. Но почему все так боятся? Запутались в корпоративной паутине? Сотни рук нажимают на рычаги машины* и пытаются принимать решения постепенно? Их мнение основано на мнении других. У них даже есть свой жаргон, настоящий новояз**, свои максимы и остроты, объясняющие, почему все именно так и не иначе. Причем пословица «У семи нянек дитя без глазу» там не числится. Америка еще сто лет назад стала страной корпораций. Все фирмы работают на корпорации. Ушли те дни, когда автократ сидел за столом и интуитивно принимал решения.

* Эта фраза украдена из «Что-то случилось» Джозефа Хеллера (а он невольно стал причиной смерти своего сына).

** Неологизм из книги «Чужак в чужой стране». Практически любой образованный человек заподозрит в этой сноске неладное.

Подозреваю, что ни один менеджер ассоциации «Фильммершиалхаус» (это ассоциация предпринимателей, занимающихся инфорекламой) не получил образования, хотя бы отдаленно связанного с созданием инфороликов. Они совершенно глухи к требованиям жанра. Раньше они работали в других подразделениях корпорации, например, с продуктами питания или одеждой, и оказываются здесь, только если падают с одной из многочисленных карьерных лестниц.

Они свято верят в то, что работу любой части корпорации можно оценить одним и тем же способом. И тут возникает сложность: они хотят застраховаться от неудач.

Наш средний класс так привык. Страховые компании разрослись до того, что могут купить любую корпорацию, попавшуюся им на глаза. Страховые компании – хозяева делового мира. И они задают свой тон.

– Как я могу дать гарантию, что мой ролик принесет энное количество долларов прибыли? Это меня пугает,-говорю я шести менеджерам-четверым мужчинам и двум женщинам, – сидящим за столом в конференц-зале. – Такого вообще не может быть.

– А ваша лодка застрахована? – сдержанно отвечает один из них.

– Что?

– Скажем, если ваша дочь-подросток и ее пьяные дружки однажды ночью ее угонят,-вставляет другой менеджер, – и врежутся в стоящую рядом яхту стоимостью в миллион долларов, что вы будете делать? А?

– А ваш дом? – вступает третий. – Он застрахован?

Выходит, я должен страховать все свои решения, даже самые рискованные и интуитивные?

– Вы сами это сказали, – улыбаются мне пять менеджеров из шести.

Итак, все сводится к тому, что мне приходится объяснять своим менеджерам, зачем частному лицу, работающему на корпорацию, тратить пятьсот тысяч долларов на эфир того или иного ролика. Менеджеры пишут об этом доклады, которые раз в квартал читают старшие менеджеры. Если я не смог подкрепить свое предложение хорошими цифрами из «Информа»*, рассчитывать не на что. Для них инфоролик – какая-то финтифлюшка. Я обязательно должен получить в этой отвратительной организации коэффициент и показать его менеджерам, потому что только тогда они будут знать, как долго нужно «информировать» зрителей с помощью нашего ролика.

* «Информ» – частная компания, не связанная с продюсерским бизнесом. Однажды к нам приехал француз по имени Жобен Бурелл и уговорил всех главных менеджеров корпорации использовать его «дважды слепое» статистическое испытание, чтобы определять, как ролики будут влиять на объем продаж. Бурелл продал эту идею продюсерским фирмам с гарантией научного подхода к воздействию рекламы – за хорошие деньги. Смысл «дважды слепого» испытания в том, что сами испытуемые не знают, что будет на них тестироваться, и те, кто проводит испытание, тоже не знают, что анализируют. Считается, что это дает очень точную и непредвзятую «цифру». В рекламном бизнесе ее называют КАА – «коэффициент анализа аудитории».

«Коэффициент анализа аудитории», или КАА, может равняться любому числу от нуля (что практически невозможно: покажите мне хоть один ролик с таким коэффициентом, хотел бы я его посмотреть!) до ста (это лучше всего). Обычный КАА – семьдесят пять. Совсем как в нашей школе: семьдесят пять процентов-хорошая отметка. А если у вас КАА ниже нормы, скажем, пятьдесят, ваш проект дальше не продвинется. Или КАА покажет, что тестовой аудитории понравился ваш ролик, или вы проходите тестирование еще раз. По мнению моих шестерых менеджеров, КАА хорошего ролика просто не может быть низким.

Если отдельный человек вроде меня делает смелый шаг и заказывает эфирное время, опираясь на свое личное мнение, а не на цифры аналитиков, он пулей вылетит из корпорации.

Так что все карты в руках «Информа». Даже если я убедил менеджеров пустить в эфир инфо-ролик без высокого КАА и оказался прав, лавры все равно достаются не мне. За геройство поощрений не предусмотрено. Где уж там! Может, удостоюсь кивка от вице-президента отдела, который сам так напуган, что почти не поднимает глаз от чашки кофе. Другими словами, все должно быть на бумаге, заверено и застраховано. И «безопасно». Никто не принимает решения интуитивно, потому что интуицию не разложишь на проценты. И творческим людям, которые только так и принимают решения, очень трудно общаться с менеджерами.

Будь мы все менеджерами, мы бы их понимали. Я пытаюсь. Пытаюсь отнестись к ним с пониманием. Так уж устроен рекламный бизнес. Впрочем, и кинобизнес тоже – потому что там свои корпорации.

Хотелось бы думать, что предок режиссера инфорекламы – пещерный художник, при свете факела рисующий оленей и звезды на стенах закопченной пещеры… Но скорее всего это сказочник. У сказочников такие же проблемы: добиться расположения несговорчивой аудитории. В доисторические времена за плохую сказку соплеменники забивали насмерть камнями. (Сегодняшнего рекламиста забивают низким баллом заскучавшие зрители.) Смерть за то, что рассказал не ту сказку? Или ту, но не так? Может, слишком затянул с развязкой, заставил скучать свою вонючую пещерную аудиторию, что слушала одним ухом, обжираясь тухлой олениной? На прошлой неделе эту сказку им рассказывали лучше. Вполне возможно, тот же самый сказочник! Вот его и убивают… а почему нет?! А потом съедают.

То же самое ждет рекламиста, «толкающего» плохой проект ролика вонючим менеджерам, которые обжираются свежим суши при свечах (тоже атавизм). Если рекламист рассказывает плохо или проект их не устраивает, менеджеры убивают его в переносном смысле. А потом съедают.

Проект ролика – лживая история, симуляция реального воздействия на зрителя. Легче протолкнуть проект, чем продать товар, потому что менеджерам можно говорить что-то типа «И тогда зрители захотят купить наш товар». А в самом ролике нужно заставить зрителей поднять трубку и позвонить. Будет гораздо лучше, если удастся протолкнуть проект без подобных костылей. Впрочем, менеджеры могут и не заметить, какой ты сегодня умный.

И еще одно отличие: мы продаем проект менеджерам. А смысл ролика – продать товар зрителям.

Баз Пост, «настоящий» саскватчский режиссер, который регулярно проталкивает свои фильмы в Голливуде, рассказывал: если он начинает с сюжета о жирафе, но реакции нет, он переходит на сюжет о медведе; если медведь нагоняет на менеджеров сон или их раздражает, он переключается на змею (его слова, не мои).

– Вот и выходит, – заключает Баз, – что у водопоя в городе Кино ты знакомишься со столькими зверями, что уже и не знаешь, в Голливуде ты или в джунглях. Ха-ха! – Баз не упустит возможности пошутить, пусть и плоско.

Я ему завидую и поэтому, признаюсь, его недолюбливаю. С другой стороны, как говорится, живи и давай жить другим.

Баз считает, что хороший фильм – это просто фильм с хорошим сюжетом.

– У тебя может быть отстойная озвучка, плохие актеры, рваная логика, никудышный оператор. Но если есть сильный сюжет, все сойдет с рук. Ради хорошей истории зрители стерпят все.

Это самая демократичная сторона кинобизнеса, – продолжает Баз, – потому что интересную историю может рассказать любой. Вон возьми стариков, что сидят под универсамом. Раз в году какой-нибудь Клем-молчун вдруг соберется что-то рассказать. Так радости нет конца! Потому что у Клема самые лучшие истории.

Знаешь, Спанки, у меня есть знакомая, которая рассказывает вообще без передышки. Одну за другой – начинает, не успев войти в дом, и заканчивает, только когда за ней закроется дверь. Настоящий поток сознания. Если иногда вмешиваться и направлять его в нужное русло, ты услышишь истории не только о ней самой, но и из жизни ее родителей, друзей, уличных прохожих. Ты узнаешь, о чем она мечтает, что хотела бы изменить в прошлом, настоящем или будущем, реальном или воображаемом. И вся эта нарративная проза извергается из нее по любому поводу и со всеми подробностями. Она как телевизор, постоянно переключающийся с канала на канал, причем почти все рассказанное – прекрасный материал. Фильтруй она свою речь хоть немного – была бы гением. Если бы я записал на магнитофон хотя бы одну нашу встречу, мне хватило бы сюжетов на два-три фильма.

Я говорю это все потому, что начинающий режиссер не имеет права жаловаться: «У меня нет хороших сюжетов». Он их просто не замечает, а сюжеты роятся вокруг весь день и даже ночью, во снах.

(Гм…)

Люди любят, чтобы им рассказывали одну и ту же историю.

(Баз, как обычно, увлекся.)

Проблема сюжета перестает быть проблемой, если помнить, что нужно снимать то, о чем все слышали тысячи раз.

Стоит кому-то рассказать интересную историю, как кто-то другой обязательно пропищит: «Из этого получился бы классный фильм». Знакомые события в привычной последовательности: классическая история, которую мы уже слышали. Достаточно новой упаковки, и выйдет «классный фильм». Умный, интересный, оригинальный, захватывающий, воспитательный, с изюминкой – и всем прекрасно известный.

Видел, как ребенок просит сказку, которую ему уже читали столько раз, что порвалась обложка, а мама перепоручила опостылевшее дело бабушке? А при виде новой книжки ребенок бьется, в истерике: хочу старую! Взрослые ничем не отличаются. Им просто нравится думать, что эта история чем-то отличается от той, что они уже слышали, но всегда оказывается, что они хотят услышать одну и ту же историю. «Хорошая» на самом деле значит «знакомая».

(Иногда База прямо не унять.)

Свифти не похож на других. Он прыгает с высоких зданий. У него красивый зад, и он этим пользуется, играя с людьми. Он один из лучших ведущих, когда-либо попадавшихся искателям талантов Лас-Вегаса. Но на его поведение начали жаловаться. Дело в том, что он хочет уйти – и не может. Не может не сниматься, как алкоголик не может не пить. В работе он нашел себя, хоть и не совсем. Жаль, что не совсем, а то ему было бы гораздо лучше. Надеюсь, еще не все потеряно. Может, наконец он найдет отца. Вот из-за чего все беды! У него нет отца. А он ему так нужен! Увидев, что ты к нему неравнодушен, он начинает вести себя так, словно ты его отец. И в один прекрасный момент очень тебя обижает каким-нибудь словом или поступком. А потом об этом забывает. Его отец, наверное, тоже забывал. Странно.

Он любит прыгать с тросом. Это его самое любимое занятие и, думаю, останется таким до конца. В Лас-Вегасе он часто прыгает с отеля-казино «Мираж».

Он дружил с Феликсом, и тот его защищал. Он понимал Свифти, но тоже не мог ему помочь. Как-то Свифти рассказал мне о единственном разе, когда он занимался с Феликсом сексом.

Это было во время съемок ролика о «Флэй-мексе». Они устроились на заднем сиденье теплого «виннебаго», взятого Феликсом напрокат. Феликс нежно снял со Свифти рубашку, встал перед ним на колени и начал медленно растирать ему грудь и живот. Свифти лежал, не выпуская из руки косяка.

– Боже, как я хочу, – сказал Феликс, по словам Свифти.

Свифти смотрел, как Феликс спускает брюки- оказалось, на нем не было нижнего белья – и его член выскакивает из брюк и встает перпендикулярно телу.

Феликс посмотрел на свой член, а Свифти почувствовал, как его собственный тоже набухает все более сильными толчками в такт заколотившемуся сердцу…

Вот и все, что он мне рассказал.

– Почему ты не расскажешь мне остальное, Свифти?

– Потому что это личное, чувак. Ясно? – ответил он.

Я слыхал страшную историю об отце Свифти. Тот держал дома доберман-пинчеров, и, когда он умер от передозировки, оголодавшие псы отгрызли ему голову. Странно: я и не думал, что на голове много мяса. Хотя, может, они выели мозг.

Неудивительно, что Свифти прыгает с высоток.

Феликс защищал Свифти. Он защищал его и заботился о нем.

Вспоминаю, как мы с Феликсом гуляли в Японии. Мы в Киото, идем вверх по туманному холму к буддийскому храму. Феликс смеется, потому что мы прошли уже несколько миль, а он на это не рассчитывал и надел шлепанцы с веревочной подошвой, которые быстро протираются. Вокруг молодые японки, махающие изображениями лица Феликса, сделанными в стиле «оригами». Дары от футуристических (?) существ из измерения продвинутого дизайна.

Хотя Феликс и слыл самым талантливым актером инфорекламы Лас-Вегаса, не найдется такого контракта, который мог бы его вернуть, такого выгодного предложения, которое изменило бы решение судьбы. В последний раз его видели в гнилой канаве города, где он стал известным. Города, который он так ненавидел и в котором так нуждался… Но горячка Лас-Вегаса его сожгла. Всякий раз, когда я думаю о своем друге, в горле стоит маленький комок.

Он всегда отстаивал права обиженных.

В газетах печатают все новые репортажи о людях, обманутых Двоими. Они разочарованы: их должны были куда-то «вознести». А теперь Двое пропали. Со всеми собранными деньгами – своеобразной гарантией участия в «вознесении». Дураки. Некоторые даже продали свой дом. Двоих объявили в розыск.

Очень жаль: я хотел с ними познакомиться. А может, и не жаль: я тоже отдал бы им все свои деньги, пусть их и немного. Но теперь Двое в бегах, и мои деньги и вера в безопасности.

Глава 12

По утрам я думаю о сделанных мною ошибках. Думаю о покупательской лихорадке, которой заразился до того, как стал банкротом. Я ведь знал, что лежит на каждом складе и сколько это будет стоить в любое время года. Я следил за всеми распродажами мужской и женской одежды, автомобилей, продуктов и путевок. Но моей самой большой страстью были лесопогрузчики и другие тяжелые машины. Эта страсть превратилась в мое главное дело в ущерб привычной жизни рок-звезды. Друзья беспокоились и все же потакали мне, потому что, собираясь что-то купить, просили совета.

Я покатился по наклонной, когда взялся скупать совершенно ненужную технику. Одно только хранение обходилось в тысячи долларов в неделю. Я успел по разным каналам купить семнадцать лесопогрузчиков, пять землеройных машин, шесть цементовозов, много разных небольших тракторов, бульдозеров, молотилок и комбайнов. В придачу к ним три лесовоза и один очень редкий паровоз с тормозным вагоном и несколькими пассажирскими.

Я курю на заднем дворе особняка-реабилитационного центра «Облачко». Рядом дымят, как выхлопные трубы, еще несколько пациентов. Над их головами в тяжелом и влажном утреннем воздухе висят белые облачка. Город спит. Отсюда видны только верхние этажи окружающих двор зданий. Пейзажа никакого: все коричневое.

Когда я признаюсь, что у меня покупательская лихорадка, остальные отказываются со мной говорить или смеются. Когдая встаю, называю свое имя и говорю, что страдаю от алкоголизма и покупательской мании, меня спрашивают: «Ты что, с луны свалился?» Им это, наверное, кажется бредом, но мне-то нет.

Сидим с Лонни в кафетерии. Он рассказывает смешную историю о том, как когда-то снимал квартиру. Оттуда съезжал парень по кличке Голый. Его так прозвали, потому что он постоянно ходил голым по пояс. А еще он был очень накачанным. Лонни видел его пару раз. Голый оказался нормальным парнем, оставил ему кое-какую мебель – то, что ему самому было не нужно. Лонни поселился на новом месте и однажды нашел среди вещей Голого дневник. Раз они толком не были знакомы, он решил, что вполне может его почитать. Дневник оказался на удивление подробным. Голый писал, как ему хочется, чтобы им командовала и помыкала женщина. Через несколько месяцев в дневнике появляются записи о том, как он посещает мужские садомазохистские бары, где посетители или наблюдают, как других унижают и наказывают на маленьких аренах, или участвуют в этом сами. Голый ходит туда пару недель, смотрит с интересом, но только смотрит. В дневнике он записывает все способы наказания, которые там видит. Наконец он решается стать участником, и его лупят по заднице. Ему не то чтобы не понравилось, но после этого он окончательно понял, что хочет подчиняться сильной женщине и мечтает такую найти.

Через несколько недель после того, как Лонни прочитал дневник, Голый позвонил ему и сказал, будто кое-что оставил и хотел бы забрать. Лонни ответил, что в кладовке куча всяких вещей и что он ничего не выбрасывал, так что тот может приехать за ними, если хочет. Голый приехал вместе с дамой массивного телосложения. Пока он вытаскивал из кладовки свое барахло, в том числе и дневник, дама смотрела на коробки, что стояли у дивана. Когда она спросила Голого, что за коробки, тот ответил: «Мне они не нужны, поэтому я оставил их здесь – может, Лонни пригодятся». А дама возмутилась: «Ты хочешь сказать, что отдал за так две прекрасные коробки?!» И смерила его взглядом, который ясно говорил: «Ну погоди! Дома я с тебя шкуру спущу!» На лице Голого отразился испуг, смешанный с удовольствием. Так Лонни стал свидетелем того, как дневниковая фантазия сбылась в реальной жизни.

Звонит Джек! Все-таки хочет со мной поговорить. Но я занят: пишу. О нем же с Мэттом и пишу, между прочим! Никогда не думал, что окажусь слишком занят для этих ребят. Завтра они едут автостопом на какой-то рок-концерт. Советую назвать у входа мое имя. Может, пропустят бесплатно – едва ли, но зато я потешил свое самолюбие. На таких мероприятиях Хайди иногда раздает бесплатные ботинки, так что можно назвать и ее имя. Джек звонит от Мэтта, и мне слышно, как тот играет на гитаре (так себе). Мы прощаемся.

Опять звонит Джек. Забыл имя девушки с ботинками. Я говорю: «Хайди, Мэтт ее знает». Он говорит, что у Мэтта побывали квартирные воры. Они вышли поиграть в баскетбол, а когда вернулись, вся мебель была перевернута вверх дном. Но звонил-то он всего пару минут назад? Игра получилась очень уж короткой. Наверное, теперь играют в скоростной баскетбол: поди пойми сегодняшнюю молодежь. Я и не знал, что Джек умеет играть в баскетбол. Может, и не умеет, поэтому и играли так мало. Гитара бренчит, как в тот раз: значит, ее не украли. Они не понимают, что случилось. Странно. Может, перед выходом сами перевернули дом вверх дном, но так обкурились, что обо всем забыли? А теперь они идут смотреть фильм про киборга (?), «Джонни Мнемоник», и на пиво. Мы прощаемся.

На следующий день я завтракаю с Мэттом в «Зеваке». Он рассказывает мне о своем прошлом. В старших классах он учился в школе под Остином. В Остине жарко, и Мэтту такой климат нравится больше, чем в Саскватче.

Мэтт говорит о своей компании:

– Мы ходим вчетвером: Джон X., Джон Д., Джим и я. Каждый день после школы мы играем в гольф. Стоит жара, восемьдесят пятый год.

Мэтт жестикулирует левой рукой, разрубая воздух на куски.

– Мы часто вместе тусуемся. И вот мы посмотрели на видео «Вестсайдскую историю» и решили организовать свою шайку. Как в той песенке:

Раз ты «ракета»,

Ты к шайке присох,

Как курнул сигарету,

Пока ты не сдох.

Мы пробуем разные названия: «Раз ты… король… туз…» Как же круче всего? В конце концов мы выбираем «Кули»15. Скорее потому, что мы крутые, а не жертвы эксплуатации, построившие все железные дороги Америки. «Раз ты «кули», ты к шайке присох…» Мы самые крутые парни в округе. С другой стороны, что может быть круче, чем назваться угодливыми и смирными китайцами, которые поклоняются Будде, курят опиум и не плюют на рельсы своих хозяев, хотя следовало бы?

По ночам мы тайком выбираемся из дома и звоним людям в двери, чтобы их позлить. Или воруем виски из родительских запасов. Нам всем по одиннадцать. Мы придумываем себе прозвища из карточной колоды. Я – Туз Треф, другие – Тузы Бубен, Пик и Червей. Четыре Туза. Остальные друзья очень заинтересовались. Мы дружим с Йелдигом Нотнеффом и производим его в Валеты. Есть еще Рэнди Шоу, которого мы считаем таким же крутым, как мы сами – если честно, я был в него влюблен на расстоянии, – и предлагаем ему стать вторым Валетом. Вот у нас уже четыре Туза и два Валета. И тут появляется Джек. Тот самый Джек. Он настаивает на том, чтобы стать членом «Кули». Но с нами нельзя ни на чем настаивать. Мы проводим собрание правления (это означает, что мы все переглядываемся и пожимаем плечами) и говорим Джеку, что осталось только одно место – Сморкальник Так наш общий друг Джек становится Сморкальником.

Я замечаю, что Мэтт говорит не в прошедшем времени, а в настоящем.

– Но что получается? – продолжает Мэтт. – Большая организация-это уже не так интересно. А еще мы боимся, что откроется самый главный и страшный секрет нашей шайки: что шайки нет… Мы проводим голосование в школьном кафетерии и договариваемся: больше никого не берем. Мы придумываем правило «Кули» – в шайке должно быть только семь членов. Как семь вуалей, семь грехов, семь чудес света или семь самураев! Поэтому в анналы кулизма войдет только семь крутых парней. Семеро.

– Сколько-сколько? – спрашиваю я. Мэтт ухмыляется, как Харпо Маркс.

– Остальные ребята очень злятся и требуют, чтобы их все равно взяли. Готовы быть по рангу ниже Сморкальника. Мы в растерянности: нам всего одиннадцать, мы из белых семей среднего класса (один – скрытый гей, если такое бывает в одиннадцать лет), и мы не знаем ничего хуже Сморкальника.

Учителя и родители всполошились: из-за чего сыр-бор? И с ужасом узнают, что ученики хотят стать членами какой-то шайки. «Бандиты в пригороде Остина?-шипят они.-Надо срочно разобраться!» Добропорядочные граждане негодуют.

Если спрашивают, чем занимается наша шайка, мы сочиняем какую-нибудь дикую небылицу, просто чтобы посмотреть, поверят ли нам.

Рассказываем то, что слышали о настоящих бандах или видели в кино. У нас в школе тоже есть настоящая банда, «Стоке». «Стоксы» старше нас на три года, половозрелые (в отличие от нас) ребята из неблагополучного района. (В Джорджтауне районы разделены большой дорогой, и по одну сторону живут богатеи вроде Меллонов, Эвингсов и Морганов, а по другую – всякие Бруно и Джапетты.)

Нам повезло, потому что мы дружим со «Стоксами». Сестра Джона X. ходит с Крейтоном Друри, одним из главарей банды. Так что нам никто не угрожает, кроме учителей.

(Длинная история, думаю я.)

Однажды мистер Б. вызывает Джона X. к доске и насмехается над ним, пока не доводит до слез. Мистер Б. против нашей затеи с шайкой.

Узнав о шайке, учителя отправляют Тузов в разные классы. Джим попадает в класс «Г», я-в класс «В», Джон Д. – в «Б», а Джон X., бесспорный лидер, самый умный из нас – в «А». Теперь несуществующая банда стала влиять на нашу учебу. Мы говорим, что ни в чем не виноваты. Но история повторяется. «Кули» снова становятся жертвами эксплуатации.

Мэтт пренебрежительно пожимает плечами.

Интересно, скрытый гей в их шайке-это он? Я начинаю более внимательно следить за его пляшущими сильными запястьями. Мэтт полностью отдался рассказу, как с ним бывает (а сексу он тоже так отдается?).

– И тогда назло нам всем Рейд Бакли, обиженный, что его даже близко не подпускают к нашей шайке, создает свою собственную и называет ее «Колли». В эту демократичную организацию с попугайским названием он берет всех желающих, и никому не нужно быть Сморкальником

И однажды в школьном автобусе я тоже прошу принять меня в шайку. Все возмущены: их уже пятьдесят, а нас трое. Мы явно в пролете. Но мы, дружные ребята, как Джон, Пол, Джордж и Ринго, начинаем обзываться. Они стреляют в нас аптечными резинками. Но наши шутки жгут больнее, и кое-кто даже ревет.

Я смотрю, как Мэтт с улыбкой то ли Харпо Маркса, то ли Брэда Питта пьет чайна-колу, и вспоминаю то время, когда одиннадцать лет было мне…

– Куда поставим камеру? – спрашивает меня Дюи Сайрус*. (С тех самых пор Дюи снимает все мои фильмы.) – Куда у тебя смотрит камера?..

* Дюи и Спанки с детства снимают фильмы вместе. Дюи рассудительнее и серьезнее относится к работе, чем Спанки. Он похож на большого медведя, что еще в школе отпугивало от них любого обидчика.

В объективе плывут облака. В небе садовая мебель – сюрреалистическая картинка о жизни богатого среднего класса.

Мне не хочется ставить камеру, мне лень. Мне всего одиннадцать (дует теплый вечерний ветер)…

Помню, как однажды меня осенило: чтобы пересечь комнату и оказаться перед телевизором или у камина, движущееся тело должно пройти через бесконечное число точек, которые можно как-то зафиксировать.

Как ставить камеру – наверное, самое интересное в съемках инфоролика. Это одно из моих самых любимых дел. Недавно я придумал, как отслеживать движения ведущего «танцем камеры», который помогает снимать изменчивую сцену и захватывать энергию настоящего момента. Я сажусь со своими операторами, и мы решаем, какое сделать освещение и как все снимать. Иногда мы даже рисуем раскадровку. Или снимаем только первый дубль. Дело в том, что общая идея после этого может измениться. За время между последней репетицией и концом первой съемки мне иногда приходит в голову что-то новое.

Когда я только начал делать инфоролики, такой подход был слишком сложным, и я от него отказался. На съемочной площадке толпилось слишком много народу, чтобы принимать нормальные творческие решения. Подход заработал лишь много лет спустя. Правда, ребята и сейчас смотрят на меня укоризненно, словно говоря: «Оставь свои подходцы дома, с собакой и детьми!» Но у меня нет ни собаки, ни детей.

Размещению камеры надо учиться, и учиться долго. Это умение приходит не сразу, а после многих лет работы. Постепенно начинаешь понимать, что картофелечистку можно продать разными способами.

Глава 13

Из-под шасси с визгом разлетелись кусочки асфальта: посадочная полоса Стабтаунского аэропорта беспощадно избита непогодой. Блейк с удовольствием представил себе, как ремонтники приедут на тяжелом асфальтоукладчике «Титан-511». Блейк был в курсе, где достать асфальтоукладчик с тройной подвеской, патентованной смазкой для гусеничных цепей «Лайфтайм» и шестицилиндровым дизельным «Дойцем» с воздушным охлаждением. Видеть такую машину он никогда не видел, зато знал, какая фирма ими торгует. Блейк положил журнал на соседнее сиденье и застегнул спортивную сумку из «Облачка». Еще немного, и он в «Лотосе», в номере дилера Л.

– Я хотел бы какой-нибудь из этих уцененных лесопогрузчиков, Л. – Блейк развернул дилерский каталог корпорации «Катерпиллар», цветной и глянцевый. На незастеленной кровати другие каталоги демонстрировали соблазнительные формы машин размером не меньше одноэтажного дома.

Л. покачал головой:

– Не знаю, удастся ли получить эти модели сегодня вечером. Они тебе вправду нужны сегодня? – Блейк поднял глаза на Л. По их выражению Л. стало ясно, что не нужно было об этом и спрашивать. Это действительно важно и срочно.

– Да,-проговорил Блейк неожиданно сдавленным от паники голосом, – они должны быть сегодня у меня. Должны, Л.

– Ну не беспокойся, сынок, мы что-нибудь придумаем. – Л. бросил взгляд на спутника Блейка, Малыша Чаба, и покачал головой, едва Блейк опустил глаза в каталог. – По-моему, в «Таун Трэктор» есть несколько таких лесопогрузчиков.

– Должны быть. – Блейк сосредоточенно перелистывал каталог, высунув кончик языка.

– О-о-о-о-о! – Он ткнул пальцем в одну из страниц. – Какие классные землеройные машины!

– Ты увлекся «землеройками»? Это очень тяжелые машины, – сказал Л.

– Такие красивые… О-о-о…

– Слушай, Блейк, а что, если мы сейчас съездим за этими «Каскадами» и отправим их на ранчо, а каталогами займемся потом, а? Поздновато как-то… А лесопогрузчики тоже красивые.

– Не торопи меня! Я же вижу, ты меня подгоняешь, Чаб!

– Знаю, корешок, знаю! Так же удобнее.

– Я никуда не спешу.

– Правильно, не спеши… – встрял Л. – Нужно точно знать, что покупаешь то, что хочешь. Например, вот эти японцы… – Л. взял со стола каталог в твердом переплете и направил на него лампу. Прямо перед глазами Блейка заблестела красочная картинка: японский тандемный каток «Ингерсо лл Рэнд» с четырнадцатипроцентным преодолеваемым уклоном и дизельным двигателем с турбонаддувом мощностью девяносто две лошадиные силы.

– Сегодня никаких японцев, Л., – проворчал Блейк. – Только старые добрые американские машины. Если ты не возражаешь, конечно. – И, глянув на оборотную сторону каталога, Блейк посмотрел на Л. Его слезящиеся глаза Пикассо забегали от Малыша Чаба к Л. и обратно. – А циркулярные пилы у тебя есть?

– Циркулярные пилы? Это же проще простого!

– Эй, вы там! Нет ответа.

– Эй, как по-вашему, смерть Феликса – несчастный случай? – спрашиваю я человека, сидящего на дереве у моего дома.

– А разве вы не спрашивали об этом на прошлой неделе? – отвечает тот.

Ветер театрально шуршит сосновыми иглами, и они, кружась, слетают на меня.

Феликс жил на гребне волны. В гармонии с силами вне нашего понимания-священным союзом материи и электричества. «Жизнь – это не уникальный опыт, а коллективный, как атомная решетка».

Когда я познакомился со Свифти, тот сообщил мне, что Феликс – инопланетянин. Гм…

А пресса-то, видать, под прессингом. Им нужно как-то пролить свет на вопрос, что случилось с Феликсом. Феликс был обычным парнем… Ничего себе обычный парень, который за два месяца мог получить миллион. Тут явно есть что раскапывать. Что-то таится под политически корректным прикрытием.

Они не уставали меня спрашивать: «Так что же на самом деле произошло во время печально известных съемок инфоролика «101 замечательное свойство «Флэймекса»?

Здесь уместны любые догадки. И люди гадают. Не только гадают, но и направляют свои объективы – на мой дом.

У парадной двери роятся сплетники и скандальные репортеры. Я что-то скрываю. Недоговариваю.

Но что именно?

Моих собственных слов им оказалось мало, и они решили сочинить остальное сами.

Обыватель: Вы действительно что-то придумываете и делаете вид, что так и было?

Репортер: Ну, иногда трудно найти интересный сюжет… э-э-э… так что, если вы что-то сочинили, работа не должна пойти насмарку. Вам хочется ее напечатать. Вот я и говорю: ну их всех к лешему! Если статья интересная, пусть печатают. Какая разница, правда там или нет? Если уж на то пошло, разве правда поднимает тираж?

Я помню, как на моем газоне жужжала видеокамера, братья и сестры.

Я говорил в микрофон с надписью «МТУ».

– Это был самый прекрасный человек, каких я когда-либо знал. Я потрясен этой утратой. Знаете, я думаю, что знал его не хуже других и что он был таким же, как все. У него было свое, личное, то, о чем он не хотел говорить. Но в отличие от нас он пытался понять, что это такое и почему об этом не хочется говорить.

Если бы у него были проблемы, он обсудил бы их с друзьями, которых любил и которые любили его. Не думаю, что тут замешано что-то более серьезное.

Его просто решили забрать в космос инопланетяне. И он вступил с ними… в контакт… – Я замолчал и посмотрел на эмтивишный микрофон. Пожалуй, зря это я. – …как раз перед тем, как исчез… – Я снова замолчал: что это я говорю? Обведя взглядом толпу, я закончил: – …у ночного клуба на Стрипе.

Я пришел к Джоанне на работу. Она показывала мне, как хорошо мотает ее новая монтажная техника. Крошечный электродвигатель с жужжанием перематывал пленку – и вправду очень быстро. Вдруг в ее офисе зазвонил телефон, и она пошла поднять трубку. Я огляделся: стены офиса состояли из оконных рам самого разного размера, сложенных, как мне показалось, наугад, в немыслимую стеклянную коробку площадью футов десять. Джоанна наклонилась над своим «макинтошем» и улыбнулась человеку на телефонной линии, словно они говорили по видеофону.

Я попытался перемотать пленку сам, но бобина вышла из-под контроля, с силой отбросила мою руку и закрутилась в противоположную сторону, разматывая пленку на пол. Я прижал бобину, и пленка с громким треском порвалась. Пока я заметал следы преступления, Джоанна вернулась и сообщила, что мы идем в «Тоуд-Холл» на встречу с ведущим режиссером-ретроградом Базом Постом*.

* Баз Пост, которого Спанки уже цитировал, – герой кинообщественности Саскватча. По крайней мере некоторые считают его спасителем Северо-Запада, заявившим права на свой кусок голливудского шоу-бизнеса парой яростных и острых драм о жизни на улицах Саскватча. Его фильмы всегда начинались с простого белого заголовка на черном фоне: Саскватч, Орегон. Он уже известен в международном сообществе независимых кинематографистов. Спанки знает База плоховато, но общие знакомые считают его нормальным парнем. Хотя есть и такие, кто называет его самовлюбленным козлом. Или бездельником и наркоманом. Один сценарист, который когда-то с ним работал, утверждает, что Баз его как-то кинул. Правда, доверием сценарист не пользуется. Вот Спанки и не знает, что думать о Базе Посте.

«Тоуд-Холл»-темноватый ресторанчик с круглыми деревянными столами, покрытыми толстым оргстеклом. Несколько дюймов оргстекла – прекрасная защита от летающих стульев, бьющихся бокалов или проливающих пиво студентов. Мы втроем-Джоанна, Стив и я-ждем, когда ретро-король явит свою знаменитую физиономию.

Я назвал База ретрокоролем, потому что чуть ли не во всех его фильмах фигурируют старомодные кафе и бедные кварталы шестидесятых-семидесятых. Его фотографии печатали в журналах, а после суперхита «В поисках Лонни» – даже на первой полосе местной газеты.

Баз, конечно, опоздал, но притворился, что потерял счет времени.

Ну-ну, так мы и поверили…

– Как у вас всех дела? – поинтересовался он. Не думаю, что ему это действительно интересно. Так, способ завязать разговор.

– Хотелось бы знать, над чем вы работаете! Ведь то, что вы, ребята, делаете, чертовски интересно! – Хочет втереться к нам в доверие, а сам и не подозревает, что это звучит снисходительно.

А откуда у него канадский акцент? Наверное, недавно снимал там фильм.

– А помните, как мы с вами сидели в киношколе в старом масонском храме и еще не знали, что будет потом? Ходили на бесполезные семинары и мечтали, как все молодые режиссеры, прийти к победе любой ценой? – Баз впал в ностальгическое настроение.

Мы дружно посмотрели на База.

– Мы и сейчас ходим на семинары, – произнес я, но Баз меня не слушал.

– Вот ужас был, а, Стиви? – Баз хлопнул Стива по спине, уплывая в семидесятые в кожаном каноэ «Тоуд-Холла». – Классный костюмчик, Стиви! Чей?

– А, гудвилловский, девяносто пятого года, – улыбается Стив.

– Ясно…

Баз одевается в Лос-Анджелесе у Фреда Сегала, который продает только дорогие дизайнерские копии «Гудвилла» в стиле семидесятых. Сегодня на нем блестящий изумрудный костюм и нарядная светло-зеленая рубашка. Из полурасстегнутого ворота торчит пук волос. И никаких признаков наркомании.

Баз перегнулся через стол, уже покрытый мелкими брызгами, и, к моему удивлению, спросил меня, над чем я работаю.

Я рассказал ему о новом ролике для Сейбина, который как раз проталкивал.

– Все пытаюсь уговорить на эти полчаса Эндрю Дайса Клея, – продолжал я с неожиданным напором, как будто пришел на собеседование и выпрашиваю работу. – Конечно, его агенты говорят, что он занят, но обязательно заинтересуется, так что я должен перезвонить месяца через два. Вот как он занят!

– Угу… – прогудел Баз.

– И все-таки надеюсь, что мистер Клей заинтересуется. Они меня обрадовали. Хотя, конечно, это радость для меня, а для таких, как ты, Баз, – ничего удивительного. – Я снял с головы воображаемую шляпу… Он понимающе улыбнулся.

– Я мог бы связать тебя с Дайсом, дружок.

– Но ты, наверное, очень занят, Баз! – ответил я.

– Мы со стариной Дайсом, бывает, играем в покер, – сказал Баз.

Я, Джоанна и Стив обменялись взглядами, стараясь не показать, как нас поразило, что Баз играет в покер со знаменитостями вроде Эндрю Дайса Клея.

– Спрошу его, – пообещал Баз. Ура! Получилось!

– Спасибо, старина! – обрадовался я. Может, Баз и не такой козел, каким мы его считали.

– Позвони мне на домашний телефон, дружок, – сказал Баз и записал номер на моей манжете.

Мой восторг тут же поубавился. Рубашка-то совсем новая! Он наверняка наркоман. Вы только гляньте: спит на ходу.

– Ребята, а вы не против, если я поговорю о себе? – спрашивает Баз.

Джоанна разочарованно глянула в мою сторону, но с улыбкой поспешила его заверить:

– Что ты, Баз, мы даже хотим этого!

– Я так и думал, поэтому спросил. Вы вообще понимаете, какой невероятный потенциал у компакт-диска?

Мы с Джоанной были прекрасно знакомы с этим изобретением, однако База это не впечатлило.

– Я о другом, черт возьми!-выругался он. – О настоящей денежной фабрике!

– Я и не знала, что наши компакты не дают прибыли… – усмехнулась Джоанна.

– В общем, за это хочет взяться Майк Овиц… Ну вот, мы начали хвалиться знакомствами…

– …и сделать кучу денег… Дисней! Представляете? Стив, разве непонятно? Джоанна? Спанк? Круче и быть не может. Дисней и так печатает деньги… А теперь они захватят рынок компактов, парень, им это легче легкого. И я тоже хочу кусок пирога, – добавил Баз.

Над его левым плечом нависла официантка и спросила, не хочет ли он выпить, отчего его энтузиазм перешел в сильнейшее раздражение.

– Да, черт возьми! Водки с тоником, выжать немного лимона, спасибо. Еще кому?

Мы хором подняли свои бокалы: у нас еще есть.

– Так вы понимаете, какие перспективы у Диснея в смысле интерактивности? «Белоснежка и семь карликовых звезд»? «Золушкофазотрон»? Понимаете? – не унимался Баз.

– Пусть этим занимается Уилл Винтон*, – ответил Стив.

* Человек, который запатентовал в Америке пластилиновую анимацию.

– Я все сказал. Возможности сумасшедшие, и я веду с Диснеем переговоры. – Баз постучал пальцами по столу. Наверное, ему самому надоело заводиться по одному и тому же поводу.

– Звучит здорово, – сказал я.

– Это и есть здорово! – поправил Баз.

– Здорово… – отозвалась Джоанна.

Так здорово, что мы все замолчали. Было слышно, как за стойкой натирают сыр над двойной порцией пиццы.

А по мне, так у Джека идеи – что про кино, что про зарабатывание денег – гораздо интереснее, чем у База Поста. У него новаторский подход. Один «Ковбой Немо» чего стоит!

Но, кроме этого фильма, есть и много других. Например, «ТЕХАС», история о парне Эдди с дружками, которые живут в маленьком городке и сражаются с учительско-родительским комитетом и с лидером футбольной команды. Или «ВЫ НЕ ВИДЕЛИ МОЕГО РОННИ МУРА?», или «ПУШЕЧНОЕ ЯДРО Л.А.». «ПУШЕЧНОЕ ЯДРО» – фильм о студенте-медике, который в свободное время снимает кино и играет в боулинг. У него не одно имя, а несколько. Или просто Джек еще не знает, какое выбрать. Джек говорит:

– Ну да, можно выбрать одно, а можно дать ему несколько имен. Три, например.

– Точно! – продолжает он. – Сделаю три имени. Одно – для чемпиона боулинга, другое – для студента и третье – когда он становится типа кумиром подростков, а в конце еще одно, когда он снова будет играть в боулинг. Не имена, а типа кликухи.

На этом его идеи не заканчиваются. Есть еще «ГОРА ГРОМА», «НОВАЯ КОВБОЙСКАЯ ШЛЯПА» и «СМЕЮЩИЙСЯ КВАРТАЛ». Откуда это все берется? Прямо золотой прииск какой-то.

Однажды теплым днем я сижу с Мэттом и Джеком в парке и беседую о фильмах.

Мэтт сегодня накрасился. Странно; впрочем, ему идет.

«ПОДРОСТОК» стал частью «ПУШЕЧНОГО ЯДРА». «Пушечное ядро» – потому что на него похож боулинговый шар. В детстве Джек был чемпионом Джорджтауна по боулингу среди любителей. Говорит, что занимал третье место. А у самого главного чемпиона, мол, в старших классах случился нервный срыв.

– Он умел послать мяч с подкруткой, и тот катился, как голубая планета по орбите, – говорит Джек. Ему такое никогда не удавалось.

Я спрашиваю:

– Это тогда тебя произвели в Сморкальники? Джек подозрительно прищуривается: уж не

Мэтт ли мне это рассказал? А я представляю себе юного Джека, очень похожего на юного Феликса: зачесанные назад волосы, разноцветная спортивная футболка с надписью «Д Ж Е К»-и по дорожке несется подкрученный мяч.

У героя «ПУШЕЧНОГО ЯДРА Л.А.» много имен, но Джек называет его «Джоуи». Джоуи говорит очень быстро и свое имя произносит как «Джой»*.

Джоуи пытается выучиться на медика в Техасском университете, но бросает учебу ради кинобизнеса, уезжает на Фабрику Грез и устраивается статистом. Мне это очень знакомо: и я когда-то Шел тем же путем. В конце концов Джоуи попадает в «Голливудский лагерь», где молодых актеров, которые мечтают стать кумирами подростков, учат актерскому мастерству и прочим полезным навыкам. После этого Джоуи ненадолго становится звездой, но вскоре его избивает сумасшедший фэн. На этом заканчивается часть сюжета, относящаяся к «ПОДРОСТКУ». Затем Джоуи переезжает в Саскватч, штат Орегон, и поселяется через дорогу от гигантской Аллеи Боулинга под названием «Берегись!». (Типично для Саскватча: все местные бары, рестораны, аттракционы именуются «Берегись!».) Джоуи манит шум от катящихся боулинговых шаров. Он подходит ближе и слушает, как падают кегли. Вскоре он впадает в зависимость от боулинга, тратит на это все деньги и напрашивается в партнеры всем, кто готов за него заплатить. Выклянчивает игры.

В последнее время Джек занимается «ГОРОЙ ГРОМА» (по названию клуба Джимми Кина в Вегасе). По его словам, такой материал заинтересовал бы Роджера Кормана.

* От англ. joy – «радость».

Мэтт и Джек признаются мне, что одно из их самых любимых занятий – выскакивать в панк-клубах на сцену, хватать микрофон и петь сочиненные на ходу стихи или всякую белиберду (может, это глоссолалия?). Иногда за такое поведение их выгоняют, но обычно они уже слишком пьяны, чтобы в этом раскаиваться.

– А вот назавтра раскаиваемся, – говорит Мэтт.

Я спрашиваю:

– То есть жалеете, что так себя вели?

Он потупляет глаза с серьезно-виноватым видом, как ребенок. По-моему, у него выбиты передние зубы, а вместо них вставные.

– И все-таки,-улыбается он, – оно того стоит. Вдруг группе понравится? Тогда можно спеть с какой-нибудь классной бандой типа «Станки Пафс» или «Себадо», и им тоже по кайфу! Даже они сами говорят: оно того стоит. Дети…

Чуть погодя мы сидим в итальянском ресторане, и Джек спрашивает о моем детстве. Я признаюсь, что когда-то хотел стать художником. Мои глаза затуманиваются; я смотрю в окно и слушаю доносящуюся откуда-то музыку.

Я говорю Джеку:

– Я жил в Нью-Бедфорде, штат Коннектикут. Даже в тринадцать лет я почти все время рисовал и редко тусовался в компании (у меня была компания вроде шайки Мэтта). В довольно бандитской компании. По-моему, мы и вправду были угрозой общественному порядку, но никто этого не замечал. Даже мы. Так всегда бывает.

Например, мы копали яму, чтобы построить подземный форт.

Мой первый «андеграунд»… Мы выкопали яму площадью четыре фута, закрыли сверху досками и подолгу в ней сидели, болтали и курили. Именно там я проявил свою первую пленку.

(Это Джека как будто удивило.)

У меня до сих пор сохранился снимок: в прямоугольном проеме форта видно, как на дереве полулежит мой приятель, Джулиан Фальсетто. Помню, что отцу не очень понравилось, что я снял. Впрочем, ему до сих пор не нравится, что я снимаю, но он не возражает, потому что мне за это платят. Обычно мои фотографии были не в фокусе или я стоял слишком далеко. Так что они скорее походили на рабочие снимки, которые страховой агент делает на пустыре перед началом стройки.

(Думаю, Джеку это близко. Или он кивает, потому что такие фотографии ему как раз и нравятся? Так или иначе, он кивает.)

Именно тогда я влюбился в первый раз.

(Джек поднимает на меня глаза.)

Мне было лет десять или одиннадцать.

(Джек отводит взгляд.)

Влюбился в Джулиана Фальсетто. Он меня очень притягивал.

(Джек снова смотрит на меня.)

Но любовь эта, как говорится, не осуществилась. Не мог рисковать такой мачо, как я. Мне было одиннадцать лет, и жил я в Нью-Бедфорде. Стараешься не рисковать, если отец – бизнесмен в Нью-Йорке.

(Джек кивает.)

Но вот он, красавчик Джулиан, устроился на дереве. Его мускулистое тело приняло невероятно соблазнительную позу, а я стою в яме и говорю ему, какая вышла классная фотка. На самом деле – довольно пошловатый снимок одиннадцатилетнего мальчика. Я краснею. Это настоящая детская порнография. Хотя снимал тоже ребенок… Значит, это сексуальная эксплуатация ребенка ребенком?

(Джек смеется, что бывает редко. Я ловлю себя на том, что специально стараюсь его рассмешить.)

Как бы то ни было, для меня это все значило гораздо больше. А снимал я семейным «Кодаком пони», как раз подходящим для таких целей.

Тогда фотоаппарат казался мне очень сложной техникой. Я фотографировал, например, белку на дереве, но получались только ветки, потому что я стоял очень далеко и снимал без специальной линзы. Я только учился, но хотел, чтобы мои фотографии – и белок, и мальчиков – были как в журнале «Нэшнл джиогрэфик». (Своим успехом «Нэшнл джиогрэфик» обязан тому, что на его роскошных полноцветных страницах находится место фантазиям всех членов американской семьи. На чердаках Америки скрывается ее тайная сила.)

Отец боялся, что я трачу пленку зря. Однажды я зашел в его библиотеку, чтобы поставить на место последний номер «Нэшнл джиогрэфик», и он заговорил со мной.

– Я правда хочу заниматься фотографией, папа, – сказал я.

Он заметил:

– Тут хорошие фото…

– Да.

Он посоветовал мне записывать все снимки, которые я делаю. Проявляли их за деньги с отцовского счета в местной аптеке. Отец надеялся, что правильная организация уменьшит число испорченных, плохо продуманных снимков.

(Джеку, наверное, все это скучно слушать. Он скручивает из салфетки длинный канат.)

Но правильно организоваться я так и не смог. Я шел трудным путем. Где-то в это же время я баловался с восьмимиллиметровой камерой «Брауни» и делал примитивные покадровые мультики с игрушечными троллями или мягкими игрушками, которых моя сестра заставляла пить чай. А рядом, в Нью-Йорке, кто-то снимал андеграундные фильмы.

(Джек говорит, что сначала на него повлияло кино вроде «Пятница, тринадцатое». И еще «2000 маньяков». Но потом, посмотрев фильм «Голова-ластик», он резко изменил мнение. И почти все, что он снимал раньше, теперь для него не имеет никакого смысла.)

А мои короткометражки получались такими короткими, что особого смысла там и быть не могло. К тому же, кроме меня, их никто не смотрел.

Ребята из моего квартала любят кино, но мои эксперименты им совершенно не нравятся. Они не понимают, что я хочу изменить представление людей о кино. Мне тринадцать лет, и я ставлю перед собой высокие цели.

Иногда я по-прежнему сталкиваюсь с Джулианом Фальсетто, но избегаю его. Делаю вид, что его нет, потому что он меня слишком отвлекает. Правда, у нас есть общий друг, его зовут Джек.

(Джек отрывается от своей важной и полезной работы – плетения прекрасного каната из бумажной салфетки.)

Да, друга зовут Джек, но это другой Джек.

(У меня пробегают мурашки по коже. По ту сторону ресторанного окна ходят люди. Лето в самом разгаре, стоит жара. Воспоминания вдруг кажутся мне нереальными.)

Мне четырнадцать лет. Нашего учителя английского зовут мистер Кертис Кей. Он написал очень прогрессивный учебник под названием «Остановись, посмотри и напиши». А еще он умеет подражать птицам и показывает на уроках фильмы. Смотреть кино на уроке английского – почти сбывшаяся детская мечта о том, чтобы получать деньги за то, что смотришь телевизор. Понемногу Кей увлекает учеников киносъемкой. Именно тогда я снимаю свой первый настоящий фильм. Точнее, мультфильм. Я рисую на перфорированном ацетате профиль мужчины викторианской эпохи. Перед ним вырастает цветок и щекочет его под подбородком. Мужчина откусывает цветок под корень. Тут камера дает вид сверху, и оказывается, что голова мужчины тоже растет из земли. Он человек-цветок. Смутные вариации на тему «кто успел, тот и съел» или «мы все одной почвы, ты и я». Сделать мультфильм мне помогает одноклассник по имени Пол.

Через два года Пол кончает с собой. Его бросила девушка, Мэри. Тогда мне казалось, что он отнесся к своей первой любви слишком серьезно.

В общем, я показываю свой первый кинематографический опыт одному знакомому. Там была даже звуковая дорожка – замедленная грампластинка на семьдесят восемь оборотов в минуту. Но знакомый переезжает на Лонг-Айленд и забирает мою единственную копию фильма с собой, чтобы похвастаться перед друзьями, какой я умный. Он собирался ее вернуть, но потерял. Так что не прошло и трех дней, как мой первый фильм канул в Лету. А запасной копии я не сделал. Черт, меня до сих пор это злит.

(Джек смеется. Злой он. И тут меня осенило…)

Джек, я понял! Пленка временна! Так же временна, как сама жизнь! У меня ее просто стащили и потеряли. Продолжительность жизни фильма сомнительна: он может потеряться, про него могут забыть или сама пленка порозовеет от старости. Кстати, опять розовый цвет, Джек! А стандартные произведения искусства так и лежат, если их не сожгут.

Маршалл Мак-Люэн говорит, что товары серийного производства в конце концов становятся более редкими, чем штучные, потому что их используют и сразу выбрасывают. Кинобизнес- такое же серийное производство, значит, фильмы тоже используют и выбрасывают.

А как фильм доходит до зрителя? Просто ужас какой-то! Тебе приходило это в голову? Сначала его держат в строжайшем секрете, чтобы никто не украл идею. Потом его рассылают по кинотеатрам и начинают показывать одновременно по всей стране. Зрители увлеченно его обсуждают: то есть кому-то он понравился, кому-то нет. Наконец под занавес его выпускают на видео. И все – о фильме забыли и больше не вспоминают, разве что одолеет ностальгия. Та же «Классика американского кинематографа» по кабельному телевидению – ностальгия, и больше ничего. Правда, я не говорю о настоящих любителях кино. Для них кино – это искусство.

(Глубоко копнул… Я впадаю в сентиментальность.)

Да, Джек, можно сколько угодно прыгать и кричать: «Это искусство!», но для основной массы фильм – дешевое развлечение, которое сначала используют, а потом безжалостно уничтожают. Как, наигравшись, топят щенка. Посмотрели – все, гуд бай. Сколько раз ты говорил: «А, я этот фильм смотрел»? Обычно это значит: «И больше не хочу». И ведь фильм мог тебе понравиться, но ты не станешь тратить время, чтобы посмотреть его еще раз. Люди дорожат своим временем и экономят его. Так, как понимают экономию.

Я надеюсь, что мои фильмы не пропадут. Но у меня даже нет надежных копий. Хранить их должны дистрибьюторы, которые платят мне деньги. Может, видеодиски все-таки позволят фильмам пережить человека.

Беседа превратилась в монолог. Я слишком долго трепал языком и плакался. Во взгляде Джека я читаю, что я полный козел. Он смотрит на меня так, словно ждет: сейчас что-то случится. Странно: ведь мы сидим в ресторане второй час. Или третий.

Конечно, ничего не случится.

Голый Свифти в соблазнительной позе лежит у меня на кровати. Да, я иногда занимаюсь сексом. Он дразнит меня, потряхивая ягодицами, как умеет только он. Свифти высокий и мускулистый, с мощными щиколотками и запястьями, что мне нравится; у него темно-каштановые, почти черные, волосы; тело не слишком заросшее-по крайней мере грудь. Мне нравится его грудная клетка, она идеальных пропорций. Сильные плечи и руки. А на щиколотке большой давнишний шрам – памятка об одном неудачном прыжке.

Он ложится на спину, и я его трахаю, да, мы пользуемся презервативами, его соски отвердели, пушистые шарообразные яйца колеблются прямо у меня под пупком, его член источает запах, сводящий меня с ума, Свифти легонько трет его, и мы, задыхаясь от экстаза, кончаем одновременно (!).

Или он толкает меня, я падаю на спину, и мы меняемся ролями. Наверное, это и есть миссионерская поза для пар геев. А ведь когда-то мы и вправду были парой. Давным-давно. Мне его не хватает. Он никогда не звонит, вечно на своих прыжках. Видно, забыл меня. У него короткая память. А я тоскую. Я все помню, даже если он и не помнит. Но я выбросил в мусорку эти воспоминания, хотя нет, храню их в кладовке, нет, не в кладовке, на полке – до тех пор, пока он не вернется и не скажет «привет». Или пока у меня не начнется роман с другим молодым актером.

А вообще-то мы виделись не так уж давно. Он был у нас проездом вместе с цирком: это Спайк его увлек. Хоть он и не позвонил, мы пошли с ним поздороваться и пожелать удачи. Потому что мы все его любим: Спайк, Джей Ди, Джек, Мэтт и я.

Я говорю ему: если приезжает цирк, мы всегда приходим, город же маленький! Так что никуда не денешься. Он смеется: похоже, он и вправду рад нас видеть, или мне только кажется? Он не знает, что сказать, но нас много и есть кому поддержать разговор. Свифти задевает головой листья на дереве. У него хорошее настроение и много поклонниц. Они толпятся у циркового шатра, кричат и зовут его к себе. Когда он уходит, они предлагают нам двадцать долларов за каждый лист с дерева, под которым стоял Свифти.

Он сказал, что не знает, как относиться к такой популярности, потому что очень себя не любит. Свифти-то? Я и не знал, что он себя не любит. Печально… Мы посмотрели его эквилибристический номер (в белых лосинах) и не успели опомниться, как он поехал с цирком дальше, в следующий город, чтобы снова показать свой номер и обаять новых девушек. Вот так он теперь и живет.

Под крики канюков я топаю по пустынной и пыльной дороге на очередной просмотр. Я далеко от дома, на кинофестивале под названием «Фестиваль молодежи Соединенных Штатов Америки». На этот раз он проходит в Аризоне, в каком-то заброшенном городишке. Надеюсь заинтересовать кого-нибудь «ВЕЛИКИМ ЧЕРЕПОМ».

Как ни странно, без Джека и Мэтта тут тоже не обошлось. Правда, у нас разные пропуска. У них розовые, более дорогие, эксклюзивные, с правом посещения самых крутых вечеринок и спецмероприятий. На мой вопрос о том, как им удалось заполучить розовые пропуска, они отвечают уклончиво и туманно.

Как-то утром я попал на довольно странный (с моей точки зрения) фильм под названием «Рукопись, найденная в Сарагосе». Я опоздал, и когда вошел, какая-то женщина уже рассказывала предысторию фильма.

Деятели субкультуры Сан-Франциско с удовольствием показывали его в своей знаменитой Синематеке Беркли. Он даже стал культовым. Седовласая женщина с теплом вспоминает шестидесятые и свою молодость. Она говорит: «Это символ кино, которое мы смотрели в то время». Послушаешь ее, и кажется, что шестидесятые были очень давно. Хотя так оно и есть.

Она сообщила, что копию пленки удалось получить только путем сложных политических комбинаций и телефонных переговоров с Польшей, где хранится оригинал. Оказывается, это любимый фильм Джерри Гарсия, фронтмена группы «Грейтфул Дэд» («Благодарные мертвецы»), который лично оплатил копирование и пересылку и подарил пленку Тихоокеанскому киноархиву в Беркли (все, что осталось от Синематеки). У меня возникло впечатление, что старые знаменитости субкультуры сами занимаются своей историей.

После долгого промедления фильм прибыл в Америку, и в то же утро Джерри Гарсия умер, говорит она. Наконец выключают свет, и начинается показ. Фильм посвящен мертвым. Не «Благодарным мертвецам», хотя, возможно, и им тоже, а путешественникам по измерениям, которые превратились в призраков или умерли. В основном сюжете есть побочный сюжет, в нем еще один, а в том – еще.

Я слышу, как один из главных героев говорит женщине, отдыхающей за столом на веранде:

– Увидимся позже. А она отвечает:

– Кто знает?..

Посреди аризонского городка устроили большое барбекю. Я встретил тут нескольких старых знакомых.

Вот Брук, молодой гей из Сан-Франциско, который ненадолго отвлекся от своих приключений. А как же мальчики?

Вот Джей Ди, мой бывший бойфренд и случайный помощник, который взял со стола гамбургер.

Вот Хайди, которая снова раздает бесплатные ботинки.

И вот Стюи, тот самый, который когда-то подал на меня в суд из-за несчастного ролика.

К Стюи я отношусь с подозрением.

Мэтт и Джек тоже здесь со своими розовыми, поразившими всех пропусками. Может, они показывают свой фильм? (Ха-ха.) Скорее всего познакомились с какой-нибудь «шишкой». Стюи донельзя доволен жизнью и признается мне, что стал совсем другим. Но я ему не верю. Он намекает, что теперь едва ли стал бы со мной судиться, но «едва ли» для меня недостаточно.

Стюи ведет себя так, словно приехал не на фестиваль, а на какой-то фак-сейшн.

Он издалека, до неприличия громко кричит Джек» Ди:

– УГАДАЙ, С КЕМ Я СЕГОДНЯ СПАЛ? Укусив гамбургер, Джей Ди отвечает:

– Знаю!

Оба хором, не прожевав:

– С ТИМОМ!

Джек и Мэтт сделали вид, что ничего не слышат, но, я уверен, парни решили, что скоро дело дойдет и до них. Им явно не по себе. Я притворился, что ничего не заметил.

Наконец мы собрались на барбекю, все мои друзья-геи, Джек и Мэтт. Да еще в таком красивом месте! Мэтт обнимает Джека, целует его в уши и что-то шепчет.

Я спрашиваю Брука, их ровесника и гея, действительно ли Джек и Мэтт питают друг к другу нежные чувства.

– Да нет, это просто мода такая, – с раздражением отвечает Брук. – Пошло от «Спичлесс» или от «Грин Дэй».

– Гм-м… Но ведь обнадеживает, а?

Раннее утро; я завтракаю с Джеком, Мэттом, Хайди и Джеем Ди. Беседа вращается вокруг геев-хиппи, которые живут в сельской местности. Джей Ди считает, что, когда сексом занимаются друг с другом голые бородатые мужики, это очень некрасиво. Я поражен и говорю ему, что он гомофоб.

И тут Джей Ди поворачивается к Мэтту и спрашивает открытым текстом:

– Ты гей?

За столом повисает неловкая пауза. -Джей Ди, – ревниво начинаю я, – что это за вопрос?..

– Ты гей, Мэтт? – повторяет он. Мэтт отвечает:

– Нет.

Интересно, он спросил потому, что Мэтт хиппи? Раз среди хиппи есть геи, Мэтт обязательно должен быть одним из них?

– Я вижу себя единой сущностью, – говорит он. Задумавшись. Я хочу сказать, Мэтту пришлось какое-то время над этим подумать. Спросить себя, кто он на самом деле есть.

Джей Ди не отстает, как типичный голландец, конечно:

– Значит, ты асексуален? Мэтт говорит:

– Да.

Как неприятны все эти вопросы и ответы! Джеку и Мэтту двадцать два года. Конечно, они уже вышли из подросткового возраста и должны знать ответы на такие простые вопросы, но неужели нужно задавать их за завтраком в компании незнакомых людей? Выходит, что нужно.

Приехав с фестиваля, я нахожу на газоне новые следы от шин. Мое терпение лопнуло, и я перестал ложиться спать по ночам. Я держу наготове фотоаппарат со специальной пленкой для ночной съемки и с мощной вспышкой. Я застукаю тех, кто ездит по моей траве.

Я жду их целую неделю в полной готовности.

И вот рано утром раздается визг колес. Я стряхиваю с себя дрему, хватаю фотоаппарат и сломя голову несусь к газону. Они еще тут. Их четверо, все в белых футболках, в машине чьих-то родителей. Дети на заднем сиденье видят, как я бегу на них что есть духу, и кричат мальчишке за рулем: «Жми!» Я щелкаю фотоаппаратом.

Снимок вышел просто замечательный. Четырнадцатилетний парень толкает водителя, другой оглядывается через плечо. В одном углу очень четко виден номер машины, в другом – марка, «Эриз». Композиция, достойная Джеффа Уолда*. Вспышка высветила критический момент, и получился прекрасный стоп-кадр.

Всего лишь подростки в маминой машине, как и говорил Джей Ди. Иногда он очень догадлив. Ребята никому не желают зла, просто немного хулиганят, чтобы развлечься. Для смеха. Я не хотел бы создавать им неприятности. У них слишком невинный вид, слишком домашний, чтобы их ругать.

* Известный художник из Ванкувера, Британская Колумбия, использующий в своих картинах фотографию.

Блейк задумался о своих прошлых ошибках.

Я забываю обо всей этой истории, а они больше не приезжают. Теперь мне их не хватает: видно, им тут разонравилось. Они, наверное, забыли про меня. В моей жизни было так мало настоящих переживаний, а я лишил себя и этого, спугнув детей своим фотоаппаратом.

Но кто сказал, что о них надо думать? Ему и так кажется, что прошлое состоит из одних только ошибок. Сейчас о них думать не надо. Он уже решил, что делать. Он разберется со своими будущими ошибками.

Глава 14

Блейк кинул новую циркулярную пилу «Текумзе» в салон семейной «камри», обитый синим кож-заменителем, и поехал на ранчо. Он всегда стыдился ранчо. Оно казалось ему экстравагантной собственностью, которую мог позволить себе только богатый горожанин, а поскольку он вырос в бедной семье, то ненавидел богатеев. Теперь же волей-неволей приходится признать: он один из них. Богатей. Но он с этим разберется.

«Камри» тряслась и подпрыгивала на проселочной дороге, ведущей вокруг каменистого холма с тремя кустами можжевельника к задней части его земли. Малыш Чаб напрашивался поехать с ним, но Блейк решил, что хочет побыть на природе, наедине со своими машинами. Он сказал, что будет писать песни.

Блейк начал обдумывать, что написать Блэки и маленьким Биллу, Бинку и Бартоломью и, если уж на то пошло, своим слушателям. Им обязательно надо сообщить, что у него в голове. Он хотел поговорить с фанами. Черт, да он просто обязан это сделать. Они должны знать, о чем он думает, хотя вряд ли им это понравится.

Он сидел в «камри» с ручкой в одной руке и листом бумаги на руле. Из раззявленного в истерическом плаче рта бежала струйка слюны и скапливалась в складках тертых джинсов. Он просидел так почти час, не написав ни слова.

Потом резко вдохнул и выдохнул остатки слез. Дышалось с трудом.

Следующий вдох-всхлип услышал бежавший мимо кролик. Зверек замер, навострил уши и посмотрел на «камри», фары которой по-прежнему горели. Блейк открыл дверцу и, минуту помедлив, вылез из машины. Испуганный кролик кинулся прочь.

В кронах деревьев выл ветер. На холм взбирался гигантский грейдер с включенными фарами. Л. ведет его, чтобы поставить среди остальных тяжелых машин, заполнявших целую небольшую долину на Блейковой земле. Блейк считал грейдер очень ценным приобретением, он нравился ему больше всего. Кабина изолирована и с кондиционером, так что, сколько бы пыли ты ни поднимал, внутри кабины все чистенько, сиди себе и слушай кассеты.

Когда Блейк катался вокруг дома на тяжелой технике, он чувствовал себя счастливее всего.

Блейк пошел в лес, включил циркулярную пилу и стал валить деревья, но под гудение пилы его мысли тут же разбрелись в разные стороны. В голове возник сценарий самоубийства с участием циркулярной пилы и собственной шеи.

Блейк хладнокровно разработал фантастическую систему рычагов, опускающих пилу. Этот план можно было бы осуществить, когда уедет Л. Поставить вокруг самые крупные тракторы и…

Вес пилы держался на толстой веревке, а опускать и поднимать ее должны были два тонких троса, привязанных к рукояткам – металлическим трубкам, крест-накрест пересекающим корпус пилы.

Блейк потянул за веревку, и вдруг все сооружение дернулось, пила врезалась в одну из трубок и с громким щелчком ринулась вниз, проделав пируэт у Блейка над плечом.

Он попытался было починить пилу при свете фонарика, но не смог найти одну деталь. Тогда он швырнул ее в отвал гигантского грейдера и пошел прочь, вниз по холму.

Кролик побежал за ним, но не специально, просто ему нужно было в ту же сторону.

Как зажегся свет в грязной комнатушке, где Блейк держал оружие, видел только олень. Жуя жесткий пучок полыни, он наблюдал, как Блейк ходит по комнате в свете лампочки без абажура. Потом Блейк сел на пол или на низкий табурет, и его уже не было видно.

Вот что Блейк написал, сидя там:

«Брах-Ману*:

Я не собираюсь плакаться, но думаю, вы поймете, что мной движет. Все мои бэк-вокалисты из Орландо уже давно твердят, что когда я купил свой первый грейдер, то перестал получать кайф от гитары и песен.

* Искаженное Брахман – наименование Абсолюта в индуизме.

Так вот, я бы послал их подальше, но и сам знаю, что на концертах всем все понятно. Я играю так, как будто, черт возьми, никогда этому не учился. И теперь я дико боюсь, что вы, ребята, это заметите. Когда я вижу вас в первых рядах, то захлебываюсь от тоски. Сотни потерянных юнцов, которые пришли сюда только для того, чтобы услышать мои мажорные аккорды и дикие крики. А ведь дело совсем не в этом.

Черт! Почему я не хочу больше играть? Не знаю.

Сыновья так похожи на дерьмового меня, что я боюсь. Я не выдержу, если они станут такими же позорными рокерами, каким стал я.

Ненавижу себя. Не знаю… Спасибо вам за поддержку и за все билеты, которые вы покупали.

Любви!

Блейк.

Билл, Бинки, Бартоломью и Блэки, я буду рядом. Пожалуйста, постройте дорогубез меня…»*

Последнее слово он дописывал уже с пистолетом во рту. А потом спустил курок. Он улыбался и думал об Эрнесте Хемингуэе и о том, что скоро будет счастлив.

Пистолет, вдавленный в мягкое небо, издал звук, но не «бах», а скорее «панк». Да, это был краткий, глухой и удивительно подходящий звук…

– Панк.

* Над последней фразой криптографы Блейка бились очень долго, потому что он никогда никому не говорил о дороге, за исключением того единственного раза с Блэки. Она давно забыла об этом разговоре, но однажды, перечитывая записку, вспомнила: «Он же собирался построить дорогу!» И выпустила пресс-релиз о дороге на сорока девяти страницах. Тайна, можно сказать, была раскрыта. Но никто так и не узнал, куда он собирался поехать по дороге, которую построит. «Возможно, – предполагают криптографы, – это символ».

Глава 15

Я думаю об инопланетянах, братья и сестры.

– Мы инопланетяне, – говорил Феликс. – Они – это мы.

Инопланетяне – это не существа с других планет. Инопланетяне – это мы сами. Они из другого измерения, а не с другой планеты, и очень хотят с нами поговорить, но не позволяют себе. Если они не преступники.

– Конечно же, привидения приходят постоянно, только люди их не видят! – сказал Льюис Лавинг*.

– Они приходят о-о-о-чень часто. Надо просто… позволить-себе-их-увидеть… Люди не хотят… видеть-в-каждом-углу-привидения, они хотят, чтобы… все-было-легко-и-просто. Легко и просто! Вот они ничего-и-не-видят! – продолжал Льюис.

– А вы заметили, что с прошлого вторника время идет в обратную сторону? – спросила какая-то девушка.

* Льюис Лавинг – саскватчский писатель местного пошиба. Он издает сам себя на ксероксе и уже обзавелся преданными поклонниками. Паранормальные явления – его конек.

* * *

Я ее узнал. Это та хорошенькая девица, которая познакомилась с Феликсом Арройо в Лас-Вегасе, на раздаче автографов в компании «Корнинг-вэр». Лично я всегда знал, что время идет то назад, то вперед, как ему хочется, – с тех самых пор, как в четыре года упал с горки в детском садике. Это было в Денвере, Колорадо, в двенадцать часов пятнадцать минут девятого марта 1948 года…

Как-то она приезжала в Саскватч автостопом – очевидно, чтобы увидеть Феликса, – и я кормил ее томатным супом прямо на съемочной площадке. В то время я не заметил у нее никаких шизофренических наклонностей. Это что-то новое.

Я не психиатр, но могу навскидку распознать многие душевные болезни: эпилепсию, нарколепсию, пляску св. Витта, социопатию, церебральный паралич или синдром Туретта. У девушки довольно серьезные симптомы.

– На углу Рыночной и Кастро я заметила, что время пошло назад, – сказала она. – Я тут кое-что зарисовала. Хотите посмотреть?

Я призадумался. Если я посмотрю на рисунки, усугубит ли это ее бред? Могут ли ее рисунки поведать о времени? И даже если так, есть ли у меня время, чтобы смотреть на рисунки о времени?

Рисунки были сложены в крошечные квадратики и разворачивались не меньше минуты. Вокруг столпились зеваки в надежде на развлечение.

Когда она развернула свои квадратики… в общем, оказалось, что я диагностировал симптомы шизофрении довольно точно.

Время на этих рисунках определенно куда-то уходило. Причем, боюсь, впустую. Она вроде бы осталась довольна моей реакцией, снова сложила свои произведения в невероятно плотные маленькие квадратики, похожие на пачки жевательной резинки, и исчезла. С тех пор я ее не видел, но в глубине души знаю, что когда-нибудь увижу.

Однажды мы с родителями говорили о том, что было бы, если бы мама все-таки вышла за Роя Брауна Хейла.

– Я бы был другим, – предположил я. – Во-первых, у меня была бы другая фамилия и, наверное, другое лицо.

Но родители не согласились.

– Тебя бы вообще не было, – разочаровали они восьмилетнего мальчика. – Был бы кто-то другой.

– Но этот другой был бы я, мамочка!

– Нет, дорогой, тебя бы просто не было. Я никак не мог этого понять.

– А что бы было со мной?

– Не знаем, милый.

Они действительно не знали и поэтому немного смутились. А я, очевидно, просто бы не родился. Меня бы не было.

Мы с Джеком здорово сошлись. Я ему по душе. Он хочет со мной встретиться и что-то мне дать. Я спрашиваю что, а он говорит: «Пакет».

– Ну а что в пакете?

– То, что я хочу тебе дать, – говорит он. – Такая черно-белая штука.

– О, это сценарий?

– Нет.

Что же это, черт побери? Вечно у них какие-то тайны.

– Я пытался найти тебя в центре города. Я знал, что ты будешь встречаться с каким-то голландцем по поводу «Флэймекса», – говорит он. – Не знал, где именно, но думал, может, наткнусь.

Он думал, что найдет меня, не договорившись? Запеленгует по радиоволнам, что ли? Может, это просто проверка? Он проверял, покажет ли меня их радар. Очень странно…

А еще Джек задумал два новых сценария, причем один называется «КОШАЧИЙ КАЛЕНДАРЬ». Вот и скажите мне, что это не странно.

Только до того, как взяться за эти сценарии, Джек устроился в один сериал ассистентом продюсера. Сериал тот самый, где снимается Люк Перри, – «Беверли-Хиллз 90210», вот как он называется. Это вполне правдоподобно: Джек действительно знаком со всеми гламурными г-вудскими типами. Наверное, в свободное время он сочиняет для них новые серии.

Джек сообщил, что исполнитель главной роли в его фильме «Не покидай меня, Джорджтаун», который он все никак не закончит, ушел из проекта, сославшись на больную спину.

Бедному старине Джеку теперь придется искать нового актера. Или смириться с тем, что фильм уже готов.

Привет, братан!

Я круто влез во все эти киношные штуки. Супер! Что мне на самом деле нужно, так это реальная звезда. Хочу слетать в Голливуд. Может, кто заинтересуется. Какой-нибудь тинейджеровский идол. Не знаю.

Один из моих актеров свалил из-за больной спины. Надеюсь, оклемается. Даже собрать всех вместе на съемки – проблема. Когда я замутил этот фильмец, то и не знал, что режиссура – такая головная боль.

Погоди, скоро и тебя подключим. Оторвемся по полной! Мира!

Джек.

Глава 16

Мне нечего делать. Я столкнулся с этой проблемой именно здесь. Там, снаружи, когда мне нечего делать, я обычно покупаю новую технику – даже понимая, что это не поможет, что у меня и так семьдесят пять машин и я все равно ими не пользуюсь. Здесь же я учусь успокаиваться и держать себя под контролем. Радоваться тому, что мне нечего делать. Вспоминать, что небо не упадет на землю, если у меня нет никаких дел. Или что-то делать. Любой из этих способов помогает; так что вместо того, чтобы плакать от безделья, нужно просто что-то сделать.

Мне нечего делать. Или я не хочу ничего делать. Это что, мое заветное желание? Ничегонеделание как-то основательнее, чем обычный отдых. Я практически никуда не хожу. Я не читаю ничего серьезного и не создаю ничего ценного. Я действительно просто трачу время впустую, как будто жду автобуса.

Я жду, когда придет идея. Идея – большая, как автобус. Настолько большая, чтобы несколько месяцев подряд вести серьезный проект. Правда, моя работа настолько несущественна, что ее можно и не делать… И все-таки, не поставив себе задачу, я так и буду дрейфовать вдоль берега. Пока не придет вдохновение. Интересно, другие рекламные режиссеры тоже так работают? Все, хватит чувствовать себя виноватым! Ничегонеделание – это не плохо, а хорошо.

Однажды утром в «Зеваке» я узнаю от Джоанны об очень щекотливом обстоятельстве. Кто-то сказал ей, что Мэтт и Джек из другого измерения.

– Неужели? – Я очень встревожился.

Она тоже смотрела «Ковбоя Немо» – тот самый фильм, что Джек мне так и не показал, но хочет обсудить. Говорят, что они постоянно путешествуют по другим измерениям. Я спрашиваю Джоанну, как она догадалась.

– Я была среди тех, кто собрался на вечеринку, ну, «счастливый горшок», и тоже надеялась перейти на другой уровень. Джек и Мэтт уехали. Значит, опять путешествуют там, в измерениях, – говорит она.

Сначала верится с трудом, но постепенно я начинаю привыкать к этой мысли.

– То есть они не уезжают, они остаются, – поправляет себя она. – Потому что путешествие в другое измерение не занимает времени.

Джоанна говорит тихо и совершенно спокойно. А ведь это сенсация.

Все мои волнения о следующем ролике как-то отошли на второй план. Словно я уже и не режиссер-инфорекламщик Эти Двое, Джек и Мэтт, вдруг становятся важнее работы. Они переехали, и я не знаю, где они живут. Может, в другом измерении, и им вообще не нужно жилье здесь. Хотя глупо так думать, Спайк же был у них.

Спайк? Что-то я давно его не видел.

Они-ковбои других измерений. Они-ковбои Немо.

В Саскватче уже многие их знают. А кое-кто на удивление легко согласился путешествовать вместе с ними.

– Они называют другое измерение Розовым, – говорит Джоанна. – Я тоже хочу туда. Как Харрис, Рене, Джулиус, Жюль и другие.

– Харрис?

– Да, и Харрис тоже.

– Это они те самые Двое? – спрашиваю я. – Я-то думал, они студенты киношколы.

– Они и хотели, чтобы ты так думал, – говорит она. – Но это неправда.

– Наверное, все их идеи и сценарии-это попытки рассказать о путешествии в другие измерения, не раскрыв секрета, – догадываюсь я. – Они и есть ковбои-супергерои. Они попали в другое измерение, чтобы узнать о своих сверхспособностях. – Мне становится не по себе. – Может такое быть?

Джоанна медленно кивает:

– Да. Вселенная уже никогда не будет такой, какой мы ее знали.

Я должен поговорить с Джеком.

Джек только и говорит, что о юной звезде Дрю Бэрримор. Он на ней просто помешался.

И хочет снять ее в своем фильме.

– Она из семьи Бэрриморов, – захлебывается он, – а они все немного со сдвигом. Я видел кино, очень классное, называется «Первая семья Бродвея», что ли, точно не помню. Джона Бэрримора играет Фредрик Марч. Еще там Этель Бэрримор и их мать. Этель – это сестра, по-моему. И Лайонел, кажется, тоже участвует. И тут появляется Джон – просто дикий чувак. В огромной шубе из ламы, рука в гипсе. Он в бегах и отправляется на сафари в Африку. Дело в том, что он дал в зубы режиссеру прямо на съемочной площадке и может загреметь в кутузку, потому что это уже третий или четвертый раз.

Джек затараторил еще быстрее:

– Фильм о такой, типа королевской, бродвейской семье. Королевской, но не благородной. Как наши семьи рокеров – избалованные, безответственные, самовлюбленные эгоисты – в общем, перекошенные. И у них поэтому все идет из рук вон плохо, так что остается только музыка и склоки с журналистами. Фэны их только портят своим обожанием – как раньше придворные королей. У них тоже есть королевский двор, шуты и советники, доносчики и подхалимы, золото и прочее дерьмо. Блин. Такими были и эти Бэрриморы.

Их предки вроде как тоже играли на Бродвее в девятнадцатом веке – прямо бродвейские Кеннеди! А малышка Дрю – правнучка Джона. Я ее не знаю, но наследственность у нее просто супер.

Я слышал такую байку: когда Джон умер, его труп посадили за стол, и все его собутыльники жрали, пили и говорили ему прощальные тосты. Блин. То есть как Синатра и Крысиная стая. Но даже Синатра не был таким перекошенным. А Джон Бэрримор вообще неуправляемый. То есть в каком-то смысле. Но великий актер. Когда я в первый раз приехал в Голливуд, то жил в доме Лайонела Бэрримора Он называется «Орлиное гнездо». А рядом дома других знаменитостей, «Волчья берлога» и другие. Настоящее г-вудское дерьмо, фальшивые сенсации, поддельные короли.

(Джек бредит, что ли?)

Да, Лайонел Бэрримор построил «Орлиное гнездо». Ничего не скажешь, умели они себя рекламировать. И путешествовать во времени тоже. С помощью своих чумных старых фильмов.

И вот в двадцатых все эти знаменитые путешественники во времени сидели по своим сказочным замкам, играли в бильярд и пили «Перно». В бильярдном зале наверняка проходили крутые соревнования. А сейчас там склад. Еще у них в приятелях ходил комик У.К. Филдс, от которого всегда были одни неприятности, и много других известных пьяниц.

(Джек начинает говорить чуть размереннее.)

Так странно: ты там, в той самой комнате, где все это было, – но все уже в прошлом.

(Удивительно: я никогда раньше не слышал, чтобы Джек говорил о прошлом. Почему бы ему просто не отправиться туда, раз так интересно?)

Иногда по ночам, особенно покурив травы, я, честное слово, слышал из своего домика для гостей, как в бильярдном зале гремят шары и голос Филдса говорит: «Лайонел, мой мальчик, если б только у меня был…» А потом еле слышно: «…все то же, то же…»

Глава 17

От полуразрушенных стен зала для собраний откалываются кусочки мрамора. Кадр, снятый с движения, как у Алана Паркера в фильме по пинк-флойдовской «Стене». Мрамор крошится без особой причины – если не считать того, как здорово это смотрится, особенно если снимать снизу. Да, действительно здорово. Наконец камера показывает ноги. Их много. Ноги расположены по кругу и залиты ярким оконным светом, как у Алана Паркера, со слабым туманным фильтром, где-то первого номера, с подходящим рассеиванием. Или вообще без корректирующего фильтра, отчего оконный свет очень прохладный и голубой.

Встает молодой негрсдрэдами и говорит: «Привет, я Бенджамин! Я страдаю от алкоголизма и наркомании». Группа, которую мы скорее слышим, чем видим, хором приветствует Бенджамина: «Привет, Бенджамин!» Бенджамин заканчивает: «Я знаю, как перестать пить и принимать наркотики; пожалуйста, помогите мне не начать это делать снова». Потом встает еще один – дань творчеству Лени Рифеншталь, что для Алана Паркера редкость, хотя от этого фильм становится только лучше. «Меня зовут Джерри -я алкоголик и кокаинист». – «Привет, Джерри!»-«Внутри у меня все не так, как снаружи. Пожалуйста, помогите мне изменить себя». И еще один: «Я Хейрим-я пристрастился к крэку». – «Привет, Хейрим!» – «Пожалуйста, помогите мне увидеть мои проблемы». Все это время по экрану идут титры.

Снова та же группа людей, но немного позже. Пациент рассказывает, о чем он когда-то думал. Его голос дрожит от слез. (Продолжают всплывать титры: художник-постановщик, оператор-постановщик…) «Я сидел перед телевизором и смотрел мулътик… ну, вы знаете, про койота… и плакал». Другой пациент, который внимательно глядел на рассказчика, подсказывает: «Его зовут Уайли-Койот, Хитроумный Койот».

«Да, Хитроумный Койот! Он гоняется за птицей, а я смотрю на него и вдруг понимаю: при любом раскладе Койота придавливают камнем (показываем Койота под камнем)… отправляют в космос (аналогично: Койот в космосе) или взрывают (на фоне взрыва продолжаются титры). Расплющивают. Ударяют молотом… И я понял, что Койот – это я, а птица…» Ему подсказывают: «Калифорнийская земляная кукушка». «Да, – говорит Хейрим, – ка… кукушка, точно. Кукушка – это

наркотики. Я вечно пытаюсь их заполучить, как Хитроумный Койот. Вот почему я и заплакал».

Тут вмешивается психолог: «Хорошо, давайте сейчас подумаем, почему мужчины плачут». У психолога длинные пальцы; он смотрит всем в глаза, чтобы установить контакт. (На экране тает последняя строка титров: «Фильм Алана Паркера».) Психолог заканчивает мысль: «И насколько это приемлемо. Позволяет ли наше общество мужчинам плакать. Запомните эту тему».

Я связываюсь с Мэттом, и он тут же замечает мое беспокойство. Он говорит, что мне уже пора. Пора узнать (?). И начинает что-то невнятно растолковывать. В его словесном бреду я улавливаю слово «Розовое». Так он называет путешествие по измерениям.

Когда-то он говорил мне, что его отец пишет книгу под названием «В Розовом». Так вот, розовые здания – то, что играет роль комнат за пределами нашего измерения. А отец – внешнее присутствие. Вроде Бога.

«В Розовом» – то есть в Боге.

«Свиньи» – секретное наименование людей. Мы свиньи?

Они что, инопланетяне, которые считают себя выше нас? А, Мэтт? И что обозначает «Гора грома», кроме ночного клуба?

Однажды вечером Феликс пошел с девушкой в клуб «Гора грома». Он взял с собой гитару, чтобы поиграть там с местной группой. И тут же заплясал, как Джон Траволта в «Лихорадке субботним вечером». С него тек ручьями пот; казалось, у него сильный жар.

В тот вечер в клубе было много юнцов-ведущих, и все они танцевали. Феликса никто не узнал: в реальной жизни он был совсем не похож на себя на экране.

Тут его затошнило, и брат с сестрой вывели его на воздух. Он упал в канаву прямо перед «Горой грома».

Рядом оказался фотограф, увешанный аппаратурой, но он не хотел снимать, потому что выглядело все слишком страшно.

Ведущие и актеры толпились на тротуаре перед своими «шевроле», включив радио на всю катушку.

Сестра села Феликсу на живот, чтобы хоть как-то остановить судороги. Она видела, как потух свет в его глазах. Тело, которое она сжимала ногами, начало медленно остывать. Она поняла, что Феликс уходит, и очень быстро.

Его сердце перестало биться. Младший брат, который звонил в «неотложку» и возвращался к нему каждые несколько секунд, тоже это понял. Это было ужасно, и ему уже ничем нельзя было помочь.

Вот и все. Джимми Кин* стоял там со своей девушкой. Он обратил внимание, что даже после таких страшных судорог ноги Феликса так и остались изящно скрещенными у щиколоток.

* Джимми Кин был вторым по известности и очарованию молодым ведущим в Лас-Вегасе после Феликса. Он любит украшения, красиво улыбается и вообще обладает внешностью кинозвезды. Ему принадлежит «Гора грома», огромный игорный клуб на Стрипе. Есть мнение, что Джимми как-то связан с гангстерами, но Никто не пытался его арестовать, так что едва ли это правда.

Джимми говорит:

– Я думаю, что мы – часть всех живых существ на земле. И те из нас, кто ставит человека на верхнюю ступеньку лестницы, над всеми остальными существами, – в общем, с ними я не согласен. Только подумайте, на какие гадости способны люди. Вряд ли мы стоим наверху… Но мы можем превратиться в другое существо и уйти в другое место. Феликсу просто пришло время отправиться туда. Я не думаю, что там, куда мы все попадем после смерти, плохо. Там здорово.

Возле популярного среди молодых рекламных ведущих клуба у Феликса начались судороги, а в полвторого ночи прямо в «неотложке» у него остановилось сердце. Таблоиды писали о наркотиках. Феликс не был наркоманом.

А если это дело рук мафии?

– Меня это просто убивает. Вы словно разрываете мне грудь и блюете туда, – заявил тогда Джимми Кин бульварным журналистам.

Феликс общался с теми, с кем мы не могли. Может, он и сам точно не знал, с кем, но это именно так. Он ушел от нас в двадцать три года – возраст, в котором, по мнению Боба Тоббинса*, чаще всего погибают или получают откровение.

О нет…

* Известный писатель-нумеролог из Эверглейдс.

«Смотри: ты или стареешь, или умираешь. Феликс умер и уже не постареет. Он останется вечно юным, потому что мы никогда не увидим семидесяти- или восьмидесятилетнего Феликса, дремлющего под апельсиновым деревом в своем перуанском поместье, – сказал Спанки. – Это история без продолжения. Он не перезвонил. Он ушел с вечеринки. Он так и не появился… Он нас прокинул…» – Спанки повесил голову.

– А еще что?.. – Помню, как Феликс сказал мне это по телефону.

Значит, мы уже поговорили о его последнем ролике, о том, что он думает о вырубке дождевых лесов, о моем следующем ролике, о новой музыке, которая нам понравилась, о том, что нового у друзей, которых он завел в Орегоне во время съемок ролика «101 замечательное свойство «Флэймекса». Я начинаю забывать его голос.

– А еще что?.. – рассеянно спрашивал он. И я рассказывал ему о своем дне, о новостях в Саскватче, о чьей-то личной жизни. Личная жизнь его особенно интересовала: тогда он мог поговорить о своей.

Как-то Феликс оказался в одном гостиничном блоке с семейной парой. Он смеялся:

– Они целыми днями катаются на каруселях, причем вопят как трахнутые! В смысле, громко вопят. Вот я трахаюсь гораздо тише, а ты? Ну, я не кричу: «О БЭБИ!!! ДАВАЙ!!! ДАВАЙ ЕЩЕ!!!» Я делаю это вот так (сопит, как задыхающийся бурундук), вот так.

Ему хотелось знать, кто и как «делает это». Главным образом потому, что ему нужно было «делать это» в одном ролике и выбрать изо всей дюжины способов один, подходящий к его роли.

– А еще что?..

– Ничего. Ничего не приходит в голову.

– Слушай, если со мной что-то случится, я найду возможность с тобой связаться. Ну, если умру или типа того. Я как-то вернусь. – Его слова меня немного испугали.

– Ладно, созвонимся, – сказал я.

И мы всегда созванивались. Наверное, так же он говорил и с другими. Просто «Привет…», и ты уже знаешь, кто звонит. Иногда разговор длился не больше двадцати секунд.

– Привет, ты спишь? – сказал он в последний раз.

– Ага, – ответил я.

– Тогда спи. Я перезвоню.

Он не перезвонил. Я буду скучать по его звонкам…

– Привет, это я.

– Привет.

– Что нового, Спанки?

– Ничего.

– Расскажи что-нибудь…

– Ладно… Э-э… вчера ходил в бар с Джеем Ди…

– А, с Джеем Ди, этим гадом позорным… – Значит, Джей Ди ему нравится.

– Что еще? – спросил Феликс. Чуть помолчав, он прошептал совсем как Джек: – Что еще?

– Ты не мог бы мне объяснить, почему время расклеилось? И почему я дружу с парнем по имени Джек, как две капли воды похожим на тебя? И почему он часто уходит в какое-то Розовое?

Кстати, где они оба? И как я вдруг оказался в прошлом?

Розовое-это что-то вроде термина, которым Джек и Мэтт обозначают то, что нельзя объяснить.

– Это путешествие по измерениям, и мы его часть. Это большая часть нас,-говорят они мне.

– Это такое чуждое измерение, что ты не можешь нас понять, – объясняют они.

– А-а…

– Розовое легко понять, когда ты туда попадаешь. – Не пойму, они сказали «попадаешь» или что-то другое?

– Оно должно быть твоим собственным переживанием, – говорит Джек. – Это как объяснять, что такое салфетка, парню, который никогда ее не видел. Как только он ее увидит, все становится очень просто.

– Так Розовое похоже на салфетку? – спрашиваю я Джека.

Он отворачивается и качает головой:

– Да нет же!

Он не может этого объяснить.

Глава 18

Мы снова за стеной, в фильме Алана Паркера. Оконный свет. Света так много-и откуда они его берут? В кругу сидит еще одна маленькая группа: и мужчины, и женщины. Молчание прерывает маленькая негритянка. «Не забывайте: то, что вы услышали в группе, конфиденциально, и это нельзя повторять за ее пределами. Все остается внутри группы. Итак, кто расскажет нам свою историю? Посмотрим…» Она обводит глазами семерых молодых негров и негритянок и одного белого – меня. «Дара, расскажешь?» Я наклоняюсь ближе. Дара начинает говорить. Она запинается, потому что это трудно. «Я выросла в Бронксе и жила с родителями». Она держит левую руку у лица, иногда прикрывая ладонью глаз; ее черная кожа отражает паркеровский свет. Как видно, она живо представила себе мать и отца и оказалась в прошлом, что ее шокировало. Вдруг все стало как тогда, и она почувствовала себя маленькой девочкой. Все ее слушают. «У меня была сестра». Перед ней ясно встает образ сестры. «И мать, и отец были алкоголиками. Они не обращали на меня внимания. Я ходила в школу и сидела в классе одна, а дома со мной не разговаривали. Они пили. И понемногу я тоже начала пить. Воровала спиртное. Потом я стала пить в школе. А потом в первый раз записалась на лечение. Я была в какой-то больнице. – Дара тяжело задышала от неприятных воспоминаний. -И я достала таблетки. – Тут она останавливается, наверное, потому что вспоминать больно, но я не уверен. Драматизм нарастает. – И я все выпила. Я хотела покончить с собой. Когда я пришла в себя, таблетки выкачивали у меня из живота. Так было два раза». Группа молчит Почти все смотрят на пол, некоторые – на свои руки. Через какое-то время вступает психолог: «А теперь можно поговорить о рассказе Дары, кто хочет?» Поднимается рука. «Руку поднимать не обязательно». -«Я Тайлер, наркоман, употребляю крэк». Все хором: «Привет, Тайлер!» – «Я не услышал ничего о родителях, ты ничего не сказала. Ты поговорила об этом с родителями?» Дара напрягается и качает головой. Кто-то объявляет: «Она говорит – нет». Поднимает руку Карл. «Привет, меня зовут Карл, я алкоголик и кокаинист. Дара, твоя история на меня очень подействовала. Я думаю, что самое серьезное – твоя попытка самоубийства». Дара кривится и начинает плакать. «Два раза? – уточняет Карл. – Сколько раз?» Дара говорит: «Два…» И заливается слезами. Вмешивается психолог: «Ничего, ничего». Наступает тишина, и вся группа смотрит, как у Дары по щекам текут слезы. Некоторые плачут вместе с ней.

Взгляд психолога останавливается на пожилом человеке в фермерском комбинезоне.

«Никита, ты не мог бы с нами поделиться?» Никита поерзал, мотнул головой и начал: «О, у меня есть секреты. Во-первых, она не знала о свиньях. Только о свиньях, а все остальное знала. Но почему она не знала об этих замечательных, большущих, кругло плечих свиньях, должна быть причина. Она не хотела их видеть. И еще она не хотела видеть мою маленькую и глупую проблему. Мне иногда кажется, что для нее свиньи были физическим или пространственным воплощением моего неблагоразумия. Мы все были фермерами под Минском и знались только с фермерами. С фермерами, их женами и детишками. И во всех книгах и фильмах, что у нас есть, были одни только фермеры. Нам их давали бесштатно, то есть бесплатно. Все, что у нас было, нам давали. Ты свои получил? Ты получил свои на прошлой неделе? А тебе дают? Мы только об этом говорили. И ничего не подозревали. Но вдруг свиньи и канарейки ушли погулять – то есть умерли. Я поехал в Минск поискать им замену. А по дороге увидел девушку, которая пела своим свиньям, и застыл на месте. В первый раз я увидел девушку-не фермершу. Да, не фермершу. Она им пела, а я стоял по косточки в пруду, где плавали детективные журналы. О да, скажу я вам, у меня есть секреты. Да, есть. – Никита из Минска начал раскачиваться взад-вперед. – Ну, я с ней познакомился, да. Иона не была фермершей. Она совсем так не выглядела, была совсем не такая, как остальные. Нет, не такая. И, ну, сэр, это стало большой проблемой, у меня были проблемы, потому что, хоть я и думал, что я отъехал далеко и могу с ней что-то иметь, я оказался недостаточно далеко, потому что меня застукали. Застукали фермеры, соседи. Они увидели меня с девушкой – не фермершей и здорово разозлились. О, скажу я вам, у меня были проблемы, да, были».

Наступила тишина. Потом Блейк сам, без приглашения и подталкивания, начал рассказывать о себе.

«Когда мне было пять лет, отец научил меня играть на гитаре. Он играл в блюз-группе и еще в одной группе на бутылках и стиральных досках, а я сидел в сторонке и играл вместе с ним и постепенно научился играть очень здорово. Да, сейчас я бы не сказал, что «здорово», но тогда, рядом с отцом, я был очень уверен в себе. Ладно. Однажды мы пошли нареку, на север Стабтауна – он часто туда ходил, – и стали вместе играть. На берегу лежали круглые блестящие камушки, которые можно было кидать по воде. И еще там было очень глубоко. Отец встал на них и, потому что выпил, поскользнулся на скользких камушках и ушел под воду вместе с гитарой. Проблема была в том, что он здорово играл на гитаре, но так и не научился плавать. Я тоже плавать неумел, вот я и стоял на берегу и смотрел, как он уходит в глубокую и грязную воду. Его медленно отнесло от берега и стало затягивать глубже. Гитара все еще висела у него на шее, и воздух из корпуса выходил вокруг него пузырями, словно его варят в кипятке. На лице у него было написано: я попался. А попался он оттого, что не научился плавать. Наконец из бурой воды торчал только гриф гитары, и, я помню, последней пропала его рука на грифе. Он застыл в панике и не мог шевельнуть даже пальцем. Рука осталась в положении для аккорда D. Я помню этот аккорд. И до сих пор не могу играть в этой тональности. Столько лет я играю, столько пластинок, столько концертов-но никогда не брал аккорд D».

Свет Алана Паркера льется из окон и окутывает Блейка, который сидит среди пациентов, пытающихся понять, почему же

они оказались в таком дерьме, что же заставило их

туда залезть. Постепенно свет заливает весь кадр, и кажется, что экран сейчас загорится. И тут вы видите на пленке пыль и царапины. Вы вошли в другое измерение фильма: «Да это же просто поцарапанная пленка, которую проектор проматывает со скоростью двадцать четыре кадра в секунду».

Годар говорил, что кино – это правда двадцать четыре раза в секунду. Правда-правда-правда-правда-правда… Похоже на шум проектора. Да, этот старый гений кинематографа, рок-звезда, швейцарский часовщик разбирался в реальности.

Во вторник звонит Джек: нам нужно встретиться и поговорить.

– Самое время.

Он хочет поговорить о самом времени, но сначала задает мне несколько вопросов. Об экспонометре, который, по его словам, он держит в руке. Как им пользоваться. Значит, он по-прежнему все делает сам.

Я пытаюсь в меру своих способностей объяснить ему, как пользоваться экспонометром.

Он бормочет:

– Под Лас-Вегасом строят памятник Феликсу Арройо. Амфитеатр, который хотят назвать в его честь. Обязательно приходи. Будем тебя ждать.

Через часа два я сажусь в свой белый «шевроле» со светло-голубым салоном. Обивка очень быстро портится. Когда я сижу за рулем, отслоившиеся куски сиденья трутся о ногу, царапают меня грубыми голыми швами. Мое сиденье похоже на развороченный труп животного. В нем зияет огромная дыра. Если присмотреться, можно увидеть пружины внутри сиденья. Еще там есть всякие мелочи, которые я туда специально роняю, потому что хочу от них избавиться – если они надоели или мешают. Больше я их не вижу, да и не пытаюсь увидеть. Не хочу.

У меня там уже, наверное, скопился настоящий клад. Засовываю руку в дыру, чтобы проверить, что там за клад. Нахожу португальское эскудо, плоскую серую монету. Что бы это значило? Я никогда не был в Португалии. Может, я купил эту машину у португальца? У нас эта плоская монета почти ничего не стоит. Кладу ее обратно в дыру.

Вытаскиваю маленький квадратный снимок двенадцатилетней девочки; она смотрит прямо на меня и улыбается. На зубах у нее пластинка. Половину фотографии покрывает радужный жирный отпечаток. Я спешу засунуть снимок обратно, потому что не знаю, что это за девочка.

У меня постоянно такие мысли. Раньше это очень доставало всех, кто со мной работал.

Я вылез из машины и иду к дому Джека и Мэтта. Солнце прорвало плотные тучи и слепит глаза, отражаясь от мокрой дорожки.

Пока я сижу у них, мы забываем о времени, потому что в путешествии между измерениями время практически не имеет значения. Как видно, в других измерениях времени нет.

Джек и Мэтт делают ошибки или специально, или потому, что только учатся путешествовать по измерениям и еще не получили разрешение на вылет или как еще там эта ерунда называется.

– Ошибки со временем случаются довольно часто, – заверяют меня они. Это выводит меня из равновесия. Я нервничаю, как будто перелетел через несколько часовых поясов и теперь страдаю от нарушения биоритмов. И все-таки я слушаю, что они мне говорят.

В какой-то момент я спрашиваю Джека:

– Как это ты из другого измерения? Почему ты не говорил об этом раньше?

Он отвечает:

– Потому. Это секрет.

– Что это значит? Ты инопланетянин?

– Да, – говорит Джек.

– Я так и думал, – говорю я. – Ты хочешь меня туда отправить? Почему ты говоришь со всеми остальными режиссерами и показываешь им свой фильм, а мне нет?

Джек замолкает и делает глоток из бутылки чайна-колы.

– Потому что, – говорит он, – я проверял нашу технику, а потом мы собирались опробовать ее на тебе. – Он поворачивает правую руку ладонью вверх и другой рукой ставит на нее колу. – Ты нам небезразличен.

– Почему?

Джек предостерегающе поднимает правую руку, будто ответ на этот вопрос уведет нас слишком далеко в сторону. Бутылка падает на пол, пенясь и бурча. Джек невозмутимо поднимает мокрую бутылку, не обтирая пьет, а потом причмокивает.

– В любом случае, – говорит Джек, – все укладывается в пространстве без всякой последовательности. С точки зрения времени, нет «до» и нет «после». Мы показали Харрису фильм «Ковбой Немо» до того, как его сняли, хотя он всегда был снят и съемки еще не начинались. Правда, все равно мы зря это сделали.

Он улыбается:

– Мы в дерьме, чувак.

Мэтт прихлебывает пиво из кружки, которую держит в руке. Какое-то время я меряю их глазами, а они спокойно ждут.

Сегодня в их одежде ничего необычного. На Джеке та самая разрезанная футболка, а Мэтт снова вырядился под пирата, только с новой ярко-оранжевой шляпой.

– Я не должен был тебе этого говорить, – добавляет Джек, – но что уж там…

Он смотрит на Мэтта, потом снова на меня.

– У меня послание от Феликса.

– От Феликса Арройо?

– Феликс говорит, что пытался с тобой связаться, но его желание недостаточно сильно для особого сигнала.

– А…

– Он любит тебя настолько, насколько может, но не может любить тебя очень сильно, – заканчивает Джек.

Джек хлопает в ладоши – бутылка чайна-колы уже куда-то пропала, – и Мэтт поднимается со стула с отпиленными ножками.

– Итак! С этим разобрались, и теперь…

Я смотрю на Джека, недоумевающе сморщив нос.

– Ты поймешь позже, – отвечает Джек.

– Джек? – начинаю я. Он вышел на кухню, и я повышаю голос, чтобы он меня услышал. – Так ты проверяешь путешествие между измерениями на других до меня?

После непродолжительной возни и грохота Джек возвращается в зал с апельсином в руках и согласно кивает.

– А когда что-то не получается, эти люди пропадают?

Джек опять кивает:

– Пропадают.

Меня это немного удивляет и беспокоит.

– Есть причина тому, что я на него похож, – говорит Джек, очищая апельсин.

Вот это да!

– Это потому, что я – один из Феликсов, но меня растворила вечность, в которую попадаешь в Розовом. После того как пролетишь через вечность, трудно снова себя собрать так, чтобы достичь одной конкретной цели и связаться с одним-единственным человеком из миллиардов людей.

Под разломанным стулом я замечаю книжку о водевиле.

– Вы что, ребята, увлеклись комедией?

– Водевилем, – отвечает Мэтт с сумасшедшей ухмылкой.

Джек говорит:

– Водевиль дает фокусировку. Концентрирует реальность в наэлектризованной атмосфере, типа того! И тогда можно найти зазор, через который попадают в Розовое. Понимаешь?

– Это такой трюк, – говорю я.

– В точку, – говорит Мэтт.

Я почти понимаю. Я выжидательно смотрю на Джека и улыбаюсь.

Мы беремся за дело, но сначала Джек доедает апельсин и дает котенку, который у них живет, облизать свои мокрые от сока пальцы.

Мэтт и Джек проводят инструктаж. Мы сидим за квадратным столиком со столешницей – шахматной доской. Вся остальная мебель перевернута вверх дном. Бумаги раскиданы по полу. Я не помню, была ли комната в таком же беспорядке, когда мы только начинали. В шахматном столике таятся какие-то космические вибрации.

Я вспоминаю, как они решили, что их ограбили, пока они пару минут играли в скоростной баскетбол или как там это называется. Они еще говорили, что почему-то им перевернули всю мебель.

Они видят, что я сосредоточился на шахматном рисунке (я почти боюсь этого квадратного столика с пивной кружкой), и предупреждают меня, что столик не имеет никакого отношения к тому, что мы делаем. Они просто нашли его на пожаре.

– Тогда почему он стоит точно в середине комнаты? И вообще зачем он?

– Для наших комических номеров, – объясняет Мэтт.

Они учат меня Розовому. Я учусь медленно. Мне становится смешно.

Я смеюсь, а Джек сообщает мне, что сегодня у них с Мэттом дни рождения. Они хотят подарков?

Я говорю:

– Поздравляю с двадцать третьим днем рождения.

По-моему, они проводят обучение не совсем правильно. Но, толком не зная, что именно они делают, я не уверен. А они ничего не говорят.

Они не хотят казаться новичками. Они относятся к этому серьезно. Не думаю, что когда-нибудь еще видел их такими серьезными. У обоих очень симпатично наморщены лбы. И из-под этих наморщенных лбов они то и дело смотрят мне в глаза. Выглядит смешно, но они явно чего-то ждут. Я как-то должен отреагировать или куда-то переместиться.

Откуда ни возьмись появляется большая желтая сумка. Красивая. Джек и Мэтт общаются друг с другом непонятными мне жестами. Я вспоминаю, как Мэтт «говорил» руками, разрубая воздух. Он много жестикулирует. Сценка с этой желтой сумкой напоминает комический номер братьев Маркс.

Особенно тот, где Харпо не дает коридорному отнести сумку наверх, в номер. Джек и Мэтт держатся за сумку. Джек пытается взять сумку у Мэтта, но Мэтт-Харпо думает, что Джек-коридорный хочет ее совсем отобрать.

Мэтт забирает сумку и ставит ее на пол. Джек хочет ее унести, но Мэтт снова ее вырывает.

Яркость желтой сумки меня завораживает. Кажется, она становится еще ярче.

– А что в сумке?-спрашиваю я, но они меня не слышат, потому что сосредоточились на номере. Я начинаю громко хохотать.

Время от времени во мне возникает беспокойство, что они на самом деле не могут поделить сумку, но я тут же понимаю, что эта процедура выполняется для меня, для моего просвещения, если хотите. Мне передают знания.

Джек засовывает руки в штаны Мэтта, в его расклешенные пиратские брюки, вот так так… Он гладит его по промежности, потом ему явно начинают мешать штаны, он стягивает их вниз и открывает нижнюю часть Мэттова тела, белую и изящную, с наполовину поднявшимся пенисом. Джек решил исправить дело: он наклоняется и начинает его сосать.

Мэтт гладит Джека по затылку, а голова Джека двигается взад-вперед перед пахом Мэтта. Он называет его Феликсом!

– Феликс… – стонет Мэтт. Они занимаются любовью, но не любят.

Они останавливаются, и Мэтт снова натягивает на себя штаны.

Я действительно это видел? Сцена из моей собственной жизни. Я не уверен. Как бы это меня ни тревожило. Мне трудно их понять. Это розыгрыш или минет (ха-ха)?

Они хмуро смотрят мне в глаза. Вдруг что-то щелкает: я вижу, что Джек – это часть Феликса. Я слышал, как Мэтт только что называл Джека Феликсом, по крайней мере один раз.

Он – это он, но Джек не может помнить то, что помнил бы Феликс. А Мэтта Джек называет Блейком.

Я плачу и смеюсь одновременно. Время, как я теперь понимаю, связано с настоящим моментом, и его разрывают на куски. Захватывающее зрелище, мягко говоря. И в то же время очень… э-э… бессвязное. Как выступление плохого фокусника.

Кто бы мог подумать, что путешествие во времени похоже на ресторанный театр? Или на некачественный порнофильм. Я-то думал, оно должно быть… апокалиптичнее, что ли. Грандиознее. Сразу хочется простить всех плохих актеров в мире.

Джек собирается вспомнить все, что связано с Феликсом. В комнате как будто есть еще одно существо. Но они не показывают вида, что его заметили. Существо похоже на комбинацию их самих.

Мэтт падает. Как в кульминационной сцене «ПОДРОСТКА». Довольно странно.

Пивная кружка, которая стояла на шахматном столике, изменила положение, ее передвинули с места на место. Мэтт наступает на резиновую утку, та взвизгивает, и он делает вид, что испугался; умора.

Комната заполняется новыми существами. Их уже целая толпа, совсем как в номере братьев Маркс.

Джек похож на Феликса потому, что я его так воспринимаю, у других такого ощущения нет*. Действительно странно. Но сначала Джек хотел со мной связаться именно из-за Феликса. Феликс пришел за мной! Как и обещал. Но здесь творятся дела посерьезнее.

* Это неправда. Джек обманул Спанки, чтобы тот не терял концентрации, когда ему смотрят в глаза.

Все по одной схеме, говорит Джек, обливаясь потом; его немного раздражает сложность того, что им предстоит, а также мое пассивное нетерпение. Но я ничего не делаю, просто сижу.

Он просит меня сосредоточиться. Я что, против?.. Они открывают сумку, и из нее вылезают маленькие белые котята, нет, не вылезают, а вытекают, как расплавленные, котята в стиле «ар нуво», так чудно… Раздается громкое шипение и обрывает мои размышления о котятах.

Мы перенеслись… то есть я в другом измерении. В Розовом.

Я один и в то же время не один.

Тут невозможно жить. В Розовом человек не живет.

Если бы я попробовал это описать, я бы сказал, что это ощущение себя плоским – настолько плоским, что ты не можешь встать, сесть или повернуться. Ты как будто плоский. Но все-таки движешься. И можешь переместиться куда хочешь, а точнее, ты уже там, где должен быть. Ты везде, где всегда все было, есть и будет.

Кажется, что нет ни прошлого, ни будущего. Все однородно (плоско).

Необъяснимо. В наших четырех измерениях расстояние и движение показывают, что прошлое и будущее есть. В действительности они существуют только в нашей электромагнитной вселенной, которая заново проигрывает прошлое и будущее, чтобы нам было удобнее жить. Здесь, в Розовом, прошлое и будущее связаны, они как один большой древесный ствол. «Сейчас» нашего измерения можно описать как кольца роста, которые видны, если срезать (неестественным образом) кусок ствола. («Сейчас» само по себе неестественно, но оно все равно есть в нашей вселенной.) Тут ты всегда плоский. Лучше я не могу это все описать.

Невероятно. Я плоский, как математическое уравнение. Я чувствую себя уравнением. Рядом все остальные, но я один. Скорее я – эти все.

Черт! Это можно понять, только когда попадаешь сюда сам. Вот смешно будет, когда я вернусь (в реальность?), побывав в Розовом. Если вернусь. Теперь я понимаю, почему Джек и Мэтт иногда так дезориентированы. И хулиганство Мэтта в Розовом тоже приобретает смысл. Он просто играет со временем. Та девушка из Сан-Франциско была права, время действительно идет вспять.

Раньше я только предполагал, что Джек-это Феликс, теперь я в этом убедился. Но он – и все другие. Здесь нет привычных нам тел. Только связи, но не тела. Эти связи постоянны, они не возникают и не исчезают, нет. Я чувствую их. Мне тут нравится. Я мертв, и это мне тоже нравится. Не меньше, чем жизнь. По крайней мере существование здесь не так жестоко.

Я в постели? Но я не умер. Такое ощущение, словно я живой. Это темное место. Это…

Немного побыв вне времени, я возвращаюсь обратно. Наверное, это лучше, чем идти вперед. Уж не знаю, на что это было бы похоже.

Когда я выхожу на улицу, дни откручиваются назад, и наступает прошлый четверг. Вся неделя начинается заново. Наверное, Джек и Мэтт что-то напортачили со временем. Или это специально, чтобы я пришел к ним снова.

В четверг мне позвонила компания-поставщик питьевой воды, потом я немного поработал над «ВЕЛИКИМ ЧЕРЕПОМ» и отправился в бар. Я смотрел, как Харрис пьет пиво и оживленно обсуждает свой новый проект с другими местными режиссерами, можно сказать, цветом Саскватча.

Его новый проект – какая-то непонятная анимация с помощью мела. Я не все уловил, потому что сел за столик посреди разговора.

Итак, в четверг проигрываются те же самые события. Я и не замечаю, что все пять дней повторяются: четверг, пятница, суббота, воскресенье и понедельник. Мне скажут об этом позже.

Сам того не подозревая, я снова говорю о питьевой воде, работаю над тем же отрывком из «ВЕЛИКОГО ЧЕРЕПА», а потом сажусь пить пиво за столик Харриса посреди той же самой дискуссии о «МЕЛЕ».

Так я попадаю в четырехдневную временную петлю, которая заканчивается в следующий вторник очередным посещением Джека и Мэтта. Петля снова и снова отбрасывает меня в прошлое.

Где Джек и Мэтт? Как будто заняты. В пасмурное четверговое утро я говорю по телефону с поставщиком питьевой воды. Я задерживал оплату счетов, и они хотят расторгнуть договор и забрать разливной автомат, который стоит у меня на кухне. Я изо всех сил стараюсь их отговорить и обещаю сегодня же прислать чек. Я задержал его всего на пару недель, нельзя же так придираться из-за пяти долларов за бутылку. Нужно где-то достать денег.

Может, хватит мечтать? Ну его, этот рекламный бизнес! Открою магазин под названием «Магниты для холодильника и прочие курьезы». Неожиданно я очень повеселел. Магниты с классными картинками. Или с большими бантами, такими тяжелыми, что чуть ли не падают с холодильника. По-моему, магниты на холодильник нужны всем, это полезная штука. Между прочим, неплохая идея.

Кто-то поднимается на крыльцо. Боже! У меня гости.

Пришли Джек и Мэтт, событие из ряда вон. Стоят на крылечке. Открываю дверь, и они осматривают меня хмуро, как врач – больного, вышедшего из комы.

– Что слышно?

Мнутся на пороге, не хотят заходить. Джек держит в руках экспонометр, о котором недавно спрашивал по телефону.

– Слышь, братан, что это за зеленый огонек на циферблате?

– Для низкой освещенности, – говорю я и поворачиваю рычажок в верхней части прибора, который открывает окошечко и впускает больше света.

Они довольны и прощаются: идут на съемки. Точно, фильм, я чуть не забыл.

– А о чем фильм-то? – спрашиваю я.

– О мышцах… – говорит Джек. Мэтт показывает бицепс.

– О мышцах… – хором повторяют они.

– А когда я его увижу? Джек пожимает плечами:

– Когда-нибудь.

Немного поразмышляв, я отправляюсь в бар «Двадцать первая авеню», где собираются все свободные киношники Саскватча. Старый бар «Двадцать первая авеню»-иногда его называют «Синема» – всего в квартале от большого офисного здания, облюбованного режиссерами и операторами.

И у меня там когда-то был офис, секретарь и кое-какое видеооборудование.

В этом нетипичном баре можно сидеть день напролет, говорить о своих существующих и несуществующих проектах и пить пиво.

Мечты моих коллег такие розовые и идеалистичные, что меня передергивает.

Харрис в самой гуще толпы. Он рассказывает о мультфильме «МЕЛ», над которым работает уже года три, но никому не показал ни кадра. Прямо «Ковбой Немо» какой-то.

Он поворачивается ко мне со словами:

– Спанки? Я тут думал… – Харрис много думает.

Он странный тип. Я тоже. Наши сотовые лежат посреди стола.

Джоанна сидит напротив со скрещенными руками и слушает Харриса.

Харрис говорит:

– Я думал, о чувствительных, зонах, организма.

Смотрю, кто еще с нами за столом. Три или четыре человека, все с сотовыми, сотовые лежат вместе посреди стола.

– Например, – Харрис касается груди, – вот чувствительная зона, чувствительная зона нашего организма. – Потом дотрагивается до шеи.-Да, и тут у меня еще одна чувствительная зона. Или тут. – Он касается паха.

– Определенно, – говорю я.

– Или тут. – Он трогает себя за голени. – Это место очень чувствительное.

Раздается телефонный звонок. Мы все смотрим на телефоны, которые сложились на столе в лист клевера. Звонок может значить, что кого-то из нас ждет работа или кто-то неправильно набрал номер. Может, звонит Голливуд – этого втайне желаем мы все, хотя делаем вид, что нам все равно. Впрочем, Голливуд и так никогда не звонит. Никогда. Мы уже играли в эту игру. Так чей телефон?

Сдержанно разбираем телефоны и смотрим, что на дисплеях. Нет бы выпускать их с разными звонками!

Звонит мой. Джек. Речь Харриса прерывают. Человека всегда кто-то или что-то прерывает. Джек предлагает встретиться во вторник, хочет о чем-то поговорить. Интересно, о чем. О деньгах, которых у меня нет? Или что-то нужно Мэтту? Новые лыжи (ха-ха).

Попрощавшись с Джеком, я прошу Харриса рассказать про чувствительные зоны еще раз.

Я хочу его послушать, потому что, когда Харрис увлеченно рассказывает о своих идеях, это невероятно вдохновляет. Ум в чистом виде, который размышляет о космосе и делится выводами с другими умами. Очень интересно! Только это и дает мне силы ехать дальше с этим косоглазым караваном*.

Так мы просиживаем день за днем и ждем, когда что-нибудь случится, но никогда ничего не случается. Люди приходят, люди уходят, но никогда ничего не случается**.

Джоанна трудится не только над анимацией. Она собирается снять документальный фильм о тяжелой жизни лосося на Северо-Западе. Лососю не спастись от цивилизации. Рыба вымирает, потому что путь вверх по реке перегородили плотины электростанций, и она не может подняться на нерест.

Дэн*** снимает малобюджетный фильм – Баз Пост пару лет назад делал что-то похожее. Дэн написал сценарий о четырех друзьях-однокашниках, которые собрались на вечеринку десять лет спустя, по старой памяти принимают ЛСД, но оказывается, что их организм не может вынести такой дозы, как раньше. После этого фильм превращается в сплошное самокопание и бред персонажей, пытающихся выбраться из наркотической трясины, в которую сами и забрались.

* Спанки взял эту фразу из фильма Престона Стерджеса «Странствия Салливана».

** А эту – из финальной сцены «Гранд-отеля».

*** Дэн засел в киношной среде Саскватча давно и надолго. Когда-то он был учителем, потом занялся продажей подержанного больничного оборудования, а после этого – обучающими фильмами. У него ярко-рыжие, почти морковные волосы, так что голова словно охвачена пламенем. На нем всегда одна и та же твидовая спортивная куртка с ручками в нагрудном кармане.

– Очень интересно, – говорит Харрис.

– Дэн, это случай из твоей собственной жизни? – Джоанна рассмеялась пулеметным смехом, и слова вылетели у нее изо рта порциями, словно она едет по ухабистой дороге.

– Нет, нет, если мы со старыми друзьями балуемся ЛСД, нас не заносит, – уверяет Дэн.

Я и не знал, что Дэн принимает ЛСД. Как странно…

У него задумка не совсем такая, как у База Поста – в том фильме друзья собирались на рыболовном судне, – но реализовать ее он собирается почти так же, объясняет Дэн.

– Понятно.

– То есть почти без денег, – выпускает новую пулеметную очередь Джоанна.

– Вот именно, – соглашается Дэн.

Да, сам Баз не станет сидеть с нами за столом и мечтать о будущих фильмах. Его мечты уже сбылись. Разве что зайдет, чтобы покровительственно похлопать кого-нибудь по спине.

Он никогда не упускает случая похвалиться знакомством со знаменитостями, и нас всех это очень раздражает. Так что, пожалуй, хорошо, что он с нами почти не встречается, а то мы бы уже давно его задушили, а то и хуже.

Некоторые говорят, что их мутит при одной мысли, что можно снять коммерческий фильм, подлизаться к Голливуду, стать большой звездой или шишкой. Иногда я с ними согласен. И все-таки – вдруг нам повезет? Вдруг повезет мне, и я смогу продаться и вылизать кому-то задницу. Уверен, выдайся мне такая возможность, я пойду на любое унижение ради скудной и бессмысленной славы, о которой сейчас могу только мечтать. Вот поэтому наши телефоны и лежат кружком посреди стола.

Мы часами сидим в баре, но готовы принять любые звонки, факсы и предложения.

Джек тоже хотел прийти. За ним увяжется и Мэтт – если узнает, что тут подают пиво.

Я слушаю местную христианскую радиостанцию. В их музыкальном репертуаре одна общая тема: Иисус. Религиозная идеология-единственное, что связывает все песни: рок, реггей, детские, классика, и в каждой Иисус. На переднем плане, на заднем фоне или в каждой строчке. Мне нравится эта запрограммированность. По-моему, все искусство должно чему-то служить, например, Иисусу, а не прославлять самих деятелей искусства.

В старые добрые времена – во времена Иисуса – искусство служило обществу, какой-то общей идее, общей цели. А теперь им занимаются спекулянты, ищущие легкой наживы.

Сегодня у нас другой сценарий.

Глава 19

Расскажу еще про Эдди. Он мой друг, как Лонни; тоже интересный тип. Мы втроем держимся вместе, помогаем друг другу и исповедуем одну философию: не потакай себе. Эдди и Лонни пообещали помочь мне выбраться отсюда. Мне здесь уже надоело. Эдди – светловолосый парень двадцати одного года, с полными губами и в круглых очках. Мне он нравится. Он помоложе меня, и ему сложнее придерживаться нашей общей философии. Трудно ему будет заново приспосабливаться к жизни снаружи. Придется здорово над собой поработать – больше, чем многим из нас. Некоторые пациенты уже старые и больные; они устали от фигни, которой страдали всю жизнь. Но сначала все не так. Сначала тебе некуда идти. У тебя нет особых причин вести себя хорошо или от чего-то отказываться. Ты еще молодой, гибкий и энергичный. Спохватываешься только потом, когда вся жизнь уже пошла насмарку. Часто старики идут в клинику, потому что их организм разрушается и они просто не могут больше пить или колоться. А мы еще можем. Поэтому мы так сочувствуем Эдди: если он сорвется сейчас, то испортит себе весь пикник, всю жизнь.

Он подарил мне маленькую картинку: ксерокопию иконы Иисуса Христа. Это его высшая сила? Здесь нам приходится найти высшую силу, некую сущность, на которую можно все свалить и избавиться от собственного груза вины. Я спросил Эдди, не Иисус ли его высшая сила. Он ответил: нет, водевиль. Мне, конечно, стало смешно. А потом очень интересно. Неужели помогает? Двадцать с хвостиком, и такой умник? Да, умник. И все же разве можно так найти свою высшую силу?Может быть. Он творческая личность, а у них сложные отношения с высшими силами. Потому он тут и оказался. Теперь я задумался: а какая у меня высшая сила? Если собрать воедино все, что я в себе раскопал, моя высшая сила – другое измерение, о котором некоторые говорят. Оно всегда было и всегда будет. Это молекулярная конфигурация пола, с которым я соприкасаюсь.

Ковбой Немо» наконец готов. Я его видел. Все не так уж плохо. Джек показал мне его на старом скрипучем шестнадцатимиллиметровом проекторе. Это правда. Правда двадцать четыре кадра в секунду. Пленка вся исцарапанная, в отпечатках пальцев, порванная: Джек всегда показывает оригинал. Новый фильм кажется не просто старым, а древним, как будто его показывают всем студентам всех курсов в качестве дидактического материала. Наверное, у Джека так и должно быть.

Все его фильмы выглядят оригинально, но в то же время как-то потрепанно, словно он насыпал пыли в объектив еще до того, как начать съемки.

В одном эпизоде Ковбой Немо подбрасывает шляпу и ловит ее лассо. Было похоже на восстановленный черно-белый фильм. Словно пленка сгорела, и ее пришлось переснимать по кадру на новый негатив. На каждом кадре заметны морщинки, пыль, разводы. Они мелькают, как сломанные птичьи крылья, в невероятно сложном поп-артовском сочетании вспышек, миганий, закорючек, технических ошибок.

Сквозь завесу поп-арта просвечивает сюжет: Немо живет в тесной комнатушке над тайским фаст-фудом. Запах фаст-фуда пропитал воздух его родного города. Его комната находится в огромном торговом ряду, который тянется квартал за кварталом в два-три этажа. Весь первый этаж – маленькие магазинчики с красными и зелеными неоновыми витринами. Над магазинами живут люди.

Немо – хорошо сложенный и загорелый молодой ковбой. У него есть свой тайный мир, в который он проходит через старый угловой шкаф в спальне. Никто не знает об этом мире, кроме него. Там бывают другие хорошо сложенные и загорелые молодые ковбои, но они из других мест во вселенной.

У них есть общий язык-экологийский. Немо выдают маленький компьютер, который вживляют в мозг, чтобы пользоваться разными фактами и цифрами. Компьютер служит не только энциклопедией, но и записывающим устройством: он может записать все, что видит и слышит Немо, и хранить эту информацию сто дней. Похоже, в ближайшем будущем такой компьютер будет у многих людей вроде Немо.

Джек, можно дурачить меня какое-то время, но не все время.

В Немоленде каждого зовут Немо, и поэтому, чтобы как-то различаться, они используют экологийские цифры. Например, от «ска», семь по-экологийски, образуется «Немоска»; от «ола», восемь, -«Немола». Мы много узнаем о других Немо (вот такими «костылями» мы и пользуемся, когда проталкиваем свой ролик). Что делает Джеку честь. Сцену за сценой Немо учатся жить в Немоленде. Застилают койки, играют в карты и варят ковбойский кофе. Мы знакомимся с Немовой, очень сильной и почти бесполой девушкой-ковбоем.

Есть и другие персонажи: Немоти, хорошо сложенный и загорелый ковбой из Евразии; Немобо, смешной, но симпатичный. Все Немо живут вместе в огромном бараке.

Занятия проходят в сарае размером с футбольный стадион. По утрам они делают каллистенику под песню, напоминающую что-то из «Мэссив Эттэк».

У Джека получился очень смешной сюжет, я и не ожидал, что будет так смешно. Немо стоят в длиннющих очередях, чтобы принять участие в соревновании по сверхъестественным способностям. Они поднимают силой мысли огромные тяжести и иногда даже левитируют.

Немобо посылают с заданием в другую вселенную, на чужую планету за Немоши. Он должен привезти Немоши обратно. Немоши – победитель Немолендского соревнования 1989 года. Когда Немо побеждает, он должен остаться в Немоленде и работать на благо других, но этот парень сбежал через мусорный люк с помощью сторожа барака и вернулся домой. В родном городе он спился и поет в баре караоке. Немобо пролезает через тот же люк и, чтобы вернуться, отмечает дорогу цветными ярлычками на невидимой бечевке и вводит маршрут в компьютер.

Немобо героически забирает сопротивляющегося Немоши из бара после многочисленных драк и стычек с местными якудза, но на обратном пути его компьютер испускает дух.

– Система… – произносит компьютер потусторонним голосом, – система… системмммммм…

Это значит, что теперь Немобо придется искать путь домой через всю вселенную, по межгалактическому пространству, полагаясь только на свою память. На спине он несет все еще сопротивляющегося Немоши.

Во время путешествия Немобо задумывается о смысле жизни, и за ним вдогонку катится огромная хромированная техасская звезда. Ее появление в фильме никак не объяснено. Он обнаруживает, что силой мысли может заставлять ее двигаться, менять форму или исчезать.

Ничего не понимая, он летит дальше с Немоши на спине и теряется в темных джунглях на незнакомой планете.

Тут Немоши стряхивает с себя алкоголическое оцепенение и показывает Немобо дорогу в Немоленд.

Когда они возвращаются, объявляют финальное соревнование. Все Немо должны показать свою силу в сражении с восьмисотфутовым Немонстром-репликантом Они налетают на него, как блохи.

Немобо доблестно призывает Хромированную Звезду, и по его приказу Звезда «ТЕХАС» засасывает Немо-800 в водоворот на фоне черно-синего неба и исчезает.

Немобо получает немо-приз, волшебное лассо. Теперь он навсегда останется в Немоленде.

Саундтрек заканчивается подходящей по настроению классической музыкой: все Немо оплакивают победу.

Фильм невероятно веселый. И такой познавательный – можно выучить экологийский язык. Я думал, никогда его не выучу, а вот на тебе.

На следующий день в «Зеваке» у кофеварки собираются странствующие режиссеры с прихлебателями.

Всякий раз, когда заказывают эспрессо, раздается оглушительное шипение, которое заменяет нам знаки препинания.

Джоанна сидит напротив меня и выглядит так, словно провела ужасную ночь. Это на нее очень не похоже: обычно Джоанна живая и бойкая, а не мрачная и осунувшаяся. Наверняка до утра монтировала свой фильм о лососе. С нами Харрис – как всегда, погружен в раздумья,-и Джон*, склонный к самоанализу высокий мужчина в берете, с пушистой бородой и трубкой в зубах. Джон снимает инфоролики, как и я. И тоже (как все мы) пишет в стол сценарий. Правда, это любовный роман, а не фантастический боевик вроде моего.

* Джон родом из Беркли и хорошо помнит бурные шестидесятые, слезоточивый газ и сожженные повестки призывников. Неприязнь к истеблишменту в нем еще теплится, но слабо: он прекрасно устроился в «Софтбоксе», саскватчском центре инфорекламного производства.

Мы сочувственно выслушиваем рассказ Джоанны о ее претензиях к компании «Катлас Пауэр», потерявшей ценные исторические кадры нереста лосося в двадцатых-тридцатых годах.

Историческое общество заверило ее, что пленка хранилась у них, пока «Катлас Пауэр» не провела шумную презентацию своих планов спасти лосося. Теперь пленки нет. Она пропала.

Глава общества подумывает подать на «Катлас» в суд за потерю ценного материала. «Катлас» оправдывается, что компания сама когда-то сняла эти кадры с помощью Управления общественных работ. Они даже включили в саундтрек песню Буди Гатри, потому что он пел о плотине «Катлас».

– Сплошные закулисные игры и коррупция! – Джоанна интеллигентно хлопает по столу. – Нет лосося и нет фильмов о лососе. Как будто и не было!

Я живу в доме, построенном фабрикой по переработке лососины, и пристыженно опускаю голову. Получается, что от дождя и солнца я прячусь за счет лосося. Так и есть. Защитой от орегонской непогоды я обязан вымирающей речной твари.

– Когда лосось не может подняться вверх по реке к нерестилищу, – продолжает Джоанна, – он не размножается. Он умирает, не оставив потомства. А вот если бы «Катлас Пауэр» приложила хоть немного больше усилий, все бы…

Ссссс… Эспрессо заглушает слова Джоанны. Ее губы шевелятся, но мы ничего не слышим. Джон улыбается и говорит:

– Я знаю, что ты имеешь в виду, Джоанна.

Глава 20

Я живу в большом городе, в особняке. Я лежу в постели на синтетической подушке и думаю, как хрупко все живое. Я чувствую это. Все живое. Даже то, что считаешь самым прочным на свете, вдруг оказывается очень хрупким. А люди еще и стреляют, летают на самолетах и прыгают с верхотуры. Мне нужно понять, насколько хрупок весь мир Тогда я смогу ему как-то помочь.

Наступил вторник, и Джек приглашает меня поговорить о времени.

Странно, что он звонит и обещает разговор.

Со мной Сэйбин в кимоно. Он приехал в Саскватч на съемки ролика с новым другом, Винсентом*. Опять, как и раньше, хоть я и не замечаю, у Мэтта беспорядок, и мебель перевернута вверх дном. На этот раз повсюду валяются пивные бутылки. Кроме того, сегодня со мной Сэйбин и Винсент. Возникает смутное чувство дежавю, и только; никаких реальных воспоминаний.

* Винсент-шестнадцатилетний блондин плотного телосложения, чем-то напоминающий жеребенка.

Джек и Мэтт вырядились в масонские одежды – наверное, из просмотрового зала киношколы. У Мэтта на голове тюрбан, а на ногах – яркие желто-зеленые туфли с длинными закрученными кверху носами.

На стене висит плакат «Ковбоя Немо». Часть рекламной кампании, которую они планируют провести.

Джек и Мэтт сразу приступают к делу. Сначала они полностью раздеваются и целуют друг друга в разные места. Прямо передо мной, Сэйбином и Винсентом. Очень мило. Потом, не одеваясь, проделывают все комические номера, то и дело сосредоточенно и хмуро поглядывая на меня. Да-да. Иногда они смотрят на Сэйбина и Винсента. Те уже последовали примеру Джека и Мэтта, разделись догола и начали разыгрывать свою сценку.

Комната снова заполняется людьми и уже напоминает нудистскую колонию, где нудисты играют в какой-то чудной волейбол. Игроки напоминают служащих агентства Уильяма Морриса по поиску талантов, которых я видел на фотографии 1925 года.

Вся комедия связана со временем. Большим и малым. И все в ней зависит от правильного выбора времени.

Вот и желтая сумка… О, я вспомнил! Номер с желтой сумкой, нагишом. Член Мэтта болтается туда-сюда, когда он дергает за сумку, а Джек-коридорный пытается ее отобрать. Вдруг сумка раскрывается, и на пол…

Как и в тот раз, на пол вытекают котята. Серебристо-белые, жидкие, как ртуть. Они вот-вот коснутся пола – и тут все кончается. Мы в Розовом.

Измерение, Существование, Культура и Личность расщепляются и остаются позади.

Розовый Звук, братья и сестры. Розовое. Оно темное. Оно… плоское. Необъяснимое… исполненное покоя… Это любовь…

…это…

Умница Гас Ван Сент

Автор этой книги – известный американский режиссер, сценарист, музыкант, продюсер, художник, фотограф. В середине девяностых он попробовал себя в литературе. Роман «В Розовом», который вы сейчас держите в руках, – первый литературный опыт одного из самых талантливых и непредсказуемых мастеров американского кинематографа.

После выхода фильмов «Аптечный ковбой» и «Мой личный штат Айдахо» его объявили лидером нового поколения кинорежиссеров-постмодернистов девяностых, культовой фигурой «поколения X». Но от арт-хаусного кино Ван Сент перешел к классическому голливудскому, сняв картину «Умница Уилл Хантинг». Фильм заработал девять номинаций на «Оскара», а режиссер – принадлежность к истеблишменту. Его последующие работы, среди которых «Психоз», римейк известного фильма маэстро «ужасов» Хичкока, и тонкая психологическая картина «Найти Форрестера», можно рассматривать скорее как попытку соединить «массовое» и «элитарное». Собственно, это и является особенностью творчества Ван Сента – объединение под одной крышей классики и андеграунда, «высокого» и «низкого», как в лучшей его работе «Мой личный штат Айдахо», где шекспировский слог органично переплетается со сленгом хастлеров.

Картина «Слон» получила одну из самых престижных международных кинонаград – Золотую пальмовую ветвь 56-го Международного кинофестиваля в Каннах, обойдя знаменитый «Догвилль» Ларса фон Триера. На шокирующем своей жестокостью реальном материале режиссер не просто выстроил оригинальную авторскую модель картины. Актуальная тема насилия была осмыслена Ван Сентом под множеством ракурсов – психологических, психоаналитических, нравственных и социальных. «Быть может, фильмы – зло», – написал он в своей книге, которая, подозреваем, удивит не менее его постмодернистского кинематографа.

Книга выстроена по принципу нелинейного монтажа со свободными пространственно-временными перемещениями. Тем не менее во множестве переплетений мотивов и стилей есть своя логика. И само ее название не случайно, ведь «розовый оттенок со временем приобретает выцветшая кинопленка». Тот, кто знаком с творчеством Ван Сента, увидит ее автобиографичность и узнает в персонажах реальных людей. В Феликсе Арройо, например, угадывается личность Ривера Феникса, любимого актера арт-хаусного кинематографа Гаса Ван Сента и его близкого друга, погибшего от передозировки.

За каким же героем скрывается Кеану Ривз, партнер Феникса по фильму «Аптечный ковбой»? Кто прототип музыканта Блейка? И насколько Спанки, главный герой, похож на самого режиссера? Почитайте авторские сноски: вдруг ответы прячутся именно там.

Ван Сент помогает читателю не запутаться в сложной временной последовательности и разных точках зрения. Шрифты, рисунки, сделанные собственной рукой автора, и даже крошечный мультфильм на уголках страниц – между прочим, настоящая реконструкция самого первого фильма режиссера-придают книге странное очарование.

Чтение этой книги может стать настоящим приключением, путешествием не только по внутреннему миру Ван Сента, но и по новому культурному пространству с обилием аллюзий и ссылок на известных режиссеров, актеров, писателей – от Энди Уорхола до режиссеров новой немецкой волны.

А самая привлекательная черта книги «В Розовом» -удивительная искренность и обнаженность чувств, с которыми Гас Ван Сент выразил свой взгляд на взаимоотношения между людьми, на киноискусство, на жизнь и на то, что будет после нее.

Галина Шур, кинокритик Екатерина Мартинкевич, переводчик.