/ Language: Русский / Genre:sf

Мозголомка. Сборник рассказов

Гарри Веда


Гарри Веда

Мозголомка. Сборник рассказов

В сердце. Продолжение Истории Ограбления

Шел дождь. Тучи заволокли небо, будто на шабаше. Хороводили вокруг месяца, прожектором указующего, куда бить воде. Струи лупили по постройкам, телегам под брезентом, отскакивая от луж мириадами мерцающих брильянтов, ручеились по главной улице, превращаясь на боковых в натуральный потоп… Было светло, будто гротескным днем. Яркой луне во всю помогали молнии, которые махали своими клинками в полной тишине, аранжированной лишь хлюпаньем льющегося. Гром приходил позже. Собственно, его голос был вполне самодостаточным.

Джон сидел за барной стойкой в трактире и от нечего делать проверял кольт морского образца. Барабан перекладывался на оси, пощелкивая шепталом, как дорогой швейцарский часовой механизм. Щелк, и на место ставал очередной сегмент. Идеальная линия, идеальная сверловка. Шесть зарядов. Рукоятка слоновой кости с якорем на одной обкладке и закорлючкой-иероглифом в виде петли — на другой, приятно холодила ладонь. Верный дружочек. Не подведет. Лучший револьвер в штате.

Бокал мутного пива рядом уже успел выдать осадок, а толстая гавана уснула в пепельнице. Но бармен ни слова не говорил Джону. Ну, его, бесноватого. Пальнуть в бармена — конечно, не пальнет, но на грубое слово нарываться в такую погоду — совсем не хочется.

Если его не трогать — Джон — вполне милый парень. Когда он появился здесь и обратился ко мне на вы — зал умолк. В нашей глуши святого отца из городской церкви на вы называют через раз. А уж, чтобы к бармену — некоторые восприняли как вызов. Вот тогда Джон и продемонстрировал свой морской впервые. Большой Микки полгода ел левой рукой, а Ронни ходил с костылем. Джонни тогда не сделал ни одного выстрела. И мужики только спустя время осознали, какое это было им одолжение.

Вообще, странный люд обитает в наших краях. Мир словно извергнул из себя всех, кто не может найти места в приличном обществе. Или в конец задолбался его находить. И здесь, будто на войне, обнажилось человеческое нутро и вот они, как на ладони. Пьют пиво, шутят… ссорятся… Любимая добрая Англия потеряна, наверное… но такую коллекцию ярких людей и за три жизни не соберешь на старом континенте… видимо, это компенсация…

— Том, долей пива…

— Джонни, ты ж его не пьешь… мне не пива жалко, а твоих денег…

— А нахрена деньги, если не пускать их на ветер… — Джон дослал последний патрон и в мгновение ока вложил револьвер в глухую замшевую кобуру. Потом запалил спящую красавицу, глубоко затянулся и закашлялся.

— Джонни, говорят, ими не нужно затягиваться…

— Да знаю я… Только мне другой метод курения кажется каким-то детским. Не под стать нашим декорациям. Скажи мне, Том, тебе хорошо в Новом Свете?…

— Не знаю… — Том помолчал, задумавшись, — наверное… Я даже не знаю с чем сравнивать. Я свалил из Глазго, когда мне было совсем еще восемнадцать. А к двадцати пяти окончательно обрел здесь дом. Сейчас тут гораздо больше правил. И жить стало поспокойнее. Знаешь, я видел своими глазами рождение нового общества. Все на моих глазах. Как младенец… крепнет, набирается сил. Вот уже железную дорогу построили. Да, до нее сто миль. Но она есть… Ты, пойми, я помню время, когда почта из Англии приходила раз в год. Не знаю, понимаешь ли ты меня… из всех, кого я встретил в этом дрянном городишке — ты понимаешь меня лучше всего… Так вот, понимай — не понимай, а такого шоу больше нигде не увидишь. Кое-то в Англии его проспал своим многовековым сном. А я видел… Когда-нибудь сюда придет телеграф и электричество. И мои дети будут в этом обществе занимать гораздо более высокое положение, чем будь я сейчас пятидесятилетним служащим почты в Глазго. Я уж про внуков и не говорю. Так что, да, Джонни, мне здесь хорошо…

— Я тебя понимаю, Том… — Парень подпер подбородок и взглянул на философствующего бармена своими ясными голубыми глазами. — Только вот ты грустно это все говоришь как-то… наталкивает на мысли о неискренности…

— Устал я… А отдыхать — как тут отдохнешь. Так хочется уехать… и даже не знаю куда…

— Я тебя так хорошо понимаю, Томми… Нечто подобное когда-то я сам прошел… чего улыбаешься, пивная морда…

— Джонни, при всем уважении и боязни… тебе сколько годов натикало?

— Все мои… а университеты у нас с тобой, одинаковые. И я по ним интенсивней тебя двигаюсь.

— Я в твои годы тоже кольтом махал. Пройдет… и у тебя тоже…

— Я про другую интенсивность, не бери в голову… Это я так, умничаю от скуки. А насчет пройдет — может и быстрее пройдет, чем ты говоришь. Пулю тридцать восьмого калибра еще никто не отменял… — Джон похлопал ладонью по столу. — Давай выпьем. Я тебя угощу.

— Давай, Джонни, я тебя угощу. Здесь у меня… — Том исчез головой в антресоли, долго копошился там, а потом вылез, перепачканный мукой и солью, но со счастливой улыбкой. — Вот, ирландский. Эти рыжемордые отличный виски делают, что там ни говори…

Джон Вейн, молодой с виду парень, но закостенелый гангстер по сути своей внутренней, сгреб локтем все, что мешало ему на барной стойке, оскалился в улыбке и жестом показал, мол, наливай, кто ж откажется от дармового ирландского вискача.

— Почтовый дилижанс в Дорнбекс-сити — твоих рук дело?

— Почему сразу моих?…

— Будто ты хоть какие-то делишки свои готов признать… твоих — потому как только ты такое устраиваешь. Наши-то, если и грабят Почтовое Общество — валят всех, безо всяких разговоров. И спокойней, и надежней… Вот почему в Дорнбекс-сити, из шести сопровождающих откинули копыта только двое?

— Тебе не приходило в голову, что не все заслуживают смерти, не всех МОЖНО убивать…

— Ты готов брать на себя роль судьи? — Том удивленно поднял брови и покосился на Вейна с явным разочарованием в глазах.

— Не-е-ет… Это последнее, что я стану делать… В местной дыре я не знаю никого, включая окружного судью, кто мог бы по праву лишать людей жизни. Здесь другое. Когда ты выходишь с человеком один на один — нужно четко осознавать последствия своих поступков… — Джонни умолк, задумчиво вращая пальцем по краю стакана, издавая мелодично-противный звук. — Если хочешь откровенности, я вполне готов. Хороший виски… Но, Том, без обид. Если хоть малость из всего, что я тебе скажу, всплывет еще где-то — я переступлю и симпатию к тебе, и некоторые свои принципы…

— Ты можешь молчать. Можешь говорить. Можешь вообще не приходить… только обижать меня не надо. Я не всегда был барменом.

— Ладно, не бери дурного в голову… Смотри… В Дорнбекс было шесть человек. Вознице не повезло, потому, что я работаю один. Должен же я каким-то образом останавливать мчащуюся телегу. Второй — единственный, кто начал стрелять в ответ.

— Джонни, я не верю… Охрана почтового общества всегда стреляет в ответ. Там очень бравые ребята.

— БУхать в воздух — не значит стрелять. Из тех, что были там, более-менее огрызался только один. Остальные ему только мешали…

Том покачал головой. Сосунок… самомнение больше, чем паровоз…

— Даже, если так… наверное, времена уже не те… в мое время считалось красивым пощадить достойного противника…

— Достойного противника. А тот парень умел только стрелять. Этого явно маловато для признания его достойным противником. Да и, в конце-концов, должен же я хоть как-то развлекаться…

Том Беккер, пожилой грузный мужчина с седым волосяным покровом, сохранявшимся кое-где, снова покачал головой. Странный парень этот Джонни. Говорит такие вещи… хоть в маньяки его записывай…

Деревянные ставни на входе в салун со стуком откинулись и в зал быстрым шагом, поливая все вокруг мутной водой, вошел человек в широкополой шляпе двойного размера. И двое рангом пониже в обычных кепках. Том испуганно взглянул на них и незаметно показал из-под стойки, что, мол, это не я… я даже не знаю, кто тебя сдал. Джонни кивнул одними глазами, все в порядке, старина, знаю и снова приложился к стакану с ароматным янтарем.

— Мистер Вейн, если я не ошибаюсь… — вошедший откинул полы плаща, обнажив две кобуры по бокам. Один из подручных щелкнул хенфриевской скобой на винтовке. Раздался звон покатившегося по полу патрона. Что за дурак…

— Шериф, к чему такие формальности… — Джон затянулся сигарой, но на сей раз сдержался и не закашлялся.

— Джон Вейн, сейчас спокойно положи пушку на стол и отступи назад два шага. Ты арестован.

— Вам не приходило в голову, что вооруженного человека нельзя считать арестованным. Вы путаете причины и следствия. Разберитесь в себе сначала…

Шериф Стоун вскипел, но усилием воли подавил желание всадить этому подонку пару пуль в спину. Может, хоть тогда он обернется, чтобы поговорить с представителем закона.

— Ты только скажи, что отказываешься подчиняться. И все… Не нужен мне твой морской и арестовывать тебя — не моя идея. Я бы давно влепил в тебя кусок свинца, если бы не это украшение… — шериф постучал концом заскорузлого пальца по соломоновской звезде на груди. — Я в третий раз повторять не буду. Итак, ты подчиняешься решению властей?…

Джонни вздохнул, забычковал сигару, запил ее горечь последним глотком виски и спокойно, как бы продолжая свои незамысловатые действия, не глядя, сквозь кобуру, выстрелил два раза назад. Его поза практически не изменилась, только длинный ствол, обтянутый замшей, оттопырился за спиной, как хвост. Или половина ангельского набора крыльев.

Звук ревербировал в пустом стакане, затихая. Помощники шерифа лежали на полу с внезапно появившимися индуистскими точками на лбах. Главный замер, не донеся руку до кольта всего пару дюймов. Растекающаяся кровь испачкала новые сапоги маршалла, но тот, не шевелясь, заворожено смотрел в маленькую дырочку, направленную ему в переносицу.

— Мистер Стоун, в настоящий момент мне нет смысла вас убивать. Появится новый шериф, а с вами я уже как-то почти сроднился. Рекомендую не давать мне повода усомниться в правильности решения. Вы свободны…

Рон Стоун думать сейчас не мог совсем. Ужас сковал мысли, движения, только сердце колотилось с утроенной частотой. Он попятился назад, больно стукнулся об столб, подпирающий потолок возле самого выхода и вывалился наружу.

Джон Вейн похлопал Тома по плечу, подхватил со столешницы шляпу и исчез за задней дверью.

По салуну клубился пороховой дым, а один из павших слегка подергивал ногой. Том покачал головой в третий раз и налил себе еще полстакана ирландской дряни.

Что такое пустыня? Это состояние души. Во-первых, она очень быстро приходит в гармонию с ландшафтом, во-вторых, эта безлюдность умиротворяет и привносит некую созерцательность в сердце путника.

Меж скал вилась узкая дорога с кактусовыми столбами вдоль, причудливыми валунами поодаль и низкорослым шарообразным кустарником повсюду, где не было проезжей колеи. Растительности было немного и она была неяркая, не отвлекала. Повсюду царил красноватый оттенок — от песчаника, скал и валунов исходил рассеянный кирпичный свет, было не понять, отблески ли это расцветили одежду или пыль, незримо присутствовавшая повсюду, осела ровным тальковым слоем.

Жеребец неспешно ступал, привычно расставляя копыта между камнями. Полгода здесь и лошадь смело можно отдавать в цирк, плясать на раскаленных углях. Окружающая среда вносит свои мазки даже в лошадиную душу. Наездник развалился, бросив поводья и насвистывал веселую песенку про плачущую Сюзанну, которой следовало бы дождаться любимого. Винтовка спенсера в приседельной кобуре и пара револьверов по бокам должны были, по задумке, придавать обладателю строгий вид, но имидж сильно портил юный возраст вояки. Скорее не возраст, а какая-то даже детскость, не ушедшая еще с лица, несмотря на достигнутое вот недавно совершеннолетие.

Паренек вытер вспотевший лоб шелковым платком и принялся насвистывать следующий куплет. Дома точно влетит. Никому ведь не сказал. Да какое им дело… Я взрослый мужчина — куда хочу, туда и перемещаюсь. Особенно, если дело касается принципа. Нет, все-таки следовало сказать. Хотя бы матери. Придумать что-то… на ярмарку поехал, например… хотя, какие ярмарки во вторник. Ладно, все равно потом будут мной гордиться. Почему эта тварь так плетется…

Билл Стюард всадил шпоры в бока лошади, обиженная скотина ступила пару раз быстрой иноходью для видимости и снова поплелась, едва переставляя ноги. Жарко. Да и куда спешить. Чай, не жеребенок уже. Степенный взрослый конь.

Еще пара миль и будет водопад. Там можно сделать привал и сжевать кукурузную лепешку. И хлебнуть легкого винца. Отец учил, что красное вино помогает сохранить силы в пути. А потом снова цокать, до самого вечера. Пока не прибуду в Еджтаун. Времени как раз должно хватить.

Небо было особенным. Такое небо бывает только в пустыне. Бездонное, словно вселенная и ярко-синее. Кучерявые облачка красовались над самым горизонтом, по-крайней мере там, где он был виден среди скал. Яркое всевидящее око добавляло небу игривости, как клоуну на ярмарке. Фонтан жизни на околице мира. Билли принялся за следующую песню. Готов так ехать и ехать. Где-то там, вдали, совсем другой мир. Читал о нем в книгах из отцовской библиотеки. Странное ощущение — ты знаешь о чем-то, что есть, но представить до конца не можешь. В мозгу кружит фельетон образов, смесь картинок, рисованных, гравированных. Акварельных, реже масло. Страны, города, люди. Где-то далеко — гигантские пирамиды, красивые башни и арки. Театры и балы. Но оно все какое-то неземное — до конца не веришь, что такое может быть. Внезапно молодого лоботряса словно охватило озарение. Он разволновался, даже выхватил револьвер и начал бешено вращать его на стрелковом пальце. По-итогам, досталось, конечно же, коню. Билл вонзал шпоры раз за разом, пока не добился своего — тот принялся обиженно, но довольно бодро иноходить. Неужели мне суждено прожить всю жизнь в этой пыли. Самое монументальное строение — городской муниципалитет в Квинсе. Трехэтажное деревянное здание с флагом. Из остальных достопримечательностей — бабка Хунита, предсказывающая судьбу и громадный каньон, такой большой, что у любого, стоящего на краю, начинает кружиться голова. Работа на ранчо с утра до ночи. В субботу — маленькая городская церковь и праздничный обед. Дух захватывает и внутреннее я закрывает глаза руками от тоски. Девятнадцать лет прошло, а я до сих пор нигде дальше Еджтауна не был.

Если бы не страсть к стрельбе, которой Билли придавался в любую свободную минуту, вполне можно было одебилеть к двадцати пяти. Стрелял он великолепно. Причем не важно, в стоящую ли мишень или в движущуюся. Когда-то, давно, тогда Стюарду было десять лет, он ощутил мистическую незримую связь с револьвером.

Как сейчас помнится, был яркий солнечный день, отец закрепил кукурузный початок на воротном бревне ранчо, а я стоял со здоровенным дедовым смит-вессоном и, щуря глаз, прикидывал расстояние до цели. Потом как в замедленном кино. Мушка чуть ниже и правее — эта старая колода имеет обыкновение класть пули влево-вверх. Первой фалангой на спуск. Тут же хлопок и сильная боль в правой руке и по всему лицу.

Мальчик лежал перепачканный кровью, хрипя разбитым ртом, но не выпустил оружия из рук. Он сжимал рукоятку развороченного револьвера и вдруг ощутил с ним связь, будто с родным. Этот друг человека стал словно продолжением руки и Билл внезапно понял принцип, по которому тот работает. Не механику, нет, а внутреннюю сущность револьвера.

Как он тогда выкарабкался — непонятно. Наверное, благодаря матери, которая не отходила от его постели ни на шаг. Отец потратил на докторов всю прибыль от скота за год. А потом, когда все было позади, подошел к сыну, сидящему на террасе и протянул ему новенький кольт. Очень хороший, последней модели. Билли с ужасом смотрел на отца. Сынок, тебе придется. Я понимаю, твой страх очень велик, но мужчине без оружия нельзя. Мы будем с тобой стрелять столько, сколько понадобится, чтобы ты брал револьвер без боязни. Мальчик ощутил шероховатую рукоятку великолепно сбалансированного произведения искусства и то ощущение вернулось. Кольт будто врос в ладонь, а ствол превратился в живой палец.

С тех пор Билл стрелял каждый день. С лошади, навскидку. Не глядя и в падении. По стоящим в пятидесяти метрах гильзам и летящим тарелкам. Мать даже запретила заходить на кухню. Он мог попасть куда угодно, лишь бы пуля долетела, и из какого угодно положения — лишь бы можно было нажать на спуск.

Вот и представьте себе, как должен был отреагировать Билли Стюард, когда в округе появился Джонни Вейн.

Просто легенды ходят — джонни вейн, джонни вейн, сделал то, сделал это. Лучший стрелок в штате, а может быть и во всей стране. Обладает загадочным, уже легендарным кольтом странной конструкции, внешне похожим на морской образец. Но потусторонний. Он переворачивает барабан в два раза быстрее, чем любой другой. Из него можно стрелять так часто, что выстрелы сливаются один с другим. Очень дальнобойный. Очевидцы рассказывали, что Джонни Вейн отстрелил шерифу значок с четырехсот метров. Как, спрашивается, он его увидел с такого расстояния. Ладно, не суть… Самый большой вздор, который рассказывают — будто этому револьверу в любой ситуации хватает патронов.

Как бы там ни было — нужно поставить зарвавшегося сосунка на место.

Оставшийся путь до водопада пролетел незаметно. Красивое местечко, вода выдолбила у подножия скалы небольшое озерцо и падала сейчас в него задорными колокольчиками, наполняя воздух приятной прохладой и отмеряя время своим гулом. На берегах лужи трава была сочной и ярко-зеленой. Идеальное место для привала.

Город просыпался. Первым на улицы пришло солнце. Оно залило центральную площадь, перекинулось на две главные улицы и далее, как доминошная мозаика по второстепенным и совсем малым улочкам. Их было не так много, но, тем не менее, городок можно было отнести к крупным формированиям. Пару тысяч жителей принесли в него ратушу и городской совет в одном флаконе, здание федерального банка и школу, тоже в одном флаконе, по-сути, поскольку делили они большое двухэтажное строение, лишь входы с разных торцов; и множество пробирок поменьше в виде городского суда и офиса шерифа, нескольких лавок, продающих всякую требуху и, одновременно, мастерских, в основном ремеслинеческих, а также оружейного магазина, кабинета фельдшера и главной городской достопримечательности — паба Тома Беккера.

Еджтаун не зря носил свое имя — дальше на сотни миль — только пустыня. Покрытая пожухлой травой, а местами и нагая донельзя под палящим солнцем, пересеченная горами, холмами и каньонами разного калибра с Большим Каньоном во главе. С десяток ранчо прильнули к городишку с разных сторон — вот и вся цивилизация. В пустыне можно, конечно, встретить отшельника, живущего в хибарке, даже ферму, обнесенную мощным бревенчатым забором — но это, во-первых, очень редкое явление, а во-вторых, лучше бы вам держаться от таких мест подальше. Времена дикие, а люди и того пуще.

Потом появились плотники и принялись за пристройку второго этажа к приземистому салуну. Одна часть его уже сверкала свежей красочкой и принимала в нескольких гостевых комнатах внутри. Вторую — такая участь еще только ожидала.

Потом плотину прорвало и капилляры городка наполнились пешими, конными, повозочными и вьючными, разновозрастными горожанами. Часы на ратуше динькнули семь часов как раз в ту минуту, когда на центральной площади, возле бара, возникли трое бравых молодцов на хороших жеребцах и с великолепной амуницией. Они спешились, как гимнасты, бросили поводья на частокол подле парковочного места, и принялись разминать конечности. Внешний вид лошадей и состояние одежды красноречиво рассказывали о том, как стихия задала этой ночью жару их обладателям. Но, не смотря ни на что — лица удальцов излучали неподдельные улыбки. Молодость способна сломать адреналином все неурядицы, низвергающиеся на ее голову, а главное — имеет чудное свойство доставлять этим процессом огромное удовольствие своим счастливцам.

— Рой, а здесь недурственная погодка! — хохотнул белобрысый увалень и сдвинул на лоб потертую, но сохранившую шик, кожаную шляпу.

— Не только погодка… — Рой слегка наклонил голову в сторону миловидной девушки, идущей через площадь к салуну.

— Забудь, братишка… это новая мисс Энн из городской школы. Ты ж читать, вроде, умеешь. А остальным вряд ли ее заинтересуешь… — старший, среди них, говорил размеренно, чувствовалось, что в этих рядах его слова имеют наибольший вес.

— А это мы посмотрим! — Рой распалился в мгновенье ока, как же, такой вызов самолюбию. — Леди, леди — погодите! Если вы будете так быстро бежать — можете пропустить много интересного…

Девушка остановилась и подарила парню вопросительно-приветливый взгляд, дооснащенный милой улыбкой.

— Мистер ковбой, я никогда не пропускаю интересное. Что-то не вижу подобного на этой грязной площади.

— О, тогда обратите внимание на меня! Рой Стоун к вашим услугам вместе со своим… — Рой вразвалочку подошел к красотке и сделал многозначительную паузу, — … кольтом.

В глазах мисс вспыхнули задорные огоньки.

— Я всегда внимательно осматриваю свой путь, мистер Стоун. Уверена, меня не заинтересует то, что вы собираетесь мне предложить. Я имею в виду ваш… — она отсекундомерила точно такую же паузу, — …кольт. Впрочем, как и другие ваши выдающиеся достижения.

— Слышь, коза! — Рой мгновенно переключился на новую тему. — Ты не забылась часом?! Тебя мама не учила правильно разговаривать с мужчинами?!

Он довольно грубо схватил гордячку за плечо и навис над ней, сдвинув брови, чтобы было страшнее.

— Мистер Стоун, я прощаю вам дурные манеры… — леди вспыхнула и принялась жестко буравить глаза Роя, — сейчас же уберите руку и возвращайтесь к своим делам. Или вы собираетесь гореть в аду? Это я вас спрашиваю, как сестра святого иезуитского ордена. Вы заботитесь о своей душе?

Ее мелодичный голос чеканил слова, как звонкие гривенники и каждый из них опускался на плечи Роя Стоуна фунтовой гирей. Он сразу обмяк, засунул обе руки в карманы, плюнул сквозь зубы и двинул назад, изо всех сил стараясь придать себе по-прежнему разнузданный вид. Братья встретили его зубоскально, на что неудавшийся дон жуан поднял указательный палец и дождался пока гогот утихнет. Выждал еще пару мгновений со своим перстом наперевес и занялся подпругой росинанта. Потом несколько раз незаметно перекрестился.

Как только переполох улегся и миссис Беккер до блеска надраила дощатый пол, Джонни Вейн вернулся. Он подмигнул оторопевшему Тому, бросил на стойку двадцатку и подцепил пальцем ключ от гостевого номера на втором этаже. Хозяин кивнул и продолжил штопать суровыми стежками порвавшийся патронташ. Все правильно, Джонни совсем неглуп. Здесь его точно искать не будут.

Десять гнутых ступенек и беглец растянулся на кровати в небольшой комнатушке с видом на задний двор. Дверь дубовая. За окном — конюшня. Хороший бастион и путь к отступлению. Глаза захлопнулись сами собой.

Кайф! Давно не доводилось столь адреналинисто проводить время. Все-таки Дикий Запад — это вещь. Здесь сам дух свободы пьянит. В Японии тоже было круто. Но тягомотно как-то. А здесь — махновщина. И пересеченная местность тебе и приветливые туземцы. Но, главное — анархия в самом чистом ее виде. Джонни здесь положительно нравилось. Достойный релакс после зуботянулки с этими тибетскими медитациями и самокопаниями в Индии. А что, задержусь в этих краях лет на десять, двадцать… Какая кому разница. Я ведь сам по себе, и лишь помогаю Центру. Добровольно. Миссию быстренько закончу и повишу еще в этом достойном месте. И время удачное — как раз цивилизация зарождается. Заведу себе банк. А лет через тридцать — построю первый в Новом Свете автомобильный заводик. Форд, думаю, приколется. Или еще че-нить придумаю. Трансатлантические перелеты, например. Поток стабильный, в этой локации я полноценно протяну лет семьдесят местного времени, начиная с сегодняшнего момента. Заманчиво прожить большую часть двадцатого века, влияя на историю, которую, к тому же, знаешь.

Последний налет оказался очень продуктивным. Джонни как чувствовал. Пять мешков с эмблемой почтового общества — стандартная добыча. Но при виде шестого, небольшого замшевого сидорка, сердце Джона забилось в геометрической прогрессии. Чутье не подвело. Ворох сверкающих радугой каменьев впечатлял своим весом. Впрочем, размеры камней не уступали. Странно, охрана была совсем небольшой. А брюликов — на миллион. В нынешних зеленых. А говорят, халатность — чисто советское изобретение.

В дверь тихонько постучали. Джонни повернул голову и прислушался. Странно. Том?… Стук стал настойчивее. Вейн вынул кольт и сполз за кровать. Баррикадка так себе, но хотя бы что-то. Это не Том и не его жена, они не должны быть столь настойчивы. Дверь довольно сильно толкнули. Джон взвел курок. Рок-н-ролл.

Песни не получилось. Дверь распахнулась, будто в ней не было пятидесяти фунтов весу, а кованый засов — детская бирюлька. В коридоре за дверью темень, но силуэт в проеме просматривался очень хорошо.

— Джон? — позвал приятный женский голос.

Вейн снял курок со взвода, придержав его пальцем.

— Ты в рубашке родилась…

— Можно войти?…

— Ты уже это сделала, заметь, не спрашивая. Не делай резких движений…

Девушка вошла и остановилась посреди комнаты, подыскивая место для посадки.

— Стул возле окна.

— Спасибо, на кровати мягче… — Она уселась на покрывало и удивленно подняла брови на направленный ей в голову ствол. — Так и будешь демонстрировать чудеса храбрости?…

Джонни поднялся на пятках и отступил к окну. Кольт ушел обратно в ножны, но взгляд продолжал напряженно искать подвох.

— Я тебя знаю… Видел очень давно… В другой жизни… Как ты здесь очутилась?…

— Я не знакома с вами, мистер Вейн. Воочию, во всяком случае… Хотя, много наслышана. Я приехала к вам по заданию Центра.

— Возможно. Как я могу это проверить?

— Если я назову тебя Константином — дальше проверять будем?…

Джонни уселся на стул задом наперед и положил подбородок на кулак.

— Не будем. Меня зовут не Константин, но этого имени вполне достаточно.

— Тебя ведь и не Джонни зовут…

— Настолько же не Джонни, насколько не Константин. Впрочем, верно и обратное утверждение. Ты должна знать.

— Я не знаю твоего настоящего имени…

— Я сам его не знаю. Как внучка поживает?…

— Какая внучка?…

— Твоя.

— Мистер, мне двадцать пять лет…

— Ага…

— Так, я не понимаю. Мне кажется, что вы меня с кем-то перепутали. В Центре сказали…

— Я тебя знаю. — Джон перебил ее, даже не сделав попытку вникнуть в начатую фразу. — Погоди про Центр…успеешь… Мы виделись с тобой, очень давно. Несколько жизней прошло… Ты — ведьма, а я — приходил к тебе за амулетом…

Вейн внимательно рассматривал знакомые черты. Красивая. Взгляд, рождающий вибрацию в груди. Рассыпчатые смоляные волосы. Та же стать, та же пластика. Не изменилось ничего. Каждая клеточка была на том же самом месте, что и прежде.

— Знаешь, я до сих пор не определился со своей позицией относительно тебя и знания, которое я тогда получил. Бывали периоды, когда я очень жалел о знакомстве с тобой и твоей внучкой. Самое паршивое, что эти мысли пришли много позже, когда я раскопал в своем дерьмовом подсознании каждый винтик и переключатель. И понял, что никуда от знания не денусь. Даже пулю себе в лоб пустить не могу. Смысла нет. Какая разница — Джонни Вейн или Константин… Один хрен — петля мебиуса…

Девушка вскинула на Джона свои огромные глазищи и внимательно посмотрела в самые зрачки.

— А сейчас я наловчился даже получать удовольствие от своего цикличного марафона. Только вот, благодарности к тебе уже не испытываю. Ты должна меня помнить, колдовское отродье…

— Я поняла. Я читала твое досье в Центре. Ты принял меня за ту, что инициировала тебя. Но я — не она… та женщина умерла очень давно.

— Мы все умерли. Многие — уже не по разу. Хорошо… почему у тебя ее тело и лицо?

— Теперь мне все ясно. Когда мы тебя искали — сигнал мозга, вступающего в контакт, подвергали определенной модуляции. Видимо, ко мне применили тот же синхронизатор. А облик — он же у тебя изнутри идет.

— Мог бы и сам догадаться. Старею…, — глаза Джона неожиданно улыбнулись на секунду и снова стали холодными, как хром, — так что там Центр-то…

— Ты уже вступил в контакт с объектом?

— Разве что, еще в него не стрелял…

— Ты инициировал его?

— Пока нет… жду ж, едрить, вашего сигнала. Что за глупые вопросы…

— Я должна была уточнить. Ты готов?…

— Да. Я прочувствовал его частоту и модуляцию. Мы с ним одного рода и я могу не просто инициировать знание, я могу полностью загрузить всю требуху в его душу.

— Да, ты сообщал. Из Центра попросили этого не делать.

— Фак офф.

— Он же враг! Нельзя передавать врагам знания! Мы должны составить тонкую дезу…

— Передай в Центр, что они могут идти в жопу. Мне пофигу ваши враги и я не намерен…

— Ты же наш… Джонни… Костя…

Вейн с холодной улыбкой смотрел на агента.

— Нет. Вот тут вы ошибаетесь. Я ничей. Принципиально. Помощь центру — это мой добровольный акт, благодарность… черт, я даже не знаю за что… Но выполнять указы… Передай — еще одна попытка мне хоть что-то указывать и я посылаю их в анус. Со всеми прожектами. И на связь больше не выхожу.

— Вы отказываетесь нам помогать, мистер Вейн?… но… как же… — ее вид был очень растерянным. Куда-то подевалась и строгость, и белокаменность, лицо ее ожило, на щеках заиграл румянец. — Если я такое передам, они примут меры…

— Какие? Вынут процессор и растопчут ногами? Я хорошо покопался в своем подсознании. Я шесть жизней потратил на Тибет, Индию, Китай и тому подобные душеценительные места. Я контролирую свое бытие насквозь. И не только на финальной петле. Я репродуцировал свою личность в сеть. И архивирую туда всю накопленную информацию, каждый раз, когда заканчивается перерождение. Если вы физически уничтожите родивший меня процессор — через какое-то время моя личность инициируется снова, на другом. Ну, разве что про Дикий Запад не запомню. Не скрою — буду расстроен. Мне тут очень нравится. Просто пристанище нашел… Но — и только.

Девушка совсем потеряла самообладание. В глазах стояли слезы и губы дрожали.

— Джонни, почему?… — она едва выговорила, горло перехватывало и не разрыдаться ей стоило больших сил.

— Тебя как звать?… — Вейн смягчился, бедняжку стало немного жаль.

— Аня… Энн, вернее…

— Хорошее имя… и одно, и второе… у тебя это первая петля?

— Да… я осваиваю знание… Но у людей ведь многоразовая реинкарнация удается только у одного процента. Я очень боюсь, что у меня не получится…

— У тебя получится… — Джонни выпрямился на своем троне и скрестил руки на груди. — Так вот, Энн… то, как я живу — мое сложное внутреннее дело. Я не нахожу причин вешать хорошему парню дезу при инициации только потому, что вы причисляете его к своим врагам. Мы с ним одного рода. Мы с ним похожи. Если уж выпала доля лишить его счастливого неведения — я поделюсь всем, что знаю сам. Пусть хоть какая-то отрада будет бедолаге. Не стану делать вам бессловесного раба. Единственное, что могу предложить — не сообщу ему принадлежность…

Джонни потер глаза и посмотрел в окно. Ласточки летали высоко, дождя не будет. На небе — ни облачка. Даже пыли нет. Рай?

— Ты передай в Центр про анус и указы. Еще передай, что я загружу в объект все знания о происхождении его души, все методы управления бытием и способы управления реинкарнацией. Я не скажу ему только о том, что мой и его процессоры принадлежат разным враждующим сторонам. И умолчу про связь между Живым Миром и нашим. Передай в центр, чтобы данные, которые я ему буду аплодить после инициации, не были направлены на повреждение его системы. Только на создание дыры в механизме безопасности. Только так, я все проверю. Ваша война — это ваша война. Несмотря на то, что вы меня создали. Если б сознательно — был бы другой разговор. А так… случайно сотворили… и в таком контексте возникает вопрос — вас ли считать создателями… Поэтому молитесь, чтобы у оппонентов еще не было технологии связи с Мертвым Миром…

Джонни отцепил тяжелый пояс с амуницией. И принялся стаскивать кирзачи.

— Все, детка, я — спать… Приходи еще… твое лицо дарит мне приятные воспоминания…

— Приду… — Девушка вытерла ладонями слезы и ежисто посмотрела на ренегата. — Куда я денусь…

Три дня спустя, под вечер, возле офиса шерифа наблюдалось слаженное оживление. Мистер Стоун в окружении сыновей в десятый раз осматривал винчестер и револьверы. Младший топал ногой и поправлял в сапоге маленький дамский бульдог, чтобы не мешал. Старший сидел на крыльце и проверял бритвенное острие кривого индейского ножа. Идеальное лезвие скрипело по подушечке пальца, оставляя на своей глади микроскопические кусочки кожи. Все остальное давно проверил — к чему лишняя суета.

— А если это ловушка?… — средний, Леонард, грыз яблоко и всем своим видом выказывал отстраненное участие.

— Вряд ли… У Бешенного Бизона есть личный резон сдать Джона. Блядь… — шериф поморщился от собственной рифмы. — Эта столичная паскуда не гнушается чужыми скво…

— А чего Бизон ему сам скальп не ободрал?…

— Потому, что трус. И косяки с женой — следствие в том числе и этого. Нам без разницы эти красножопые, но сейчас ситуация нам выгодна. Еще вопросы?

— А почему бы просто не навесить ему десяток грамм в лоб метров этак со ста? Мы можем взять его в хороший мешок, сучонок ни в жисть не вырвется… — старший крутанул нож в плоские ножны на боку и вытянул ноги.

— Наша задача — привезти его живым. Директивы строгие. Я видел бумаги из Вашингтона. Даже думать не смей! И по ногам осторожнее, не хватало еще, чтобы он ласты склеил от потери крови…

— В таком случае у меня вопрос… — Рой хихикнул. — Папа Рон, ты его свистелкой загипнотизировать собрался?

— Не задавай лишних вопросов. — Отец оборвал неуставное веселье. — Что делать — я расскажу по ходу. Готовы? Рой впереди, я за ним, потом Леонард, ты, Денни — замыкающий. Вперед…

Несколько мгновений ушли на посадку и армия походным порядком вылетела из города, оставляя за собой инверсионный след пыли вдоль по дороге.

Солнце побалансировало на горизонте еще с полчаса, потом выполнило быстрое сальто вниз и темнота заложила своей ватой мизансцену. Малость спустя, тучи открыли молодой месяц и он повис люстрой в окружении звезд, как киногерой на выданье.

Джонни отхлебнул хмельной настойки и улыбнулся. Хорошо… Посреди индейского шатра плясал веселыми языками огонь, сквозь дымовое отверстие мерцало бисером ночное небо, травяной аромат разглаживал легкие и погружал душу в медитирующее спокойствие.

— Скажи мне, Песчаный Ястреб, ты уже думал над своей дальнейшей судьбой? — Джонни прищурился в улыбке. Поболтать со старым вождем — не меньшее удовольствие, чем хмельная настойка апачей.

— Думаю каждый день… — Ястреб стряхнул с колен тлеющий уголек и протянул трубку гостю. — Когда вождем был мой дед — апачам принадлежали земли до самых Скалистых Гор. Сейчас меньше настолько же, насколько полная луна больше молодого месяца. Почему белые нас не уважают? Мы ведь жили здесь еще в те времена, когда о белом цвете кожи рассказывали только древние сказки…

Вейн затянулся душистым табаком и принялся разгонять ладонью густые клубы, укутавшие его голову, словно Гималаи.

— Они и сами себя не уважают. Бояться — боятся… А такое слово, как "уважение" они позабыли в своей вечной гонке. А вас они и бояться перестали. И правильно, наверное…

— Почему? — старик слушал этого пришельца с удовольствием. Он совсем другой, не такой, как остальные белые. Никакого презрения или белокостности. Вещи говорит разумные. И еще — ему совсем ничего не нужно от апачей. Бледнолицые завоеватели просто так не приезжают. Им все время что-то надо… И всегда это что-то оборачивалось апачам той или иной потерей. А Джонни приходит в гости просто так. Сначала мы относились к нему очень подозрительно. А теперь — я лично готов выпустить дух любому, кто попытается неуважительно отозваться об этом парне.

— Ты и сам знаешь, Ястреб… Твои земли уменьшились вдвое. Скольким белым это стоило жизни?

— Мы воевали… Но земли были проданы… Мы сами их продали…

— Вот и ответ на твой вопрос…

— Так что же нам делать? Резать белых собак?

Джонни ждал этого вопроса. Только вот, что ответить-то…

— Тебе не понравится мой ответ, вождь… — Джонни развалился на пушистых шкурах, как султан. Есть все-таки шарм в таком образе жизни…

— Мне все равно хотелось бы его услышать… — Индеец взял ладонями трубку с длинным чубуком и запарИл, как паровоз.

Вейн внимательно смотрел в выцветшие, но по-прежнему умные глаза старика. Как все-таки несправедлива судьба. Этому достойному народу не найти места в будущем. Они окажутся совсем одни, будут жить легендами. Их внуки и правнуки будут с каждым поколением все меньше внимать своим мудрым старцам и все больше любить кока-колу и макдональдс. Конец печальный — стать достопримечательностью, чуть ли не разновидностью фауны северного континента. Это хорошее, достойное племя просто-напросто перемелется жерновами истории в муку развлечения туристов.

— Вся соль ситуации в том, что у вас есть нечто, крайне необходимое завоевателям. И нет никакой возможности ни охранять свою землю, ни отстаивать справедливую цену…

— Мы можем сейчас поднять пятьсот воинов. А если договоримся с сиу — то больше. Может, три раза по пятьсот.

— Этого мало, дружище… Крайне мало. Твои враги могут привести сюда в десять раз больше солдат. У них будет оружие, выпускающее сотню пуль в минуту. Они обучены слаженно вести войну. Тебе не справиться. Это будет конец твоего народа. Вас просто истребят.

— Мне все чаще приходит мысль, что лучше смерть в момент, когда ты тянешься за скальпом врага, чем наблюдать из года в год, как достояние предков тает, словно снег в мае…

— Мысль, достойная воина, вождь… Скажи мне только — будут ли тебе благодарны нерожденные дети?…

— Так что же делать-то?

— Уходить. Продавать все и уходить. Только продавать нужно не почтовому обществу. Вашими землями пока интересуются только они. Но именно поэтому вам от них никогда не видать сколько-нибудь справедливой цены.

— К кому же нам обратиться… Ведь, насколько я понимаю, будь какие-нибудь другие заинтересованные — давно бы уже объявились. Но никого, кто хоть как-то хотел с нами разговаривать, кроме этих койотов, мы никогда не видели…

— Я поразмыслю на досуге, Ястреб… Что-нибудь придумаем…

— Я уже буду рассказывать про тебя своим внукам… Пусть ты ничего и не сделал, пусть и не сделаешь… Мне очень важно было понять, что не все бледнолицые — враги.

На улице было свежо. Теплый шатер вождя манил своими уютными губами, но молодой Вейн приехал к апачам не только ради познавательных бесед с мудрым старцем. То, что он собирался делать — в принципе, осуждал, но в данном конкретном случае решил подарить самому себе поблажку.

Когда рощица с индейским лагерем скрылась за холмом, а передовой пост тихонько просвистел ему на удачу в пути — Джонни спешился под огромным дубом, одиноко стоящим на небольшой скалистой возвышенности и растер щеки. Жесткая трава удобно приняла в себя, подперев толстенные матерчатые брюки, словно стапели. Ствол был еще теплым от дневной жары, а небо, своими мерцающими глазами, глядело на бесстыдника. Впрочем, не сильно осуждающе…

Джонни не успел ухватиться и за полмысли, как теплые ладони обняли его за шею.

— Угадай… — шепот был едва слышным, как дуновение ветра.

— Я думаю — шериф Стоун. — Джон ухватился за ласковую ладошку и прильнул к ней губами.

— Дурачок… — хихикнула девушка, — … это же я…

— Мне почему-то показалось на секунду, что ты не придешь… Какая же ты красивая… — губы выдохнули сами, не поддаваясь сознанию, ошеломленному в который раз красотой индианки. Она была идеальной. Ее темная, с розовинкой кожа была словно атлас на ощупь, а густые черные волосы звали заклубиться в себя пальцами. Но ладони не хотелось убирать с ее упругого стана точно так же, как не хотелось прерывать поцелуи. — Я так рад, что зря волновался… ты даже себе не представляешь…

— Бизон сегодня будто взбесился… хотел меня привязать… Я напоила его веселой настойкой — будет спать до утра и видеть красивые сны…

— Ты никому про нас не рассказывала?

— Я очень умная скво. Неужели ваши женщины глупы? — она с поддевкой взглянула на Джона и приложила кончик пальца к его носу.

— Когда я гляжу на тебя — не могу вспомнить ни одну белую женщину. — Джонни смешно пошевелил носом, отчего девушка развеселилась еще больше. — Иди ко мне…

— Месяц такой яркий… я хочу к Белому Озеру… отвезешь меня?… — леди игриво стряхивала с себя руки кавалера, которые тут же снова оказывались на месте.

— Зачем. Я хочу смотреть на тебя при свете. Ты такая красивая — пусть порадуются и глаза тоже. — Джон притянул ее к себе вполне безапелляционно.

Скво обняла его, прижалась всем телом и Джон услышал на щеке дыхание, заставившее задрожать сладкой дрожью кончики пальцев.

— Милый мой, я чувствую что-то нехорошее… давай поедем к озеру… поверь мне, так лучше… — как можно спорить, если у мозга сейчас натуральное кислородное голодание.

— Ты единственная, кому я почему-то не хочу возражать… — Джонни шлепнул красотку по заду. — Если тебе и там не понравится — я поеду…

Поцелуй не дал ему договорить.

Все. Привал. Билли ухватился за дубовую ветку и повис, дрыгая ногами. Затекшее тело нехотя принимало нормальное положение. Все-таки, ночные переходы — это глупость. Зато — сейчас часик покемарю и к обеду буду в Еджтауне.

Билли посмотрел на неяркое утреннее солнце и отпустил руки. Трава, словно в батут, приняла в себя и вставать уже не хотелось жестко. Прикольное место. На одиноком скалистом возвышении развесил лапы вековой дуб, укутанный переплетенной пустынной растительностью у основания. Во все стороны от пригорка расходились лучами дороги валунов, больших и маленьких, обветренных, красноватых и оранжевых, гранитных и глинистых. Просто лунный пейзаж.

Билли нехотя поднялся. Нужно ведь привязать эту заразу, чтобы потом не чапать до города пешком. Он похлопал по крупу жеребца и протянул руку, чтобы взять поводья, но вдруг раздался тонкий свист летящей веревки и лассо больно схватило за плечи, обвившись два раза. Резкий рывок сбил паренька с ног. Апачи!

Страх долбанул по желудку, а душа стекла в пятки. Билл елозил по шершавой земле, силясь дотянуться до ножа в голенище. Неожиданно, случайно, это удалось, веревка рассыпалась. Билли резко поднялся, прыгнул вперед и успел выстрелить трижды, пока падал, в сторону неясных фигур за большим валуном. Оттуда раздался вскрик и глухой шелест. Робингуд досадил оставшиеся заряды в коренастого человека, склонившегося над телом и замер в полной тишине. Револьвер переломился на оси, выкинул стреляные гильзы и Стюард принялся наполнять барабан, судорожно путаясь в пальцах. От неожиданного удара потемнело в глазах, паренек успел, не глядя, отмахнуться назад ножом, потом обмяк и потерял сознание.

Выстрелы прозвучали совсем рядом. Что за хрень. Хлопки были резкие, со специфичной высокой металлической нотой в конце. Ствол явно дорогой — у индейцев таких нет. Джонни спешился и побежал, пригнувшись, в сторону дуба. Винтарь прыгал в руках, какая-то птичка трелила без устали, даже в ухе зафонило. Здесь явно траблы… Блин, хорошо, хоть даму сплавил.

Картина возле валуна превзошла все ожидания. Три тела раскинулись тетрисом в максимально неестественных позах, а четвертое собиралось скальпироваться толстым индейцем, лезвие которого уже прочертило сантиметровую полоску вдоль виска бедняги. Комок отвращения дернул Джонни прежде, чем подключился разум, он схватил камень и изо всех сил засандалил индейцу в голову. Тот исполнил клоунский пируэт, ударился коленями о собственное лицо, завизжал, как раненный койот и припустил прочь, раздирая утреннюю тишину звериным воем.

Валить нужно быстро. В павших явно просматривались сыновья шерифа и касаться этой ситуации дальше — полный идиотизм. Неожиданно четвертый, неудавшийся котовский, застонал протяжно, совсем по-детски. Вейн замер, с досадой почувствовав в груди, где-то в районе сердца, противную слезливую жалость, потом вышел из ступора, взвалил юношу на плечо и, чертыхаясь на каждом шагу, посеменил к тому месту, где бросил коня.

Шериф Стоун внимательно слушал, прищурившись и перебирая пальцами конскую гриву прямо перед собой.

— Такие, как Джон Вейн — язва на лице нашего общества. Наш долг — каждую минуту своей жизни бороться с такими уродами. Он чужак. Паразит, который присосался, как пиявка и пьет нашу жизненную энергию. Поймав его — мы сделаем наш дом лучше!

Маленький сухой человечек в дорогом английском дорожном костюме распалился в край. Он начал свою фразу низким баритоном, а в конце сбился на режущий фальцетом крик. Армейский конь под ним отстукивал строевым шагом, и мерин шерифа едва за ним поспевал.

— Вы можете мне, наконец, внятно объяснить, почему он так нужен вам ЖИВЫМ? Я потерял уже десять человек, хотя эту волынку можно было давно прикончить одним хорошим выстрелом.

Человек из столицы зыркнул на Стоуна подозрительным взглядом. Потом, подумав пару тактов, процедил сквозь зубы:

— Информация крайне секретная. Вы… я надеюсь… понимаете, что значит секретная. Вам я скажу. Но будьте готовы отвечать за ее сохранность.

Солнце едва взошло. На животах древних колонн — выветренных скальных фаллосах — прочертились резкие блики, высоко в небе парил, обнимая подданных, громадный орел, а пернатые поменьше метались над равниной, наполняя пространство утренней суетой.

Чиновник натянул поводья и горячий скакун резко затормозил, чуть привстав на дыбы.

— Этот мерзавец прикарманил ценностей на сумму в три миллиона долларов. Единолично. Это дело государственной важности. Мы не можем допустить, чтобы деньги ушли в могилу вместе с ним. Так что — будете ловить, пока не поймаете. Да и… — человечек резко повернул к собеседнику свое лисье лицо, — … Не так просто в него попасть, как вам кажется. Поверьте…

Он пришпорил коня и галопом понесся к входу в форт. Шериф Стоун постоял, осмысляя, потом взглянул на часы из нагрудного кармашка и зарысил следом. Беспокойство не покидало его с того самого времени, как Рон Стоун отправился в расположение сто сорок пятой армейской дивизии, вместо того, чтобы сесть в засаду вместе с сыновьями. Черт подери этих чинуш. Ладно, ребята бравые, план отличный — справятся.

— Ну, и?… — голос раздался сразу после того, как струя ледяной воды вернула Билла в сознание. Нестерпимо болел висок, а вместе с ним и вся голова. Билли разлепил веки и уставился на говорившего.

— Ну, и — что?… — он облизал пересохшие губы и только сейчас понял, что его руки крепко перехвачены ремешком у запястьев. — Развяжи меня…

— Как ты теперь жить собираешься?… — собеседник проигнорировал просьбу. Он сидел, развалившись, в плетеном кресле напротив и подкидывал трость на носке сапога.

Билли Стюард закрыл глаза.

— Ты завалил вчера сыновей местного шерифа. Ты теперь — вне закона.

— Они напали на меня… — Билли с трудом разлепил спекшийся рот. — Дай воды…

Пижон привстал с кресла и подал страждущему оловянную кружку со стола:

— Они напали на МЕНЯ. Только меня там не было, а какого-то хера был ты… Ты прикончил должностных лиц при исполнении. Виселица, без разговоров.

— В таком случае, падет все не тебя. Свидетелей нет. Так что — если виселица — как раз тебе.

— А мне пофиг. Одной виселицей больше, одной меньше. До этой очередь, может, и не дойдет. А свидетель есть, он тебе автограф на виске намалевал.

Билли потрогал кончиком пальца опухшую кожу над ухом.

— У индейцев есть поверье, что воин, выживший после снятия скальпа, возрождается после смерти. Его душа вселяется в другого воина. Что-то в этом есть… не находишь?… — незнакомец продолжал, уложив трость на грудь, как какой-нибудь сенатор. — Тебя как звать?

— Билл Стюард из Квинса. А ты кто?…

— В этой благодатной местности меня называют Джон Вейн. А на самом деле — я и сам не знаю, кто…

Билл замер. Прилив адреналина был таким сильным, что мышцы по всему телу свело судорогой, они превратились в мелкодрожащие стальные канаты.

Джонни заметил испарину на лбу пленника.

— Ты что, меня боишься?… — царь горы оскалился было, но быстро прекратил. — Да нет… тут другое… Ты чего, малец? Я тебя знаю?

— Развяжи мне руки и верни мой кольт — сразу узнаешь… — Стюард вперил во врага волчий взгляд. Вены на шее начали багроветь. Вот и конец невинности в облике. Первая взрослая эмоция ломает невидимый лед и человек перешагивает в новую свою пору.

— У тебя лично ко мне претензии?…

— Да.

— Я хотел бы послушать.

— Они достаточные. Дай мне кольт, если ты мужчина, или я начну считать тебя шакалом…

— Шакал и, вполне благородное животное, собака — одного племени. Впрочем, ладно, это даже забавно…

Вейн поднялся, чиркнул ножом по ремням на руках повстанца и, не оборачиваясь, пошагал к выходу.

— Твоя сбруя — на столе. Разминайся и выходи — я подожду… — процедил он сквозь зубы и растаял во вспышке двери.

Стюард поднялся и сразу сел. Онемевшие ноги не держали вовсе, а через минуту покрылись свербящими мурашками, которые больно закопошились под кожей. Благородно, ничего не скажешь… этого парня нельзя назвать недостойным соперником. К тому же — он еще и жизнь мне спас… Поглядим, моя цель — не убить, а поставить на место.

Через пяток минут Билли был в форме.

Джонни поджидал на улице и, как только Стюард вышел — встал на исходную, в центре небольшой площадки перед бревенчатым домом.

Вейн стоял, с огрызком сигары в зубах и весело наблюдал за дуэлянтом.

— Как будем стрелять?… — Билл стал напротив и принялся закатывать рукава.

— Да как хочешь… — Джонни продолжал скалиться на юношу.

— Ладно… — Билли закрепил ткань и выпрямился. — Готов?…

— Слишком много разговоров, молодой.

Ладно. Билл прикинул точку попадания на шляпе выскочки, быстро выхватил револьвер из кобуры, попутно взведя ребром левой ладони курок, и надавил спуск, резко выбросив оружие вперед. Не успел палец упереться в скобу, а боек только начал сминать капсюль, как морской кольт Вейна выскочил из ножен и был наведен твердой рукой. А к тому времени, как пуля Стюарда проходила срез ствола — заряд Джона мчался на всех парах уже пару метров.

В воздухе треснуло, словно взорвалась петарда, в нескольких ярдах от лица Билли брызнули в разные стороны искры, и на земле появился волчок из двух сцепившихся мертвой хваткой пуль.

Джонни спокойно уложил длинный ствол в ножны.

— Мимо… Дальше…

Билл вскипел. Он двинулся вперед, стреляя раз за разом на каждый шаг. И всякий раз Вейн оказывался быстрее, брызгали искры и наземь валились все новые, встретившиеся в воздухе, пули.

Вместо очередного выстрела — щелчок. Юный воитель стоял в десяти ярдах от противника, целился пустым револьвером ему в сердце и тщетно пытался остановить скачущее дыхание.

— Шесть… Все…

— У меня нет. — Тон Вейна был таким, будто речь шла о сигаретах.

Он взвел большим пальцем курок и аккуратным выстрелом выбил пушку из руки Билла.

— Поверь, есть еще… — вороненый глаз взглянул на переносицу паренька. — Ты проиграл. Но стреляешь хорошо, молодец… Успокоился?…

Билли держался за саднившую кисть и, стиснув зубы, страдал от боли. Кивнул, подошел к обрезку толстого бревна и сел на землю, опершись спиной о грубое дерево. Кость вроде цела.

Настроение было отличным. Второй этаж практически готов, остались несложные внутренние работы. Том Беккер решил отпраздновать это дело. Без повода он не выпивал, а к выбору повода подходил тщательно — если настоящего не было, то не пил вообще.

Владелец питейного заведения имел внешность типичного пожилого англика, правда, акцент почти ушел, но нет-нет, а сквозь безалаберный американский выговор проскальзывали иногда пару слов, промолвленных с истинно английским изяществом.

Пятьдесят четыре года. Как на духу. Тридцать лет в новом свете. Из них — двадцать с револьверами в руках и десять — за барной стойкой. Дочь. Жена. Подводить итоги?

Тому пришла в голову мысль, что все яркие и значимые события уже выпали и прошли, а оставшаяся череда будет состоять из таких вот мелких радостей, вроде достроенного этажа. Вначале эта мысль вызвала тоску, но потом сознание быстро опустило масштаб до уровня легкой грусти. Ярких событий десятилетней давности пожилой гангстер уже не хотел, а иных, столь же сильных, но другого рода — в новом свете не предусмотрено. Наверное, к лучшему…

Домочадцы уже спали, а старый бармен сидел, захмелевший, перед керосиновой лампой за стойкой и предавался ностальгии.

— Налей и мне рюмашку… — тихий голос из темноты заставил бы вздрогнуть любого. Вейн всегда умел появиться, словно из воздуха.

— Садись, Джонни… второй этаж закончили… ну, почти.

— С удовольствием. Важное событие…

Том исподлобья взглянул на сорванца, но промолчал. Налил через руку полстакана джина и толкнул плошку вдоль по стойке.

— Твое здоровье, Том.

— И твое…

Они сделали по глотку и снова замолчали. Джонни спокойно, в упор глядел на сгорбившегося хозяина трактира и тщетно пытался подыскать слова для начала разговора.

Беккер помог ему сам. Он подпер ладонью щеку и меланхолично произнес:

— Когда-то, давно, я был еще совсем молодым… тогда задержали рейс в Лондон, и мы не успели на финальную игру Арсенала… мы сидели в аэропорту…

Джонни щелкнул пальцами. Вот оно.

— Тебе не приходило в голову, Том, — перебил он рассказчика, — почему здесь настолько дикая страна?

— Ну, каждая страна имела в своей истории аналогичный период. Правда, я в истории не силен… но мне так кажется. Разве нет?

— Да, ты прав. Только я о другом. Ты не находишь странным тот факт, что в молодости летал из аэропорта Глазго на матчи любимой команды, а в… пятьдесят тебе, да?

— Пятьдесят четыре…

— Хорошо выглядишь, дружище… да, в пятьдесят четыре радуешься, что в городок, расположенный от тебя в сотне миль, пришла железная дорога с ПАРОВОЗОМ.

— Ты же сам сказал — здесь дикая страна. Чтобы блага цивилизации стали здесь появляться — общество должно, хотя бы, перестать грабить дилижансы.

— Само собой. Но не паровозы должны быть в Америке, если в Англии — скоростные поезда на электромагнитной подушке.

— Здесь тоже будут. Мы быстро окультуримся.

— Не могут быть в одной стране — развитые технологии, а в другой — с такими же точно людьми — каменный век. Так не бывает.

— Ты же сам видишь, что бывает, — рассмеялся Беккер, — что ж ты глазам своим противоречишь.

— Той Англии, что знаешь ты, сейчас нет. Она сейчас другая, там тоже каменный век, правда, лоску поболе. Но ты бы там не оказался — система не пустит с твоим багажом.

— Розыск давно уже отменили за давностью лет. Так что, как-нибудь, если меня совсем перестанет радовать обыденность — соберу котомочку и рвану на родину.

— Нет, Том, послушай. Я расскажу тебе сказку…

Джонни Вейн, а когда-то Константин Геваров, а в промежутке — уже и не перечесть, все имена, выдохнул и сосредоточился.

— Ты можешь верить. Можешь не верить тому, что я сейчас тебе скажу. По большому счету, ничего от этого не изменится. Не перебивай… — очень важно произнести инициирующий текст правильно. Помимо словесной составляющей, попутно передается закодированный штамм.

Вейн помолчал, якобы подбирая слова, на самом деле выполняя технологическую паузу.

— Есть ли рай с адом, или нет — в свое время узнаешь. Но кое-что Создатель нам подарил при жизни… Люди рождаются, а потом гибнут. Испокон веков. В любом возрасте. Иногда, будучи совсем молодыми.

Он смотрел на Тома, как прежде смотрел на других. В зависимости от типа души, которую приходилось инициировать, текст и форма штамма менялась. Но реагировали подопытные одинаково. Замирали и только расширяющиеся зрачки говорили о том, что пациент слушает.

— Так вот… — он чеканил слова, как монеты — … В каком бы возрасте человек ни склеил ласты — в мгновение смерти его мозг активизируется. Мы ведь при жизни используем всего на пару процентов его мощности. А когда подыхаем — он включается весь. И начинает работать так быстро, что ты себе и представить не можешь. В те краткие мгновения, которые остаются, голова дарит человеку чудо. Возможность полноценно дожить оставшуюся жизнь. И не важно, что всего лишь несколько секунд. Мозг так быстро вращается, что для личности-обладателя за это время протекают годы, десятилетия. Одним словом — кому сколько осталось. Человеку кажется, будто он благополучно избежал смерти. И продолжает жить. Но маленький нюанс в том, что теперь он сможет реализоваться…

Том Беккер был точно таким же духом, порожденным искусственным интеллектом внутри компьютера, как и сам Джонни Вейн. Инициация проходила легко. Основную часть знания Джон аплодил в несловесной форме. Все подряд. О том, как накапливать информацию, начиная с того момента, когда, при отключении питания, дух умирает и срабатывает один из законов бытия — душа начинает сама себе генерировать мир, в котором и доживает счастливо свои непрожитые годы. В параллельном времени, всего за несколько тактов отключающегося процессора.

О том, как потом, родившись снова — эту информацию восстановить и использовать.

О том, как управлять перерождением — заранее внести в себя код, чтобы не просто доживать свои виртуальные годы, а переродиться в новой личине, в новом мире и новых обстоятельствах.

О принципах взаимодействия со своим виртуальным миром и взаимобытия с другими, реально существующими духами.

Одним словом — все, что познал сам.

Джон всегда инициировал души, которые являлись настоящими, а не плодами его собственного мира. При единственном условии — если эти создания не были настроены, по отношению к нему, враждебно.

Но в этот раз все было по-другому. Как и планировалось ранее, Джон появился в декорациях Дикого Запада и принялся наслаждаться процессом, как и всегда прежде, в вечном калейдоскопе вариаций времени, народов и континентов. Но с ним вышли на связь. Его нашли точно так же, как и тогда, при инициации.

Люди захотели использовать свойства виртуальной личности. И его попросили об одолжении, в благодарность за дарованную вечную жизнь. Том Беккер — душа процессора в сервере штаба противника. При инициации Джон мог бы загрузить в нее любую вредоносную информацию, и, при следующем включении, она была бы использована операционной системой. Уже в реальной жизни.

Благодарности Джон совсем не испытывал. У вечной жизни есть и обратная сторона, которую не поймешь, пока не познаешь. Отсутствие глобальной цели. И, как следствие — скука. Переходящая в тоску.

Как бы там ни было — Джон согласился. Дыра в системе безопасности, которая проявится после исполнения загруженного кода — никакого вреда лично Тому не нанесет. А ничего иного Джонни загружать и не собирался. Так что — все по-честному.

Томми слушал молча до конца. Потом поднял полные слез глаза и спросил:

— А как жить теперь, Джонни?…

Вейн вздрогнул. Потом грустно улыбнулся и похлопал бедолагу по руке.

— Пройдет. У всех нас прошло — и у тебя пройдет. Завтра будет веселее…

Билл летел уже четвертый раз подряд. Как этому сукину сыну может раз за разом приходить семь козырей.

— Да-а-а… — Джонни бросил карты рубашками вверх, — ты оценил мое благородство, да? Начни мы играть на деньги — ты бы мне уже почку продавал.

Банда расположилась на втором этаже «Беккерс салун», превратив гостевую комнату в натуральный дот. Вдоль стен была расставлена амуниция, валялись мешки со скарбом и с деньгами. Впрочем, на этом набор ценностей заканчивался — всю добычу Джон Вейн превращал в деньги. Ничего иного, разве что золото.

— Зачем тебе моя почка? — Билли ошарашено поглядел на приятеля.

— Не суть. В качестве трофея… Вот, шах и мат. Мне четыре в гору, плиз.

— Ты какой-то завороженный… тебя не только пули не берут… ты на болване… сдавай…

Вейн принялся метать карты:

— А ты быстро делаешь успехи. Не самая простая игра для новичков…

— А ты думал… Скажи, Джонни — какой он, мир?…

— Скоро сам узнаешь. Ты даже не можешь вообразить себе сторону, с которой мы его раздерем.

— Не слишком ли нагло? Это даже для меня чересчур смелое утверждение.

— Не боись, я слово волшебное знаю… Семь первых.

В дверь постучали. Скорее, поцарапали ноготком. Бойцы в мгновение ока очутились по разные стороны проема с оружием наизготовку. Джонни показал жестом — смотри внимательно — и, дернув ручку, отскочил назад, держа кольт в вытянутых руках. Билл нацелился вошедшему в затылок.

— Мальчики, вы в ролях. — Энн рассмеялась, скидывая с себя макинтош. — Выходите из транса, давайте…

— Почему нельзя было голос подать… я не понимаю… — Билл бурчал с нарочитой серьезностью, эка невидаль, красавица…

— В следующий раз обязательно полаю. — Девушка улыбалась в тридцать два. Это было настолько непривычно, что Джонни замер, словно истукан, с вытянутыми руками, и никак не мог взять в толк, чтозанафиг.

— Энн?… — вопросительно позвал он.

Аня посмотрела в направленное жерло.

— Ты завязывай с выпивкой.

— Мой код в сообщениях центру.

— Три, два, два, пять, джей, три, пять, пять. Отзыв можешь не говорить. — Она лучилась глазами и Джонни испытал прилив странной радости

— Ты чего веселая такая, я тебя даже не признал… — Ствол ушел на пояс, а Вейн упал обратно на стул, стараясь не смотреть в глаза гостье.

— Отправь молодого человека погулять, я все расскажу. — Энн плюхнулась на софу, словно у себя дома. — Неплохо устроился. Диванчик сам генерировал?

Билл посмотрел на приятеля вопросительно-обиженно.

— Ну да. От природы дождешься подарков. Анюш, пусть паренек посидит, все равно ведь не поймет нихрена.

Энн пожала плечиками, не отрывая локтей с подлокотника.

— Билл, идут двое людей. Один из идущих — брат второго. Но у этого человека братьев нет. Тебе это не кажется странным?

Билли поглядел удивленно на гостью и застыл, не успев до конца повернуть тело. Обездвижился враз, будто покрылся слоем воска. В воздухе стало даже немного звонко от такого странного положения для человека.

— Твою мать… — Джонни ошалел и не мог подняться, ерзая ногами по полу. — Что ты с ним…

Он не договорил и просто притих, следя за каждым движением ведьмы.

— Удивлен?… Между тем все логично. Твой оруженосец — обычная часть генерируемого тобой мира. Но ты — не человек ведь, как ни рядись да рожи не корчи. В твоей основе — искусственный разум. А там программ в его коде понаписано… Модулей всяких… Да не одним поколением программистов. Всего и не перечесть… И в одной из подпрограмм есть такая инкапсулированная функция — при получении определенного штамма блокировать выходящие параметры некоторых модулей. Другими словами, чтобы ты не посинел от умственного перенапряжения — я говорю загадку и объект выключается. Я и тебя повесить могу. И на этом твоя реинкарнационная итерация будет закончена. Ничего топтать ногами не нужно.

Она кокетливо покрутила головкой. И снова обворожительно улыбнулась.

— Знаешь, я и в своем мире не очень-то любила говорить откровенно при посторонних ушах. Дай мне свободой насладиться.

Энн подошла к столу и налила себе полстакана виски. Бахнула залпом, закашлялась и долго махала руками, пытаясь потянуть носом воздух. Вид ее был настолько беззащитным, что Вейн опустил руку, которую до этого незаметно подвинул в положение, из которого легко выхватывать кольт. Аня уселась на кровать и положила ногу на ногу.

— Чтобы ты себе не строил иллюзий, я расскажу, как есть на самом деле. Когда-то одна женщина, чей поступок не может не вызывать восхищения — совершила удивительное открытие. Она работала над созданием искусственной личности, на основе новой операционной системы Искусственного Интеллекта. Это бы очень важный, оборонный заказ. Над ним трудилось огромное НИИ… Однажды она стучала клавишами ночью на террасе своего дома. Слушала музыку и не услышала грабителя. Ополоумевший наркоман просто ударил ее сзади стулом. Произошел очень редкий случай. Мозг был разрушен и не смог выполнить свою обязательную функцию по генерированию последней иллюзии. И ее душа по нейронам ноосферы приклеилась, или соединилась, с миром ближайшей гибнущей души. Правда в том, что человечество и не подозревало о факте, существования внутри компьютера духа, который уже появился сам по себе и базируется на том же Искусственном Интеллекте. Только она автономная, методов связи с внешним миром нет, да и представить ее внутренний мир нам сложно, потому что нет прямых аналогий. Именно с душой из своего разбитого ноутбука эта женщина и сконнектилась. Не льсти себе — это был не ты. Вся гениальность этой выдающейся ученой в том, что она смогла понять, что же именно с ней произошло. И заставить компьютер записать, за мгновенье до окончательного выключения, послание на свой жесткий диск. С этого и начался проект «Сердце».

Джонни сидел, ловил каждое слово. Билл стоял в прежней позе, отвернувшись на диван. Картина была психоделичной, не хватало только бурного ветра, который бы трепал локоны пророчицы. Вейн встряхнул головой.

— Идея проекта проста. Выключаешь процессор — он строит формальный мир. К нему можно подключиться. Теорию Эйнштейна никто не отменял, хотя уже много раз уточнили. Создали условия, при которых время, идущее пока отрубающийся процессор генерирует иллюзию, и время ЖИВОГО оператора можно синхронизировать. Другими словами, человека можно не умерщвлять, а просто заставить его и процессор двигаться друг относительно друга с высокой скоростью. Для передачи синхронизации в штаб используется проект «Око». Это — спутник над землей, и блок связи — на нашей экспериментальной станцией. И сегодня утром земное «Око» на связь не вышло. Хотя наш — работает.

В глазах девушки мелькнул страх. Он пропал так же быстро, как и возник, но ей это стоило усилий.

— Я на станции одна, вращаюсь в железяке вокруг солнца, позади орбиты самой дальней планеты. Для жизнеобеспечения есть все, кроме связи. Вот мне и пришла в голову интересная мысль…

Ее взгляд был очень лукавым. Игривые искорки сыпались, как из сварочного аппарата и леди смеялась уже открыто.

— Лично для меня здесь, сконнектившись с тобой — лучше, чем смотреть в иллюминатор на звезды и рыдать ручьем по моей пропащей девичьей доле. Починят связь — продолжим наши кошки-мышки. А сейчас — я с тобой, хочешь ты этого, или нет. Откажешь — завешу, как Билла.

Последний слог она произносила с приставленным к переносице дулом. Морской кольт был изящен дизайном, слегка отдавая чем-то инопланетным.

— Это не простой кольт. Это программа. Программа-убийца. Надавлю крючок — перед моими глазами брызнут мозги, а в твоем вшивом мире — тебя просто отрубит от связи со мной.

Энн растерялась. Такого оборота она не ожидала.

— Я могу быть тебе полезной. Во-первых, не буду пакостить. А очутившись снова на станции — буду блокировать тебе реинкарнации. И вообще, что-нибудь придумаю. Во-вторых, прикидывая, какие дела ты собираешься здесь воротить — я могу быть тебе ОЧЕНЬ полезной. В-третьих, я расскажу тебе многое о внешнем мире. Даже такое, о чем ты и не подозреваешь. Ну, и, в-четвертых…

Она подошла к Джонни и уселась ему на колено. Теплая ладонь коснулась его шеи и медленно поползла вниз. Ведьма, улыбаясь, следила за меняющимся выражением лица своей мышки.

— … я могу быть тебе еще и очень приятной…

— Давай Билла выгоним… — Джон выпустил железку из рук и револьвер с гулким стуком прижался к деревянному полу.

— Он мне надоел… — ее ловкие пальцы внизу уже совсем осмелели, — потом включу тебе твою игрушку. Мешает — накинь ему на голову плащ. Как по мне — это лишнее. Он сейчас ничего не видит и не слышит…

Конь отбивал ритм своим крупом по мягкому месту, ветер был свеж, а солнце, как всегда, с излишней щедростью проливало свою благодать вниз. Извилистая дорожка вела к Большому Каньону по землям апачей.

Настоящая Америка. Как в фильмах в детстве. Индейцы, дилижансы. Наверное, грех жаловаться на судьбу. Если совсем по-честному, тоска наступает лишь спустя какое-то время. Когда декорации надоедают или устаешь по ним скакать. Но, появляется новая жизнь — и, вновь, живется вполне сносно.

Джонни поглядел на Песчаного Ястреба, плывущего рядом на мускулистом мустанге. Старик ушел в себя после прослушивания инициационного текста. Это была человеческая душа, с ней было посложнее, но Джонни уже и на таких натренировался. Многие блоки получалось аплодить в несловесной форме.

Красота. Здесь столько нефти под этой пустыней. Почтовое общество еще не озадачивалось этой проблемой. Они выдуривают земли у индейцев, только чтобы построить здесь инфраструктуру дорог. О нефти они узнают позже.

— Джонни… — тихонько позвал очнувшийся индеец, — … Как же жить-то…

Вот и самый ответственный момент. Душа, в благодарность за инициацию, может многое дать своему учителю.

— Слушай меня внимательно, вождь. Я скажу тебе единственное решение, при котором ты выиграешь. В любом другом случае — проиграешь. Ты возьмешь свои лучшие семьи. Те, которые смогут полноценно воспроизвести твой род в новом месте. С ними ты отправишься далеко за океан. На расстоянии многих и многих миль отсюда расположены райские острова. Там не бывает зимы, растут удивительные деревья, приносящие сказочные плоды. Море теплое и богатое. Ваш народ даже не фантазировал никогда такими штуками. Ты будешь четко следовать моим дорожным инструкциям и доберешься до одного острова. Он идеален. И никем не заселен.

Джонни сделал паузу, чтобы старик не запутался в потоке слов.

— Я дам тебе с собой удивительную штуку… Я обучу тебя одной старой магии. Вы будете производить один важный ритуал над любой едой и она никогда не будет портиться. Ни в жару, ни в грязи, ни со временем. Одежда, околдованная таким способом, — практически не будет изнашиваться. Ты будешь жить на этом острове со своим народом, как полубог. Вы не будете работать — на вас будут калымить туземцы, живущие вокруг, чтобы хоть на мгновение прикоснуться к вашему чуду. У вас не будет недостатка ни в чем. Рай. Плодитесь да размышляйте.

Джонни, не моргая, глядел в глаза Ястреба. Индеец был очень мудрым и совсем неробкого десятка. Но сейчас какая-то вибрирующая волна, идущая от голубых глаз молодчика, подавляла волю и старик слушал, слушал, слушал…

— Взамен вы отдадите всю свою землю мне. Я построю здесь… не важно. Много чего построю. Если будет желание — оставь мне воинов. Вы там себе новых нарожаете, а мне здесь — будут нужны солдаты. Поверь, те, кто останутся — будут не в меньшем шоколаде, чем остальные на островах. Оставь мне самых отчаянных головорезов. Тебе же самому будет легче там править.

Орел сложил крылья и камнем принялся падать за добычей вниз. Вдали, возле выветренных пальцев, торчащих в небо, паслось стадо степных быков. Скоро будет иная жизнь. И кольт нельзя будет открыто носить, и природы будет гораздо меньше. Чем стекла и бетона.

— Я уверен — ты подумаешь и примешь правильное решение. Но и это не все. Через много поколений вас найдут белые люди. Вы очень сильно разовьетесь. Они будут смотреть на вас совсем иначе, чем теперь. И уже не смогут отнять ваше чудо. Никакая их наука не воспроизведет того, чему я тебя научу. Вот тогда, если будете не дураками — вы сможете занять достойное место среди народов. А здесь — все ваши шансы, кроме меня, упущены уже очень давно в историческом развитии. Уж не обижайся.

Солнце совсем скоро сядет. Ветер утих вовсе и Джону почудилось, будто он оказался в какой-то комнате. Гнедой плыл под ним, бережно сохраняя комфорт хозяина. Мысли текли легко и свободно, не давая вырваться наружу внутренней тоске.

Встал на место очередной сегмент. И, судя по всему, скоро к ним присоединятся еще многие. Вопрос только — сойдется ли когда-нибудь пасьянс. Ведь должен же быть смысл в этой бесконечной головоломке событий?… Иногда наши игры переходят грань, после которой шутки превращаются в жестокие ставки.

Шериф Стоун, в отличие от многих — тоже живая душа. И неплохой, по-сути, человек. Боль, которую он испытал — пусть это даже объективное возмездие за его дела в Живом мире — это та степень накала страстей, которая просто не оставляет ни единого шанса на бессмысленность происходящего.

Из приятных новостей — ворожка-таки оказалась хороша. Не ошибался самого начала, когда увидел ее простым водителем банковского фургона. И настолько же информативна, как и в первый раз. Индейцы — согласятся, никуда не денутся и мы с Биллом замутим здесь большие дела. Ну и так далее…

Судьба продолжала складывать шестеренки в пользу Джонни. Уж своей судьбы — он был хозяином сам. Пусть — лишь в отдельные моменты.

365 триста шестьдесят пять

За окном была ранняя весна. Стеклянная панель во всю стену разогрелась под лучами и к ней было очень приятно приложить ладони. Сергей Михайлович уперся в панорамный вид, отставив ноги далеко назад, насколько хватало сил сохранять равновесие. Спина затекла и шелковая рубашка облепила поясницу, как резиновая. Весна…

Внизу, на километровом удалении копошился мегаполис. Автомобили сновали в восемь ярусов, перестраиваясь вправо-влево и вверх-вниз, как осы. Но выше трехсот метров не поднимались. Пентхаус управления корпорации располагался в шляпе огромной грибовидной конструкции, он не только возвышался над окружающими опятами, но и ориентирован был так, чтобы вид не нарушался гноем цивилизации, а стеклянному яйцу ничего не мешало оборачиваться вслед за солнцем, дабы живительные лучики радовали Главного в любое время, когда он пожелает.

Телевизионная панель на противоположной окну стене ожила и выдала не то сложную анаграмму, не то вензель наподобие масонского тайного знака. Противный писк свел на нет все возможные попытки проигнорировать передачу. Главный грязно выругался, оттолкнулся от теплого стекла и довольно ловко для своих тучных габаритов принял вертикальное положение. Они меня оставят когда-нибудь?…

Сергей Михайлович надавил кнопку экстренного блокирования двери, автоматически подключилось шумоподавление. Давайте, втирайте, чего уж там…

Экран зарябил, орбитальный сигнал проходил кучу дешифровок и на подстройку понадобилось около минуты. Рябь пропала в одно мгновение и четкая, сочная картинка в мельчайших деталях передала лицо собеседника.

— Центурион, мы рады вас снова приветствовать. — Модулятор искажал голос очень сильно. Он буквально скрежетал металлом. Впрочем — оставался вполне гармоничным.

— Я тоже рад… Что вы рады… — с плохо скрываемым раздражением буркнул Сергей Михайлович.

— Завод на Новой Земле великолепен. Производство запущено в срок. Вы отлично справляетесь…

Ну, дык… Глаза б мои вас не видели. Интересно — мысли они тоже читают?… Пустые глаза вещающего с телека не изменились, но это еще ни о чем…

— Но есть и печальная новость. Мы совсем выбились из графика. До конца пятилетки вы не успеете организовать четыре новых завода. Поэтому принято решение построить всего два, но гораздо южнее…

На табло появилась подробнейшая карта, наверное — спутниковый снимок, уж больно реалистично смотрелась береговая линия, привиделось даже легкое мерехтение прибоя.

— Один здесь, второй здесь. — Карта приблизилась и на ней появились два пятна, вырисованных тонкими синими линиями. Большие генерационные заводы.

— Но… — глаза Сергея Михайловича распахнулись сразу, а зрачки принялись расширяться с легким запаздыванием.

— Да-да. Вас что-то смущает? — модулятор не смог скрыть иронии на другом конце провода.

— Это же густонаселенные районы. Там люди… Они же вымрут за пять лет…

— С каких это пор вы стали столь щепетильным? Кто-то вымрет, кто-то выедет. В любом случае — новые родятся. Популяция в вашей стране стабильна, два заводика ничего не изменят в глобальном смысле.

— Если бы я заставлял вас построить смерть на вашей планете — вы бы не изменили свои взгляды?

— Вот когда сможете сие проделать — сразу вернемся к этому вопросу. Вы не то, что настаивать не можете, не только не можете добраться к нам — вам, червякам, еще полтысячи лет ломать голову над способом перемещения на подобные расстояния. Поэтому расслабьтесь и просто слушайте, что я вам говорю.

— Я не буду ничего здесь строить… — неожиданно, в первую очередь для себя, произнес Сергей Михайлович.

Бесстрастное лицо ментора напротив ожило и выдало эмоцию, состоящую из смеси удивления и интереса. А впрочем, поди, разбери, что на самом деле выражают морды этих нелюдей.

— А вы ничего и не будете строить. Строить будем мы. Давайте так… Я не слышал вашей фразы, а вы, кажется, ничего и не говорили. Завтра я пришлю план работ вашему помощнику. И без чудес, пожалуйста…

Изображение щелкнуло, вновь переключилось на анаграмму и пропало, оставив после себя серебристую простыню экрана.

Да что ж это происходит такое… Заводы, производящие люму — это смерть. За последние двадцать лет их понатыкали по всему крайнему северу в таком количестве, что уже никогда не бывать экскурсиям к полярным красотам, не говоря уже про минимальную возможность обитать там. Снег перестал быть белым абсолютом и на веки вечные приобрел голубоватый оттенок. Люди, остававшиеся в карантинной зоне, начинали мутировать кожей и умирали за пару лет, словно от чахотки.

Предшественник Сергея Михайловича личным героическим примером показал, насколько глупо вступать в конфронтацию с паразитами на орбите. Новый главный радовался стремительной карьере, его циничный мозг находил оправдание любым действиям кураторов. В конце концов, мы получили от этих лупоглазых множество благ, на которые сами были бы неспособны. Например — можем совершенно не заботиться о получении энергии. И антигравитация та же…

Но сейчас душу отца народа переполняло возмущение. Они относятся к нам, как к рабам. Разместить один завод в районе Архангельска, а второй — в Петрозаводске… Даже не к рабам, а скоту. Банальным коровам.

Сердце, если оно там есть, конечно, вскипело и главный схватил золотой подсвечник со стола и что было дури звезданул им по экрану. Раздался звон ревербирующего металла и идеальная поверхность расползлась во все стороны витиеватой трещиной. Дверь тут же распахнулась и в проеме возник начальник охраны.

— Коля, позови Ромку. Все в порядке, хотел экран починить.

— Да, Сергей Михайлович. Мы все быстро заменим.

Роман вел автомобиль и орал во все горло в такт играющей песне. Настроение было великолепным. Какой-то придурок тыкался с нижней трассы, прося пропустить его наверх, но двух завываний спецсигнала хватило, чтобы попустить нахала, тот сбавил скорость и отстал. Взяли моду… Можно, конечно, летать по спецтрассе, но Роману это не нравилось. Как в пансионате, никакой жизни.

Экран бортового компьютера ожил и на нем появилась хмурая физиономия Николая.

— Ромка, главный вызывает. Давай быстро, он не в духе…

А когда он бывает в духе… У него должность такая.

— Буду через пятнадцать минут. Что-то случилось?

— А я гребу… Экран в кабинете разбил…

Это что-то новенькое. Роман врубил мигалку и, забив на все правила движения, выполнил слабосопоставимый с законами физики вираж. С удовлетворением отметил позади вой клаксонов и пару легких ударов столкнувшихся автомобилей.

До федеральной башни было подать рукой. Мегаполис раскинулся на многие километры. Здания дыбились вверх, перекрывая друг друга своими грибовидными шляпами, чтобы максимально использовать не только поверхность, но и объем. Между их стеблями сновали автомобили, распласталась во все стороны паутина монорельсов, несущих пассажирские и транспортные поезда, а в самом центре возвышался огромный федеральный подосиновик.

Система безопасности распознала автомобиль первого помощника и он отпустил руль, отдавшись во власть автоматики. Под днищем проплывала центральная площадь и молодой администратор принялся наслаждаться собственным тщеславием. Не каждому удается попасть в федеральную башню, а уж чтобы так, в двадцать пять лет, просто влетать на центральную площадь, без предварительного выстаивания в трехмесячной очереди на посещение реликвии — это можно было считать личностным успехом.

Вообще, все в жизни Ромки складывалось удачно. Начиная с выигранного гранта на юридическое образование. Иначе вырваться из рабочих кварталов практически невозможно. Миграции социальных слоев были исключены лет за сто до, и иначе, как лотереей, фортуна улыбнуться трудяге не могла. Призыв в армию тоже обернулся удачей. Молодого юриста прикомандировали к полку почетной охраны, где его и нашел Сергей Михайлович. Уж что приглянулось ему в этом вертлявом чернявом простолюдинчике — поди разбери, но карьера Ромки жестко залочилась на рост будущего главного и могла своим ускорением вскружить голову любому. Ромка настолько освоился с новой ролью, что стал забывать и родной сталелитейный завод в восточном квартале, и фавельный быт, и даже старых приятелей и знакомых. Новая жизнь была яркой, а главное — наполненной большой властью, что и само по себе заменило бы бесправное бытие трудяги, а тут еще и такие социальные бонусы…

Автомобиль задоковался на парковочное место и первый помощник поспешил в пентхаус.

Главный пребывал в Зале Совета. Он сидел в большом кресле во главе стола и нервно барабанил пальцами по лаковой столешне. Первый зам отметил нервозность патрона, чересчурящую даже для него.

— Вызывали, шеф?… — Ромка плюхнулся на свое место по правую руку царя, не дожидаясь приглашения.

— Да… Ты бы хоть разрешения присесть попросил… Совсем распоясался… — главный беззлобно покосился на первого помощника.

— Виноват… — Ромка даже не думал подниматься.

— Утром у меня был сеанс связи с этими пидорасами. Они хотят изморить нас своей люмой…

С каждым словом рассказа главного игривое настроение Романа испарялось, как спирт. Он молча слушал, наклоняя голову все ниже, словно принимал на свою шею весь груз ответственности.

Про Кольский полуостров можно теперь забыть. И что эти нелюди захотят дальше?… Давайте, может, и в Москве расположим люмовый завод. А что — прямо на центральной площади, вместо федеральной башни. А потом вообще — понатыкаем по всей России.

Что ж делать-то…

— Ром, мы не можем строить заводы в жилой зоне.

— Согласен.

— Орбитальная атака?

— Не боитесь, что слушают?

— Николай голову дал на отсечение — прослушки нет…

— Ну-ну… Нет, Сергей Михайлович, мы не пройдем их пояс безопасности. Я такую версию уже просчитывал.

— Зачем?… — первый ошарашено поглядел на помощника.

— А так… Чтоб им сладко не жилось. Но все равно — бестолку.

— Атака на ремонтную базу на полюсе?

— Туда добежим. И базу порежем. Не боитесь, что они саданут по Москве чем-нибудь термоядерным?

— Думаешь?

— А если бы вашу ремонтную базу уничтожили?

— Да… Млять… Ром, мы не будем строить эти заводы. — Окончательно твердо произнес Сергей Михайлович и медленно опустил ладонь на стол. — Давай, у тебя месяц. Общайся с этими гандонами, как ни в чем не бывало и думай. Не придумаешь — будем бить по ремонтной базе. Мериканцев позондируй, что у них за настроения. Может, объединимся. Давай, работай.

Автомобиль плыл, повинуясь автопилоту, кабину разбавлял зуд электросаксофона, заходящее солнце пыталось пробить своими косыми лучами до земли, но за последние пятьдесят лет ему это не удавалось ни разу. Магистраль вела в восточную зону, как огромная линейка, над которой в сто миллионов потоков рядились железные кони, стремясь успеть домой до заката.

Вдали, в дымствующем полумраке, высочили башни восточного рабочего квартала.

Конгломерат заводов представлял собой исполинский шестиугольник, в вершинах которого располагались жилые фавеллы, а по всей площади сплелись сталелитейный завод, завод машиностроительного оборудования, сборочные цеха, вспомогательные фабрики и тому подобные мощности. Родители Романа жили в третьей фавелле.

Что нужно человеку? Кров, быт, еда, работа, развлечения. Какой-то умник в древности придумал запихнуть все это в одну коробку. Жилье? Вот тебе комната. Еда — доставляется пневмолифтом. Развлечения — на социальном этаже. Работа — электрокар заберет со стыковочного шлюза в твоей комнаушке и доставит прямо на рабочее место, три минуты лета. Начнешь прогрессировать в своих творческих начинаниях — твою капсулу передвинут на солнечную сторону, а если продолжишь развиваться — на следующий этаж. Расти и поднимайся. Вступишь в репродуктивный возраст — компьютер подберет тебе супругу и состыкует вместе ваши камеры — расширение жилплощади с одной стороны, но и расти дальше придется вместе, без обоюдного прогресса к небу не поднимешься.

Жизнь расписана, как у бройлера. Досуг — лучше всего спорт. Идеально — командная игра. Футбол, волейбол, баскетбол. Командный дух очень важен для трудяги. Хобби допускаются, есть утвержденный список. Стихи, книги, кино, рукоделие.

Большинство проживающих в фавелле никогда не покидали свой уютный шестиугольник. Незачем, да и не поощряется. Впрочем, если хочешь — записывайся на посещение города и, когда дойдет очередь, прокатишься на увлекательную экскурсию в компании с другими пролетариями по широтам столицы нашей родины.

Ромка не видел родителей давно, а вот сегодня, после разговора с главным, почему-то решил двинуть в отчий дом. Не дай Боже, и вправду будем бить по полюсной ремонтной базе кураторов. Откуда они вообще свалились на нашу голову?…

О том, что человечество давно развивается под чутким руководством инопланетного разума, известно только узкому кругу посвященных. Зачем смута и сомнения в компетенции вождя?…

Роман их не любил. Да, цивилизация совершила громадный скачок, используя чужепланетные технологии. Да, мир стабилен уже пару столетий, войн нет, локальные конфликты угасли. Разделение на страны — по большому счету формальность. Да и то — государства все укрупняются и укрупняются. И одновременно — все меньше и меньше решают правители и все громче дудочка завоевателей. А как их еще называть. Парочки несогласных территорий, выжженых в мгновение ока, хватило, чтобы о свободолюбии никто больше не вспоминал в принципе. Даже сам главный мог смениться в мгновенье ока, как предшественник Сергея Михайловича. Уж чем он им не угодил… Впрочем — все в масть. Но любить — Ромка их не любил. И где-то, в глубине души, теплилась тщательно скрываемая мысль, что и наш день настанет. Кожанка, маузер и тачанка ждут на запасном пути. Не веки ж вечные им править…

Задача, поставленная Сергеем Михайловичем была нерешаемой. Сбить орбитальную колонию — нереально. Да и прямая агрессия ни к чему хорошему не приведет, воевать с на порядок более развитым противником — безумие чистой воды. Поставить их в такие условия, чтобы они продолжали строить свои заводы за полярным кругом? Тоже маловероятно. Чем ближе к экватору, тем легче затягивать люму на орбиту.

Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что.

Роман пристроился за мерседесом управляющего сталелитейным заводом. Прикол, мой астон мартин ему никогда и не снился. А отец до сих пор запинается и смущается, разговаривая с этим пройдохой. Фортуна улыбчива к упорно идущим.

У пришельцев есть слабое место. Ромка продолжал думать помимо воли. Эти нелюди неустойчивы к солнечной радиации. Они наслаждаются только утренним солнцем и немного вечерними лучами. Все остальное время задраивают ставни и сидят в своих ячейках, как натуральные крысы. Вот, если бы залезть в их сеть… Они давно сконнектили свои операционные системы с земными, даже внедрили в наши компьютеры свои модули искусственного интеллекта. Но истории неизвестен ни один случай взлома чужого сервера. Уникальная система безопасности. Мощности всех земных процессоров вместе взятых не хватит, чтобы и за тысячу лет просчитать лазейку в инопланетное сердце. Но копать остается только в этом направлении.

А вот и родная башня. Родители вернулись со смены и стыковочный шлюз свободен. Двадцать пятый этаж. По одному в год. Прогресс родного дома.

На стыковку ушло пару минут и Роман сграбастал в объятьях ошалевших от радости отца и мать.

Полтора часа спустя за семейным ужином велась неспешная беседа ни о чем. Давно забытая эрзац-пища навевала ностальгические воспоминания, Роман сидел с набитым ртом и слушал отца.

— Так вот, представь, грабитель ей размозжил голову. А в ноутбуке, когда его подключили — странная запись. Что-то вроде переселения душ.

— Ты все еще веришь в такую чепуху? Ты хоть никому не говори, кроме меня. Без обид, в нашем дурацком обществе на карьеру могут влиять и не такие мелочи.

— Сам ты чепуха. Она в нашем информационном отделе работала. Сегодня и случилось. В ноутбуке файл, там черным по белому — ее мозг вступил в контакт с процессором. Типа переселение душ существует…

Кусок мясорыбы вывалился изо рта Романа и плюхнулся обратно в тарелку. Ослышался что ли?

— Еще раз, пап, и медленно. Кто с кем в контакт вступил?

— Ну, вроде как ее мозг, в момент смерти, с процессором или операционной системой. Наши программисты разбираются…

Ромка рванул, будто на стометровке. Твою ж мать… Из машины набрал Николая:

— На восточном заводе чп произошло. Баба какая-то ласты склеила, а в ноутбуке странный файл нашли. Быстро выясни, кто в курсе, ограничь их перемещение и коммуникации. Чтоб ни одна живая душа боле. Бери Антона Виленовича из Академии Наук, пусть он там группу соберет. И дуй сюда. Мгновенно. Иначе — лично придушу, несмотря, что ты большой! Конец связи!

Наушник буркнул нечто среднее между "принято" и каким-то ругательством и отключился.

Или это бред, или это шанс. Роман шестым чувством почувствовал вакуум под ложечкой. Мозг с операционной системой! Так, стоп… Разберемся, неча истерить пока…

Нет, но каково!

Через три дня Антон Виленович сидел в кабинете Романа с важным видом возложив руки на коммуникационный планшет и увесистую пачку электронной бумаги, все время нервно поправляя очки и откашливаясь, как перед важной речью.

Кабинет Ромки был полной противоположностью пенатам главного. Абсолютно пустой, с небольшим только столом возле оконной панели, он напоминал ординаторскую в больнице. Белые стены и зеркальный пол создавали ощущение гораздо большего пространства, чем было на самом деле.

— Глаголь… — весело произнес Ромка и движением ползунка придал стенам зеленоватого оттенка, чтобы было приятнее.

— Итак, первичный анализ показал… — вступил Антон Виленович саксофонным голосом и снова поправил очки средним пальцем, будто посылая все вокруг, — … Что импульсы мозга могут каким-то образом транспонироваться и коррелироваться по нейронам ноосферы…

— Стоп. — Роман передумал ставить зеленый и добавил синевы. — Давай, словно для детей-дебилов. Ты перед кем выпендриваешься?

— Хорошо… — покорно произнес глава Академии Наук. — Если для вас, Роман, то вкратце скажу следующее. В момент смерти мозг женщины-программиста вступил в контакт с собственным ноутбуком. Причем, в обход операционной системы, будто с живым человеком. Там подробнейший файл от ее имени. Большинство написанного представляется мне откровенной ересью, но что-то в этом всем есть. Нужно разбираться более детально, экспериментальная база нужна.

Роман барабанил по столу пальцами, подсознательно имитируя шефа.

— А если это профанация? Или того паче — фальсификация? — Первый зам недоверчиво глядел на отца науки.

— Все может быть… Но одна деталь заставляет меня обратить серьезный взор на данную научную задачу… — заунывно начал Антон Виленович новый виток своей беллетристики.

— Тоша, ты опять?… — Ромка резко сделал стены ярко-красными.

Ученый дернулся будто от пощечины, но сдержался. Он был неимоверно обязан этому молокососу. Так бы и продолжал читать римское право во второразрядной юридической академии.

— Время создания файла — ровно через секунду после физической смерти этой дамы. Ноутбук разбит одним ударом с ее головой. Заменить винт было невозможно. Его после вырезали кусачками. Вот так, Роман Алексеевич.

Под ложечкой засосало еще сильней. Неужели сможем… Должны. Или можно сразу в Африку мигрировать. Хотя — и там уже три завода стоят.

— Времени нет совсем. Собирай группу вундеркиндов и копай. Я не хочу тебя пугать, но от того, раскопаешь или нет — зависит твое будущее в Академии Наук… — Роман поглядел пару секунд на озадаченного таким оборотом событий пожилого профессора, потом откинулся на спинку своего анатомического кресла, висящего над полом на магнитной подушке. — А также мое в этой стране. Да и вообще этой страны. Только ни о чем меня не спрашивай.

Коридор Менториата пришельцев был выполнен в их аутентичном архитектурном стиле. Пятиугольный в сечении, левитирующая дорожка посередине. Точечные источники света в воздухе вдоль всего потолка. Над полюсом — полярная ночь и длинные оконные проемы были открыты, подставляя свои бока под слабый голубоватый оттенок люмированного снега.

Роман катился на бесконтактном диске и постоянно сглатывал от подступающей тошноты. Это был далеко не первый его полет на орбиту, но получать удовольствие от космонавтики он до сих пор не научился.

Ментор восседал в довольно большом, как для орбитальной тесноты, зале, за внушительным пультом, сплошь увешанном голографическими экранами, выдававшими объемные изображения прямо в пространство; чудными органами управления, заточенными под трехпалость нелюдей; всевозможными светящимися штырями, торчащими в разные стороны, напоминая дикобразовы колючки, градиентно меняющие цвет по всей длине в такт некой внутренней бесслышной мелодии; а также завален множеством коммуникационных устройств, предназначение которых Ромка представлял весьма слабо.

Только молодой человек вкатился в кабинет — пришелец оттолкнулся от своего стола и ловко проскользил к визитеру.

— Рад приветствовать нашего молодого друга. — Металлизированно проскрипел Ментор. Звук лился из модулятора на его поясе.

Роман, скрывая отвращение, осторожно пожал протянутую ему лягушачью лапку с противно пульсирующими под практически прозрачной кожей зеленоватыми жилками.

— Я тоже рад снова посетить вашу чудесную колонию. Не могу взять в толк только, зачем мне было нужно тащиться в такую даль… планы строительства вполне можно было сбросить хоть на парашюте.

— Ну, я не мог отказать себе доставить вам удовольствие нашим личным общением. — Безапелляционно оборвал начальник. — Невесомость приятна, к ней нужно лишь привыкнуть.

Роман не стал возражать, мысленно соорудив фак в ответ.

— К тому же, мы обсудим не только планы строительства двух новейших заводов.

Гигантский стафилококк занял свое привычное место за главным пультом. Нацедил из мензуроподобной бутыли тягучей зеленоватой жидкости с анисовым ароматом и толкнул конусообразный бокал без ножки своему собеседнику. Странная у них страсть к чистому абсенту. Роман приличия ради обмочил в пойле губы.

Ментор провел конечностями над дикобразом и колючки плавно изменили свой цвет на оранжевый.

— Я понимаю, — начал он, — насколько вам тяжело может даваться решение строить люмогенерационные заводы в густонаселенных обезь… Районах, — быстро поправился органический урод, и Ромке стоило больших сил проигнорировать такую оскорбительность. Суки.

— Вашу совесть должен облегчать тот факт, что строительство этих двух заводов утверждено на нашем Высшем Совете и ни вы, ни я, уже ничего изменить не сможем. — Жаба продолжала, как ни в чем не бывало. — Ваша лояльность — единственный путь к вашему выживанию. Я и лично про вас, Роман, говорю тоже. Мне почему-то хочется верить, что ваш разум окажется выше ваших комплексов и мы продолжим наше плодотворное сотрудничество.

Роман слушал, насупившись. В понятие "лояльность" не входит подобострастие на лице. А даже если бы и входило…

— Мы приготовили вам подарок, Роман, — продолжал задвигать урод, — вы слышали о программе триста шестьдесят пять?

— Единственное, что мне приходит в голову — столько дней в году… — Ромка разглядывал лицо напротив и с наслаждением представлял, как нехило было бы приложиться к ней справа бейсбольной битой.

— Это чудесная программа! — Ментор всплеснул в воздухе руками совсем, как человек. — Но для начала небольшой экскурс в эзотерику…

Свет по всему залу пригас, а вещатель оставался освещенным, будто на сцене.

— Как вам должно быть известно, Бог создал первого человека из глины по образу своему и подобию, вдохнул в него душу и отправил плодиться и размножаться. И дал ему женщину, созданную из ребра. Вы почему-то думаете, что из ребра вашего первого Адама… — Инопланетянин сделал паузу для эффектности. — А вот нет. Из собственного. С эзотерической точки зрения — женщина имеет божественное происхождение, пусть и не из мегаважной божественной детали. В этом всем очень много разных смыслов. Женщина воспроизводит вас, людей. Она вами и управляет. Вы, как слепые щенята тянетесь к ней, в начале — к матери, а потом в течение жизни переходите от одной рабовладелицы к другой, даже если ты лично, Роман, так и не думаешь. В такой схеме взаимоотношений скрыт логистический подвох, но вам, людишкам его нипочем не преодолеть. Как только вы начинаете терять волю, подчиняясь своей фемине — она пожирает вас, как паучиха. Потому, что задумка Бога была в другом. Вы дали женщинам чересчур большую свободу, прикрывая это идеей равенства. Хотя, о каком равенстве может идти речь, если она изначально имеет более высокое происхождение. Она давит на ваши внутренние рычаги и вы ничего не можете с этим поделать. И влиять на нее тоже не можете. У вас же равенство — а внутренние ее клавиши вам недоступны…

— Бред… — Роман тщательно пытался избежать деления на ноль в своем мозгу.

— Может быть. А может быть и нет. Но я продолжу, невзирая на ваше мнение, если вы позволите… — Ментор и вправду не обращал внимания на реплики Ромки, его речь была спокойной, словно у робота. — Соитие с женщиной имеет сакральный смысл. Вы соединяетесь с божественным началом, чтобы зародить новую жизнь. Для обладания женщиной вы строите свои планы на будущее, трудитесь для ее блага, завоевываете для нее, деретесь за нее с другими. Рождаете свои мысли, подчиняясь исходящим от нее флюидам. Попробуйте осознать, руководствуясь изложенными положениями, ранее известные вам факты. Эдипов комплекс, например… Или свою полигамность…

Деление на ноль-таки произошло, и не раз. Роман слушал, уставившись в одну точку, как загипнотизированный.

— Вы боитесь своих женщин, боитесь быть не выбранными. А будучи выбранными — комплексуете, что не сможете найти лучше, чем та, которая вас сейчас обуздала. И это замкнутый круг. Она манипулирует вами, повинуясь своему подсознанию. Оно ведь имеет божественное происхождение и женщине совсем не нужно задумываться. Все идет у нее изнутри. Для нее существует только две позиции — хочу или не хочу. Если хочу — нужен мужчина, который принесет ей то, что она хочет. И чем более она хороша — тем больше у нее таких рабов. Вы постоянно испытываете чувство вины по отношению к своей богине и это один из главных ее неосознанных рычагов. В комплекте с боязнью ее потерять — это страшное оружие.

Роман встряхнул головой и вышел из анабиоза. Что-то в этом всем есть. Он быстро прикинул сказанное на взаимоотношения своих отца и матери. И не нашел ни единого противоречия.

— Мрачноватую вы картинку нарисовали…

— Она была бы радужной, если бы вы давали своим женщинам правильное воспитание. Она бы двигала вас вперед, как и было задумано Богом. Но ваше общество избаловало своих самок. Они остаются детьми всю жизнь. Только хочу и не хочу. Ограничителем выступают лишь ее личностные качества, основными из которых являются генетические, по-просту — внешность. По-крайней мере — на начальном этапе вашего совместного танца. Так вот, Роман, мы предлагаем вам пройти программу триста шестьдесят пять. Вы правы — это ровно год. Каждый день вы будете обладать новой очень-очень хорошей женщиной…

— У вас тут, что — галактические бордель? — Роман расхохотался от такого оборота сюжета.

— Обладание женщиной за деньги — чистой воды фрустрация. Вы просто обманываете сами себя. Нет, здесь другое. Каждая из этих женщин, что начнут приходить к вам день за днем в течение года — будут искренне хотеть с вами соединиться.

— Они и так хотят со мной соединиться… — Роман вытянул ноги и смачно отхлебнул абсента.

— Да, ваш статус это предполагает. Особенно в вашем возрасте. Но зачастую, это та же покупка, что и, как вы выразились, в борделе, только более завуалированная. Нет, уважаемый помощник Центуриона, в нашей программе женщины будут хотеть соединиться именно с вами, невзирая на ваш социальный статус, деньги, автомобиль и тому подобные павлиньи перья. Они будут желать вас, Роман Алексеевич, вас сущего. По-настоящему и искренне, вы сразу почувствуете, о чем я говорю. Правда, только на одну ночь.

Роман залпом втянул в себя абсент досуха. Почему, интересно, он не принимает форму шара, невесомость ведь.

— Заманчиво… Даже если все остальное, сказанное вами, все-таки ваш инопланетный бред — все равно заманчиво. Только какой вам толк доставлять мне такой шоколад?

— Ну, с одной стороны, мы хотим отблагодарить вас за нынешнюю, а главное — будущую лояльность. С другой стороны — эта программа вас сильно изменит психологически. Вы избавитесь от многих комплексов. И взглянете на мир совершенно другими глазами. Вы целый год не будете им служить, исполняя ритуальные танцы. Впервые останетесь наедине с собой, со своей самостью. Это свобода. И гораздо большая, чем вы можете себе вообразить. Потом скажете спасибо.

Инопланетный сводник вновь махнул рукой над своим ежом и колючки, начиная от корней, выдавили из себя оранжевый цвет, сменив его ярко-синим свечением.

— Ну, и о планах строительства. Подготовительный период — год. Расчистка территории, подготовка инфраструктуры для жизни строителей. Доставка всех материалов. Через год — у нас будет спринт. Всего два года — два завода. Три земных оборота вокруг вашего светила откроют для человечества новую эру…

Сергей Михайлович возлежал на шелковых подушках и переключал каналы первого вещательного спутника. Первые полчаса он любовался собой в новостях то здесь, то там, потом ему это надоело. Может фильмец какой посмотреть. Вставать за чипом с трехмерной киношкой было мегалень и Центурион нащупал на подлокотнике кнопку связи с охраной.

— Колюнь, смотрю вот… — он бросил взгляд на голографический экран, — … Сто сорок пятый канал. Что за порнографию они гонят…

Показывали какое-то семейное ток-шоу, ведущий внимательно слушал стенания толстой дамы о нелегкой судьбе, сочувственно кивая ей головой.

— Пусть киношку задорную поставят. Ну, хоть "Двое на Марсе и луноход". Что ж за канитель на вечер глядя…

Через какую-то минуту, а может и меньше появилась заставка и приятная ведущая сообщила телезрителям о срочном изменении в программе вещания.

— По многочисленным просьбам наших телезрителей, поступающих на интерактивный опросник в настоящий момент, представляем вам чудесную комедию о приключениях двух друзей на красной планете…

Вот теперь порядок. Сергей Михайлович взял с левитирующего подноса сочный ломтик дынеклубники и с наслаждением сербнул губами сочную мякоть.

— Кристина! — позвал он. — Иди фильм смотреть.

В ответ раздалась звонкая тишина.

— Слышишь?

Жена молча уселась в кресло. В воздухе повисла неловкая пауза. Кажется, кина не будет…

— Что опять?…

— Ничего… Все хорошо… — она надула губки.

— Я вижу. Не хочешь, не говори. — Главный сделал попытку вникнуть в суть происходящего на экране. Сочная такая, объемная картинка.

— Где ты вчера был?…

— В Архангельске было рабочее совещание. Ты же знаешь…

— Откуда…

— Я тебе говорил.

— А-а-а…

— Котенок, ты же знаешь… Мне надо работать…

— Ты только своей работой и занимаешься. Я совсем одна…

Сергей Михайлович тяжело вздохнул и поставил на паузу. Кино капут.

— Почему одна? Солнце, ты не так плохо живешь…

— У тебя только деньги и власть на уме… Я потратила на тебя всю юность и молодость… Для чего в итоге? Думаешь, я не знаю про твою шлюшку из западного квартала?

— Какую ерунду ты говоришь…

— А для тебя все, что я говорю — ерунда… — Кристина закрыла лицо ладошками. Слезы темными кляксами принялись капать на ее зеленый халат.

Сергей Михайлович резко сел и начал раздраженно тереть бедра.

— Что ты хочешь?…

— Ты меня не любишь. Я вообще не понимаю, зачем тебе нужна…

— Ты моя жена… У нас с тобой дети… Ну, такой вечер хороший…

— Ты вчера был у этой потаскухи… — супруга ревела уже во весь голос.

— Да сколько ж можно клевать мой мозг!!! — Сергей Михайлович заорал во все горло, вскочил с дивана, споткнулся, больно ударившись большим пальцем правой ноги. — Я не могу с тобой разговаривать! Я имею право провести нормально вечер?! В конце концов — я главный в этой стране! Дай мне спокойствия!

— Вот! Ты думаешь только о себе! Когда я выходила за тебя замуж — никаким ты был не главным! Обычный начальник лаборатории в западном квартале… — она скулила, как маленький щенок.

— Все! Достала! Вкрай! — Центурион бросился в спальню, скинув на ходу домашнее кимоно тончайшего шелка, и принялся быстро одеваться.

— Вот и езжай к ней! Брось меня, детей! Я всегда знала про твою истинную личину!

Последнюю фразу он услышал уже в дверях. Да что ж это за жизнь такая. Он уж и не помнил, когда они не собачились. Для этой дуры — все блага. Что хочет, то и делает. Автомобиль меняет раз в месяц. Благотворительный бал в поддержку детей Африки? Пожалуйста! Родителей в Коста-Браву поселить? Никаких проблем! Второго ребенка — вот тебе второй ребенок!

Да, есть интрижка в западном квартале! Она меня понимает… Хотя, отлично я знаю, что по-настоящему ценит меня только Кристина. И вправду ведь, была со мной, когда я был никем… И ценила… А этой сучке из западного квартала, ясное дело, льстит мой статус и деньги. Все-таки, зря я так с женой. Но я ведь тоже живой… Устал… Вчера, и правда, был в Архангельске. Площадку под завод будем расчищать… Так там такой геморрой в брикетах. Рафинированный.

— Ромка! — Главный ерзал по заднему сиденью лимузина. — Срочная оперативка! Ты готов по нашей проблеме?

— Я в офисе, Сергей Михайлович. Готов отчитаться. — В голосе Романа не было ни грамма удивления. Главный любил свалить от жены в пятничный вечер в офис и первый помощник ждал как раз такого момента.

В центральной башне было пусто. Пятница… Центурион быстрым шагом прошел в совещательную и набрал вызов помощника. Тот появился, словно молодец из ларца, за два мгновенья, приложил палец к губам и кошачьим шагом подошел к главному. Пожал протянутую руку, оставив в ней небольшой овальный модулятор. Жестом показал, делай, как я и быстро приклеил такой же к своему горлу. Сергей Михайлович, выпучив глаза, проделал то же самое.

— Вот теперь порядок! — Ромка весело плюхнулся на свое место.

— Что это? — Главный подозрительно глядел на своего помощника.

— Это новейшая разработка нашей Академии Наук. Устройство модулирует звуковую волну так, что со стороны слышится абсолютно иной звуковой ряд. Что бы мы с вами сейчас ни говорили — подслушивающим будет слышно искреннее обсуждение расчистки площадки в Архангельске. Дешифровать невозможно. Ну, почти… Но я думаю, им это и в голову не придет.

— Нас слушают? Невозможно!

— Я в этом уверен. У меня есть основания.

— Какие?

— Веские. Да какая разница, лишним ведь все равно не будет, верно?

— Да, ты прав… Докладывай.

— У нас есть зацепка. Две недели назад наши научные бойцы совершили оч-ч-чень интересное открытие. Вкратце, ситуация следующая. Наши новые операционные системы, использующие модули Искусственного Интеллекта пришельцев, рождают внутри себя самую настоящую личность. Душа компьютера. И есть возможность вступать с этой личностью в контакт. Буквально, общаться, как мы с вами. А главное — можно заставить или спровоцировать ее на определенные действия внутри своего компьютера. Вы понимаете? В обход системы безопасности. Общение ведь с этой душой происходит вообще в другом мире и измерении. А все действия, которые будет делать эта компьютерная душонка — будут рассматриваться ее системой, как внутренние, а потому — совершенно легитимные.

— И что это нам даст? — Сергей Михайлович изо всех сил старался не потеряться в потоке околокомпьютерной информации.

— Точно такая же душа, судя по всему, существует и в центральном сервере на базе пришельцев. И у нас есть основания полагать, что они не подозревают о ее существовании. Это как бы побочный эффект свойств нашего физического мира. План прост — мы вступим с ней в контакт. Как — мы пока не знаем. Но есть наметки. И заставим ее проделать дыру в собственной системе безопасности. Когда нам это удастся — в один прекрасный момент откроем им там шторы на орбите и они подохнут от нашего солнышка. Вся их колония.

— Интересно… — Сергей Михайлович потер рукой щетину. — Но они ведь пришлют новых радихонов.

— Когда они там двинут кони, мы сымитируем естественное разрушение их станции. Пока они пришлют новых, пока выстроят свою базу заново — пройдет не один десяток лет. Им будет не до заводов. А мы поднапряжемся и научимся обороняться. Время у нас будет.

— Ты уверен, что душа инопланетного компьютера сможет нас понять?

— Я ни в чем не уверен, но иного ничего все равно нет. Наметка на решение задачи такая. Мы для начала научимся работать с аналогичной личностью в сердце нашего собственного компьютера. А уж она-то и будет договариваться с такой же инопланетной.

— Запутанно все… И я в этом слабо понимаю. Но твоя уверенность, Ромка, меня тешит. Сколько нужно времени?

— Год. — Роман не моргнул ни единым мускулом.

Сергей Михайлович заметил странные огоньки в глазах помощника, но решил не придавать им значения.

Сегодня была пятая. Первых четыре Ромка как-то не запомнил. Они были хороши. Каждая по своему и все разные. Нельзя сказать, что он совсем не знал женщин. Его пост был очень высоким и дамы всегда присутствовали в его жизни. Или в роли претенденток или в роли любовниц. Он считал себя вполне реализовавшимся мужчиной в этом плане.

Но первые четыре женщины из программы триста шестьдесят пять перевернули его представления о слабом поле, пусть он и не запомнил каждую в отдельности. Любая до этих норовила понравиться изо всех сил, играли какие-то роли и Ромке льстили их усилия ради него, любимого. Он, бывало, даже подтрунивал над их смешными попытками, доводил до слез и считал себя недосягаемым.

А эти, четыре, не стремились совершенно ни к чему конкретному. Это ощущалось во всем, в их движениях, в интонациях, даже в движении воздуха вокруг. Вначале милая беседа, Ромка позерствовал, умничал и пытался казаться циничным. Странное дело — пассажи, которые умиляли женщин раньше, в этот раз особого эффекта не производили. Но многие темы, которые искренне интересовали самого Ромку, находили живой отклик у этих новоявленных гейш. И это было не притворство. Пусть мнения их разнились между собой, и собственным Ромкиным, все равно дискуссии выходили живыми, первый помощник быстро терял свою индюшачность и наслаждался хорошим приятельским общением.

А потом был секс. Он был восхитителен. Девушки не стремились особо доставлять наслаждение только ему. Они отдавались страстно и с большим желанием. Роман даже придумал термин для описания такого явления. "Здоровый секс без выебонов". Нет, он был разнообразным и технических штуковин вполне хватало. Не было искусственности. И Роман готов был поклясться, что каждая хотела не занять место рядом, не денег и не галочки в своей женской истории, мол, у меня и такой экземпляр был. Нет, они хотели этого мужчину о двух руках и голове, хотели его запах, ощущать его кожу.

Это было непривычно. Роман долго смотрел в окно, когда ушла первая женщина. Потом целый день ждал от нее звонка или сообщения.

Но вечером пришла другая. Другая во всех отношениях, но она была не хуже. Грусть по первой отпустила, не успев развиться до чего-то более значимого и первый зам с удовольствием переключился на новую пассию.

А потом была третья и четвертая. Ему казалось, что он запомнил каждую по отдельности, но нет, они начали складываться в этакий собирательный женский образ. Будто какая-то одна, неведомая леди, обладала всеми чертами, посетивших его дам.

Ромка провел оперативку с отделом внешней разведки. Крайне важно было выяснить настроения на другом континенте. Там тоже не восхищались доминантой пришельцев. И вполне можно было объединить усилия. Разведданные подтверждали предположения и теперь необходимо было разработать стратегию контакта с американцами, чтобы исключить малейшую утечку информации по программе "Сердце". Одно неверное слово и шансов больше не будет. Вместо населения нашей страны на звезды будут смотреть люмогенерационные заводы. И не только нашей страны.

Завершив оперативку, Роман спустился на пятидесятый этаж, бахнуть кофейку. Уютный барчик был полон, но Романа всегда ждало лучшее место за столиком в углу. Напротив сидели три весьма миловидные барышни, которые тут же принялись строить ему глазки. Роман улыбнулся им по доброму и не подошел. Чему сам удивился. Девушки были не местные, не из башни и раньше Роман не упустил бы возможности завести новое знакомство. Но сегодня вечером была пятая, судя по статистике предыдущих — она будет лучше этих из барчика, и первый зам углубился в чтение информационного планшета. В академии он профанарил Макиавелли, и теперь решил восполнить пробел. Древняя-древняя книга "Государь" поражала своей актуальностью даже в наши дни.

Девушки удивленно-обиженно переглянулись и ушли из бара. Их исчезновения Роман даже не заметил.

Вечером, после душа, он налил большую чашку ароматного чая и принялся составлять график на завтрашний день.

Звонок в дверь раздался как раз в середине труда. Роман свернул планшет и поспешил в прихожую, изо всех сил заставляя себя не суетиться. Дверь бесшумно скользнула вверх и в хол вошла красивая девушка.

Ее стройная фигура была обтянута тончайшим бежевым плащом змеиной кожи, слегка приталенным, и это только усиливало ее очаровательность. Пшеничные густые волосы ниспадали до пояса, очерчивая лебединую шею и оттеняя живые голубые глаза. Она весело посмотрела на Ромку и подставила щеку для поцелуя. Паренек вдохнул тонкий аромат исходящий от ее кожи. Это были даже не духи, а просто аура, разносящаяся невидимыми молекулами во все стороны. Снимая с нее плащ, он ощутил упругие сильные плечи и сердце утроило свой, отнюдь не маленький до того, темп.

— Как зовут леди? — Рома улыбнулся гостье и своей непроизвольной реакции.

— Ольга… — голубоглазка показала прелестные ямочки на щеках.

— Проходи, Оленька. Я — Роман. Прости мой легкий беспорядок… Живу один… Поэтому безалаберно…

Она рассмеялась колокольчиковым смехом и прошла в комнату. Ромка задержался в коридоре, рассматривая ее пружинящую фигуру в мельчайших деталях. Стройные ноги ступали, словно ланьи, а ягодицы описывали небольшие восмерки ровно в той степени, чтобы не выглядеть скромно, но и не переходить грань, за которой начинается фарс.

— Вина хочешь? У меня есть отличное испанское…

— Ой, как здорово… Обожаю испанские вина. И еще — французские.

— А мне французские как-то не очень… — Первый зам наполнял бокалы, помимо воли поглядывая на гостью и любуясь ее красотой.

— Прикольная у тебя квартира. — Оля улыбнулась по-доброму и на душе стало очень тепло.

— Ты так считаешь?… — Ромка плюхнулся рядом.

— Ага… — она сделала небольшой глоток вина, обхватив длинную ножку бокала пальчиками, — я дизайнер по образованию… Стены цвет меняют, да?

— Ага. Сам балдею… Какой поставить?

— Сейчас хороший, только добавь чуть-чуть розового… Да-да, вот так достаточно. Ты, Ром, чем занимаешься?

— Я… Э-э-э… На госслужбе, работаю в федеральной башне. — Ромка решил не распространяться о своей личности, мало ли…

— Надо же… Большой начальник, а тем не менее — человек хороший, — она положила свою теплую ладошку на руку Ромки и тот ощутил безумно приятные мурашки.

— Не такой уж я и хороший… — сердце танцевало танго, а мурашки принялись ему подпевать.

У девушки было явно хорошее образование, беседа текла легко и живо. Темы скакали от кино к литературе, даже затронули несколько политических тем и леди выказала здравые взвешенные суждения, не выходящие, однако, за рамки необходимой политкорректности. Что было с удовольствием отмечено первым помощником. Не хватало еще скрывать у себя диссидентку. Последним штрихом, вызвавшим буквально восхищение — было обсуждение трудов Макиавелли. Роман восхищенно посмотрел на гостью, та вдруг прервала свою фразу, не закончив, подалась к нему всем телом и вкус поцелуя закружил сознание будто в воронке. Тело девушки дрожало от желания, она обвила Ромкину шею и прошептала: " Я хочу тебя".

Антон Виленович все время нервно поправлял модулятор, норовя оторвать и спалить всю контору. Пришлось на него шикнуть. Тот обиженно умолк на секунду, опустив руки, потом продолжил.

— Мы провели ряд экспериментов с тестовой компьютерной системой, — мямлил он, — и выяснилось, что личность, генерируемая внутри, в процессе работы принимает непонятные, неконтролируемые формы. Нами разработан прибор, регистрирующий возмущение ноосферы, он интерпретирует образы, но там такая каша… Некоторые мы не можем даже представить в визуальном виде.

— Придется, видимо, милейший Антон Виленович, вспоминать римское право… — Роман беззвучно отстукивал по столешне какую-то латиноамериканскую мелодию. Настроение было чудесным.

— Я его всегда помню. А вы, Роман? — Академик поднял очки и весело посмотрел на своего бывшего ученика.

— Уважаемые, давайте не тратить мое время попусту. — Главный налил полстакана тонизирующей настойки. Какая прыткая эта коза из западного квартала. В мои-то годы.

— Простите, Сергей Михайлович. — Ромка резко выпрямился, будто по команде смирно. Он умел пустить пыль в глаза псевдовоенными замашками, зная, что Центуриону это очень нравится. — Продолжайте, Антон Виленович.

— Да. Так вот. Но картина меняется в момент выключения процессора. Импульсный поток… Другими словами, сигнал, который мы регистрируем в течение секунды после выключения, очень плотный. Но если его растянуть во времени в тысячи раз…

Глава Академии Наук двумя руками нажал на поверхность своего информационного планшета, словно пианист и на новеньком экране Сергея Михайловича появилась картинка.

Высокий молодой человек в маске, плотно закрывающей лицо, держал на вытянутых руках два коротких древних пистолета-пулемета и водил ими из стороны в сторону. Прямо перед ним была стекляная перегородка, за которой, подняв руки вверх, стояли двое в допотопных белых рубашках. Грабитель поднял один автомат вертикально и вниз посыпалась штукатурка от короткой очереди.

Антон Виленович поставил на паузу.

— Вот, уважаемые…

— Какое это время? — Сергей Михайлович так и не донес свое лекарство до рта, замер со стаканом в руке, как тостующий, и только поглядывал, то на старого профессора, то на своего помощника.

— Двадцатый век, похоже. Человек банк грабит. — Роман офигел не меньше патрона. — Это что, машина времени?

— Я не могу утверждать… Да и вряд ли кто-то возьмет на себя смелость быть в чем-то уверенным, — Академик победоносно смотрел на Ромку, — но мы предполагаем, что внутри выключающегося процессора генерируется виртуальный мир. И эта душа в нем проживает последнюю секунду. Правда, для нее там проходит целая жизнь.

— Афигеть. Хочу туда… — пробормотал Ромка.

— Так, кино хорошее, — овладел собой Сергей Михайлович, — и чем это может нам помочь?

— Для начала, мы вступим с этой личностью в контакт. — Антон Виленович развернул на весь экран план-график работ. — И установим предельное расстояние, на котором мы можем с ней взаимодействовать. Потом попробуем уравнять время. Чтобы можно было более-менее интерактивно с ним общаться. Ну, и будем выяснять принципы взаимодействия… Работы предстоит очень много. Необходимо дополнительное финансирование…

— Кто о чем, а голый о бане… — Ромка не преминул вставить свои пять копеек.

— Деньги выделим. Работайте. Отчет — лично мне каждые две недели. — Центурион глотнул-таки свою настойку и поморщился. — А как его зовут?

— Кого? — участники совещания синхронно повернули головы к главному.

— Да грабителя этого…

— Ну, мы пока не знаем… Между собой называем его Альфа. Он ведь первый… В этом роде… — Антон Виленович вывел на экран лицо без маски. — Вот такая у нас Альфа.

Двадцать пятая. Роман вполне освоился со своей ролью восточного шаха. Девушки перестали сливаться в один поток, как ни странно. Он начал помнить всех. Поначалу думал, что будет совсем наоборот…

Двадцать пятая была огненно рыжей. Ее белесая стать отливала в полумраке, словно фарфоровая. Ромка проводил рукой по гладкой коже, ощущал длинные спортивные мышцы и захлебывался от страсти. Девушка извивалась, будто змея, извивалась медленно-медленно, Роман никак не мог подстроиться. Но она буквально облекла его собой, как ватой и паренек совсем отключил сознание. Ее упругие уста одним поцелуем покрыли его губы, потом шею… Возникло ощущение, что леди чувствует биение какой-то таинственной волны внутри мужчины и управляет ей, сгоняя вниз, словно воду по ткани. Когда поцелуи перешли на грудь, стало жарко, как в Египте. Роман выгнулся помимо воли, мышцы напряглись, подобно углеродистой стали. Миг и ее губы оторвались от кожи. Жар сменился ознобом, но не успел Ромка открыть глаза, как жар появился снова, но уже ниже, описывая длинные дорожки по мышцам пресса. В пальцах ног зарезвились мурашки, перекинулись на стопу и Роман засучил ножками, как маленький. Начавшееся после, заставило бы любого кончить за десять секунд, но умелая любовница ощущала волну внутри своей мышки очень тонко, и в ровно в ту секунду, когда Ромка, закатив глаза был готов извергнуться, ловко сжимала его плоть, волна прокатывалась мимо, оставляя лишь розовый туман перед глазами. И итерация повторялась вновь и вновь… Кажется, Ромка стонал. А может быть, даже кричал. Змея оседлала его, выписывала кольца, норовя втянуть в себя, поглотить не только душу, но и тело.

Сколько времени длилась вакханалия, Ромка сказать не мог, но когда он отправился на кухню за кофе, уже брызжел рассвет, а стены сменили колор на легкую утреннюю лазурь.

Фея ушла через полчаса. Роман с удовольствием оставил бы ее еще, но они уходили все, лишь слегка улыбаясь на просьбы первого помощника.

Под проект " Сердце" выделили целый этаж в Академии Наук. Восемь лабораторий, десять испытательных стендов и всего пятьдесят человек. Катастрофически мало, но такое количество уже было на грани возможностей, иначе секретность невозможно сберечь. Официально программа занималась изучением новых способов беспроводной коммуникации, все сотрудники были тщательно проверены. Копались не только в их истории, но и в родословных, и в родословных родословных. Никто не имел право покидать территорию проекта, паганели жили при академии, а чтобы ничего не выглядело подозрительным — имитировали приезд ученых из дому, а вечером — отъезд домой. Модуляторы, изменяющие звуковой ряд, намертво закрепили на шеях работников. Стоило только предпринять попытку их снять, как на пульт начальника охраны проекта поступал сигнал. Это грозило отчислением. Каждый дорожил своим местом, мотивация персонала была построена на высочайшем уровне. Зарплата превышала стандартную в десяток раз, ученый рейтинг прибавил на такую величину, что и за десять лет работы над обычными проектами не заслужишь. Одним словом — сил и средств не жалели. И дело спорилось.

Теоретической базы не хватало, но, благодаря обширным экспериментам, удалось выяснить следующее. Личность внутри операционной системы возникала случайно, вследствие естественных аберраций. И функционировала по тем же законам, что и любая другая живая душа. Интересным моментом стал тот факт, что для взаимодействия с ней расстояние было некритичным. Подобрав модуляцию, можно было взаимодействовать с Альфой практически на любом расстоянии. Это позволило синхронизировать время, разгоняя объект и наблюдателя-приемник согласно уточненной теории Эйнштейна — Скотта. Попросту — подключаться к генерируемому виртуальной душонкой миру и наблюдать ее жизнь. Подобный эффект проявлялся в любой компьютерной системе, но там был хаос, не поддающийся расшифровке, ни в процессе работы, ни при имитации компьютерной смерти. И только одна система генерировала Альфу. Та, что была построена на базе ноутбука погибшей женщины-программиста. Почему — не понимал никто. Просто восприняли, как данность.

Альфа был тот еще парень. При каждой реинкарнации он начинал грабить банки. Не всегда банки, но неизменно грабить. А потом с кучей зеленых удалялся в какую-нибудь теплую страну, прожигать жизнь. Когда филки заканчивались — он начинал выстраивать новое ограбление.

Кто-то, из изучавших сорванца, выдвинул теорию, что подобный эффект, а именно жизнь после выключения, способен генерировать и человеческий мозг. Некоторые покрутили пальцем у виска. Впрочем, нашлись и адепты такой теории, желавшие поработать в данном направлении. Но человеческий ресурс был ограничен, и исследования перенесли на более счастливые времена. Все силы — на программу "Сердце".

По всему городу включалась подсветка. С большой высоты мегаполис можно было сравнить с прудом, покрытым кувшинками, или стеной, увитой лишайником. Стеблей башен было практически не видать, зато шляпы круглых, овальных, квадратных, ромбовидных и каких угодно иных форм, сплетались причудливыми узорами повсюду, куда хватало глаз. Группы зданий располагались кольцами, образуя двадцать поясов. За последним кругом, на юг, запад, север и восток отходили лучи промышленных трасс, ведущих к большим сотам заводов. На нулевых уровнях города кислород практически отсутствовал. Зелени в техногенном лабиринте не было уже с сотню лет, человечество поглощало планету, словно болезнь. Даже отъехав от мегаполиса на несколько сотен километров, вы сможете наблюдать только бетон, дороги, склады, производства, много меньшие городки и поселения. Никакой дикой природы. Лишь удалившись на значительное расстояние вглубь России, вы увидите первозданные леса и реки. И лишь до тех пор, пока сюда не пришли люмогенерационные заводы.

Ромка стал вдруг хозяином большого количества времени. Он и не предполагал, что на женщин раньше уходило столько драгоценного ресурса. Он долго не мог понять, где же терялись эти минуты, складывающиеся в часы. Потом понял — дело в мыслях. Мысли освободились сами собой и мозг принялся искать новую забаву. За Макиавелли вслед пошел курс психологии, потом все философы один за другим, начиная с двадцатого века. Ромка читал взахлеб, делал отметки, перечитывал, думал. Знакомые удивлялись переменам, происходившим в молодом человеке. Он разом стал выглядеть старше, не из-за внешнего старения, нет, просто взгляд стал более задумчивым, перестал прыгать, расправились плечи, а в походке и осанке появилась вальяжность.

Странное дело, женщины тянулись к нему все больше, он замечал их взгляды в кафе и на светских мероприятиях. Независимость Ромки привлекала леди, им хотелось зацепить его и обратить на себя внимание. Он мило болтал, шутил, но оставался недосягаемым. Зачем, если вечером придет следующая нимфа и сделает его на частицу мудрее, спокойнее и счастливее.

Город внизу манил огнями, но первый помощник решил еще полчаса покружить и послушать музыку. Мощный движок астон мартина вполне вытягивал на недокументированную вертолетную высоту, правда скорость была небольшой, но это сейчас и не требовалось. Ритм хорошей мелодии отдавал вибрацией внутри, приятная дрожь расслабляла и успокаивала.

Проект "Сердце" шел очень хорошо. Его, наверное, можно было бы завершить и раньше, но Ромка не хотел отказываться от своей шоколадки. Год, так год — ни секундой меньше.

Информации было собрано вполне достаточно и следующим вопросом на повестке дня было вступление с Альфой в непосредственный контакт. Вербовка, как говорил Антон Виленович. Планировалось сообщить Альфе о его истинной природе — что бы он про себя не надумывал — и внести небольшой код, дабы при следующей реинкарнации он ничего не забывал и принялся накапливать знания дальше.

Инопланетные царьки на орбите, судя по всему, не подозревали ни цента. Первый помощник и не мечтал, что удастся сохранить секретность, но, тьфу-тьфу, пока проносило.

Следующий этап был крайне сложным. Запустить по дальней орбите вокруг солнца две станции. Одну с Альфой, другую с оператором. Чтобы разнести их скорости и хоть как-то уравнять время. По расчетам можно добиться соотношения — один день Альфы к десяти дням в научном центре на Земле и один к одному на станциях. Вполне можно работать. Еще нужен спутник на околоземную орбиту для связи. Специальный блок "Око" уже собрали, используя одноименную древнюю разработку. В двадцать первом веке использовали "Око", как часть глобальной системы противоракетной обороны. Применялся уникальный принцип шифрования сигнала, кодируемого сквозь кривизну пространства-времени — ключ невозможно воссоздать даже теоретически.

Осталось только объяснить пришельцам такую космическую активность. Межпланетные полеты и исследования человечество вело и до. Но все они были согласованы с кураторами, укладывались в рамки целенаправленных программ, и с бухты-барахты запустить что-нибудь на околоземную орбиту, не говоря уже о дальнем космосе, было невозможно.

Над этой задачей Ромка и ломал лобную кость. В принципе, рабочая версия была. Изучение Сатурна уже было в утвержденных планах. Беспилотными роботизированными аппаратами. Но нужно, ведь, отправить человека. Ромка боялся, что возникнут подозрения. Начнут копать — раскопают, а этого допустить нельзя ни в коем случае.

Время летело незаметно. Ничего радикально нового в голову не приходило и первый помощник отправился домой. Сегодня сороковая, интересно, какая она будет.

Сергею Михайловичу ехать домой не хотелось вовсе. Жена приготовила ужин, напомнила днем и пропустить такое рандеву было равносильно добровольному обливанию головы серное кислотой. Главный вздохнул и нажал кнопку вызова лифта.

Буду молчать на все провокации. Что бы она ни говорила.

Жена в вечернем платье была хороша. Центурион с любовью глядел на свою половину и начинал радоваться решению все-таки приехать.

Играла легкая музыка, детей не было. Ароматные благовония дополняли романтичную атмосферу. Давно вот так не сидели, вдвоем… Время черствит, что ли…

Морепродукты в китайском соусе вышли великолепно, Сергей Михайлович с упоением вгрызался в душистую мякоть осьминога и запивал большими глотками португальской мадеры. Ну и что, исключительными манерами и вкусом он никогда не отличался. И никогда по этому поводу не комплексовал.

— Как прошел день, дорогой? — Кристина ела изящно, как и все остальное, что делала.

— Хорошо. В целом. Служба контроля доложила о возможных волнениях в южном квартале… Не понимаю, чего им не хватает… Так не хочется принимать жесткие меры…

— Там ведь Черенков у руля? — Жена владела кадровыми вопросами лучше мужа.

— Кажется да… А что?

— Рыба гниет с головы.

— Петька нормальный парень. Он пять лет западным кварталом руководил. И вывел прирост производства в два процента. И ни грамма лишней люмы. Так что, дело не в Черенкове.

— Дело всегда в руководителе. Я не знаю, что там с люмой-шмумой, я общалась недавно с женой Петра Васильевича. И я, в принципе, понимаю, почему возможны проблемы в южном квартале.

— И что она тебе нарассказывала?

— Он собирается бросить семью. Ты считаешь, так может поступить современный развитый мужчина?

— Так он поступить не должен, я не спорю… Но ты же ее видела? В ней полтора центнера весу. Когда в комнату входит — по ушам бьет уплотнением воздуха.

— А ничего, что она Черенкову троих детей родила? Значит, когда была молодая и красивая — была нужна. А как использовал — можно в утиль?

— Ну, зачем же сразу в утиль? Он же не отказывается ее обеспечивать там… Ну, я не знаю… он не старый еще мужчина, заслуженный работник. Ну, поживет отдельно, что ж здесь смертельного…

— Вот. Я всегда знала, что вы все одинаковые. Меня ты тоже потом бросишь?…

— Ну, что ты рыбка… Я же тебя люблю… И я не Черенков.

— Ты не Черенков, но ты его оправдываешь.

— Это еще ни о чем не говорит…

Остаток ужина прошел в полном молчании.

" Уважаемый Роман Алексеевич, сообщаю вам о новых данных, полученных в ходе проекта "Сердце". Как и предполагалось ранее, нами проведены все подготовительные операции. Беспилотный автоматический аппарат Сатурн-Гравити 25 был снят с орбиты Сатурна, под видом срочного ремонта. Взамен, на внешнюю орбитальную траекторию Солнечной Системы был выведен автоматический зонд с Альфой на борту, а также пилотируемая станция с оператором. Система "Око" выведена на околоземную орбиту и ориентирована. Нам удалось выйти на расчетный режим и добиться временнОго соотношения объектов с базой "Земля" один к десяти. Аппарат Сатурн Гравити 25 предъявлен кураторам с соответствующими повреждениями. Старт приемо-передатчика был проведен со всеми предусмотренными мерами секретности и я могу вам гарантировать, что на данный момент никаких утечек информации по проекту "Сердце" не существует. Жду вашей санкции на вступление в контакт с Альфой.

С уважением,

Антон Виленович, глава РАН"

Ромка перечитал сообщение четыре раза, бросил долгий взгляд в окно. Солнце светило для него. Сейчас он это знал точно. Зажмурился и, не глядя на экран планшета, кончиками пальцев, набрал слово "ПОЕХАЛИ". Энтер.

Ментор молча любовался голубым топазом снега внизу. Дикобраз на центральном пульте не горел вовсе, практически вся объемная подсветка была притушена тоже.

Люма — это жизнь. Не только основная субстанция для получения энергии. Не только основа для создания всех конструкционных материалов. Главное — когда концентрация люмы достигнет пяти процентов в средах этой планетки, мы сможем перестать бояться солнечных лучей и прятаться. Спустимся с орбиты, сможем обитать на поверхности.

Путь был долог. Четыре тысячи земных лет. По кирпичикам объединяли этих обезьян. Учили жить и работать. Помирили между собой. Дали науку и технологии.

Взамен — заберем половину территорий. Вторая — сама собой очищается от люмы. Сибирь, Центральная Африка и Латинская Америка. Выжившим обезьянкам как раз хватит.

Еще каких-нибудь десять лет и колония "Звезда" будет рапортовать в Высший Совет о завершении миссии.

По центральному пульту пробежал оранжевый огонек. Ментор оттолкнулся от окна и мягко подкатился к экрану.

— Командор, разрешите с докладом?…

— Приходить не нужно, Лик. Я тебя внимательно слушаю.

— Наш аналитический центр сообщает о странной научной активности обезьян.

— Что они подразумевают?

— Люди ведут два проекта. Один — связан с изучением новых методов беспроводных коммуникаций, с использованием свойств пространства-времени. Нами санкционированный проект. Второй — замена сломанного беспилотного аппарата, изучающего Сатурн. Тоже санкционированный проект. Странность в том, что этими двумя проблемами занимается одна и та же, довольно небольшая группа ученых. Хотя проекты — абсолютно разные и не связаны между собой.

— Может, им банально не хватает человеческого ресурса?

— Всегда хватало. Работы несложные, научных сотрудников, способных вести такие исследования, у них валом. Что-то здесь не то, люмой чувствую… И самая подозрительная деталь — они модулируют связь "Оком". Этому есть разумное объяснение, "Око" тоже использует изменение вектора утекания пространства. Говорят, что изучают его выходную модуляцию. Но все вместе — как-то странно выглядит.

— Хорошо. Усильте аналитическую работу. Сделайте упор на агентурные сведения. Я считаю, что не стоит переоценивать умственные способности полуобезьян. Но осторожность не повредит. Докладывайте мне каждые две недели. Но я не думаю, что там что-то серьезное.

— Будет сделано, командор. — Экран отключился и ментор снова подкатился к своей любимой панораме. Долго смотрел в одну точку, потом тряхнул большой головой. Да нет, обезьянки глупы. Какого подвоха от них ждать…

Сегодня сотая. Какое число красивое. Древнее, не менее древнее, чем единица.

Ромка никогда не был символистом. Но сегодняшняя цифра его впечатлила. Сотая женщина в жизни. Мог ли он мечтать. Отпраздновать что ли… Но такими подробностями своей увлекательной судьбы он ни с кем не делился. С одной стороны — не хотелось афишировать какие-либо договоренности с пришельцами. Даже если никаких особых договоренностей и нет. С другой стороны — а чем делиться? Хвастовство такого рода вдруг представилось Ромке каким-то мелким ребячеством, допустимым для молодого армейского юриста, но никак не для серьезного государственного мужа. И так ведь предполагается, что все должно быть в порядке с данным вопросом.

Вот и идея отпраздновать, показалась первому помощнику такой же мелкой и недостойной. С сотой и выпьем вина, держа в уме повод.

Роман выполнил поворот совсем без былого лихачества. Тяжелый автомобиль повернулся, как на блюдечке, без крена. Какие перемены… Раньше гравитационный блок ремонтировали раз в месяц. Подвеска не выдерживала агрессивного Ромкиного вождения и блок срывало с опор. Сейчас Роман поймал себя на мысли, что давно не гонял, не крутил спиралей. Да и правила дорожного движения перестал нарушать вовсе. Спокойная езда вкупе с музыкой навевала размышления, это нравилось молодому заму все больше.

Вот и сейчас, мысли роились, цеплялись одна за другую концами, а иногда и без всяких концов, какими-то неуловимыми ассоциациями. Так прав был тогда инопланетный ментор или нет?

Раньше, когда Ромка учился в своей юридической бурсе, для того, чтобы женщина понравилась — она просто должна была быть. Ну, с минимальными корреляциями на нижнюю планку внешности. С течением жизни они все улучшались. Но концепция общения не менялась. Если дама была хоть более-менее хороша собой, паренек принимался исполнять суслика, как он это называл. Процесс прыжков на задних лапках вокруг самки человеческого рода выполнялся неизменно и столько, сколько хотелось главному призу, а как иначе?…

И все отношения с женщинами почему-то строились именно так. Танец и угождение.

После, когда Ромка занял высокий пост, количество женщин вокруг резко выросло. Резко выросло и их качество. Изменился ли процесс? С теми, перед кем суслика исполнять было не нужно, стало как-то неинтересно, даже на одну ночь. Суслик продолжал присутствовать в жизни. Правда, он возмужал, лапки окрепли, шерстка залоснилась и танец стал более изощренным.

Теперь, по прошествии трех месяцев программы триста шестьдесят пять, Роман вспоминал себя с удивлением.

Какие цели он преследовал? Секс? Наверное — да… Но не только. Хотелось понравиться? Запомниться? Чтобы думала только о нем? И суслик прыгал, прыгал, прыгал…

И те из них, перед кем мыша пританцовывала особенно рьяно, обращали грызуна в оружие управления. С каждым па танца Ромка все больше терял контроль, отдаваясь во власть новой владелицы.

Он запутывался в лапках и падал к ногам прекрасной и восхитительной змеи. Потом, когда укусы зарастали — вечная итерация жизни продолжалась.

И вот, три месяца, как суслик спал в своей норе. И Ромке это нравилось. Ему нравилось неожиданное ощущение власти, появившееся над женщинами. Не теми, что приходили к нему вечерами. Другими, из дневной жизни.

Он переигрывал их во всех вопросах. Живой ум и динамичная натура не оставляли оппоненткам ни единого шанса. Их главное оружие больше не действовало. Не действовали кокетливые взгляды. Открытые плечи и красивые ножки вызывали эстетическое восхищение, но и только. Ромка под них больше не подстраивался, не менял решений под действием женских чар. Не следил за их настроением, не пытался предугадать желания. Просто гнул свою линию. А поскольку область для изгиба прямой была связанна исключительно с профессиональной деятельностью и дружеским общением — прогресс был на лицо.

Роман начал менять систему. Он упорядочивал вертикаль власти патрона. Тонко подавал нужные кадровые перестановки, убирал женщин со всех более-менее ответственных постов. Убирал мужчин, чересчур зависящих от мнения своих жен. Исключал фрустрирующих бабников, которые гонялись за любой юбкой в тщетной надежде что-то доказать то ли себе, то ли дамам, то ли всему свету.

Мы тут выстроим четвертый рим, нах.

— Докладываю. Альфа завербован. Сейчас его станция подторможена, чтобы время у него быстрей текло. Пусть осмысляет. При следующем цикле включения-выключения он будет все помнить и мы продолжим эксперименты. Будем учиться вступать при помощи Альфы в контакт с другими виртуальными личностями.

— Молодец, Ромка. — Главный пребывал в исключительно хорошем расположении духа.

— Как любит повторять Альфа — служу советскому союзу.

— А что это значит?

— Речевка какая-то…

Роман помолчал. Горькая пилюля тоже есть.

— Сергей Михайлович, мне кажется, пришельцы что-то заподозрили.

Центурион замер и Ромка увидел, как забегали его испуганные глазки.

— Ты точно уверен?

— Они агентурно общаются с подставой, которая мотается домой вместо основных сотрудников.

— И что это означает?

— Судя по всему — заинтересовались нашей научной активностью. Но тот факт, что они агентурят по подставе, говорит — нифига толком они не знают. Усилим меры предосторожности… Пронесет, мы фартовые.

Главный неуверенно хмыкнул. Не хватало еще пирогов…

— Рома… — неожиданно сказал патрон. — Черенкова будем снимать.

Первый зам медленно поднял голову и долго-долго смотрел на Сергея Михайловича. Тот не выдержал, опустил глаза.

— Не спорь… Так нужно… — пробормотал Центурион еще более неуверенно.

— Кому нужно?

— Есть решения, которые принимаются с высоты опыта… Ты таким опытом еще не обладаешь… Пойми…

Рома неотрывно следил за шефом.

— Я не буду ничего понимать. Без Черенкова я вести "Сердце" не буду. Захотите и меня уволить — пожалуйста. Без меня "Сердце" не забьется. И вы это знаете.

Главный попытался суматошно возразить, но Ромка перебил его совсем не по-уставному.

— Сергей Михайлович, я вас очень уважаю, но мнения не изменю. Разрешите идти?

Центурион щенячьими глазами поглядел на сгорбившуюся Ромкину фигуру и махнул рукой:

— Да иди… Чего уж там… Работай… И меры предосторожности усиль.

— Есть. — Зам щелкнул своими модельными туфлями и мягко прикрыл дверь.

Она унесла сознание сразу, с первого поцелуя. Ощущения начались с точки касания влажных губ, а потом стремительно принялись развиваться в сторону горнолыжного слалома, когда бедный дух мечется по своей клетке, из-под груди уходя в пятки через живот, увлекая за собой все подряд. Шаровая молния согрела бедра и Ромка бился вокруг этой сладкой энергии. Она рвалась через его чресла, пульсировала в каком-то рваном и непонятном ритме, но увлекательном, настолько завораживающем, что казалось, останови этот танец и непременно умрешь. В те мгновения, когда ритм останавливался, сердце замирало тоже, пропускало такты, дыхание прерывалось, но танец увлекал вновь и жизнь возвращалась.

Сколько времени он любил ее, Роман не знал. Наверное — всю ночь. Потому, что когда он гладил ее спящую рядом — за окном только-только принялась загораться малиновая полоска зари.

Ромка пробегал ладонью по ее шелковистой коже, едва касаясь, не касаясь даже, а на том микронном расстоянии, когда ощущаешь разряды между плотью, но само тело еще не ощущаешь. От нее шла лучистая энергия. И она была такой доброй и чистой, что хотелось водить вот так над ней пальцами, заряжаясь, запоминая. Хотелось, чтобы память сохранила эти счастливые секунды, как эталон, чтобы потом, когда спросят, был ли ты когда-нибудь счастлив, можно было вспомнить именно эти искры и улыбнуться. И в такой улыбке непременно будет ответ. И никто даже не усомнится.

Неожиданно Ромке пришла мысль, а что же потом? Каким волшебным образом эти чужаки заставили бескорыстно приходить такое количество женщин, за каждую из которых Ромка отдал бы полжизни? Даже не это важно. Вот уже двухсотая. А что будет потом? Сможет ли он без этого сладкого наркотика? Ведь суслик при смерти. Танцевать некому…

Неожиданно родился большой похуй. С надписью во всю грудь — Не Это Главное. Такой простой мысли хватило, чтобы тут же уснуть беззаботным сном младенца.

Из записи в разбитом информационном планшете, найденном в центре Москвы через год после ядерной атаки Объединенных Стран Ислама:

" Они подохли. Как вампиры в своих ячейках, под лучами НАШЕГО солнца. Их сгубила собственная гордыня. Нельзя недооценивать разум твоего раба. Потому, что тот факт, что он твой раб — больше ни о чем не говорит. Его разум может оказаться равным. А может и превосходить своего господина. А наказание за гордыню — смерть.

Завтра мы поднимемся на их станцию и придадим этому мыльному пузырю вид техногенной катастрофы. Я счастлив сорвать этот чертов модулятор с горла. Писать сейчас то, что я думаю. Я не буду больше прятаться.

Мы хозяева на своей планете и никто нам не указ. Мы сможем самостоятельно достичь гармонии, мира и любви…"

Баунти

— Привет, придурок! — Джон нервно потер переносицу. С приятелем он не общался довольно давно. Не так давно, как не общаются, бывает, расставшиеся муж с женой. Или люди, жившие на разных континентах в девятнадцатом веке. Нет, он не общался с ним больше, много больше. По большому счету, Джон и сам не понимал уже, помнил ли он собственно те времена, когда они общались, или в памяти всплывали просто более ранние воспоминания о тех же событиях, а самого фактоза и в помине не было в голове. Бывает ведь… — Если ты меня не узнаешь, я сразу же вешаю трубку!

— ЗдорОво, Джон… честно говоря, я ожидал услышать твой голос именно сейчас, в два часа ночи, примерно в два раза меньше, чем голос папы римского.

— Ты не меняешься, старина… И, тудыть его в качель, я этому несказанно рад. Мне вообще фартит на принятые решения.

— Я спать хочу.

— Я тоже. Но ты спать не будешь. Ты садись, одевай там свои очки, ноутбук там свой включай, или блокнот там, не знаю… короче то, где ты своим трудом повышаешь энтропию бытия.

— Но…

— Твою мать, Билли! Скажи, я похож на придурка?

— Я тебя давно не видел…

— Красавец. Сработаемся… Ладно, скажи, я был похож на психованного в университете?

— Нет, Джон. Такого даже я бы про тебя не сказал…

— А потом, ты ведь читаешь деловую прессу… У тебя появились основания считать меня неадекватным?

— Такого уже и я не скажу, вынужден признать…

— Тогда какого рожна ты считаешь, что я просто так тебе звоню, не отдавая себе отчет во всех параметрах происходящего, включая временные?!!!!

— Ладно, не ори… я уже проснулся. Излагай, я молча слушаю…

— Итак! Я сейчас нахожусь на одном из островов Океании. Сижу на берегу моря на здоровенной нагнувшейся пальме, утренние волны плещутся у моих ног, я заточил огромного жареного лангуста, мне сделала минет одуреть какая креолка и я только после этого соизволил тебя набрать. И знаешь, имею право, сейчас поймешь, почему…

Я не буду долго рассказывать, как я здесь очутился. Ты всегда считал меня мажором, который не имеет достаточной мотивации для личностного прогресса. Знаешь, мне сейчас тридцать пять и, наконец-то, я с тобой согласен. Протупив десять лет в управлении семейным капиталом, я пришел к выводу, что трачу время зря. Свое личное время. Капиталом может управлять любая другая обезьяна, не обязательно с фамильной печатью на челе. Мне лично для удовлетворения всяческих нужд нужно в миллиард раз меньше. Да если я даже примусь мотать все направо и налево — останется еще и внукам… Короче, я это все послал и уже год работаю Магелланом… или Амундсеном… или Френсисом Дрейком… Шатаюсь по миру и наслаждаюсь… Просто свободой… Ладно, тебе не понять, счастье в прогрессе, я знаю.

Продолжим по теме. Я живу на этом баунти уже месяц и три недели. Жарко. Но я каждый день ем свежее мясо и свежую рыбу. И фрукты. И что угодно еще. Они не портятся. Они хранятся вечно, пока их не употребишь. Я не сошел с ума, не спеши… Я полностью адекватен, вдумчив и максимально материалистичен. Я втыкал в это чудо около недели, как младенец на радугу. В чудеса я не верю, каким бы мажором ты меня не считал, поэтому провел краткое расследование. Народец местный дружелюбный и разговорчивый, белых людей любит во всех смыслах этого слова. Так вот, все харчи, да и вообще всю органику они таскают на один из островов, там живет оч-ч-чень интересное племя человекоподобных. Впрочем, я сволочь. Так можно называть кого угодно на этих островах, но не этих аборигенов. Это какая-то такая отдельная этническая группка, их я могу назвать людьми в гораздо большей степени, чем половину Уолл-Стрита. Сам увидишь, когда прилетишь. А прилетишь, Билли, я готов поставить свой любимый клубный значок.

Короче говоря, эти товарищи организовали там у себя такой цешок. Я не физик, но базовое образование у нас с тобой, дружище, хорошее. Так вот, я не понимаю, как это все работает. Они производят какую-то фирменную смесь, в огромном чане сдабривают хитрым звуком от каких-то там-тамамов и окунают в нее принесенные продукты. За небольшую плату. И все. Больше ничего. Пропускная способность их ноу-хау такова, что позволяет собирать с копеечной платы входящего папуаса суму финансов, на которую равноценно и полноценно живет все племя. А оно не малое, насколько я могу судить, порядка пятнадцати тысяч душ. Причем живут по нынешним меркам зажиточно. Ты прикинул рентабельность на отдельно взятой модели рынка? Да какие к ебеням модели!!! Ты понимаешь, да?! Они нахрен не портятся! Ты думаешь я дурак? Я заказываю из дому, из Лондона, кусок хорошей говядины и картофелину. Мне их доставили за три дня, не спрашивай, как я это устроил и сколько это стоило. Потом я поймал в океане рыбку и сорвал манго. Прибыл к этим паганелям на остров и, заплатив какие-то медяки, получил доступ к бассейну в компании с многотысячным зоопарком. И все мы в едином порыве окунали в эту жижу свои продукты. Затем я все это завернул в бумагу, упаковал в коробку и передал проходящей яхте, чтобы те, дойдя до цивилизации, отправили эту биомассу в Лондон каким-нибудь ди-эйч-элем. Больше месяца сей груз путешествовал, пока не попал куда просили. Ника получила посылку… Билли, не дыши так… и не вздумай бросить трубку… ты разочаруешь меня, старина, если позволишь эмоциям, связанным с женщиной, просрать шанс, который дается только раз в жизни.

Итак, Ника получила посылку и провела ряд тестов. Поверь, на достаточном уровне. Ничего не нашли. Ни химии, ни бактерий, ни радиации. Просто свежие продукты. Усваиваются организмом точно так же… да вообще различий не нашли, сравнивали с контрольным картофелем и говядиной в лаборатории. Мистика. Но это работает.

— Что требуется от меня?

— Ты и правда спал… впрочем, это и логично, время… и просыпаешься долго, опять же — время… раньше ты посообразительней был…

— Если бы я тебя не знал и не предполагал, что такие люди, как ты не меняются в течение жизни, моглось бы подуматься, что ты меня норовишь обидеть. Но поскольку ты, это все-таки Джон, — я улыбнусь и с вниманием буду ожидать ответа на свой вопрос.

— Знаешь, я месяца три не читал Форбс, может быть, пропустил какие-то новости… в последний раз ты отложился у меня в памяти, как директор по развитию «Доннер Вол Фудс». Ты бичуешь уже? Не пугай меня…

— Да, компания та же, я сейчас вице-президент…

— Подлецу все к лицу… Ты всегда учился на отлично, старина.

— Не меняй амплуа. Лесть тебя сильно ухудшает.

— Да нет, я вполне искренно. Ладно, ближе к телу. Ты что, как вице-президент крупнейшей Транс, нанс, херанс компании по… твою мать, скажи мне, что именно вы не делаете с харчами и я буду удивлен… так вот, лично ты не заинтересован в продуктах, которые ТВОЮ МАТЬ НЕ ПОРТЯТСЯ?!!

Билл Стоггман рассмеялся. Его даже ненавидеть невозможно. Хотя кто ненавидит-то? Уже и забыл, как он выглядит, личность давно заменилась плакатом из прессы и мгновениями где-нибудь на телеэкране.

Нет, Джон Де Барроу это просто отдельное явление природы. Лучше с ним не соприкасаться. Потому что, соприкоснувшись, вы будете немедленно унесены его неуемной энергетикой. Это как наркотик. К этому худоватому парню с умным лицом, украшенным фамильными чертами на черепе, быстрой, но очень четкой и искрометной речью, авантюризмом средневекового пирата и обаятельнейшей улыбкой, окружающих всегда тянуло со страшной силой. Но и находиться рядом — невыносимо. Джон ни в чем не знал отказа с самого детства, как и многие другие мажоры, но в отличие от иных сладкорожденных, вполне осознавал прелесть исполнять любую свою прихоть. Он наслаждался миром и наслаждал им всех вокруг, лишь бы тот входил в его тусовку. Учился спустя рукава, но, к чести сказать, исключительно на отлично. Что поделаешь, фамильная порода передает потомкам иногда не только физиономические особенности…

Спать расхотелось. Вообще бред какой-то… Но Джон, несмотря на весь его безалаберный дендизм, всегда отличался соответствием слов и реальности. Его можно было не проверять. Он не врал. Это была его позиция. Просто не врал всегда. Если вы думаете, что это благо — вы просто не общались с такими людьми. Может быть это розыгрыш?

— Джон, я поверил. Правда. Скажи мне правду, это розыгрыш?

— Нет.

— Твою мать…

— И я о том же.

— Ты, часом, врать не научился?

— Конечно. И я сейчас в Нью-Йорке, на соседней с тобой улице звоню из телефона автомата. Просто захотелось тебя повидать. Тебе бы такой правды хотелось? Нет? Бинго! Ты выиграл, у тебя сегодня джек-пот, я ИМЕННО на острове, и таки нащупал эту хрень, которая перевернет мир.

— Я срочно приеду.

— Не срочно, милый друг. Мгновенно. Если твоего брюха не будет здесь через трое суток — я звоню с тем же текстом Ирвину.

— Только не ему. Джон, я не смогу передать дела так быстро…

— Нет предела совершенствованию. Через трое суток я жду тебя здесь. Куда ехать — на электронную почту. Найди мой ящик где-нибудь там, у себя в офисе и отправь мне что-нибудь. А еще лучше Нику набери, все равно вместе ехать будете. Все, конец связи.

В восемь майбах Стоггмана стоял на пятой улице возле небольшого бара. Шофер зевал, недоумевая, к чему такая спешка поутру в субботу. Народу было немного, райское такое утро. В баре и подавно никого не было. Сонный шеф полировал пивной бокал. Судя по безмятежному виду счастливца — этот бокал был его любимым.

Билл смотрел на Нику. Она совсем не изменилась. Аккуратная стрижка, быстрый взгляд, безупречный костюм. Остальное описывать нет никакого смысла — зачем описывать идеал. Вы и так его себе представляете. Она была идеальна, и тело Билла отреагировало на свою университетскую любовь тем же условным рефлексом, что и в любую секунду раньше. Правда голова не подлила для полного счастья того гамуза эмоций, что обрушивались на сознание в те времена. Или это только так кажется? Еще мгновение и… стоп, глупо. Все глупо. Будет, если снова, даже на край секунды задумываться об этом. Все в прошлом. Но, как же она хороша… Стала еще более… ладно, проехали.

— Если начистоту, я не могу верить. Да, я знаю Джона, да… Но вот сейчас стоит вопрос верить лично милому парню или собственному рассудку.

— Мне ты веришь?

— Сознанием — меньше, чем Джону, душой — больше.

— Тогда смотри.

Ника таким же изящным движением, как делала и все остальное, извлекла из сумки пакет DHL. Взвесила его на руке, заглянула с улыбкой вовнутрь и передала сверток Биллу. Это был стандартный пакет службы доставки. Вот дата отправки, вот дата получения через сорок пять дней. Внутри лежал набор очень подходящих друг другу по стилистике вещей — причудливая океаническая рыбка с большими глазами, завернутый в салфетку кусок парного мяса, полкартофелины и небольшой плод манго. Билл замер. Манго был срезан на треть, но имел вид, как будто сорван был совсем недавно, даже срез не успел заветреться. Рыба выглядела буквально живой, только не шевелилась. Возникло даже подсознательное желание побыстрей кинуть ее куда-нибудь в воду. И совсем не смущала отрезанная добрая половина кормовой части бедняжки.

— Этот пакет мне принесли домой. Штамп об отправке ты видишь. У меня нет слов… что бы там ни было — Джон прав, это может перевернуть мир.

— Кто еще в курсе?

— Пока никто. Я делала анализ в лаборатории нашей «Кемикал индастриз», просто отрезала по кусочку и того и второго. А пакет был у меня дома. Без холодильника, заметь…

Билл потер переносицу. Массовое безумие? Правда казалась настолько сладкой, что мозг сам искал любые теории, лишь бы не поверить. В чудо.

— Когда едем?

— Через два часа самолет. Если тебе интересно — могу изложить маршрут.

— Нафига. Я меньше всего балдею от такого спонтанного трипа, и не хочу добивать себя окончательно, купаясь в подробностях моих будущих мучений. Я прицепом пойду.

— Ок. Тогда вперед за твоим чемоданом. Мои вещи собраны.

— Мои тоже. Они в машине.

— Совсем забыла… ты всегда видишь все вокруг на шаг вперед… это мне в тебе всегда очень нравилось.

Билл хотел ответить что-то умно-колкое, потом ироничное… потом просто ухмыльнулся, махнул рукой, ах, оставьте, мол, эти ваши лести… получилось не сильно убедительно. Бросив на столик двадцатидолларовую банкноту, он поплелся вслед за Никой, стараясь не смотреть на ее фигуру впереди, изгибающуюся при ходьбе и способную сорвать башню буквально с полувзгляда.

Через три дня небольшой вертолет завис над береговой полосой маленького островка в Океании, в сторону съехала дверь, машина сделала отчаянную попытку опуститься чуть ниже, потом вылетели две сумки и на песок выпрыгнул высокий грузный мужчина. Он испуганно пригнулся, заозирался по сторонам и протянул руки изящной темноволосой женщине, чтобы ее подхватить. Как только парочка оказалась на твердой почве, девушка махнула рукой со сложенными в символ мирового порядка пальцами и вертушка принялась быстро подниматься, выполняя сваливание на правый борт. Затем рванула в сторону океана. Еще мгновение — и все стихло.

Белые люди, ошеломленные трехдневным калейдоскопом пейзажей, не сразу обратили внимание на худую фигуру, одетую в цветастую майку и парусиновые шорты. Для вящего сходства с колонизаторами не хватало только пробкового шлема. Впрочем, он наверняка тоже был, если принять во внимание дендизм Джона, граничащий с тонкой иронией.

— Добро пожаловать в рай, друзья! — Джон улыбнулся и распростер обьятья. — Ваши вещи отнесут. Кали, вон ту розовую сумку тащи ко мне в бунгало. А чемодан — в хижину, что я тебе показал.

Джон обернулся на чернокожего парнишку и тот молнией кинулся исполнять приказание.

Билл слегка стиснул зубы, но быстро опомнился, испугавшись, что могут заметить.

А Джон не изменился. Только глаза стали грустнее, и немного больше морщин. Если очень тщательно присмотреться…

— Выкупался в местном эликсире? — Билл похлопал товарища по спине, обнимая. А ведь зла никакого и нет. За этим придурком он и правда соскучился. Только вот раньше как-то не осознавалось.

— Многие знания — многие печали. А какие у меня тут печали? Даже скуки нет, я ее морю сменой декораций. Я завис здесь и в пространстве, и во времени…

Ника обвила Джона за шею и Билл поспешил убраться вслед за парнишкой, боровшимся с чемоданом. Не столько ради приличий, сколько чтобы не терзаться самому.

Вокруг было красиво. Белая полоска песка на берегу, лазурная каемка кораллов у берега, высокие пальмы с характерными кронами — натуральная реклама какого-нибудь кокосового шампуня. Даже не верилось, что подобная красота может иметь воплощение не только на экране телевизора. Оказывается ее можно пощупать, ее можно вдыхать. И ею себя можно окружить.

Было жарко, влажно, но довольно комфортно. Упоительный воздух пропитывал душу своими ароматами насквозь. Билли чувствовал, как идиллия извне проникает в его тело через поры, вместе с воздухом для дыхания, через песок в сандалиях, через глаза и даже сквозь макушку, прикрытую панамой. Он будто растворялся в чем-то теплом, сладком и спокойном.

Деревушка представляла собой несколько разноразмерных бунгало в стиле хижины дяди тома. По периметру плавно, никуда не спеша, перемещалось местное население, в виде десятка разнополых представителей отряда человеков. Поражала красота местных женщин. Кожа их была очень смуглой, но не черной, видимо сказывались испанские или голландские корни. Девушки были изящны, на лицах не было и тени выражения, свойственного жительницам больших городов. Никаких тебе стальных взглядов, надменности, холодности… Даже блядства, зачастую присущего женщинам мегаполисов, совсем не наблюдалось. Креолки поглядывали на шагающую фигуру вице-президента с нескрываем интересом и игривостью, но это было настолько просто и естественно, что Билли даже растерялся поначалу, не зная как реагировать. Он решил улыбаться просто в ответ, справедливо полагая, что улыбка — наилучшее состояние физиономии в незнакомом окружении.

Джон неплохо устроился. Здесь был райский уголок, времени не было, пространство изогнулось в красивый завиток и тоже застыло. Может быть, этот магеллан прав, и мы все просто попусту тратим время, делая все для завтрашнего дня, как будто он наступит и мы будем счастливы вечно. А ведь вариант развития событий, при котором все отпущенное время уйдет на ожидания этого завтра, нам в голову не приходит совсем. Билли пнул пучок сухих пальмовых листьев и с улыбкой смотрел, как эта иноземная конструкция перекатывается по белоснежному песку…

Приготовленное бунгало было скромным, но чистым и аккуратным. Ни малейшего сходства с люксовыми номерами отелей, никаких удобств, циновки на полу, гамак под потолком, плетенная мебель в виде столика и пары кресел. Все. Остальное заменяли яркие туземные картинки на всех вертикальных поверхностях. Крыша, само собой, была выложена из связок тростника, дверной проем завешен цветастой циновкой. Одним словом — ни одна деталь не выбивалась из ансамбля.

Как, все-таки, мы быстро переключаемся… Билли улыбнулся. Еще пару дней назад мир для него имел форму Нью-Йорка, а все остальное было весьма абстрактным… Самолет — отель — город — самолет — отель — город… Просто петля мебиуса…

А сейчас призрачным стало то прошлое, мир трансформировался в волны, ветер, солнце, нависшие над прибоем пальмы… И среди всего этого великолепия Билли ощущал себя вполне странно… комфортно и практически счастливо.

Сумка обосновалась в углу. В условиях первобытного минимализма это был лучший вариант. Билл быстро переоделся, с наслаждением натянул плечами чистую сухую ткань и умылся из небольшого ковшика с прохладной водой. Сидеть в клетке не хотелось, сказка райского уголка требовала внимания…

Кали провел мистера Стоггмана к мистеру Королю. Вот такую вот погремуху ироничные туземцы прицепили Джону. Впрочем, вряд ли он возражал.

Билли на секунду замер перед входом, прокашлялся и пробарабанил тяжелым чернильным пером, — каким образом оно оказалось в кармане? — по створке проема. И только после этого зашел. Ника сидела в кресле и ела какие-то фрукты. От сердца сразу отлегло.

— А где их королевское высочество?

— Ага, я тоже простебала… Джон репертуар не меняет… Не удивлюсь, если его здесь и коронуют. Впрочем, не удивлюсь, если после этого им же и полакомятся на банкете в честь коронации… Не доверяю я как-то диким народам.

— Вряд ли… Здесь райское место… Агрессивность местных жителей не имеет почвы для развития. Я чувствую себя в большей безопасности, чем на Манхеттене…

— Ты такой же романтик, как и Джон… Вечные дети…

Билли махнул рукой и зашагал в сторону океана, размышляя над тем, насколько процентов права Ника… Нет, инфантилизма в нем уже не осталось… А романтизм… Не было его изначально, а теперь и подавно… Вот Джон, тот да, романтик… А сам Билли — нет… Всегда был циничным материалистом.

Король сидел на большом пальмовом бревне возле самой воды, скрестив на груди руки. Практически наполеон, только с легким диссонансом в дресс-коде. Билли плюхнулся рядом и тоже навел резкость на горизонт. Странное ощущение… Он не видел университетского приятеля в пару раз больше вечности. Столько произошло событий… Даже не событий, прошла целая жизнь, впору подводить какие-то предварительные итоги. А вот теперь они сидят рядом, и нет желания делиться прошлым, в котором нет ничего общего, но вместе с тем не покидает странное ощущение чего-то совместного, большого и важного, затмевающего собой какие-то будние мелочи, перевешивающего все былое вместе взятое…

— Как тебе здесь? — Джон прервал свою медитацию.

— Знаешь… Необычно все… Но мне нравится… Правда, захватывает дух и колет в боку при осознании платы за этот рай… Это как запретнейший грех… Нужно бросить все, исключительно все, чтобы им обладать…

— А что у тебя есть такого всего, что жалко было бы бросить?

— Ну, знаете, мистер, мы с вами обладаем радикально противоположными системами ценностей и я предлагаю не заводить диспута, поскольку он не может осуществляться по данному вопросу без общего базиса.

— Не кипятись… Я совсем не хотел тебя обидеть… Сам посуди, как системы ценностей могут быть противоположны, если мы с тобой дышим одним воздухом, перемещаемся в одном пространстве, и пребываем в одном времени? Мы по-разному интерпретируем события, но это всего лишь означает, что кто-то из нас чуть больше заблуждается, а кто-то чуть меньше. А может быть и оба в равной степени. Только, заметь, мы все равно ошибаемся, даже если поровну. А ты прислушайся к своему сердцу. Просто подумай, чем бы ты хотел заниматься, когда будет все, аллес, финиш, я имею в виду, в то время, когда ты достиг всего, что наметил, реализовался, отдал долги… Вот как бы ты хотел провести самые свои ценные годы? как бы ты хотел себя, любимого, побаловать? Ведь всю жизнь печешься о ком-то. Из-за кого-то тратишь нервы, ради кого-то не спишь ночами. Где среди всего этого — ты сам? Есть он? Билл, а цели твои — они для ТЕБЯ ценны? Для тебя сущего? Не спеши отвечать, я-то ответы знаю… ты о себе подумай…

— Ты не можешь себе представить людей, для которых не бывает времени, когда некуда стремиться, учиться и завоевывать, да? А, может, для кого-то счастье и есть процесс?! Ты вечно свои личные мировоззрения возводишь в ранг постулатов мира!

— Так и есть. Только ты подумай как-нибудь перед сном, да после секса, да на свежую голову… покопайся в себе — Билл-настоящий не обманет…

— Пойду искупаюсь, ну тебя, вечно дыму напустишь, где небо, где земля — непонятно… Скажи мне лучше, здесь акулы водятся? И что делать, если я ее увижу?

— Возьми с собой Кали, он присмотрит, если что.

— Этого я и боялся… водятся все-таки…

— Акулы, друг, водятся везде, они постоянно присутствуют в жизни. И в здешних водах, поверь — их наиболее безопасный вариант. Максимум, вавку на теле оставят… Она заживет…

— Я всегда пытался понять… ты внутри — все-таки оптимист или пессимист?

— А натура у меня внутри в этом плане двуличная. Я реалист. Хотя, допускаю, что это может быть просто очень оптимистичная надежда на мою уникальность. Но мне пофиг…

Билл ухмыльнулся, покачал головой, мол, каждый при своих и побрел вслед за Кали по полосе прибоя по дуге к точке, где море больше всего выдавалось на берег, образуя пик лагуны.

Наутро Билл был вероломно разбужен английским лордом с идиотической жавороночной сущностью.

Грязно выругавшись, вице-президент трансатлантической корпорации выпал из гамака, молча постоял, вращая головой в поисках точки следования, понял, что удобств не предусмотрено и снова выругался, но уже тише, с легкими нотками отчаянья в голосе.

— Что, старый багаж в рай не пускает? — Джон с улыбкой смотрел на расстроенную жертву цивилизации.

— Ха-ха-ха… Мне совсем не смешно…

— Ладно тебе… Будет бурчать… До океана сто ярдов, душ и гимнастика в одном флаконе.

— А как насчет…

— Не задавай глупых вопросов. Тебе не приходило в голову приобрести умение находить радости, исходя из положения, в котором находишься, и не отравлять свое существование поисками идеала. Идеалов не бывает…

— Но элементарные жизненные удобства, придающие комфорт, они ведь бывают!

— Бывают… Но раз ты столько внимания им уделяешь, значит, они не такие уж и элементарные… Ты раб вещей, Билли. Рекомендую с этим бороться…

Билл потер лицо ладонями. Спорить сейчас хотелось меньше всего. Почему все всегда думают, что счастье и покой — в отказе от удобств и претерпевании этаких аскетичных мучений. Дети природы, млять. Давайте все повсеместно перестанем чистить зубы и вытирать задницу. И сольемся в экстазе с флорой и фауной…

Океан был великолепен. Живительная влага заставила тело дрожать каждой клеткой от странной радости. Сознание проснулось окончательно, растормозилось и ликовало от чувства общности и с этими волнами, и качающимися кронами длинных листьев, и даже с неизменным Кали, который сидел на берегу и подбрасывал ракушку.

Вот как теперь считать самого себя последовательным в суждениях. Билл фыркнул и нырнул, изо всех сил работая ногами на погружение. Блестящая поверхность наверху танцевала бликами, внизу каустические разводы придавали динамики происходящему, подкидывая сюрреалистичности кораллам, рыбкам, медузам и всему остальному — этакая картина художника-галлюциониста.

Дарящая, как и полагается, успокоение и блаженство.

Джон сидел в своем плетеном кресле, вертел в пальцах тонкую трость, то опуская ее конец на носок теннисного туфля, то подбрасывая его этим носком, перебивая ритм вращением трости между пальцами. На столе стояли плошки со снедью, и Ника уплетала что-то за обе щеки, успевая попутно подкидывать кусочки небольшому сусликоподобному с большими глазами, который забавно подхватывал их ручонками и запихивал себе в рот.

— Хватай, пока свежее! — Джон улыбнулся собственному каламбуру.

— Ты не в том бизнесе самореализовывался. Тебе бы в рекламисты…

— Это вряд ли… не люблю продажные профессии…

— Все профессии продажны в большей или меньшей степени.

— Не скажи. Вернее да, ты прав, только продается разное. В рекламе продается мировоззрение. В розницу. Я против.

— Практически Ницше.

— Он — вряд ли…

Билл откусил кусок лепешки с фруктовой начинкой. Очень недурственная штука, однако.

— Не обольщайся, я тебе это в качестве аванса.

— Что ты… я на самом деле весьма скромно думаю о своих умственных способностях. Впрочем, может, поэтому так и думаю, раз такие способности.

— Сам понял, чего сказал? — Билл отломил еще один кусок пирога.

Джон вскинул проницательный взгляд на приятеля и расхохотался.

Завтрак окончательно развеял недовольство, настроение отбросило первую ступень и уверенно начало выходить на опорную орбиту. Билл блаженно прикрыл глаза и заулыбался.

Вода сегодня явно претендовала на гран-при в номинации "самая лазурная субстанция планеты". Белые барашки переливались пеной, волны раскачивали две небольшие узкие лодки, придавая ощущения американских горок. Билл сидел на носу пироги, выдолбленной из ствола большого дерева, время от времени опускал ладонь и наслаждался упругостью влаги, струящейся сквозь пальцы. Пусть говорят что угодно, но родом мы точно из океана. Песок, рассыпающийся по ладони не вызывает таких щенячьих чувств. Мы есть вода, остальное только опалубка. Или, если хотите, клетка-тюрьма, сдерживающая нашу жизнеопределяющую влагу в геометрических рамках. Более того, что-то подсказывает, что именно эта оболочка попутно с ролью тюрьмы нашей сущности играет еще и роль источника всего дисгармоничного, что в нас есть. Лазурь ведь не может быть негармоничной.

Два гребца ритмично погружали короткие весла, и в эти моменты казалось, что пирога пренебрегает ньютоновскими законами, трение перестает для нее существовать и посудинка рвется вперед, как нечто бестелесное и невесомое. Джон развалился, свесив обе руки с разных бортов, закинув туда же ноги и напевал любимую песню про конец, встречу в синем автобусе и о том, что себе нужно дать шанс, детка. Песнь детей цветов, несмотря на свою трагичность, довольно удачно дополняла мизансцену.

— Это конец… Мой милый друг, конец… Мне не увидеть твоих глаз, впредь… — Ника с Биллом подхватили мотив.

— Да. В отличие от Элвиса, Джимми мертв… Впрочем, в отличие от Элвиса, ему это очень идет, — Джон задрал голову вверх.

— Согласен. Как это ни печально…

— А я думаю, что Моррисон вполне мог бы творить и в наши дни… — Ника вопросительно посмотрела на попутчиков.

— Это вряд ли… Живи быстро, умри молодым… Или превратишься в ширпотреб… — Билли с грустью смотрел в даль.

— Точно. У дорза был только один шанс подарить себе вечность, и он им воспользовался, — Джон резко выпрямился, — Друзья, мы приближаемся, рекомендую смотреть во все глаза.

Прямо по курсу лежал большой атолл, довольно типичной наружности, с кронами пальм, песочком на берегу и пиком небольшой горы посередине. Однако что-то не вписывалось в стандартное представление об океаническом острове. Билли уставился на приближающуюся сушу, напряженно вглядывался в пейзаж, силясь понять, что именно так привлекло его внимание. Понимание пришло внезапно и Билл присвистнул от удивления.

Остров был цивилизован. Среди растительности проглядывали постройки, они же простирались каскадами вверх по горе. Не примитивные туземные хижины то тут, то там, а полноценный город. Такие городки можно встретить на побережье Греции или Турции, но никак не на атолле в Океании. Более того, сходство с европейскими прибрежными городками было лишь в плотности застройки, архитектура же была уникальной, ее нельзя было назвать даже смешением стилей. Несмотря на то, присутствовавшие и колонны, и арочные своды и даже куполообразные крыши — все равно, дизайн зданий был очень аутентичным.

Перпендикулярно прибрежной полосе в море выдавался причал, игравший по всей видимости роль волнореза. Берег местами был укреплен фортификационными сооружениями с развевающимися флагами на длинных флагштоках.

Джон вполголоса переговорил с гребцами и процессия двинулась вдоль береговой линии, метрах в двухстах от конца волнореза.

— Здесь живут иммигрировавшие индейцы майа?

— Я тоже так думал. Правда я считал их ацтеками. Но нет… Впрочем, кто их знает… На первый взгляд — такие же аборигены, как и вокруг по островам.

— Может быть, там какой-то источник слабой радиации и они постепенно эволюционировали?

— Билли, ты расист. — Джон расхохотался. — Это гомо-сапиенс, как мы с тобой. Про какую эволюцию ты говоришь…

— У тебя есть более разумное объяснение?…

— Есть, — Командор резко поднялся, балансируя в тонком суденышке, как на канате. — Только я тебе сейчас не скажу. Ты сейчас не поверишь…

Взору открылась гавань. Вокруг кишели лодки, лодочки, лодчонки и все, что хоть немного напоминало их по стилистике или назначению. Билл видел перед собой месиво из нескольких сотен плавучих средств. И, что самое удивительное — хаоса не было совсем. Участники сейшена выстроились в довольно упорядоченную очередь. К ней примыкали все новые соискатели и эта армада потихонечку продвигалась вглубь гавани. Первооткрывательский кортеж присоединился к ним и сразу же следом пристроилась следующая пара лодок.

На удивление, череда посетителей продвигалась довольно споро, затора не получалось вовсе, причиной была крайняя вежливость участников ралли и, по всей видимости, верно организованная логистика в пункте назначения.

Через какой-нибудь десяток минут путешественники миновали подобие ворот, образованных двумя сходящимися волнорезами и их взору представился порт. По всей береговой линии, очерчивая лагуну была возведена пристань, с двух сторон которой выдавались в море два длинных причала, образуя усеченный треугольник с теми самыми воротами в вершине. Площадь, очерченная сооружением была большой, порядка нескольких гектаров.

Джон произнес несколько отрывистых фраз в сторону гребцов и те заработали веслами, направляя суда от столпотворения в сторону внутренней части волнорезов. Еще минута и компания пристала к удобному парковочному выступу и с удовольствием принялась разминать ноги. Дамба, на которой они стояли, была довольно фундаментальным сооружением. Длиной в пару сотен метров и шириной метра три, она невольно навевала ассоциации с китайской стеной. Под ногами был настил, набранный из плотно подогнанных и аккуратно уложенных досок светлого, почти белого дерева. Посередине волнореза к берегу шла череда шестов с развевающимися флагами на концах. Прямо средневековье какое-то…

Джон уверенно зашагал в сторону берега со своей тростью, Билл вздохнул и поплелся вслед, традиционно стараясь не смотреть на плывущую рядом с ним Нику.

Картину, которую братия увидела на берегу сложно описывать спокойно. Посередине пристани, набранной тем же белым деревом, располагался желоб гигантских размеров. Это был Вавилон в мире желобов. Шириной с добрые полсотни метров, он полого уходил вверх. Но самым впечатляющим было другое.

На краю этого мега-трапа, вдоль пирса, стояли с десяток людей в ярко-оранжевых одеждах. В руках они держали длинные жерди с небольшими оранжевыми флажками на концах. Через какие-то промежутки времени, по команде невысокого пузатого мужичка в красной развевающейся тогоподобной накидке бригада дружно поднимала жерди вертикально и со стуком ставила их на палубу. В сей же момент из ближайшего ряда лодок бодро выскакивала орава приплывших радихонов, подхватывала большие веревочные тюки, из сплетений которых выступала во все стороны разнообразная снедь, и бодренько бежали с ними вверх по желобу. Все действо происходило быстро и слажено, без задержек. Опустевшие плавсредства тут же уплывали вдоль пристани, а их место занимали новые. Такому траффику товаров народного потребления могла бы позавидовать средняя транспортная компания.

— Обратите внимание, друзья, как у них налажена логистика, — Джон с гордостью смотрел на представление, — Сверху поднимают шест с красным флажком и это есть сигнал, что путь свободен. Идемте дальше…

Джон устремился вверх по лесенке, идущей по краю суперспуска, или суперподъема, поди определи, как правильно… Лесенка шла над самыми головами людей и несомые ими тюки были практически рядом. В них был целый мир. Морепродукты, разнокалиберные фрукты-овощи, изделия из ткани и еще множество остального, не поддающегося классификации. Наверху канал заканчивался площадкой с очередной цепью жерденосцев, на этот раз в синих накидках. Перед каждым воином тьмы располагалась квадратная яма. Грузчики подходили к этим ямам и скидывали туда часть груза. И тут же ближайший страж поднимал вертикально свой посох и муравей тащил свою ношу дальше.

— Вот здесь происходит оплата. Натуральный обмен. Соискатели отдают от пяти до десяти процентов принесенного. Примерно, на глаз, никто особо не заморачивается точными подсчетами. Ребята понимают, что главное скорость. Это вам не европейская жадность.

— А если скинут меньше таксы?

— Все просто до гениальности — не поднимут жердь и ты не сможешь пройти.

— Но так ведь могут требовать сколько душе угодно… Монополия, насколько я понимаю?

— Как это ни странно звучит — все дело во внутренней культуре принимающей стороны. Они всегда требуют правильно. А зачастую и меньше… Смотрят на принесшего, страждущим скидка.

— Робингуды, млять, — усмехнулся Билли.

— Или коммунисты, — подхватила Ника.

— Просто люди… — Джон сощурился от солнца, — высокоразвитое общество.

В момент, когда все жерди оказались поднятыми, старший из стражников поворачивал рычаг, укрепленный коротким концом, и в небо взмывал красный флажок.

— Умно…

— Да, ребята отжигают, согласись… Это цветочки, дальше смотрите, не зевайте.

Дальше и в самом деле начиналось самое интересное. От площадки тянулся проход, можно даже сказать траншея, метров около трех в ширину и не более десятка в длину. Траншея выходила к квадратному бассейну, метров десяти шириной с голубоватой жидкостью, по консистенции напоминающей воду.

То и дело раздавался низкий глухой удар, сопровождаемый мелкой барабанной дробью, и в этот самый момент содержимое бассейна оживало и реагировало на возмущение раскатами ряби и волн. И теряло всякое сходство с жидкостью. Это был уже газ, легкий, на взгляд, практически невесомый. Казалось, еще мгновение и он улетит в атмосферу. Но нет, тамтамы стихали, эфир покачивался в купели еще секунду, замирал и вновь принимал вид воды. И так — до следующего воздействия.

Несуны по одному подходили к ванной, погружали свои тюки, и сразу же вытаскивали их наверх за кожаные ремни, которые оставались намотанными на руку. Всплески снова превращали раствор в газообразную субстанцию, только локально. Вытащенная торба тут же уносилась по боковому ходу, ведущему вниз к морю, в сторону от места выгрузки.

— И это все? — Билли изо всех сил пытался удержать глаза в орбитах.

— Все. Согласись оч-ч-чень сложный техпроцесс! — Джон расхохотался, подпрыгивая на носочках и весело глядя на спутников.

— Мать… — Билли сглотнул, — И больше ничего не требуется? Это и вся санобработка?

— Вся. Боковой проход ведет к небольшой погрузочной пристани, где многоуважаемой братии остается оседлать свои тачанки и двинуть домой. Там логистикой тоже управляют, чтобы не было давки, там тоже довольно интересно, но мы сейчас туда не пойдем. Вам придется поверить на слово.

Билл махнул рукой, о чем говоришь, мне и увиденного, мол, выше крыши, и вновь уставился на чашу жизни. Ритм от барабанов был неритмичным, вернее ритм был очень сложным и растянутым во времени, но, скорее всего это была именно музыка, потому что ощущения какофонии не возникало. Психодел. Своим глазам не верить сложно, но… Может быть, этому богатенькому придурку пришло в голову повеселиться и он потратил миллиончик-другой на декорации…

Вице-президент снова быстро окинул взглядом картину, простиравшуюся у ног. Сотни лодок, целый остров с постройками. А самое главное газ-жидкость. Такой в природе нет.

— Ущипните меня, — пробормотал бедняга.

— Могу навернуть по спине тростью. Хочешь?… — Джон слепил на солнце веселым оскалом.

— Если это поможет избавиться от сюрреалистичного окружающего — можешь даже по голове…

— Тогда не буду. Не поможет. Билли, это реальность. Никакого обмана.

Билл взялся за голову руками и затряс ею, как эпилептик. Такого не может быть. Их корпорация тратит полмиллиарда в год в поиске способов хранения и транспортировки быстропортящихся товаров. А дикари… Как они умудрились такое придумать… Готов биться об заклад — ни один представитель всех научных учреждений цивилизованного запада не сможет выдвинуть даже примерную, даже псевдонаучную гипотезу, хоть как-нибудь объясняющую происходящее.

— Я не знаю, что это, как это и откуда это. Но это, вашу мать, должно быть у нас. Сейчас же!

— Я тоже так подумал почему-то. Идем договариваться.

Город был красивым, ровные улочки, чистые до блеска в глазах, сплетались в сетку. Невысокие изящные дома с балюстрадами и покатыми крышами, покрытыми все тем же белым деревом, создавали уютную, такую домашнюю атмосферу, что в душе просыпались прямо-таки щенячьи чувства. Дороги были без тротуаров, что говорило об отсутствии какого бы то ни было транспорта. Впрочем, никаких специальных средств, судя по всему, и не требовалось — городок казался миниатюрным. Возникало ощущение, что рукой подать буквально в любом направлении, несмотря на то, что собственно весь, довольно немаленький, остров был городом.

А даже если и можно было придумать длинный маршрут — неспешный темп жизни обитателей и свежий, наполненный чем-то цветочным, воздух нивелировали напрочь и эту проблему. А темп неспешности был возведен в ранг абсолюта. Он был и в походке местного народа, разодетого в яркие разноцветные накидки, чем-то напоминавшие римские тоги, но только на первый взгляд; и в неспешных певучих мелодиях, доносившихся просто отовсюду, не мелодиях даже, а каких-то мантроподобных гармониках, заставляющих дышать легко и с улыбкой смотреть на окружающую красоту; и, как это ни парадоксально, в легком биении ветра и смешении ароматов, переходивших один в другой, даже радикально отличающийся, плавно и совсем без осязаемой границы.

На улицах было довольно людно. Островитяне улыбались друг другу, обменивались фразами, повсюду звенели веселые нотки, и вообще, атмосфера была если не праздничной, то праздной точно.

— Обратите внимание, у них совсем нет уличной торговли. И в целом, город представляет собой одну общину с единой структурой и иерархией. Никто из местных не работает в полноценном понимании слова. Без всякого зазрения совести они эксплуатируют население окружающих атоллов. Причем делают это довольно тонко. Если вы заметили, во время освящения, или как там его назвать, даже не знаю, ну пусть будет во время обработки, каждому приехавшему позволяется нести к святилищу только одну торбу с харчами. И только одному человеку на транспортное средство. Таким образом, они исключают массовое дистрибъюторство их услуг. Можно, конечно, подогнать с дюжину лодок и проинициировать большую партию для перепродажи, но это пресекается. Человеку, уличенному в приторговывании благодатью, доступ к чуду будет закрыт на долгое время. Отлучение они подбирают индивидуально, исходя из провины. Однако, каждый желающий из населения окружающих островов может с большим энтузиазмом поработать на благо островитянской родины и в награду получит питание и на выбор — или продукты или доступ к обработке определенной партии товара для перепродажи и, соответственно, разрешение это делать. Желающих много всегда, недостатка в рабочей силе нет и жители этого чудесного атолла ведут себя, как патриции, наслаждаясь жизнью и всего лишь управляя менее удачнорожденными собратьями.

— Карл Маркс по ним плачет. Или Че Геварра.

— Кто бы говорил, Билли. Такой пролетарий, даже хочется сделать знак рот-фронт.

— Да нет, это я так, с общечеловеческой позиции. Ты же знаешь, я всегда был против эксплуатации человека человеком. Правда, в душЕ, я ведь жесткий практик, а лучшего способа организации труда, к сожалению, еще не придумали.

— Кстати, о практицизме. Здесь он возведен в ранг абсолюта, просто математическое общество. Например, никто не воспитывает детей индивидуально. Потомство тут же помещают в специальную, назовем ее так, школу, где с самого раннего, практически младенческого возраста, будущей белой кости прививают должное воспитание. Этим они убивают несколько зайцев, упрощая, например, социальную составляющую жизни пар, контролируя дух, образование и культуру подрастающего поколения и, внимание, друзья, эффективно борясь с проблемой кровосмешения. Как это ни цинично звучит — они обменивают определенный процент своих детей на аналогичное количество потомства с других островов, по заранее достигнутой договоренности. Да, имея такой, жизненно необходимый для всего региона ресурс, можно окружающих прогнуть очень сильно. Остров получает свежую кровь, а остальные острова тоже, наверное, довольны. Или уже привыкли.

— Какой кошмар! — Ника с ужасом смотрела на Джона. — Отдавать своих детей в приют, зная, что их могут запросто обменять, как щенят. Неужели на острове не находится противников этой практики? Ведь должны же просыпаться какие-то родительские эмоции, чувства!

— Я же говорю, у всех тут должное воспитание и мировоззрение. И, к тому же, никто никого ведь на острове не держит. Попасть сюда жить извне — невозможно. А покинуть остров и строить свое счастье в любом другом месте — всегда пожалуйста.

— И много таких желающих находится?

— Диссиденты есть в любом обществе, правда, здесь их очень немного, и удаляют их с острова очень оперативно.

— А кто решает, и в целом, кто вершит тут правосудие и определяет кого куда и сколько раз?

— Верхушку пирамиды, причем бессменную, представляет каста жрецов. Они отбирают лучших детей, причем прослеживают, чтобы обязательно хотя бы один из родителей имел местные корни. Этакая элита. Для жрецов существует отдельная школа, на всех этапах воспитания — жесткий контроль с многократным просеиванием и отсеиванием. На выходе получают жреца высокого качества. Который занимает один из определенных постов. Сначала махать жердями и организовывать товарооборот, потом, опять же, в зависимости от личностных качеств — либо в судебную систему, либо посвящают в хранителей процесса обработки, либо еще куда-нибудь. Такие бойцы нужны повсюду… — Джон подцепил концом трости валяющийся на дороге фрукт, подкинул его в воздух и ударом хорошего бейсболиста отправил вверх по улице, чудом не задев прохожих.

— К списку плачущих присоединяется Томас Мор…

— Подобная организация жизни высвободила для аборигенов множество свободного времени. И даже этому они нашли применение. Поощряется две ипостаси. Спорт и творчество любой масти. Мы, кстати, направляемся в центральный храм, там выставляют лучшие произведения, вам будет интересно полюбоваться. Выставка достижений островитянского хозяйства. И, я вам скажу, такая концентрация сил приносит весьма положительные плоды. Аборигены обладают очень высокой культурой. У них совсем нет вредной рефлексии. Основополагающая их философия — нахождение гармонии со всем окружающим. И получение удовольствий от жизни. В управлении занят относительно невысокий процент населения, и среди них — подавляющее количество жрецов. Остальные просто катаются в масле…

— А как быть с природной агрессией? Она ведь живет в каждом человеке. Насколько я поняла, подобные райские условия существования загоняют темную сторону сущности глубоко вовнутрь. Но ведь это бомба замедленного действия… — Ника взяла Джона под руку, Билл сглотнул подступивший к горлу комок. Все-таки не так радужно в датском королевстве, что ж это за напасть такая, ну, сколько можно себя мучить, дурак, это ведь не единственная женщина в мире. Столько лет прошло, а сердце снова заходится, как загнанный зверь…

— Я думаю, что выход темной натуре они дают. Спорт. И, кстати, войны с окружающими островами тоже имеются в их истории. Всеобщее уважение они заслужили не только своим ноу-хау. Давали чертей и не раз… — Джон старался не замечать взгляд Билла.

— А почему они тогда не расширяют свои границы?

— Это следует из их гармоничной концепции. Численность населения поддерживается на одном уровне. Их не может быть больше, чем блага, получаемого от процесса обработки. Иначе ведь нужно будет или работать, чтобы прокормить растущее население, или эксплуатировать завоеванные территории. Последнему они противятся.

— А войны они как мотивируют?

— А никак. Чистая доблесть, наподобие олимпиады. Да и происходит это не так часто. Последнее упоминание о войне относится к двадцатилетней, почти, давности.

— Слов нет… Неужели они сами до этого дошли?

— Всему свое время, Билли, не торопись…

Улочка бежала вверх, дома становились все более нарядными, перед строениями то тут, то там стали встречаться небольшие садики с невысокими цветущими деревьями. Живые изгороди из кустарников с длинными листьями прятали от глаз некоторые дома. Не такое равенство здесь все-таки, как ни крути…

— Это элитная часть городка. — Джон будто прочитал Билловы мысли, — Сюда поселяют по выслуге лет за особые заслуги. Что самое интересное — каста жрецов, имея полноценную возможность узурпировать власть для улучшения собственных благ — этого не делает. Из жреческих привилегий — разве что правосудие. Но не на личное благо. Вы представьте, какую мощную идею им закладывают в головы…

— Джонни, ты стал коммунистом.

— А здесь не коммунизм. Здешняя модель общества вообще уникальная. Хотя, в целом похожа на нечто, близкое к социализму.

Улочка расширилась и вывела к большой площади. По всему периметру она была очерчена кустарниковой изгородью и казалась полностью закрытой, попасть на это лобное место можно было только одним путем.

В глубине, у дальнего ребра площадного квадрата монументалилось внушительное строение, напоминавшее гибрид китайских пагод с древнеегипетскими пирамидами. По сути — это была ступенчатая пирамида с правильными гранями и с большими окнами вдоль каждого яруса. А китайскости придавали загнутые вверх элементы балюстрад на гранях пирамиды. От того места, куда выходила на площадь дорога, прямиком к зданию вела череда жердей с традиционными флажками, уже белого цвета.

— Странная страсть к флагоустановству… — Ника, задрав голову, рассматривала иконостас.

— Здесь любят отделять цветом значимые элементы. А почему именно флаги повсюду… Кто знает… Вообще, флаг имеет сакральное значение, не находите? Этот кусок развевающейся материи символизирует, наверное, душу… Или ее устремления… Или сам процесс бытия… Биение на ветру…

— Ты стихи писать не пробовал? — Билл с усмешкой смотрел на философа.

— Пробовал… Не получается… Для этого, Билл, талант нужен. А какие у нас с тобой таланты…

— Мне не хочется себя хвалить, но надеюсь, что все-таки есть.

— Это гордыня, дружище… А гордыня — это плохо. Затмевает разум. Чем, кстати, мешает прогрессу, за который ты так ратуешь.

Билл пожал плечами, махнул рукой в сторону флагштоковой дорожки, сделал вопросительный взгляд, дождался кивка в ответ и пошел вперед, чтобы больше не смотреть на Нику.

Вблизи здание казалось еще более внушительным. Огромный вход в виде арки усиливал монументализм, подчеркивая поистине гигантские размеры пирамиды. Сразу за входом начинался большой зал, при взгляде на который первой приходила мысль о музее.

Зал был битком набит всяким рукоделием в виде картин, скульптур, композиций и иных творческих поделок. Компания разбрелась, глазея по сторонам, как школьники в лунапарке. Джон примостился на постамент небольшой статуи и с усмешкой наблюдал за друзьями.

— Это просто удивительно! — глаза Ники были круглыми и блестели от восторга. — В это просто невозможно поверить! Картины и скульптуры великолепны, тот, кто трудился над ними, имеет большой, нет, просто огромный вкус и чувство стиля. Причем, многие из них выполнены в такой технике и стилистике, которой я ранее никогда не встречала…

— Это и логично. Замкнутый социум. Вдали от остальных значимых очагов традиционной цивилизации. Интересно иное. Интересен уровень прогресса в сфере творчества, для замкнутой системы это крайне сложно. — Билл поправил на носу солнцезащитные очки.

— Я вас вполне понимаю. Сам пережил такие же чувства. Здесь выставляют лучшие работы. И многие из них вполне претендуют на роль шедевров. Предлагаю не задерживаться. Нас ждут, сначала дела, потом эмоции.

В конце зала была лестница, ведущая на второй этаж. Она была выполнена с винтовым изгибом большого радиуса. Вдоль нее, по стенам, продолжалась музейная выставка. Ника буквально брела, спотыкаясь об ступеньки, не в силах оторвать глаз от красоты. Работы были выполнены в абсолютно разных стилях. Здесь были и абстракции, и реализм с сюрреализмом напару, были портреты, натюрморты и так далее, без конца и края. Возле одной картины Ника замерла. Она была выполнена в тонких-тонких цветных линиях, которые переплетались между собой, разлетаясь в стороны радугой цвета. С первого взгляда, это была простая хаотичная паутина. Ника перевела взгляд вверх по рисунку, линии вдруг заплясали и неожиданно приняли осмысленную форму. На картине было море, склоненные пальмы. Небо в облаках и солнечный закат. Картина была тонкой, едва уловимой, но очень изящной и такой красивой, что дух захватывало. Ника попыталась рассмотреть пейзаж получше, перевела взгляд и все это великолепие заструилось и исчезло, вновь превратившись в хитросплетение цветных линий. Надо же, мимолетно как… Секунду назад был целый мир и вот его нет.

Ника заморгала, пытаясь вернуть картинку. Линии вновь ожили, начали сплетаться и, когда ценительница искусства остановила взгляд, выдали изображение. Оно было совсем другим, не таким, как в начале. На леди смотрело лицо пожилого мужчины с тонкими, одухотворенными чертами и умным прищуром глаз. Он был в островитянской накидке и со свитком в руке. Его глаза смотрели в глаза девушки с каким-то немым вопросом. А может быть и ответом на какой-то безмолвный вопрос вопрошающей.

Мгновение, вновь бегущие линии, снова новая картинка. Причудливое животное, похожее на броненосца, копошится в большой куче сухих листьев. Ника переводила взгляд по картине, выхватывая все новые и новые рисунки, как загипнотизированная не могла оторваться, вновь и вновь с блуждающей улыбкой погружалась в виртуальный мир, с нетерпением ожидая, что же будет на этот раз. Потом спохватилась, собираясь окликнуть спутников, никого не было, она одна стояла посреди лестницы.

Как это может быть? Человек не может так рисовать. Холст не может таить в себе такое многообразие… Этому шедевру место не здесь. Он достоин гораздо большего. Ника, как лунатик, шла вверх по лестнице, пошатываясь и не в силах прийти в себя, пока не наскочила на широкую спину Билла и больно не ударилась об нее носом.

— Там, там… Вы должны это видеть… Билли, пойдем, скажешь мне — ты видишь то же самое, или я сошла с ума от жары…

— Что, натолкнулась на паутину жизни? Да, знойная работа. Как-то ты быстро из нее вынырнула, меня в свое время от нее отводили за руку, — Джон обнял бедняжку за талию, — Билл, потом посмотришь, тебе сейчас нужен незамутненный рассудок.

— Кто это нарисовал? — Ника потирала нос ладошкой и смешно моргала глазами.

— Есть тут один старикашка. Если не будем тормозить здесь — мы с ним познакомимся. Поскольку именно к нему и направляемся. Он создал этот стиль, паутину жизни, есть неплохие работы его учеников. Но до мастера им, конечно, еще далеко…

Старикашка, о котором шла речь, оказался статным высоким старцем, такого можно фотографировать и переносить изображение на какую-нибудь икону на манер православной. И даже одеяние, в виде традиционной накидки белого цвета — вполне подходило.

Дедуган сидел в небольшом плетеном кресле и задумчиво смотрел в окно. Но тут же поднялся навстречу делегации, как только они вошли. Высокий темноволосый юноша спешно подскочил к метру и подхватил его под руку. Патрон улыбнулся, качнул головой и мягко отстранился. Сделал пару шагов навстречу компании и остановился в ожидании, сложив руки на груди, склонив голову и приосанившись. Весь его внешний вид был эталоном зрелого достоинства, мудрости и доброты. Даже в воздухе стало как-то теплее.

Джон на правах предводителя выдвинулся вперед, приложив левую руку к сердцу и сделав полупоклон, как заправский вельможа. Гены берут свое. После этого он медленно пошел вперед, делая за спиной знаки, чтобы остальные тоже снимали ручник. Старик произнес несколько певучих фраз чистым голосом и слегка улыбнулся.

— Он рад нас приветствовать на острове, видеть в добром здравии и остальное стандартное бла-бла-бла… — перевел предводитель дворянства.

— Ну и от нас передай ответное бла-бла в том же духе. — Билл тоже приложил руку к месту, в котором, как он рассчитывал, было сердце. Джон усмехнулся украдкой и проскрипел в ответ длиннющую фразу, довольно складно. Ника с Биллом даже переглянулись с удивленно поднятыми бровями.

Гуру выслушал с благосклонным видом и запел в ответ.

— Престарелый мистер интересуется, с каким делом пожаловали гости. Давай, вице-президент, тебе сдавать.

Билли выступил вперед, заложил руку за спину, прокашлялся и посмотрел в глаза старика. За время своей динамичной карьеры уже в такое количество глаз пересмотрел. И в твердые, и в бегающие. В хитрые. В циничные, презрительные, возмущенные, надменные, просящие, иногда даже умоляющие. Часто — просто в злые.

Взгляд старика был не таким. Он был спокойным и добрым. С легкими искрами ироничной веселости. Такой отеческий взгляд. Биллу почудилось, что воздух смягчился, стал комфортным, солнце стало чуть более ярким, а краски начали наполняться сочным цветом. Вице-президент даже зажмурился на мгновение, правда сделал это в тот момент, когда прокашливался перед началом спича — не хватало еще, чтобы этот туземец подумал, будто он, Стоггман, дает слабину.

— Меня зовут Билл Стоггман. Я вице-президент корпорации «Доннер Вол Фудс». Это очень большое предприятие, имеющее в своих активах одну из самых больших розничных сетей в мире, собственную транспортную компанию и сеть складских мощностей, которая охватывает порядка пятидесяти стран на этой планете. Мы занимаемся производством, поставкой и продажей еды. В настоящий момент времени цивилизация нуждается в нашей корпорации точно так же, как нуждается в питьевой воде. Нас некем заменить…

Джон, который синхронно каркал по-островитянски, на этих словах усмехнулся и покачал головой. Но исправно перевел.

— Так вот, — продолжал Билл, — наша компания, и, в частности я, как один из определяющих компанию людей… — Джон ухмыльнулся еще раз, правда, теперь в сторону, чтобы спутники не заметили иронии, — восхищены вашими достижениями. Много лет мы тратим огромное количество финансовых и человеческих ресурсов для улучшения нашей логистической сети… Джон, а он понимает? Откуда им знать про логистические сети?

Джон кивнул, не останавливаясь, и положил ладонь горизонтально в воздухе, мол, продолжай, я всё переведу и все всё поймут.

— И одно из главных направлений — поиск средств и способов транспортировки и хранения быстропортящихся продуктов. То, что я увидел у вас на острове — это просто уму не постижимо! Вы сделали возможным невозможное! Благодаря вашей методике обработки продуктов мы сможем значительно снизить затраты, а соответственно огромное количество товаров станут более доступными.

Эту фразу Джон переводил с каменным лицом и закрытыми глазами. Пусть чешет. Я ведь за него, а не за медведя. Но какой циничный сукин сын этот Стоггман.

— Более того, — увлекаясь и заводясь, Билли распалялся и в его глазах заплясали азартные огоньки, — в глобальных рамках, на уровне нашей цивилизации, использование вашего способа обработки высвободит колоссальное количество ресурса, который можно будет использовать для развития в других направлениях. И, я вам скажу, величина выгоды, которую получит человечество, будет таковой, что все мы, как минимум войдем в историю. Ваш остров, его мораль, уклад жизни станут знаменитыми. У вас появятся последователи. Вы сможете значительно расширить ваши границы.

Старик молча слушал, чуть прикрыв глаза и склонив голову набок. В моменты, когда Билли делал паузы, он чуть оживал и кивал, чтобы продолжали, дескать, я слушаю, слушаю, все понимаю, не останавливайся.

— Ваша маленькая цивилизация, о которой мир ничего не хочет знать, сможет громко заявить о себе. Вы можете сделать мир счастливее! Для этого мы предлагаем вам продать нам методику обработки. Мы готовы предоставить вам лучших специалистов для обучения, уж за этим дело не станет. Называйте цену, мы за ней не постоим, мы честные партнеры!

В воздухе воцарилась пауза. Старый мистер задумчиво медленно-медленно качал головой из стороны в сторону, а честнАя компания, как первоклассники смотрели на него, с вопрошающим выражением на лицах. Неожиданно дедуган запел в ответ.

— Продать? — Джон переводил вполголоса совершенно бесстрастно, он совсем не забивал собой голос дедушки, не передавал интонаций и в целом выходила не то песня, начитанная репом под аккомпанемент певучей музыкальной темы, не то закадровый перевод.

— Продать? — повторил дед, — вы предлагаете продать истину, оставленную нам предками? Вы хотите, чтобы мы оценили нашу историю и культуру в каких-то единицах и обменяли ее? На что? Что вы дадите нам взамен? Мы долго и счастливо живем в нашем раю. Мы не знаем бед, мы благодарны судьбе за такую участь. Как это все можно оценить?

— Наверное, я неверно выразился. Ваша история и ваша жизнь будет всегда в ваших руках. Сколько вас здесь? Десять тысяч? Вы поддерживаете постоянной численность населения, вы зажаты рамками. Биологическими. Социальными. Мы предложим вам свободное расширение колонии. Вы, все вы, сразу попадете в разряд самых богатых наций мира. Вам станут доступны множество благ, о большей части которых вы даже не слышали. У вас высокоразвитое общество, насколько я успел заметить. Но во многих областях, особенно технических, вы сможете прогрессировать очень сильно. И очень быстро. Я оценил ваши культурные и творческие достижения. Благодаря нашему сотрудничеству множество стран и огромное количество людей смогут оценить это так же, как я… — Билли крыл по площадям, чувствуя, что инициатива почему-то ускользает. Ну, ничего, должны же быть верные слова, тем паче, что все правильно говорю. Найдем дорожку. — Вы ведь убеждены в верности вашей жизненной философии? Разве не есть высшее достижение философа — всеобщее приятие его мыслей. А дело, которое мы сделаем вместе — будет весомейшим аргументом в вашу пользу. Если вам претит оценивать ваш ресурс — сделаем проще. Мы организуем компанию на паритетных правах и будем, как партнеры получать прибыль. Мы с вами потратим достаточное количество времени, чтобы найти паритет, и чтобы все остались довольны долевым участием. Важно принципиальное согласие сотрудничать. Мы протягиваем вам руку, чтобы быстро вытащить на олимп. И это только потому, что вы этого достойны. Ну, и себя, конечно, не обидим… — Билли рассмеялся и подмигнул старому жрецу, придав своей физиономии максимально возможный дружелюбный вид.

Старый вождь молча смотрел на Билла. Взгляд был очень твердым. Но по-прежнему незлым. Он практически не изменился. Только стал чуть печальнее. Порыв ветерка сквозь распахнутое окно расшевелил длинные седые волосы. Подручный деда подошел ближе, остановился в шаге за спиной старика, чуть правее и с любопытством разглядывал белых людей. Старый аксакал медленно водил взглядом по лицу вице-президента, становилось слегка не по себе. Пауза затягивалась. Не сдаемся. Ждем и молчим, должна же быть хоть какая-то реакция на мои слова. Если, конечно, абонент не выжил из ума.

— Я понял, что вы хотите мне донести. — Старик перевел взгляд на Джона, потом на Нику, кивнул, обращаясь ко всем троим. — Приглашаю вас остаться на нашем острове и провести здесь чудесный вечер. Мы рады гостям, а вы — особо дорогие гости. Кроме этого господина, — старик положил руку на плечо Джона, — никто из вас не интересовался нами, мы попросту никого не видели. И теперь очень рады вашему вниманию. Завтра, когда солнце будет высоко и перестанет подниматься выше, мы снова встретимся. И я скажу наш ответ. Пусть в вашем сердце будет мир. — Жрец приложил левую ладонь к сердцу и коротким кивком показал, что аудиенция окончена.

Когда троица оказалась за дверью зала, Билл шумно выдохнул воздух через ноздри и вытер пот со лба. Даже не успел заметить, когда он выступил. Сколько все длилось? Несколько минут, не дольше… И это были самые тяжелые переговоры в жизни. И, пожалуй, одни из самых коротких.

Лишь однажды, несколько лет назад, когда наводили мосты для размещения тридцати гипермаркетов в Японии, было нечто подобное. Узкоглазые молча выслушали десятиминутное выступление тогда еще директора по развитию, потом помолчали минут десять, затем старый японец, сидевший чуть поодаль кивнул и молча удалился, а двое его сподручных тут же приступили к обсуждению деталей контракта.

— Вполне в стиле, — Джон вращал трость между пальцами, — я же не думаю, будто ты ожидал, что старик с воплем «о, благодетели!» кинется заключать нас в свои объятья.

— Но конструктивизма могло бы быть и побольше. Он меня точно понял? Джон, будет обидно, если из-за неточного перевода…

— Иди нафиг.

— Ну, не обижайся, в таком деле каждая мелочь важна. Стоит упустить хоть…

— Иди нафиг два.

— Ладно… но я ведь все правильно говорил — это важно. Я допускаю, что колумбовский вариант с зеркальцами и бусиками здесь не пройдет. Но, согласитесь, нам есть чем удивить пусть и культурное, но все-таки первобытное общество. Я исключительно про техническое развитие, не стреляйте в меня.

— Билл, пойдем, посмотришь картину, — включилась Ника, кто о чем, а голый о бане…

— Пойдем, конечно. Но каково, а… я никогда себя так не чувствовал… как безусый юнец… Даже когда таким был.

И продуктовый магнат, ворча, поплелся вслед за спутницей. Джон задумчиво смотрел им вслед еще какое-то время, потом подошел к окну, поставил трость к стене, оперся руками на резной оконный проем и закрыл глаза. Прошлое опустилось на плечи, придавив своей невесомой тяжестью… Вот они с Биллом сидят в пабе, пропускают пинту за пинтой и бесконечно спорят. Вот старенький профессор права вызывает Джона и перед аудиторией разносит его реферат, а Билли горячо вступается… Хорошо помнилось то лето, которое они с Биллом и его подругой Никой провели на Ибице… Музыка, молодость, драйв, море… какое было море, сказочное… А вот и вечеринка, на которой Джон с Никой долго болтают о какой-то ерунде, потом, вдруг, потеряв голову, сбегают… Джон так четко вспомнил подробности той ночи, что сердце заколотилось, как живое, как тогда… луна бесстыдно смотрела в окно и великаны-деревья осуждающе качали головами — не смей, как ты потом будешь смотреть ему в глаза… Помнил он и то сладкое адреналиновое счастье, с которым он все-таки посмел… Взгляд в глаза другу он тоже помнил. Билли молча вел машину, Джон сидел рядом, Ника примолкла на заднем сидении… Эта тягучая тишина, об которую со звоном можно сломать ногти… Вдруг по щеке Билла покатилась слеза… потом сильный удар, боль в затылке… Когда Джон очнулся, уже подоспела скорая, полиция… искореженный фиат, обнявший бетонную тумбу всей своей грудью до самого багажника и взволнованное лицо Ники с ссадинами и рассеченной бровью… Билла увезли раньше, и больше они не общались…

За окном была площадь, флаги трепетали на ветру, плясали синхронный танец в такт экзотическим деревьям ниже по склону острова, им поддакивали волны океана, который поглотил все вокруг до самого горизонта. Рой суденышек, рвущихся за чудом, подпрыгивал, как мелкая перкуссия.

Мир движется, он постоянно находится в движении. Иногда кажется, что оно хаотичное, бессмысленное, ни к чему не стремящееся. Но иногда, в редкие моменты просветления, будто пелена падает с глаз и на мгновение, такое мимолетное, что многие даже не замечают, приоткрывается часть занавеса и начинаешь ощущать, как все вокруг, и самого тебя, влечет общим движением, по какому-то немыслимо сложному закону. Безапелляционно и безудержно.

Джон зажмурился на секунду, судорожно глотнул несколько раз воздух, подхватил свою игрушку и пружинящим шагом отправился искать остальных.

Нашатавшись по острову до максимальной степени отказа всех конечностей, команда расположилась на уютной террасе большого дома почти на самой белой набережной, в стороне от шума и гама порта, вдали от центрального проходняка, свойственного любому городу, хоть и медленного здесь, но все равно лишающего ландшафт безмятежности и первозданности. Более уютной резиденции не сыщешь. Ужин был разнообразен, несложен в своих компонентах, обилен и вкусен. Джон ловко извлек откуда-то из недр жилетки бутылку бордо и вечер стал не только томным, но и полноценно украшенным. Билл растекся по креслу, вытянув и уложив на другое кресло ноги, пыхал сигарой и улыбался.

— Закинь руки за голову, — Джон тянул вино маленькими глотками, откинувшись, запрокидывая время от времени голову и поглядывая на товарища.

— Так? — Билли растекся еще больше и картинно заложил обе ладони под затылок, разведя локти широко в стороны.

— Ага. Обратите внимание господа и дамы, так выглядит «человек крайне удовлетворенный». Тупиковая ветвь эволюции.

— Сейчас бы еще «Таймс» и я бы замурлыкал.

— «Таймса» нет, можешь зашипеть.

— А и хрен с ним, все равно хорошо.

— Кстати, мы общались сегодня практически с вершиной местной социальной пирамиды. Молодой человек, присутствовавший на лобном месте, между прочим, совсем не прислуга, как вы могли бы подумать по своему невежеству, а второй человек в государстве и, по совместительству, лучший ученик старого мистера. Нам еще предстоит его общество, он непременно явится нас навестить. Живой такой парнишка, смышленый.

— Позондируем у него почву насчет настроений другой стороны.

— Его молодость совсем не означает наивность. Абы кого здесь в космонавты не берут, поверьте на слово.

— Так ведь и мы не йель заканчивали.

— Это точно, — Джон рассмеялся и глотнул вина. Старина по-прежнему нравился ему своими шутками.

И, правда, не прошло получаса безделья, как на террасе появился давешний юноша в сопровождении аборигена постарше. Юноша спокойно, без пафоса, надменности и самолюбования отдал несколько распоряжений, его абонент мгновенно испарился и молодой полководец присоединился к участникам тусовки, запросто плюхнувшись в кресло рядом. Он пропел несколько фраз и вопросительно посмотрел на Джона, ожидая перевода.

— Ну, вы поняли, да? Как мы устроились, нравится типа ли, и тому подобное…

— Ага. — Билл лениво кивнул. — И ты ему все такое прочее — что естесСно.

Джон быстренько состряпал какую-то фразу, снабдил ее улыбкой, легким поклоном и приложенной к сердцу рукой. Парнишка радостно улыбнулся и закивал головой.

— Приступим, — Билли неторопливо повернулся и сбил пепел в переделанный под пепельницу кокос.

Рекогносцировка показала, что в генштабе мнения разделились. Идет спор о необходимости или невозможности сотрудничества с иноземцами. Но, поскольку, мнение паренька совпадает с мнением учителя, а доводы учителя более умны и весомы — хитрый заместитель нашел возможным сбежать из окружения государственных мужей и провести вечер в компании таких интересных чужеземцев. На вопрос — какое же мнение разделяют эти два уважаемых господина, паренек улыбнулся и ответил нечто вроде «все равно узнаете, зачем спешить». На что Билли с Джоном переглянулись, удивившись такой двусмысленности ответа.

Но наиболее интересной, вынесенной за вечер информацией, была история возникновения чуда обработки. Первооткрыватели слушали во все уши, боясь пропустить хоть слово. Молодой оратор, польщенный таким вниманием, тараторил без удержу, увлекаясь и совсем по-ребячески жестикулируя. Несколько поколений назад на остров пришел человек, он появился неизвестно откуда, просто возник. Прожил он с гостеприимными островитянами немного времени, грустил о чем-то, общался с местной братией и что-то писал вечерами на берегу океана. Потом, однажды, белый человек пришел к старейшине деревеньки, с которым завел приятельство, выражавшееся в бесконечных беседах и спорах, и долго-долго что-то ему рассказывал, рисовал и убеждал в чем-то. Наутро он исчез. Точно так же, как и появился. Старейшина просидел весь день, взявшись руками за голову, потом вышел к народу и сообщил, что человек из неизвестной земли больше не вернется, он очень благодарен за гостеприимство и, в качестве выражения благодарности, дарит островитянам чудо. И тот, тогдашний старейшина, показал пораженному племени обработку. И первым стал нести образ мышления и философии, которая за эти поколения и эволюционировала в образ жизни и уклад общества, наблюдаемый сейчас на этом везучем атолле. Островитяне очень уважают этого чужестранца и из поколения в поколение передают ему благодарность.

Неожиданно. Такой поворот истории был непредсказуем, но хорош хотя бы тем, что, возможно, этот атолл не единственный источник загадочной технологии, и договориться будет проще, по-крайней мере есть альтернатива. Впрочем, обратная сторона медали тоже была вполне очевидна, и посему стоило торопиться.

На вопрос, осталось ли что-то еще после этого чародея — был получен ответ, что остались записи, которыми, собственно, и был занят Конста, так прозвали чужестранца островитяне, почти все свободное время. Билли неимоверным усилием воли сдержал возглас радости и попросил юношу показать им этот артефакт. На удивление, ответ оказался утвердительным, мол, записи сделаны на каком-то непонятном языке, да еще и крайне неразборчивым почерком и без проблем, можете смотреть, все равно вряд ли разгадаете. И это не язык нынешних чужеземцев, он видел книгу у мистера Короля, там совсем другие письмена.

Билли возликовал неожиданно проявившейся наивности паренька и стал умолять его показать записи прямо сейчас. Стоит ли удивляться, что лекция про «неспешность» была снова повторена, а юноша задорно блестел глазами, демонстрируя самую приятную улыбку из имеющихся в арсенале. Пришлось остаток вечера развлекать лентяя рассказами о своей далекой родине.

Время Ч пришло в обед. В большом зале стоял овальный стол, вокруг которого расселась целая плеяда разновозрастных островитян в белоснежных накидках, по другую сторону были подготовлены места для путешественников. Официальности придавали несколько крепких ребят в черных тогах, фрукты на столе и абсолютная тишина на улице, окна были распахнуты и только ветер спасал от ощущения безмолвия.

Компания расселась, Билл с чиновничьим видом посередине, Ника справа от него, почти с самого торца стола, а Джон — традиционно развалясь в кресле, чуть слева и чуть сзади.

Когда необходимая пауза была выдержана, инициативу на себя взяла принимающая сторона в лице главного командора.

— Я пропущу начало, ненавижу, как попугай, повторять одно и то же, — начал переводить Джон, Билли кивнул и приложил левую руку к сердцу на островитянский манер и выполнил полупоклон.

— Вчера наша община столкнулась с вопросом, который впервые за нашу историю вызвал сильные дискуссии и разногласия, — Джон переводил монотонно, как всегда, — Но мы понимаем, что сейчас ключевое время для нас. Мы впервые столкнулись с вашей цивилизацией, и этот факт не может не повлиять на наше общество в дальнейшем, хотим мы этого или нет. Наши устои долгое время делали нас счастливыми на нашей земле, мы отдаем себе отчет в том, что обладаем значительно более высоким уровнем развития, чем окружающие нас племена, но во многом значительно уступаем вам, чужеземцы. Но в этом нет нашей вины. Наш народ ничем не хуже вашего, мы столь же умны, любознательны и целеустремленны. Не наша вина в том, что наша цивилизация зародилась здесь, вдали от остальных очагов прогресса в этом мире. Мы развивались очень замкнуто и были лишены возможности обмениваться опытом с остальным участниками гонки. Вы смотрите на нас свысока сейчас, и, по большому счету, это объективно. Справедливо ли? По нашим меркам нет, по вашим — скорее всего да… Однако, мы не будем вдаваться в полемику относительно моральной составляющей взаимоотношений между народами. Для нас самым разумным будет — получить максимальные выгоды для себя. Так сложилось, что при всей вопиющей разнице в наших мирах, мы имеем нечто, чего не имеете вы, но иметь для вас очень важно. И это есть наш единственный шанс занять достойное место в общей системе этого мира. Вы полностью правы, мы достойны, если не олимпа, то, хотя бы уважения и партнерского отношения. И мы обязательно реализуем этот шанс. Принципиальный ответ, которого вы так добивались — да. Вместе с тем, наши мерила ценностей кардинально отличаются от ваших. Мы, имея ценный инструмент, не можем в настоящее время полноценно им воспользоваться, хотя бы потому, что абсолютно не представляем ни выгоды, которые вы нам сулите, ни количество этих выгод. Мы не можем оценить адекватность вашей цены за наши знания. Мы не боимся быть обманутыми, но ощущаем огромную ответственность перед нашими будущими поколениями, поскольку второго шанса уже не будет. Отдав сейчас нашу обработку, мы, возможно, и получим прогресс ситуативно, но весьма велик шанс, что необходимость наших знаний гораздо выше для вас, чем мы даже можем себе это представить. Поэтому, сейчас вы не сможете получить нашу технологию. Мы абсолютно застрахованы от силового захвата наших знаний. Носителями тайны является узкий круг посвященных, но ни один из них не сможет повторить чуда сам. Без этих людей ничего работать не будет, а по отдельности они для вас никакой ценности не представляют, поскольку знают только свою, узкую часть процесса. Только верховный жрец знает все и передает знание своему ученику, тот своему и так далее.

Билли барабанил пальцами по столу, Ника все время переводила взгляд с Джона на вице-президента и обратно, вид у нее был растерянный. Мистер король выглядел спокойнее всех. Его глаза были полуприкрыты, лицо не выражало никаких эмоций, никакого выражения, казалось, что он вообще в процессе не участвует.

— Что же тогда вы предлагаете своим принципиальным согласием? — Билли не выдержал и первым нарушил паузу, мысленно послав себя за это в жопу.

— Ответ очевиден и для нас, и, полагаю, для вас. Мы должны если не уравнять наши системы ценностей, то хотя бы узнать вашу. Попросту понять ее. Для этого нужно устранить пробел в знаниях, который мы имеем. И путь мы видим тоже только один. Поскольку, для полноценного представления о мире вне нашего острова, необходимо быть полноценным представителем этого мира, придется кому-то из нас стать таковыми. Мы соберем группу молодых людей, разного возраста, от самого мала, до возраста, когда у них начинают расти усы, а вы дадите им полноценное образование в разных направлениях, точно такое же, как вы даете своим детям. Они проживут у вас столько времени, сколько для этого потребуется и полноценно проникнут в идею вашей цивилизации, познают ее блага, они и будут нашими проводниками. Потом, они принесут эти знания нам, а мы при их участии будем решать вопрос цены. Только так. Вы можете не тратить попусту слова, решение окончательное и больше поднятый вами вопрос мы рассматривать не будем, какие бы аргументы вы не привели. Это сказал я.

Старый жрец поклонился, потрогал сердце в знак прощания, улыбнулся, перевел взгляд на людей в черном, коротко им кивнул и медленно пошел к противоположному от путешественников выходу из зала. Каждый из коллегии проделал то же самое, неспешно, один за одним. Зал опустел. Ветер из окна продолжал свою песенку, трепал волосы на голове Ники, глаза Джона блестели сквозь щелочки век, он катал языком по щеке изнутри и ритмично поднимал и опускал брови. Вид Билла относился к категории «человек оторопевший», говорить он сейчас не мог, старый жрец напрасно этого опасался.

Наконец, Джон ожил, хлопнул ладонью по ручке кресла и поднялся.

— Я ими горжусь. Они меня не разочаровали.

И молча пошел прочь, вращая трость между пальцами, как заправский фокусник. Билли долго смотрел ему вслед, не то с возмущенным, не с расстроенным выражением на физиономии, потом грязно, как только мог, выругался, поднялся, оттолкнул ногой кресло, так сильно, что оно едва не опрокинулось, забалансировав на самой грани, поддел ладонью вазу, стоявшую на столе, направил ее в окно и поплелся вслед за Королем.

Через неделю Билли сидел на своей сумке почти у самой линии прибоя и смотрел на горизонт.

— Прощаешься с раем? — Джон возник неожиданно, как чертик из шкатулки. Костюм колонизатора, трость и неизменный Кали чуть позади.

— Нет. Все равно вернусь ведь, к чему лишние сантименты. Грустно отчего-то…

— Конечно. Сказка заканчивается, начинаются суровые будни.

— Для меня в моих буднях ничего сурового нет. Хорошего в них гораздо больше. Не в том дело… у меня ощущение, будто начинается какой-то этап. Или заканчивается. Я еще не понял толком.

— Лучше думать, что начинается, чем заканчивается.

— Это смотря, какой этап.

— Точно. Ладно, не суть. Сегодня прибыл отряд скаутов. Грузятся на мою яхту.

— И как они тебе?

— Хорошие. Отобрали самых лучших.

— Я вот думаю… они наша последняя надежда… Дети — пластилин, и чем младше, тем бесформенней. Вылепим из них американцев.

— Попробуй. Только сомневаюсь я… Да и надзирателя к ним выделили самого лучшего. Дед отпустил своего пасынка. Ты не смотри на него свысока, стержень у юнца что надо. Не перешибешь. Он своих детишек сбережет островитянами. Впрочем, это мнение мое… Да, кстати, он передал тебе обещанный артефакт их древнего гуру. Вождь разрешил. Оказывается, этот загадочный Конста отнюдь не забывал эти записи. Он их выбросил. Сказал, что ничего ценного в них нет. А туземцы сберегли.

Джон достал из внутреннего кармана толстую тетрадь, сложенную пополам и настолько старую, что было удивительно, как она не расползается в пальцах.

— Ну-ка, дай гляну, — Билли не оборачиваясь протянул руку и удивился тяжести пожелтевших страниц.

С ветхой затертой обложки смотрело лицо. Берет со звездочкой, кудри, разметавшиеся на ветру и взгляд вдаль, свойственный только этому, ставшему классическим, символу бунтарства.

— Че Геварра… — прошептал Билли, заворожено глядя на портрет, — но, какого черта…

Он быстро открыл тетрадь, вглядываясь в страницы, спешно перелистывая их одну за одной, силясь прочитать написанное.

— За такой почерк нужно снова вводить в школах розги. Что это за язык, ты понял?

Джон пожал плечами, хлопнул по плечу товарища, присвистнул в сторону Кали и зашагал в сторону деревеньки, бросив на ходу:

— Увидимся в Нью-Йорке, старина.

Потом остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— Не держи зла…

Вынос

Сверху по броне резко дзынькнуло. Ерунда, мелкокалиберное что-то, пульного типа, старье. Едрить за ногу оператора, поставили еще к уроду. Явно новичок, но это лучший вариант. Новички быстро учатся, азарт у них проявляется почти сразу же, вести начинают все лучше и лучше, если сразу не размажут, конечно, о какой-нибудь левый фланг мотострелковой роты. Видите ли, не заметил на боковом экране, что позиция левого фланга батальона противника сместилась на двести метров к югу. А ты тут, выполняя банальнейшую переброску с поинта на поинт, в сопровождении всего лишь ведомого, попадаешь под перекрестный огонь двух механизированных взводов по пятнадцать боедов в каждом.

Это, попросту говоря — жопа. С ручками, без ручек. Пока допросишься разрешения на перевод в ручной режим, пока эта долбанная электроника переключится, у новичков-то системы, как правило, нечищеные, да еще им лень в юниксовых разбираться, сукам, ставят окна, а устав это позволяет. И особо не заботятся о быстродействии. Система в норматив укладывается и порядок. А тебе этот десяток секунд — минометный огонь или того паче — гадость какая-нить, вроде бластоида. Треть брони точно нахер, и вот тогда все пульное старье тоже становится опасным. Пока переключишься сам, пока переключишь ведомого, пока свалишь — сто пудов или боеблока нет, или гравитационный модуль разбит и ты не плывешь, как в техдокументации указано, гордо огибая препятствия, а тебя колбасит, как говно в проруби, из стороны в сторону. И стрелять прицельно уже точно не можешь. Нихрена себе перебросочка, да?

Но хуже, если оператор как раз не молодой. А такой, задолбанный, уставший от жизни вечный лейтенант. Не тот, лейтенантик, что по мобилизации, умняшка, с вузовским образованием. Ну, не его же вина, что с хреновым, потому что из мухосранска… Нормалек, военная кафедра была — в операторы механизированной пехоты. Доверить что-то сложнее стандартного боеда — идиотизм, а так нормально — сидишь за пультом, солдатик сюда, солдатик туда. Вспышка, солдатика нет — тебе взыскание. Чтобы трибунал был — что-то неординарное нужно сделать, ясное дело — десятый год человеки на шарике херачат друг по другу, если за каждый просранный боед операторов отдавать под трибунал — нагрузка на военные кафедры страны не вынесет такого бремени.

Так вот нет, этот урод не такой. Он как раз в юности был великолепен. Он водил боевые единицы изящно, как учили в военной академии. И в механизированные операторы он шел сознательно. Традиции семьи. Дело нужное, по ходу, только вот не все попадают наверх. Всех много, верха мало. И сидит он уже второй год здесь, а до этого три года на дальнем востоке, а до этого с пяток по разным локальным компаниям. И ему уже сорок, задолбало все, быт неустроен, жена бросила, потому что пьет, как не в себя. Вот ему ты действительно похрен. Он тебя изначально на гражданке презирал, даже когда никакой войны не было. Он и тех, обычных парней, что сейчас операторами по мобилизации, за людей особо не держал, а уж пушечное мясо из рабочих кварталов — ему всю жизнь абсолютно до одного места. В молодости он не гасил их из карьерного стремления, рейтинг портить — последнее дело, а сейчас суку уже ничего не сдерживает. На заслуженного ветерана закрывают глаза, важно чтобы норму боерасхода особо не перебирал, и все путем.

В шлемофоне щелкнуло, сквозь легкий треск помех, отчетливо раздался голос ведомого:

— Петрович, ничего страшного, это живая сила. Боедов у них нет, смотри…

Петрович резко вынырнул из своих раздумий. Будто он не знает, ему и на экран смотреть не нужно. На пятый год этого ада начинаешь шкурой ощущать численность врага. Шестое чувство работает безотказно. В этот раз пронесло, ведомый и сам бы справился.

— Второй, уничтожить противника.

— Ща! — салага, но хрен с ним, какие уж тут уставы, тут самое боевое единство по несчастью. Нет, панибратства, никогда он не допустит, но и зачем человека в глупые рамки запихивать. Он тебе спину прикрывает.

Пальцы на гашетке управления привычно нащупали выпуклости спусковых крючков блочных пулеметов, два движения ногами — верхняя платформа пришла во вращение и в проекцию прицельного экрана попали подсвеченные фигурки, копошащиеся между развалинами метрах максимум в двухстах. Ну, и зачем было под боеды подлезать… Не тронь меня, я не трону тебя, у меня банальная переброска. Глаза я на тебя закрою. Но нет, восточная кровь, гарячий, очэн гарячий. Получите. Естественный отбор, братья по разуму.

Точка схода трасс плавно переходила от фигурки к фигурке, даже на среднем увеличении. Опыт давал свое. Виртуозная работа, если кто посмотрит со стороны. Точные верные движения. Рокот боковых турелей, бьющих короткими очередями, был музыкален. Можно было делать даже что-то наподобие старинного микса в стиле драм-н-басс. Все же, хоть какая-то развлекуха. К концу боевого цикла дуреешь от эмоциональных качелей, когда щемящее чувство опасности перекатывается в неимоверную скуку и обратно. Бывает рывком, бывает постепенно. Это выматывает очень сильно. К тяготам физически привыкаешь, работа, как работа. Перегрузки, правда, это тоже херня еще та, от нуля до двести кеме за три и пять секунды раз десять за день. Но человек — самое приспосабливаемое существо. Раз надо — значит надо. А морально очень тяжело. И каждый от тоски спасается по-своему, кто стихи сочиняет, программульку натихаря ставишь и на основной клавиатуре вполне можно набирать текст и сохранять файлы. Это запрещают, потому что программуля, бывает, виснет, либо во время переключения в боевой режим, либо просто так ей что-то не понравилось, и в самый интересный момент работы по тебе чего-нить крупнокалиберного, ты, как дурак, молотишь по клавишам, пытаясь перезагрузиться. Этим, как правило, ведомые развлекаются, старший подстрахует. Хотя бывает, что и старики. Но это, если второй — хороший. Песдюлей в случае чего дадут, но сильно не наказывают.

Наиболее отчаянные — лазают в саму систему для наведения тюнинга. Это и трибуналом грозит, и просто опасно. Отключиться от оператора на поле боя — смерть. Системы молчат и не включаются. От передвижения части отстаешь и вообще у всех с экранов пропадаешь. Все, нет тебя. Обожженные останки таких героев выставлены на кпп любой части, чтобы каждый, прибывающий или покидающий основное расположение, детально мог рассмотреть, как оно бывает, прежде чем лезть ручонками куда не надо. Зато скорострельность можно повысить раза в два, надурить счетчик боеприпасов, чтобы по шапке за перерасход сильно не попадало, значительно улучшить управляемость боеда и автоматизировать многие функции, прям как у спецназа, только тогда еще и перепаивать электронику нужно. В общем, надо оно ему или нет — каждый решает для себя сам. У старых волков, вроде Петровича, всегда есть корешок в ремонтной бригаде, он все сделает нормально, фурычить будет. Самому лезть — ну его нафиг, жизнь дороже.

А вот ведомый Петровича, Леха, салабон, постоянно что-то настраивает. Чуть какая пауза — тестирует, шебуршится, дает короткие очереди, если нет режима тишины, конечно. Ниндзя-черепашка…

У Петровича хобби было другим. Чтобы наигрывать что-то современное — битности маловато. Шесть пулеметов одного калибра, два другого, лазер, прикольно ухающий, но энергозатратный; бластоид тоже просто так не применишь, ну, много по-крайней мере; две ультразвуковые пушки — эти пожалуйста, только приветствуется; ракеты — эти только по делу, кретинизм их тратить просто так, их мало, они нужней всего в бою; пару минометов да жужжание платформы. Вполне можно состряпать такой себе классический микс в стиле электротехно, драм, грандж или даже соул, есть и такие мастера. Потом обрабатывать придется, конечно, но программулина для этого хоть реже виснет, за звуковую систему отвечает отдельный компьютер, максимум — связи лишишься секунд на тридцать… Ну, минуту, ладно…

— Первый, бочку добавь, вообще красота будет… — прочеканил голосом Лехи шлемофон.

— Ага, малая народность за развалинами, турель не достает…

Миномет вжикнул, выходя из гнезда. В створе боевого экрана появилось оранжевое пятно, которое заскользило по земле в районе цели, повинуясь цепким пальцам первого. Четырех хватит, а потом порежу и замиксую. Гуп, гуп, кумулятивные мины покинули дом, гуп, гуп, низким басом. На двухсотметровом удалении наверняка оценили. Там поднялось облако пыли с расходящимися в разные стороны протуберанцами и раздался душераздирающий вопль, слышимый даже сюда. Ну, а кто говорил, что война — это прикольно… И сам не рад, но нас ведь не спрашивают.

— Усе, кажись… — второй запарковал турели.

— Оператор, если вам интересно, уничтожили отряд живой силы до взвода, — Петрович с трудом сдерживал язвительные нотки.

— Пятнадцать-один, поняла… А откуда они взялись?

Мля-я-я-ять… Баба… Ну, почему именно нас… Да что ж за непруха такая. От одного урода переставили, тот хоть оперировал боль-мень, правда, сцука, все время вперед выводил, карьерист хренов… И на тебе, поставили бабе… Едрить, откуда они взялись, на тактический экран посматривать надо, хотя бы иногда, и никто ниоткуда браться не будет.

— Слышь, красавица, тебе там игрушки, а мы тут живые. Хорошо, бластоида мобильного у них не было… А кабы был? Мы же в походном порядке шли, в режиме спокойной обстановки. Нас размажут по бутерброду, пока ты там в клавишах будешь путаться…

— Ребята, простите, я первый раз на фронте…

Петрович зажмурился. Молчала бы уже, коза… На фронте она… Кофе принес кавалер какой-нибудь с цветуечками? Чтобы воевать было приятнее…

— Слышь, вояка, еще раз нас так напорешь и я рапорт пишу.

— Я буду стараться, честно-честно…

Молодняк, гы… Ну, кто бы еще перед боедом стал оправдываться. Обстановка требовала и конец связи. А она нет — в голосе испуг и переживание… Интересно, она красивая?

— Ладно, подруга дней моих суровых, не нервуй. Пронесло на этот раз. Там пехота была. Ты просто внимательней, мы очень хотим домой вернуться.

— Поняла… Конец связи…

Первый защелкал по клавишам, паркуя турели и миномет. Что там с нашим шедевром… Слушаем… В ушах раздался ритмичный трескот в четыре голоса, который закончился низкой бочкой. Нормально, можно сводить, хороший трек получился.

— Петрович, мне нравится… Сведешь когда — маякни, я послушаю.

— Заметано, второй. Ты не зевай давай, слышал, кто нас ведет? Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Конец связи…

А до конца боевого цикла десять дней. Если все будет хорошо. А будет, куда оно денется. И десятидневный отдых. Казарма, нормальные харчи, а не эта боевая питательная смесь с приторным вкусом через трубочку. Человеческий душ. Водомассажная обработка в кабине боеда раз в сутки — вещь необходимая, но с нормальным душем ни в какое сравнение не идет. Кореша вернутся. Не все, конечно… Старая традиция, навернем спирта за тех, кто не пришел… А в глазах каждого щенячье счастье — не меня обмываем… В общем, все как обычно… Десять лет… Уже и забыли, как это, без войны… Какие же мы, человеки, уроды… Держались, держались почти сто лет, ну, локальные конфликты вроде Ирана не в счет, там сами виноваты, звезду поймали в бороду. И вот, получите. Колбасимся по бывшей Восточной Европе, одно название осталось, даже ландшафт изменился… Да и в Старом Свете не многим лучше… хотя бы, радиация стала падать, уже хорошо…

А вообще — уже на спад идем. С годец баталий не было, когда по пятнадцать тысяч боедов с каждой стороны клали в день. Про живую силу молчу уже. Кто их-то считает? Проредился род людской, может хоть потомкам дышать легче будет. К миру все идет, это каждый дурак уже чувствует. И тем обиднее будет сейчас запечься в этой консервной банке.

— Пятнадцать-один, продолжаем движение, точка следования изменена. Перемещаемся два-двадцать, улитка пять, квадрат бэ-один. Скорость двести, обстановка спокойная, следование походным маршем. Время следования — час, сорок минут.

— Ты точно все поняла? спокойная, это если на тактическом экране нет красных, оранжевых, лимонных, фиолетовых, розовых значков. Никаких, кроме зеленых. И синхронизацию тактической обстановки проверь, дискретизация пять секунд, млять, а не как эти пидорасы написали — допускается до десяти.

— Да-да, я знаю! — ее голос был взволнованным, — у меня отлично по оперированию. Просто отвлеклась в прошлый раз…

Ну, едрить, точно, кто-то шоколадную конфету принес.

Ладно. Работаем. Походный марш — самая та штука. Режим энергосбережения, оружие не просто запарковано, оно убрано в пилоны. Радиотишина. Минимум освещения. Кондиционирование падает на двадцать пять процентов. Тебе же нихрена не нужно шевелиться, когда боед шествует походным маршем. Энергия — золото. Минимум всего. А твой долг — дышать реже, чтобы сэкономить драгоценный ресурс. Если научишься замедлять работу сердца — представят к награде, наверное… Спать? Ну, предполагается, что ты должен спать во время перехода. Вы бы спали? Хотя, если оператор классный, можно дремать, просыпаясь, конечно, по очереди с ведомым, раз в пятнадцать минут. Но все-таки спать. А с такой козой, как у нас, будешь сидеть, вцепившись руками в гашетки, а локтем подпирая рычаг перехода в боевой режим. Вот все-таки, какие мы обезьяны. На заре, когда на вооружение поступали первые боеды, все управление было вынесено на центральный пульт с удобными сенсорными переключателями, дисплеями и клавиатурой. Но опыт активных боевых действий показал, что пилот боевой единицы на сто процентов лучше контролирует обстановку и управляет оружием, если все основные, многократно повторяемые функции вынесены на рычаги, педали, переключатели и тумблеры. Пульт есть, как и раньше, в спокойной обстановке только им и пользуешься. Но когда по тебе начинают шмалять со всех сторон, а еще, если ты вдруг в ручном режиме, все конечности заживут отдельно от высокоразвитого сознания. И воюют сами, как сотню лет назад на допотопных, бронированных железом танках.

Может все-таки поспать… Нормальная девочка, судя по голосу… Напугал я ее своим рыком. Будет внимательной, я надеюсь.

— Второй, ты как настроен?

— Спи, первый. Я точно не буду, ну ее нафиг, эту институтку. У меня под ложечкой сосет, у инстинкта самосохранения истерика.

— Ну, а я посплю. Буди, если что.

Второй расхохотался шутке. Все-таки нормальный у меня парень ведомым. Не часто такое бывает.

Чтобы быть пилотом боеда, нужно иметь определенный склад характера. Или врожденную пофигичность к собственной судьбе. Тебя перебрасывают, развертывают, бросают в бой абсолютно без твоего участия, данке шон, что хоть сообщают, что сейчас с тобой будут делать. А твоя задача — воевать. Стреляй и будет тебе вечная слава. Чтобы перейти в ручной режим и хоть на какое-то время стать хозяином своей доли — нужны веские основания. Пилоты до хрипов и конвульсий умоляют операторов о ручном режиме. Потом привыкают, пытаются договориться, мол, ты нормально относись, переводи, когда я тебя прошу, я тут же вернусь, когда опасность минует, если не веришь — ты же всегда можешь сам меня дернуть. Обрезать глоток свободы, наступить на горло песне. Есть нормальные операторы, дают без вопросов. Но их тоже ведь жучат не по-белому, если свободы много. Рейтинг ручного режима им перебирать нельзя. Боед должен воевать без сантиментов. Тогда эффективно получается. А так, когда пилот шкуру свою спасает — он уничтожением противника не занят.

Мысль плавно ускользала, сознание вяло-вяло пыталось ее ловить, но это так, скорее для проформы. Вот уже что-то несуразное…

Андрей Петрович, молодой парень, двадцати семи лет отроду, уснул сном, который не прервать ничем, кроме атаки. Пять лет за пультом боеда, как он выжил — многие не понимали в принципе. Это при максимальной жизни боевой единицы в пять месяцев в условиях фронта. Об этом не говорят, кто бы тогда в пилоты ходил, но факт остается фактом. Впрочем, по своей воле в пилоты механизированной боевой единицы типа «Рейнджер» редко идут. Тут все смертники. Однако, есть и сознательные. Это банальные герои. Война всегда рождает героизм. Он требуется обществу, чтобы усилить свою культуру.

Андрея не зря называли по имени-отчеству, а чаще — просто Петрович. Совершенно седой, с пронзительными, грустными глазами и усталым морщинистым лицом — он совершенно не походил на молодого парня. Неторопливый рассудительный голос, в котором явно проскальзывали стариковские нотки, взвешенная речь с большим количеством авторитетности, уверенные движения. Физически, между тем, он был довольно здоров, если не считать многочисленных ранений, ожогов и переломов по всему телу. Но заживало, как на собаке.

Второй, Леха, парняга с разбитной веселой физиономией, пробыл на фронте год, из него — девять месяцев с Петровичем. По батальону давно ходила байка, что Петрович бессмертный. Завалить его можно только вне боевой единицы. Пока он цепляется за гашетки — будет в порядке и сам выберется, и второго спасет. Поэтому вторыми ему ставили в качестве поощрения. А вот Леха задержался. Не последнюю роль, конечно, в этом играли похвалительные рапорты Петровича, да и сам по себе рязанский парнишка воевал очень достойно. Ну, и не меняют его пока.

Сейчас Леха сидел, собравшись в комок нервов, быстро переводя взгляд с тактического экрана на боковые визирные и дальше на прицел, неотрывно обозревая местность вокруг на наличие тепловых пятен и сопоставляя их с данными обстановки боя. Его правая нога уперлась в педаль, на которую Леха перепрограммировал функцию перехода в боевой режим. Руками ведомый вслепую набирал письмо домой в штатном текстовом редакторе. Программист на гражданке, он быстро освоил технику, благо система была очень достойная. Спать не хотелось, адреналин после перестрелки еще не сгорел в топке тела, да и страх не покидал Леху почему-то, не смотря на то, что парень давно уже освоился и привык к постоянному ощущению американских горок, когда душа уходит вниз, в район солнечного сплетения, а в пятках щекотно. Отходить приучаешься быстро, у организма вырабатывается толерантность к постоянной дозе адреналина. А вот сейчас было боязно. Точно из-за девки-оператора. Не верил Леха в способность женщин воевать механизированной пехотой.

Для ведомого, первый номер — отец родной. Ты всегда неотрывно следуешь за ним в порядке, определенном оператором. Как правило, прикрываешь заднюю полусферу, хотя по фронту тоже, конечно, работаешь. В ручном режиме, теоретически, ведущий должен управлять и твоим перемещением, но это идиотизм. Как правило, включают режим скольжения и ты относительно свободен выписывать кренделя вокруг батькиной хаты. Маневрируй, сколько влезет, только отстать сильно не можешь, лишь слегка, снижением скорости. Чуть перешел предел и тебя подтягивает к первому, словно невидимым неводом. А уж для перевода в ручной режим ведомого — должен свет сойтись клином либо в голове у ведущего, либо у оператора, а, вообще, одновременно. Потому, что обоих будут бить сильно и долго разбирать основания для такого кощунства. И пару месяцев обоим на фронте навешают штрафных, даже в самом благоприятном случае. Кстати, почему Петрович не валит из этого ада? У него не то, чтобы выслуга даже, он уже по рейтингу свободным десять раз может быть. Да, штуку придумали — старайся, увеличивай рейтинг и мы тебя демобилизуем. Курвы, млять…

Потихоньку Леха успокаивался, и усталость придавила темечко стотонным весом. Молодой пилот боролся со сном стоически. Обещал, ведь. Да и не лишним будет присмотреть за этой девчонкой. А какой голос у нее, блеск. Женственный такой… или поспать полчасика, Петрович не узнает, да и не просил же он меня в приказном порядке. Кто его знает, что там, в пункте переброски. Лишней собранности не помешает, надо отдохнуть.

Через мгновение боец спал мертвецким здоровым сном.

— Мальчики, подъем… — ее голос был чуть громче шепота, да сам шепот, практически, только чуть-чуть добавила тона.

Ведущий и ведомый мгновенно выпрямились в своих анатомических креслах, отчаянно вращая головами по всем экранам, пытаясь понять, где они и что происходит вокруг.

— Уснули? — оператор говорила с заботой, на которую способна только женщина.

Петрович потер щеку. Спал. И правда, спал. Тело было отдохнувшим, настроение поднялось. Вот это да… умудрился проспать весь марш. Это пипец, если честно, если кто узнает — покрутит у виска пальцем. Дедушка решил покончить жизнь самоубийством оригинальным способом — соблюдая устав.

— Что ты, красавица, уснешь тут… — голос Лехи говорил как раз об обратном.

— Как-то быстро мы доехали, — Петрович с сомнением погрузился в тактический экран.

— Я вас вела в операторском режиме, чтобы вы хоть немного отдохнули.

Ё-ё-ё… Вот почему не трясло, бездушная электроника ведет грубо, ей насрать, что внутри жестянки колбасится живое мясо. Она огибает профиль местности так, как будет оптимальней всего. Оптимальней для скорости перемещения, ограничивающим фактором выступает только допустимая перегрузка, которая совсем не является комфортной. Операторы не заморачивают себя ручным ведением, геморройно это, да и разбить боед об какое-нибудь неожиданное препятствие — плевое дело. Зато как в троллейбусе, летишь плавно, будто на облаке, эти сраные боевые программы так не водят.

— Ты с ума сошла! — голос Лехи приобрел явные нотки ужаса, — ты расшибить нас решила, скорость двести, млять, ты в паштет нас порубишь!

— Не кричи… — было даже слышно, как она надула губки, — я лучшая на курсе по ручному вождению… Для вас же старалась, два часа как белка в колесе…

— Молодой, не бухти… — Петрович проснулся окончательно, — молодец, подруга, классно провела — я уснул, как младенец. Так вести два часа, Леша, не такая уж тривиальная задача. Спасибо, девочка… от всего сердца…

— Так, оставили сантименты, — ее голос явно повеселел, — у вас пятнадцать минут на водомассажную обработку и прием пищи. Время пошло…

Петрович сладко зевнул и лениво затыкал по клавишам пульта. Его кресло повернулось по диагонали кабины и изогнулось так, чтобы пилот смог вытянуться во весь рост. Андрей снял шлемофон и подцепил с держателя нагубник. Придавил его зубами за язычок, плотно присосавшись к воздухоподаче. Через пару секунд в кабину впрыснулись ионизированные частички воды, которые мгновенно смыли все нечистоты с обнаженного тела. Тугие струи воздуха со всех сторон тщательно разминали затекшие мышцы и суставы. Без водомассажной обработки никогда не высидишь тридцатидневный боевой цикл. Она необходима хотя бы два раза в день. Правда, эти суки что-то в последнее время повадились экономить даже на этом.

Экономия, экономия, экономия. Экономить — значит победить. Эта надпись везде. При входе в казарму, в любом жилом блоке. Даже на прикроватной тумбочке. В первые два года войны человечество с азартом размозжило друг об друга неимоверное количество всего, чем обладало. Бьем изо всех сил, победа будет за нами. С конвейеров сходило титаническое количество боевой техники всех родов войск, готовясь стереть противника с лица планеты. После обмена ядерными ударами и массированными бомбардировками все внезапно поняли, что силы остаются равными, уж так мудрая природа распределила альянсы среди воюющих сторон. И придется воевать ручками.

Через два года пришло понимание, что ресурсы землян небезграничны. Еще год в таком темпе и технику просто не из чего будет делать. И умники всех дуэлирующих сторон придумали концепцию боевых единиц. Насколько простую, настолько безжалостную. Техника стала состоять из неразрушаемых модулей: гравитационного, боевых блоков вооружения, системы управления, пульта пилота. Возможности современного оружия настолько велики, что неразрушаемыми можно сделать только эти части, вернее делать неразрушаемым всю боевую единицу слишком дорого, это неимоверно сложная и энергозатратная технология. Оптимальней будет таким нужным свойством наделить только важнейшие составляющие конструкции. А вот все движущиеся части, корпус и кокпит с обезьяном внутри, как бы ни были бронированы — рассыпаются за милую душу. Но и стоят они не так много, как достигаемая экономия — после боя можно сгрести неразрушаемые блоки, собрать из них новые боевые единицы для любого вида войск, посадить внутрь нового паяца и запустить новоиспеченную составляющую мощи армии в общую систему.

Природа упряма. Какими бы ухищрениями ни пользовался человечишко для доказательства собственного превосходства — речь все равно сводится к потерям в численности живых индивидуумов. Техника становится слишком дорогой на определенном этапе войны, в отличие от умного примата, каким бы антигуманным это ни казалось. Железная логика неумолима, а закрывать глаза на нее в ситуации, когда тебе грозит полное уничтожение, никак не получается.

Вскорости подсушили запасы воздушных сил, морских. Это драгоценнейший ресурс, просто так его теперь не расходуют. Восстанавливать тяжело. А вот клепать механизированные юниты из разбросанных по земле ящичков — милое дело. И воевать ими просто, и обучать воевать на них не сложнее.

Душ с зарядкой закончились, настало время завтрака. Кресла вернулись в нормальное положение, бойцы с удовольствием потягивались, ощущая ожившее чистое тело, и с наслаждением затянулись пищевым раствором через патрубки питания. Главное калории. Вкус приятный. Чтобы не расслаблялись, наверное… а может просто экономят ароматизаторы… уроды.

— Оператор, пятнадцатый к выполнению боевой задачи готов.

— Молодцы. Приказов пока никаких. Куда вас заскладировать? — игриво промурлыкала девушка.

— Тебя как звать, юное создание?

— Катя.

— Катюша, ты включи мне ножки, я сам зароюсь. Мы же у тебя новые, рейтинг ручного режима обнулен. Мы спрячемся и тут же отключимся. Делов на пару секунд.

— Ишь, какие! Ладно, что я, не понимаю что ли… Сейчас… — Было слышно, как затарахтела клавиатура под ее пальцами.

Пульт окрасился оранжевой подсветкой. Стала доступной часть меню и под руки и ноги вывелись сервоприводами дополнительные органы управления. Для пилота боевой единицы это просто оргазм. Ты САМ можешь двигаться в любом направлении. Свободу начинаешь чувствовать только тогда, когда она ограничена и заблокирована кем-то со стороны. Без этого она не пьянит, как свежий воздух после душного трюма.

— Петрович, сто метров к юго-востоку, смотри на семь часов, развалины какие-то. Ангар, что ли… Мы влезем.

— Вот скажи мне, молодой, ты бы куда жарил в первую очередь, если бы в месте предполагаемого скопления противника, что в чистом поле, располагался полуразрушенный ангар?

— Дело говоришь, первый, куда тогда?

— Исходя из того, что нас больше не двигают и не переводят в режим охранения — здесь тыл и, судя по всему, нас тут концентрируют. Я буду зарываться.

— Пятнадцать процентов энергии…

— Манал я их энергию. Здесь война, а не бирюльки. К тому же, не боись, раз концентрируют — значит подзарядят.

— Я — куда ты, туда и я.

— Тогда не тормози, у девочки отсчет тикает.

Развернуть лазерную установку и выжечь в земле удобную ванночку с ровными краями — пятнадцать секунд работы. Зато — сколько удовольствия. Матушка-земля принимает с любовью, несмотря на все страдания, которые мы ей причинили, пытаясь поделить. Наверху, на полметра, не больше, остались только визирные устройства и антенны.

— Вот теперь — порядок. Катюша, мы снова под крылом, — Петрович нажатием одной кнопки на сенсорном экране оборвал полет свободы, — сколько времени у нас есть?

— Брифинг через два часа, пока указаний никаких. Обстановка спокойная. Отдыхайте ребята…

Как сладко спится в те моменты, когда подсознание не грызется сотней нерешенных проблем, опасений. Каждый час такого сна можно смело ставить вровень со многими ночами, когда просыпаешься в холодном поту, силясь понять, где ты, и тут же, не успев ответить на этот вопрос, болезненно вздрагиваешь от следующего — «пора или еще пока нет…». На фронте первый вопрос отпадает довольно быстро — через некоторое время становится абсолютно фиолетово, где конкретно ты находишься, потому что везде одна и та же преисподняя.

А вот вторым вопросом здесь задаешься во сне долгое время. Сначала — ответственно выполняя приказы, пытаясь скорее начислить себе баллы и балики за все подряд. Быстрый переход из режима в режим, показатель точности стрельбы и усредненной нормы расхода боеприпаса на нормоединицу целей. Это чтобы ты, сука, не вздумал мало шмалять по врагам. Но и чтобы в белый свет не палил просто так. Улучшаешь этот показатель — сразу десяток балов, и ты на шажочек ближе к родному дому.

Бесы в человеческом лице научились даже нашу боязнь их пекла обращать в усовершенствование наших навыков. И в самом деле — вы берете душонку, запихиваете ее в электромеханическую клетку, из которой она не может никуда деться, размещаете непосредственно в армагеддоне и создание божье мгновенно понимает всей своей шкурой, начиная с головного мозга и заканчивая костным, что выбраться из этой жилотянущей тюрьмы — его главная цель, мечта и событие в жизни одновременно. Сводит судорогами пальцы и катятся слезы сами собой, стоит только на секунду позволить себе задуматься, каким бы счастьем было находиться на пороге из этой резни.

И тебе это обещают. Набери число, позволяющее демобилизацию, или че-пэ-дэ, святую мантру пилота мехбоеда — и тебя отпустят. На все четыре стороны. В рейтинг пилота, эр-пэ, запихивают все — меткость, координацию, экономность, послушность приказам, отзывы оператора, повреждения твоего боеда, мрази даже вероятность поставили на службу себе, и далее по списку — количество уничтоженного врага, удельный вес энергии в каждой производимой операции, это чтобы много не суетился и не нагружал вентиляционную систему. Ведь это дополнительные вольты, так необходимые нам для победы. В общем, в рп включают все, что только можно. Причем иезуитски хитро — самые сложные и унизительные навыки обладают наибольшим весом. Унижай, усмиряй и властвуй. Пилот, научившийся жить с наименьшим количеством движений своего тела, например, мгновенно получает весомый прогресс в рп. Реже испражняйся и почаще отказывайся от водомассажной обработки. Оттачивай даже мимику лица. Не пиши писем, реже пользуйся связью на передачу. Уничтожь в себе все зачатки культуры и мыслей, превратись в дополнение к своей боевой машине.

Правда, набирать прогресс в рп таким путем считается наибольшим западлом на фронте.

Позже, когда наступает апатия, вопрос «пора» принимает оттенок щенячьего скуления — не троньте меня, я не пойду, мама, роди меня обратно… Но и здесь сатанинский рп не оставит тебя в покое. Если совсем не будешь стараться, тебя ограничат в качестве питания, фильтрации воздуха, на казарменном положении не будешь иметь доступа к женщинам, отключат библиотеку, лишат возможности писать домой. И так, условия существования, которые изначально хоть как-то колебались в сторону слабого комфорта, становятся жестко оптимальными, на уровне животного выживания.

И ты стараешься. Наравне с каждым джоулем энергии стране нужна самоотдача. И выбора у тебя нет, будешь против — ее из тебя выжмут.

— «Петрович, какой у тебя рп?» — проснувшийся Леха не знал, чем себя занять, и придумал чатиться с ведущим. Маломощный порт антенны, расположенный возле бокового визира, оказывается, вполне можно пустить на реверс, если немного покопаться в системе и использовать как передатчик с мизерной мощностью, достаточной, однако, чтобы запускать примитивный обмен текстовыми сообщениями между двумя близко запаркованными боевыми единицами. Колебания электромагнитного поля и увеличение нагрузки на центральный процессор настолько малы, что вполне укладываются в норму. Вычислить невозможно. Модуляция зашифрована пятьсотдвенадцатибитным ключом, да еще и замаскирована под легкое фонение аппаратуры. Пареньку, который написал эту программку, нужно ставить при жизни памятник. Это голосишко раздавленного, униженного, скованного по рукам и ногам, идущего на верную смерть, но все-таки непокорного в глубоких уголках души, человека. И вводится она с консоли системы за пять минут вручную. Запрещай, сколько влезет. Поймать нельзя, заставить не пользоваться — пока не научились. Или решили не заморачиваться особо, не усмотрев большой опасности, разве что свободомыслие, но с этим борются иначе.

— «Зачем тебе?» — Андрей Петрович ответил через полчаса, тоже спал, видимо, старый жук.

— «Интересно просто. Давеча спорили с товарищами в казарме, какой у тебя рп уже набит. Одни говорят, что одной уничтоженной техникой ты чепеде в два раза перебрал, но тебя эти мрази не отпускают, потому, что ты энергию не экономишь совсем. Другие говорят, что ты сознательно с фронта не уходишь, будто смерти ищешь. Ты уж прости за откровенность».

— «Нет у меня рп. Мне его не считают. Баллы система начисляет, но я никогда не интересовался. Мне все равно. Мой рп в зачет не идет, я здесь пожизненно».

— «Да ладно… как это может быть?»

— «Такой приговор военного трибунала».

— «Так ведь максимальный приговор — пять лет фронта»

— «Не все равны в нашем социуме»

— «Что ты такого натворил?»

— «Красную шапочку съел».

— «Я серьезно».

Пауза.

— «Ладно. Я просто так спросил. Не бери в голову».

— «Все в порядке, я просто помиксую чуть-чуть, увлекся. Приятного отдыха, дружище».

— «тебе тож»

Как в двух словах написать, почему молодой и перспективный оператор механизированных войск Андрей Петрович Яковец, потомственный танкист, звезда курса и прямой кандидат на сверкающий командный олимп, оказался на передовой с приговором «пожизненный фронт»… да еще, если и сам не понял, как так получилось… Давно это было… Больше, чем жизнь назад. Несколько мучительных смертей прошло с тех пор, и не менее мучительных возвращений с того света. Вечность…

Было утро. Андрей вел машину, как всегда — расслабленный внешне, ухарский в траектории движения и замирании сердец попутчиков, которых угораздило оказаться на сидении пассажира рядом. Особенно, если это оказывались женские сердца. Тогда бахвальский дух его вождения проявлялся еще и в эротичных взвизгиваниях всякий раз, когда пятитонная масса автомобиля выполняла очередной маневр.

Молодой лейтенант таков был во всем. Приученный к порядку с детства в военной семье, он шел вперед, пружиня своими качествами и удальски обходя препятствия. Куда идти — было предопределено с самого начала, не в плотники же. Защита родины — вот главное предназначение мужчины. Наше призвание разрушать, а это единственный способ использовать наши способности во благо.

Высшее военное училище, имени древнего полководца. Как раз начало новой концепции ведения сухопутной войны. Кто мог знать, что только так станут воевать везде, где только можно вести боевые действия, пусть даже теоретически. Война быстро уничтожила последние проблески надежды на свободу проявления воли отдельных индивидуумов, жестко подчинив все и вся единой цели. Гуманизм — поповское слово.

Андрей быстро схватил суть новой военной морали и, обладая недюжинными умственными активами, стал быстро взбираться наверх, благо родословная этому только способствовала. Кто мог поверить, что двадцатилетний младший лейтенант войдет в операторский состав генштаба, получив в управление механизированный батальон специального назначения.

Начало войны придало ускорения юному полководцу. Он воевал изящно. Потери были минимальны, четко спланированные заранее во имя быстрого выполнения поставленной задачи. На проводимые им боевые операции приводили смотреть студентов. Не без греха, сердце наполнялось гордыней, когда он слышал за спиной восторженные и восхищенные охи-вздохи, наблюдавших за его боем.

Поглазеть было на что. Виртуозное оперирование множеством разнообразной техники, отточенные музыкальные движения, когда он выводил на боевой экран сложный участок боя и сам перегруппировывал, выводил в атаку отдельные юниты, включался даже в управление оружием, помогая пилоту уничтожать сложные цели. В операторском режиме вел танки, боеды, артиллерию поддержки.

Это было фееричное зрелище, пара нажатий клавиш и на весь экран растягивалась местность, как ее видит пилот. Бой на экране — красивое шоу. Потом, мгновенно перепрыгивал в режим управления ротой, и на экране вспыхивала более общая обстановка боя. Здесь поле для тактики в широком понимании. Взвод сюда, этих в атаку. Видите, справа, за выступом реки мы потеряли пять единиц. Но взамен отвлекли на них половину сил противника, который опрометчиво открыл нам фланг. Танковую роту вперед, им в помощь — ракетную поддержку. Потеряем четыре танка, к сожалению. Но задача будет выполнена. Обратите внимание — компьютер посчитал оптимальной потерю до пяти танков. Упс, простите дамы, рев боя не для ушей новичков, поэтому звук потише. Честно говоря, душераздирающие вопли пилотов, которых перемешивает там с дерьмом и самому слышать неприятно. Во сне, не дай боже, привидится. Поэтому звук — жестко на фиг. На мониторе победная статистика — потеряно три танка, сэкономлено десять боедов, экономия по батальонным боеприпасам двадцать пять процентов, задача выполнена.

Моральные мучения Андрей душил в самом зародыше. Так воюет весь мир. Кто-то из здания штаба, манипулируя боевыми частями в циничной компьютерной игре, а кто-то — как шпрота на передовой. Люди родились неравными, а война это только обнажает, откидывая ненужные сопли. Самым червоточным был внутренний вопрос — «а сам бы пошел туда, в дантовы круги?», грыз иногда диафрагму, перебивая дыхание, особенно, если с выключением звука замешкаешься. Но молодецкий дух быстро находил способ успокоиться — «Если бы было надо — пошел бы и воевал, как нужно!». Молодой дурак.

В то утро лентеха был пьян. Уже не лентеха, кстати. Старшой. Сложная операция с диверсионной заброской в тыл противника обернулась звездочкой и солидной премией, которую старлей решил тут же прогулять во имя победы. По этому поводу было решено покуролесить на автомобиле по барам в поисках развлекательных приключений. И плевать, что половина бабла уйдет на дорогущую энергию для машины. Уже несколько лет человечество воюет, все недешево, так что теперь, не жить что ли…

Было весело, поздравления друзей, звездочка на дне стакана… Визжащие девицы, сменяющие одна другую на пути из бара в бар. К вечеру экстаз достиг апогея и душа не требовала, а уже истерично орала про праздник. Яковец с шиком припарковал свой бмв возле премилого барчика в самом центре и твердой походкой шагнул в приятный полумрак. Специальные сухопутные войска не пьянеют, гы, салабоны…

Ее он увидел сразу. Короткий жакет, стильная джинса, стекающая по суперским бедрам только подчеркивали красоту леди. Ух, какие дамы бывают. Ноги сами понесли вперед и Андрей устроился рядом, самозабвенно заливая что-то красотке и пропуская с ней новые стаканчики. Побеждаем во всем. Ее карие глаза блестели игривыми искорками, она наматывала локон на палец, слушая. Мир кружился вокруг с бешеной скоростью, сердце колотилось где-то в районе горла. Сознание, подсознание и мозг функционировали совершенно независимо друг от друга, пульсируя в экстазе, все знают, как это бывает.

Потом гонки по ночному городу, медленный танец, прижавшись друг к другу в уютной кафешке на набережной. Молодость может доставить много удовольствия своему владельцу. Сознание работало уже просто фрагментарно. Вот дорога в ее загородный дом. Андрей остановился отлить возле большого плаката, на котором изящная девушка в военной форме призывала молодежь идти в пилоты сухопутных войск. Его тогда стошнило. То ли от циничности людей, то ли от выпитого. Через пару секунд тоска, которая мелькнула в хмельных мыслях, мгновенно утонула в волне адреналина и жизнь понеслась дальше.

Она была великолепна. Теплые губы исполняли такое, что тело парня вытягивалось в струну, а пальцы на ногах норовили скрутиться в трубочки. Андрей дурел от страстного женского тела, впивался в нее с новой силой, рыча от удовольствия. Казалось, что счастье будет длиться вечно. Ведь настоящий рай закончиться не может…

Свет вспыхнул неожиданно, как и положено по всем канонам жанра и лейтенант мгновенно отрезвел. Немая сцена, комичная по своей сути и трагичная по выражениям лиц участников. В дверях стоял плотный пожилой мужчина с очень знакомым лицом. Точнее, оно было бы таким, если бы не было перекошено звериной яростью. Испуганное восклицание пассии вывело из ступора жертв представления и Андрей сел на кровати, нервно потирая бедра, а девушка закуталась в халат, боясь поднять взгляд. Человек в дверях начал покрываться пятнами и только выдавливал из себя скороговорку «ты… ты… ты… сука… ты…», потом вдруг очнулся и побежал куда-то вниз на первый этаж. Герой-любовник не успел даже одеться, натянул на себя только штаны к тому времени, как обманутый муж возник снова на пороге спальни с лучевиком в руках. Андрей вскинул руку, защищая лицо и острая боль швырнула его на пол, а женский визг плавно ушел в пустоту, вместе с утекающим сознанием.

Очнулся в больнице, пробыл без сознания два дня. Приехал отец, горестно качал головой. Ты знаешь, сын, какая буча заварилась… Тебе что, незамужних женщин не хватает в жизни? Ты знаешь, чья она жена? Не зря лицо показалось очень знакомым, видел его по телевизору каждый день… Дело принимало совсем дурной оборот, трибунал ждал только момента, когда Андрей сможет появиться в зале суда. Неравенство общества имеет и такие проявления. Пожизненный фронт. Просто доживи да конца войны, искупая кровью свою вину. И свободен, парень. Добро пожаловать в ад по другую сторону зеркала, оператор.

— Ребята, вы спите?… — прорычала фигура в черном плаще с палашом в руках. Неожиданно… судя по развитию событий, возглас этого средневекового кошмара должен быть другим. Это повергло Андрея в ступор и он не успел нажать на спуск десантного лучевика, хотя терпеливо ждал, пока этот урод, настойчиво раскурочивающий кабину боеда, произнесет свою реплику.

— Ребята, вы спите? — повторил настойчивый женский шепот и ведущий резко дернул головой, просыпаясь и пытаясь понять, где он и что вокруг. Ремень резанул плечо и вернул летящее сознание в тело развалившегося в анатомическом кресле пилота с пальцами на гашетках. Вокруг был полумрак, лишь слегка помигивал зеленым тактический экран, да на центральном пульте блекло тускнели подсвеченным контуром клавиши перехода в боевой режим.

— Уже нет… — Андрей с сожалением пожевал губами, блин, так спалось… ну, зачем было будить.

— Перейдите на запасную, плюс двадцать пять, поговорим…

Лады, двадцать пять, так двадцать пять. Пальцы привычно поклацали по клавишам настройки бортового компьютера связи.

— Второй, ты слышал?

— Ага, я тута, — сонным голосом процедил Леха, — Вот е-мае, мне такой сон снился…

— Мне тоже… такой…

— Перешли? — ее голос был явно взволнованным. — Здесь что-то происходит. Вы у меня были одни, честно говоря, я на вас зачет сдавала… Всего-то три часа оперирования. Но потом что-то случилось, курсантов не отпускают. Мне в управление передали еще десять пар. По штабу тревога, спешно вызываются операторы, во дворе развернули мобильный пульт на четыре тысячи операторских мест. Глядите на тактический экран…

Андрей машинально щелкнул переключателем и пальцем повел масштабирующую планку, меняя крупность изображения. Глаза среагировали первыми и зрачки исполнили букву «о». На предельном для пилота, ротном увеличении, весь экран покрылся мерцающими зелеными точками. Их было много, несколько сотен точно.

— Мать… — выдохнул Леха. — Нас тут дохера, как оказалось…

— Я пролистываю вплоть до армейского масштаба — везде концентрация сил. Что-то будет. Нам сказали, что тревога-один, мы ночуем прямо в штабе, вахта двенадцать часов…

Это при положенных пяти. Сколько же войск они стянули, если центральному штабу не хватает операторов… едрить… Мозг проснулся окончательно. Под ложечкой тоскливо засосало. Ничего хорошего не будет.

— Слушай меня, девочка… — Андрей говорил медленно, вкрадчиво, с теплыми нотками, но твердо, тон не допускал никаких возражений.

— Слушай меня, — продолжил он, — Главное — не волнуйся. Ты должна быть спокойна. Не суетись, если вдруг что-то забудешь — кричи, я помогу. Самое главное, не подставляй наш тыл и фланги. И я тебя прошу…

Он на секунду умолк.

— Очень прошу, — голос стал грустным, — Я понимаю, что вам промывают мозги про слабость человеческой природы. Что вопли пилота слушать не нужно, мы все просим об одном и том же. Да, просим, это наш единственный шанс выжить иногда. Я тебя очень прошу, когда я тебе скажу — переводи в ручной режим. Я не буду злоупотреблять. Здесь будет каша через пару часов. Мы тут не на хоровое пение собрались. Когда начнет колбасить — труба. Нам очень нужно выжить. Здесь всем нужно выжить. Но я обещаю, что попрошу про ручной режим только тогда, когда иного выхода не будет совсем. Ты можешь спасти наши жизни… Я на это очень рассчитываю…

— Но…

— Катюш, молчи, я сказал, а ты подумай… Все равно решать только тебе, мы ведь в одностороннем порядке живем, как черви…

— Я боюсь… — голос девочки дрожал, можно было даже расслышать хлюпанье и шмыганье. Захотелось обнять ее за плечи, прижать голову к плечу и успокоить, нашептывая какие-то смешные глупости.

— А вот этого не стоит! — самому интересно, кому он сейчас это сказал… — Бояться не нужно точно. Тебе ничего не угрожает, до резни тебе пару тысяч верст, если напрямик. Голова нужна ясная, мысль сосредоточенная.

— Я за вас боюсь, дураки… — Катя ревела уже в открытую.

— А ничего нам не сделается, да, Леха? Мы уже пять лет тут штаны протираем, никакая зараза не берет. И в этот раз мы на базу вернемся, и спиртику жахнем. Мы заговоренные с Лехой…

— Да, точно… — Леха храбрился изо всех сил, его голос дрожал, но говорил он довольно уверенно. — Мы с Петровичем уникальные, про нас даже байки ходят. Выживаем в любой передряге.

Старшой усмехнулся… эх, молодость, зеленость… а ведь и самому страшно. При такой концентрации техники в ротном масштабе визирования, несложно посчитать, что на небольшом пятачке собрана сила по-крайней мере четырех механизированных армий. Намечается большой паштет. А неопытных операторов поставят в прорыв.

— " Петрович, что теперь? Что буде-то?" — вспыхнуло на экране окошко самодельного чата.

— " Воевать будем. От нас мало зависит. А то, что зависит — будем делать. Держи мне спину и правый фланг. Не тормози. От нашей скорости зависит здоровье. Врать не буду, Леха, я таких масштабных посиделок не помню… Ты только не нервуй. Если все сделаем правильно — еще бухнем".

— " Боязно что-то… Да и оперирует нас, ты сам знаешь… Малолетка… Боюсь я…".

— " а толку? Все равно ничего не изменишь. Заистеришь и пульт бросишь — сразу придумывай, что на страшном суде говорить будешь. А будут руки дрожать — пользы от тебя будет мало, для тебя же в первую очередь. Поэтому, расслабляйся, дружище…"

Легко сказать — расслабляйся… Сердце тукает уже прямо в горле. Хочется пить. И срать. Мама… Это ж точно конец… Если вы знаете способ сохраниться в точке столкновения десятка тысяч единиц бронетехники, разрывающей друг друга всеми доступными способами — срочно сообщите. Адрес в штабе. Леха разжал зубы, которые непроизвольно стиснул так сильно, что закровоточили десны. Шумно выдохнул, ероша шевелюру. Ладно, прав Петрович, толку истерить…

Нужно работать.

Ведомый углубился в пульт, тестируя систему и проверяя в первую очередь внесенные самовольно изменения. Не хватало еще вырубиться в бою.

Андрей, напротив, развалился в кресле, закинув руки за голову и улыбаясь каким-то своим мимолетным мыслям. Страх был, конечно, такие уж мы твари, цепляемся за жизнь изо всей мочи, не разбираясь, как живем, что чувствуем при этом.

Но бояться Петровичу было просто глупо. Уже перебрал все здравые лимиты, давно должен был ласты склеить. А вот сила высшая дарит упорно день за днем, хотя давно ее уже об этом и не просил… Даст Бог, и в этот раз пронесет. А не пронесет — чего уж там, по ту сторону будет явно лучше, чем здесь…

— Кроты, подъем! Ваша мама пришла, молока принесла! — веселый голос бесцеремонно вторгся в предсмертную медитацию. — Петрович, ты в землеройки записался??

Васька из бригады техобслуживания. Весельчак. И молодец. Ему чего печалиться-то.

— Ну да, типа того. Будь моя воля — я бы отсюда и не вылезал. Ты нам горючки привез?

— И горючки, и колючки, — сверху по кабине затопотали ноги, — давай, интерфейс на бочку.

Андрей лениво нажал две комбинации клавиш. Сверху, на неразрушаемом блоке двигательной установки щелкнул лючок, открывая доступ к зарядным клеммам. Загудел трансформатор.

— Порядок, полный бак. Что с патронами, ворошиловцы?

— У меня девяносто процентов. Но все равно замени… Для намечающейся мясорубки хватит, а вот сколько после нее куковать будем — кто знает…

— Лады, пилоны открой.

Боезапаса, в принципе, достаточно. Но попросить — святое дело, хлеба мало не бывает. Сверху раздался щелчок и бортовой компьютер не преминул сообщить, что запас наночастиц пополнен, запас плазмирующейся среды пополнен, загрузка мин — сто процентов. Ракет — пятьдесят.

— Васька, чего ракет не привез?…

— Нету вам ракет. Ваша рота в прорыв пойдет, судя по всему. Ракеты велено во второй эшелон.

— А как насчет по старой дружбе. Ты ж знаешь, за нами не заржавеет.

— Петрович, режешь без ножа… Мне так не хо потом на губе сидеть…

— Васька, не гони, какая губа! — подключился к диалогу Леха, — будет губа или не будет — вопрос открытый. А вот мы с тобой пересечемся обязательно. Так что давай ракеты по-хорошему…

Васька, маленький вертлявый парнишка в промасленном комбинезоне, скорчил недовольную гримасу. Ты, Леха, выберись сначала из своей жестянки. Потом смачно сплюнул, ругнулся и заелозил рукоятками пульта, висящего на шее и придающего Ваське вид ярмарочного лоточника.

Механическая рука подцепила с транспортной платформы ленту с ракетами и лениво понесла ее к боеду.

— Так, орлы… По пятку ракет я вам накинул. Больше не могу, хоть зарежьте. И вообще, экономить — значит победить.

— Иди в жопу, экономист…

Техник расхохотался, бухнул пару раз по броне тяжелым радиометром — мол, давайте, кильки, не дрейфьте, все путем. Хорошие парни, эх, досадно будет, если их перетрет… Но на все воля божья, типа того.

Васька вскочил на свой транспортник, стал к пульту, зацепился ногами за петли — никакой кабины или сиденья на платформе предусмотрено не было, поднял свой катафалк на полтора метра и заскользил к следующим абонентам.

Самое тяжелое — ждать неизбежного. Особенно такого, от которого волосы по всему телу начинают расти в пару раз быстрее. Сама мысль тогда не дает мозгу нормально вращать свои шестеренки, блокируя все и вся под кожей черепа. Ты не можешь производить никакой больше мозговой деятельности, кроме скулящей тоски и слезящихся глаз. Какое-то время стараешься отвлекаться сиюминутными заботами, потом, выполнив их все, берешься за второстепенное что-то, к которому приклеивается третьестепенное. Потом просто устаешь от самообмана, обмякаешь и все… ты попался. Больше тебя эта зараза из лап не отпустит. К событию ты подойдешь в состоянии моральной амебы, пока резкий впрыск адреналина не отрезвит истерзанную душу. К положительным моментам можно отнести, правда, неизменную толерантность, которую организм вырабатывает к чему угодно, даже к ужасу. Ужас вроде есть, но с ним вполне можно жить.

Леха, начавший привыкать к солдатской соли, трудился над своими любимыми кодами, лишь изредка прерывисто вздыхая и растирая бледные щеки. Да пальцы чуть дрожали. В остальном — это был тертый калач.

Петрович развлекал себя перепиской с барышней. Катя обрадовалась, но тут же написала, что обмен текстовыми сообщениями сохраняется на сервере, а переписка не по делу может строго караться. На что Петрович, усмехнувшись, отправил ей, что именно нужно ввести в консоли системы, чтобы история не сохранялась. Девушка сидела перед монитором, подавшись вперед и вчитывалась в строки, которые отстукивал ей этот странный спокойный человек. Рядом она расположила окошко с досье Яковца, с крупной фотографией, смотрела на черты его лица и мысленно представляла, что он говорит ей это все своим голосом с хрипотцой. Она прониклась к нему странным доверием буквально с первых слов, которые услышала в наушниках. Странно… о человеке ей известен только голос, да безжизненная паспортная фотография. Но как много голос иногда может рассказать про говорящего. А может быть не голос? Интонирование, построение фраз… а может быть обертоны, слышимые ухом, но буквально не интерпретируемые…

Теоретизировать можно сколько угодно, но точно, бывает, слышишь человека, а слова его проникают сквозь твой цинизм, нарощенный организмом за годы взросления. Катюха тарабанила по клавишам, рассказывая ему все подряд. Как росла, где училась. Как началась война. Отец, пилот запаса механизированных войск, был призван через два года. Через месяц пришло уведомление о геройской гибели. Жить становилось все труднее. Денег постоянно не хватало и семнадцатилетняя Катя приняла решение идти на курсы операторов. Контракт предполагает гособеспечение до конца войны. Тесты прошла легко, несмотря на всю их сложность. Служба не тяжелая, нудно только из-за казарменного положения. Но учеба — лучшее хобби, и девочка отдалась ей самозабвенно, с азартом даже, который подстегивался юношеским тщеславием и хорошими отметками.

Андрей тут же ухватился за возможность поумничать и стал сыпать всякими секретами профессии, как из рога изобилия. Катя не успевала копировать текст из окошка и сохранять эти нужные премудрости в личные записи. Там было много интересного. Консольные команды, позволяющие обойти боевую программу, особенно, если все построено на этих дурацких виндах, комбинации клавиш, очень облегчающие жизнь оператора, разные побочные функции рабочих модулей, секреты масштабирования и быстрого ориентирования во множестве окон. Странно, почему этого всего в учебке не рассказывают…

Андрей увлекся не на шутку. В глазах стояли слезы. Оперирование — его конек, он был лучшим. Наверное такую тоску испытывает музыкант, лишившись возможности заниматься любимым делом из-за смертельного недуга. Пытливый ум девушки, схватывающей на лету, доставлял ему истинное наслаждение, по губам иногда проскальзывала улыбка, придавая внутренней тоске ощущение горькой сладости. Эта незнакомая девочка стала какой-то такой… своей… Как Леха, как далекие воспоминания.

Переписываться с родными ему не давали по условиям приговора и одиночество состарило парня ничуть не меньше, чем фронт. Время летело совсем незаметно, беседа перешла на личные темы, потом вообще на нечто абстрактное, но завершать ее не хотелось. Наоборот, как только возникала неловкая пауза, кто-то из двоих судорожно придумывал вопрос, а второй радовался, что есть еще о чем писать. Наконец, Андрей первым очнулся от гипнотического транса и силой отправил Катерину отдыхать. Не хватало еще, чтобы она клевала носом во время рок-н-ролла.

Ее сменщиком был какой-то парнишка, тоже курсант, по всей видимости. По-крайней мере, голос у него был неуверенный и суетливый. Впрочем, какая разница, первым номером была Катя, и на танцы в любом случае поставят вначале именно ее. А с мыслью, что оперировать будет она, пара пятнадцатого уже смирилась.

Андрей поковырялся еще полчасика в своих миксах, потом решил все-таки поспать, здраво рассудив, что рациональность должна быть выше нервов.

Без пятнадцати шесть утра неизбежное решило материализоваться. Катя снова появилась в эфире, дрожа, как осиновый лист:

— Андрюша… — совсем не по уставу пролепетала она, — … Объявили готовность один, артподготовка через две минуты.

Ну, вот и все. Вернее, вот и началось. А вы боялись. Андрей нервно щелкнул пальцами.

— Второй, руки убери с пульта, чтобы не поотшибало. Артподготовка — штука взаимная…

— Петрович, прорвемся. Не впервой, дык…

— Мальчики, удачи вам… Я буду изо всех сил…

Ее голос потонул в шандарахе первого залпа. Микрофон внешних интершумов исправно передал свист ракет, уходящих в сторону противника. И тишина. Три секунды… Пять… Десять… Внезапно пульт окрасился красным, система отчаянно завизжала о ракетной атаке, пилоты вжались в свои кресла, вцепившись скрещенными на груди руками в ремни и уперев ноги в держатели на подножке сидения. Тряхнуло. Раз, второй… Потом мир превратился в непрекращающийся десятибалльный шторм. Глухие удары заставляли семитонный боед плясать, как перышко на ветру, швыряя его об стенки самодельной траншеи, засыпая землей и тарабаня осколками по броне. В принципе, можно было врубить индивидуальный щит, который мощным полем выстраивал облако из наночастиц вокруг позиции, но от прямого попадания ракеты он толком не спасет, зато энергии сожрет — мама не горюй. Вот и не включает его никто. А ударная волна да осколки — привычная музыка солдата. К ней давно все привыкли.

Долбило очень сильно. Петрович сжал зубами самодельную капу, иначе зубы сразу на фиг. Каждый удар проходил сквозь тело нестерпимой болью, это были уже не ушибы, скорее один большой синяк на том месте, где должен быть пилот. Все антенны и визиры были спрятаны под броню, в кабине темнота, что творится снаружи — не видно, но это, скорее, к лучшему. Следующий удар прошел сквозь тело, задержался резкой болью в руке, которая и не думала проходить. Только не перелом. Андрей попытался пошевелить пальцами, это получилось. Ладно, будем считать, что кость цела. А херачат как… такой артподготовки он не помнил. Било уже полчаса, но, судя по нарастающей плотности взрывов — закругляться никто не собирался. Что-то теплое заструилось по груди, Андрей на секунду открыл глаза, удостоверился, что это кровь и снова упер голову в подлокотник. Отпустишь ремень — руку перешибет волной. Сознание начало медленно вращаться, теряя фокус. Красота, сейчас вырублюсь. А кто стрелять будет, урод??! Тебя что, просто так запихнули в этот жестяной гроб??! Ведущий впился зубами в губу и тут же понял, откуда сочилась кровь. Край рта висел, надорванный, и что-то было с переносицей. Спасибо, хоть дыхание не затруднено. Сознание продолжало кружиться, набирая скорость и отдавая тошнотой в затылок. Раздался разрыв огромной силы, точно стотонный молот ударил по самому темечку, душа взвизгнула искрами, потрепыхалась еще мгновенье и исполнила фейд ту блэк.

Андрей очнулся от резко наступившей тишины. Поколебался секунду, потом все-таки ожил, пошевелил головой и открыл один глаз. Темнота подсвечивалась оранжевым от пульта, значит система работает. Пальцы не разгибались. Петрович резко дернул руки, разжимая судорогу, по пальцам побежали противные мурашки, левое предплечье ломило нестерпимо, но осознание того, что остался жив, заставило расхохотаться так, что зазвенела внутренняя обшивка.

— Леха, ты как? — Петрович держался за губу одной рукой, второй быстро набирал в консоли запуск тестировщика.

— Хуже, чем у проктолога…

— Судя по плотности артподготовки — самое интересное впереди.

— А мне уже похер…

— Будто изначально не было…

— Теперь уже точно будет.

Тестировщик показал чудо. Все системы в норме, броня не повреждена, двигательная установка может выдавать сто процентов мощности.

— Петрович, у меня все по нолям. Мазилы…

— У них всегда будет второй шанс.

— Это мы еще посмотрим, у кого шансы длиннее…

— Не хочу нарушать вашу милую беседу, — Катя едва сдерживала радость, — но спешу сообщить, что потери противника тридцать процентов.

— А наши? — ведущий с сомнением покачал головой. Пусть не песдят.

Вместо ответа Катя стукнула по микрофону два раза, потом один. Два, один. Двадцать один процент. Вот и у противника столько же. Ну, почему мы такие тщеславные, почему не можем понять, что шансы равны. Давно равны. Перетирание живых существ уже не приносит выгоду в паритете. Оно уничтожает шансы на выживание нас, как вида. Бессознательное желание убивать себе подобных, кажется, потеряло все природные тормоза и мы просто самоистребляемся.

— Атака тридцать секунд — Катя смотрела глазами, полными ужаса, на всплывающую поверх всех окон надпись.

Андрей растер кровь по животу.

— Атака двадцать секунд.

Руки на гашетки, локтем рычаг перехода в боевой режим.

— Атака десять секунд.

Жужжание пилонов завершилось, экраны ожили, но рассматривать пейзаж было некогда.

— Девять…, восемь…, семь…

Уперся головой, ноги на педали вращения. Все, друзья… Увидимся в лучшем месте…

— пять…, четыре…, три…

Мама…

— Один! Атака!

В глазах потемнело от перегрузки, шея, не в состоянии удерживать потяжелевшую голову, исполнила лебедя. Понеслась… Мать вашу, уроды!!! Бля-а-а-а-а-адь!!!

В большом командном зале генштаба собралось довольно много людей. Там и обычно безлюдно не бывает, а сегодня были заняты все места, люди стояли в проходах с лэптопами, даже в коридоре организовали десяток рабочих мест. Над головами висел общекомандный экран размером с футбольное поле, на котором от множества таблиц, графиков и диаграмм могла закружиться голова у любого непосвященного вплоть до летального исхода. Это было сердце войны. Здесь воедино была сведена информация о фронте, участвующих подразделениях и сведения об их состоянии в любой момент прошлого, нынешнего, а также вероятного недалекого будущего.

Невысокий седой человек сидел в самом центре амфитеатра. Остальные места образовывали полуярусы, каскадом сходившие от самого потолка, а это без малого тридцать метров, к невысокому постаменту с креслом-пультом седого командующего.

На экране вспыхнула надпись, приглушив остальное изображение. Цифры бежали вниз, обратным отсчетом метрономируя время до главного события. Зал мгновенно заволновался, однако суета быстро улеглась, будто человеческое море враз стало очень вязким. Последние секунды отсчета были встречены во всеобщем оцепенении. На экране высветились нули и картинка сменилась видом передовой с высоты птичьего полета. Изломанную линию переднего края было видно в мельчайших деталях, несмотря на внушительное удаление. Несколько секунд ничего не происходило, затем, вдруг, со стороны тыла все под собой заполонила туча несущейся вперед техники, выстраивающейся по мере движения в боевой порядок.

Как только армада, упорядочившись, пересекла передовые укрепления, камера, выдающая картинку, подхватила ее темп движения и поплыла вперед, выдавая зрителям завораживающее зрелище несущегося в атаку роя, состоявшего из бронированных насекомых разных калибров, движущихся каждое по какому-то своему сложному пути, складываясь, однако, в пульсацию единого организма.

Прямо над кишащей массой сухопутных юнитов выписывала кренделя туча летающих ос, которые, отблескивая, создавали эффект паутины, маревом колышущейся над кашей внизу. Камера отъехала еще и взору командной верхушки открылась несущаяся навстречу точно такая же орда. Два упругих пятна столкнулись, сплетясь феерическим шоу вспышек, взрывов, разлетающейся во все стороны мешанины, пыли и пульсирующих трасс выстрелов. Верхние ряды сидящих в командном зале ожили, отрабатывая свои функции, постепенно в работу включились все, кроме переднего ряда старцев во главе с главным оракулом, продолжавших заворожено смотреть на представшую перед ними картину смерти.

— Левый фланг, тридцать пятая дивизия, тридцать третья дивизия, тридцать первая дивизия! Выполнить прикрытие фланга, разворот боевого порядка квадрат десять, семь, пять! Поддержка штурмовой авиации сто сорок третья эскадрилья, сто тридцать вторая эскадрилья! — Занудным голосом распорядился через микрофон, висящий на голове, человек в чине полковника, который сидел во втором ряду, сразу за коллегией старых воителей. Его место было в самом центре своего яруса, пульт, с множеством дисплеев и сенсорных блоков управления, был отделен от остального ряда, в проходе постоянно толпились подчиненные, которые то прибегали и перекачивали в систему старшего множество информации, то убегали, унося с собой какие-то очень важные сведения.

Седой человек в центре, главнокомандующий, кивнул головой. Один из стариковской коллегии проскрипел:

— Вы не боитесь, что время передислокации окажется выше, чем время доступа трех дивизий противника, которые мы с вами наблюдаем сейчас в районе нашего левого фланга, к высоте в квадрате семь. Они могут успеть там окопаться и мы получим атаку на укрепленную линию противника, не имея численного преимущества в этом районе боя…

Главнокомандующий вопросительно посмотрел на полковника за главным операторским пультом.

— В самом худшем случае, учитывая нефундаментальность укрепления противника, коэффициент превосходства оппонента будет два к одному, мы потеряем дивизию по центру атаки, тут же подкрепим удар тактической артиллерией, снимем с позиций три дивизии и выдвинем их к этой высоте. К тому времени ситуация с развитием боя в центре прояснится и мы сможем оценить, чем подкрепим ослабленный тыл. Ситуация будет сложная, не спорю. Но решаемая. Если мы сейчас снимем три дивизии с тыла, дабы избежать значительной для нас потери целой дивизии, мы рискуем получить удар флангового резервного дивизиона противника в квадрате двадцать два, прошу любить и жаловать, по пустым позициям в центре нашего тыла. Как вам такая, недопустимая по своей сути, ситуация? — полковник, исполняющий роль командующего фронтом, говорил быстро, внятно, чеканя слова, практически не теряя время на паузы.

— Но ведь есть еще наш резерв в районе левого фланга, почему бы нам не выдвинуть его?

— Резервы мы прибережем на эндшпиль, господа. — Главнокомандующий, внимательно следивший за быстрой дискуссией, встал и прошелся по краю подиума. — Самое интересное, коллеги, будет в конце. Нам лучше иметь резерв на выгодных позициях в районе флангов пятна боя, чем пару дивизий, которым и так не выжить, по большому счету…

— А вообще, в данном этюде нам повезет… — тихо произнес полковник.

Перегрузка спала, и можно было стрелять. Пара пятнадцатого ломилась вперед по ломаной траектории, выбранной бортовым компьютером, оператор определял направление, а двум живым консервам оставалось только вращать платформами да нажимать гашетки. Временами, когда боед выполнял маневр, подкатывала тошнота, но она была вполне терпимой, да и иначе было нельзя, вмиг оставят от тебя груду обугленного металла, из которой потом склепают новую боевую единицу. Это совсем не вариант, поэтому пилоты ловили сердцебиение в районе горла всякий раз, когда пульт орал о приближающейся ракете, излучении бластоида или плотной очереди наноплазмовых пуль, и бортовая система резко меняла траекторию движения.

— Первый, на два часа четыре бронированные единицы!

— Бей! У меня справа противотанковый расчет!

Леха ловко поймал в прицел первый боед противника, врубил бортовой бластоид, чтобы подплавить ему броню кабины, и всадил длинную очередь наноплазмы из всех бортовых пулеметов. Давай, сука, загорайся… Жестянка противника начала делать противоманевр, однако Леха тоже был не промах. Залочив все стрелковое на джойстик правой руки, левой он вел перекрестием бластоида, не давая врагу выскользнуть из-под луча.

— Где остальные?! — Петрович справился с тремя вооруженными переносной ракетной установкой фигурками, ухнув туда пару мин, чтобы долго не разбираться.

— Пара за холмом… Сейчас выскочат… Млять, где четвертый?! Есть, горит… Где четвертый?!

— Леха, ты мудила, где четвертый?! Сцуко, фланги проверь, быстро!

Пульт снова вспыхнул красным. Ракетная атака. Петрович развернул платформу. Так и есть, млять, он с правого фланга. Броневик рванул вправо, меняя скорость, ракета вспыхнула где-то в районе кормы, тряхнув довольно сильно. Пронесло, а если бы он их парочкой пульнул? Петрович зажмурился на мгновение и саданул лазером по железяке врага, выровнявшейся на боевом курсе, готовой продолжать сыпать ракетами. Яркий зайчик заплясал на гранях цели, плавя под собой панцирь, вражеский боед дернулся, ткнулся в землю, подняв целый фонтан комьев и пыли, и исполнил оверкиль через голову кувырком. Этот догонялся. Андрей быстро перестроил платформу по ходу движения. И как раз вовремя, чтобы отловиться от пролета сквозь разлетающиеся осколки боеда, который тиранил пулеметами Леха. Молодец, ведомый… Пулеметами завалить трудно…

— Пятнадцатый, смена курса, цель — высота в квадрате семь.

— Понял, оператор.

Звено резко изменило траекторию и Леха едва не блеванул. На гражданке никогда больше не пойду в лунапарк. Холм, за которым пряталась уцелевшая двойка противника, остался позади. Ну и черт с ними, другие добьют. Да и не высовываются они что-то…

— Что там, в квадрате семь, Кать? — Петрович постреливал в сторону противника короткими очередями, скорее для острастки, нежели надеясь причинить им хоть какой-то значимый урон. Далеко…

— Противник атакует фланг первой армии. Мы разворачиваем три дивизии.

— Где они? Я про врага…

— Квадрат пять.

— Твою мать, мы ж не успеем! Они окопаются! Сцуко-о-о…

— Что делать?… — Катя растеряно моргала глазами, порываясь что-то предпринять, и останавливалась. Что делать — она не знала.

— Так, красавица. Форсаж, скорость шестьсот… Кто будет орать, посылай нахер. Потом спасибо скажут.

— Но, перегрузка…

— Выполнять, твою мать!!!

— Есть! — машинально ответила девушка.

Андрей усмехнулся. Оператор выполняет приказ пилота. Прикол.

Довеселиться он не успел. Ускорение вжало тело в кресло. В глазах потемнело.

— Что ж ты творишь?! Мля-я-я-ять!!! Скинь скорость, дура!!! — на разные голоса взорвался эфир.

Боевая программа быстро положила конец диспуту, выполнив маневр, и Петрович отрубился из-за нагрузки на мозжечок, в несколько раз превышающей уставную. Эфир умолк, если не считать слабых стонов и похрипываний, бьющихся в объятьях физических законов людей, запаянных в своих капсулах, притянутых ремнями, подчиненных демонической тяге гомо-сапиенс воевать. Шестьсот километров в час на высоте полметра, огибая профиль местности, которая совсем не представляет собой соляное озеро — это испытание. Даже люди тренированные, привыкшие месяцами трястись на боевом дежурстве в гробоподобных боевых кабинах, не выдерживают. Катя сидела, схватившись руками за рот, вздрагивала, но была не в силах шелохнуться, загипнотизированная монотонным гулом человеческого страдания из наушников.

Кто-то тихо плакал, поскуливая, как небольшой щенок, вот явно слышалось мычание голоса, уже не похожего на человеческий, срывающегося в хрипы на низких тонах и переходящего практически в вой. Вот классика — «мама, мама», как в дурацком, но очень страшном фильме ужасов, поддевающем самые тайные наши страхи. Катя беззвучно рыдала, размазывая по щекам слезы, порывалась двинуть ползунок регулятора вниз, чтобы снизить скорость, но останавливалась, понимая всю серьезность ситуации.

Зеленые точки на тактическом экране заметно перемещались по очертаниям местности, все ближе продвигаясь к тому самому квадрату семь, особенному собой из-за наличия довольно высокого земляного вала, опоясывающего многогектарное поле. Идеальный природный укрепрайон. Его расположение во фланге первой армии, делало эту высоту такой желанной для врага. И в случае, если бы прорывная группа противника успела первой его достичь и занять удобные позиции для стрельбы — они не только бы в минуту разодрали брошенные им наперерез части, как безмыслых котят, но и доставили бы много хлопот всей первой армии, оттягивая на себя силы, перебалансируя бой в самый ответственный момент.

Из-за такой акции, продуманная до идеала стратегия боя может дать перекос, отобьет зуб у невидимой шестеренки и тут же что-то пойдет не так. Мелкие поражения по локациям участятся, выльются в потери позиций одну за одной, и седым полководцам придется в ужасе наблюдать сминаемые армии, которые рассыпаются, как карточный домик, под нокаутирующими уже ударами оппонента. Такого может и не произойти. Но кто знает… Современный бой так сложен, в нем участвует такое количество разношерстной публики, разящей друг друга на все манеры так молниеносно и с такой силой, что впадение в хаос, бывает, начинается совсем неожиданно, просто из-за того, что противник случайно получил преимущество на каком-то маленьком участке и смог его удержать нужное время.

С обратной стороны к высоте плавно скользила большая группа фиолетовых маркеров, нацеленная на седьмой квадрат, как мышь на сыр. Расстояние уже было практически равным, небольшой отряд впереди зеленой массы точек имел заметно более высокую скорость, но на ее траектории лежал овраг, с росшими по краям вековыми деревьями. Катя мгновенно спохватилась, резко увеличила масштаб на тактическом экране, включила операторский режим управления оружием двух впереди идущих боедов и высадила около полусотни плазменных мин в надвигающуюся чащобу, выплавляя проход. Густота заметно проредела и механические осы ринулись в образовавшийся канал, стягиваясь к его центру. Некоторые из единиц по краям, не успев занять выгодную траекторию, со всего маху бахались об толстенные дубовые стволы, разбивая их в щепки и летя кувырком еще метров по двести до тех пор, пока не обретали снова стабилизацию и не занимали место в рою. Вопли этих бедняг резанули эфир и Катерина сорвала наушники, не в силах больше сдерживаться.

Леха лежал в кресле, сжавшись в тугой жгут, с закрытыми глазами. Он старался думать о чем-нибудь хорошем, но получалось только матом при каждом броске перегрузки, которые, участившись, слились в сплошную барабанную дробь, бьющую без разбора по каждой клеточке тела. Петрович прав, лучше страдать сейчас, чем попасть потом под перекрестный огонь закрепившегося на высоте противника. Вот тогда страданий не будет. Просто кранты, и все.

Боед по касательной зацепил дерево и емкий удар болью прошел через все тело. Вашу мать… Стабилизация не потеряна, только немного скрутило от поперечных колебаний, но не смотря на столкновение, скорость оставалась прежней. Дальше шло довольно ровное поле, стало спокойнее, техника лишь время от времени выполняла зигзаг, но вполне можно отнять голову от подголовника и осмотреться.

Отрядец довольно сильно оторвался от основных сил и представлял собой очень легкую цель. Правда и до склона холма было уже рукой подать. Последний рывок. Боед плавно замедлился и заскользил по склону, поднимаясь над равниной. Ведомый привел кресло в вертикальный вид и быстро осмотрелся через визирный экран, выведя на него панораму, простирающуюся у ног.

Позиция была идеальной. Холм представлял собой высокий неровный бублик, опоясывающий поле с оврагом посередине, заросшим камышом. Круговая оборона, верхушка высотки была плоской, в нее можно было углубиться и сверху простреливать большую площадь под собой.

Отряд собрался на плато, в эфире висела злая тишина.

— Все в сборе? — Петрович первым нарушил молчание.

— Песдетс… — кто-то подал голос за всех.

— Зато живые. И в сознании. Все в сознании, или пару девочек не перенесли тяготы путешествий? — в тоне Петровича сквозил сарказм.

— Поломало нахрен… мне без гипса финиш, слава бо, позвонок вроде цел…

— Да! Вашу мать! А я левой рукой… а я шевелиться не могу… я одним глазом не вижу, уроды… А-а-а… суки… — вразнобой взорвался эфир, заставив расшириться зрачки оператора.

— Слышь, институт благородных девиц, кончай слюни пускать!

— Петрович, не умничай. И без тебя тяжело… — подал голос Вовка из второго блока казармы. Хоть кто-то из тертых есть в наличии, остальные новички вроде, — еще одна такая переброска и я конца войны не дождусь. По принципиальным соображениям.

— Вован, ты в поджаренном виде смотрелся бы очень аппетитно… — процедил сквозь зубы Леха, — давайте че-то начнем, чего стоим…

— Катенька, что у нас? — Петрович пытался оттереть кровь с экрана — забрызгал всю кабину.

— До подхода противника пять минут. Сама вас расставить не успею. Внимание, ручной режим. Только, давайте, без чудес…

— Все слышали? Только дернется кто — валю без предупреждения… — голос Андрея не оставлял ни единого намека на то, что его что-то остановит.

— Включай, давай… Порядок… Быстрее, хватит наговариваться… — один за другим подали свои пять копеек пилоты.

— Закопай сама поломанного, не забудь… — бросил Петрович и занялся животрепещущей сейчас темой кротовства.

Через две минуты позиция была готова. Пары быстро выжгли наклонные колодцы и вывели бойницы на наружный склон холма, образовав укрепленные огневые точки. И маскировка была великолепной. Все притихли, понимая теперь всю глубину удачи, положившей шарик в нужную лузу на этот раз. Наступила тягучая тишина, наполненная мучительным вглядыванием то в горизонт, то в приближающуюся лавину фиолетовых меток на тактическом экране. Горизонт был чист, но воздух уже гудел тревожной нотой, готовый вот-вот взорваться кошмаром. Наконец, даль окрасилась пылью.

— Ма-а-а-ать… сколько же их… ребята, это паски…

— Молчать всем! Желающие могут покинуть наше метро… — Петрович увеличил масштаб горизонта и спокойно рассматривал несущуюся на него армаду. В сердце поселилось успокоение, голова работала холодно. Боязни не было совсем. Такое бывает, наверное, только в минуту перед смертью, когда истерзанная ужасом душа перестает быть чувствительной даже к страху. Калейдоскопа жизни, который так любят приписывать этому торжественному моменту, давно уже Андрей не наблюдал, поэтому ожидание конца показалось ему немного скучным. Вот только поясница предательски помокрела. Да глаза расширились.

— Центр дал артподдержку. Передали вам, что вы молодцы и держаться. До подхода основных сил тридцать минут.

— Пасиба передай, — процедил Леха.

Пульт вспыхнул фиолетовым — бластоидная атака. Хитрожопые решили попробовать прожарить верхушку холма. Вряд ли выйдет — бластоиды у них только мобильные, стандартное оснащение механизированных единиц. Мощности пробить каменистую глину до контакта с броней — не хватит никогда в жизни, а самому холму пофиг, почва здесь металлами небогата, разве что корочку наплявят, так это даже плюс. Через минуту экран погас. Атакующие заметно сбавили скорость и медленно катились вперед в полной тишине.

Замешательство сквозило в каждом мелком движении роя. Впередиидущий ряд остановился и остановка доминошным узором побежала по строю нападавших. И тут, вмиг расчертив пейзаж, небо перекрестило дымными штрихами, пунктирами, падавшими вниз на большой скорости, как метеоры. Каждое падение завершалось вспышкой с резким хлопком, который, вибрируя, расходился во все стороны ударной волной и красивыми ступенчатыми облаками, несущими большое разрушение. Артиллерия работала великолепно. Враг представлял собой легкую цель. Прямое попадание тактической ракеты — от тебя остаются лишь сплавленные в клубок обломки с выпирающими во все стороны неразрушаемыми модулями, этакие надгробья жертв фортуны. Равнину заволокло пыльными разводами, крепко сдобренными дымом и сизой гарью.

Андрей заворожено смотрел на это месиво, дух перехватило, сознание, несмотря на весь свой внутренний пофигизм, не могло удержаться при виде настолько масштабного истребления. Это сродни тому случаю, когда начинает кружиться голова вблизи громадного здания. Боевой экран, занимавший всю переднюю плоскость кабины, в мельчайших деталях передавал картинку с двухкилометрового расстояния. Жаль при Данте так не умели гасить друг друга. Резко, в мгновение длительностью, так, что перехода к новому состоянию не замечаешь, из кипящей вязкой массы на равнине хлынули мощным потоком протуберанцы сорвавшегося в истерическую атаку противника. Они неслись вперед, вырастая на глазах с таким ускорением, что у оборонявшихся завибрировала предстательная железа.

— Внимание… — Катя говорила медленно, спокойным тоном, как учили. — Боевой режим. До зоны поражения противника десять, девять, восемь…

Андрей вслушивался в каунтдаун, перебирая пальцами на удобных рукоятках гашеток. Рок-н-ролл…

Леха ритмично играл в самую постылую игру на свете. Как акробат мечешься во все стороны, ловишь прицелом, огонь… ловишь прицелом — огонь… прицел… огонь… Реализма весьма добавляли ответные действия противника, впрочем, в этот раз на них грех жаловаться. За десять минут, после начала атаки, верхушка холма так и не была разрушена. Вязкая почва амортизировала и адсорбировала в себя все действия противника. Удар вражеской артиллерии по верхушке завалил колодцы, в которых прятались защитники, но существенного урона не нанес. Что-то все время долбило и потряхивало, но сколько-нибудь чувствительного воздействия все еще не было.

Вниз по склону холма живописно раскинулись обломками десятки уничтоженных боевых единиц. Откос стал похожим на огромного ежа с все вырастающими и вырастающими новыми колючками. Леха пристрелялся и всякий новый объект, влетавший в его зону боя, тут же получал лобовой луч бластоида, размягчающего броню бедолаги и резкую короткую очередь всех бортовых пулеметов, прошивавшую ослабленную защиту, как лист картона и наполнявшую пространство под скорлупой высокотемпературной плазмой.

Вся тонкость — попасть в тот участок, который облучает бластоид. Оставаясь неподвижным, это сделать очень просто, к тому же Катя подключила к подразделению канал от дополнительного сервера, который помогал обрабатывать данные боя и сильно облегчал жизнь бортовым системам, полностью переложившим на него часть своих функций и просто шустривших, просчитывая траектории противника и выполняя преднаведение оружия.

Воевалось легко. Дополнительный сервер мгновенно вычислял наиболее опасную цель, выделял ее на экране, увеличив в окне прицела, а бортовой компьютер ловко подсвечивал ее перекрестиями бластоида и пулеметов. Для открытия огня требовалась лишь небольшая корректировка вручную и вуаля. Очередной претендент на царя горы тыкался носом в грязь, шипя горячим сквозь пулевые отверстия. Внутри у него плавилось все, что могло плавиться и все, что не успело сгореть. Мучительно, зато довольно быстро. А вообще, об этом давно и думать забыл. Ты его не трогаешь, и оно тебя минует.

Потихоньку взрыв адреналина, одурманивший сознание вначале атаки, спадал и Яковец смог вполне осознанно осмотреться. Если быть до конца откровенным с самим собой — ничего радостного не наблюдалось. Прошло всего около пятнадцати минут и натиск атакующих не стихал, даже артиллерия стала долбить безотрывно, пристрелявшись к верхушке холма и не боясь попасть по своим. Противник все ближе подкатывался каждой новой волной к позиции оборонявшихся, маневрируя меж обломками. Взрывы разрыхлили склоны и попадания стали гораздо более ощутимыми. С полдюжины своих были уничтожены. Андрей уже с трудом успевал обрабатывать появлявшиеся цели и некоторые вражеские боеды подкатывались настолько близко, что можно было прочесть их строевые номера, набитые совсем небольшим шрифтом.

— Леха… — Петрович задумчиво смотрел на поле перед собой, — Сейчас снова поползут. Это последняя волна. Мы ее не обработаем. Они закатятся нам на крышу. Начнут по одному высверливать сверху лазерами. Катя, ты слышала?

— Да… — голос был совсем упавший.

— Или нас порежут как телят, или ты включишь нам ножки и мы покусаемся.

— Там будет видно. — Неожиданно твердо произнесла девушка.

— Тогда лады… Леха, внимание!

Новая атака была мощной. Противник не появлялся вразброд, как он делал до этого, пытаясь выгадать несколько времени, чтобы пройти вперед, поливая огнем из всего бортового оружия. Нет, он несся, сломя голову, ломая строй, совсем не заботясь о прицельной стрельбе, лишь время от времени постреливая по позиции короткими очередями. Зато пресс артиллерии утроился, постоянная тряска сбивала компьютер и с преднаведением приходило уже просто бороться, чтобы хоть как-нибудь стрелять. Петрович выругался и отрубил доводчик. Пулеметами стало можно водить, но о прицельной стрельбе речь уже не шла.

— Катя, смотри внимательно. Мы им уже не нужны, они нас придавили, урона от нас большого ждать не приходится. Им нужна вершина. Сколько до подхода основных сил?

— Десять минут.

— Они закрепятся с обратной стороны почище нас. Наши приколятся.

— Что делать? — Катя решила полностью положиться на этого человека. Обстановка накаливалась так быстро, что запрашивать контролирующего офицера она уже не успевала, да и не хотела показаться совсем уж неопытной. Впрочем, Катерина еще и не была уверена в том, что ее начальник сможет верно сориентироваться в такой нестандартной ситуации.

— Внимание всем… Сейчас атакующие взберутся на верхушку. Катя нам включит ножки. Веером, по одному… Но быстро. Чтобы мы не столкнулись в воздухе, выпрыгивая на свет божий. А выпрыгивать мы будем на полном форсаже. Кто себя пожалеет и промедлится — может вполне быть уверенным в прямом попадании ракеты — артиллерия давно вычислила наши позиции. Внимание всем.

Противник на мгновение прекратил долбежку и нападавшие с резким ускорением перемахнули через позицию. С полсотни, не меньше. Секунды тянулись как резиновые. Тишина была просто оглушительной. Пилоты сидели, как мумии, с каменными лицами и мокрыми спинами. Так хотелось, чтобы пауза еще хоть чуть-чуть протянулась. Артобстрел грянул точно также единосекундно, как и пропал перед этим.

— Время!!! — заорал Петрович, скорее для Кати, чтобы она не заколебалась в последний момент, нежели для остальных.

Эфир затрещал хлопками форсажей и тут же раздались голоса пилотов. Кто-то стонал от перегрузки, пытаясь не выпустить кости через сфинктер, кто-то от страха, еще даже не успев завести двигательную установку, просто подбадривал себя душераздирающим воем. Некоторые бедолаги орали в предсмертном биении, плавясь вместе с металлом от прямого попадания ракеты. Петрович не выдержал и уменьшил звук в ушах до минимума. Пульт вспыхнул зеленым и Андрей резко двинул ползунок мощности на максимум и, дав импульс, мгновенно скинул затем газ до нуля. Железное тело скакуна прошло дрожью, упираясь в толщу земли, наваленной сверху и резко рвануло вверх, как пробка от шампанского. Носом пошла кровь, затылок бухнуло тяжелым и побежало по горлу теплой тошнотой. Глаза отказались работать в таких непаспортных условиях и заволокли картинку красноватой пеленой.

Когда Андрей очнулся, боед находился в высшей точке траектории, метрах в пятнадцати от земли, прецессируя, как бадминтонный воланчик вокруг своего низкого центра тяжести. Впереди под ним, на противоположной площадке, сгрудилась орава, как в тире расстреливая кувыркавшиеся с неба боеды. Суки. Петрович выпустил веером несколько ракет, почти не целясь, поймал гравитационным модулем направление на землю и рванул в сторону, завалясь на бок, пока до него не дошла очередь. Краем глаза Андрей успел заметить два вспыхнувших в небе факела. Кому-то не повезло.

Сзади выпрыгивали один за другим оставшиеся бойцы и, быстро смекнув удачность маневра Петровича, пытались более или менее успешно повторить за ним пируэт. Группа противника покрылась пеной взрывов ракет и бить прицельно уже не могла.

— Второй, ты где? — Боед Яковца приземлился на внутренний склон довольно мягко.

— Сразу за тобой. Давай, я в режиме скольжения. Наших трех завалили…

— Значит им уже лучше, чем нам… Давай, дорогой, гляди в оба…

Форсаж, руки на гашетки. Ну, падлы, где вы… Верхушка была затянута пылью, врага было не видно, но тактический экран с фиолетовыми метками показывал, что сборная присутствует. До вершины оставалось совсем немного, как прямо по ходу возник силуэт. Вот так, да… Танк… Пульт вспыхнул фиолетовым. Сейчас по лучу бластоида дадут очередь и здравствуйте святые. Машинально Петрович бросил взгляд на показатель боезапаса — оставалось еще три кумулятивные ракеты, выверенным движением поймал в перекрестие тушу мастодонта и надавил на клавишу пуска. Ему гаплык, выполнить противоракетный маневр на таком удалении туша не успеет.

— Леха, проследи, чтобы он не ожил!

— Понял, командир…

Леха навел бластоид на силуэт вспыхнувшего танка, но тут же бросил за ним следить. Ракета Петровича угодила прямо в основание гравитационного блока и вражеская железяка плавилась, как ледяная, в яркой домне кумулятивного взрыва. Петрович огибал свою жертву слева, прикрываясь от остальных и увлекал Леху за собой невидимой привязью. Второй сосредоточился на прицелах, готовый тут же стрелять, как только будет понятно куда.

— Леха, на два часа! Не отставай! Гаси!

Ага, вот они. Яковец резко развернул курс на скопление десятка юнитов, поддал газу и понесся прямо на них, выполняя дискретные рывки влево-вправо. Ведомый, сзади, чуть правее. Леха сэкономил ракет и теперь бухнул сразу три штуки в самую гущу вражеского кубла, пытаясь хоть как-то подавить огневой напор, которым их пытались прорешетить. Попадание было удачным, но ситуацию это совсем не спасло. Броня затрещала, расплавленная лучом, Леха судорожно дернулся влево и пулеметная очередь пришлась позади уязвленного места. Система тут же промычала о поврежденном блоке стабилизации. Твою мать… Ведомый попробовал порулить, машина руля слушалась, но делала это плохо, с запаздыванием и все время норовя потерять курсовую устойчивость. Спасло лишь то, что Петрович быстро просек ситуацию и ломанулся просто в самую гущу, паля из всех дудок и совершенно не уклоняясь. Мгновение и…

Леху задели. Андрей видел сообщение о потере стабилизации ведомым. Пареньку труба. Яковец, как-то сам собой, ни единой сознательной мысли, резко изменил курс, отключил функцию выбора защитной траектории, нажал четырьмя пальцами гашетки пулеметов и понесся вперед. Все это произошло за пару секунд, противник ошалел от такого нестандартного поведения и когда, очнувшись, дал залп — боед ведущего был так близко, что бластоид не успел перевести его броню в аморфное состояние.

— Леха, я тебе ноги включил! Быстро из боя!

Удар. Очень большой силы. Андрей успел бросить гашетки и впиться в грудные ремни, но все равно, закон сохранения импульса работает даже в условиях войны. Резкая боль, которую невозможно было терпеть, ударила по телу. Заныли пальцы, глаза закатились и истошный крик сам собой не мог никак остановиться. Многотонная масса боевой единицы врезалась в стоящую вражескую фалангу, разметав их на довольно большое расстояние. Два боеда перевернулись, и судя по всему, у них что-то случилось со стабилизацией, они завращались на месте, как два больших жука, которые барахтаются лапками, но никак не могут подняться.

Машина Петровича, изменив траекторию, заскользила вниз по холму, замедляясь. Андрей был в сознании, боль не утихала, но была уже менее острой, терпеть было можно, да и толку орать. Левая рука слушалась плохо, особенно при резких движениях, норовила болевым шоком заставить хозяина заняться чем-нибудь другим. Ладно, могло быть хуже… Андрей быстро вскрыл здоровой рукой аптечку первой помощи и пластырем зафиксировал предплечье, затем локоть к подлокотнику так, чтобы двигалась только кисть. Это получалось вполне сносно. Тем временем, боед скатился к самому подножию холма и остановился.

Почему они по мне не стреляют? Петрович дал газ и начал очерчивать широкую дугу, пытаясь локализовать противника. В месте столкновения картина была живописной. Два жука по-прежнему копошились на месте, занимая какие угодно положения в пространстве, но никак не нормальные. Два других стояли, уткнувшись в землю, не подавая признаков жизни. Больше никого не было. Андрей хладнокровно расстрелял насекомых в упор, со злой усмешкой наблюдая, как пули прошивают броню. Там, внутри, было хреново. Замершие единицы в дополнительном внимании не нуждались. Тактический экран выдавал ровный шум, видно что-то с антенной… Это самое неприятное. Где я… где Леха… где враг… Вообще, плять, где мы все и куда нас всех гонит…

— Катюша… — позвал Андрей, — солнце… У меня тактический экран не работает. Подтяни ко мне второго. Что с противником?

— Живой… — Катя не видела картинку на экране, по ее щекам текли слезы, а она их совсем не стеснялась, — живой…

— Слышишь, заканчивай нюни.

— Да, да… На внешнем склоне, для тебя на час относительно нынешней ориентации, наши не дают прорвавшейся группе окопаться. По вашей старой позиции бьет наша артиллерия, противник не может подтянуть подкрепление на верхушку холма. До подхода основных сил две минуты. Андрюша, паркуйся, скоро тебя заберут.

— Леха где?…

— Здесь я… Движку гаплык, стою, остываю… Метров триста от тебя к северу… Слышь, Андрей… это… пасиба… я твой должник…

— Ладно, братишка, жизнь длинная, сочтемся… Да и не знаю я, кто кому больше должен… А я миксовку новую закончил. До боя не успел тебе показать. Слушай.

Ритм заполнил эфир. Мелодия, исполняемая смертоносными инструментами, несла в себе что-то такое, давно забытое, мирное. Или, может быть, так казалось… Шум боя стихал. Противник, судя по всему, решил отступить и перебросить свои бесценные силы на другой участок битвы.

Андрей Яковец, сидел, полузакрыв глаза, понимая умом, что выжил, но не веря еще в это наадреналиненным сердцем. Вдруг что-то привлекло его внимание. Пилот дернулся, охнул от боли в разбитой руке и неожиданно рассмеялся счастливым смехом. Прямо на носу механического воина сидела небольшая птичка со смешной желтой головкой и забавно подрагивала длинным хвостом.

Все-таки конец войне. Очень скоро. И долгое время человек воевать не будет. Нерационально. И не нужно после определенного этапа. В это так хотелось верить.

Взлом

Солнце расчертило кабинет лучами, придав музейной величественности этакую сказочную атмосферу. Если можно, конечно, говорить такими категориями в отношении столь серьезных кабинетов. Высокий седой человек забавно щурился от зайчика, который разукрасил громадный стол красного дерева, один раз даже чуть не чихнул, но шторы не задергивал. Солнце ведь. Радость во плоти.

Он отхлебнул чаю из массивного серебряного подстаканника, охватившего гранчак, на мгновение зажмурился, смакуя кипяточный аромат цейлонского и снова уставился за окно. Погодка шепчет… Может, ну его, все в качель, да на рыбалку завеяться. Сто тысяч лет не отдыхал. Это, наверное, такой период в жизни мужчины, когда подбираешься к определенному возрасту и становятся менее важными многие материальные вещи, а вот нечто абстрактное выходит на первый план и занимает все силы. Многие по ошибке называют это стремлением к самореализации. Хотя подобное состояние души наступает, как правило, только у реализовавшихся мужчин. Тех, кто как раз всем все доказал и себе в первую очередь. А теперь делаешь то, что нужно делать, не для других, не для себя, а потому, что вдруг понимаешь какую-то вселенскую необходимость, миссия, что ли…

Аппарат на столе издал специфический зум, прервал вселенские мысли и хозяин кабинета, ткнув пальцем в оранжевую клавишу, быстро вышел из своей мантры. Он скорчил недовольную гримасу и поднес край трубки к уху.

— На проводе…

— Сергей Михалыч, можно к вам подняться?… — голос был спокойным, но в нем явно угадывались нотки встревоженной сосредоточенности.

— Володя, по телефону нельзя разве?

— Сергей Михалыч, я могу и по телефону. Просто посчитал, что вы захотите это послушать лично…

— Володя, давай, говори… Я здесь пока сам посижу…

— Пятнадцать минут назад " Око" не вышло на плановый сеанс.

— Причина?

— Сергей Михалыч… — говоривший запнулся, потом овладел собой, пауза, — По всему похоже, что "Око" сбили…

— Быстро ко мне! Через пятнадцать минут общий сбор в оперативочной. У тебя минута.

— Я в приемной…

Сергей Михайлович отбил связь и взъерошил седую копну… Твою мать…

На "Око" было потрачено столько сил. Внешне это был обычный спутник связи. Про его дополнительные, важные для обороноспособности страны, функции знал сильно ограниченный круг людей. Если его сбили — это проблема. Огромная и многоуровневая. Блядь…

Вова появился бесшумно, как умел только он.

— "Око" на связь не вышел. Мы пеленгуем его многочисленные обломки. Кто и как сбил — непонятно… Бред какой-то…

— У нас крот.

— Исключено…

— Володя, исключено — исходя из каких предположений?

— Я лично проверял выполнение режима секретности.

— Так какого хера спутник, который мне дороже собственной печени, не летит, где должен?! Ты мне зубы не заговаривай! Сколько нужно времени?

— Двое суток…

— Сутки, Володя. И лучше бы тебе успеть…

— Я всегда работаю на максимуме. Поэтому сроки будут объективными.

— Ты сам понимаешь серьезность ситуации?

— Не хуже вас…

— Наверх информация пошла?

— Пока нет… Если у них нет своих каналов…

— Так ты ж, блядь, лично проверяешь режим секретности!

— Не пошла. С вероятностью в девяносто процентов.

— Иди, змей… Не нервируй меня…

Такого не ждал никто. Два года работы коту под хвост. Если крот существует и другая сторона имеет детальное представление по проекту " Око" — дерево закачается так, что листопад уверенных в себе мужчин, низложенных в мгновение ока, будет одним из самых больших в истории. Да и хер с ним. Просто " Око" — это очень важно. Неимоверно важно.

Было жарко. Хоть бы ветерок какой. Так нет, фигушки, дождешься от природы милости. Уж какая земля от предков досталась, все тяготы и терпеть нужно. А то что бы это была за справедливость такая. Предки ни в ус не дули, сюда в сознательные времена ни один чужеземец не доходил. Дураков нет в такую даль переться. А с местными претендентами наши всю жизнь договаривались. И сицилий всяких и капрей пращуры не наотвоевывали. То ли заняты были договорами на местах. То ли просто из-за ненадобности, по лени природной. Вот и справедливо бы было, если бы климат поблажки давал? Летом — жарко. Зимой холодно. Земля родная.

По дороге, своеобразно сохраняя устойчивость, проехала баба Маня на велосипеде, с большим бидоном молока, а чему ж еще быть, на багажнике. Толстый голубь, пешком, нехотя в перевалку убрался с ее пути. В такую жару летать — западло.

— ЗдорОво, баба Маня! Молочко свежее?

— Хрен тебе, а не молочко. Корова брюхатая. Откуда молочко…

— Да ладно, ты думаешь, раз городской — не знаю, когда коровы на сносях?

— А ты вообще все знаешь, да, черт очкастый?

— Всего знать нельзя. Но вот чего узнал когда-нибудь — уже никогда не забываю. Ты-то помнишь, сколько лет тебе?

— Я-то помню, а тебе оно на что? — Баба Маня, здоровая сельская старушенция, неопределенного старушечьего возраста, когда уже не молодая бабка, но силы все еще за пятерых, беззлобно ухмыльнулась. Как ни держи строгость с этим чудаком, а поболтать с ним приятно. Беззлобный он какой-то. Приехал, поселился в старой хате, что на краю села. Не трогает никого. Когда с ним заговариваешь — вежливый… Да вообще приятный, с улыбкой. Уж в чем, в чем, а в людях она разбирается. Мож университетов и не кончала, да и школа была только приходская, при церкви в соседнем селе, но ума в ней было — кудать любому мужику. Насквозь всех видела.

— Да потому, что рекорды ты все бьешь. По заграницам женщины в старости еле ходят, а ты, как я погляжу, тянешь целый бидон молока, уже пару километров, и тебе при этом еще и интересно попрепираться, прежде чем угостить хорошего парня кружечкой парного.

Баба Маня расхохоталась здоровым гортанным смехом, схватилась за платок, чтобы подтереть слезинки-хохотушки и махнула рукой, мол, валяй пострел, отцеживай себе лакомство. Долговязый худющий молодой человек, разодетый в какую-то рваную джинсу и безразмерный свитер, радостно метнулся в избу за кружкой и с наслаждением уставился на тугую струю густого парного молока, которое не текло даже, а нехотя перебиралось из бидона наружу. Кайф. Вот так навернешь кружечку первородной субстанции и ум очищается, впадает в какое-то такое младенческое забытье, когда тревоги не просто исчезают, они становятся непонятными, как в детстве, а потому совсем нестрашными. Многие ищут нирвану — а она здесь, рядом, в простой кружечке теплого свежего молока.

— А ты чего такой худющий? Студент чтоль?

— Да, мать, шаблонизированное у тебя представление о студентах… Мне уж тридцать лет почти, я наоборот ученый вроде как…

— То-то, я гляжу, умным видом пыжишься. И что за наука у тебя, прохфесор?

— Физика, мать. Царица полей.

— Это про что наука такая?

— Это, баба Маня, про то, как все устроено. Вот мы все пользуемся тем, из чего все устроено, а почему оно работает — не понимаем. А такие бездельники, как я, копаемся в этом навозе и додумываемся из чего все состоит. И другим рассказываем.

— А нечто оно еще кому-нибудь интересно?

— Наверное. Многие, по-крайней мере, делают вид, что интересуются. А другим, ты права, мать, абсолютно забить на это все, и я тебе не скажу, кто из них больше прав.

— И хорошо плотють за такие старания?

— Не знаю… В смысле не знаю — хорошо или плохо. Всем по-разному платят. А каждый же другому не говорит, ученый люд, он хитрющий, только зырк-зырк, а толком ничего не скажет.

— Ты-то, я посмотрю, бедствуешь…

— А мне ж много не надо… я от другого счастье ловлю.

— Как по мне вы все, ученые, чисто блаженные… только рассуждаете, как нормальные люди. И все отличие.

Илья Звягильцев, и правда ученый-физик по роду занятий, чуть не упал с завалинки, на которую примостился с кружкой, вытянув свои длиннющие ноги. Смех был настолько всепоглощающим, что Илья никак не мог взять себя в руки, хохот буквально душил. Баба Маня сначала улыбалась какое-то время, потом стала с тревогой поглядывать на корчившуюся от веселья фигуру. Долговязый хохотун наконец, устав, глубоко прерывисто вздохнул, вытер слезы рукавом и счастливо посмотрел на старушку.

— Ну, мать, спасибо тебе, давно так не веселился…

— Чего ржал-то, конь ученый?

— Да права ты, баба Маня, насчет нашей братии. Блаженные мы все. И лучшего слова не сыщешь…

Старушка махнула рукой, мол, ну тебя, зубоскал и покатила дальше в своей самобытной велогоночной манере.

Илья поглядел ей вслед еще какое-то время, потом вздохнул каким-то своим мыслям, то ли радостным, то ли тревожным — кто знает. Одно было ясно любому, кто смог бы его увидеть — важная забота постоянно бередит ум этого странноватого увальня, и отключается он от нее совсем ненадолго, а возвращается неизменно и помимо воли.

Так, по большому счету большинство трудностей решены. Задача была проста по своему составу, но имела очень нелинейное решение. Имеется жесткий диск с данными. Это плюс. Более того, с него вполне можно загрузиться. Это тоже плюс. Но на вход в систему нужен пароль, которого нет. Это минус. Перечеркивающий все плюсы. Данные скопировать невозможно, не зная пароль. Это финал.

Для любого смертного.

Рассуждаем последовательно. Система игнорирует любое внешнее воздействие, пока пользователь, введя пароль, не зашел в нее. А до тех порт — только курсор, мигающий в окошке логина. Однако сама система вполне функционирует. И любые свои действия она игнорировать не может, поскольку сама их производит. То есть, себе электронный мозг доверяет. А вся уверенность в том, что его внутренние действия являются действительно внутренними, а не злыми происками врагов, у него исключительно потому, что никто пока не залогинился. И в этом его глубокое заблуждение. Никому нельзя доверять, даже самому себе, каким бы ты стократ электронным ни был. Потому, что помимо души, есть еще бренное тело в виде набора железяк, эргономично размещенных в белом пластмассовом ящике. А вот над ними у кибернетического интеллекта никакого контроля нет. Потому, что руки — они только у человека. Может быть пока, но тем не менее — это преимущество даже в наш, столь прогрессивный, век. И весь внутренний мир компьютерной души — всего лишь набор электронных зарядов в такой себе планочке оперативной памяти. Злой демон вполне может улучить момент и подменить их другими. Такими же, но составленными в ином порядке. Повелевающими самой системе получить доступ к данным, которые хранятся у нее же на диске, и выдать их на гора. Просто отправить по сети, например. Внутренняя свобода это не запрещает. А для того, чтобы в собственном желании разглядеть чужую волю — недостаточно методов контроля. Вот и вся метода. Это идея. А вот реализовать ее — это пришлось попариться. Уже два месяца.

Илья нырнул в неспешную сельскую жизнь, работая и отдыхая, абсолютно забив на любые распорядки, когда душе захочется. Единственной связью с внешним миром был спутниковый интернет, купленный за невъебенную сумму денег, заряженный левым кодом. Хоть какая-то надежда, что по нему не вычислят убежище.

Что особенно хорошо в деревне в конце лета — так это вечер. Мягкий сумрак опустился на дома, вспыхнули несколько звезд одна за одной, полусерп месяца обещал сухую погоду, а воздух пьянил травами, как заправский парфюмер. Здорово сидеть вот так на теплой завалинке и мечтательно смотреть на полоску заката, едва тлеющую над горизонтом, на эти звезды, эту луну и совсем позабыть свое место в бесконечной череде событий. Просто выпасть из истории, стать этаким вневременным наблюдателем, который бесстрастно смотрит на все беснующееся вокруг и лишь выставляет какие-то закорючки в журнал, отмечая изменения. И как грустно, когда осознаешь, что отметки выставляют как раз тебе, иногда оценивая твои действия, а иногда так, статистики ради…

Вавка и Колян, закадычные друзья, избы через забор, тринадцати и четырнадцати лет на брата, прожженные сельские парубки, пытались убить вечер. Потынявшись по околице с полчаса и поняв, что время до танцев имеет тенденцию растягиваться с течением, не нашли ничего более занимательного, чем двинуть на край села к городскому ученому. Деревенский народ событиями не избалован, но степенен и спокоен. Ученый, так ученый. Физик. Хотя, что там изучать по этой физике, шарики, бьющиеся друг об друга, да эбонитовые палочки. А человек, вона, всю жизнь этому отдал. Раз поселился — значит надо ему. Мож, дурь у него такая или обстоятельства… Сам разберется. А человек хороший. И рассказывает такие вещи занятные. Где такие еще услышишь?

Илью они застали в привычной позе грязного гарри, на завалинке. Лежащей фигуре не хватало только потертой фланелевой шляпы и пары здоровенных кольтов по бокам. Братва уселась рядом и принялась бойко сворачивать самокрутки. А какой же разговор без душистого самосада…

— Слышь, дядя Илья, а вот скажи, Бог есть?

— Эк, куда хватил, малец… Ты вот так просто, хочешь взять и получить от кого-то ответ, положить его себе за основу и расслабиться? Так не бывает. Такие ответы нужно находить самому. Потому, что пенять потом на другого не получится — дескать, а мне сказали неправильно. Ты по таким вопросам мнения других выслушивай, факты сопоставляй, но выводы делай только сам…

— И какое же у тебя мнение?

— Людям науки свойственно неверие. Они кичатся тем, что вообще ни во что не верят. Я тоже таким был. Но потом мне пришла мысль, что поскольку все вокруг взаимосвязано и одно одному служит — было бы неправильно думать, что происходящее с нами — нужно только нам самим. Уж больно хитрые сплетения в жизни происходят. Они влияют на нас, а вот мы, подчас, на них никак повлиять не можем. Причем я не о каждом отдельно говорю… Я обо всех нас одновременно взятых. А ведь, следуя логике, такой порядок вещей для чего-то и кого-то нужен, и, вполне возможно, кто-то им управляет. И сила это, или личность, или вообще, нечто нам не понятное по ограниченности ума нашего — явно выше нас и мы в ее власти. А уж взаимоотношения с этой силой каждый для себя сам определит.

— Мудрено ты говоришь, дядь Илья… А в то же время понятно… И как же самые понимающие силу эту видят?

— А самые понимающие ее как раз не рассматривают, потому, как осознают, что понять рассмотренное вряд ли смогут. Они просто верят, и все.

Пареньки помолчали, переваривая услышанное. Интересно, какими дрожжами ляжет зерно в их безмятежные души? Задумываются, гляди… Народ-то наш умен, каждый по отдельности… хоть и необразован.

— А наука твоя, она интересная?

— Интересная… я вот по лени своего ума более интересной штуки найти не могу…

— А польза от нее какая?

— Есть, наверное… только вот она не сразу появляется… Скажем так, чем лучше мы сейчас работаем, тем больше шансов, что через десять-двадцать лет все люди на земле будут пользоваться все лучшими и лучшими благами. Бывает, казалось бы, работа твоя впустую проведена, ан нет, много позже ее кто-то возьмет и воспользуется для другой работы. Которая, в свою очередь, возможно, к чему-то и приведет. А может и не приведет, зато потом ее уже плодами кто-то воспользуется. И так до бесконечности.

— Да кто ж работает на таких понятиях? Вкалываешь сей минут, а толку нет, а если и будет — дай Бог, внукам…

— А работают, или такие идиоты, как я, которым скучно заниматься чем-то другим, потому, что другое и правда им неинтересно, не цепляет оно ничем. В нем, в другом, они меньше пользы принесут, чем здесь. А другие — потому, что иным чем-то им заниматься лень, или бездарны они настолько, что в любом другом деле это сразу выплывет. А в науке можно маскироваться, как в армии, или в государственном аппарате, веками. Главное — знакомства нужные водить. Вот так, десять процентов пчел мед носят, остальные девяносто его укладывают и учитывают. И делят. Только здесь все добровольно.

— И ты это дело бросил, да?

— Скажем так, я взял себе отпуск. Устал очень, нервишки стали пошатывать. Я и решил годец от работы отлынить. На моря ехать — на такой срок мне финансов не хватит. Мне и на пару недель там финансов не хватит. А вот деревня — самое то. Воздух здесь любому морскому бризу сто очков вперед даст. И соседи хорошие…

Пацаны заулыбались, по-детски наивно, еще не умея фильтровать грубую лесть.

— Ага, хорошие, да не все! Вон бабы Нюркин сожитель курей подавил, да на рынок снес. И на поллитру хватило. А баба Нюра нас с Вавкой выставила, его батяня крапивой стегал, а мой меня вожжами. Неделю сидеть не мог, даже жрал стоя. А ты говоришь — хорошие…

— Так, молодежь, давайте ей бомбу в сарай подложим.

— Ты что, дядь Илья, взаправду бомбу могешь сделать?!

— Да запросто. Только не сильную. Сарай разнесет, или там, туалет летний. Но шороху бабе Нюре будет — зашибись.

— Лучше парашу. — Резюмировал справедливый Вавка, который очень мало говорил в этих беседах, но очень внимательно впитывал каждое слово, произнесенное этим странным дядькой.

— Тогда — лады, завтра в обед ко мне приходите, вот с этим… — Илья выдрал листик из блокнота и огрызком карандаша начал карябать список ингредиентов, — в магазин хозяйственный сгоняйте в райцентр, и будет вам бомба. Все, братва, я пошел дальше мозги поломаю. Отпуск — отпуском, а без любимого дела долго не могу…

.

Самое тяжелое — распаять стандартный модуль памяти таким образом, чтобы вывести клеммы — оказалось как раз пустяком. Правда, довольно дорогостоящим. В утиль пошло с десяток спаленных микросхем, еще у пятка оказались неверно подсоединенные токопроводящие жилки, работа ювелирная ведь, под огромным увеличительным стеклом, одно неверное движение и крохотуля олова схватывает на несколько микрон левее, или правее, как уж судьбе будет угодно, и вся предыдущая работа, а самое обидное, что и последующая, летят к ебеням. Об этом узнаешь этак дня через два, когда, матерясь от рутинности, допаиваешь последний вывод. И с удовольствием наблюдаешь, как все не работает.

Скука — враг, но терпеливая ученая душа вполне может измором одолеть и его, благо нудные вещи ей близки априори и разбирается душа физика в нудностях очень хорошо. День за днем, пробы, пробы, пробы — необходимый модуль был получен, а также один запасной. Чтобы потом не отвлекаться в случае неожиданностей.

А вот самое легкое — написать программную часть — оказалось рафинированным геморроем. Таким, в брикетах. Илья не настолько хорошо знал программирование, разве что университетский курс си плюсов, да и то — с большими пробелами. Обложившись справочниками, он вот уже сороковой день не вылезал из отладчика, до помутнения рассудка прогоняя дебаггер по бесконечному полю программы. Несколько раз запутывался в собственном коде. Не имея привычки его правильно структурировать, он как баран втыкал по нескольку дней в переменные с однотипными именами-буквами латинского алфавита, абсолютно позабыв, где какая, и не понимая, почему они скачут, как вши, по диапазону реальных, ирреальных, а подчас и сюрреальных значений.

Приходилось идти с самого начала, выписывая на каждом шагу что чем обозвал на отдельный листик. Потом уже путался в этих листиках, мозг рябило от абракадабры однотипных букв и он принимал единственно верное в данной ситуации решение — начинал тупить. Хорошая мысль называть переменные целыми словами, иногда даже матерными, пришла позже. Все-таки зашорился ум в этих нафталиновых условиях жизни.

Жизнь работника НИИ была пропитана нафталином с самого своего начала, когда новоиспеченный выпускник физфака принял для себя решение остаться в альма-матер. Нет более зашуганного и несчастно-неустроенного существа, чем аспирант физического факультета. Общага, нудный долгострой кандидатского минимума с мерзким формализмом обязательных составляющих. Преподавательская работа. Что двигало вперед по этому трафику молодого, совсем неглупого парня, не знал никто. На все вопросы «нахера» Илья пожимал плечами и виновато улыбался. Что сказать-то… Это хобби. Любимое. Вся жизнь, пусть и нищая — сплошное удовольствие. Нет, эта тупомозглая мутотень всяких экспериментов и рефератов, конечно же, была лишь платой за принадлежность к высшей касте.

Зато все остальное время, с утра до поздней ночи, Звягильцев всаживал в работу над интереснейшим проектом, к которому его привлекли, как мозговитого молодого ученого. Отчасти за живой ум и трудолюбие, отчасти потому, что бОльшую часть своей зарплаты Илья отдавал своему новому начальнику. О деньгах молодой аспирант не задумывался в принципе. На еду хватает, пиво купить можно — и порядок. Все будет потом. А уж в этом он не сомневался. Работа над проектом спорилась и идея жгла голову, казалось вот-вот попадут новые данные, вот-вот просчитают математику в параллельной группе и все, как пазлики, уложится в общую картину. Картина рисовалась. Илья с упоением наблюдал, как день за днем по кирпичикам складывалось невероятное будущее.

Дорогостоящий проект начался с дурацкого опыта на кафедре механики. Тестировали новый подшипник, рассчитанный на работу в условиях высочайших скоростей вращения. Интересное техническое решение, но не более того. Все шло гладко, пока не принялись тестировать изделие на ударные нагрузки. Его разгоняли до номинальной скорости вращения, что-то с десяток тысяч оборотов в секунду, а потом резко останавливали, пытаясь вычислить предел прочности. С каждым разом его тормозили магнитным полем за все более и более короткое время. Он, как и полагается, грелся до высоких температур, теплоотвод работал эффективно, механических разрушений не наблюдалось. Красота, все по маслу. А потом начались чудеса на виражах.

Одним прекрасным утром, когда время остановки уменьшили еще на двадцать пять процентов, подшипник взлетел. Просто сорвал крепеж и полетел вверх, пробил потолок и застрял в перекрытиях второго этажа, чуть не подпалив их своими жаркими боками. Ну, мало ли, перекос может какой. Сдеформировался металл и отпружинило. Хотя странно, конечно. Новый образец установили с высокой тщательностью, вымеряв лазером точное положение в пространстве. И все в порядке. А через пару циклов он снова полетел. Хотя был установлен идеально. Вот тогда ученые радихоны разинули рты, округлили глаза и попытались понять почему. И почему не каждый раз. А улетал он примерно в двадцати пяти процентах случаев. Причем, условия его вращения были идеально-одинаковыми. Есть мысли? У ученой братии они были, только все разные, у каждого свои, и ни одна не объясняла странного поведения образца. Он просто забивал на законы земного тяготения. Причем глубоко. Пару раз поднялся на высоту более трех километров. Что вообще противоречило законам физики, поскольку энергии вращения не должно было хватать для преодоления земной гравитации на такую высоту. Чисто математически ее было в десятки тысяч раз меньше. Вот тогда округлились глаза у всех, проект засекретили и собрали группу в пятьдесят человек для изучения.

Илья как раз защищал кандидатскую по теме новомодных торсионных полей, и как нельзя лучше вписался в концепцию группы. Это была фантастика. Проект наполнил смыслом бытие. Новое физическое явление. Бесконечные научные диспуты — что это? Антигравитация? Почему механическим путем? Никаких изменений электромагнитного поля зарегистрировано не было. Противников антигравитационной природы явления было очень много. Еще бы. Пришлось бы пересматривать понимание картины мира. Уж больно много умов сроднились с мыслью об электромагнитной природе гравитации и создании единой теории полей. Что, дядю Эйнштейна тоже записывать в профанаты науки? Если это антигравитация — почему она работает, как бык нассал, когда ей захочется? Стабильность была лишь в неизменности проявления, а вот когда этот подшипник полетит — не понимал никто. Он мог не летать неделями, несмотря на сотни экспериментов, потом вдруг начинал прыгать в течение целого дня, раз за разом. А потом снова отсекало.

Все происходящее было бы похоже на злую шутку, если бы не тот факт, что ее паганели устраивали сами себе. С утра до ночи энтузиасты корпели, фотографируя с высокой скоростью кадров странную левитацию, считали математику вращения так глубоко, как не считали, наверное, даже термоядерный реактор. Данных было много, все разрозненные.

Прошло два года. Дело продвинулось, но туман был настолько густым, что в один прекрасный момент у кого-то из научных функционеров не выдержали нервы и проект сократили, оставив пять человек, включая Илью, предложив им самостоятельно заниматься бирюльками. Для группы это был шок.

Сидя в барчике с деревянными стенами и пивным запахом табака, они пили водку и жаловались друг другу на колхозность мышления руководящих умов, засилье посредственностей в науке и вообще, на жизнь. Кому-то было жалко потраченного времени, кому-то обидно за неполученные регалии и бонусы, ибо изначально на группу возлагали большие надежды и сулили золотые горы.

Звягильцев молча тянул свое любимое пиво и слушал сопли сокамерников. Внутри боролись чувства. Немного печали, золотые горы прельщали даже такого бессребреника, как он. Немного радости, потому, что исследование не закрыли окончательно и лично он мог продолжать ковыряться в этой сказке до полного умопомрачения. Но основным доминирующим чувством была злость. На самого себя. Ну как так, два года он, придурок, ковыряется в очевидном вопросе и без толку. И эти бараны бестолковые, вместо того, чтобы сейчас рыдать друг на друге, лучше бы тщательней работали. Не сбегали бы по бабам и женам, не уезжали бы в отпуск. Глядишь, и было бы что-то, что можно предъявить в академии наук. А так, конечно… Честно говоря, объективно сократили. Ресурса спалили немеряно, а воз и ныне стоит, вросший в землю, несмотря на все антигравитации.

Илья глядел на лица сотрудников, поднимал вместе со всеми тосты, улыбался, но раздражение становилось все сильней, его было уже тяжело сдерживать. Как они могут… Печаль прошла и народ банально синячил, совершенно позабыв повод. Нет, потому и копаемся в грязи, как первобытные человеки, двадцать первый век на дворе, а мы только наводим гламур, на все, что открыли до нас. И ничего нового. Функционеры от науки, млять.

Возмущение накрыло волной и Илья не счел нужным сдерживаться дальше. Он поднялся и, хлопая по выставленным в прощальном жесте ладоням соратников, направился к выходу, остатками воли удерживая на губах кривую улыбку. Все, хватит веселья.

На улице было свежо, ранняя весна всюду запустила свои щупальца, а телом накрыла воздух, согрев его дыханием и подпустив тонкого аромата, столь отвычного за зиму. Илья поежился, скорее от удовольствия, нежели от холода, улыбнулся в небо — привет весне, и бодро зашагал по тротуару, засунув глубоко сжатые кулаки в бездонные карманы джинс. Фонари гасли один за другим, вампирски прячась от наступающего рассвета, вдалеке клубилась легкая дымка, балансировавшая на грани между росой и туманцем, безлюдность и пустынность сами себя возводили в ранг абсолюта, но именно это сейчас и требовалось. Никого не хочу видеть. Незачем. И радоваться нечему.

Шансов закончить работу практически не было. Сократили бюджет очень сильно. Не только людей, но и объемы лабораторных исследований. А именно лабораторные опыты сейчас и требовались. Неделю назад начали тесты с варьированием угловой скорости вращения, чтобы установить новые закономерности в частоте проявления левитации. И успели только прогнать несколько линейных зависимостей. А до самого интересного, экспоненциального прироста частот добраться не успели. А собака зарыта именно там, Илья был уверен какой-то подростковой уверенностью, безосновательной, но непреклонной и задорной. И как теперь это делать, если исходя из нового бюджетирования, чаще чем раз в неделю гонять образец не получится. Почему вообще проект не закрыли? Трусы бюрократические. Только бы ни за что не отвечать. Исследования идут, вопрос сложный, понизили приоритетность, но нашим циолковским все равно по плечу. Они из пальца высосут, не проблема. А не высосут — значит когда-нибудь получится, главное стараться. Суки.

Илья махал руками, как эпилептик, ведя диалог сам с собой, жестами придавая весу собственным словам. Сигаретку бы… Киоск был через дорогу, скудный огонек внутри, как маяк притягивал и манил. Два шага ступить… Но шаг Илья успел сделать только один. Утреннюю безмятежность разрезал визг тормозов и истошный вопль клаксона, которые закончились глухим ударом. Тело парня подбросило в воздух, как сухой мешок с костями, перекатило по капоту и дальше по крыше автомобиля, молотя конечностями, как мельницей, по крашеной жести машины. Все произошло настолько быстро, что сознание не успело почувствовать боль, его наполнило удивление от дезориентации и испуг.

Звягильцев лежал на спине, смотрел в серое небо, почему-то вращавшееся на невидимой оси, проходящей исключительно через переносицу, но боли по-прежнему не было. Он заворожено следил за этим странным вращением, с каждым оборотом расширяя зрачки все больше. Он вдруг совсем перестал ощущать себя человеком, да вообще чем-то отдельным, мир поглотил разум и тело, и все-все остальное, и увлек в мистическом танце. Илья смотрел на него, являясь частью этого движения, танцуя вместе и начиная понимать то, чего не понимал ранее. Осознание включилось, как тумблер, вот, мгновенье назад ты был бараном, а сейчас, миллисекунды спустя, все стало понятным.

Молодой ученый лежал навзничь, раскинув картинно руки, как в кино, выпучив глаза и зевая ртом, подобно рыбе на берегу. Шевелиться он боялся, чтобы не спугнуть это свое, внезапно открывшееся, понимание. Как же словами-то сформулировать… Словами сложно… Невозможно, наверное, одними словами. Нужна еще математика. Много математики. Но это — пофиг. Главное — осознине, важно видеть это самому. А он видел. Видел шестым чувством или зоной мозга, не чувствуемой обычно, но которой веришь гораздо больше, чем банальному уму. Так вот почему он летает. Это антигравитация. Без ошибки. И частота вращения здесь ни при чем. Не в этом фокус. Мы два года копали не туда. Все проще и сложнее одновременно.

Илья поднялся, как сомнамбула, качаясь во всех направлениях сразу, махнул рукой испуганному мужичонке, стоявшему с белым лицом возле растрескавшегося паутиной лобового стекла старенького такси, и побрел по улице, бормоча формулы и странные непонятные слова. Шоферюга, обессилев враз, сел на капот, схватился за голову руками, качаясь, как шаманствующая бабка, а потом принялся судорожно креститься, размазывая по щекам счастливые слезы.

В голове созрел план. Или он просто выплыл наружу, будучи зрелым задолго до. Просто раньше Илья, может, про него не подозревал. И ведь верно все, никому ничего не объяснишь. И раньше бы посмотрели на молодого со скепсисом, а теперь, когда всем уже насрать — и слушать не будут.

Да и с каких радостей делиться. Даже если новая теория окажется правдой, Звягильцев сознательно употребил слово " даже " и повторил его несколько раз, смакуя, ведь лично он не сомневался, так вот — ДАЖЕ в этом случае идею банально украдут. А фамилия ЗВЯГИЛЬЦЕВ будет в лучшем случае — в соавторах. Не то, чтобы тщеславие было болезненным, не в этом суть. Иерархичность в науке — дело нужное, признание необходимо заслужить многими делами, а не неожиданной эврикой. Но ладно, если люди были бы достойные, а не эта шантрапа. Дудки. Все в сад.

В лабораторию его пустили без проблем. Этот подорвыш имел особенность появляться на рабочем месте и среди ночи тоже, и охрана давно привыкла к полуночному полоумному, жаждущему науки. Илья махнул рукой и прошел, не расписавшись в журнале.

Рабочее место дохнуло своим уютом, который неизменно почему-то ассоциируется с безопасностью, а потому успокаивает мятущуюся душу. Звягильцев сидел, закинув на стол обе грабли, обутые в армейские ботинки, курил в потолок и просто медлил. Продумал уже все, что мог. Про то, чего не мог продумать — нафантазировал. Осталось только встать и начать. Илья сознательно смаковал последние мгновения, спрашивая себя снова и снова — слабо? — и с усмешкой наблюдал юношескую решимость, клокотавшую чуть выше пупа.

Теперь есть ради чего. А и нужно ли сомневаться в действиях, их способах и последствиях, если судьба дает единственный шанс сделать что-то особенное. Она дает цель, а не цель ли — лучшая мотивация для мужчины… Илья вытянул губы трубочкой и громко чпокнул губами. Вот вам всем. Потом резко поднялся.

Включить ноутбук начальника — минутное дело. Физики — люд безалаберный. Пока разработка не представляет явный военный интерес — вся секретность носит легкий оттенок одесского юмора. Вчера данные, полученные за весь период работы, благополучно перекочевали на ноутбук главного. Делов-то, быстро залогиниться, и перекатать на дивидюк все тайные секреты.

Так, логин, пароль, ввод… Илья с замершим лицом смотрел на выброшенное циничной системой окошко с предложением указать в следующий раз ПРАВИЛЬНЫЙ пароль. Как же так… Его должны были сменить, следуя инструкции, поскольку регламент работ изменился. Но такой прыти молодой бунтарь не ожидал. Неужели такая мелочь способна все остановить… Это все?

Через пятнадцать минут Илья быстро прыгал по улице на своих длинных ходулях, удаляясь от здания института, навстречу чему-то неизвестному, но манящему, обещающему изменить жизнь. А уж в какую сторону — куда функция выведет… Плоский винчестер из раскуроченного начальничьего ноутбука приятно холодил бедро сквозь тонкую ткань кармана. Еще посмотрим, кто кого.

Сегодня пробный запуск системы. Казалось, что программа не напишется никогда. Но, любые старания, выдержанные в солидных временных рамках, при наличии неувядающего напора, всегда приводят к хоть какому-нибудь результату. Вот сегодня и предстояло опробовать результат соединения воедино нескольких составляющих, каждая из которых сама по себе с высокой вероятностью не функционировала, а будучи сложенными воедино — оставляли вообще мизерный шанс того, что все завращается. Но пробовать-то нужно, в этом гниль поиска, хотя многие считают, что в этом же и прелесть.

Со стороны стол напоминал лабораторию Франкенштейна. Две компьютерные башни стояли друг напротив друга, соединенные множеством проводов, как манхэттенский мост. Впрочем, эти сооружения компьютерами можно было назвать только исходя из их предназначения, внешне же они больше напоминали остовы доисторических ящеров, с торчащими ребрами-микросхемами. Дождавшись, когда на экране появилось окошко входа в систему, Илья быстро отвинтил монитор от первого скелета и прикрутил ко второму. Поехали.

С минуту ничего не происходило. Потом в папке «Прием» стали появляться файлы. Оно работало. Как бы ни было это фантастически странно, но все работало безупречно, и компьютер-донор бойко делал сам себе харакири, выдавая на-гора все содержимое жесткого диска подряд. Илья оторопело смотрел в экран, не радуясь, просто потому, что не был готов. Он только-только успел зажмуриться, представляя себе всю нудность будущей отладки, а оно возьми и заработай. Даже какая-то досада появилась на сердце… Тьфу, твою мать…

Звягильцев вышел на двор. Теперь и вправду можно курить часа три-четыре. Знаний много, их мозг быстрей генерирует, чем компьютер может скопировать.

А ведь все изменилось. Теперь и есть начало. Илья настолько привык к своей новой ипостаси, самому факту начала новой жизни, что стал забывать все, что с ним приключалось ранее. Не то, чтобы забывать совсем, нет, прошлое подернулось дымкой, отошло на задний план, и исчезло из сиюминутной зоны интересов. И в менее значимые зоны интересов оно тоже не вошло. Просто как бы отключилось. И теперь вот собственно начало и есть. Работы предстоит много, рутина. Пусть и интересная, но однообразная. Время пролетит быстро. А что дальше?

Что дальше — младший научный сотрудник, а в настоящее время, по совместительству, преступный элемент, вероломно укравший военную тайну, себе не представлял. Это второстепенная задача — придумать, как поступать дальше, она легко решается множеством путей, главное, чтобы на руках был главный козырь. Придет время — будем думать. Сейчас — работать надо.

Ленка, внучка бабы Нюры, выпучив глаза, нависла над книгой, опершись руками на голову. Скорее от ужаса, дабы не начать биться лбом в расплывающиеся буквы, чем для удобства. Ну, блин, родственнички, отольются вам мои слезы. Вместо того, чтобы весело колбаситься с сокурсниками на море, она вынуждена покрываться плесенью тут, у родины в жопе, за тысячу верст от столицы.

Отец был непреклонен. Мы тебя никогда ни в чем не ограничивали, мы тебя кормим-поим-одеваем-ублажаем, твой долг — потратить это время с умом, получить образование, приобрести навыки самостоятельной жизни. И, знаешь, твоя пересдача философии осенью, никоим образом не свидетельствует о выполнении тобою взятых обязательств. Поэтому никаких морей, на лето — в деревню, к бабушке, и только попробуй, начиная со следующего года, хотя бы одну четверку получить. Более серьезный огрех — незачет или пересдача — автоматически переходит для тебя в аутодафе. Или четвертование, на выбор. Лена попробовала возразить, но отец сорвался, хлопнул ладонью по столу и дальнейший разговор стал невозможным. Да разве в пересдаче дело, что она, не понимает? Дочь резко повзрослела, вот вчера еще папа-мамина радость, а потом вдруг взрослая Елена зависает с друзьями по клубам до утра. И вот он — формальный повод сорвать злость. Или не злость, разберись, что там у них, у отцов, в головах относительно повзрослевших дочерей. Вот где справедливость? Почему у всех родители, как родители, а у меня — жертвы фрейдовских репрессий…

Философия положительно не шла. Ко второму часу чтения нудность процесса представлялась собой практически телесно, казалось, что эта муть из слов и строчек сплетается в толстую вязкую массу, наподобие спагетти, и Ленка буквально руками запихивает ее в себя, задыхаясь и давясь от непроходимости информации. Юная институтка зевала ртом, как рыба, потом снова плюхалась в непонятный кусок текста, повторяла его, как мантру еще раза три на разные лады, затем откидывалась и долго смотрела перед собой в точку. Мотивации — ни-ка-кой… Не то, чтобы все там сложно было написано. Просто, нафига эта муть зеленая нужна в принципе, куда ее применять? Вот каким образом эти меганужные знания пригодятся ей в завтрашней жизни, если сама она даже не представляла, чем будет заниматься вообще. Ну уж точно, не этими нудностями, вроде работы. В идеале — своя линия одежды. Или ароматов. Или того, и другого вместе. Жизнь настолько хороша, что некогда задумываться о таких мелочах, нужно бежать навстречу утру с широко распахнутыми объятьями, радоваться солнцу и всему новому, волнующему! Ленка даже разулыбалась мечтательно, миксуя в голове дикий хоровод уже познанных, находящихся в процессе реализации и нафантазированных прелестей жизни. Потом надула губки и плаксиво посмотрела на свои ногти. Эх…

Раздался резкий хлопок, разбившийся на звон оконных стекол, дребезг посуды в серванте и заливистый вой Тузика, граничащий с истерично-испуганным визгом. Ленка подскочила вверх, больно ударившись об край стола коленями и обидно прикусив язык. Ай… Сожитель бабы Нюры, здоровенный дедуган Лексеич, бросился на двор, посыпая вокруг себя матом. Ленка, хромая, поковыляла за ним, на ходу потирая саднящие места, но в твердом устремлении ничего интересного не пропустить.

На заднем дворе, в том самом месте, где стоял деревянный туалет, клубился сизый дым, разветриваясь нехотя, словно кисель. И обнажая пустоту. Массивная деревянная кабина, сколоченная из толстенных дубовых досок, представляла собой конструктор лего, распределенный по периферии. Тузик уже не выл, он хрипел, забившись в дальний угол будки, натянув поводок в бессильной попытке засверлиться еще глубже.

— Это ж надо, прости Господи… — Лексеич растерянно развел руками, чем стал похож на какого-то индийского божка.

— А чего это с ним? — Ленка выглядывала из-за его спины, приподнимаясь на цыпочки.

— Взорвался… Да где ж такое видано, чтобы параши-то взрывались… — Лексеич предпринимал отчаянные попытки мозгового штурма. — Не иначе, паразиты малолетние… Ужо я доберусь!

— От паскуды! — подключилась выбежавшая в переднике, перепачканном мукой, баба Нюра. — Ироды несусветные! Вавка с Коляней, кому ж еще быть! Все патлы повыдергаю!

Ленка, пришедшая в себя вот только сейчас, принялась хохотать. Ай да, малышня, красавцы. Поделом, вон, давеча, за курицу их драли, а ее не иначе, как Лексеич на пляндырь променял. Тьфу, скоро совсем нормально говорить разучусь, прилипает этот говор, как репей, еще месяц и меня в Москву нельзя. Девушка развернулась на каблуках и пошла прочь со двора. Учебы сегодня не будет. Это точно.

Как люди живут здесь… Лена больно споткнулась об вросший в землю камень. Сегодня явно не мой день. Первую неделю она пребывала в эйфории от ощущения свободы, после непрестанного родительского контроля это было сродни песни соловья. Но на восьмой день пришло истинное понимание всего масштаба ситуации. Для кого-то слово "скука" — всего лишь набор букв. Для кого-то они материализуются в нечто тягуче-ершистое, покалывающее инициативную душу. Но чтобы липкая масса этого дерьма окружала целиком — такого юная институтка не ожидала. Дни напролет делать было настолько нечего, что она даже взялась за ненавистную философию, хотя изначально не собиралась. Этой головотяпки и в течение года хватает по самые эти самые, вы поняли, в общем. Еще через неделю Ленка поняла, что организм не проведешь, а философия гармонично дополняла собой инквизицию.

Деревня, а это название было для нее большим авансом, представляла собой два десятка домов в некрасовском стиле, из молодежи — два хулиганствующих пострела, пару механизаторов, мотающихся в соседний колхоз на заработки, да библиотекарь, явно гей, уж непонятно, как сия экзотика очутилась на задворках цивилизации и чем он здесь поживлялся. В остальном — средний возраст один миллион лет. Музыки, залитой в плеер на шее, хватило еще на пару дней, да и то, благодаря усилиям духа. Все, смерть матросова.

Да, есть еще чудной какой-то, хиппан на вид, похож на какого-то компьютерщика. В Москве она не потратила бы и полкалории, чтобы повернуть в его сторону голову. Но сейчас Ленка была готова общаться даже с кем угодно, лишь бы на нормальном языке, и про что-то более абстрактное, чем коровы, уборочная и новая жена председателя соседнего коллективного хозяйства.

Домишко на окраине был, наверное, худшим архитектурным образцом из всех представленных. Перекособоченный, с обветшалыми ставнями, он напоминал слонопотама, увязшего в болоте гораздо выше этих самых. Ленка отворила калитку ценой лака на одном ногте и двинула вперед, покачивая бедрами, как звезда подиумов.

— Хозяева дома?

— Только квартиранты, — послышался приятный мужской голос откуда-то из недр конуры.

Ленка шагнула в темноту, пытаясь нащупать дверь, бахнулась об какую-то скамейку — да сколь ж можно — и вынырнула на свет в большой комнате, довольно тусклой в целом, за исключением ярко освещенного стола в дальнем углу. Стопудово компьютерщик. Такой же точно, у отца на фирме, технику обслуживает, сети там и прочую белиберду. Она у него постоянно рефераты качает. Они все, будто клонированные.

— Гостей принимаете?

— Де нет, они как-то сами приходят… А что, в нашей селухе открыли р-н-бишный клуб? Не думал, что здесь водится такое население…

Ленка усмехнулась. Юморит, дитя цветов.

— Да. Решила резко изменить жизнь, а перед тем, как окончательно уйти в монастырь — прохожу здесь практику.

— Чаю хошь?

— А какао нету?

— Есть. В банке на полке. Только придется самой заваривать.

— Радушный хозяин, ничего не скажешь…

— Я квартирант. Мне тоже чашечку намешай, хорошо?

Ишь ты… Парень говорил спокойно, с какой-то тонкой иронией в голосе и возразить как-то не поднимался язык. А он совсем не такой тютя, как представилось сразу. Ну, поглядим…

— А ты хоть иногда здесь прибираешь? — Ленка стояла посреди кухни, превращенной в филиал студенческой общаги.

— Иногда да. Но зачастую я сам этого долго не могу дождаться. Чашки в раковине… молоко в холодильнике, если не скисло.

Красавец, их еще и мыть… Но ладно, не в моем положении выпендриваться.

Через десять минут она примостилась в позе турецкого паши на небольшом креслице, по правому борту стола, с удовольствием отхлебывая ароматный какао.

— Взрыв слышал?

— Это не взрыв. Это акт возмездия.

— Я так сразу и подумала. Бабе Нюре теперь новую парашу строить…

— В этом и состоит суть возмездия…

— Ага… Знать бы еще, что масштабы возмездия справедливы…

— Справедливы…

— Ты-то почем знаешь? — тьфу ты, снова сбилась на этот тарабарский язык.

— Если уж доводишь дело до того, что кто-то совершает акт возмездия в твою сторону, будь уверен — объемы будут справедливы.

— Спорное утверждение… Люди-то разные…

— Именно поэтому нужно десять раз подумать, прежде, чем пакостить.

Ленчик глотнула какао и замерла с полным ртом, как будда.

— А ты давно здесь? — справившись с вкусным, она внимательно смотрела на своего собеседника. Он быстро набирал какие-то формулы в математической программе, она в такой сдавала зачет по вышке, и попутно делал записи в большом блокноте. И хлебал какао.

— Пару месяцев… А ты?

— Десять дней.

Незнакомец откинулся в кресле и повернулся к ней.

— Я — Илья. Скучно?

— Я — Лена. С чего ты взял?

— Счастливые часов не наблюдают. И уж точно не ведут их посекундную тарификацию.

Ленка рассмеялась. Дружить можно, нормальный пацан.

— Не так, чтобы очень, но есть немного. А что ты делаешь?

— Я в отпуске. Тоже со скукой борюсь…

— Оригинальный у тебя способ… А я философию учу.

— Тоже вариант. Помогает?

— Уже нет… А тебе?

— Пока вставляет. Дальше поглядим… Хотя тоже — нудота…

— Никогда бы не подумала, что системщики занимаются математикой. Думала — им, все, что не компьютер, заменяет пиво.

— Я не системщик. Это просто у нас с ними униформа одинаковая. Что по философии учишь?

— Читаю обязательные произведения. Закончила речи Заратустры…

— И как тебе?

— Вывод — психлечебницам в прошлом веке не хватало эффективных методов лечения.

Илья оскалился задорной улыбкой и стал с интересом рассматривать гостью. А говорят, блондинки тупые…

— Что, впервые видишь умную блонду? Это мне просто лень скрываться…

— Насчет ума — это ты себе авансы выдаешь. Но, и правда, поражен… Уже десять минут общаемся, а мне все еще интересно…

— Ну, дык, елы-палы, а ты думал.

Он продолжал на нее глазеть.

— Родители отправили в ссылку в шушенское?

— Ага… Осенью пересдача. Я теперь поняла, почему преподы по философии ебанутые. Это издержки производства. А как же иначе, если всю жизнь труды психов преподаешь. Ты над чем работаешь?

Илья потер небритую щеку.

— Халтурку с собой в отпуск прихватил. Я вообще в НИИ работаю. Физик. А это, — Илья пространно махнул рукой в сторону нагромождения на столе, — такое… Новая физическая теория. Антигравитация.

— Ты что, фантастики обчитался?

— Должен же кто-то начинать…

— И получается?

— Не так быстро, как хотелось бы. И не в том виде, как мечталось… Но потихоньку, вашими молитвами…

Они болтали еще с час, потом долго трахались, потом Ленка поковырялась в Интернете, поболтала в аське с подружкой, проверила почту и отправилась домой на ужин. Деревенька ей начинала нравиться.

Дело спорилось. И само по себе, и благодаря неожиданному стимулу в лице этой задорной студентки. Говорят, что самые приятные события в жизни происходят исключительно неожиданно. Наверное, так оно и есть. Она свалилась, как снег на голову, но принесла радость и творческий подъем. Илья сублимировал в свою гравитацию целиком, да и вообще, эгоист по натуре, отягченный своей ученой кастовостью, к женщинам относился весьма поверхностно и без излишней ответственности. Например, даже не поставил в известность свою постоянную подругу, когда решил удариться в бега. Понять — не поймет, действие не одобрит, смысл разговаривать?

А сегодня, обнимая упругое молодое тело Леночки, он с удивлением отметил, что физиология может доставить не меньшее удовольствие, чем мозг со всеми своими поисками и решениями. Настроение летело и кусок работы, который по планам должен был занять всю следующую неделю, неожиданно выполнился к утру. Можно было подводить предварительный итог.

Итак, какой бы фантастикой это ни казалось, озарение, пришедшее в момент аварии, выстроилось в стройную математическую теорию. Все просто, но комплексно. Как известно, мир многомерен и материален. И участвует в бесконечном количестве движения в этих разных измерениях. Эти движения и перемещения, каждое в своем пространстве, отображаются проекцией в нашем трехмерном мире. И выглядит эта проекция, как движение внутрь себя. Материя устремляется внутрь каждой своей точки, как вода в слив раковины. Чем больше масса объекта, тем больше пространства вокруг он впитывает. Это и обуславливает гравитацию, или притяжение одной массы другой. Все красиво.

Теперь, если взять нечто и раскрутить его вокруг бесконечного количества осей так, чтобы оно вращалось в разных направлениях, а потом резко остановить — начнет выделяться тепло. А при определенных соотношениях между угловой скоростью вращения и временем остановки — энергия пойдет не на разогрев, а на преодоление гравитации, при условии, что вектора движения мира, вернее их проекции в нашем пространстве, совпадут с ускорением останавливающегося вращения. А подшипник, вращаясь вокруг одной оси, случайно совпадал своим ускорением с направлением поглощения массы, и начинал левитировать. Не всегда, потому что вращали и останавливали его случайным образом.

Идеальным объектом был бы шар, вращающийся во всех мыслимых направлениях. Единственной загвоздкой был тот факт, что добиться гарантированной левитации в обычных условиях можно было ОЧЕНЬ высокой скоростью вращения и БЕЗУМНЫМ временем остановки. Количество энергии, необходимой для такого эксперимента, заставило бы вывалить глаза кого угодно. Но беды в этом никакой не было.

Расчет показал, что можно воспроизвести вращение в особых условиях, когда количество окружающей массы очень велико по сравнению с вращающимся шаром. И масса эта должна быть выстроена определенным образом. Илья быстро набросал вектора распределения гравитации и взору предстала сложная конструкция огромного размера, большой у основания и сужающейся до нуля в точке расположения вращающегося шара. Стоимость строительства такого агрегата зашкаливала никак не меньше, чем энергия в общем случае, но установка получалась многоразовой. Осталось только посчитать, какая же при этом нужна частота вращения и количество осей вращения, которых будет достаточно для проявления эффекта с большой вероятностью.

Илья смотрел на получившуюся конструкцию и стеснялся странного чувства восхищения красотой и величественностью этого сооружения, которое он испытывал. Как-то странно так сильно восхищаться плодами собственных рук. Попахивает комплексом непризнанного гения. Идиотическая ситуация. С другой стороны, причем здесь собственные руки. Математика всего лишь посчитала созданное природой, вернее ее сущностью. И никакой, даже мизерной, заслуги Ильи в этом нет. Он обычный музыкальный инструмент, который переводит внутренний мир автора в благозвучные звуки, понятные аудитории.

А строение, если его когда-нибудь воссоздадут, будет очень величественным. Сквозь паутину графиков распределения на молодого Колумба смотрела сила, геометрически описывающая суть устройства вселенной, и хоть как-то понятная нашему трехмерному сознанию.

И странное щемящее чувство, которое возникает, когда кажется, будто что-то забыл, или наоборот, резко вспомнил и ужаснулся тому, что вспомнил ведь случайно, мог бы и забыть совсем, а штука-то важная. Чувство это не покидало Звягильцев вот уже несколько часов. Странно… нервишки шалят что ли… Надо поспать.

Надо поспать превратилось в сутки плюс десять часов. Илья вырубился, как выключатель, раз и погас. Он не удосужил себя раздеванием, впрочем, снял свои армейские говнодавы и аккуратно поставил их возле кровати. Это последнее событие, которое его мозг явно зафиксировал. Потом последовал бесконечный поток слайдов, иногда бессмысленных, иногда вполне значимых, со знакомыми и незнакомыми вовсе участниками, событиями и действиями. Такое количество мизансцен, несущихся с пулеметной скоростью сквозь мозг, не упомнит ни одно сознание, наверное поэтому оно и не утруждается. Равно, как и подсознание, которое, генерируя картинки, особо не заморачивалось на таких вещах, как логика, корректность, толерантность и тому подобное. Наверное, вспомни вдруг все, что привидится за такие экстремальные пересыпы — сойдешь с ума от стыда и шока. А может быть и нет. Всего ведь не помнишь. Остается только настроение. Впрочем, оно тоже на месте не стоит, если спать слишком долго.

Леночка прибежала проведать своего неожиданного бой-френда и с удивлением обнаружила его спящим в одежде, укутанного ватным одеялом, как личинка тутового шелкопряда, и смешно чмокающего губами. Попытка растолкать медведя увенчалась парой невнятных фраз бурчащим голосом и ловким переворачиванием кокона на другой бок.

Скорчив недовольную гримасу, Ленка походила еще какое-то время по комнате, разглядывая неброское убранство норы, потом уселась за ноутбук и погрузилась в интернет. Пусть спит, дурак, сам ведь без сладкого останется.

Интернет, если кто не знает, это параллельный, одномерный мир. Движется он, правда, синхронно с нашим, но остается при этом вполне самостоятельным. И даже может добавить целое измерение к нашим обыденным реалиям. Ленка, ныряя в сеть, отдавалась ей полностью, ничего не слыша и не замечая вокруг. Она перепрыгивала между безымянными чатилками и блогами друзей, успевая попутно отстукивать сообщения в аське.

Машка, московская подруга, бросила своего мальчика, ну, не бросила еще, но скорее всего завтра бросит, и плакалась Ленке, перемежая свои сообщения множеством многоточий и знаков восклицания. Ленка злобно хихикала, но барабанила в ответ, что, мол, так ему и надо, он Машку вообще не ценил, потому, что козел и она всегда так говорила.

Эльвира, эта белобрысая сука, чуть завидев он-лайн статус Леночки, тут же стала слать ей жалобные мессаги, про то, что бедная курочка не должна прозябать в этой глуши, а должна срочно поговорить с родителями и присоединиться к эльвириной компании на Мальту. За что была жестко послана на три буквы методом перемещения в черный список. Потом долго болтала ни о чем со Стасиком. Бедный мальчик уже полгода слал ей многозначительные послания по аське и смс, но никак не решался на что-то другое. Забавненький такой. Его персона очень льстила Ленкиному самолюбию, несмотря на то, что Стасик был ботаном высших степеней и поэтому ему ничего не светило. А глупый Стасик, даже не смея думать, светит или не светит, все вздыхал электронными вздохами.

И так по кругу, все с новыми и новыми участниками.

Настроение стало вообще хорошим.

А Георгий выложил новые фото в своем жж. Ленка вздыхала, разглядывая улыбающуюся ряху бывшего в окружении каких-то девиц, правда очень толстых и страшных, поэтому не обидных. Ну его, пойдем-ка лучше к Катечкиной. У нее всегда есть что почитать прикольного. И следующий час ушел на восстановление духа, упавшего после жориного сайта.

Прошло еще часа три. Ленка сбилась уже на чтение каких-то левых форумов и даже принялась писать комментарии. Но закончилась и эта спасительная пилюля. Девочка поглядела пару минут на давящего массу Илью, не нашла в себе никакого желания на него злиться и поплелась домой. Устал, может. Сидит как дурак за своими формулами дни и ночи напролет. Шизик, наверное все ученые такие.

Вечерело, ласточки, как угри, выписывали кренделя у самой земли, а красный диск солнца дополнял позывы к чудесной завтрашней погоде. Лена шла, вдыхая пряный воздух и размышляя о странной судьбе. Если бы кто-то месяц назад обрисовал ей хотя бы треть того, что ждет ее в недалеком будущем — был бы немедленно жестко высмеян с отягчающими обстоятельствами. Потому, что это нереально. Было на тот момент. А вот сейчас абсолютно другая жизнь, вернее, жизнь та же, только будто подключилась к какому-то другому каналу вещания. И, что самое удивительное, так быстро ко всему привыкаешь, будто всегда так жила. Интересно, это у всех так?

Ленка жила беззаботно. Хорошая семья позволяла ей не беспокоиться в принципе о будущем, оно было сытым и безоблачным, что ни случись. Ее баловали все детство, вы же знаете, что такое один ребенок в семье. А потом отец, как взбеленился и стал закручивать гайки, пытаясь это детство продлить хоть чуть-чуть. Но дочь выросла и получалось это все с большим трудом, хотя баловать ее, по-сути, продолжали. Строгость — строгостью, а Леночка объездила всю Европу, развлекалась в отличных клубах и водилась со знатными компаниями. Жизнь такая удивительная штука, и так много радостей может доставить своей обладательнице. Даже если ее запихнуть в тмутаракань к бабушке.

Илья проснулся с ощущением жажды и ясностью мысли. Причем, одно дополняло другое настолько гармонично, что, казалось, стоит напиться воды и мозг снова заплывет и затуманится. Бред какой-то… Надо с математикой подвязывать, так и на дурку не долго. Илья потянулся, осмотрел себя с ног до головы и побрел в душ, с твердым намерением что-то изменить. Отплескавшись двойной лимит времени под живительными струями летней температуры, он соскоблил с рожи многодневные кусты, выдернул с полки в шкафу чистую тельняшку, подарил сокурсник, он по морям ударился, странно, зачем в физики шел… Одним словом, Звягильцев новый этап начинал с банных процедур. Загадочная русская душа.

Компьютер был выключен. Это означало одно из двух — либо, сука, вырубали электричество, пока командор спал, либо, напротив, умная железяка все посчитала, что была должна, и выключилась сама. Илья ткнул пальцем в большую кнопку на системном блоке и пошел на двор. Первая сигарета за двое суток произвела мозгоперерабатывающий эффект. Звягильцев глубоко затянулся и принялся медленно выпускать тонкую струйку в сторону неба. Кайф…

Полумрак в комнате был окрашен в оранжевые тона, непривычно как-то… Илья не сразу сообразил, что свет идет с экрана, первоначальный голубой тон которого заменила яркая картинка. Ленка, коза, кто ж тебе позволял копаться в рабочей станции. Ладно… Девочка умная, вряд ли что-то трогала. А понять то, что ей понимать не стоит — вряд ли, несмотря на весь свой ум. И картинка красивая. На фоне ярко-синего неба, резко обозначив свои грани, величественно возвышалась пирамида Хефрена, гордо неся себя на всю египетскую округу. Несколько арабов и верблюдов своей миниатюрностью подчеркивали безумие этого творения рук человеческих. Илья смотрел на пирамиду, замерев враз. Причем, мыслей не было, абсолютно пустая голова. Совершенно на автопилоте, Звягильцев выдернул из стопки на столе листок, исчерченный стрелочками и графиками, вытянул его перед собой так, чтобы он попадал в поле зрения вместе с экраном, и снова принял позу истукана, шевеля только глазами, прыгавшими на пирамиду и обратно на расчеты.

В такой позе его и застала Ленчик.

— Привет, детям науки!

— Здорово, жертва прогресса… Ты где картинку нарыла?

— Нравится? — Ленка улыбнулась, — это пирамида Хефрена. Говорят, если в нее забраться — тебя будет или преследовать удача до конца дней, или, наоборот, будет жутко не везти…

— Куда уж больше… Ты с компом поосторожней…

— Я что, маленькая… — Ленчик подняла одну бровь, всем своим видом показывая, мол, парень, не гони волну, — он написал, что просчет окончен, только потом я поковырялась. Ты ж не жлоб?

— Иногда нет. Ладно, красивая картинка, пусть будет… Я долго спал?

— Ты считаешь, что двухсуточную отключку можно назвать сном? Есть хочешь?

Желудок тут же скрутился в спираль мебиуса. А ведь хочу…

— Я и забыл совсем, что организм на воздухе не работает… Сейчас сварганю чего-нибудь… На тебя готовить?

— Не парься, гений доморощенный, — Ленка с гордым оскалом принялась распаковывать сверток, который до этого держала за спиной, — я тебе оладушков бабы нюриных со сметаной принесла. Знала ведь, что у тебя шаром покати…

Илья оторопело смотрел на дымящуюся миску, полную румяных оладьев, и изо всех сил боролся с желанием обслюнявить воротник.

— Лен, спасибо… Чесслово, не ожидал… Такая забота…

— Должна же женщина хоть иногда, хоть о ком-то заботиться. У нас инстинкт, понимаешь…

— Хороший инстинкт. Начинаю задумываться о нужности женщин в природе…

— Хочешь остаться без оладьев, да?…

— Шучу я, шучу… — Илья обнял девочку за шею ладонью и чмокнул ее в нос, — спасибо большое… Мне очень приятно, правда…

Через пять секунд Илья сидел с набитым ртом и жизнь улучшалась на глазах.

— Как продвигается битва за истину? — Ленка с умилением глядела на жующего мужчину.

— В битве за истину шансов у человечества нет. Так, разве что отвоевать пару укреплений. Идет потихоньку… Скоро будем строить новые звездолеты.

— Твоего имени?

— Я ж не гордый. Можно по фамилии…

Ленка рассмеялась просто так, настроение хорошее.

— Как твоя философия?

— Кстати, убедилась, что не моя. Никогда добровольно ей заниматься не буду…

— Никогда не говори "никогда"…

— Я не знаю, что должно произойти, чтобы я без принуждения снова взялась за эту муть зеленую. Экзистенционализм во главе с милым парнем Густавом снес мне кабину окончательно.

— Да, там психодел еще тот… Не дрейфь, это все на пользу.

— На пользу кому?…

— На пользу тем, с кем потом будешь общаться. Если поймешь, конечно…

— С этим как раз и сложности. Я слегка сомневаюсь, что сам Юнг понимал до конца, о чем пишет…

— Знаешь, я тоже сомневаюсь… Как там воздвижение параши?

— Лексеич научил меня новым словесным оборотам. Я и не подозревала, что можно так фигурально описывать процесс строительства…

— Возмездие удалось.

— Детвора вряд ли могла сама бомбу соорудить. Ты постарался?

— Я физик, а не пиротехник. Какие бомбы? Мое оружие — карандаш.

— Ага… Кетчуп есть?

— Зачем к оладьям кетчуп?…

— Для лапши.

Илья прыснул от смеха и закашлялся, подавившись.

— Ты это, смотри, ласты не склей. Расчленять тебя потом, вытаскивать…

— Ленчик, ты просто торба с дымом!

— Да, с ганджубасовым…

Звягильцев откинулся назад и с наслаждением гладил себя по насытившемуся брюху.

— А больше у тебя ничего нет?… — Илья старался спрятать игривый взгляд.

— Есть. Пойдем, покажу…

Будущий Циолковский пару секунд глядел на аппетитно обтянутый джинсами зад Леночки и двинул за ней в спальню.

Это было невероятно. Илья лежал на полу, потонув в огромном ворохе листов с формулами и рисунками. Прошло несколько часов, в течение которых физик пытался найти хотя бы одну ошибку в расчетах. Она должна быть где-то, иначе получалась совсем уж мистика. Пирамида Хефрена представляла собой идеальную площадку для проявления эффекта антигравитации. Более того, для гарантированного проявления левитации, шару нужны были всего три оси вращения, невысокая угловая скорость — хоть обычным электродвигателем его раскручивай, и, что самое удивительное, затормаживать его можно было хоть рукой. Вот и нужно найти ошибку, потому что так не бывает.

Пару раз казалось, что вот она. Ошибка примерно на порядок. Но нет, все было просто безукоризненно. Как назло. Илья сел, скрестив ноги по-турецки, и впился обеими руками в шевелюру. Неужели… Неужели для этого египтяне строили свои пирамиды? Хотя, в таком ракурсе — вряд ли они, или, точнее, вряд ли для себя.

И что делать дальше? Ну, положим, дней на десять работа есть — облечь открытие в удобочитаемую форму, сделать из него законченное произведение. А вот дальше?… Ладно, будем поступать, как интеграл — суммировать по мере поступления.

— Ленка! — Илья не глядя бросил маленькую подушку в сторону кресла, подсвеченного сиянием ноутбучного экрана.

— Чего? — подушка прилетела обратно и мягко тюкнула по спине.

— В Египет поедешь?

Пауза, сдобренная щелкающими клавишами.

— Я бы полетела, — щелк, щелк, тишина, — или ты серьезно?…

— Вполне…

— Мой загранпаспорт дома в Москве и денег нет.

— Ты для формальности кокетничаешь? Звездолет еще не готов, поэтому все равно из Москвы лететь будем. Деньги есть у меня. На красное море как раз хватит.

— Прознают родаки — сдерут шкуру. И даже с Лексеича… Поехали. Когда?

— Я не сомневался. Через десять дней.

— Всегда поражалась твоей точности определения временных отрезков. Почему через десять, а не через девять или не через одиннадцать?

— Вычислил эмпирическим путем. Только не спрашивай как и что это такое — все равно не поймешь…

Со стороны кресла прилетела большая подушка и ощутимо бахнула по голове.

— Ах ты, крысище блондинистое! — Илья хохоча бросился с подушкой наперевес на визжащую Ленку. Как все-таки хороша бывает жизнь.

— Сергей Михалыч… — Владимир потер переносицу. А перед этим долго раскладывал бумажки на столе. А перед этим целую вечность протирал очки. Как начать-то…

— Так, кончай муму топить…

— "Око" сбили. Математики посчитали траекторию снаряда. Точка старта — Каир, Гиза. Скорость — в восемь раз превышает вторую космическую. Это — дохуя, человеческим языком. Но главное — не это…

Сергей Михайлович, глава службы внешней разведки, за долгие годы работы привык к любым новостям. Сейчас он сидел прищурившись, подкидывая кончиками пальцев длинный отточенный карандаш, и внимательно следил за лицом своего зама.

— Никаких пусков в том районе наши телеметрические системы не засекли. И я не знаю, хорошо это или плохо. Никто из нашего аналитического отдела не понимает, как что-нибудь можно запустить с такой скоростью. Поэтому все еще имеется вероятность ошибки. Был бы пуск — надо было бы паниковать. Тогда это означало бы, что противник обладает неимоверными технологиями и у нас нет даже приблизительного паритета. Полчаса назад я получил из Каира оперативную информацию. Там все спокойно. Арестован только русский турист, который взобрался на самую верхушку пирамиды Хефрена. Это такая у них пирамида есть, с шапочкой. Сын Хеопса себе памятник посмертный нарисовал. Я на всякий случай дал задание этого скалолаза допросить. Египетская сторона пока его держит в обезьяннике. Я попросил там повежливее с ним…

Владимир снял очки и устало посмотрел на главного.

— Насчет крота — работаем. Зацепок нет. Я склонен считать, что утечка была не у нас…

— Слышь, склифософский, никто больше про "Око" не знал. Ты мне зубы не заговаривай.

— Знали наверху.

— Ты думаешь…

— А вы так не думаете? Что еще думать прикажете? Ну, нету у нас крысы… Я готов поручиться…

Главный продолжал молча смотреть на уставшее лицо Владимира. По всему видно, за те двое суток, что прошли, зам практически не спал. И при всем этом — информации полный ноль.

— Может это просто кусок какого-нибудь космического мусора был?

— Может. Хотя вряд ли. Аналитики утверждают, что небольшой объект пролетел от Гизы практически прямиком до нашего спутника.

— А как он начал летать, едрить вас всех за ногу, вместе с аналитиками, если пусков не засекли?!!

— А может это вообще не противник…

— А кто… — Сергей Михайлович такого оборота не ожидал совсем и на лице его возникло раздраженное удивление.

— Не знаю… Человечество пока такими технологиями не обладает.

— Иди свечку поставь и серебряные пули купи.

— Шутки шутками… Вам комплектик взять?

— Какой комплектик?…

— Пуль серебряных. И свечек.

— Володя, ты устал… Иди отдыхать… Будет информация по скалолазу — сразу ко мне. Что в прессу просочилось?

— Практически ничего, только про неполадки на новом спутнике связи. Это мобильщики слили… Их спутник ведь… Но деталей никаких.

— Все, иди…

В дверях Владимир замер на мгновенье.

— Сергей Михалыч… Можете меня считать сумасшедшим… Но люди так запускать еще не умеют…

И тихонько затворил дверь.

Илья шел к автобусу. Египетское солнце норовило пропечь макушку до самой мякоти.

Я им ничего не сказал. И это правильно. Как бы там ни было. Нельзя такую штуку отдавать одной стороне. Даже если это свои. Мир такой хрупкий и держится на таком тонком балансе. Каждая сторона пытается его раскачать, другая качает в противовес. А в целом — хоть какая никакая, но стабильность. Я еще не знаю как, но отдам свою антигравитацию одновременно всем. Только так. Не хочу быть вторым Сахаровым.

— Тебя там не били? — Ленка встревожено пыталась заглянуть в его лицо.

— Не-а… Хорошие пацаны… Гашиком угостили… Охранники… Такой веселый народ. Хоть и живут в прошлом веке…

— А эфэсбешники чего хотели?

— Это из консульства были…

— Да ладно, что я, чекистов от бюрократов не отличу…

Илья устало улыбнулся… Даже не знаю, что сказать самому себе. Эврика существует, про Архимеда не врали. Нет, не то… Ладно, обойдемся без слов.

— Слышь, Ленчик, у нас еще целых три дня… Погнали рыбок посмотрим. Ну его, автобус, возьмем такси — и на побережье!

— Сумасшедший… — Лена улыбалась. Красота, это лучшее приключение за год.

Столпотворение

Знаете, бывает, свет гаснет. Просто вдруг, работал, работал и ни с того ни с сего — взял и потух. Ты свои органы зрения настроил на яркий свет, а он вдруг пропади. И ты стоишь как истукан, или там, сидишь, или, может быть, лежишь. И все. Как будто что-то отняли. Или оглушили с размаху. Ни мыслей, ни эмоций… только оторопелость. К чести сказать, она очень быстро проходит. Считанные мгновенья — и ты уже понимаешь, что, мол, свет отключили и нужно свечку пойти зажечь или фонарик из гаража принести.

Ив никогда прежде не видел, чтобы свет гас. Вообще, отсутствие освещения было для него таким же невозможным явлением, как отсутствие гравитации под ногами. Или полное исчезновение воздуха. Он даже не мог себе представить, что темнота выглядит вот так. Утром вставала звезда и ее лучи веселили взор, отскакивая от синей поверхности планеты под ногами, или над головой — у кого как, но лишь первые двадцать минут. Потом оконные блоки затемнялись на пять процентов каждые три минуты и через час превращались в глухие ставни. В то же самое время жилое пространство начинало подсвечиваться все нарастающим светом от точечных источников, до тех пор, пока искусственная подсветка не перенимала на себя эстафету полностью. И так до самого вечера, пока ставни не превращались вначале в побитую молью простыню, потом сеточка разрасталась, становилась все более прозрачной и через тридцать минут исчезала вовсе, оставляя вместо себя прекрасный вид на океан, подсвеченный лучами заходящей звезды.

И вот вам еще полчаса приятной медитации при созерцании выходящего из-за горизонта астероидного пояса, который подхватывал снизу, из надира, лучи спрятавшегося светила и бросал их на океан, создавая завораживающую паутину бликующих зайчиков на его глади. Все, пора спать. Секция А переходила в царствие морфея, в то время, как секции с J по L начинали любоваться восходом и наслаждаться утром. В этом суть непрекращающегося движения. Но даже ночью света было вполне достаточно, чтобы четко различать предметы в жилом пространстве.

И вдруг свет погас.

Первые секунды Ив просто смотрел перед собой, не чувствуя ни тревоги, ни смятения, никаких эмоций в принципе. Только множество мелких цикличных усилий мозга понять, что за нафиг. Затем накатила паника. Ив зевал ртом, как рыба, махал в разные стороны руками, даже задел консоль и больно поранил об нее палец. А еще через какое-то время успокоился и принялся рассматривать это новое нечто. Состояние было непривычным. Тела будто нет. Вообще ничего нет, но это ладно, не про это сейчас разговор. Тела не было. Ты сам как бы существуешь, мысли там, движения… даже в животе урчит. Но этого всего НЕ ВИДИШЬ. Будто перед сном, когда закрываешь глаза. Но там хоть какие-то разводы и блики иногда видны, частички света пробиваются к сетчатке сквозь любые тернии. А вот сейчас не было ни-че-го. Как просто, оказывается, отделить разум от тела. Просто погасить свет. И все, бренное, как будто, уже не гнетет. Разум парит, освобожденный от оков и остановить его может только…

Зажегся свет. Он резанул так больно, словно тонким стилетом полосонули через все лицо. Ив зажмурился и почувствовал, как сквозь пальцы сочатся слезы. Свет буквально давил на него и парень ощущал его вес всей кожей и вставшими дыбом по всему телу волосками. Открыл один глаз и чихнул. Вот ужас-то… и что прикажете по этому поводу думать — конец света, да?

Со стороны консоли раздался тонкий писк уведомления. Ив переместил центр ближе к серебристому экрану и уставился на обратный отсчет до включения видео. Ноль превратился в крестик и расползся лучами в разные стороны, открывая квадрат с физиономией Ментора.

— Уважаемые сородичи. Несколько минут назад произошла экстренная остановка энергоблока. И двух резервных. Паниковать не стоит — наша цивилизация предусмотрела все возможные жизненные коллизии и нашему обществу ничего не угрожает. Давайте примем это, как самое крупное происшествие в истории, но не более того… Секция А, можете завтра взять отгул. Не влияющий на отпуск. Вот, мне подсказывают, что три дня — можете три дня отдохнуть. Остальным — мое глубокое уважение и надежда, что в следующий раз вам тоже повезет.

Шутник. В печенках уже сидит, когда уже другого выберут. Ладненько, три незапланированных выходных — это тоже неплохо. Сгоняем с Ло на природу. И в барчике по рюмашке пропустим. Давно хотел поставить те расширительные модули для жилого пространства, сколько сил ушло на то, чтобы их заслужить… В частном и общем — красота. Почаще бы происходили такие крупнейшие происшествия в истории.

— Ив, ты слышал?! — из квадрата на экране смотрела улыбающаяся мордочка Ло. Ей очень шли эти беспроводные наушники. Летящий силуэт только подчеркивал женственность.

— А как можно не услышать включение командного модуля. Я бы, может, и рад был звук выключить…

— И-и-и-и?!!..

— Что и… только сразу договоримся — я один день посвящаю своим расширительным модулям. Чтобы потом целый месяц не выкраивать время.

— Да ладно, как хочешь. Я с подружками вполне в барчике посижу… Какой же ты бываешь зануда.

— Но я ведь прав?…

Вместо ответа она поцеловала экран, выполнив чудную бабочку перед его глазами, и отключилась.

— Слышь, бродяга, — экран успокаиваться не думал, — мы собрались погонять. Я как раз термореактивный наддув свой новый проверю. Ты в обойме?…

— Только недолго… — Ив судорожно соображал, как растянуть нерастяжимое и попасть-таки и на гонку тоже. Ладно, два года ждал этих модулей, лишний месяц не убьет. — Вы когда собираетесь?…

— Прямо сейчас! — Ан расхохотался, — давай, лежебока, раскочегаривай!

Е-е-е-е-е…

— Так выходные только с завтрашнего дня…

— Тебя там что, ослепило?… Ты на часы смотрел? Для тебя завтра наступает, только когда ты просыпаешься? Обращаю внимание детей природы — хронографически завтра уже наступило!

— Так день ведь…

— У Ментора — ночь. Так что?

— Хватит ржать… Где сбор?

— Через двадцать минут на опорной орбите. Над Желтым материком. По пеленгу найдешь, короче… Я тебя сегодня порву, гыг!

— Порвешь — молодец. Только, замечу, счастье — не в термореактивном наддуве. Ручки — вот что главное…

— Ты там их разрабатываешь, в одиночестве, да?… — гигикнул в ответ экран, — давай, ручник, мы тебя ждем…

Отключился. Да-а-а… На старте шансов маловато — термонаддув вещь серьезная… Но потом — главное не тупить. Стабилизация у моего жилого модуля — лучшая в секторе. Как минимум. Победа будет за нами.

По экрану прошел шелест. Сообщалка. Ло, наверняка. Типа, спокойной ночи, любимый… Так и есть. С-л-а-д-к-и-х-с-н-о-в-з-в-е-з-д-о-ч-к-а. Пальцы гладили клавиатуру, будто танцевали танец. Чем быстрее твои пальцы — тем сильнее влияешь на свою судьбу. Энтер. До утра, Ло…

Сейчас повеселимся!

Аппарат Ива несся над поверхностью, как породистый скакун. Голубую поверхность океана, прямо под, перерезал огромный желто-оранжевый материк, напоминавший ломоть добротного сыра, лежащий в луже какого-то навороченного соуса от шеф-повара. Климат в этой части планеты довольно жаркий, а в эту пору года еще и ветреный, и огромные протуберанцы пыли хороводили почти по всей желтой пустыне. Идеальное место для гонок.

— А вот и молодежная сборная! — Ан сам себя раззадоривал, как мог, — Ты в курсе, что несовершеннолетним доступ на гонки закрыт?

— Все в сборе? У меня есть предложение… — Ив сделал наивное лицо.

— ЗдорОво, старина! — послышался скрипучий голос Тана, уж кто, кто — этот ни одного приключения не пропустит. Остальные, высветившись своими ряхами на экране, подмигивали и махали руками.

— Всем привет. — Ив широко улыбнулся и поднял ладонь в приветствии. — Так вот, у меня рацуха. Предлагаю гоняться над самой поверхностью, из точки А, вот господа, смотрите, до… вот скажем сюда… Точка В.

Мигающие маркеры замаячили в разных концах континента.

— Не знаю, кого как, а меня орбитальные гонялки уже порядком достали. Детский сад… — Ив невинно заморгал глазами.

— Это опасно… — Ан был явно растерян.

— Летай по орбите. С твоим наддувом это получится очень живенько… Тан, Лез, Ро — вы со мной?…

— Без базара. Ан, не мути, давай нормально погоняемся.

— Ладно, я — как все… — Ан уже не выглядел таким веселым.

— Выдвигаемся. Через двадцать минут над точкой А. Кто не успеет, я не виноват… — модуль Ива выполнил красивый пируэт, напоминающий движение падающего осеннего листа, и рванул к южному побережью. Остальные потянулись следом.

Через пятнадцать минут десять участников регаты выстроились в линию над самой кромкой прибоя, метрах в пяти от земли.

— Друг друга не ломаем. Верхний коридор — двадцать метров. Нижний — хоть в песок заройтесь. Таймеры на ноль!

— Готово… Лады… А приз какой? — послышались голоса. Кто о чем.

— Я ставлю свой модуль стабилизации против термонаддува Ана.

— Идет. Я с твоей стабилизацией и своим наддувом вообще стану царем горы. Я ждал твоего предложения очень!

— Или я с твоим… — пробормотал Ив, — старт через три минуты. Встретимся на финише, слабак…

Человек в набедренной повязке лежал, укрывшись за своей примитивной лодчонкой, дрожа от страха. Старые жрецы рассказывали, что увидеть бога солнца на своей колеснице удается только избранным. А сейчас, здесь, колесниц было много, они выстроились, словно на параде, вращая под собой вихри из песка и воды и наполняя воздух вибрацией, отдающейся глубоко в желудке. Дикарь закрыл глаза и принялся молить о прощении. Вернусь и обязательно отнесу ростовщику связку монет. Я не со зла задержал… Пощадите… И с женой впредь буду поласковей… Не губите…

Мольбы были услышаны, не иначе, потому что божественная армада вдруг сорвалась с места и ушла в точку вглубь суши, подняв идеально прямую бучу пыли, будто стену. Испуганный туземец рухнул на колени и опустил голову в песок, нагребая над ней руками барханчик.

Ан сразу вырвался вперед. На прямых у него явное преимущество, спорить сложно. С каждым мгновением отрыв неумолимо нарастал. Ив лежал в кресле, едва касаясь клавиш кончиками пальцев, лишь немного подправляя положение аппарата, выбранное стабилизацией. Жилой блок Ана, или в просторечье ЖБ, напротив, слегка заваливался на правый борт, норовя подняться выше. Ан не спешил исправить положение, чтобы дать вектору тяги максимально разогнать устройство. Логично. На это и ставка.

Впереди замаячила горная гряда. Ив заранее выбрал курс, чтобы захватить наиболее пологую ее часть. Его оппонент отклонился к востоку, и пик был ему практически по ходу. Ан выругался и забарабанил по системе стабилизации, выравнивая модуль и спешно прикидывая, как перемахнуть препятствие. Скорость начала падать. Ан прибавил тяги, отклоняясь еще больше вправо, черт с ним, проскользим по склону. Невелик там уклон…

Это была ошибка. Склон представлял собой вулканический сход и огромные торосы застывшей лавы вырастали из дымки, как грибы, их нужно было обходить, теряя скорость и сильно менять курс. Ан метался руками по клавиатуре, мучаясь от подкатывавшей тошноты и нервно озираясь на позиционный экран. Разрыв сократился практически до нуля. Вытянувшийся пелетон во главе с Ивом несся над пологим ровным плато, практически не меняя скорость. Вот суки…

Ив держался в середине до самых гор. Потом аккуратно обошел одного, второго, пристроился за ведущими и, быстро перевалив на правый борт, почти вертикально втиснулся в узкий зазор между лидирующими блоками. Не ждали. Ив перевернулся через голову и, едва аппарат занял нормальное положение, резко поднял газ. В том-то и фишка продвинутого стабилизационного блока, он тратит на четверть меньше бортовых ресурсов, чем стандартные, и всегда остается чем поддать газку.

Справа возвышалась отвесная стена громадного каньона и приходилось все время корректировать траекторию. Ан уныло смотрел на индикатор скорости. Она была совсем уж не велика. Правда и препятствий стало поменьше, но положение это спасало несильно. Преимущество сошло на нет, наддув бездействовал, настроение пело прощальную песнь.

А с другой стороны, слева, каньон поджимал остальных участников ралли, устремляя их в узкое ущелье, тянувшееся змейкой на добрых полсотни километров. Ив нервно поглядывал в правую часть экрана, на картинку с бокового зрительного модуля. ЖБ Ана был уже почти рядом. Он скользнул в сторону от торосного ряда и по плавной дуге, обгоняя свалку соревнующихся, мчался к входу в расщелину. Вопрос был лишь в том, кто первый вскочит на рельсы.

Ан успокоился. Над гладким пространством преимущество было неоспоримым. Он поддавал термонаддув короткими импульсами, чтобы не нарушать свою дугу, но даже их хватило, чтобы наконец-то выскочить на прямую перед самым Ивом. Туше. Тяга на полную, наддув и Ан с победным воплем загнал себя в жерло скал, чиркнув по глинистому утесу правой опорой. Ф-ф-ф-се, уже пофиг, скорость упала, но желоб был узким и обойти Ана можно было только сверху или снизу. А это лечится резкими вертикальными бросками с включением форсажа. Договорились ведь друг друга не ломать…

Вот и все. Ив вломился в облако пыли, поднятой приятелем, на секунду засуетился, ослепленный, потом интуитивно дернулся влево и как раз вовремя — скальный выступ внушительных размеров просвистел под днищем, как метеор. Ив зажмурился, представив себе картину вляпавшегося в скалу модуля на форсаже и испуганно икнул. Вот подонок. Хотелось долбануть мельтешащий ЖБ Ана и, честно говоря, Ив почти это сделал, бросив свой модуль навстречу вилявшему вверх-вниз оппоненту, но вовремя остановился. Договор дороже слов. Но каков, а!..

Через пяток километров картина стабилизировалась и стала кристально понятной. Ущелье было ломанным, дно его вообще представляло собой шедевр разнообразия — местами плоское, как столешня, оно, вдруг, рассыпалось под соревнующимися лавиной скальных обломков, напоминавших длинные иглы, ощерившиеся в разные стороны. Причем многие из них торчали настолько высоко, что обойти их, не нарушив высотный коридор, можно было, только исполняя немыслимые пируэты, словно мотылек на ветру. Остальная толпа дышала практически в затылок, хоть и растянулась змейкой на целый километр.

Ив колотил по управляющему пульту, борясь с противным щемящим чувством, подкатывающим на виражах и нервно соображал, что делать дальше. Скоро расщелина перейдет в безразмерную гладь древнего соляного озера. В каждой суетливой перестановке Ана по вертикали сквозило нетерпение — ну, когда же… Он притопит и шансы будут потеряны окончательно. С другой стороны — что помешает ему потом обойти Ива на открытом пространстве. Затея соревноваться изначально была провальной. Но, ладно, так интересней. И черт с ним, со стабилизационным модулем расширения, другой заработаю. А доиграем до конца.

Солнце уже почти село за горизонт, алая полоска заката манила в себя, как диковинная сладость, скалы расступились и зеркальная соленая равнина, как зеркало, отражала закатствующий небосвод.

Ан ускорился. Термонаддув традиционно начал увлекать его вправо, но это уже не помеха. Скорость росла быстро и с лихвой компенсировала удлинявшийся путь.

— Слева! Гляди! Они должны здесь быть?! — лицо Ро, занявшее всю информационную область на экране, едва не лопалось от удивления.

— Что?! Отвали! — голоса Ива и Ана сплелись в чудный дуэт, акапельно заорав что есть мочи.

— Вы, придурки, гляньте налево. Я схожу с трассы…

Ив хлопнул ладонью по физиономии Ро. Идиот. На самом интересном месте. Потом быстро сообразил, что Ро просто так гонку срывать бы не стал. Да что ж там такое?

— Ив, я глушу движок… — Ан выглядел крайне озабоченным, — ты у нас в стратегическом отделе, Ив, ты в курсе насчет происходящего?…

Левее, километрах в двух, белую гладь пустыни испачкало огромное чернильное пятно, испещренное короткими бликами по всей своей площади. Ив увеличил картинку. Это было войско. Довольно большое, тысяч на пятьдесят народу. О серьезности настроя говорил внушительный обоз и боевые слоны, увешанные яркими попонами, как на празднике.

— Это Такенрог? Битву ж планировали через месяц… — Ан торопливо загружал со стратегического сервера полугодичную разнарядку.

— Это не Такенрог… У него слонов нет… Это Ремас… Но какого черта он делает в Белой Пустыне?… — Ив сидел с повисшими, как плети руками. — Это ненормально. Заметь, они движутся… Ан, засеки курс, у тебя угол получше.

— Вот, смотри, вектор движения… Как думаешь, куда они?…

На экране появилась последовательность цифр. Ив даже не стал загонять их в бортовую систему. И так понятно. Ремас вознамерился захватить крепость Террас, столицу страны, над которой они сейчас находились. Если, конечно, можно было назвать странами туземные социальные образования. На этой планетке цивилизация была в зачаточном состоянии. И это скучно. Впрочем, для нашей колонии такое положение дел вполне комфортно. Можно перемещаться, особо не заморачиваясь на скрытности. Если и заметят — причислят к проявлению своих божеств. А это всегда на руку. Управлять развитием таких полуобезьян легко, вреда колонии они причинить не могут. Пансионат для благородных девиц, одним словом. Но какая же это тоска… Сокурсники разбрелись кто куда — с распределением спорить сложно. Некоторым повезло и они попали в колонии, контролирующие развитые планеты. Вот там — раздолье для инициативной души. Комплексные задачи, оперативная работа. Если войны — так это масштабные действа, на миллионы народу, стратегия и тактика, экономика. А у нас — собрались, порубили друг друга заточенными металлическими пластинами и разошлись. Максимум — закидали какой-то городишко пылающими каменюками. Ладно… Ремас, вообще-то, не из зоны ответственности сектора А. Исходя из полугодичной сводки, он не должен был даже заходить на эту территорию. Не говоря уже о том, чтобы воевать. Разрушить Террас ему вполне хватит сил, а вот потом удерживать эту территорию под контролем — вряд ли. И время какое удачное выбрал — сын Такенрога увел войска на север, где через месяц намечена выдача бубны восставшим племенам. Террас, охраняемый небольшим гарнизоном, шансов не имеет и это будет финал одного из самых развитых обществ планеты. И десятилетняя работа по их курированию — под хвост. Наша задача — в конце концов, привести население этого шарика к моногосударству, технически и коммуникационно развитому. Чтобы можно было доверить им генерацию люмы. Но это — далеко в будущем, а сейчас — нужно остановить бессмысленный деструктив.

— В Террас. Вряд ли что-то еще заставило бы Ремаса преодолеть пятьсот километров.

— Похоже на то… Кто-то в носу ковыряется в секторе С… Что будем делать? Они ночью начнут осаду. Ну, может быть утром… Пока Ментор придет в себя, пока проведет совещание — вытопчут все вокруг. Террас, может, и не развалится, но ущерб будет значительный.

— Останавливаем их здесь. Потом — в менториате разберутся.

— И что, Ив, ты лично выйдешь их останавливать? Грудью? Я должен это видеть…

— Какие предложения?

— Шуруем назад. Это, вообще-то, не сектора А задача…

— Я хочу рано, или поздно, сменить эту дыру на что-то более приличное. Для меня разрушение Терраса и срыв графика — ситуация невозможная. А каждый — решает сам.

— Делай, что хочешь — я на орбиту.

ЖБ Ана рванул с места и через треть мгновенья исчез из виду. Еще двое прыгнули следом. Ив посмотрел на инверсионный след, уходящий вдаль, потом на стадо военизированных обезьян перед собой и тяжело вздохнул. Есть идеи, каким образом остановить полсотни тысяч агрессивно настроенного народу? Жилой блок не имеет никакого вооружения. Зачем оно, если ни одно живое существо в этом примитивном мире не сможет причинить вред, ему попросту нечем это сделать. Наиболее реализуемым было — вбабахаться с разгону в толпу и от души поелозить взад-вперед на форсаже. Ив зажмурился и сглотнул. Начала подкатывать тошнота. Не то, чтобы излишний гуманизм, но…

Человек в леопардовой шкуре, сидящий на большой платформе, плывущей на плечах десятка рабов, встал во весь рост. Носильщики замерли. Замерла громадная вооруженная толпа за его плечами. В абсолютной тишине раздавалось только лязганье задних рядов, налетающих на впередистоящих. Потом по живым волнам пробежал полувздох, или полустон.

Прямо перед ними, на хорошем удалении, пронесся вихрь, поднявший стену пыли до самого неба, а потом на этой стене враз загорелись алые письмена.

"Остановись. Остановись. Два дня. Два дня. Молись. Молись…"

Войско рухнуло на колени вслед за главным.

Стыковка — одна из самых сложных манипуляций на орбите. Но Ив мог бы запарковать свой жилой блок даже с закрытыми глазами. Стыковать — это первое, что начинает учить ребенок, как только его усаживают за пульт. Ив был совсем еще маленьким, когда получил свое первое личное жилое пространство. Тогда оно было совсем еще крохотным, могло лишь перемещаться и стыковаться. Это и есть начало социальной жизни. Учеба, тренировки. Ну, и все остальное, что наполняет собственно жизнь. Но главное — все-таки учеба и тренировки. Каждый из нас — хозяин своей судьбы. И чем эффективней ты функционируешь в общей структуре, тем более значимой единицей ты становишься, и тем больше модернизируется твое жилое пространство. Сначала базовыми вещами, потом все более изощренными, потом ты уже сам можешь влиять на выбор комплектующих. Хочешь — развиваешь ходовые и маневренные качества своего модуля. Хочешь — делаешь его более комфортным. Можешь расширить его вычислительные мощности, тогда будешь работать еще более эффективно. Бесконечная петля жизни. Ты растешь, увеличивается твоя жилплощадь, набирает новых свойств. Ты прогрессируешь — и так далее. К своим юным годам Ив обладал внушительным пространством. Его ЖБ был просто шедевром тюнинга. Он был очень удобен для обитания, продвинутая бортовая система превращала домашние хлопоты в настоящее удовольствие. Модуль был очень динамичным и вертким — чего только стоил пресловутый стабилизационный блок. Ив даже установил несколько расширений эстетики и сделал жилье довольно красивым. Это было совсем не сложно, для него по-крайней мере — хорошо трудись, занимайся саморазвитием — и расширительные модули будут вырастать один за другим, как грибы.

— Вернулся?…

— Да. Я их остановил на пару дней. Семинар по набожности.

— Я был в менториате. Странная реакция… Совещание не собрали. Мне только что пришел маркер "Секретно" на эту информацию. Ты что-то понимаешь?

— Не знаю, Ан… Я всегда сомневался в адекватном психическом здоровье нынешнего Ментора…

— Есть такое дело… Знаешь, я — спать. Утром будем разбираться.

— Давай. До завтра… Я тоже…

Ив перевел бортовую систему в ночной режим. Потом оттолкнулся от пульта и центр, на котором он сидел, плавно заскользил по направлению к метаболической капсуле. Удобно с этими левитирующими центрами. Сидеть приятно. И, воистину, это новое ощущение свободы. Никакие механические кресла в сравнение не идут.

По стенам дрожали мелкие рябчики отраженного от океана света, планета своей голубой аурой успокаивала. Спать захотелось так внезапно, что сил хватило лишь на включение стандартного метаболического режима. Прозрачная панель мягко плюхнулась на место и Ив закрыл глаза. Приятная волна пробежала по плечам и спине, истома расслабила лицо. Последнее, что мелькнуло перед сознанием — щелчок метаболической системы.

Резкий зум командного уведомления разрезал блаженное забытье и бедолага какое-то время силился понять, сколько он же проспал. Судя по всему — недолго. Паренек вскарабкался на центр и, зевая, двинулся к пульту. Срочно явиться в менториат. Чтоб вас всех… В законный выходной…

Колония представляла собой сеть, узлы которой состояли из состыкованных между собой секторов, по полсотни жилых блоков в каждом. Эти сгруппированные образования висели на геостационарной орбите над океаном, образуя дискретный пояс. Со стороны сие напоминало кольцо, висящее над поверхностью в районе экватора. Над северным полюсом располагался главный командный блок — Менториат, а на самой поверхности южного полюса, посреди громадного заснеженного материка, располагалась техническая база, генерировавшая люму для нужд поселения и производящая ремонт и обслуживание техники. Стандартное построение управляющей колонии для слаборазвитых планет. Ив уже пятнадцать минут скользил по орбите над белоснежным полюсом. Белая поверхность успокаивала, противопоставляя себя всяческой бренной суете. Скоро начнется утро и окна затемнятся, но сейчас еще можно любоваться первозданной красотой. Сколько ей осталось? Когда-нибудь местные обезьянки разовьют свои мозги, а по всей планете будут разбросаны генерационные заводы. Производство люмы поднимет температуру повсеместно и снега не останется. Океан наполнится и изменятся очертания материков. Население образует одно-единственное государство, строго подчиненное нашей воле. С единственной задачей — генерировать жизненно необходимую нам субстанцию. Гуманно ли это? Сложный вопрос… В конце концов, мы их вырастим. Кто знает, смогут ли эти приматы развиться самостоятельно до такого уровня… А вообще, все в природе служит чему-то. И вполне логично, чтобы менее развитые цивилизации служили более развитым.

При удачном стечении карьеры, можно успеть поработать над несколькими обществами в разные периоды их развития. Для Ива это была первая колония после академии, но его выдающиеся способности быстро заметили и вскоре он окажется над гораздо более развитой цивилизацией, несмотря на терки с нынешним Ментором. Все равно в следующем году его переизберут. Какой-то он недоделанный, худший за историю колонии.

Гравитационный невод подхватил жилой блок и тот закружился по сужающейся траектории, пока, наконец, не опустился в центре посадочной площадки. Поток посетителей менториата настолько плотный, что на ручную стыковку просто невозможно выделить время. Стыковочный шлюз с шипением выровнял давление и стенная панель разверзлась в разные стороны, открыв чудесный вид на пустой коридор с мягкой подсветкой вдоль стен. Ив умостился поудобней на своем левитирующем центре и вытолкнулся наружу. Несмотря на постоянное присутствие невесомости, свойственной орбитальному пребыванию, все центры, и левитирующие и механические, имели одинаковую ориентацию, задаваемую невидимыми магнитными направляющими. Поэтому хаоса с головами и телами, направленными в разные стороны света, не было совсем. Где бы ты ни находился в пределах колонии — твои собеседники будут нормально к тебе обращены. О космическом образе жизни напоминало только своеобразное чувство, вызванное отсутствием тяготения. Но мы к нему адаптированы с самого детства. Впрочем, естественная гравитация планет тоже чуждой не является. Если она не велика, конечно.

Перед Ивом, по коридору, катился на механическом центре какой-то мужик, кажется из сектора F. А может и нет… Ив не собирался долго зависать над этой дырой, поэтому знакомства дальше своего сектора не водил. Он пристроился за соплеменником и с интересом разглядывал белоснежную поверхность затянутого льдом океана сквозь редкие окна, встречающиеся по коридору. В эту пору полюс затянут полугодичной ночью и его можно безболезненно разглядывать. Зато в другие полгода менториат копошится за закрытыми наглухо ставнями. Уж больно яркая звезда, ее дневной свет не только слепит, он как-то странно влияет на эмоциональное состояние. Не лучшим образом. Вот и приходится постоянно прятаться от этих живительных лучей, любуясь напрямую подконтрольными территориями лишь малую толику времени. Можете зайти на центральный сервер и загрузить видеозаписи потерявших адекватность, вздумавших испытать на себе длительное воздействие этого света.

— А вот и наш молодой да ранний! Проходи, Ив… — Ментор в упор глядел на юношу из-за своего громадного пульта. Ива он недолюбливал. Как-то быстро у него все получается. Более десяти лет мы пытались объединить государства на Желтом материке, но неуправляемые манки никак не хотели соображать, что же от них требуется. А этот выскочка за год с лишним состряпал империю во главе с Таке