/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary, / Series: Майра Брекинридж

Майра

Гор Видал

Гор Видал хорошо известен российскому читателю как автор "Американской трилогии" – исторических романов "Бэрр", "1876 год", "Вашингтон, округ Колумбия", а также литературной биографии "Линкольн". Действие романов "Майра" и "Майрон", написанных в жанре сатирической комедии, разворачивается в Голливуде в разгар кризиса, переживаемого "фабрикой грез" из-за наступления телевидения и общего экономического спада в стране. Страстно преданная идеалам "золотого века" американского кино, главная героиня Майра Брекинридж стремится осуществить свой план спасения Голливуда, а вместе с ним и вообще человечества, которое погибнет, если не откажется от фальшивых норм морали и благопристойности. Видал, хорошо знающий Голливуд, где он успешно сотрудничал в качестве сценариста и даже пробовал себя в актерском амплуа, в свойственной ему ироничной манере оценивает события, происходящие в США 1960-1970-х годов, не отказывая себе и своим читателям в удовольствии вновь посмеяться над современными нравами американского общества.

ruen ВикторПетрищев6fcfafb5-84d2-102a-94d5-07de47c81719 Oodd Fiction Book Designer, Fiction Book Investigator 12.07.2007 http://lib.aldebaran.ru OCR&spellcheck by Oodd 7aadc5ae-84d2-102a-94d5-07de47c81719 1.0 Майра и Майрон ЭКСМО-Пресс Москва 2002 5-04-008966-X

Гор Видал

Майра

1

Я – Майра Брекинридж, женщина, которой никто и никогда не будет обладать. На мне лишь пояс для чулок и фартучек, но я отражала натиск этих дикарей, которые не очень-то привыкли раздумывать. Размахивая каменным топором, я крушила руки, ноги, яйца этому славному воинству, моя красота слепила их, как ослепляет она всех мужчин, лишая их достоинства. Так великий Кинг Конг был низведен до скулящей обезьянки очаровательной Фэй Рэй, профиль которой не отличить от моего, если дать освещение не выше пяти футов и снять крупным планом.

2

Роман умер, и нет смысла рассказывать вымышленные истории. Посмотрите на французов, которые никогда не станут этого делать, или на американцев, которые не смогут. Посмотрите на меня, которой тоже не следует этим заниматься, разве лишь только потому, что я стою вне обычного человеческого опыта… вне и все же полностью принадлежа ему, ведь я – Новая Женщина, чья удивительная история – не что иное, как горький сплав вульгарных мечтаний и острой как нож реальности (буду ли я когда-нибудь свободна от бесконечных тупых страданий, которые приносит мне моя странная слава – цена, с такой легкостью заплаченная за то, чтобы быть Майрой Брекинридж, которой мужчина если и сможет обладать, то только на ее… моих условиях!). Не следует, даже если я и смогла бы создать вымышленного героя, такого же плоского, как средний читатель. Тем не менее я решилась, и я намерена создать литературный шедевр, создать подобно тому, как я создала самое себя, и во многом по той же причине: потому что он не был создан ранее. И я выполню это, представив тебе, читатель (как и доктору Рандольфу Спенсеру Монтагу, моему психоаналитику, другу и дантисту, который предложил, чтобы я делала эти записи в качестве психотерапии), подробно, шаг за шагом, каково это – быть мной; что это такое – обладать великолепно вылепленной грудью, напоминающей ту, что выставляла напоказ Джин Харлоу в «Ангелах ада» [1] в течение четырех минут в начале второй части. Что значит носить прекрасные вещи, подчеркивающие похожие на мандолину бедра, из которых мужское естество извлекает музыку ударом плоти. Все это как кино, то самое благословенное кино, с которым в наш век воплощаются в жизнь все мечты и химеры, преследующие человеческий род с момента его возникновения. Майра Брекинридж – это лакомство, и никогда не забывайте об этом, вы, мудаки, как говорят сейчас дети.

3

Я не стану начинать сначала, потому как никакого начала и нет вовсе, а есть только середина, в которой ты, счастливый читатель, только что неожиданно оказался, еще не зная, что же такое может с тобой произойти на нашем общем пути в мой внутренний мир. Нет, наш внутренний мир. Ибо мы оба, и ты, и я, в конце концов окажемся в этой ловушке: ты позже, а я сейчас, когда, тщательно и осторожно подбирая буквы, начну складывать из них слова, а из слов – фразы.

Я начну с того, что выложу свои карты на стол. В данный момент (когда я пишу слово «момент») я не та самая Майра Брекинридж, которая была сущим наказанием для тробрианцев. Та Майра – продукт фантазии; греза, отражающая стремление женского пола вновь обрести первенство, утраченное еще в Бронзовом веке, когда поклоняющиеся петуху дорийцы поработили Запад, кощунственно заменив Богиню на бога. К счастью, эти дни почти миновали; фаллос стоит, матка раскрыта; и я, наконец, готова начать мою миссию, состоящую в том, чтобы изменить оба пола и тем самым спасти человеческий род от полного угасания. Между тем я не живу более в человеческом мире. Я оставила привычную жизнь. И скоро, совершив непостижимое, я вообще прекращу человеческое существование и стану легендой, как Иисус, Будда, Кибела.

Моей ближайшей задачей будет объяснить вам, как ошеломляюще красиво я выгляжу: с большой, совершенно открытой грудью, сидя в одних черных кружевных трусиках в жаркой комнате, окна которой я закрыла, потому что сейчас час пик (шесть часов семь минут пополудни, четверг, январь) и внизу под окнами Стрип [2] буквально запружен шумными автомобилями, едва продирающимися сквозь пелену выхлопных газов, настолько густую, что, кажется, наяву можно увидеть, как, радостно размножаясь, резвятся раковые клетки в легких водителей, точно сперматозоиды в молодых здоровых яичках.

4

С того места, где сижу, я могу, не поворачивая головы, видеть окно, закрытое жалюзи. Четвертая от пола планка выпала, что дает мне возможность лицезреть среднюю часть огромной, грубо намалеванной фигуры танцовщицы с сомбреро в руке, медленно вращающейся перед «Шато Мармон», где в свои редкие визиты в Голливуд останавливается Грета Гарбо. Окно расположено посередине выкрашенной в белый цвет стены, неровное влажное пятно на которой напоминает перевернутый лист клевера… или сердце… или мошонку (если смотреть сзади). Но довольно метафор. Ничто не похоже ни на что. Вещи полностью самодостаточны и не нуждаются в интерпретации, требуется всего лишь минимальное уважение к их индивидуальности и целостности. Отметка на стене имеет два фута три дюйма в ширину и четыре фута восемь с чем-то дюймов в высоту. Уже сейчас мне не удается быть абсолютно точной. Я вынуждена написать «с чем-то», потому что я не могу различить маленькие цифры на линейке без очков, которых я никогда не ношу.

5

Я уверена, что смогу в конце концов выразить сущность Майры Брекинридж, несмотря на ненадежность и неоднозначность слов. Я должна описать вам, как я выгляжу сейчас, в этот момент, сидя на маленьком ломберном столике с двумя выжженными сигаретой пятнами на краю: одно размером в четверть доллара, другое – в десятицентовик. Второе точно образовалось от упавшего пепла, в то время как первое… Но не надо предположений, только голые факты, только простая констатация. Итак, я сижу, пот свободно стекает по моему восхитительному телу, его запах напоминает аромат свежего хлеба (опять метафора, в дальнейшем мне надо тщательнее следить за стилистикой), слегка смешанный со слабым запахом аммиака, который я, как и мужчины, нахожу неотразимым. В дополнение к моим выдающимся физическим данным я изучаю классику (в переводе) в Новой Школе, самостоятельно штудирую современный французский роман, а еще я учу немецкий, чтобы понимать фильмы тридцатых годов, когда германский кинематограф был силой, с которой приходилось считаться.

Так вот, я сижу, моя рука перелистывает продолговатую черную записную книжку, в которой три сотни разлинованных синим страниц. Я уже заполнила восемнадцать из них, и мне осталось исписать двести восемьдесят две, если считать и ту страницу, на которой сейчас пишу и уже использовала двенадцать из тридцати двух строчек, тринадцать – с этими последними словами, а теперь уже четырнадцать. Рука маленькая, с длинными чуткими пальцами и легким золотистым пушком на тыльной стороне у запястья. Ногти идеально ухожены (лак серебристого цвета), за исключением указательного пальца на правой руке, ноготь на котором обломан по диагонали от левого до правого края – результат попытки выковырнуть кубик льда из одного из этих новых пластиковых лотков, в которых лед так примерзает, что извлечь его можно только под горячей водой, и половина льда при этом тает.

Моя способность достоверно представить то, что я вижу, когда я пишу, а вы читаете, отнюдь не безгранична. Более того, следует признать тот факт, что мне вообще недостанет слов, чтобы изобразить в точности, как выглядит мое тело, пока я сижу и потею высоко над Стрипом в этой меблированной комнате, за которую плачу восемьдесят семь с половиной долларов в месяц – это слишком много, но разве я должна жаловаться на то, что мечта стала реальностью? Я в Голливуде, штат Калифорния, источнике всех легенд нашего века, и на завтра назначен мой визит в «Метро-Голдвин-Майер»! Ни один паломник в Лурд не мог испытать того, что – я знаю – ждет меня, когда я вступлю в этот волшебный мир, который занимает все мои мысли на протяжении двадцати лет. Да, да, двадцати лет! Верите вы этому или нет – мне двадцать семь, и я посмотрела свой первый фильм в семь лет: «Брак – дело личное» с Ланой Тернер, Джеймсом Крейгом и Джоном Ходиаком, постановка Роберта Леонарда, продюсер Пандро С. Берман.

Маленькой девочкой я, томясь, мечтала, чтобы Лана Тернер прижала меня к своей тяжелой груди и произнесла: «Я люблю тебя, Майра, моя дорогая крошка!» К счастью, эта лесбийская фантазия прошла, и мои желания сконцентрировались на Джеймсе Крейге. Я не пропустила ни одного фильма, в котором он играл. В своем шедевре «Волшебство и мифы кино» Паркер Тайлер [3], охарактеризовав голос Крейга как нечто неподдельно яркое, написал: «Это сила!» Я свидетельствую, что Джеймс Крейг был «силой» во всех смыслах, и я годами мастурбировала, вспоминая этот голос, эти плечи, представляя себе сильные ноги, двигающиеся между моими бедрами; признаюсь, что, в каком бы состоянии ни был Джеймс Крейг сейчас – женатый или холостой, одряхлевший или бодрый, – Майра Брекинридж готова доставить ему удовольствие во имя прошлых лет.

6

Бак Лонер теперь уже ничем не напоминает «Ковбоя, поющего и стреляющего» из прежних фильмов и радиопередач. Он сделал восемнадцать недорогих вестернов и некоторое время задавал тон в этом деле вместе с Роем Роджерсом и Джином Отри. В тех старых фильмах он был стройным, жилистым, узкобедрым, у него практически отсутствовал зад, хотя на мой взгляд, это не является достоинством. Я предпочитаю более обрисованные ягодицы, например как у Тима Холта в «Великолепных Амберсонах». Мистер Холт, между прочим, крепкий или дряхлый, испытал бы много приятных минут, если бы его путь пересекся с путем Майры Брекинридж сейчас, когда она близка к тому, что Голливуд, наконец, окажется у ее ног (прелестных, замечу, ног, с высоким подъемом и розовыми пятками, очень подходящими для любого фетишиста).

Ныне Бак Лонер (он родился в Портленде, штат Мэн, и тогда его звали Тедом Перси) стал тучным – нет, жирным!груди у него даже больше моих. Он огромный, и мерзкий, и старый, и явно умирает от желания затащить меня в постель, несмотря на то, что я – вдова его племянника Майрона Брекинриджа, кинокритика; в прошлом году Майрон утонул, когда переправлялся на пароме на Стейтен-Айленд. Он покончил с собой, спросите вы? Отвечу: и да, и нет. И больше не скажу ни слова… Во всяком случае, давайте оставим сейчас эту тему и будем придерживаться только фактов, относящихся к утренней встрече с дядей моего мужа, Баком Лонером.

– Не знал, что сынок Гертруды разбирается в женской красоте, – эта фраза, произнесенная в некогда знаменитой баклонерской манере, была, боюсь, первыми словами, которые он сказал мне, помогая усесться в кресло возле своего стола из красного дерева. При этом его рука, тоже, кажется, сделанная из красного дерева, слишком долго задержалась на моем левом плече, проверяя, по-видимому, надела ли я бюстгальтер. Я надела.

– Мистер Лонер, – осторожно начала я, понизив голос и подражая тем самым поздней Энн Шеридан (пятая серия «Пышек»), – я перейду прямо к делу. Мне нужна ваша помощь.

Мне не следовало этого говорить. Просить о чем-то – далеко не лучший способ начинать беседу, только я не из тех, кто ходит вокруг да около. Даже с такими малоприятными субъектами, как Бак Лонер. Он сидел в своем кресле: металл и черная кожа, очень дорогая штука, такую можно купить только в лучших магазинах офисной мебели, и стоит это долларов четыреста. Я-то знаю. Я проработала целый год у «Аберкромби и Фитча» и имею представление о том, сколько могут стоить красивые вещи. То был год, когда бедный Майрон пытался закончить книгу о Паркере Тайлере и фильмах сороковых годов – книгу, которую я намерена когда-нибудь довести до конца с помощью или без помощи мистера Тайлера. Почему? Да потому, что воззрения мистера Тайлера (кино есть подсознательное выражение древних человеческих мифов), возможно, самое проницательное и глубокое из всего, что создано кинокритикой в нашем веке. Анализу кино сороковых годов он обязан своей репутацией одного из самых главных современных мыслителей, хотя бы только потому, что за десятилетие между 1935 и 1945 годами в Соединенных Штатах не было сделано ни одного проходного фильма. За эти годы в кино воплотился полный набор человеческих (а можно сказать: американских) легенд, и глубокое исследование несомненно выдающихся работ этого периода давало ключ к пониманию человеческой сущности. Например (берем наугад), Джонни Вайсмюллер – Тарзан до сих пор является образцом добрых отношений человека и дикой природы… это блестящее сильное тело, сидящее в полдень у гранитной скалы, говорит обо всем. Оден однажды написал целую поэму, воспевающую известняки, не подозревая, что любой из тысячи кадров в фильме «Тарзан и амазонки» не только предвосхищает его усилия, но и делает их совершенно ненужными. Это одна из ярких мыслей Майрона, восхищавших меня. Как мне не хватает его!

– Как мне не хватает его, мистер Лонер. Особенно сейчас. Вы знаете, он не оставил мне ни пенни…

– Ни страховки, ни счетов, ни облигаций, ни акций – ничего? Гертруда должна была что-нибудь оставить мальчику.

Бак попался в мою ловушку.

– Нет, – произнесла я слегка хриплым гортанным голосом, не совсем похожим (но опять-таки и не совсем похожим) на голос поздней Маргарет Салливан. – Гертруда, как вы ее называете, его дорогая матушка, не оставила Майрону ни цента. Все, что у нее было на день смерти, в канун Рождества 1966 года, – это набор спальной мебели. Остальное улетучилось из-за болезней, свалившихся на семью: и ее, и Майрона, и моих. Я не хочу занимать вас деталями, но за последние пять лет мы прокормили с десяток докторов. Гертруда умерла, и никто, за исключением Майрона и меня, не пришел в церковь оплакать ее. Потом он умер, и теперь я совершенно одна и без гроша.

Бак Лонер слушал эти причитания, глядя прямо на меня с тем самым прищуром, который можно было видеть на лице президента Джонсона всякий раз, когда его спрашивали о Бобе Кеннеди. Будучи уверенной в эффективности моего главного оружия, я просто грустно улыбнулась в ответ, и скупая слеза или две скатились с моих ресниц, подкрашенных тушью Макса Фактора. Потом я посмотрела на портрет Элвиса Пресли в полный рост, висевший между двух американских флагов за спиной Бака, и перешла в наступление:

– Мистер Лонер, Гертруда, мать Майрона…

– Восхитительная женщина… – начал он хрипло, но ни одному из мужчин на этой земле не превзойти меня по части хрипоты.

– Гертруда, – было очевидно, что я едва сдерживаю целую Ниагару невыплаканных слез, – вместе со своим последним вздохом или одним из последних вздохов – мы многое не разобрали из того, что она говорила перед концом из-за этой кислородной подушки и из-за того, что она не могла вставить зубы, – Гертруда сказала: «Майрон – и ты тоже, детка, – если что-нибудь случится со мной и вам понадобится помощь, идите к дяде Теду, идите к Баку Лонеру и напомните этому сукину сыну (я передаю дословно), что имение в Вествуде рядом с Голливудом, где он устроил свою Академию драматического искусства и пластики, было оставлено нам обоим нашим отцом, у которого там в двадцатые годы была апельсиновая роща, и вы скажите этому ублюдку – прошу прощения, но вы же знаете, как Гертруда выражалась, особенно в последние годы, – что у меня есть копия завещания и я хочу, чтобы моя доля перешла тебе, Майрон, потому что это имение должно сейчас стоить добрый миллион баксов!» – я остановилась, словно была не в силах продолжать, взволнованная собственной речью.

Бак Лонер лениво поглаживал бронзовый бюст Пэта Буна, служивший подставкой для настольной лампы. Пауза затягивалась. Я рассматривала комнату, восхищаясь богатой обстановкой и сознавая, что половина земли, на которой все это стоит, – около пятидесяти акров прекрасной земли в Вествуде, – принадлежит мне. Подтверждение тому находилось в моей сумочке: фотокопия завещания отца Бака Лонера.

– Гертруда всегда была горячей девчонкой, даже когда она была еще вот такой, – он показал рукой на уровне холки шотландского пони, при этом на одном из пальцев сверкнул огромный бриллиант. – Бедная Гертруда, смерть ее была просто ужасной, Майрон писал мне. Она так страдала, – он причмокнул губами, дерьмо эдакое.

Майра, напомнила я себе, спокойней, детка, половина всего этого будет твоя. В моем воображении внезапно возникла картинка: Бак Лонер висит вверх ногами, как огромная сетка с картошкой, а я луплю по нему огромной теннисной ракеткой с медной проволокой вместо струн.

– Я никогда не знал Майрона по-настоящему, – сказал он, как будто это что-то меняло.

– Майрон тоже так до конца не узнал вас, – я была очень осторожна. – Я имею в виду, что он с большим интересом следил за вашей карьерой и собирал все публикации еще со времен вашей работы на радио. И конечно, вы должны были фигурировать в одной из глав его книги «Паркер Тайлер и кино сороковых, или Трансцендентный пантеон».

– Ну а как насчет… – Бак Лонер выглядел довольным, то есть именно так, как он должен был выглядеть. – Я полагаю, мой племянник оставил завещание?

Я была готова к этому. Я сказала, что у меня есть три завещания. Его отец оставил апельсиновую рощу ему и Гертруде на двоих, Гертруда написала завещание в пользу Майрона, а по завещанию Майрона все переходит мне.

Бак Лонер вздохнул.

– Ты знаешь, – произнес он, – дела в школе не очень-то.

Это он сказал не буквально так, но близко к тому. Я вообще не считаю необходимым в художественной прозе воспроизводить чью бы то ни было манеру выражаться, так что в дальнейшем не буду прилагать излишних усилий для прямой передачи сентенций Бака Лонера, за исключением, может быть, тех случаев, когда что-то в его речи покажется мне особенно ярким. Но ничего яркого не было произнесено в течение следующих нескольких минут, когда он врал мне насчет финансового состояния Академии. Ибо любой, имеющий отношение к шоу-бизнесу, конечно, знает, что дела в Академии идут прекрасно и тысяча триста молодых людей обучаются там актерскому мастерству, пению, художественной пластике. Некоторые обосновались в общежитии, но большинство живет где попало и ездит в школу на своих «драндулетах» (прекрасное словечко сороковых годов, которое я впервые услышала в «Лучшем нападающем» – ах! быть бы взрослой в те годы). Академия гребет деньги.

Когда Бак закончил свою скорбную повесть, я медленно и демонстративно положила ногу на ногу (юбка у меня практически мини, а ноги божественны), и у Бака сразу же потекли слюнки, что послужило мне своего рода наградой. Он с трудом сглотнул, взгляд его устремился на темный треугольник под юбкой, в глазах застыл вопрос: это – то самое или трусики? Пусть гадает! Ни один мужчина не будет обладать Майрой Брекинридж, это она будет владеть ими, когда захочет и как захочет. Бак Лонер был женат в третий раз, его нынешняя жена Бобби Дин когда-то пела с Торнхиллским оркестром, а теперь присоединилась к Свидетелям Иеговы и спасает души грешников в каких-то трущобах. Гертруда считала ее простушкой.

– В самом деле, это так неожиданно, Майра… я могу называть тебя Майрой? Хотя мы раньше ни разу не встречались, все-таки ты – моя невестка, так что в некотором смысле родственница.

За моим окном раздался грохот (я имею в виду: в то самое время, когда я пишу эти строки). Должно быть, на Стрипе столкнулись автомобили. Я услышала звон стекла. Сейчас снова тихо. Если происшествие серьезное, скоро должна послышаться сирена. Теперь я больше, чем когда-либо, убеждена, что единственной приемлемой формой, оставшейся литературе после Гутенберга, являются мемуары: абсолютная правда, точное копирование жизни, предпочтительно – в момент, когда все происходит…

Бак Лонер сделал мне предложение. Пока наши адвокаты будут готовить соглашение, он был бы счастлив предложить мне работу, к которой я могу приступить немедленно и которая будет продолжаться до окончания учебного года в июне, когда в Академию ринутся искатели талантов с телевидения, киностудий, звукозаписывающих компаний, чтобы присмотреть новое пополнение. Я приняла предложение. Почему бы и нет? Мне нужно на что-то жить (а кроме того, мне нужен выход в мир кино), поэтому что могло быть лучше преподавательской работы в Академии? К тому же я буду рада встретиться с молодыми людьми (обрадуются ли они встрече со мной, покажет будущее!), а Академия полна ими – заносчивыми, дерзкими юношами; кое-кто из них присвистнул, увидев меня, когда я шла по коридору к офису Бака. Ладно, они еще пожалеют о своих манерах! Ни один мужчина не может насмехаться над Майрой Брекинридж безнаказанно!

– У нас есть свободная ставка на актерском отделении – мы готовим актеров для кино и телевидения, а театром не занимаемся, нет настоящего спроса…

– Театр кончился… – начала я.

– У тебя будет возможность поговорить об этом.

Ясно было, что его не интересуют мои теории, более или менее отражающие представления Майрона, считавшего, что единственной живой формой искусства в XX веке является кино. Я согласна с Майроном в том, что фильмы сороковых годов выше всего, что смог родить так называемый Ренессанс, включая Шекспира или Микеланджело; в последнее время мое внимание привлекает коммерческое телевидение, которое, несмотря на свою относительную молодость, похоже, скоро вытеснит все другие виды зрелищ. Правда, мои мысли на этот счет пока не сформировались до такой степени, чтобы их стоило записывать здесь; достаточно будет сказать, что, когда человек садится в кресло оператора, это самым убедительным образом отражает его внутреннюю потребность властвовать над временем и пространством: неискоренимую потребность, возникшую в доисторических пещерах и продолжающуюся сейчас (даже когда я это пишу), скажем, в кабине космического корабля.

– Нагрузка у тебя будет, конечно, небольшой. В конце концов ты член семьи, и я понимаю, какие ты понесла утраты в последнее время, хотя по собственному опыту знаю, что работа лучше всего помогает справиться с горем, – во время этих рассуждений он изучал расписание. Потом что-то написал на бумаге и передал мне. В понедельник, четверг и субботу у меня часовой урок по перевоплощению. Во вторник и пятницу вечером – занятия по пластике.

– Пожалуй, ты великолепно оснащена для занятий по пластике. Я не мог не обратить внимание на это, когда ты входила в комнату, – ты несешь себя, словно королева. Что касается перевоплощения, это sine qua non [4] актерского мастерства.

Дальше мы соревновались в любезностях, в высшей степени лживых с обеих сторон. Ему очень приятно заполучить меня в свою «команду», а я так счастлива возможности работать в Голливуде – еще бы, мечта жизни стала реальностью; как говорили когда-то в начале шестидесятых: вот это джаз! Да, мы представляли собой парочку достойных друг друга лицемеров. Он рассчитывал лишить меня моего наследства, в то время как я вознамерилась выжать из него все до последнего цента, а кроме того – заставить его влюбиться в меня, причем влюбиться безумно, так, чтобы в критический момент я могла пришпорить этого жирного осла и реализовать мой новый план, которому я теперь безвозвратно предалась. Ибо, как сказала Гипериону Диотима в романе Гёльдерлина [5]: «Поверь мне, тебе нужен не мужчина, тебе нужен весь мир». Мне тоже нужен мир, и думаю, что я его заполучу. Мужчина – этот или любой другой – всего лишь средство.

Вот и сирена. Происшествие оказалось серьезным. Я вытянула ноги. Левая нога затекла. Через минуту я отложу шариковую ручку и встану, ногу будет покалывать так, что некоторое время я не смогу ступить на нее, затем подойду к окну, подниму жалюзи и посмотрю, нет ли погибших. Я посмотрю, есть ли кровь. Я боюсь крови. Правда.

ДНЕВНИКИ БАКА ЛОНЕРА

Запись № 708, 10 января

Другое дело получить поддержку правления в отношении организации внутренней новостной сети ТВ с новой строки я вроде припоминаю этот Гертрудин мальчишка женился несколько лет назад и я помню был очень удивлен так как всегда представлял его ребенком с этой моей сестричкой его мамашей да и видел-то я этого ублюдка один раз в жизни наверное лет двадцать назад в Сент-Луисе когда она была там со своим третьим мужем как тогда говорили и я плохо помню этого сосунка который хотел идти в кино и которому я дал автограф на фотографии где я верхом на Спорко этой гнедой лошадке которая была и остается торговой маркой Бака Лонера даже несмотря на то что настоящий гнедой давно уже покоится в сырой земле а моя задница стала теперь слишком большой чтобы ее можно было втащить на какую-нибудь лошадь разве что на Майру Брекинридж это большой вопрос я был совершенно потрясен когда она вплыла в офис в юбке задравшейся черт чуть ли не под подбородок когда она села смазливая девица с распутными совершенно распутными глазами и наверное взбалмошная я должен присмотреть за ней сиськи у нее здорово торчат и похоже бюстгальтер тут ни при чем я думаю она просто жаждет старого Бака Лонера открыть скобки надо снова начать принимать таблетки и сбросить вес а то молния расходится это выглядит чертовски неаккуратно закрыть скобки с новой строки но что мне не нравится так это история с завещанием я думаю не подключить ли мне завтра первым делом к этому Флеглера и Флеглера действительно имение было оставлено мне и Гертруде вместе но она всегда говорила Тед она никогда не называла меня Баком она была самой завистливой бабой какая когда-либо жила на этом свете особенно когда я был на взлете да тогда я был самой большой звездой из них всех после Роя покрупнее чем Джин да будь у меня его нюх на недвижимость разумеется я не так уж плохо веду дела в Академии но Джин Отри сегодня заглавное «б» заглавное «о» заглавное «г» заглавное «а» заглавное «ч» богач правда у меня всегда были лучше сборы Тед говорила Гертруда ты можешь взять мою долю в этой вшивой апельсиновой роще на покупку которой отец вышвырнул все свои сбережения я не хочу ни видеть ее ни слышать о ней вот что она говорила естественно когда в Сент-Луис и позднее в Манхэттен где она жила с этим сумасшедшим художником доходили слухи о том что Голливуд вливается в расположенные рядом Брентвуд и Вествуд и все остальные вуды переполняются любителями солнца развлечений со всех штатов Гертруда раз или два спрашивала о нашей общей собственности но когда я говорил ей что мне нужны деньги чтобы начать дела с Академией и мне нужна роща а вдобавок может и дом она очень разумно соглашалась и говорила что когда придет время я должен буду помочь Майрону стать кинозвездой потому как внешность у него еще лучше чем была у меня в его годы щенок она то и дело присылала мне всякие фотографии с ним и он действительно выглядел смазливым как картинка и он писал в журналы статьи о кинематографе совершенно оторванные от жизни которые я никогда не мог прочитать до конца я никогда не слышал ни в Англии ни во Франции о многих из тех о ком он писал и я скажу он присылал мне все включая эту длинную статью которую я прочел о прости господи задницах всех ковбойских звезд начиная от аскетичной плоской задницы Гута Гибсона до глупой вычурной жопы Джеймса Гарнера абзац прежде всего надо с утра поставить в известность Флеглера и Флеглера и сказать что надо прочесать все документы по имению а также провести полное и тщательное расследование всех дел Майры Брекинридж в связи с ее вдовством и иском и попытаться найти какую-нибудь увертку потому что я совсем не намерен дать ей захапать собственность которую я своими руками увеличил с пяти-тысячедолларовой апельсиновой рощи до того что сейчас по скромной оценке включая конечно здания тянет где-то на два миллиона может мне нужно уложить ее в постель и осчастливить на некоторое время пока мы не смогли бы обсудить все детали нашего дела тем временем я бы получше посмотрел что там за завещание оставил мой щенок племянник нужно чтобы Флеглер и Флеглер вошли во все детали с помощью своих детективов пока она будет работать здесь и я смогу за ней присматривать с новой строки проверить новое ТВ оборудование написать президенту Джонсону и изложить мой взгляд на субсидии в отношении искусства о чем говорили перед Рождеством с Фресно Ротари эти детки окончательно отвязались и мне не нравится что такие дела становятся слишком заметными в городке особенно раз она живет здесь в общежитии заведующая говорит что она часто уходит с этим жеребцом то есть всякий раз когда у нее появляется возможность и она всегда возвращается за полночь этакая миленькая маленькая штучка было бы пожалуй лучше чтобы это Бак Лонер направлял ее на путь истинный но я должен быть предусмотрительным как говорится так как ей нет восемнадцати естественно возле нее оказался этот ее приятель который ненамного ее старше и ростом шесть футов два дюйма крепкий как каменная стена красивый мальчик с бачками и хочет стать кинозвездой надеюсь когда-нибудь ему это удастся если конечно не попадет в тюрьму раньше а пока он делает ей то что боюсь имеет в виду ее мать когда говорит о больших опасностях которые таит Голливуд лучше будет если я скажу мадам чтобы она серьезно предупредила ее и пригрозила отправить назад в Виннипег как обесчещенную девственницу искренне ваш не забыть сказать массажистке чтобы пришла не в шесть а в пять у меня рог вырастает в одном месте когда я думаю об этой прелестной штучке из Виннипега как там ее зовут Салли Сью Бэби Ди Мэри Энн или Мэри Энн Прингл и она делает это с Расти Годовски из Детройта или откуда там еще этот красивенъкий польский эмигрантик у которого может и есть нечто выдающееся что сделает его звездой лучше бы массажистка сегодня

7

Я пишу это, сидя за своим столом в офисе, который мне отвели в правом крыле главного здания, составляющего, по-видимому, весьма ценный кусок всей собственности. Последние несколько дней я провела, рыская по Академии; я бы сказала, что это невероятно дорогое предприятие, стоящее, надо полагать, миллионы, и половина всего – моя, по крайней мере половина земли, на которой все это находится. Я уже нашла хорошего адвоката, и в ближайшее время он предъявит Баку Лонеру мой иск. Я уверена, что наше дело выигрышное.

В Баке Лонере есть что-то загадочное. Казалось бы, человек столь бодрый и неунывающий, каким он выглядит, и такой жаждущий не может нуждаться в благотворной любви так сильно, как, по его собственным словам, нуждается он. И все же это правда – от него исходит целый океан теплоты, направленной на студентов, причем без всякого разбору, они же, похоже, его просто обожают, даже хиппи, готовые высмеять любого (кстати, здесь весьма распространен жаргон). Вынуждена признать, что я тоже, как ни сопротивлялась, подпала под очарование этого ужасного человека. Однако скоро я подчиню его своей воле. Есть ли среди смертных мужчина, достойный Майры Брекинридж?

8

Сейчас я сижу а автобусе на пути в Калвер-сити – и в «Метро-Голдвин-Майер»! Мое сердце так колотится, что я не в состоянии даже выглянуть в окно, я боюсь поверить, что на фоне отмеченного нефтяными вышками свинцового горизонта передо мной наконец откроется – как сказочный дворец из детской мечты – Мемориал Ирвинга Тальберга [6] и примыкающие к нему студии, чьи голые (но столь манящие!) стены я изучала по фотографиям двадцать лет.

Опасаясь испортить первое впечатление, я сижу, уткнувшись в записную книжку, которую я с трудом удерживаю на одном колене, беспорядочно записывая все, что приходит в голову, чтобы отвлечься и не перегореть до того волнующего момента, когда Студия из Студий, движущая сила всех мифов этого столетия, возникнет передо мной, как она возникала сотни раз в моих мечтах, и широко распахнет свои двери, приглашая Майру Брекинридж вступить в принадлежащее ей по праву королевство.

Я рождена, чтобы стать кинозвездой, и сейчас я выгляжу, как звезда: шиньон придал форму моим волосам, а макияж от Макса Фактора, любимый макияж Мерли Оберон и других экранных див, сделает мое лицо сияющим даже в резком свете съемочного павильона, где я скоро буду стоять, наблюдая, как снимают очередной дубль. Потом, когда режиссер скажет: «Хорошо, достаточно», – и помощники начнут готовить новую сцену, режиссер заметит меня и спросит мое имя, затем он пригласит меня в студийный буфет и там после салата «Зеленая Богиня» (любимого салата звезд) станет пространно рассуждать по поводу моего лица, размышляя, фотогенично оно или нет, пока я с улыбкой не остановлю его и не скажу: «Есть только один способ узнать это. Проба». Стать кинозвездой – моя сокровенная мечта. В конце концов у меня был уже опыт в Нью-Йорке. Майрон и я, мы оба, снялись в нескольких андерграундных фильмах. Конечно, это были экспериментальные ленты, и, подобно большинству экспериментов, научных или каких-либо иных, они были неудачными, но, даже если бы эти фильмы имели успех, все равно им далеко до настоящего Голливуда, настоящей мечты. Тем не менее они дали мне представление о том, что значит – быть звездой.

Моя поездка тянется бесконечно. Я ненавижу автобусы. Мне нужно купить или арендовать машину. Расстояния здесь огромные, и брать такси стоит целое состояние. Эта часть города с ее грязными бунгало и наполненным смогом воздухом напоминает крысиную нору; мне жжет глаза, они горят и слезятся. К счастью, причудливые неоновые огни и эксцентричные формы здания придают обыденному пространству некий ореол волшебства. Сейчас мы проезжаем забегаловку в виде огромного коричневого пончика. Я чувствую себя лучше. Полет фантазии действует на меня благотворно.

Как быть со студентами? Я провела четыре занятия по пластике (как грациозно двигаться и как садиться, чтобы не громыхать мебелью) и два по перевоплощению (я предлагала им притвориться апельсинами, глотком воды, облаками… результат был, мягко говоря, неординарный).

Хотя я не имею никакого отношения к отделению декламации, я не могла не заметить, какие трудности у многих студентов с дикцией. У ребят тенденция глотать слова, а многие девушки гундосят. Традиции грамотной человеческой речи, похоже, обошли их стороной; не нужно забывать, что они – живой продукт новой эры массовой телевизионной культуры. Годы своего становления они провели у телеэкранов, наблюдая за бесконечно мельтешащими на пространстве в двадцать один дюйм фигурками. В результате они рассеянны и невнимательны и реагируют только на агрессивные ритмы навязчивой рекламы. Очень немногие могут прочесть что-либо посложнее бульварной газеты. Что до письма, то скажите спасибо, если они в состоянии написать свое имя или, как они предпочитают говорить, подражая звездам, «автограф». Тем не менее некоторые несут печать литературного таланта (который никогда не умрет окончательно), свидетельством чему является непристойная надпись на стене мужского туалета, в который я по ошибке заскочила в первый день и увидела над одним из писсуаров большими буквами «Бак сосет». Я бы гроша ломаного не дала за человека, способного на такое, если бы не знала, что ненависть – это единственное, что движет людьми и направляет цивилизацию.

На занятиях по пластике на меня особенное впечатление произвел один из студентов, юноша с польской фамилией. Высокий, с копной рыжеватых вьющихся волос и баками; светло-голубые глаза с длинными черными ресницами и хорошо очерченный рот в стиле позднего Ричарда Кромвелла, так убедительно подвергнутого пыткам в «Похождениях бенгальского улана». Вполне определенное утолщение в промежности его синих джинсов позволяет предположить, что этот парень необыкновенно хорошо оборудован. К сожалению, он сильно увлечен очень красивой девушкой с длинными прямыми волосами (крашеная блондинка), стройными ногами и великолепной грудью, напоминающей Люп Велес. Она умственно отсталая. Когда я попросила ее подняться, она не уразумела слова «подняться», так что мне пришлось попросить ее «встать», чтобы она поняла. Вполне возможно, что и он глуп, но у него хватает чувства самосохранения не говорить слишком много. Когда же он все-таки это делает, то произносит слова с таким замечательным акцентом, что я просто таю.

«Я думаю, мы сработаемся, мисс Майра», – были его первые слова, сказанные мне после занятия. Он наклонился ко мне, глядя сверху вниз прямо мне в лицо, уверенный в своем мужском превосходстве. Он стоял так близко, что я могла ощущать запах его дезодоранта в смеси с табаком и теплой мужской плотью. Однако, раньше чем я смогла найти подходящий ответ, она оттащила его. Бедное дитя! Она не знает, что рано или поздно я заполучу его.

9

Смогу ли я испытать такое еще раз! Я возрождаюсь, или, как говорят, нахожусь в процессе возрождения, подобно Роберту Монтгомери в «Сюда идет мистер Джордан».

Я сижу напротив французского кафе на Монмартре в задней части «Метро». В прошлом году пожар уничтожил многие из постоянных открытых площадок студии – эти улицы и церкви я знаю лучше, чем когда-то знала район Челси в Манхэттене, где мы обитали с Майроном. Мне очень жаль, что произошел пожар, и я оплакиваю утраченное, особенно улицу в аристократическом квартале Нью-Йорка и очаровательную деревушку в Нормандии. Но, благодарение богу, это кафе еще стоит. Фанерные стены на металлическом каркасе скреплены и раскрашены так аккуратно, что создают удивительное впечатление настоящего парижского бистро, и эти столики и кресла под полосатыми зонтиками прямо на улице. Кажется, в любую минуту здесь могут появиться парижане. Я жду, что сейчас выйдет официант и я закажу ему бокальчик перно.

Мне трудно поверить, что я сижу за тем самым столом, за которым Лесли Карон ждала Джина Келли много лет назад, я могу почти точно воспроизвести в памяти освещение, камеру, звуки, людей; все крутится вокруг одного этого столика, где в лучах искусственного солнечного света Лесли – лицо слишком узкое, но все равно очаровательное, с очень похожими на мои глазами – сидит и ждет своего экранного возлюбленного, в то время как гример слегка присыпает пудрой знаменитые лица.

Из угла, где я сижу, мне видна часть улицы в Карвервилле, где жил Энди Харди [7]. Улица поддерживается в прекрасном состоянии как последняя святыня, каковой она, собственно, и является, как мемориал всему, что было близким и – да-да! – дорогим в американском прошлом, как памятник навсегда ушедшей эпохе.

Несколькими минутами раньше я видела и сам дом судьи Харди с его аккуратно подстриженными зелеными газонами и окнами, занавешенными муслином, за которыми нет абсолютно ничего. Что-то жутковатое в том, что эти дома выглядят совершенно реальными с любой точки на слегка изгибающейся улице, засаженной высокими деревьями и цветущими кустами. А ведь стоит только зайти за дом, как увидишь ржавые железные конструкции, некрашеное дерево, грязное оконное стекло и муслиновые занавески, рваные и запыленные. Время губит все человеческое; хотя вчера вечером, когда я увидела Энн Рутерфорд за рулем остановившейся перед светофором машины, я узнала эти огромные черные глаза и подвижное лицо. По крайней мере держится она элегантно, и я не знаю, что могло бы взволновать меня больше.

Это счастливейший момент в моей жизни: сидеть одной здесь на задворках – и никого вокруг; ради этого я постаралась избавиться от провожатого со студии, сказав ему, что хочу немного отдохнуть в каком-нибудь из незанятых кабинетов здания Тамберга, после чего я, конечно, понеслась через дорогу прямо сюда.

Если бы только Майрон мог видеть это! Конечно, он бы огорчился, заметив знаки распада. Дух разложения просто витает в воздухе. Самое страшное, что сейчас здесь не снимают НИ ОДНОГО ФИЛЬМА, и это означает, что двадцать семь огромных съемочных павильонов, которые были свидетелями сотворения столь многих миражей и судеб, сегодня совершенно пусты, за исключением нескольких студий, занимающихся телевизионной рекламой.

Поскольку я не Майрон Брекинридж, а Майра, и я поклялась писать абсолютную правду обо всем, что касается меня, то, несмотря на близость, которая существовала между мной и мужем на протяжении его короткой жизни, и несмотря на мою полную поддержку его тезиса о том, что фильмы 1935-1945 годов были высшей точкой западной культуры, завершившей все, что началось в театре Диониса в тот день, когда Эсхил впервые представил свои творения афинянам, я должна признать, что не разделяю взглядов Майрона на телевидение. Я была достаточно передовым человеком в 1959-м, чтобы почувствовать, что не кино, а коммерческое телевидение станет в дальнейшем притягивать к себе лучших артистов и постановщиков. Как результат возник этот новый мир, в котором мы, хотим того или нет, сейчас живем: постиндустриальный и предапокалиптический. Почти двадцать лет сознание наших детей наполнялось мечтами, которые останутся с ними навсегда, бесконечно напоминая о себе звоном таинственных колокольчиков (вот сейчас, когда я пишу это, я тихонько насвистываю «Рино Уайт», тему, которая имела гораздо большее значение для человеческой культуры, чем весь Стравинский). Летом 1960-го я даже послала об этом статью в «Партизан Ревю». Без ложной скромности думаю, что мне удалось убедительно доказать: отношения между рекламой и потребителем есть последняя форма любви на Западе, и ее основным выражением стало телевидение. Ответа из «ПР» я не получила, но копию статьи я храню и вставлю в книгу о Паркере Тайлере, возможно, в качестве приложения.

Почти час я смотрела, как снимали боевик на той самой площадке, где Бэтти Дэвис играла в «Приятных связях» – безнадежная и достаточно предсказуемая по результату попытка кино воспринять принципы телевизионной драмы, в то время как нужно было воспринимать дух телевизионной коммерции. Потом меня угостили ланчем в студийном буфете, который сильно изменился с тех славных времен, когда там беспрестанно сновали люди в необычных костюмах и возникало впечатление, что находишься в бешено мчащейся машине времени. Сейчас все столы оккупированы телевизионщиками, они заказывают себе то, что когда-то называлось «Супом Луиса Б. Майера», только теперь, как мне объяснили, имя Майера убрали из меню – слишком много величия!

Еще более горьким напоминанием о мимолетности человеческой жизни были пустые кабинеты на втором этаже здания Тальберга. Я была просто потрясена, увидев, что примыкающие друг к другу апартаменты Пандро С. Бермана и Сэма Цимбалиста [8] совершенно свободны. Цимбалист (прославленный после «Шумного города») умер в Риме во время съемок «Бена Гура», а Пандро С. Берман («Семя Дракона», «Портрет Дориана Грея», «Седьмой крест») принадлежит теперь той сфере, которую местная пресса называет «неувядающими творениями». Это трагедия. «Метро-Голдвин-Майер» без Пандро С. Бермана все равно что американский флаг без звезд.

Нет сомнения, эта эпоха действительно кончилась, и я ее летописец. Прощайте, классические фильмы, да здравствуют телевизионные поделки! Человеческое величие, однако, никогда не исчезнет полностью. Оно просто перевоплотится – так причал, на который высадилась Джинетт Макдональд в Новом Орлеане («Непослушная Мариэтта»), хотя и появлялся потом раз за разом в сотнях других фильмов, навсегда останется для всех, кто хоть немного чувствует историю, причалом Джинетт. Если говорить об истории, есть что-то удивительно величественное в недавней смерти Нельсона Эдди, случившейся во время его выступления в ночном клубе в Майами. В середине песни он вдруг забыл слова. Тогда своим вызывающим дрожь баритоном, который давно уже обеспечил ему место в пантеоне суперзвезд, он произнес, повернувшись к аккомпаниатору: «Играй «Дарданеллу», может, я вспомню слова». Потом опустился на пол и умер.

«Играй «Дарданеллу»! Играй! Что бы ни случилось, мы будем благодарны этим моткам пленки, которые напоминают нам о временах, когда среди нас жили боги и богини, а под крышей «Метро-Голдвин-Майер», (где я сейчас сижу) бродили призраки всех времен. Обладал ли реальный Христос частью того сияния и таинственности, которые исходили от X. Б. Уорнера в первом «Царе царей»; проявлял ли, пусть даже на кресте, столько признаков помешательства, как изобразил Джеффри Хантер во втором «Царе царей», этом изумительном творении Николаса Рея?

10

Сижу за столиком в кафетерии Академии. Прошло три недели с того дня, как я впервые здесь появилась. Кто-то пытается подсесть ко мне, но я любезно даю понять, что мне хотелось бы сделать кое-какие заметки. Здесь уважают мою способность писать в любое время в любом месте. Ходят слухи, что я имею отношение к ЦРУ.

Ожидая, когда мне принесут ланч – а сегодня в меню особое блюдо с красным перцем (выглядит, как «Грэйви Трэйн» – концентрированный корм для собак, который задавленные нуждой калифорнийские мексиканцы смешивают со своей фасолью), – я с привычным уже удовольствием наблюдаю, как студенты вокруг играют в взаправдашных кинозвезд.

Фантастически красивая девушка по имени Глория Гордон сидит за столом в окружении поклонников, на ней вечернее платье из серебряной парчи, с вырезом до пупка; в центре зала что-то импровизирует рок-группа, приводя в восторг «звезд» с запада в сапогах и ковбойских штанах; этого восхищения, однако, не разделяют ребята в черной мотоциклетной коже, увешанные свастиками и значками и изливающие враждебность; и «ковбои», и «мотоциклисты» очень не похожи на выходцев с Восточного побережья – те скучно сидят, втиснутые в строгие костюмы и туго застегнутые воротнички, почти вцепившись в свои атташе-кейсы. Студенты относятся к приятелям с Восточного побережья с почтением из-за того, что те, по слухам, употребляют наркотики. Конечно, все студенты покуривают травку и экспериментируют с ЛСД, но только некоторые – и все они с востока, – как полагают, по-настоящему «на игле».

Будучи по духу наследницей сороковых годов, я не одобряю такого образа жизни. Наркоман по сути пассивен. Я – активна. Хотя, если честно, как может средний человек сделать что-либо значительное в этом сверхперенаселенном мире? В работе, которой он занят, слишком мало интересного, а что касается секса, то тут надо обладать воображением, а кроме того – средствами. Глядя на этих молодых людей, приходит в голову, что они инстинктивно знают, что у них гораздо больше возможностей там, откуда они приехали, и поэтому зачем им суетиться? Скоро они отправятся к себе домой, а их места займут другие, похожие на них настолько, что различить их в состоянии только материнский глаз.

Они какие-то безликие, даже друг для друга, и это объясняет, почему так судорожно, бессмысленно исполняют они свои роли. Утром Глория наденет серебряное парчовое платье и станет подражать Мириам Хопкинс, а вечером ее ансамбль может состоять из леотарда [9] и шляпки от солнца. Для этих молодых людей очень легко перевоплотиться в кого-то, поскольку сами они ничего собой не представляют; и они это знают. Их перевоплощения, однако, редко являются чем-то большим, чем простой сменой одежды или манеры говорить, которую они перенимают у «звезд» мыльных опер и к тому же разбавляют дешевыми шутками ночных телекомедиантов.

Подражание – вещь обычная, особенно в молодости, и мое единственное возражение состоит в том, что нынешние модели в основном того не стоят. В сороковые годы американские парни создали великую державу, потому что они ставили себе в пример Джеймса Стюарта, Кларка Гейбла и Вильяма Эйта. Стремясь быть похожими на великолепных независимых мужчин, наши мальчики смогли победить и Гитлера, и Муссолини, и Того. Способны мы совершить подобное снова? Могут ли безликие клерки и ненатуральные ковбои служить интересам державы? Нет. В лучшем случае это Джеймс Бонд… но каждый раз все заканчивается тем, что он оказывается привязанным к какой-нибудь мраморной колонне, а в промежность ему направлена ракета. Слава улетучилась, осталась только телевизионная реклама, чтобы напоминать нам о былом величии и мужественности.

Из всех студентов только один выбрал для подражания звезду старого кино: самый слабый из всех «восточных» постоянно играет в Хамфри Богарта, но тут он безнадежен. Остальные абсолютно современны и изображают либо ковбоев, либо певцов «кантри», либо актеров английского кино. Надо ли говорить, что все их попытки имитировать соответствующий акцент – кокни там или ливерпульский – абсолютно безуспешны. Кому-то это просто не по силам, другие же приходят в растерянность от одной только мысли, что существует реальный мир вне Южной Калифорнии. Конечно, они могли видеть другие страны по телевизору, но наверняка это было какое-то шоу, а значит, вещь привычная. Даже марсианский пейзаж Юго-Восточной Азии оставляет всех безучастными, когда он подается в узких рамках «ящика»; в то же время люди, имеющие отношение к этой войне, необыкновенно популярны, и ими, живыми и мертвыми, заполняют лучшее эфирное время.

Конечно, вьетнамский опыт сильно повлиял на студентов. «Я считаю, – говорил один из них, – если мы не остановим их там – вы знаете, где они сейчас, – то скоро они окажутся в Лос-Анджелесе». На что я ответила: «Вряд ли китайцы будут хуже управлять этим городом, чем это делает нынешняя администрация, и, честно говоря, если бы удалось уговорить их взяться здесь за работу, – что сомнительно, – думаю, нам следовало бы им это позволить».

После этого обмена мнениями некоторые стали считать Майру Брекинридж чуть ли не коммунисткой, а это не самый худший способ прославиться в Академии, где студенты запуганы до смерти коммунизмом и смотрят на каждого подозреваемого в заговоре или симпатизирующего с благоговейным страхом… что мне нравится.

Что до теории коммунизма, то они ничего в этом не смыслят. Единственной книжкой, которую хоть кто-то из них прочел, было что-то вроде «зеленых берегов»: эдакая авантюрная вещица, написанная в стиле Киплинга и с иллюстрациями Микки Спилейна. Это произведение было постоянным источником каких-то садистских фантазий. Время от времени я слышала, как студенты шептались о сражениях с вьетконговцами, о пытках, с помощью которых у тех добывались нужные сведения… так, как если бы кто-то все это делал от их имени и по их поручению. Насилие не просто притягивало молодых людей. Их мышление было совершенно тоталитарным. Уровень тоталитарности был чрезмерным даже для американцев, и я убеждена, что любой харизматический персонаж из тех, что постоянно мелькают на телевизионном экране, захоти он стать диктатором, получил бы у них полную поддержку.

Я – существо противоречивое. С одной стороны, умом я привержена идеям старой Америки. Я верю в законность, я хочу, чтобы всякое нарушение было исправлено, я хочу, чтобы все имели равные права на хорошую жизнь. Эмоционально же я была бы безмерно счастлива, если бы могла стать мировым диктатором с одной только целью – исполнить мою миссию: уничтожить последние рудиментарные следы мужественности в человеческом роде, изменить отношения полов, уменьшить таким образом население Земли и дать человечеству счастье. И подготовить человечество к новой эре.

Нет сомнений, противоположные заряды создают то напряжение во мне, которое и составляет мою уникальность, сущность, мой гений. Разумеется, все это ощущают. Студенты ломятся на мои лекции. Жаждущие моего внимания и советов, они приходят в восхищение, трепещут и глупо хихикают от того, что я говорю. Они чувствуют мою силу, особенно юноши, которых она влечет, даже если они ее боятся. Конечно, эти студенты не являются типичными представителями нации. В каком-то смысле они глупее среднего американца и вместе с тем обладают значительно большим воображением и мечтательностью. Как и большинство студентов младших курсов, они в самом прямом смысле консервативны: незнакомое тревожит их, и, поскольку у них нет никакого опыта вне того сообщества, которое доктор Монтаг называет «группой одинаковых», они большую часть времени находятся в состоянии, близком к панике, будучи настроены против всего или почти всего. Майрон обнаружил в 1964 году, что все здоровое мужское население поддерживало на президентских выборах Голдуотера. Он написал тогда впечатляющую аналитическую статью и направил ее в организацию «Американцы – сторонники демократических действий», но ответа не получил.

11

Нельзя отрицать того факта, что Мэри-Энн Прингл из Виннипега – девушка привлекательная и что мне это откровенно не нравится, поскольку я ревниво отношусь ко всем женщинам, хотя в этом для меня нет никакой необходимости. А раз так, то следует признать, что зависть инстинктивно свойственна человеческой природе. Это факт, с которым следует считаться, как с любым другим. Кстати, является ли фактом то, что в моем классе пластики я необоснованно сурова по отношению к Расти, ее приятелю? Да. Сурова. Не следует обманывать себя, да и других к тому же. Никогда не нужно скрывать правду. Без точного обозначения и правильной интерпретации может быть только хаос. По сути, мы все находимся во власти чувств и впечатлений, которые только принимаем за результат строгого анализа и точных формулировок, как безуспешно пытался доказать Роб-Грийе [10] (его старания оживить роман как художественную форму столь же неэффективны, сколь успешны его попытки разрушить искусство кино). Конечно, дать истинное название вещам невозможно. Наш ум слишком слаб, а чувства слишком сложны и непостижимы, и самое большее, на что мы можем рассчитывать, – это приблизительное определение. Тем не менее надо продолжать усилия независимо от того, насколько адекватным будет результат. Фактически для меня стало правилом тут же сознательно подвергать анализу все, с чем сталкиваюсь. Взять Мэри-Энн.

Я была в своем офисе, как раз после ланча, и просматривала записи к завтрашнему занятию по перевоплощению, когда раздался робкий стук в дверь (несмотря на мою клятву никогда не давать антропоморфного определения вещам, у меня не возникло сомнений, что этот стук – результат первого удара по дереву, произведенного испуганным, то есть робким, интеллектом).

Мэри-Энн вошла, одетая в мини-юбку (ярко-оранжевую) и свитер (темно-зеленый). Она невинна, привлекательна, молода. Совсем детские руки, довольно неопрятные, с обломанными ногтями, но необыкновенно гладкие, словно перчатки без шва.

– Мисс Майра, я хотела спросить, не могу ли я поговорить с вами, всего одну минутку. Я ведь не помешала вам, мисс Майра?

Уж насколько я не люблю девиц, особенно молодых и смазливых, но тут я обнаружила, что чувство, которое я испытывала, близко к материнскому. Я быстро подавила его, но сохранила доброжелательность.

– Конечно, ты не помешала мне, Мэри-Энн. Моя дверь всегда открыта для тебя. Садись. Сигарету? Кока-колу?

Я слишком поздно заметила, что играю роль Гейл Патрик, и вынуждена была излучать ослепительную улыбку и дальше в течение этой сцены, до тех пор, пока мне не удалось переключиться и выскочить из роли. Артистическая честь предписывала мне быть последовательной, пусть ни одна Мэри-Энн в мире не сумеет это оценить. С гораздо большим удовольствием я сыграла бы роль грустной, но сострадающей Лоретты Янг, но поскольку я начала, как Гейл Патрик, то так и надо было себя вести, продолжая упорно улыбаться.

После довольно долгих колебаний она перешла к делу: мое отношение к Расти.

– Видите ли, в душе он довольно чувствительный. О, я понимаю, это не очень заметно, он сильный и год играл в футбол в профессионалах и все такое, но у него есть чувства, как у любого другого, и, когда вы говорите, что он ходит, «как блохастая обезьяна», он чувствует себя просто оплеванным, да и я тоже.

Сдерживая улыбку, я старалась выглядеть серьезной, что было непросто.

– О, мне очень жаль слышать это. Действительно жаль. Я только хотела ему помочь. Но у него и вправду ужасная пластика.

– Тот давний случай на футболе, он слишком стесняется, чтобы сказать вам об этом, он тогда сломал четыре ребра, и, когда его вылечили, оказалось, что он стал ас… аси…

– Асимметричным?

– Да, именно, искривленным на один бок. Я хочу сказать, это не очень заметно, пока он не начинает нервничать или не старается ходить прямо, когда вы на него смотрите и шпыняете.

– Мне очень-очень стыдно, Мэри-Энн, – я сама почувствовала, как необыкновенно искренне это прозвучало. – Он выглядит таким сильным и уверенным молодым человеком, что мне и в голову не приходило, что он настолько чувствителен.

– Увы, это так. Что-то в этом роде.

Мэри-Энн выглядела такой несчастной, такой трогательной, такой юной, такой привлекательной, что я едва удержалась, чтобы не обнять ее – этот жест мог быть неверно истолкован!

Вместо этого я заверила ее, что в будущем постараюсь сдерживать свои эмоции. Тем не менее она должна понимать, что преподаватель всегда должен говорить студентам правду. И в данном случае, хотя Расти действительно ходит, как обезьяна, у которой блохи, мой долг требует добавить, что вообще его телодвижения бывают порой необыкновенно изящными, по-видимому, это следствие его невозмутимости и непоколебимой старомодной мужественности, которая, похоже, никогда не покидает его, разве что в классе, когда я обращаю внимание на его недостатки. И в будущем, клянусь, я буду помнить о необходимости сочетать критику с заслуженной похвалой. Она была благодарна и довольна. Очаровательная Мэри-Энн! Она действительно так глупа, как кажется?

12

Я только-только вернулась с занятий по перевоплощению, когда Бак вплыл в мой офис; другое слово не подошло бы для описания его появления. В белой стетсоновской шляпе, считающейся его фирменным знаком, и хорошо скроенном костюме из твида, который выдавал его истинную сущность бизнесмена, Бак совершенно заполнил комнату, а его улыбка прямо-таки всколыхнула воздух, такой она была широкой, такой счастливой, такой отрытой.

– Да, ма'ышка, выг'ядишь ты п'ек'асно.

Нет, мне не следует дальше пытаться передать фонетические особенности его речи, которая с такой быстротой перестраивалась от Шайенна [11] до Помоны [12], что любой мог бы свихнуться, пытаясь определить ее истинный источник.

– Дети все тебя любят. Правда. Я получаю отличные от них отзывы, особенно по классу перевоплощения, и я надеюсь, что, когда мы уладим наши маленькие деловые проблемы, ты окончательно решишь остаться. – Он опустился в кресло, единственное в комнате, и заговорщицки подмигнул мне. – У тебя есть все, чтобы стать хорошим преподавателем и помощником для такого невежественного прохвоста, как я.

– Ну, не такого уж и невежественного.

В лести мы не уступали друг другу. К тому времени, когда я покончу с Баком Лонером, он уже не будет столь заносчивым, или я не Майра Брекинридж, у ног которой пресмыкались, раздавленные ее презрением, самые заносчивые, вымаливая возможность хотя бы коснуться своими грубыми руками ее – моего – хрупкого тела, слишком прекрасного для этого или, во всяком случае, их мира. Я женщина.

– Должна сказать, что после недельного знакомства с вашими студентами я поняла наконец, что такое перенаселение. Ум не является отличительной особенностью нынешнего поколения. Они как местные апельсины – яркая внешность и никакого вкуса.

Я хотела уязвить. Мне это удалось. Бак откинулся в кресле, как будто я ударила его по лицу, огромному, круглому, цвета золотой осени.

– Ну, это совсем, совсем несправедливо, Майра. В самом деле очень несправедливо. – Казалось, он совершенно не знал, что бы сказать в защиту.

Как бы там ни было, я не давала ему опомниться.

– Я убедилась, что школьная система в Соединенных Штатах находится в состоянии чудовищного кризиса, и теперь я понимаю, какое влияние оказывает телевидение на мыслительный процесс тех, кто провел свое детство, уткнувшись в «ящик»; приходится признать, что эти молодые люди – новая порода, которая выделилась из общей массы в своем стремлении заиметь жизненный опыт, и я не могу назвать знаниями то, что они имеют в результате; возможно, ординарность – это то, что больше всего здесь подходит. Во всяком случае, я нахожу необыкновенно трудным пробиться к ним даже с самой простейшей мыслью, но, поскольку я американка, воспитанная эпохой великого кино, мне хотелось бы верить, что наша культура еще жива, еще способна создавать шедевры, подобные фильму «С тех пор, как тебя нет». Поэтому должна сказать: то, что вы собрали здесь, – это отбросы нации, неудачники, невротические личности, мечтатели, оторванные от реальности, короче, мудаки, явно образующие меньшинство в нашей культуре, жертвы того, что произошло в Далласе 26 ноября 1963 года!

Я окончательно добила его. Он совершенно съежился в своем кресле, сжался передо мной. Под моим высокомерным и пристальным взглядом его огромное открытое лицо стало замкнутым и непроницаемым. Честно говоря, для меня не могло быть большего удовольствия, чем, глядя прямо в такое открытое лицо, быстро сказать все, что нужно, чтобы «закрыть» его. Майрон не одобрял эту мою особенность, но я и сейчас продолжаю считать, что если человек прав, то не может быть ничего, что нельзя было бы высказать, и лица, которые я вот так на некоторое время «закрывала», в конечном счете становились лучшими лицами с точки зрения работы с ними.

Бак пытался возражать:

– Эти мальчики и девочки – срез нынешнего поколения этой страны, не хуже и не лучше. Что в них есть необыкновенного, из-за чего они не идут в Гарвард, в эту вашу Школу бизнеса, так это непреодолимое желание попасть в шоу-бизнес и стать любимцами публики, стремление к тому, чтобы их имена стали известны во всем мире, а это, поверь мне, единственное, что может по-настоящему принести удовлетворение в жизни всякого человека, если он действительно одержим, как я, например, или как они.

– Дорогой Бак, – я вложила в свой голос теплые, слегка хрипловатые нотки Джин Артур, – вы необыкновенны. Уникальны. Вы были – и продолжаете быть – звездой. Вы были и благодаря телевидению, которое показывает ваши старые фильмы, по-прежнему остаетесь любимцем публики. Вы будете жить долгое время после того, как эти два тела, ваше и мое, превратятся в прах, и не станет этой комнаты, и эти мальчики и девочки состарятся и умрут, а их потомки придут и умрут. Бак Лонер, «Ковбой, поющий и стреляющий» из старых радиопередач, верхом на Спорко будет скакать в воображении всего мира. Вы – на все времена. Они – нет, и никогда не будут.

Я его доконала. Моя любимая двухходовка, которой меня научил Майрон: сначала большая лесть с крупицей правды (выращенная в раковине искусственная жемчужина), затем короткий смертоносный удар. Его лицо выражало одновременно восторг и смятение. Этот раунд за Майрой.

– Ладно, дорогуша, я понимаю, что ты имеешь в виду, это действительно тонкий вопрос. Да, я сделал восемнадцать полнометражных вестернов, это правда, и этот ублюдок мой адвокат ни разу не вставил в мои контракты пункта о перепродаже на ТВ, несмотря на то, что однажды я сказал ему: «Сидни, раньше было радио, теперь приходит время телевидения. И когда это время наступит, фильмы Бака Лонера будут на вес платины». Но он не обращал внимания на мои слова и… Однако мы говорим сейчас не об этом. Да. Мы говорим о детях, верно? – Он нахмурился. – Это хорошие дети, в большинстве своем из непривилегированных семей, они из разных мест, и они добирались сюда на попутных машинах, сюда, в солнечную Калифорнию, в надежде, что смогут стать звездами, как я. Они подрабатывают где придется, чтобы обеспечить себя, пока учатся в Академии, а мы заняты этим адским трудом, стараясь выявить творческий потенциал каждого…

– Бросьте трепаться, папочка, – сказала я, к своему удивлению, перейдя на жаргон пятидесятых, который так забавлял Майрона, а у меня вызывал отвращение. – Вы занимаетесь этим, чтобы делать деньги, и вы делаете их.

Было видно, что я больно задела его.

– Ну, милая, сейчас я, конечно, делаю деньги, или, вернее сказать, поддерживаю существование, недвижимость в этих престижных районах такая дорогая… – Заметив усмешку на моем лице (и понимая, что ему не удалось меня обмануть), он быстро переключился на предмет, менее щекотливый, чем наша совместная собственность. – Как бы там ни было, я хочу видеть этих мальчиков и девочек счастливыми, потому что – ты можешь смеяться и, возможно, будешь – я верю в Любовь и стараюсь создать эту атмосферу здесь, где они, насколько это возможно, ограждены от жестокости окружающего мира, с которой они и так сталкиваются нередко, работая прислугой, разносчиками и так далее, не говоря уже, что часто они чувствуют себя несчастными далеко от дома. Я пытаюсь передать им волшебство и волнующую силу шоу-бизнеса, славы, популярности и при этом избавить их от боли, лжи, всех тех ужасных испытаний, которым подвергает каждого реальный шоу-бизнес, где ежедневно разбивается столько сердец – бессмысленно, бесцельно, но так уж там все происходит. По крайней мере здесь у них есть возможность показать себя на внутреннем телевидении, а потом прочитать серьезные и конструктивные рецензии в нашей газете. У них есть возможность записать пластинки, которые прокручивают по нашей радиосети. Их учат, как давать интервью для прессы, и они могут потом прочитать эти интервью в школьном журнале. Это факт, что еще совсем недавно, пока их не приостановили, наши ночные ток-шоу были не хуже, чем на Эн-би-си, и наших звезд интервьюировал их же товарищ, сам звезда не хуже Джонни Карсона [13]. Так что благодаря всему этому более тысячи одаренных молодых мужчин и женщин почувствовали себя счастливыми в этих стенах.

Он был в высшей степени эффектен. Когда он заговорил о бессмысленно разбитых сердцах (фразочка из тех, что вызывали насмешки Майрона), признаюсь, слезы навернулись мне на глаза. Это было похоже на то, что произнесла Бетти Хаттон после одного из ее многочисленных провалов на телевидении. Она была неудачницей. Может, потому, что не осознавала, что она настоящая богиня; а что это именно так, показали все эти картины, снятые на «Парамаунт» в сороковых, – фильмы, в которых она была демоном-шутом, любимицей богов-олимпийцев. Мудрый Паркер Тайлер писал: «Как комедийная актриса Бетти Хаттон – это своеобразный иероглиф, который символизирует нечто глубоко укоренившееся в современной морали: подсознательный импульс, под действием которого девушка сначала избегает поцелуя, рассчитывая, что ее будут добиваться, потом позволяет себя поцеловать и наконец целует сама».

Никогда Тайлер не был более точен в отношении Хаттон, чем при описании ее жестикуляции, напоминающей движения эпилептика. Здесь за энергичным кривлянием разглядел глубокую суть: американские женщины жаждут, чтобы мужчины их насиловали. И наоборот: в каждом американце заложено страстное стремление Бостона Стрэнглера сломать шею во время оргазма. Мы – раса насильников.

Мы с Баком признали, что расходимся во мнениях. И хотя он глупец, он все же человек с характером, добивающийся своего, а значит – опасный противник. Потребуется весь мой талант, чтобы уничтожить его… а уничтожить его я должна, и не только потому, что он надул меня с законным наследством Майрона; Бак олицетворяет все то, что я ненавижу в культуре, которая пришла на смену культуре сороковых: узаконенную небрежность в мыслях и творчестве. Все это как бы, как бы, как бы… «как бы помогите», как сказал один калифорниец, когда тонул. От этого «как бы», которым они все пользуются, у меня скулы сводит. Дело не в том, что я строга по части грамматики. Я понимаю, что определенная стилистическая грязь необходима, чтобы создать впечатление непосредственности и спонтанности, являющейся своеобразной приметой постгуттенбергской прозы, если, конечно, таковая существует. Я протестую против «как бы» из-за его бессмысленной неопределенности. «Который час, Расти?» – «Вроде три, мисс Майра», – отвечает тот, посмотрев на часы. Он знает точное время, но предпочитает быть «приблизительным». Что ж, придется среди прочего научить его правильно указывать время.

ДНЕВНИКИ БАКА ЛОНЕРА

Запись № 715, 5 февраля

Флеглер и Флеглер считают что по этому делу на многое рассчитывать не стоит они говорят что завещание Гертруды по которому она оставила свою долю собственности Майрону законно и что завещание Майрона хотя составлено не адвокатом засвидетельствовано правильно и может быть представлено в суд и он оставил все своей жене Майре так что половина собственности ее по закону эта несправедливость ударит по мне кто знает сколько может стоить эта земля даже несмотря на то что это Вествуд адвокаты предлагают договориться с ней по текущей цене это может быть около двухсот тысяч баксов которые я не намерен платить но это еще не все она ведет даже более серьезную игру чего стоит ее шуточка по поводу разбухших штатов Академии я ненавижу эту женщину и молю бога чтобы нашелся способ избавиться от нее раз и навсегда Флеглер и Флеглер проверяют сейчас точно ли они были женаты с этим молокососом племянничком наша единственная надежда доказать что брак не был зарегистрирован или что-то в этом роде тем временем я буду ее обхаживать как смогу с новой строки употребление наркотиков недопустимо не только потому что это незаконно или вредит здоровью но и потому что это плохо отражается на способностях тех кто их принимает я должен подробнее расписать в статье прежде чем люди из отдела по борьбе с распространением наркотиков надерут мне задницу бред повсюду в Лос-Анджелесе люди убивают друг друга а все о чем могут думать наши местные копы это косячок который выкурят эти детки и который для них менее вреден чем выпивка да мир свихнулся это точно с новой строки не забыть позвонить Хильде чтобы прислала мне новую массажистку канадку-франкофонку [14] в понедельник говорят она великолепна и знает о массаже все не забыть захватить чатни [15] для Бобби Дин она сегодня готовит карри.

13

Я заперлась в ванной. Несколько человек пытались войти, но я всякий раз кричала им: «Воспользуйтесь другой уборной», – и они уходили, несправедливо полагая, что я здесь с мужчиной, хотя на самом деле я просто пыталась спрятаться от вечеринки.

Я чувствовала себя очень странно. Я только что выкурила целую сигарету с марихуаной, чего никогда раньше не делала. Мы с Майроном иногда употребляли наркотик, но это бывала одна сигарета на несколько человек, не более. Мне никогда не доводилось выкуривать сигарету целиком. Я всегда считала, что наркотики на меня не действуют, но, видимо, я ошибалась.

Похоже, я плакала. Круг возле ванны, нет, два круга, один светлый, другой темный, его и ее, давили на меня. Что я делаю? Я, Майра Брекинридж, Женщина, бредущая по пустыне в своем длинном волочащемся платье. Внезапно я увидела моего любовника, священника, пожертвовавшего небесным покровительством ради моего тела. Я простерла руки и побежала к нему по серебристым пескам…

Я едва могу писать. Все расплывается у меня перед глазами, но я должна точно зафиксировать мои впечатления, потому что они необыкновенно сильные и важные. Окно в мир прозрения наконец-то распахнулось, и теперь я знаю, что то, о чем я всегда догадывалась, является правдой: я знаю, что время – это течение пространства, что мини-юбки слишком коротки для меня, что мир тесен. Это ад.

14

Ужасное похмелье, результат взаимодействия джина и марихуаны, ведь сама по себе марихуана не должна давать последствий, если, конечно, это не легенда, придуманная наркоманами. Я в своем офисе, пытаюсь подготовиться к первому сегодняшнему занятию. Пишу эти строки с громаднейшим усилием. Мои руки дрожат. Я чувствую себя совершенно больной.

Вечеринку устроил один из студентов музыкального отделения, Клем или Клинт, что-то в этом роде. Я никогда раньше с ним не встречалась, но вчера утром Глория Гордон (она в моем классе по перевоплощению) сказала мне, что у него бывают изумительные «отвязные» вечеринки и что я буду желанной гостьей, поскольку он, Клем или Клинт, давно уже заочно восхищается мной.

Итак, говоря поэтически, Лаура пришла на вечеринку к Петрарке, и теперь у нее раскалывается голова. Это было слишком унизительно, и, даже когда я в одиночестве лежала в пустой ванне с двумя кругами, уставившись на электрическую лампочку, у меня было чувство, что я на виду у всего мира. За записи, которые я сделала тогда, я взялась не для того, чтобы зафиксировать ощущения, вызванные действием наркотика, а чтобы вырваться из парализовавшего меня оцепенения. По-видимому, я не могла ни двигаться, ни говорить практически до того момента, как Клем или Клинт и Глория сорвали запор двери ванной комнаты и освободили меня из плена моих фантастических видений.

К счастью, они восприняли все это как грандиозную шутку, но мне до сих пор стыдно, что оказалась в подобной ситуации, ибо тут затронуто мое достоинство; даже сошедшие на меня тогда откровения оказались напрасными, поскольку при свете дня мне весьма трудно поверить в космическое сознание. На самом деле, это ужасное похмелье, по-моему, служит доказательством того, что пресловутое проникновение в суть мистического есть просто физиология, результат резкого снижения содержания сахара в крови, питающей мозг. Мой мозг, лишенный сахара в течение нескольких часов этой ночью, сейчас словно заполнен жидкостью, ее становится все больше и больше, она отчаянно стремится найти выход через темя, и я боюсь, что мой череп может лопнуть, как шар из папье-маше.

Вечеринка показалась мне интересной, по крайней мере вначале. Я была одной из самых старых среди присутствовавших, что совершенно не угнетало меня благодаря этим долгим сеансам у доктора Монтага, где я с большим трудом научилась выстраивать психологическую самозащиту. Я чувствовала себя совершенно свободно: смеялась, болтала и в целом вела себя не как преподаватель, а как просто Майра Брекинридж, красивая женщина, которой нет тридцати. В результате некоторые из молодых людей выказали ко мне сексуальный интерес, но, хотя я поддразнивала и флиртовала с ними, я не только не позволила никаких интимностей, но даже не дала им понять, что это возможно когда-либо в будущем. Я предпочитала оставаться в образе Грир Гарсон, грациозной леди, чья чуткая грудь создана для того, чтобы на нее в последний час склонилась голова умирающего героя, а не для грубых лап кого-то из этих невежественных юнцов.

Но оказалось, что секс не имел такого особого значения в этой компании. Они здесь носили разные значки, среди прочего провозглашавшие губернатора Калифорнии лесбиянкой, президента богом, а Фродо (персонаж одной из сказок Толкина) реально существующим лицом. Все это довольно примитивно, на мой вкус. Но нужно быть открытой для любого опыта; в определенном смысле молодые определяют течение жизни, хотя бы потому, что их сейчас больше, чем нас. Но они все-таки странные создания, особенно для того, кто воспитан на идеалах сороковых годов. Они совершенно спокойно относятся к сексу; они не только занимаются любовью друг с другом, они участвуют в оргиях в самом прямом смысле слова, что невероятно для моего поколения, чьи понятия о любви в наиболее концентрированном виде выразили Лесли Говард и Ингрид Бергман в «Интермеццо». И все же, несмотря на физическую продвинутость, их истинные интересы, похоже, странным образом находятся вне секса. Им нравится подолгу сидеть, абсолютно ничего не делая, просто слушая музыку или то, что они считают музыкой. Они пассивны; отсюда популярность марихуаны и других наркотиков.

Конечно, все это началось с моего поколения (хронологически, не идейно). В пятидесятые годы можно была наблюдать, как дзэн-буддизм становился массовым увлечением. Поведение наших битников и их отношение к жизни нельзя было назвать пассивным. Они всегда к чему-то стремились, хотя, увы, никогда ничего не достигали. Мы с Майроном не разделяли ни их удовольствий, ни их отношения к жизни, ибо, несмотря на нашу молодость, мы все же принадлежали к сороковым, к тому последнему периоду человеческой истории, когда люди были способны ощущать свою полную ответственность за все, что происходило вокруг. Разумеется, я имею в виду войну и необходимость противостоять Гитлеру, Муссолини и Того. И я нисколько не преувеличиваю, когда утверждаю, что отдала бы десять лет жизни за то, чтобы перенестись во времени и хотя бы на час оказаться на голливудской площадке в то самое время, когда там снимался Дэйн Кларк, и увидеть его и всех великих звезд на вершине их славы и даже, может быть, подобно однополчанину Дэйна Бобу Хаттону завести роман с Джоан Лесли, звездой, в которую я безнадежно влюбилась, когда смотрела «Сержанта Йорка». Но где сейчас Джоан? Где все эти прекрасные годы войны, жертвенности и фильмов Пандро С. Бермана? Ничего из этого никогда не вернется, разве что в невыразительных декорациях «Вечернего шоу» да, молю бога, в яркой прозе Майры Брекинридж, за которую она возьмется, как только завершит несомненный шедевр своего мужа «Паркер Тайлер и кино сороковых».

Как отнесется нынешнее поколение к моим усилиям? Не знаю. Я обнаружила, что любое упоминание о звездах сороковых вызывает у них скуку. «Кто такой Гэри Купер?» – спросила одна юная штучка вчера вечером, на что другая девушка ответила: «Это тот с большими ушами», – имея в виду Кларка Гейбла! Однако все они считают, что Хамфри Богарт очарователен, и это может проложить дорогу к пониманию между нами.

Вчерашний разговор.

– Опыт – это как бы еще не все, Майра. Я имею в виду, что это как бы глубоко внутри вас.

– Что это?

– Это – это то, что находится в глубине вас. Это вы сами.

– Но разве то, что мы собой представляем, это не результат нашего жизненного опыта?

– Нет, это то, что вы как бы ощущаете…

Как бы. Как бы. Как бы! Эта жвачка просто убивает меня! Хотя мой собеседник принадлежал к тому типу длинноногих молодых людей, к которому я неравнодушна, я просто отшила его и стала смотреть на танцующих в середине комнаты, десяток юношей и девушек, которые извивались, не касаясь друг друга, каждый в своем собственном мире… и это главный принцип сегодняшнего дня: не трогай меня, и я тебя не трону. Как в игре: «Холодно, холодно». Как в игре? Нет, то не игра. Это безумие!

Расти Годовски был самым привлекательным среди танцующих и, конечно же, самым сексапильным в своих выцветших джинсах и ковбойке, верхние пуговицы которой были расстегнуты и открывали смуглую мускулистую шею и грудь, на которой сразу под ключичной впадиной курчавились бронзовые волосы, шелковистые на вид в отличие от мужских персонажей Брилло. Скоро я точно буду знать, каковы они на самом деле. Бедная Мэри-Энн!

– Он хорошо танцует, правда? – Мэри-Энн уселась в кресло, которое мой собеседник-метафизик покинул, боюсь, совершенно незаметно для меня. Без сомнения, она видела, что я наблюдаю за Расти. Она не совсем глупа.

– Я изучаю его пластику, – мой голос прозвучал более холодно, чем я того хотела, но она застала меня врасплох, а я не люблю, когда за мной наблюдают незаметно для меня. – Должна сказать, он очень хорошо двигается, когда танцует, – добавила я уже теплее, тем самым вызвав у нее робкую улыбку.

– Он очень хорошо развит. Он неуклюж, только когда ходит.

– Ну что ж, в ближайшее время надо этим заняться, – быстро сказала я, а я действительно займусь им, бедная глупышка!

Мэри-Энн продолжала болтать, не замечая моего состояния.

– Мы думаем пожениться в июне после окончания учебы. Это в том случае, если оба получим работу. Конечно, я могу заработать немного денег как модель. Знаете ли, я не помешана на карьере. Честно говоря, я записалась на музыкальный курс только для того, чтобы быть с Расти, чтобы присматривать за ним. Иначе со всеми этими западающими на него красотками у меня не было бы ни единого шанса.

– Вы будете очаровательной парой.

Я снова отметила, как необыкновенно привлекательна эта девушка с ее чистым свежим личиком, которое вызывало у меня восхищение и зависть, потому что кожа на моем собственном лице вряд ли снискала бы одобрение Елены Рубинштейн. В свое время я слишком сильно поклонялась солнцу, и, чтобы как-то освежить тело после долгих лежаний на Джонс-Бич, я пользовалась лосьонами на спирту, за что и поплатилась своей кожей.

Теперь Расти танцевал спиной к нам, и я не могла отвести взгляд от его небольших почти квадратных ягодиц, ритмично двигающихся в такт электронной гитаре. Я попыталась представить себе, как они выглядят без одежды, но на этот раз воображение меня подвело. К счастью, я скоро все узнаю!

– Конечно, денег у нас нет. Мне присылает кое-что семья из Виннипега, но у бедного Расти только эти тетка и дядя в Детройте, которые не любят его, потому что в детстве с ним почти не было сладу…

– Настолько, что он был осужден за кражу автомобиля.

В тот день, когда я впервые увидела Расти в классе, я пошла в офис Бака, где хранились дела всех студентов. На удивление, все бумаги были в полном порядке. Соответствующая запись гласила, что Расти был приговорен судом к трем годам условно; из той же записи неоспоримо следовало, что, если у него снова возникнут противоречия с законом, он может попасть в тюрьму на срок до двадцати лет. Мэри-Энн выглядела ошеломленной.

– Я не думала, что кто-либо еще знает об этом.

– Только Дядюшка Бак и я, – я похлопала ее по руке. – Не беспокойтесь, мы никому не собираемся рассказывать.

– Он совершенно переменился с тех пор, в самом деле. Знаете, вокруг него тогда вертелась куча девиц. Он спал с кем попало. Вы бы видели эти фотографии у него! Но когда мы познакомились, он все это бросил, и сейчас его не интересует ничего, кроме работы, он хочет стать звездой, и я уверена, он ею станет.

– Он в самом деле не хуже любого на телевидении, – я нисколько не кривила душой. – Конечно, он не очень хорошо говорит, но и все они не лучше.

– Ой, что вы! Он ужасно хорошо говорит. Ему просто не хватает выразительности, но это дело наживное. Как бы там ни было, у него есть главное – он настоящий. И конечно, он очень сексуальный. Вы бы видели его весной по нашему внутреннему ТВ, он играл одного из этих сумасшедших убийц. Это было нечто!

На этом самом месте мне и дал марихуану то ли Клем, то ли Клинт, и остаток вечера прошел в мистическом духе.

15

Мне стало лучше, и подготовиться ко второму занятию по перевоплощению я смогла как следует; и, хотя я чувствую себя совершенно измученной, мне по крайней мере удалось преодолеть похмелье.

Письмо от доктора Монтага меня подбодрило. Он предостерегает меня насчет депрессии, в которую я впала после смерти Майрона, и считает, что вместо того, чтобы копаться в себе, мне следует загрузить себя работой; все это слишком очевидно. Я так загружена, что он мог бы только мечтать об этом! В промежутках между осуществлением плана по заманиванию в ловушку Расти и попытками заполучить свою законную часть Академии я едва выкраиваю минуты для настоящего дела моей жизни, для завершения книги Майрона. К счастью, мысли, которые возникли у меня во время посещения «Метро-Голдвин-Майер», многое добавили к тексту Майрона. Между тем у меня появилась замечательная идея статьи о Пандро С. Бермане, которую «Кайе дю синема» [16] должен просто проглотить. В конце концов, если не считать Орсона Уэллеса и Самюэля Фуллера, Берман – самый значительный постановщик сороковых годов.

16

Сегодня я говорила с Расти резко. Он не подает никаких признаков улучшения, и боюсь, я была груба.

– Вы просто не в состоянии ходить прямо, – я изобразила его неуклюжую походку, которая хоть и была по-своему необыкновенно чувственной, но мало подходили для экрана.

Похоже, он сильно рассердился и что-то пробормотал себе под нос, я не могла расслышать, что именно, но явно нечто некомплиментарное. Мэри-Энн выглядела еще более растерянной, чем всегда, и глазами умоляла меня прекратить это.

– Я хочу поговорить с вами после занятий, Годовски, – твердо произнесла я и зловеще добавила: – Так дальше не может продолжаться.

Потом я провела с классом несколько упражнений, показывая, как надо сидеть, что для некоторых из них было делом непростым. Все это время я краем глаза наблюдала за мрачной физиономией Расти. Мой прием сработал великолепно.

После занятий Расти зашел ко мне в кабинет и уселся в прямое кресло возле стола, склонившись на одну сторону и широко раскинув ноги. Он был совершенно спокоен. Вид у него был откровенно вызывающим, даже несколько презрительным. Сознание собственного мужского превосходства позволяло ему чувствовать себя в полной безопасности.

Как всегда, на нем была спортивная рубашка, расстегнутая на две верхние пуговицы. Сегодня, однако, майка скрывала грудную клетку. Выцветшие синие джинсы и нечищеные башмаки дополняли костюм – как я уже давно заметила, именно так одевались сейчас молодые люди, стараясь выйти за рамки нормального поведения и создавая вымышленный мир в попытке игнорировать тот непреложный факт, что они всего лишь винтики машин и компьютеров, строительный материал общества, оперирующего исключительно категориями полезности и выгодности. В сегодняшней жизни для мужчины в прежнем понимании этого слова нет места, больше не нужны ритуальные проявления его мужественности, внутренней силы, инициативности, нет физической борьбы за жизнь или за самку. Ему ничего не остается, как только облачиться в одежды, напоминающие о прежних временах. Только в виде пародии сегодня может быть сыгран классический герой, непринужденно пересекающий пространство, заполненное восхищенными дамами. Будем снисходительны, то время прошло. Марлон Брандо был последним из традиционных героев, и, заметим, даже он неизменно терпел поражение в конце… жертва общества, в котором нет места прежним идеалам мужественности. После Брандо не было уже никого, кроме никчемного О'Тула, вечно сбитого с толку Мастроянни и радостного невежи Бельмондо. Да, время мужчин кончилось, начинается эра Женщины-Триумфатора, эра Майры Брекинридж!

Я начала вежливо, мирно:

– Недавно Мэри-Энн упрекнула меня в том, что слишком придирчива к тебе, Расти…

– Это точно…

– Пожалуйста, не перебивай, – я была твердой, но корректной, как Ева Арден. – Если это действительно так, то только потому, что я пытаюсь помочь тебе. Я думаю, в тебе заложен огромный потенциальный талант. Насколько большой, я пока не могу определить, но ясно, что, если ты не научишься как следует ходить, не будет ни единого шанса, что когда-либо ты станешь настоящей звездой.

Упоминание о таланте польстило ему, пророчество напугало.

– Как, мисс Майра, разве я так плохо двигаюсь?

– Боюсь, что да. Посмотри, даже сейчас ты склонился на один бок. Впечатление такое, что ты вот-вот вывалишься из кресла.

Он выпрямился и заложил ногу за ногу.

– Так лучше?

Явная ухмылка в его голосе взволновала меня. Нужно усилить давление, посильнее унизить его.

– Да. Теперь я знаю, что у тебя физический недостаток. Мэри-Энн рассказала мне о твоей спине.

– Я сломал четыре ребра, но я все равно отыграл второй тайм, – он необыкновенно гордился собой, в этом не было никакого сомнения. Весьма самоуверенный молодой человек.

– Восхитительно. А сейчас я хочу, чтобы ты встал и прошел до двери и обратно.

Я услышала, как, поднимаясь, он пробормотал: «О черт». Медленно и довольно неуклюже он пошел к двери, вернулся и стал прямо напротив меня, заложив большие пальцы за пояс. Я только сейчас заметила, какие крупные и сильные у него руки. На необыкновенно длинных пальцах совсем не было волос.

– Нормально?

– Не нормально. – Мгновение я изучала его. Он стоял так близко ко мне, что мои глаза были на уровне пряжки на его поясе. – А теперь вот что, Расти. Я заметила, что все твои трудности улетучиваются во время танца. Так вот, я хочу, чтобы в качестве упражнения ты станцевал один из этих танцев, которые вы танцуете на одном месте, не знаю, как вы там его называете. Что-то вроде того, что вы проделывали на вечеринке.

– Танцевать? Здесь? Сейчас? – Он был в замешательстве. – Но здесь нет музыки.

– Строго говоря, то, подо что вы танцуете, никогда не называлось музыкой, так, электронный шум. Ничего похожего на великую музыку Гленна Миллера. Все, что тебе нужно, – это ритм. Ты можешь отбивать такт пальцами.

– Я чувствую себя идиотом, – он нахмурился, в нем вдруг появилась агрессивность, но я знала, что делаю.

– Давай-давай! Мы не можем потратить на это весь день. Начинай.

Я щелкнула пальцами. Все еще находясь в нерешительности, он сделал тоже самое и начал медленно вращать бедрами. Это оказало на меня почти нестерпимое эротическое впечатление. Сексуально покачиваясь, его таз двигался всего в трех футах от меня. Какое-то время он продолжал так извиваться, руки у него, по-видимому, вспотели, так что щелчки раздавались все менее четко. Я велела ему повернуться, чтобы я могла посмотреть на него со всех сторон. Он сделал, как я сказала. Его сильные, резко очерченные ягодицы медленно двигались. Подвергались ли они когда-либо насилию? Волны возбуждения накатывались на меня, я чувствовала головокружение.

Наконец я сказала, что он может остановиться. Он сделал это с явным облегчением. Когда он повернулся ко мне, я увидела капли пота на его верхней губе. Во всем его мускулистом теле чувствовалось напряжение; возможно, он инстинктивно подозревал, с чем это связано, и испытывал вполне понятный страх.

– Я не могу танцевать так же хорошо без музыки, – пробормотал он, словно ощущая неловкость из-за того, в каком виде он был вынужден предстать.

– У тебя очень хорошо получилось, – живо, даже с воодушевлением произнесла я. – Думаю, я смогу найти решение наших проблем. Что-то должно все время напоминать тебе о необходимости держаться прямо. В каком месте ты сломал ребра?

Он коснулся левого бока, ниже сердца.

– Вот здесь. Четыре ребра. Поэтому я и клонюсь на эту сторону.

– Я хочу посмотреть.

Впервые было видно, что он не понял вопроса.

– Примерно так, – он показал, каким именно образом нарушается его осанка.

– Нет, нет, – бесцеремонно сказала я. – Дай мне посмотреть твою спину. Сними рубашку.

Он был потрясен.

– Но там нечего смотреть… Я хочу сказать, что сломанные ребра… они внутри.

– Я знаю, где ребра, Расти, – я была настойчива, – но я хочу посмотреть то место, где мышцы тянут тебя на одну сторону.

На это нечего было возразить. Он было попытался что-то придумать, но тут же бросил. Медленно расстегнул ремень и верхнюю пуговицу джинсов. Потом расстегнул рубашку и снял. Его майка была мокрой в подмышках – результат его импровизированного танца или, быть может (не фантазирую ли я?), страха.

В первые минуты я рассматривала его руки. Кожа была очень белой (в январе никто не ходит на пляж, даже в очень солнечную погоду); бицепсы развиты хорошо, но не чрезмерно; крупные вены пролегали от предплечья к кисти – хороший признак, это не портило его, поскольку вены были не синими, а белыми, указывая на необычную толщину кожи – еще один хороший признак. На предплечьях росли рыжеватые прямые волосы. Он замер, не зная толком, что делать дальше. Я помогла:

– Майку тоже. У меня нет рентгеновского аппарата.

Он мрачно стал стягивать майку через голову. Я зачарованно смотрела на открывавшееся моим глазам тело. Первое, что я увидела, был небольшой, слегка выступающий пупок. От него вниз, в видневшиеся из-под джинсов трусы, уходила полоска темных слегка вьющихся волос. Двумя дюймами выше пупка начиналась полоса более густой растительности (верхнюю часть кроны этого дерева жизни я видела на вечеринке; сейчас я наблюдала, как дерево, разветвляясь, поднимается от корней вверх, к шее). Когда его грудь полностью обнажилась, лицо оказалось на мгновение скрыто под майкой, и я могла незаметно рассмотреть его маленькие розово-коричневые соски, в тот момент впалые и невозбужденные. Наконец майка была стянута и брошена на пол.

Заметив мой заинтересованный взгляд, он покраснел. Восхитительная розовая краска залила его лицо от основания крепкой шеи до самых глаз. Подобно очень многим склонным любоваться собой мужчинам, он, как это ни парадоксально, был стеснителен: ему нравилось открывать тело, но только тогда, когда он делал это по своей воле.

Необходимо было что-то сказать по поводу его внешности, и я это сделала.

– Ты в прекрасной форме…

– Да, я немного занимаюсь; не то чтобы я себя заставляю… я привык просто… – большими пальцами он подцепил брюки за пояс, при этом движении по его смуглой груди пробежала легкая волна, продемонстрировав полное отсутствие жира и упругость кожи.

– А теперь, пожалуйста, стань лицом к стене, расставь рукав стороны, а ладони прижми к стене как можно сильнее.

Молча он сделал все, что было сказано. Сзади он был столь же привлекателен, как и спереди (волос на плечах не было, в отличие от бедного Майрона, которому приходилось удалять их с помощью электроэпилятора). Его синие джинсы начали сползать и теперь висели на несколько дюймов ниже узкой талии, открывая поношенные спортивные трусы. Почувствовав, что джинсы вот-вот свалятся, он попытался удержать их одной рукой, но я пресекла это.

– Держи руки на стене! – я произнесла это жестким, не терпящим возражения голосом.

– Но мисс Майра… – его голос зазвучал вдруг совсем не так, как прежде: по-мальчишески жалобно и неуверенно – юный Лон Маккаллистер.

– Делай, как я сказала!

Он что-то пробормотал – что именно, я не смогла расслышать – и выполнил приказание. Во время танца его синие джинсы очень хорошо обрисовывали ягодицы, сейчас же они весьма ненадежно удерживались на верхней части бедер, открывая их для обозрения на добрых два дюйма. Это был чудесный момент, подарок судьбы, минута ликования. Его замешательство было очевидным, и это превращало ситуацию в истинную драму, ибо с самого начала мне было ясно, что в сексуальном плане я его абсолютно не интересую. А раз так, я могла гордиться одержанной мною важной победой.

Некоторое время я изучала своего пленника (позвоночник действительно выписывал s-образную кривую, и толстая белая трапецеидальная связка была скошена на одну сторону). Больший интерес, однако, для меня представляли трусы и то, что было в них. Но я знала, что дальше мне надо быть очень осторожной. Я пересекла комнату и подошла к нему. Я была так близко от него, что могла почувствовать тот запах, похожий на запах лошадиного пота, который исходит от мужчин, когда они напуганы или испытывают половое возбуждение. В данном случае это был страх.

Осторожно я провела рукой вдоль позвоночника. При моем прикосновении он вздрогнул, но промолчал. Между тем я заговорила с ним тихо и спокойно, как обычно делают, желая успокоить нервное животное.

– Да, теперь я вижу, где проблема. Это здесь, прямо под лопаткой, – я погладила теплую смуглую кожу, и снова он вздрогнул и ничего не сказал, в то время как я продолжала выдавать «анализ» его состояния. – Возможно, здесь могла бы помочь подтяжка.

Теперь мои руки были у него на талии. Он прерывисто дышал, ладони были так сильно прижаты к стене, что трехглавые мышцы выгнулись и напоминали напружинившихся перед ударом белых змей.

Я почувствовала что-то теплое на тыльной стороне руки: капля пота упала из его подмышки.

– Но может, все и несколько ниже. В районе поясницы. Да, конечно! Именно в поясничной области – вот где это!

Тихо и вкрадчиво произнося эти слова, как бы гипнотизируя, я осторожно просунула руки под эластичный пояс его трусов и, прежде чем он смог понять, что происходит, спустила их до колен. Он сдавленно вскрикнул и обернулся через плечо ко мне; лицо его пылало, рот был открыт, но он не издал ни единого звука. Расти дернулся было в сторону, потом сообразил, что он практически голый, и прилип к стене, этой последней защите его скромности.

Тем временем я продолжала мурлыкать.

– Да, мы можем начать подтягивать здесь, – я касалась его позвоночника на самом конце у копчика, где косточки слегка выступали между сходящимися линиями ягодиц, открытых сейчас для меня во всей своей прелести… именно прелести, только это слово может описать то, что я видела! Гладкие, белые, они были лишены растительности, за исключением самого копчика, где виднелись редкие рыжеватые волосы, исчезавшие в глубокой впадине между ягодицами, настолько плотно сжатыми, что раздвинуть их можно было бы только с помощью рычага.

Я осторожно провела рукой по гладкой и слегка влажной поверхности. Мне показалось, что чудесным средиземноморским днем я тронула согретый солнцем отполированный кусок мрамора. Я позволила моему указательному пальцу нескромность поиграть рыжими волосками на копчике и в густой растительности на задней стороне бедра. Несмотря на почти голый торс, у него были довольно волосатые ноги. То же самое у Майрона, да и у многих других молодых людей. С возрастом, однако, волос на ногах становится меньше, а верхняя часть туловища, наоборот, зарастает.

В своем исследовании я зашла так далеко, как только можно было себе позволить. В конце концов я еще не добилась полной власти. Но начала положено хорошее: половина тайны уже открыта, другую следует оставить для более подходящего времени. Поэтому, в последний раз коснувшись его ягодиц (я попыталась было слегка их раздвинуть, но безуспешно), я сказала:

– На сегодня все, Расти. Думаю, мы почти добрались до корня проблемы.

Не сгибая туловища, он наклонился набок и сгреб упавшие штаны. Должно быть, он испытывал легкое потрясение – нормальное состояние для человека в его положении. Хорошо было бы посмотреть на все происходящее со стороны, незаинтересованным и ничего не приукрашивающим взглядом; может, это покажется странным, но такой взгляд всегда возбуждал меня, возможно потому, что в определенном смысле это напоминает ощущения, возникающие у того, кто находится за кулисами и наблюдает совершающееся на сцене волшебство с необычной, привилегированной точки. Держа ноги вместе так плотно, как только можно, он с удивительной быстротой натянул джинсы; небольшая заминка возникла, когда трусы зацепились за что-то спереди, вызвав недовольный возглас. Приведя все в порядок, он наконец повернулся ко мне, его ремень был плотно затянут. Лицо его было достаточно бледным и взволнованным.

Я была полностью сосредоточена на деле.

– Думаю, это было очень полезно… да, ты можешь надеть рубашку.

Его руки дрожали, застегивая пуговицы.

– Я поговорю с хиропрактиком, который пользует Дядюшку Бака (слова «Дядюшка Бак» всегда производили магическое действие в Академии), и мы посмотрим, что можно сделать для тебя.

– Хорошо, мисс Майра, – почти неслышно произнес он. Явно нервничая, он вытирал лицо платком.

– Здесь душно, да? Я всегда выключаю кондиционер. Я из-за него простужаюсь. Ну, я больше не хочу отрывать тебя от Мэри-Энн. Чудесная девушка! Надеюсь, ты понимаешь, как тебе повезло.

– О да, конечно, мисс Майра, – пробормотал он. После этого с заверениями, что я думаю исключительно о его интересах, я выпроводила его из комнаты. Это был во всех отношениях самый волнующий, сладострастный момент моей жизни. Пока. Но все лучшее впереди, и я собираюсь раз и навсегда доказать доктору Монтагу, что можно поставить себе самую фантастическую задачу в жизни и получить все целиком.

Не успел Расти выйти за дверь, как я заметила, что он забыл надеть майку. Я зарылась лицом в ее теплые мягкие складки. Запах был довольно резким, но не скажу, что неприятным; свежий запах пота – это самое сильное, возбуждающее средство, такое же, как и запах собственной смазки.

ДНЕВНИКИ БАКА ЛОНЕРА

Запись № 721, 18 февраля

Не знаю доводилось ли мне когда-либо раньше иметь дело с такой ужасной женщиной как Майра Брекинридж она вызывает настоящую панику на курсе заявляя студентам что у них нет таланта и нет шансов на успех это похоже на правду только зачем об этом говорить она подрывает бизнес так что мне пришлось поговорить с ней в сторонке в аудитории во время ее занятий по перевоплощению ее класс непонятно по каким соображениям вдвое больше других детки зачарованы ею и тем что она говорит она злоязычная сука в этом нет сомнений редко в ее классах кто-нибудь не выскакивает рыдая в полный голос потом они возвращаются чтобы получить от нее очередную порцию яда которая сделает их уже совершенно несчастными я сказал ей в недвусмысленных выражениях ты подрываешь всю нашу работу здесь в Академии с таким трудом выстроенную конфиденциально с заглавной буквы восклицательный знак с новой строки ну она только взглянула на меня своими широко раскрытыми глазами и сказала ты что считаешь что лучше говорить людям неправду ты думаешь это правильно сказать больному раком что у него все в порядке и в операции нет необходимости нет конечно отвечаю но если ему сделали операцию и он безнадежный то думаю нужно приложить все усилия чтобы в сложившейся ситуации он чувствовал себя как можно лучше и спокойнее ладно сказала она так громко что студенты которые на сцене пытались изобразить афишные тумбы могли ее слышать ты должен хотя бы признать что эти кретины безнадежны и им ничего не светит нет не так сказал я испытывая желание треснуть ее по голове только чтобы сбить с ее лица эту самодовольную улыбку нет все они прошли тщательный отбор как возможные кандидаты в будущие звезды все до последнего тут она перебила меня односложным ругательством от которого клянусь у меня мурашки пошли по телу как будто я увидел в траве огромную гремучую змею готовую вонзить свои ядовитые зубы мне в ногу я не собираюсь терпеть чтобы мне затыкали рот в моей собственной Академии не пытаясь больше сдерживать злость я сказал не смей говорить со мной подобным образом брось эти свои штучки и считай что я тебя предупредил ты вылетишь отсюда так быстро что не успеешь оглянуться она ласково улыбнулась и склонив свою прелестную головку сказала попробуй только мать твою и я заберу у тебя все это целиком не думаю чтобы другая женщина когда-либо со мной так разговаривала ни один мужчина не станет терпеть подобные угрозы и я сказал ей поосторожней не зарывайся а что касается отобрать то мне похоже стоит побольше разузнать о тебе ведь я даже не знаю действительно ли вы были женаты с этим ничтожеством Майроном полагаю тут я зашел слишком далеко потому что она замахнулась и саданула мне прямо по губам так что у меня искры из глаз посыпались это отнюдь не было девичьей пощечиной я едва не опрокинулся такой был удар а звук был похож на выстрел дети перестали изображать афишную тумбу и уставились на нас будто мы разыгрывали шоу собственно так она все это и представила спокойно обратилась к студентам я цитирую это классическая сценическая пощечина и она разыграна таким образом что хотя зрителю кажется что пострадавшему нанесен очень сильный удар на самом деле это имитация потом я подробно покажу вам как это делается этот трюк впервые был применен на сцене мисс Патрицией Коллиндж в «Лисичках» благодарю вас Дядюшка Бак за демонстрацию конец цитаты и с этими словами эта сука вернулась к уроку а я пошел прямо сюда в офис и отменил все сегодняшние встречи я был потрясен потом я позвонил Флеглеру и Флеглеру чтобы узнать не пришел ли отчет от детектива из Нью-Йорка они сказали что единственное что они пока выяснили это ничтожество Майрон действительно был довольно хорошо известен в той сфере которую они называют кино андерграунда по их мнению он покончил с собой из-за Майры в отношении которой они ничего не нашли за исключением того что ни в Нью-Йорке ни в Нью-Джерси ни в Коннектикуте нет записи о ее браке с ним они намереваются проверить регистрацию в остальных сорока семи штатах это будет счастливейшим днем в моей жизни если обнаружится что их брак не зарегистрирован и я смогу засунуть ее в каталажку за обман с другой стороны все три завещания в порядке и это хуже всего так что все зависит теперь от брачного свидетельства не забыть про йогурт с черносливом.

17

Я сижу в аптекарском магазинчике Шваба в Голливуде, в том самом, где агент нашел Лану Тернер. Конечно, сейчас это место мало напоминает прежнюю аптеку тридцатилетней давности. Теперь здесь два помещения. В одном, где я сейчас нахожусь, сделаны кабинки, в другом располагается собственно аптека, а кроме того – фонтанчик с газированной водой и большой прилавок с журналами и книгами в мягких переплетах; в любое время дня и ночи там можно увидеть безработных актеров и актрис, украдкой читающих «Серебряный экран» или лихорадочно листающих страницы романов в поисках впечатляющих пассажей, грубые образы которых могли бы послужить оживлению их сексуальных контактов с «возлюбленными», как сказал один хиппи своей подруге после секса: «Я скажу, о ком я сейчас думаю, если ты скажешь, о ком ты думаешь».

Удивительно, как часто мужчины (иногда и женщины) во время полового акта испытывают потребность думать о ком-то другом. Даже с Майроном передо мной всегда возникал чей-нибудь образ: мальчика, мелькнувшего на Джонс-Бич; мужчины, случайно замеченного за рулем грузовика; иногда (да, я могу признаться и в этом) стройной белокурой девушки, которая жила с нами по соседству в то время, когда мы жили на углу Одиннадцатой улицы и Девятой авеню. Она училась в художественной школе, и, хотя мне ни разу не пришлось с ней заговорить, я постоянно о ней что-нибудь слышала, например, от владельца гастронома на Девятой авеню, где каждому из нас записывали в долг – мы и нам подобные редко платили сразу.

К счастью, я больше не подвержена очарованию женского тела. Не то чтобы меня «не завел», как тут говорят, прямой призыв юной Ланы Тернер или юной Авы Гарднер; к счастью для меня, больше нет ни юной Ланы Тернер, ни юной Авы Гарднер, так что мои вожделения, с тех пор как умер Майрон, приняли иные формы – чисто визуальные.

Расти совершенно избегает меня со дня своего унижения. Он даже перестал посещать класс пластики, а это уже очень серьезно. Сегодня утром, торопясь на занятия по перевоплощению на втором курсе, я в буквальном смысле столкнулась с ним на повороте коридора, ведущего в большую аудиторию, где из-за огромного числа студентов, желающих учиться у меня, проходят занятия (другие преподаватели просто сходят с ума от зависти!). От удара я выронила портфель, и он поспешно подхватил его.

– Извините, мисс Майра, – он протянул мне портфель, держа его на расстоянии от себя, словно там находилась бомба с часовым механизмом.

– Все-таки надо смотреть, куда идешь. – Я была сурова, и он судорожно сглотнул, как Гарри Купер; он был не в состоянии смотреть мне в глаза, и его привлекательность от этого только усиливалась.

– Ты пропустил подряд два занятия по пластике. Это очень серьезно, Расти. Очень, очень серьезно. Ты знаешь, как Дядюшка Бак этого не любит и как это может отразиться на твоей итоговой оценке.

– Но я в самом деле был очень занят, мисс Майра. Видите ли, работа…

– В гараже?

– Нет, это у моих друзей, я помогаю им начать дело. Но на следующей неделе я обязательно вернусь в класс, обещаю, мисс Майра.

Он смотрел на меня с такой беспокойной искренностью, что мне потребовалась вся сила воли, чтобы не заключить его в объятия тут же на месте. Куда подевалось его прежнее чисто мужское высокомерие! Сейчас он смотрел испуганно и неприязненно, и все это благодаря мне! Хотя кондиционер работал так, что в коридоре было по-зимнему холодно (как многие тучные люди, Бак страдал от жары), на виске у него появилась капелька пота, напомнившая мне кое о чем:

– Твоя майка все еще у меня.

Покраснев при упоминании о недавнем унижении, он сказал, что сожалеет о своей забывчивости, но ничего страшного, он как-нибудь зайдет и заберет ее. Прозвенел звонок на урок, и мы расстались. Мгновение я смотрела ему вслед; ягодицы, которые я однажды наблюдала во всей их невинной наготе, теперь были гордо облачены в толстые вельветовые штаны. Скоро у меня будет возможность обследовать их снова, на досуге, и его обучение продолжится, неумолимо продвигая каждого из нас к последнему пределу.

Урок проходил нормально, пока Баку не взбрело в голову зайти посмотреть. Сначала я терпеливо переносила его присутствие. Но когда он стал критиковать меня, я была вынуждена взять жесткую линию. И так уж случилось, что, когда его действия стали угрожать моему авторитету, я дала ему пощечину. Что ж, это было лучшее из того, что могло произойти, и пройдет еще немало времени, прежде чем этот бочонок жира осмелится снова схватиться со мной.

Позднее в преподавательской (светло-бежевый ковер от стены до стены, цветной телевизор, музыка) я оказалась рядом с двумя коллегами у кофейного автомата. Конечно, все уже прослышали, что между мной и президентом Академии произошла какая-то стычка. Я, однако, заверила, что между нами никогда и ни по какому поводу не было и не могло быть никаких ссор. «Разве что незначительные разногласия по поводу того, следует ли говорить правду студентам о наличии или отсутствии у них таланта».

Увы, мои коллеги полностью разделяли взгляды Бака Лонера. Один из них – красавец негр по имени Ирвинг Амадеус. Он недавно приобщился к бахаизму [17] и ел только растительную пищу, выращивая ее на нескольких грядках на задворках большого дома в Ван-Нуисе [18], который занимал вместе с группой товарищей по культу. К слову сказать, в Академии девять преподавателей-негров и только семь негров-студентов. Хотя я подозреваю, что Бак не очень-то любит наших темнокожих братьев, он много сделал для осуществления расовой интеграции в Академии, особенно в отношении преподавательского состава; надо отдать ему должное, он постарался обеспечить работой почти всех шоуменов-негров из тех, кто к нему обратился. На студенческом уровне интеграция проходила, однако, с большими трудностями. Среди молодежи расовые предубеждения были очень сильными, возможно потому, что многие белые юноши боялись негритянских членов. Я неоднократно замечала, как белые молодые люди невольно сжимали ягодицы при приближении чернокожего, словно опасаясь за свое анальное отверстие, хотя легенды о негритянских размерах не более чем легенды. Цветные зайчики, с которыми я имела дело (а их было около десятка) не представляли в этом отношении ничего особенного… у Майрона был больше, чем у любого из них, – факт, который, как ни парадоксально, вызывал у него не радость, а отчаяние. Доктор Монтаг однажды объяснил мне происхождение этого мифа. Дело в том, что пенис у негров в обычном состоянии имеет почти такой же размер, как и при эрекции. Феномен этот, вызывая испуг в душевой, почти не добавляет радости в спальне. Тем не менее нервозные белые мужчины продолжают напрягать сфинктеры при приближении черного призрака.

В защиту позиции Бака Лонера Амадеус (он делает вид, что до обращения в бахаизм был иудеем) заговорил о любви.

– В нашей любви нуждаются все, особенно те, кто доверился нашим заботам.

– Любовь, – сказала я, – не должна исключать правду.

– Любовь не может причинять боль. – Некоторое время он продолжал разглагольствовать в этом направлении. К счастью, другой преподаватель, мисс Клафф, не испытывала интереса к любви, и менее всего – к любви духовной; эта тощая убежденная лесбиянка регулярно предлагает мне прогуляться в ее подержанном олдсмобиле и посмотреть фильм на открытой стоянке. Она временно ведет курс пения, рассчитывая накопить денег для концертного дебюта в Нью-Йорке.

– Ерунда, – резко оборвала она. – Мы должны быть безжалостны, если хотим сделать из них актеров. Из меня бы ничего не вышло, если бы не дядя, учитель музыки, которого я ненавидела за то, что он заставлял меня, девятилетнего ребенка, заниматься по семь, восемь, девять часов в день и бил меня линейкой по пальцам, если я брала не ту ноту.

Несложно узнать «Седьмую вуаль» и начать задавать правильные вопросы, помогая ей фантазировать на тему о том, что вопреки всему и все преодолев, после непременного нервного срыва и так далее она таки стала артисткой, и все это благодаря ее дяде, который хоть и был жесток, но заботился о ее будущем.

Мне нравился этот разговор, ибо меня всегда радует, когда люди вытаскивают из киношных запасников подходящую легенду, создавая себе привлекательный образ. Следующее ее наблюдение оказалось для меня неожиданным:

– Во всех моих классах есть только один по-настоящему талантливый студент – девушка по имени Мэри-Энн Прингл.

От удивления я привстала, чуть не расплескав остатки кофе. Я что-то упустила?

– Но я хорошо ее знаю. Она ходит ко мне на пластику. Она абсолютно ничем не примечательна.

– За исключением связи с Расти Годовски, – сказал Черный Красавец. – Он занимается у меня по древним ритмам, и скажу вам, этот неуклюжий мальчик в самом деле в высшей степени сексуально привлекателен!

(Я подумала, что разговор пошел не по самому удачному пути.)

– Да, я знаю, что он собой представляет, – я сказала это слишком быстро и не совсем осторожно.

– Тогда вы знаете, что он ярко выраженный мужчина или, как считает наша вера…

Не обращая на него внимания, я повернулась к мисс Клафф:

– Что же такого талантливого в Мэри-Энн Прингл?

– Голос! У нее прекрасное чистое бельканто. Неразвитое, конечно, как необработанный алмаз, но это богатство, никакого сомнения. Она могла бы стать звездой такой же величины, как…

– Кэтрин Грэйсон?

Мисс Клафф была слишком молода, чтобы помнить звезд сороковых, и слишком поглощена собой, чтобы воспринимать кинематограф всерьез. Для нее кино было просто предлогом для того, чтобы усаживать девушек на заднее сиденье своего подержанного олдсмобиля.

– Она могла бы… она должна петь в опере.

Мистер Ночной Мрак поделился своим, возможно весьма справедливым, мнением о судьбе Мэри-Энн:

– До тех пор пока этот молодой человек хочет ее, никакая карьера в ее жизни невозможна. А как я мог заметить, наблюдая за ним эти два года, его интерес к юной особе не пропадает. Девушки в моем классе готовы на все, чтобы привлечь его внимание, но безуспешно.

Мисс Клафф помрачнела.

– Никогда нам не добиться равноправия женщин. Никогда! Подумать только, девушке уготована участь потратить свою жизнь… и свой дар… на неуклюжего уродливого типа, на этого мужлана.

– Очень привлекательного типа, – хихикнул Дух Тьмы и, оборвав себя, добавил уже серьезнее: – И тоже талантливого, обладающего природным животным магнетизмом и, разумеется, очень фотогеничного, как все мы могли убедиться прошлой весной. Майры тогда еще не было здесь, когда он сыграл в классической постановке Рода Серлинга на внутреннем телевидении…

Я восприимчива к любому упоминанию о мужской привлекательности Расти, и я коллекционирую все высказывания на этот счет, собирая их в живую мозаику, в одну общую картину под названием «Расти» (скоро, однако, я разобью ее на миллион кусочков, чтобы потом воссоздать в новом, более выразительном облике), но сейчас мне до смерти захотелось побольше узнать о Мэри-Энн. Всегда готовая посудачить, мисс Клафф говорила и говорила. И я ей верила. Будучи помешанной на искусстве, мисс Клафф прекрасно в нем разбиралась. И когда она сказала, что у Мэри-Энн есть все задатки звезды, я была вынуждена поверить ей.

В аптеку только что зашел Сидней Скольски, он ведет киношную колонку. Все на него уставились. Еще бы! После того как ушли Луэлла и Эдда, он теперь Мистер Кино. Говорят, его контора наверху.

18

Я дома. Шторы приподняты, и какое-то время я всматриваюсь в сверкающую пятидесятифутовую фигуру девушки, медленно вращающуюся перед «Шато Мармон». Она меня гипнотизирует; для меня – это символ Голливуда.

Пока никаких контактов с Расти. Он один раз был на пластике, но мы не разговаривали; он нервничал больше, чем обычно, и был в моем присутствии замкнутым и угрюмым. Его майка все еще в ящике моего стола, и стол теперь пахнет им; от резкого мускусного запаха я совершенно слабею, к несчастью, у меня нет возможности обонять оригинал, поскольку тот держится на почтительном расстоянии от меня. Надо поскорее вводить в действие вторую часть моего плана.

Тем временем, к моему удивлению, Мэри-Энн ведет себя со мной необыкновенно дружелюбно. Когда вчера я сказала ей, что мисс Клафф считает ее очень талантливой, она необычайно обрадовалась.

– Это чудесно, что мисс Клафф так думает. И мне нравится петь, но Расти говорит, что в одной кровати есть только одно место для звезды… я имею в виду в семье, – она осеклась и мило зарделась от своей ошибки, было видно, что это их любимая шутка.

– Понятно, что именно так он и говорит. На мужчин это похоже.

– Но мне это нравится. Правда. Я думаю, что мужчина должен командовать, так чтобы девушка знала свое место.

– Боюсь, что это несколько старомодная точка зрения, – я старалась говорить осторожно, мягко. – Особенно сейчас, когда отношения между полами меняются так быстро, женщины становятся агрессивны, а мужчины пассивны и…

– Как раз это я и ненавижу! – Мэри-Энн произнесла это с неожиданной страстью. Прекрасно. Оказывается, эта тема уже беспокоила ее и раньше. Отлично. – Я ненавижу этих юношей, которые плывут по течению, берут, что идет им в руки, и не думают о своих близких. Это ужасно, но очень многие теперь так живут. Поэтому-то я и держусь за Расти. Он настоящий мужчина.

Забавно. Я подумала о беззащитных ягодицах «настоящего мужчины», вздрагивающих при моем прикосновении. Я в состоянии изменить ее представление о Расти. Но это позже. Сейчас я должна завоевать ее дружбу, даже любовь. Этого требует план.

Хотя мы с доктором Монтагом обменивались письмами не реже одного раза в неделю, я чувствовала себя немного виноватой, что не рассказала ему о своей затее (эти записки дадут вам пищу для размышлений, дорогой Рандольф). Кроме того, мы постоянно обсуждаем эту тему (здесь у нас наибольшие расхождения во взглядах): перемены в отношениях между полами. Будучи иудеем, с одной стороны, и неофрейдистом – с другой, он не в состоянии полностью отрешиться от законов Моисея. Для еврея семья – все; если бы этого не было, религия, которой они так дорожат (но, к счастью, не пользуются на практике), давно бы уже приказала долго жить, а с ней и их губительное чувство идентичности. Из-за этого нормальное человеческое стремление к сексуальной раскрепощенности буквально деморализует еврея. Ветхозаветный запрет взирать на отцовскую наготу – это квинтэссенция пуританизма, для которого нестерпима мысль, что мужчина сам по себе может обладать естественной привлекательностью, эстетической или чувственной. Фактически они ненавидят мужское тело и совершают ритуальное обрезание пениса, по-видимому, с целью так повредить мужчину, чтобы сделать его непривлекательным. В общем, эта религия даже более отвратительна, чем христианство.

Доктор Монтаг, однако, – человек мыслящий, хорошо осознающий тот вред, который был причинен в детстве ему, ребенку, выросшему в семье торговца кошерным мясом, чья жена хотела, чтобы сын стал раввином. И хотя взрослый Рандольф был конформистом, он выбрал профессию дантиста – последнее прибежище несостоявшегося раввина. Стоматология ему быстро приелась (не зубы его интересовали, а язык), и так он стал психологом, его книга «Сексуальная роль и/или ответственность» просто камня на камне не оставила от Карен Хорни [19], не говоря о прочих.

Майрон и я познакомились с доктором Монтагом несколько лет назад на лекции Майрона «Фрейд и фильмы сороковых» (эта лекция легла в основу главы о Бетти Хаттон и Марте Рэй в его книге о Паркере Тайлере). Не стоит говорить, что народу было немного. На лекциях Майрон нервничал, и его голос становился пронзительным, если он чувствовал, что слушатели с ним не очень согласны, а так обычно и случалось: с его концепциями чаще всего не соглашались, что, впрочем, можно сказать о любом по-настоящему оригинально мыслящем исследователе.

В тот знаменательный вечер Майрон вынужден был перейти на крик, чтобы как-то справиться с шикающей и свистящей аудиторией (эта лекция проходила, как и многие другие его лучшие выступления, в гриль-баре «Голубая сова» на 132-й улице; место, где происходили хэппенинги [20] еще прежде, чем они стали известны как хэппенинги, и там, конечно, читали стихи). Когда лекция закончилась и освистывание прекратилось, к нам подошел сильно обросший мужчина с синими щеками.

– Я – Рандольф Спенсер Монтаг, – сказал он, захватив в свою огромную ладонь трясущуюся руку Майрона. – Доктор Монтаг, – добавил он безо всякого нажима или гордости, просто как констатацию факта, – и я хочу, чтобы вы знали, что вы сделали новый шаг в направлении, в котором я тоже пытаюсь продвинуться.

Они проговорили до утра. Никогда прежде я не видела Майрона столь возбужденным, столь энергичным, столь восторженным, как в ту ночь, когда ему посчастливилось встретить человека, чей склад ума был настолько схож с его собственным. Здесь не место для анализа их совместных достижений (Вы знаете лучше, чем кто-либо другой, Рандольф, – для Вас это существенно, – что записи, которые я делаю, лучше всего способствует внутреннему освобождению; это также отличный способ высказать Вам, как сильно я восхищаюсь Вами, притом без всяких осложняющих обстоятельств, сопутствующих нашим обычным встречам, особенно официальным, во время сеанса, когда я тихо лежу на кушетке, а Вы шумно шагаете взад и вперед по комнате, тяжело дыша из-за эмфиземы легких). Та встреча в «Голубой сове» была исторической не только для нас троих, но и для всего мира, ибо про многие из откровений «Сексуальной роли», а также по меньшей мере четыре главы майроновского «Паркера Тайлера» можно сказать, что они обязаны своим происхождением нашему знакомству.

Сейчас я пребываю в затруднении, кое-что в полученном только что письме меня беспокоит. Обращаясь со своим обычным пристрастием к теме Майрона (он меня сознательно провоцирует?), доктор Монтаг пишет: «Его (Майрона) полиморфизм (исключительный даже по тогдашним стандартам) сочетался с желанием полностью подчиниться женской стороне его натуры, символизируемой Вами. Я до сих пор не в состоянии удержаться от мысли, что, хотя его мужественность была сильно выраженной, о чем Вам лучше знать, он был довольно «сбалансированным» садомазохистом. Так сказать, он был столь же готов побить, как и быть битым». Это не совсем точно. Несмотря на свою выдающуюся чувствительность, в душе доктор Монтаг остался самым обыкновенным дантистом. Временами Майрон был очень мужественным, но женские черты его натуры были определяющими, о чем мне лучше знать. Он скорее хотел, чтобы мужчины обладали им. Он ощущал себя так же, как женщина, созданная, чтобы страдать от рук бесчувственного мужика. Нет нужды говорить, что он находил партнеров в изобилии. Как вспомню о тщательно продумываемых обедах, которые он давал торговым морякам с татуировками! Своей суетливостью он напоминал самку, устраивающуюся в гнезде перед яйцекладкой. Унизительное положение, в которое он сам себя ставил, когда кто-нибудь из тех типов презрительно отталкивал его, заявляя, что этого недостаточно. При этом, как ни парадоксально, Майрон был физически довольно сильным, несмотря на кажущуюся хрупкость, и, если его как следует завести, мог бы поколотить двоих; к сожалению, более естественно он чувствовал себя в компании нежных девушек. Он был страдальцем, как Харт Крейн (за исключением того, что в том сверкающем предвоенном мире, который, увы, никогда уже не вернуть, Крейн разметал-таки морячков, с которыми столкнулся в грязном порту, Майрон же неизменно показывал спину). И хотя страдание и приносило утешение, доктор Монтаг со свойственным ему некоторым простодушием считал навязчивую ориентацию Майрона неоправданным упрямством, чтобы не сказать – пустой тратой отпущенного природой: необычайно большой пенис Майрона вызывал сильное восхищение и недвусмысленное желание (это можно заметить в коротком эпизоде в подпольном фильме «Лизоль»). Доктор Монтаг никогда не понимал, что сексуальная интегрированность Майрона требовала от него ограждать этот замечательный пенис от тех, кому он больше всего нужен, проявляя таким образом власть над ними. Чем в конечном счете являются человеческие отношения, как не желанием каждого из нас ощутить полную власть над другими?

Я думаю, что борьба за власть – это основная тема всех произведений Майрона, хотя он нигде не сформулировал этого четко. Конечно, до его смерти я не думала об этом. Смерть Майрона многое прояснила для меня. Когда это случилось, я хотела умереть тоже. Но потом начался новый этап: мистическое прозрение. Я поняла – или думала, что поняла, – все! Бесконечные хождения Майрона по барам – это стремление привлечь к себе то, чем большинство мужчин пользуется в других целях. Для него отнять у Женщины положенное ей удовольствие, не говоря уже о возможности произвести потомство, приобрело смысл осуществления власти над обоими полами, да я бы сказала, и над жизнью вообще! Поэтому его никогда и не тянуло к настоящим гомосексуалистам. Фактически, как только мужчина хотел проникнуть в него, Майрон терял к нему интерес, потому что тут он сам становился объектом обладания и борьба за власть теряла смысл. Больше всего он возбуждался, если находил обычного гетеросексуального мужчину, попавшего в полосу неудач, желательно умирающего с голоду, и вынуждал его согласиться на акт, отвратительный для него, но необходимый, если он хотел получить деньги, чтобы выжить. Майрон признавался, что в такие моменты он впадал в экстаз: запретный плод сладок! Он завоевывал Мужчину, хотя неискушенному зрителю могло показаться, что используют Майрона. Но он почти всегда был тем, кто использует, и гордился этим. Аппетит приходит во время еды, голод на власть неутолим. Чем больше получаешь, тем больше хочешь. В конце концов Майрон понял, что при жизни он не сможет быть тем, чем он хочет быть, – всевластным потребителем людей, и он оборвал свою жизнь, оставив мне завершить в меру моих сил не только его шедевр, но и философию, которую он стремился создать, с вынужденной помощью доктора Монтага.

И вот теперь мне ясно, что добрый доктор предпочитал мне Майрона, – и временами я чувствую себя обиженной и отвергнутой. Особенно когда я понимаю, что единственное, что могло бы сделать доктора счастливым, это если бы я вышла за него замуж и стала домохозяйкой. Доктор Монтаг все еще верит, что каждый из обоих полов стремится быть половиной целого (подобно героям платоновского «Пира»). Это привычная позиция доктора – вопреки здравому смыслу не признавать то очевидное, что диктуют ему его же чувства. Многие люди, правда, испытывают наибольшее удовлетворение именно тогда, когда борьба за власть сводится к борьбе с одним человеком и поединок растягивается на всю жизнь в виде совместных попыток разрушить ими же созданное единство в долгой борьбе за превосходство, вернее сказать – долгой сваре, которую называют супружеством. Большинство человекообразных предпочитают, правда, короткие дуэли с первым попавшимся или с любовником и длящиеся от пяти минут до пяти месяцев. Высших ощущений они достигают только в тех коротких стычках, когда каждая сторона, ведомая собственными фантазиями, полагает, что именно она достигла превосходства над другой. Моряк, с презрением взирающий на склоненную голову стоящего у стены портового педика, считает себя хозяином положения, однако победителем в этой схватке оказывается не он, а педик, извлекающий из тела моряка его семя, единственный элемент любого мужчины, который вечен и который (научный факт) по своему клеточному строению совершенно не похож на остальное тело. Так что не он, а педик вкушает эликсир победы, что, правда, имеет значение скорее для жены моряка или его подруги, или просто Женщины. В значительной мере мое стремление заполучить Расти объясняется тем, что он полностью увлечен Мэри-Энн. Именно это придает ценность тому, чем я намерена завладеть. Если бы цель была легко достижима, я бы ее отвергла. К счастью, он меня ненавидит, и это возбуждает меня, так что, когда наступит час моего триумфа, он будет особенно сладким.

ДНЕВНИКИ БАКА ЛОНЕРА

Запись № 736, 22 февраля

Итак решено представить на празднествах 4 июня музыкальную комедию основанную на эпизодах из жизни Элвиса Пресли который я уверен посетит наше шоу хотя было бы лучше чтобы он этого не делал надо так поставить в известность театральную кассу и можно бы запустить рекламу не знаю кто может сыграть главную роль но у нас полно мальчиков способных спеть как Элвис разве что без его странностей я был весьма удивлен когда узнал что некоторые студенты с младших курсов против считая что Элвис устарел и что он относится к другому поколению как Бинг Кросби я почувствовал себя старым но сказал что у них будет возможность постичь традиционные ценности и прикоснуться к великим шоу-бизнеса пусть те и старше на тридцать лет главную женскую роль исполнит Мэри-Энн Прингл потом по внутреннему ТВ мы покажем из старого «Театра девяносто» [21] две пьесы из-за которых на мою голову опять обрушится волна критики со стороны хиппи не очень уважительно относящихся к телевизионной классике ладно во всяком случае они чему-нибудь научатся в пьесах много действующих лиц главным исполнителем в вестерне будет Расти Годовски которого в случае успеха прочат в звезды написать еще одно письмо губернатору насчет фестиваля Рональда Рейгана и объяснить что предложение стать распорядителем фестиваля это не шутка а вполне серьезно это добавит популярности этой затее наконец-то хорошие новости от адвокатов насчет Майры Брекинридж которая никогда повторяю никогда не выходила замуж за моего племянника ни в одном из пятидесяти Соединенных Штатов Америки Флеглер и Флеглер будут теперь фиксировать каждый поворот ее автомобиля и ее задницы то что она здесь устраивает объясняя всем насколько бездарными и никчемными они являются это чума египетская проклятие божье не забыть остановиться возле Фермерского рынка и купить окру [22] сегодня Бобби готовит гомбо [23].

19

Клем Мастерс нравится мне все больше. На той первой вечеринке, когда я так бездарно распалась и закрылась в ванной, он вызывал у меня содрогание. С тех пор, однако, у меня была возможность узнать его получше, и я обнаружила, что он единственный из студентов, у кого есть что-то похожее на ум. Стоит ли говорить, что он с востока (Буффало, Нью-Йорк). Хочет стать певцом, но не исключено, что и сам будет писать песни. Сегодня утром после урока перевоплощения я встретила его в коридоре, и он сказал:

– Пошли, детка, я сыграю тебе кое-что, что я только что написал.

– Написал? Или украл у «Битлов», как ту вещь, которую ты записал для программы поп-музыки…

– Язычок у тебя, Майра.

Обвинение в плагиате нисколько его не смутило. Похоже, из всех студентов только он не испытывал страха передо мной, а поскольку в сексуальном плане он меня совсем не интересовал (худосочный юноша, всегда немытый, с черной бородой и толстыми стеклами очков), его непочтительность меня только позабавила.

Клем провел меня в одну из музыкальных комнат, уселся за рояль и громко сыграл несколько синкопированных мелодий, так же громко подпевая с мелодраматическим надрывом. Когда он наконец закончил, я, как всегда, была откровенна.

– Это просто ужасно, Клем.

– Ты просто взбалмошная запутавшаяся птичка.

Он смеялся над Майрой Брекинридж! Моим первым желанием было со всех сил ударить крышкой рояля по его тонким пальцам и размозжить их. Потом я сообразила, что его физические страдания ничего мне не дадут, и тоже рассмеялась (хороший прием в стиле Кэрол Ломбард):

– Почему взбалмошная? Почему запутавшаяся?

– Потому что то, что ты слышала, – это музыка, популярная музыка, и я собираюсь продать партитуру, пьесу за пьесой, для «Четырех шкур».

– Какая партитура? Какие «Шкуры»?

Он посмотрел на меня с жалостью.

– «Четыре шкуры» – это номер четыре и номер двадцать семь соответственно в январском хит-параде. Так что эта музыка – для пьесы о молодом Элвисе Пресли, которую благородный Бак Лонер навязал нам, – принесет мне немного денег.

– В таком случае, думаю, твои песни вполне к месту.

– Я знал, что у тебя есть вкус! Послушай, Майра, У меня прямо-таки нездоровый интерес к тебе. Нет, это чистая правда… Ты мне нравишься, и я вот думаю, почему бы нам…

– Клем, – я была тверда, хотя, чего там скрывать, мне было приятно, в конце концов я же женщина, – ты знаешь, мне приятно с тобой общаться. Ты – единственный студент, с которым можно поговорить. Но я не собираюсь заходить дальше и ложиться с тобой в постель…

– Деточка, детка, – он бесцеремонно перебил меня. – Не со мной, детка! Я не предлагаю идти в постель нам вдвоем. Это примитивно. Я имею в виду вечеринку, может быть, ребят двадцать…

– Двадцать парней? – Даже в дьявольских фантазиях Майры Брекинридж, королевы-воительницы, не возникало таких сцен, в которых она была бы с двумя десятками мужиков сразу. Не слишком ли это много? Психологически?

– Идиотка! Десять парней и десять девушек или, может, семеро одних и тринадцать других, иди девять и одиннадцать. Я хочу сказать, кто же считает в таких случаях? Хочешь поучаствовать? – Клем пристально смотрел на меня через толстые стекла очков.

Я не знала, что сказать. С одной стороны, идея была бесконечно привлекательной. Майрон иногда делил компанию с четырьмя-пятью мужчинами сразу, но он не думал о смешанных составах. Я – да, разумеется. Что до удовольствия, я спешно прикидывала, могу ли я что-либо извлечь из всего этого? Мои коротенькие извилины могли вместить только одного мужчину за раз.

Я пребывала в полном смятении, стараясь привести в порядок свои мысли.

– О, думаю, что я не должна это делать. Только не с людьми, которых я знаю, не со студентами.

– Никаких студентов, детка, Я не подпускаю эту мелюзгу. Нет, ты увидишь всех пятерых из «Четырех шкур» и еще нескольких сумасшедших пташек… о, это как раз для тебя, уверяю…

Я знала, что мои колебания уже выдали мой интерес.

– Возможно, я могла бы просто… посмотреть или немножко в чем-то поучаствовать…

– Все или ничего. Зрители не допускаются, – и написал адрес на клочке бумаги. – Завтра вечером, в десять.

Он шлепнул меня, что я ненавижу, но, прежде чем я успела дать ему коленкой под зад, дверь распахнулась, и мисс Клафф заглянула в комнату, непонятно почему смутившись, она сказала:

– Добро пожаловать на музыкальный факультет, Майра. Мы все тебя разыскиваем.

– Клем играл мне свои сочинения.

– Он очень талантлив! Мистер Лонер хочет видеть тебя прямо сейчас, это срочно.

Бак сидел, положив ноги на стол, в шляпе, надвинутой на один глаз. Поскольку он не только не встал, когда я вошла, но даже не пошевелился, я была вынуждена просто смахнуть его ноги с помощью своей черной кожаной сумки; ноги Бака соскользнули со стола и со стуком упали на пол.

– Встань, когда в комнату входит леди, ты, сукин сын, – ласково сказала я (совсем не так, как Ирен Дюнн в «Белых скалах Дувра»).

– Леди! – Он презрительно фыркнул.

Я подскочила к нему, сумка взвилась для нового удара, но с неожиданной ловкостью он вскочил на ноги и спрятался за стол.

– Ты – никто. Авантюристка, выдававшая себя за жену моего племянника. Я выяснил, он никогда не был женат. У меня есть доказательства. Вот!

Он совал мне судебные бумаги, я не обращала на них внимания. Меня разоблачили, и я понимала, что противопоставить мне нечего. Это моя ошибка.

– Записей о моем браке с Майроном нет ни в одном штате США по одной простой причине, – я выхватила бумаги и швырнула в него, – потому что мы поженились в Мексике.

– Где?

– Мои адвокаты сообщат твоим. Между тем, если решение не будет принято до апреля, я сама займусь этим делом.

Когда сомневаешься, удваивай ставку, как говаривал Джеймс Кэгни.

Я гордо удалилась, однако была потрясена состоявшимся разговором. Я немедленно позвонила моему адвокату и заверила его, что готова представить брачное свидетельство, как только в Монтеррее [24] сделают новый экземпляр.

Тем временем – еще одна неприятность. Я вдруг почувствовала себя ужасно одинокой и беззащитной. В самом деле, могло ли мое состояние улучшиться, после того как от вконец потерявшей рассудок Мэри-Энн я узнала, что Расти покинул город. Когда я нажала на нее, пытаясь выяснить, что и почему, она ударилась в слезы и то ли была не в состоянии, то ли не захотела что-либо рассказать. Я никогда не любила февраль, даже если тепло, как сейчас, и светит солнце.

20

Мои основные требования к вечеринке были учтены. На мне будут бюстгальтер и трусики, до тех пор пока обстоятельства не потребуют снять их. Клем был вынужден согласиться с этим, когда я обратила его внимание на то, что вопреки уверениям, что студентов не будет, Глория Гордон не только участвовала в вечеринке, но оказалась и ее хозяйкой. Компромисс был принят. Как говорится, по цене и товар (немного дашь, немного получишь).

Вечеринка проходила в небольшом доме высоко на Голливудских холмах. Меня довез туда коренастый немногословный человек, который когда-то был официантом у «Романова» и мог, если бы захотел, рассказать мне тысячу историй о звездах, которых он обслуживал, но вместо этого говорил лишь о погоде и бейсболе. Возможно, он был недоволен тем, что ему пришлось заехать за мной, и был не в лучшей форме.

Когда мы прибыли на место, дверь открыл Клем, на котором не было ничего, кроме очков и большого ключа на цепочке вокруг шеи. Он оказался необыкновенно волосатым, чего я не люблю, член у него был маленьким и выглядел довольно печально, как будто его жевало слишком много людей, хотя сейчас у него не было эрекции и поэтому трудно было оценить его по достоинству; разумеется, он был обрезан, что я нахожу непривлекательным. И конечно, как большинство физически некрепких людей, он считал себя неотразимым (несомненно, тут работает некий психологический закон компенсации). Он тут же сгреб меня своими похотливыми руками, упершись своим мягким желудем мне в промежность, и укусил меня за ухо.

Я с силой наступила ему на голую ногу и освободилась.

– Господи, Майра! – Он прыгал на одной ноге, потирая другую рукой, и это нелепое зрелище несколько возбудило меня. Еще больше возбудила меня Глория, которая вышла, чтобы показать мне комнату, где можно снять одежду. Она тоже была голой; ее тело, пожалуй, было слишком красивым для этой жизни, тонким и длинным, в стиле юной Джинкс Фалькенбург. Когда я разденусь, вряд ли удержусь от того, чтобы осторожно не взять в руки ее восхитительные груди, увенчанные розовыми сосками, и просто благоговейно подержать их. Я не лесбиянка, но я вполне разделяю нормальное человеческое отношение ко всему, что физически привлекательно, независимо от пола. Подчеркиваю, нормальное отношение; я сознаю, что наша культура решительно отвергает всякую идею бисексуальности. Мы утверждаем, что правильный секс только такой: мужчина и женщина соединяются, чтобы сделать ребенка; все остальное неправильно. Более того, неофрейдистские талмудисты (к которым принадлежит и доктор Монтаг, несмотря на мои усилия обратить его в иную веру) полагают, что так называемая гетеросексуальность – это здоровое поведение, что гомосексуализм – это болезнь, а бисексуальность – миф, хотя сам Фрейд был убежден, что каждый человек имеет склонность к обоим полам.

Человек умный и образованный, доктор Монтаг, конечно, хорошо осведомлен о разнообразии обычных сексуальных отношений, но эмоционально… ни один дантист с Гранд-Конкорз [25] никогда не смирится с мыслью, что женщина может или должна испытывать такое же удовольствие с представительницей своего пола, как и с мужчиной. Не так мало женщин ведут весьма насыщенную жизнь, легко, без нервов и слез, переключаясь с мужчин на женщин и обратно. Тем не менее согласно великим традициям неофрейдистского анализа доктор Монтаг отказывается принять любое свидетельство, сколько-нибудь противоречащее его предубеждениям. Для него – или Моисей, или Золотой телец. Третьего не дано. При этом он весьма убедителен, даже красноречив, и на какое-то время Майрон подпал под его влияние, так же как впоследствии доктор Монтаг подпал под мое. Как бы там ни было, нельзя забывать, что не кто иной, как Рандольф Спенсер Монтаг при всей его ограниченности убедил Майрона в том, что человек должен жить в полном соответствии со своей природной сущностью. В результате на пароме, плывущем к Стейтен-Айленд, Майрон осуществил мечту о совершенстве и подобно венецианскому дожу соединился с символом женщины, вручив морю не кольцо, а жизнь и оставив мне одной изменять мир.

После этого трагического для всех нас опыта Рандольф стал в определенном смысле другим человеком, изменившимся дантистом. Сейчас он почти верит рассказам молодых пациентов, сообщающих ему о вечеринках, во время которых сексуальные роли меняются очень быстро и прихотливо, сообразно мгновенным позывам, – рассказам, которые он прежде отвергал как выдумку. Если выбирать между прекрасной девушкой и непривлекательным мужчиной (между Глорией и Клемом), я всегда сделаю выбор в пользу девушки, как я и поступила тем вечером, когда очень просто взяла обе груди Глории в руки и, наклонившись, стала целовать маленький шрам справа от пупка, оставшийся после операции аппендицита, настолько маленький, что напоминал ямочку на щеке.

– Цыпленок, ты опрокинешь меня! – воскликнула Глория, бросая мою одежду в общую кучу на кровати. Она взялась было за мои трусики, но я остановила ее, напомнив о договоренности с Клемом.

Она нахмурилась и надула губки.

– Даже мне нельзя? – спросила она, трогая пальцами мою прелестную грудь, частично просвечивающую сквозь кружева бюстгальтера.

– Потом, – прошептала я, глядя через ее плечо на моего сопровождающего, снимавшего с себя одежду. Было очевидно, что свои недостатки в поддержании беседы он явно компенсировал другим. Ниже вполне аппетитного пивного брюшка вырос большой белый предмет, как бы приглашающий прикоснуться, подобно хорошо выделанной ручке бейсбольной биты.

Когда он пошел к двери, моя рука взметнулась как змея и схватила его, вынудив резко остановиться. Я держала его достаточно долго, чтобы достичь пусть небольшого, но совершенного чувства власти (он был не в состоянии двинуться, так крепко я его держала). Потом я отпустила его. С криком «Чокнутая!» он исчез в комнате, где проходила вечеринка.

Впечатления: разнообразные, в чем-то приятные, в чем-то нет. В целом – это не мой стиль. Мне нужен один мужчина, чтобы сокрушить его, а не двадцать, чтобы их обслуживать. Но визуально происходящее было привлекательно. На полу в беспорядке были разбросаны матрацы. Покрывала, наброшенные на все лампы, придавали комнате таинственность, а единственным источником света был небольшой марокканский светильник затейливого гравированного серебра с вставками из красного и синего стекла.

Эстетически обстановка была что надо, то же можно было сказать о девушках: мужчины позаботились. В сущности, уже по тому, что открывалось взгляду, можно было с уверенностью сказать, что список гостей составлял мужчина, поскольку, хотя в комнате и находилось несколько смазливых молодых жеребцов (в том числе двое из пятерых участников «Четырех шкур»), большинство было подобно Клему: физически невыразительные типы, вынужденные заманивать девушек в постель с помощью интеллекта или денег. На мой взгляд, они совершенно не подходили для оргии; я не сомневаюсь, что по этой причине подобные типы всегда оказываются главными закоперщиками в такого рода, как их здесь называют, «бандах».

Вечеринка продолжалась часа четыре. Столько, сколько могли продержаться мужчины. Женщины, разумеется, могут продержаться бесконечно, если дать им возможность ненадолго сомкнуть глаза между оргазмами. Одна только Глория испытала двенадцать оргазмов за столько же минут (которые уделил ей экс-официант из «Романова», поистине страшный человек, необыкновенно выносливый и поразительно владеющий собой); после этого она в сомнамбулическом состоянии уронила голову на колени Клему и принялась было за дело, но заснула. Тот был страшно напуган, потому что Глорию не удавалось разбудить. К счастью, мы смогли разжать ей рот и спасти лишившееся сознания сокровище, прежде чем произошло непоправимое. Через десять минут Глория вполне очнулась и была готова к новым забавам. На этот раз ее обеспечивал Клем. Пристегнув огромный искусственный член со словами: «Тебе будет потрясно!» – он сподобился доставить ей максимум удовольствия при минимуме затрат со своей стороны.

Мое собственное участие было ограниченным. Я смотрела и только временами оказывала посильную помощь: тут пощекотала, там погладила, лизнула, укусила, ничего больше, за исключением одного внезапного грубого проникновения сзади. Я не заметила, как он приблизился, это был один из «Четырех шкур», парень деревенского типа, он объяснил мне, что впервые попробовал именно этот способ в двенадцать лет с овцой и теперь не только предпочитает зад переду, но и овец козам, или, он сказал, девушкам? Как и у остальных «Шкур», его речь была трудна для понимания – так же, как и песни. Если бы у меня в руке оказались ножницы, я бы его тут же на месте кастрировала, но, раз их не было, я молча страдала и даже, честно говоря, испытывала извращенное мазохистское, в стиле Майрона, удовольствие от неприятной ситуации, в которую попала Майра Брекинридж, победоносная амазонка.

Потом, разрядившись, он оставил меня и продолжил свой бычий путь. Я, разумеется, когда-нибудь возьму реванш, когда-нибудь и как-нибудь… даже если мне придется ждать двенадцать лет! Майра Брекинридж непримирима и безжалостна.

Эти красочные заметки исключительно для вашей пользы, дорогой Рандольф. Примеры поведения, которое вы, по сути, презираете (Клем, конечно, еврей, но он калифорниец. Калифорния – это среда, в которой все растворяется до полной однородности; иудаизм – не исключение). Даже вы, со всеми вашими предрассудками, не могли бы остаться равнодушным к тому, с какой легкостью действуют эти молодые люди, не опасаясь ответственности и не боясь скомпрометировать себя. Мужчины, не задумываясь, действуют именно в той манере, которую общество считает истинно мужской (грубой, разрушительной, направленной исключительно в женскую промежность); они играют телами с чисто спортивным интересом, и кажется, что нет такой фантазии, на осуществление которой они бы не осмелились. Все делается в открытую, и как сказал мне один из них, отдыхая на полу между совокуплениями: «После этих мероприятий я неделю ни о чем таком не думаю. Мне ничего не нужно. Я никогда не чувствую себя так хорошо, как после настоящей вечеринки». Так что вакханалии все еще необходимы. Отсутствие их, определенно, делает нашу жизнь нервной и тревожной. Несомненно, доступ к подобного рода удовольствиям в молодости совершенно изменил бы меня. К счастью, как оказалось, я избежала этого. Если бы не так, Майры Брекинридж, сотворившей себя, никогда бы не было – недопустимая потеря для современности.

Когда я писала эти слова, я вдруг представила Майрона занимающимся любовью с Глорией Гордон. Почему? Как странно… от одной только мысли об этом мои глаза внезапно наполнились слезами. Бедный Майрон! Его нет, он мертв.

Нельзя недооценивать влияние этих молодых людей на общество. Хотя свингеры, как их называют, составляют небольшую часть нашего общества, они тем не менее необыкновенно привлекательны для молодежи, то есть для тех, кто составляет большинство и кто сохраняет (если сохраняет) психическое здоровье в силу двойственности самоощущения, С одной стороны, они демонстрируют безоговорочное принятие наших культурных мифов, согласно которым мужчины должны доминировать, проявлять агрессивность и покорять самок. С другой, они прекрасно знают, что большинство мужчин представляют собой не более чем рабов экономической и социальной системы, которая не позволяет им показывать их мужскую принадлежность с помощью грубой силы и ограничивает их традиционные мужские роли. Компенсацию молодые люди находят в том, что играют в мужчин: носят ковбойскую одежду, сапоги, затягивают себя в черную кожу, стараясь с помощью одежды (век фетишизма!) воплотить образ того мужчины, которым наше общество призывает восторгаться, но которого оно же низвергает, как только тот попытается быть чем-то большим, чем выступающим на сцене иллюзионистом.

У свингеров хватило ума понять, что как мужчины они слабы и экономически, и социально и что общество обманывает их так же, как и женщины. Приняв это как факт, они стали самоутверждаться, предаваясь сексуальному полиморфизму, при котором, ко всеобщему удовольствию, исчезают различия между полами. Подозреваю, что это может оказаться единственным жизнеспособным образом будущего и самым здоровым… точнее – более здоровым, чем стойкая старомодная мужественность людей, подобных Расти, чей традиционный инстинкт доминирования в конце концов приведет к поражению и срыву, за исключением, может быть, его отношений с такой же старомодной Мэри-Энн… отношений, которые явно подошли к концу, хотя он еще не сказал ей об этом или она мне не призналась. Мне кажется, он сломлен, и это как раз тогда, когда я подошла к финальной стадии. Это нечестно!

Вечеринка закончилась обжорством. Утонченные девушки пожирали холодную вырезку так, как будто они голодали неделю, в то время как использованные юноши лежали, похрапывая, среди скомканных покрывал, пропахших только что сотворенной любовью. Майрон получил бы огромное удовольствие от всего этого. Правда, я боюсь, что он уделил бы больше внимания мальчикам, чем девочкам, подобно моему знакомцу Шкуре, который, дождавшись, пока один из юношей приготовится занять классическую позицию между ног девушки, прыгнул на него и вонзился ему в зад, вызвав явный гнев у изнасилованного юноши; у того тем не менее хватило самообладания (и вакхического распутства), чтобы не прервать свое собственное дело, – вот так разнообразны могут быть формы власти одного человека над другим!

ДНЕВНИКИ БАКА ЛОНЕРА

Запись № 751, 27 февраля

Так сегодня утром она нанесла свой удар она зашла в мой офис и протянула мне это мексиканское брачное свидетельство с извинениями что не смогла представить его раньше оно затерялось Дядя Бак скажу вам когда она вот так называет меня Дядей Баком я готов свернуть ей шею она ведет бурную жизнь тут нет никаких сомнений она также сказала что беспокоится по поводу своей доли недвижимости и надеется открыть кавычки Флеглер и Флеглер легко убедятся что все в порядке и ничего не мешает ей получить свои полмиллиона долларов закрыть кавычки полмиллиона долларов спросил я в последний раз мы согласились на триста пятьдесят ну говорит она снова кавычки это было раньше и я все ждала и ждала в то время как ваши детективы пытались найти что-нибудь на меня например что я критиковала Дженерал Моторс или что-то в этом духе и я требую еще сто пятьдесят в качестве компенсации за моральный ущерб который вы мне нанесли конец цитаты я изо всех сил пытался сдержаться я сказал кавычки теперь Майра ты знаешь что такое законники и поскольку мы никогда раньше не встречались разве не должен был я убедиться что имею дело не с авантюристкой выдающей себя за жену моего племянника вопросительный знак закрыть кавычки я вас понимаю говорит она разумеется кавычки прямая речь но и вы должны понять каково мне и что я испытала после того как умер Майрон и я осталась одна на белом свете и без средств тут мы изрядно порассуждали о судьбе беззащитной вдовы и затем она опять взялась за дело она дала мне срок до апреля все выплатить иначе она обращается в суд и точно получит половину так что мне лучше сделать все возможное чтобы Флеглер и Флеглер приняли ее требования дело однако все еще скользкое несмотря на то что без сомнений она была крепко связана с Майроном потому что хотя я не знал его я чертовски хорошо знал Гертруду и мне кажется Майра упускает из виду этот факт сама она считала Гертруду невыносимой особенно ее манеру хранить бесполезные вещи например газеты и шнурки и набивать холодильник едой которая портилась а она из-за своей дьявольской скупости не могла ее выбросить Майра не стала это отрицать и мы согласились что все кто ел у Гертруды рисковали наглотаться трупного яда однако потом когда я сказал что Гертруда по-настоящему любила своего мальчика Майра нахмурилась и сказала о нет Дядя Бак она любила себя разве все мы не такие же сказал я она сказала нет не до такой же степени но она не стала раскрывать эту тему дальше трудно сказать какая из этих двух женщин хуже хотя нет совсем не трудно Майра худшая из женщин которых я встречал восклицательный знак с новой строки потом она спросила не известно ли мне что-либо о Расти Годовски я сказал что нет но наши студенты часто пропадают подобным образом и затем снова появляются как будто ничего не произошло но она сказала что беспокоится из-за несчастной Мэри-Энн не повезло Мэри-Энн я уверен Майра положила глаз на этого студента вместе с половиной девушек в городке и теперь сгорает от нетерпения как молодая кобылка как бы там ни было я пообещал выяснить что смогу о его исчезновении и первым делом позвоню шерифу моему хорошему другу республиканцу и спрошу не попал ли он в тюрьму у него испытательный срок с нового абзаца потом Майра попросила у меня разрешения посмотреть медицинские карты студентов которые я держу у себя в офисе потому что цитата я провожу некоторое исследование мне кажется она сказала построзенберговского поколения возможно она коммунистка учитывая все остальное но я вынужден обращаться с маленькой Мисс Динамит с большой осторожностью поэтому я разрешил в конце концов в этих картах нет ничего интересного обычный медосмотр в начале учебы мы было однажды решили сделать фотографии в обнаженном виде но девушки отказались или вернее сказать отказались родители хотя сейчас и эра Плейбоя так что хорошая идея пропала даром новый абзац перенести назначенный на сегодня массаж на завтра так как мне надо в город на встречу с Летицией Ван Аллен лучшим актерским агентом здесь для тех молодых звезд кто попадает в ее список практически открыта дорога к съемкам на Юниверсал не забыть захватить сметану Бобби для бефстроганов.

21

Я сижу рядом с Мэри-Энн в телевизионной студии Си-би-эс на Ферфакс-авеню. Хотя это всего лишь карикатура на киностудию, производит необыкновенное впечатление на тех, кто здесь оказывается впервые, и это больше чем когда-либо убеждает меня, что кино становится простым приложением к электронному инструменту для передачи изображения (на весь мир и со скоростью света). К чему это приведет, я пока еще не разобралась. Но сейчас уже совершенно очевидно, что эра классического кино закончилась и шансов на то, что она вернется, не больше, чем шансов на оживление поэтической драмы, как бы того ни хотели почитатели эпохи короля Иакова I.

Конечно, живые картинки будут снимать всегда и показывать если не на сцене, то на телевидении. Вот только природа этих картин меняется, потому что телевидение создает новый тип человека, а тот создает новый тип искусства, и так по кругу, и бег по нему только начинается. Интригующий момент! И хотя я романтически тоскую по классическому кино сороковых, я знаю, что его ничем уже не заменить, ибо время его ушло, как ушли в прошлое Великая депрессия, Вторая мировая война и национальная наивность, которая только и дала возможность Пандро С. Берману и многим другим вдохнуть американскую мечту в сотни тысяч зрителей. Тогда была цельность, которая теперь утрачена, и ни Ален Рене, ни Энди Уорхол (единственные современные режиссеры, сравнимые по масштабу с великими прошлого) не смогут дать нам произведений, которые не были бы безнадежно фрагментарными. За исключением «Спящего человека» Уорхола, разбившего новые принципы эстетически; он предложил радикальную теорию, которой я всегда придерживалась, но никогда не решалась сформулировать открыто: при нормальных обстоятельствах скука в искусстве является исключительно следствием глупости.

К обоюдному удовлетворению, мы сидим вдвоем с Мэри-Энн среди публики, собравшейся на телевизионное шоу по письмам зрителей. Ведущий плоскими шутками пытается разогреть нас. Через несколько минут мы будем в эфире: организаторы, операторы, аудитория, зрители – все, кто создает магию экрана. Это шоу я как раз нахожу абсолютно несъедобным; но я здесь потому, что Мэри-Энн хотела, чтобы пришла, а я теперь делаю так, как она хочет, – мы удивительным образом сблизились на почве исчезновения Расти. Разумеется, она по-прежнему верит, что он мне не нравится и я считаю его обезьяной; и я ничего не предпринимаю, чтобы разубедить ее. Мне до боли, почти непереносима, сладостна мысль, что придет день, когда я завладею тем, что она считает безраздельно своим; если, конечно, Расти когда-нибудь вернется. Мэри-Энн думает, что если он не в тюрьме (это, кстати, вероятнее всего, ибо тот, кто хоть раз попал в полицию в Лос-Анджелесе, обречен на постоянные необоснованные аресты; здесь только профессиональные преступники гарантированы от ее «забот»), то он куда-нибудь укатил со своими дружками, возможно в Мексику. Я очень стараюсь успокоить ее, и мы ведем долгие разговоры «между нами девочками» о мужчинах и о жизни… и о ее карьере.

В отличие от других студентов у Мэри-Энн может получиться профессиональная карьера. Мисс Клафф абсолютно права, и я готова идти напролом, чтобы представить ее какому-нибудь агенту, не дожидаясь июня – обычного времени, когда студенты демонстрируют свое умение; традиционные пути здесь явно недостаточны. Мисс Клафф говорит, что за семь лет, пока она работает в Академии, она не помнит случая, чтобы кто-то из студентов получил работу на телевидении или появился в кино. Впечатляющий результат. Некоторые становятся моделями, но это нередко оказывается просто прикрытием для проституции.

Когда я заговорила с Баком о том, сколь убоги достижения его студентов в профессиональном мире, создалось впечатление, что он не понимает, о чем речь.

– Голубушка, – сказал он, прекрасно зная, что я ненавижу, когда меня называют «голубушкой», как бывшую первую леди, – важнее всего сделать людей счастливыми, а пока детки здесь, они счастливы. Должен признать, конечно, что, когда приходит июнь, наступает разочарование и наши дети обнаруживают, что в том большом и страшном мире шоу-бизнеса им нет места. Я согласен, это ужасно, и я даже некоторое время носился с идеей запретить агентам и всем другим деятелям посещать июньские представления, но, конечно, если это сделать, я потеряю бизнес, так что всем нам придется пройти через Июньские Разочарования, за которыми сразу же последует Июльский театральный фестиваль Бака Лонера с целой кучей наград Академии, с массой различных Оскаров (или «Баков», как их называют дети), вручать которые будут знаменитости вроде Бобби Дэрин, так что уверяю тебя, Июньские Разочарования растают как дым.

– Да, но рано или поздно им придется жить в настоящем мире.

– Почему? – он откровенно удивился. – Если они в состоянии наскрести достаточно денег, чтобы платить за уроки, они могут оставаться здесь вечно. Возьми Ирвинга Амадеуса. Он пришел сюда студентом четырнадцать лет назад, собираясь стать певцом, как Пол Робсон, и он все еще среди нас, он в штате, он неоценимый преподаватель, и на его счету три сотни записей. И если это хуже, чем стать «настоящей звездой», то я не знаю…

Эта удивительная человеконенавистническая философия делала Бака богатым. И если быть честной, получается, что за свою долю именно этого богатства я и борюсь в данный момент. Да еще за карьеру Мэри-Энн, которую она не принимает всерьез. «В семье только одна звезда – это, ясное дело, Расти». На что я неизменно отвечаю: «Это ты звезда. Он механик в гараже».

Сейчас я уже продолбала Мэри-Энн так, что она по крайней мере согласилась встретиться с агентом до наступления июня. Это означает, что я должна начать готовить смотрины сама и постараться найти того, кто ее поддержит, хотя у нее голос классического тембра, как у Джинетт Мак-Дональд (и потому не пользующийся спросом на современном рынке), она может петь и другим, более джазовым голосом, очень похожим на позднюю Лаверне, самую талантливую из «Сестер Эндрю». Я уверена, что если она разовьет свой голос а-ля Лаверне, то сможет со своей великолепной и неотразимой внешностью стать настоящей звездой.

Вчера вечером я проиграла для нее несколько записей, и, хотя ей никогда раньше не приходилось слышать «Сестер Эндрю»(!), она сразу определила, что окраска голоса у них необыкновенная, а это значит, что она поняла суть! Звучание их голосов действительно уникальное, сказочное, они стали частью фольклора о старых добрых временах Америки.

Мэри-Энн слегка толкнула мою руку.

– Правда, мисс Майра, вы не должны писать вот так на людях!

Она вежливо напоминает мне, что писать в общественном месте в электронный век значит совершить непристойность, антиобщественное деяние.

Чтобы сделать ей приятное, я убираю блокнот и слушаю шутки этого комедианта, в ответ на которые должен следовать стерильный смех аудитории, частью которой я являюсь, ибо внезапно оказывается, что все мы – какое счастье! – уже в эфире!

22

Как я и ожидала, семьдесят два процента студентов мужского пола подверглось обрезанию. Вечеринка у Клема напомнила мне о той неразборчивости, с которой американские врачи делают обрезание мальчикам; я не одобряю эту практику и полностью солидарна с издателем, рекламировавшим в книжном обозрении «Нью-Йорк тайме» работу, в которой утверждается, что обрезание необходимо только очень небольшому числу мужчин. Для остальных, в терминологии издателя, это означает «грабеж пениса». До сороковых годов в Америке только верхи или образованные классы делали обрезание. Обычные люди избегали подобного насилия. Однако в богатое послевоенное время эта операция стала рутинной, давая заработок докторам, также позволяя американским матерям калечить своих детей, надо полагать, для того, чтобы те никогда не забывали их прежнюю власть над ними. Сегодня только бедные бостонские ирландцы, поляки Среднего Запада да южане Аппалачей имеют шанс остаться невредимыми. Майрон так и не простил Гертруде сделанное ему обрезание. В самом деле. Однажды он при мне обвинил ее в этом. Она защищалась, объясняя, что доктор рекомендовал обрезание из гигиенических соображений; разумеется, это звучит не очень убедительно, поскольку крайнюю плоть нетрудно содержать в чистоте. Что действительно здесь чудовищно, так это тот факт, что при удалении крайней плоти на пятьдесят процентов снижается чувствительность головки пениса, результат, несомненно, приятный для пуританских американских матерей, равно как и для их единомышленников – пуританских еврейских докторов, которым доставляет удовольствие уродовать себе подобных тем же жестоким способом, каким их религия (и их матери) уродовали их самих.

Однажды я обсуждала этот вопрос с доктором Монтагом, который признался:

– Когда я слышу слово «обрезание», я физически заболеваю.

Уверена, что Моисей жарится в преисподней вместе с Иисусом, Святым Павлом и Гертрудой Перси Брекинридж.

Мне не удалось найти медицинскую карту Расти, и я не знаю, обрезан он или нет. Надеюсь, что нет, потому что я предпочитаю невредимый пенис… чтобы грабеж был совершен мною, а не безвестным хирургом!

23

Баку Лонеру нравилось встречаться за ланчем с разными знаменитостями, сидя в алькове кафетерия на виду у студентов. Сегодня это была известный агент Летиция Ван Аллен; я присоединилась к ним, чем привела Бака в бешенство, которое он с трудом скрывал. Мисс Ван Аллен – крупная красивая женщина лет сорока со стального цвета глазами. Мы прекрасно поладили, к неудовольствию Бака.

– Талант, мисс Ван Аллен, – это не то, с чем имеем дело мы с Дядюшкой Баком, – сказала я, легонько коснувшись крепко сжатого кулака Бака. – Мы имеем дело с мифами. В каждый данный момент миру нужна одна пышная блондинка (Джин Харлоу), одна безупречно красивая брюнетка-сирена (Хеди Ламарр), один сильный немногословный грубиян (Джон Уэйн), один привлекательный жизнерадостный чаровник (Мелвин Дуглас), один знавший лучшие времена развратный любовник (Хамфри Богарт), одна добропорядочная жена (Мирна Лой), один наивный птенец с широко раскрытыми глазами (Лон Маккалистер), одна ласковая поющая девушка (Сюзанна Фостер), один жеребец-победитель (Кларк Гейбл), один жеребец «вне закона» (Джеймс Кэгни) и так далее. На Олимпе есть место для разных богов и богинь, они вечны… до тех пор, пока не свалятся оттуда и кто-то другой не займет их место, ведь правила требуют, чтобы пантеон всегда был заполнен. Так что те, кого мы ищем – а вы, мисс Ван Аллен, время от времени находите, – это как раз такие мифические фигуры, которые в нужный момент могли бы быть помещены на пьедестал. Например, после смерти Мэрилин Монро пышной белокурой богини на ее место так и не нашлось, и, если бы я занималась поиском звезд, я бы искала золотокудрую девушку, способную заполнить именно эту нишу. По сути, как и в любом другом бизнесе, мы должны начинать с исследования рынка. Это значит тщательно проанализировать Олимп и поискать, какие архитипические роли временно свободны и кто может на них претендовать. В данный момент существует большой спрос на учтивых молодых соблазнителей, тогда как сбитый с толку нормальный человек, живущий по соседству, полный нелепых фантазий, – товар неходовой, так, самое большее на полторы картины Джека Леммона в год. Но белокурая богиня, темноволосая богиня, поющая девушка и немногословный герой всегда нужны кому-нибудь, кто стремится вдохнуть божество в живую плоть или в целлулоид. Именно сейчас, возможно, в этой самой комнате есть неизвестные юноши и девушки, кому предназначено взойти на Олимп, если только мы сможем найти и узнать их. Поэтому-то и вы, и я, Летиция, – можно я буду вас так называть? – похожи на тех тибетских монахов, которые после смерти далай-ламы должны отыскать его преемника. Как и им, нам приходится, несмотря ни на какие личные трудности, постоянно искать и оценивать молодых людей Америки, чтобы найти всего несколько поистине блистательных, которые станут бессмертны и явятся воплощением наших старых неизменных богов.

Когда я закончила, наступило долгое молчание. Бак изучал свой пирог, в то время как Летиция просто таращилась на меня. Потом она сказала:

– Это самая ужасная и самая жестокая правда об этой вшивой лавочке, какую я когда-либо слышала. Ну-ка, давайте выпьем. Бак, у тебя в офисе есть что-нибудь выпить, ты, старый ублюдок? – Она взяла меня за руку. – Во всей круге он самый крупный мошенник в бизнесе, но тут он, кажется, встретил достойного соперника. Похоже, у вас есть что-то на примете, а поскольку я тоже старая мошенница, то хотела бы посмотреть.

Я произвела необыкновенное впечатление, к чему, собственно, и стремилась.

Мы выпили по бокалу шотландского виски у Бака, после чего Летиция заявила мне, хотя и не очень вразумительно, что, если я когда-нибудь захочу оставить Бака, в ее офисе всегда найдется местечко для энергичного человека вроде меня.

Бак просветлел, когда услышал это:

– Ну, дорогуша, это шикарная идея, а? В этом болоте тебе не развернуться, здесь не место для такого таланта, как ты.

На что я скромно ответила:

– Может, это болотце и невелико, но оно наше, Дядюшка Бак, ваше и мое (видите ли, Летиция, мне принадлежит половина собственности), и я никогда не брошу Дядюшку Бака.

Лицо Бака вытянулось, и он потерял дар речи. Эта перемена не ускользнула от мисс Ван Аллен, поскольку в этот момент я как раз подсунула ей несколько фотографий Мэри-Энн Прингл.

– Приятная девочка. Но не Мэрилин Монро, – она протянула фотографии обратно.

Я объяснила, что дело в голосе.

– В этом ее потенциальное бессмертие. Она – та самая божественная Поющая Девушка, ждущая своего шанса.

– Сейчас такого рода фильмы не снимают. Но, возможно, она могла бы выступать в ночном клубе или в каком-нибудь музыкальном театре на Бродвее. Во всяком случае, ради вас я ее послушаю… но не сейчас. А как насчет жеребцов?

Боюсь, Летиция моносексуальна. Ее возбуждают только мужчины.

– У нас есть несколько прекрасных мальчиков… – начал Бак, но я быстро оборвала его:

– Если один – возможно. Тип: молчаливый герой. Его зовут Расти Годовски…

– Такое имя стоит того, чтобы продвинуть его, я постараюсь, – Летиция обратилась ко мне: – Встретимся на следующей неделе, Майра… за ланчем… Мне интересны ваши идеи. Вы, с востока, мыслите весьма оригинально, и это сейчас модно. Я все время говорю им на «Юниверсал»: «Ну не будьте вы такими калифорнийцами, ради бога! Мир намного богаче и разнообразнее, чем могут представить себе прямолинейные жители Большого Лос-Анджелеса». – После этих слов она удалилась.

Я не могла сдержать торжество.

– Держись за меня, – сказала я вконец растерявшемуся Баку, – и может случиться, кто-нибудь из твоих студентов будет работать в шоу-бизнесе.

Бак не успел ответить – пришла массажистка, молодая азиатка в очках и белой куртке. При расставании я напомнила Баку о моем условии. Или он полностью заплатит мне мою долю до первого апреля, или…

ДНЕВНИКИ БАКА ЛОНЕРА

Запись № 763, 4 марта

Я могу по крайней мере о чем-то думать если бы мысли не приходили мне в голову не знаю сколько я бы смог выдержать с новой массажисткой это продолжалось больше часа кое-что не дает мне покоя и это кое-что Майра Брекинридж дьявол Флеглер и Флеглер по их словам делают все что только возможно чтобы накопать что-нибудь на Майру но пока абсолютно ничего они даже прослушивают ее телефон и только что прислали запись ее разговора с Нью-Йорком с охотником за головами по имени Рандольф Монтаг они считают что это может быть важно запись прилагаем подшиваем или как вы это там называете

Детективное агентство Голден Стейт представляет вашему вниманию неофициальную запись телефонного разговора, являющуюся строго конфиденциальной. Голден Стейт не несет никакой ответственности за владение и использование этого документа.

ТЕЛЕФОНИСТКА: Лос-Анджелес вызывает доктора Рудольфа Мон… еще раз, милочка, имя?

МАЙРА: Монтаг, Рандольф Монтаг, не Рудольф, и потом, почему вы не…

ТЕЛЕФОНИСТКА: Говорите с Лос-Анджелесом, доктор Мундог… есть?

ГОЛОС: Мамочка (два слова неразборчиво) позже (три или четыре слова неразборчиво) кошка заболела…

ТЕЛЕФОНИСТКА: Мальчик, ты не можешь сказать папе, что звонят из Лос-Анджелеса?

МАЙРА: Черт, доктор Монтаг не женат…

ТЕЛЕФОНИСТКА:…Ответьте Лос-Анджелесу и…

ГОЛОС:…катается по полу…

МАЙРА: О господи, девушка, вы неправильно соединили…

ТЕЛЕФОНИСТКА: Я слышу вас, мисс, не надо кричать…

МАЙРА: Номер…

ТЕЛЕФОНИСТКА: Я наберу снова, мисс.

Шумы. Слышно дыхание телефонистки и/или Майры.

ГОЛОС: Это автоответчик. Номер, который вы только что набрали, недействителен.

МАЙРА: Девушка, пожалуйста, я не могу весь день…

ТЕЛЕФОНИСТКА: Похоже, номер, который вы мне дали, недействителен…

МАЙРА: Позвоните еще раз, черт возьми! Вы глупая (неразборчиво).

ГОЛОС: Да?

ТЕЛЕФОНИСТКА: Лос-Анджелес вызывает доктора Руперта Мунмана, это вы?

ГОЛОС: Да, да. Это доктор Мунман, то есть Монтаг, если быть абсолютно точным. Кто спрашивает?

МАЙРА: Рандольф, это Майра…

ТЕЛЕФОНИСТКА: Вам отвечают, говорите, мисс…

МАЙРА: Я не писала, потому что…

ТЕЛЕФОНИСТКА: Доктор Мун на проводе…

МАЙРА: Знаю, знаю, будьте любезны, отключитесь…

МОНТАГ: Кто его спрашивает?

МАЙРА: Это Майра Брекинридж, идиот!

МОНТАГ: Майра! Я очень рад…

МАЙРА:…Не писала, потому что очень много работы…

МОНТАГ:… как там погода у вас?

МАЙРА:…нужна ваша помощь…

МОНТАГ:…здесь холодно, может быть, градусов десять, моя пациентка на десять часов не пришла, так что я могу поговорить…

МАЙРА:…по поводу этого проклятого наследства…

МОНТАГ:…как ваше здоровье?

МАЙРА: Прекрасно как никогда, не в этом дело, крайне нужна настоящая мозговая атака, чтобы…

МОНТАГ: Я имел в виду ваши зубы. Тот зуб мудрости, который доставил нам столько хлопот…

МАЙРА: Ради бога, Рандольф, я заказала три минуты, перестань тратить время на зубы… Все в порядке…

МОНТАГ: Когда зубы в порядке, то и голова хорошо работает…

МАЙРА:… я хочу, чтобы вы сказали, что были свидетелем, когда я выходила замуж в Мексике, в Монтеррее. И, бог это знает, поистине так оно и было и…

МОНТАГ: Конечно, в определенном смысле, я был свидетелем и с удовольствием скажу об этом, но здесь же есть юридический аспект…

МАЙРА:… придется приехать сюда и в решающий момент, который может возникнуть, а может, он и не возникнет, заявить, что вы присутствовали, когда мы с Майроном поженились. А что касается Майрона, то вы…

МОНТАГ:…Я полагаю, все это из-за собственности Гертруды…

МАЙРА:…эта свинья Бак Лонер пытается выбросить меня из документов о владении имуществом, и он хочет доказать, что мы никогда не были в законном браке…

МОНТАГ:…я тут думал о бедном Майроне…

МАЙРА: Вы бы лучше обо мне подумали.

.....

МОНТАГ:…при такой враждебности надо быть осторожным…

МАЙРА:…в затруднении, смерть Майрона…

МОНТАГ: Майрон был что-то вроде Христа…

МАЙРА: И удачно нашел хорошего доктора с двумя кусками дерева и тремя гвоздями…

МОНТАГ:…опять нужна помощь. Почему бы вам не приехать сюда и не провести несколько сеансов…

МАЙРА: Я заканчиваю, я чувствую себя совершенно разбитой, вы сделаете то, что я прошу…

МОНТАГ: Конечно, но…

МАЙРА: Письменно!

МОНТАГ: Это необходимо?

МАЙРА: Возможно. Договорились? Вы что, язык проглотили?

МОНТАГ: Нет, я прикуривал сигару, оральное удовлетворение рекомендуется в моменты дискомфорта…

МАЙРА: Вы чувствуете себя неуютно?

МОНТАГ: А как вы думаете, Майра, конечно. Кому понравится положение, в которое вы меня ставите? Что ж, в конце концов наши отношения гораздо теснее, чем просто у психоаналитика и пациента. Я также ваш дантист, и вообще, я испытываю к вам большое расположение. Да, разумеется, я скажу, что был свидетелем на вашей свадьбе, с оговоркой…

МАЙРА: Никаких оговорок, если вы не хотите, чтобы вас лишили вашей лицензии психоаналитика в штате Нью-Йорк за нарушение закона…

МОНТАГ: Я чувствую в вашем голосе явную враждебность, Майра…

МАЙРА:…и есть явная. Речь идет о деньгах.

МОНТАГ: Конечно, я помогу, но…

МАЙРА: Прощайте, Рандольф…

Конец записи.

ДНЕВНИКИ БАКА ЛОНЕРА

Запись № 763 (продолжение)

Нечто явно сомнительное вопрос в следующем Майра возможно выходила замуж: в Монтеррее как можно понять из их разговора но почему тогда этот доктор так нервничает и не хочет ничего подписывать скажу Флеглеру и Флеглеру чтобы они потрясли этого доктора потому что я должен хоть умри узнать правду я не собираюсь отдавать половину всего что выстроил с нуля новый абзац да я был ошарашен когда Летиция Ван Аллен за которой я когда-то приволакивался и которая была в хороших отношениях с Бобби Дин так расположилась к Майре эта просто влезла в наш ланч в кафетерии и тут же начала один из своих бесконечных спичей и размазала меня по стенке как теперь говорят но Летиция самая крутая тетка в этом городе ногой дверь в «Юниверсал» открывает кто бы мог подумать что она клюнет на высокопарную чушь да Майра свое дело сделала и теперь две крошки стали закадычными подружками что конечно малоприятно теперь все зависит от того удастся ли прищучить Майру Брекинридж раз и навсегда может связать ее с наркотиками правда она наверное сможет получить деньги и в тюрьме будь она проклята купить цикорий для Бобби.

24

Летиция Ван Аллен услышала голос Мэри-Энн! Она в восторге! Я встретилась с Летицией вчера в ее конторе на Мелроуз-авеню, она там занимает целый дом в классическом стиле, напоминающий Тару [26], отличительный знак позднего Дэвида О. Зельцника. Все комнаты обставлены так, будто это южный дворец, а не актерское агентство. Собственный офис Летиции (мы теперь обращаемся по имени) – это очаровательное просторное помещение на втором этаже, скорее похожее на будуар, нечто немыслимое для знаменитого агента и вместе с тем невероятным образом ей соответствующее. Летиция работает за стоящим в нише голландским столом, в глубине комнаты видна кровать под пологом, удерживающимся на четырех столбах. Эффект потрясающий.

Салат и творог на ланч были менее впечатляющими (в последнее время у меня разыгрался необыкновенный аппетит, и впервые в своей жизни я начала беспокоиться, как бы не располнеть). Мы болтали о чем угодно и находили много точек соприкосновения. Она считает, что я могла бы стать прекрасным агентом, и я не сомневаюсь в ее правоте, да только я предпочитаю свой собственный путь – критика и мифотворца и, конечно, толкователя мыслей Паркера Тайлера. Как и Майрон, я придерживаюсь традиционных принципов Мортимера Брюстера, театрального критика из «Арсеник энд Оулд Лейс», человека, для которого, как изумительно заметил Тайлер, «факты помешательства, девственности и смерти (последней маски бессилия) неразделимы».

Выпив сухого мартини после ланча (подозреваю, у Летиции проблемы с алкоголем), мы прослушали запись Мэри-Энн – она исполнила несколько песен сороковых годов, отобранных мной и аранжированных мисс Клафф. Летиция слушала, прикрыв глаза. Когда запись окончилась, она снова попросила фотографию. Я дала, и Летиция долго ее изучала.

– Хорошо, – сказала она, – я встречусь с ней. Договоритесь с моим секретарем – любое свободное время на следующей неделе. – Летиция поставила ногу на скамеечку в стиле эпохи Регентства. – Почему вы проталкиваете это дитя?

– У нее есть талант. Таких немного.

– Но согласно вашей теории это может обернуться против нее. И если позволите приватный вопрос: может, у вас есть причины более личного свойства?

Впервые за долгие годы я смутилась.

– Если вы имеете в виду, что я пытаюсь ее сплавить, то это не так. Абсолютно. Наоборот, я заинтересована в ней из-за ее приятеля, который куда-то исчез из города, и мне ее жаль…

– Видите ли, нет ничего плохого в том, чтобы устранить соперницу.

Летиция в задумчивости пускала дым кольцами. На мгновение мне показалось, что она все же не одобряет этого. Однако она быстро дала понять, что мое первое впечатление о ней было совершенно правильным.

– Эта кровать, – она показала на балдахин, поддерживаемый резными столбами, – знакома едва ли не с каждым жеребцом в этом городе из тех, кто хотел стать актером. Я вас шокирую?

– Можете ли вы меня шокировать, если мы с вами так похожи? Новые американские женщины, использующие мужчин, как те когда-то использовали женщин.

– Господи Иисусе, Майра, вы очень сообразительны! Какую бы мы могли составить команду! Вы уверены, что не хотите еще мартини? В шейкере уже одна вода. Ну, тогда я выпью, – она налила себе полный бокал. – Послушайте, дорогая, если вы встретите кого-либо действительно интересного среди этих бесталанных малышей Бака, посылайте его побеседовать с Летицией.

– С удовольствием.

– И вы заходите тоже, – Летиция одарила меня ослепительной улыбкой, на что я ответила не менее ослепительной. Встретились две властные женщины, и не родился еще мужчина, который был бы способен выдержать наш объединенный натиск. Мы испытывали взаимное расположение с первого момента нашей встречи, и, хотя теперь было ясно, что моя задача – поставлять ей жеребцов, перспектива быть использованной в таком качестве нисколько меня не беспокоила. Женщины вроде нас должны помогать друг другу, дабы противостоять объединенному вражескому фронту. Тем более что в ответ на мою услугу она попытается найти работу для Мэри-Энн. В общем, я не испытывала такого удовольствия от какой-либо встречи, с тех самых пор как доктор Монтаг предложил нам свои услуги в «Голубой сове».

25

Является ли тщательное описание всего и вся положительным свойством? Этим вопросом задавались еще французские романисты. Ответ здесь, как и на многое другое, – «ни да ни нет». Вероломство слов общеизвестно. Я пишу, что мне «нравится Мэри-Энн». Но что это значит? Ровным счетом ничего, потому что я не могу сказать, чтобы она была мне приятна всегда или какое-то время во всех отношениях. Если придерживаться абсолютной точности (а этого требует наш научный век), я должна сказать, сидя сейчас в своей комнате за ломберным столом в старой пижаме Майрона, что мне нравятся ее глаза и ее голос, но не ее рот (слишком маленький) или руки (слишком грубые). Я могла бы исписать кучу страниц, излагая все свои «за» и «против», и так и не прояснить читателю, что же я ощущаю сейчас, в семь часов вечера двенадцатого марта. Невозможно разложить по полочкам, что чувствует, человек в некий конкретный момент в связи с неким конкретным предметом или явлением, и может, самым мудрым будет никогда не воспринимать никакой предмет иначе, как многообразие, воплощенное в конкретной форме.

Что думает обо мне Мэри-Энн? Я могу не более чем гадать на этот счет или, скажем иначе, могу только предполагать, как бы она сама ответила себе на этот вопрос: нравлюсь я ей или она испытывает ко мне враждебные чувства, я привлекательна или вызываю отвращение, преувеличивает ли она собственную значительность или готова на самопожертвование, – все это сплелось в клубок, в котором невозможно выделить главное – явное стремление человека властвовать над другим. А ведь это важнейший человеческий показатель, остальное – приложение.

Доктор Монтаг все еще пытается время от времени подвергать сомнению мою теорию. Однажды он заговорил о материнском инстинкте как о том, что не подразумевает власть. Разумеется, он не прав в самом прямом смысле мать по своему усмотрению может дать ребенку сиську (или бутылочку) – источник жизни, а может отобрать. Если существуют примеры более полной власти одного человека над другим, то мне они неизвестны. Разумеется, большинство людей скрывают свое стремление к власти, в том числе и от самих себя. Тем не менее желание господствовать неизменно и неумолимо. Взять того милого, внешне абсолютно неагрессивного человека, произносящего свои совершенно дурацкие шутки, заставляющие людей смеяться. В определенном смысле он имеет такую же власть над людьми, как, скажем, Гитлер: в конце концов его слушатели смеются тогда, когда он их заставляет. И так происходит всегда и везде, на любом уровне. Моя уникальность – просто результат самопознания. Я знаю, чего я хочу, и я знаю, что я есть. Я – свое собственное творение, и сейчас я готовлюсь совершить прорыв в ту область, в которую я до смерти Майрона могла заходить только в мечтах. Теоретически уже разрушив идол мужской силы, я должна теперь разбить его практически – в лице Расти, который опять появился в городе.

И все же, кто я? Что я чувствую? Существую ли я в конце концов? Вопросы без ответа. В данный момент я будто нахожусь в состоянии амнезии, как в «Завороженном» [27], ощущая, что вот-вот случится нечто странное. Я испытываю тревогу, какое-то смутное волнение.

26

Зазвонил телефон. Это была Мэри-Энн. Я никогда не слышала, чтобы она была так взволнована.

– Он вернулся! Расти вернулся.

Я сделала вид, что это для меня новость. На самом же деле сегодня во второй половине дня Ирвинг Амадеус сказал мне:

– Это сокровище только что опять появилось на древних ритмах. Ему здорово досталось от нас за прогулы.

Я тут же направилась к Баку в офис, чтобы навести справки у секретаря; та поначалу отказалась говорить о деталях, но, когда я пригрозила, что пойду и расспрошу обо всем Бака лично, сказала, что Расти был задержан вместе с двумя другими молодыми людьми на мексиканской границе по подозрению в контрабанде марихуаны. К счастью, явных улик против них не было, и их отпустили. Тем не менее Расти продлили испытательный срок, и инспектор по наблюдению за условно освобожденными просил Бака не спускать с него глаз.

Расти ничего не рассказал Мэри-Энн.

– Знаете, он был с этими двумя ужасными парнями в Мексике, и они разбили машину. Они настолько поиздержались, что не могли наскрести денег даже на автобус обратно, и в конце концов их вызволил американский консул, когда они уже были на грани голодной смерти.

Расти – истинный представитель своего времени, в этом нет никаких сомнений: его фантастические истории служили для Мэри-Энн, равно как и для него самого, защитой от жестоких вторжений реальной жизни.

Хотя я не могу сказать, чтобы чужая радость когда бы то ни было порождала во мне что-либо кроме глубокой меланхолии, была почти рада за Мэри-Энн.

– Вы должны быть очень счастливы, – прошептала я подобно Филлис Такстер из «Тридцати секунд над Токио» с великолепным Ван Джонсоном.

– И мы бы хотели пообедать с вами сегодня вечером, если вы не против. Я рассказала Расти, как хорошо, просто чудесно вы относились ко мне, пока его не было.

– Мне кажется, вам было бы приятнее, если бы сегодня он целиком принадлежал вам. Кроме того, вы уверены, что он хочет меня видеть?

Возникло легкое замешательство, за которым последовали горячие уверения в том, что в действительности Расти восхищается мной, особенно после того, как я помогла ему на занятиях по пластике.

27

Сейчас полночь. Это был волнующий вечер. Во многих отношениях. Мы встретились с Расти и Мэри-Энн в «Быке и петухе» на Стрипе, по-видимому, это любимый ресторан Расти, и кормят там действительно сытно и вкусно. Он был необыкновенно весел и энергичен и поначалу не испытывал, казалось, никакой неловкости. Он легко импровизировал по поводу своих похождений в Мексике, ни на минуту не переставая жевать пшеничные лепешки с малиновым джемом. Я ограничилась маленьким кусочком индейки. Я очень боюсь стать такой же толстой, как Гертруда, которая в последние годы была похожа на запеченную грушу.

– Потом, после того как мы покинули Тигуану, нам пришлось разделиться, потому что, знаете, путешествовать автостопом втроем мы бы вряд ли смогли. Никто не возьмет троих парней вроде нас, небритых и грязных… Хотя был один такой… – Расти замялся, словно вспоминая детали или, что более вероятно, раздумывая, как бы подостовернее соврать. – Он хотел нас подбросить, такой смешной маленький мексиканец со сверкающими золотыми зубами и настолько нервный, что эти золотые зубы все время выбивали дробь, но он очень хотел нас, а мы сказали ему, черта с два, вы понимаете, кому нужны такие жертвы?

– Многим, – я произнесла это очень спокойно, стараясь не показать, будто я пытаюсь его задеть. Под столом я слегка тронула руку Мэри-Энн и получила такое же легкое рукопожатие в ответ.

Нахмурившись, Расти глубокомысленно кивнул.

– Да, это верно. Такие парни есть, я знаю нескольких прямо здесь, в Академии, они продают свою задницу кому попало за двадцать баксов и все только потому, что они слишком ленивы, чтобы работать.

– Но разве вы не пошли бы на это, если бы вам позарез нужны были деньги?

– Черт возьми, да я бы лучше подох с голоду, честное слово! – Он притянул Мэри-Энн к себе и поцеловал. Я ему верила.

В каком-то смысле Расти напоминал звезд сороковых, которые представляли собой безоблачное утро нации. Сейчас, в век коммерческих телесериалов, он всего лишь грустное воспоминание, анахронизм, олицетворяющий лишенную всякого смысла мужественность. Именно поэтому, чтобы спасти его (и мир от ему подобных), я должна полностью изменить его самоощущение.

Когда Расти закончил свою историю о блужданиях по Мексике (сильно смахивающую на очередную мыльную оперу), мы заговорили о Мэри-Энн и о благоприятном впечатлении, которое она произвела на Летицию Ван Аллен. Это известие подействовало даже на такого самоуверенного человека, как Расти.

– Вы в самом деле думаете, что Мэри-Энн ей понравилась?

– Да, очень.

– О нет, мне кажется, это не совсем так, – хотя Мэри-Энн и обещала стать певицей уровня Кэтрин Грэйсон, она оставалась верной традициям Джоан Лесли и старалась держаться в тени, как положено добропорядочной женщине. Для нее карьера Расти была важнее ее собственной. – Но в любом случае все это благодаря мисс Майре. Она все организовала.

– Это потрясающе, то, что вы сделали, – голос Расти звучал мягко и проникновенно, вызывая воспоминания о Джеймсе Крейге в ленте сороковых «Женитьба – дело личное».

– В самом деле потрясающе, и мы вам необыкновенно признательны, – добавил он, склонившись к Мэри-Энн и оставив меня в одиночестве по другую сторону стола.

– Кого мисс Ван Аллен обязательно должна посмотреть, так это Расти, – убежденно произнесла Мэри-Энн, на что я столь же уверенно ответила:

– Конечно, она его посмотрит, но не сейчас, а в июне. Не беспокойся, я уже договорилась об этом.

– Это так мило с вашей стороны… – Расти просто излучал искренность, как Джеймс Стюарт в каком-то фильме. Большие жилистые руки с коротковатыми пальцами захватили очередную лепешку и намазали ее джемом, и я представила, как под курткой эти крепкие кисти переходят в литые предплечья, потом в мощные бицепсы и… мое мысленное путешествие закончилось в глубоких темных подмышках.

Как бы отнесся к нему Майрон? Возможно, он оценил бы его не слишком высоко. Майрон предпочитал натуры низменные и порочные, обиженные судьбой. Расти нисколько не выглядел обиженным, а тем более доступным – даже для Майрона с его весьма развитой техникой соблазнения. И все же там, где Майрон потерпел бы неудачу, меня ждет успех.

Тот факт, что Расти не имел никакого представления о моих планах, придавал особую остроту каждому мгновению, которое мы проводили вместе в обществе Мэри-Энн. Осторожное манипулирование разговором (с моей стороны) создавало удивительную интригу, давая мне возможность наблюдать за поведением совершенно чужеродного объекта в его родной стихии: неутолимая жажда антрополога, изучающего в глухой деревеньке культуру и обычаи аборигенов и осознающего, что уже только одним своим появлением в этом месте он вносит необратимые изменения в их культуру; земные микробы, занесенные астронавтами в другие миры, способны убить или изменить внеземные формы жизни, которые на самом деле следует сохранить хотя бы для того, чтобы изучить. Но такова наша странная судьба – разрушать или изменять все, к чему мы прикасаемся, так что мы сами и есть постоянные и неизменные губители жизни, эдакие пожиратели вселенной, и наше пагубное поступательное движение приведет нас только в горнило всеочищающего солнечного огня, либо вызванного нами самими, либо ниспосланного на нас природой, если сработает механизм самозащиты мироздания, которое не выдержит слишком большого количества чуждых элементов в своей гармоничной системе. Смерть и разрушение, ненависть и гнев – наиболее характерные человеческие черты, они свойственны и Майре Брекинридж, которая это знает, но намерена вскорости полностью переступить через них, причем самым необычным способом.

Присутствие антрополога (меня) за деревянным столом в «Быке и петухе», несомненно, внесло определенные коррективы в поведение двух существ, которые настолько раскрепостились, что после обсуждения частных проблем Разговор мог перейти в общее русло; такое редко случается среди низшего сословия, представители которого обычно говорят о себе, выуживая из своей глупой памяти все новые и новые факты и вызывая в конце концов скуку даже у таких же, как они, собеседников, которые, разумеется, нетерпеливо ждут своей очереди, чтобы рассказать свою историю.

Каким-то образом разговор вновь коснулся гордого отказа Расти от предложения мексиканца, и Мэри-Энн дала понять, что она, со своей стороны, не могла бы и помыслить о том, чтобы заняться любовью с женщиной.

– Это просто… ну, вызывает отвращение у меня, – сказала она. – Я хочу сказать, я просто не смогла бы. Я думаю, что женщина должна вести себя, как женщина, а мужчина, как мужчина, вот так.

– И как же должен вести себя мужчина? – мягко спросила я.

Ответил Расти:

– Он должен заниматься любовью со своей милашкой, вот как.

– Но только если он ее на самом деле любит, – шаловливо заметила Мэри-Энн; они оба рассмеялись над явно привычной уже шуткой.

– И почему он должен с ней это делать? – я продолжила свой осторожный допрос.

– Ну, потому что… о господи, это же естественно!

– От этого рождаются дети, – объяснила Мэри-Энн. – Я имею в виду, что так предписано природой.

– Вы считаете, что природа требует, чтобы вы рожали детей всякий раз, когда занимаетесь любовью?

Мэри-Энн выглядела, как растерявшаяся ученица католической школы, пытающаяся вспомнить, чему ее учили.

Но Расти был настоящим польским католиком и умел отличать правильное от неправильного.

– Мы верим, что это так, да, мы каждый раз так думаем. Так нас учит церковь.

– Но вы ведь применяете контрацептивы, не так ли?

Они переглянулись, и Расти ответил:

– Да, конечно. Я думаю, большинство католиков так делает, но при этом мы осознаем, что это неправильно.

– В таком случае вы должны действительно верить, что это правильно, когда рождается все больше и больше детей, несмотря на то, что половина всех когда-либо родившихся людей еще живы сегодня и что каждый день двадцать тысяч людей умирают от голода в Индии и Южной Америке? – О эта коварная Майра Брекинридж! Никто не в состоянии выпутаться из искусных сетей ее диалектики!

Расти нахмурился, делая вид, что размышляет, хотя, как недавно выразился один из студентов по другому поводу, он только думал, что думает.

– Возможно, этим индийцам и китайцам и всяким таким надо ввести контроль за рождаемостью, раз их религия не заботится… если, конечно, у них есть религия…

– У них есть религия. И они заботятся. И они полагают, что быть мужественным для мужчины означает иметь как можно больше детей…

– Потому что очень много детей умирает в детстве, – необыкновенно глубокомысленно произнесла Мэри-Энн.

– Они действительно умирали, и это поддерживало равновесие между численностью населения и наличием продовольствия. Но сейчас дети выживают. И голодают. И все потому, что их родители искренне верят, что быть мужественным – значит делать детей, а быть женственной – рожать их.

– Но у нас все иначе, – Расти был чертовски настойчив. – Еды нам хватает, у нас есть…

– Планирование семьи, – Мэри-Энн выглядела счастливой. Никаких сомнений, что у нее все уже спланировано.

Еды хватает – это как раз то, что я хотела услышать. Я была великолепна. Я охарактеризовала в цифрах все доступные человечеству источники пищи, известные на начало семидесятых годов (я не стала говорить о планктоне и водорослях). Я доказала, что, по существу, Мальтус был прав, хотя и ошибся в расчетах. Я живописала, что происходит, когда крысы оказываются в слишком тесном пространстве: их почки разрушаются, и они становятся безумными. Я рассказала, что, когда леммингам угрожает нехватка пищи, часть стаи предпочитает утопиться, с тем чтобы оставшиеся могли выжить.

Затем я привела статистику смертности в современном мире и показала, как резко она уменьшилась в последние пятьдесят лет благодаря успехам медицины. Физически и умственно ослабленные дети, которые раньше умирали при рождении или в младенческом возрасте, теперь вырастают и становятся революционерами в Африке, Азии или Гарлеме. Мирового производства продовольствия более не хватает для обеспечения населения Земли, которое благодаря лекарствам и неудержимому размножению выросло до многих миллиардов человек; и еще меньше пищи достанется каждому из тех тысяч несчастных, что присоединяются к нам ежеминутно. Что делать? Как спасти человечество (я не стала задавать более глубокий вопрос, надо ли его спасать)? Мой ответ был достаточно прост: единственной надеждой людей остаются войны и голод. Чтобы мы могли выжить, численность человеческой популяции должна кардинально уменьшиться. К счастью, у нас есть лидеры, инстинктивно действующие в верном направлении, и я не сомневаюсь, что самой природой Линдон Джонсон и Мао Цзэдун посланы для нашего спасения. Уничтожив миллионы людей, они тем самым снизят и рождаемость. Выжившие окажутся не только умнее нас, но и выносливее вследствие генетических изменений, вызванных интенсивной радиацией. По мере того как я рисовала перед моими слушателями впечатляющую картину драматического будущего человечества, глаза их раскрывались все шире и шире.

– Но что мы можем сделать, чтобы не допустить всего этого? – Мэри-Энн была откровенно встревожена.

– Не иметь детей. Это лучшее, что можно сделать. Это паллиатив, конечно, но лучше, чем ничего. И попробуйте изменить свое отношение к тому, что нормально, а что – нет.

Закрепляя успех, я тут же выдала несколько ошеломляющих примеров из области антропологии. Правильное поведение эскимосских жен состоит в том, чтобы идти в постель с любым, кого муж приведет в иглу. Для большинства спартанцев было нормальным заниматься любовью с мальчиками, которых они обучали воинскому искусству. Я дала краткий обзор того, что считалось приемлемым сексуальным поведением в Полинезии и в дебрях Амазонки. Все, что я говорила, оказывалось откровением для Расти и Мэри-Энн, и они были явно в ужасе от неестественности того, что считалось естественным в других частях света. Полагаю, я посеяла зерна сомнения. Конечно, Мэри-Энн никогда бы не смогла проституировать подобно эскимосской жене, равно как и Расти никогда не станет сожительствовать с несовершеннолетним подростком; и все же они оба сейчас убедились, что их прежние представления по меньшей мере относительны. Это прогресс.

Как и следовало ожидать, контратаку предприняла Мэри-Энн:

– Может быть, вы и правы, когда говорите, что нет ничего, что было бы безусловно нормальным, но, если все говорят, что вы должны поступать так-то и так-то, например, выходить замуж за человека и иметь детей от него одного, разве это не именно то, что нужно делать, разве это не означает, что общество знает, что оно делает и как может защитить себя?

Неожиданно она высказала очень стоящую мысль. За все время, что мы знакомы, у меня не возникало повода заподозрить у нее наличие настоящего интеллекта. Очевидно, я была введена в заблуждение ее калифорнийскими манерами, которые отдают кретинизмом. Вероятность того, что в один прекрасный день я буду всерьез беседовать с этой женщиной, явилась для меня откровением, и, надо признать, отнюдь не неприятным. Естественно, я не могла допустить, чтобы ее точка зрения победила. Если бы это случилось, то, как говорят в Академии, это отрицательно сказалось бы на итоговой оценке.

Я приняла ее вызов. Знает ли общество? Я перечислила несколько цивилизаций, подвергнувшихся самоуничтожению из-за приверженности обычаям, разрушительным в своей основе. Например, благополучие Древнего Рима зависело от жизнеспособной аристократии, но эта аристократия совершала массовое самоубийство, требуя, чтобы пищу для нее готовили в дорогой посуде, сделанной из свинца. Следствием было сильное свинцовое отравление, которое приводило к импотенции и буквальному вымиранию целого класса, убиваемого обычаем. Затем, как великий диалектик, я высказала предположение, что всякое общество обладает своим внутренним секретом, направленным на саморазрушение, и, независимо от того, хорошо это или нет, эта закономерность играет свою роль в контексте эволюции человеческого рода. Они оба были явно шокированы. Их потрясли мои слова о том, что стремление Расти иметь сексуальные отношения только с особами противоположного пола и желание Мэри-Энн завести не менее четырех детей не могут вызывать одобрение и что наше общество сейчас находится на пути к самоубийству, расходуя запасы продовольствия и делая неизбежной ядерную войну. Перед лицом этой угрозы единственная альтернатива для всех расти – последовать спартанским обычаям мужеложества, а что касается мэри-энн, то, занимаясь любовью с женщинами, они по крайней мере избавят человечество от нового «пополнения». Разумеется, я играла эту дьявольскую роль, будучи искренне убеждена, что все мы скоро подвергнемся очищению обжигающим огнем, и, таким образом, в дальней перспективе наше теперешнее поведение наилучшим образом послужит нам, ускоряя неизбежный конец. И тем не менее должны быть сделаны все возможные попытки, чтобы защитить жизнь, изменить взаимоотношение полов, создать нового Человека. Есть большая вероятность, что моя миссия еще может иметь успех.

Мэри-Энн была совершенно подавлена. Я взяла ее за руку.

– Не волнуйтесь, – сказала я, – что будет, то будет. А пока я хочу, чтобы вы были счастливы… и вы тоже, Расти, – я одарила его очаровательной, хотя и узнаваемой улыбкой в стиле Энн Сотерн в первом фильме Мэйзи. – Но чтобы быть по-настоящему счастливыми, думаю, вы оба должны немного подумать об изменении вашего отношения к сексу, стать более открытыми, менее ограниченными, освободиться от старомодных стереотипов мужественности и женственности. Когда я говорю о стереотипах, я имею в виду, Расти, вот что: если у вас вызывает интерес какой-то юноша, вы можете делать с ним что-то или не делать, но независимо от того, делаете вы это или не делаете, вы испытываете вину, потому что вы считаете, что быть мужчиной – значит быть сильным, полагаться только на себя и любить девушек, и только одну в каждый данный момент.

– И что же в этом плохого? – нахально усмехнулся Расти.

– Ничего, – я была невозмутима, – за исключением того, что современные мужчины не столь уверены в себе, а что касается любви с девушками, то это только одна сторона их натуры…

– У меня и есть только одна эта сторона. От одной мысли, что я могу поиметь кого-либо из этих волосатых парней, у меня начинает все болеть.

– Не все молодые люди такие волосатые, как вы, – с улыбкой произнесла я, не подумав. Мэри-Энн была удивлена, а Расти явно испытал неловкость при воспоминании о давнем своем разоблачении. Я повернулась к Мэри-Энн: – Две верхние пуговицы на его рубашке всегда кокетливо расстегнуты.

– Мужчины такие тщеславные, – с облегчением произнесла она, ласково глядя на Расти.

– Но в Америке только женщины озабочены своей внешностью. Настоящий мужчина никогда не смотрит в зеркало. Это женственно… – я дразнила их.

– Ну, я думаю, все меняется, – Мэри-Энн поднесла руку Расти к своим губам. – И я рада. Мне кажется, мужчины прекрасны.

– Расти в том числе, – я могла лишь смотреть на него.

– Глупости, мисс Майра, – по-мальчишески отмахнулся он.

Скоро, скоро, скоро!

ДНЕВНИКИ БАКА ЛОНЕРА

Запись № 777, 18 марта

Флеглер и Флеглер появились с бомбой или с тем что они считают может быть бомбой хотя ничего нельзя загадывать имея дело с этой женщиной по-видимому удостоверение о регистрации брака в Монтеррее на чем мы обожглись раньше фальшивка никаких записей они не могли найти где ни искали я сказал Флеглеру-младшему он работает по этому делу допустим все так но она докажет что записи потеряны или что-то в этом роде а потом этот ее дружок доктор присягнет что был свидетелем как можно было понять из подслушанного разговора и что мы тогда будем делать я вас спрашиваю вопросительный знак Флеглер-младший считает что у них хорошие связи среди мексиканцев но он признает что эти наши маленькие смуглые друзья в отделе записей отнюдь не ангелы и если Майра позаботится а она сука наверняка позаботится о том чтобы подкупить их дать ложные показания что брак был хотя на самом деле его не было то многоточие я решил до завтра больше об этом не думать пока не получу окончательный ответ из Мексики есть там запись о браке или нет новый абзац агент Флеглера-младшего в Нью-Йорке уже встретился с доктором Монтагом и его отчет лежит на моем столе сейчас когда я диктую а Милли делает мне массаж Милли лучшая в своем деле я хочу сказать Милли вы маленький ангел это правда трете мнете и бьете вы великолепно с новой строки интересный разговор с Летицией которая считает что если с Мэри-Энн Прингл как следует поработать из нее можно сделать звезду Летиция намерена организовать для нее несколько нужных встреч все это Майрины штучки она везде сует свой нос и пытается выдавить деток в бездушный мир в то время как их место здесь под моей защитой где о них позаботятся я прекрасно знаю шоу-бизнес и знаю чем все это кончается и то же самое будет с Мэри-Энн которая работает где-то официанткой и не очень верит в удачу и хочет выйти замуж за славного парня который будет о ней заботиться и лелеять ее так же как это делает Академия Бака Лонера этим парнем конечно не должен быть Расти у того нелады с полицией люди шерифа меня только что попросили присматривать за ним и я ему сказал об этом вчера я сказал что он должен следить за каждым своим шагом иначе попадет в кутузку он был просто в шоке и просил меня никому не рассказывать о его аресте в Мексике я сказал никто об этом не знает кроме меня и Майры которая смотрела его личное дело и прочитала последнее письмо шерифа эта женщина лезет повсюду похоже Расти сильно расстроился мне кажется он думает что Майра расскажет Мэри-Энн ну это не мое дело Милли вы лучше всех совершенно очевидно если вы и дальше будете продолжать в том же духе о этот шлепок просто замечательно абзац Майра попросила разрешения занять на вечер медкабинет бог знает зачем полагаю она готовит там какую-то отраву которую принимает Господи Милли Милли не останавливайтесь Господи Милли.

28

Я сижу в медкабинете, маленькой белой стерильной комнате со стеклянным шкафом, заполненным всевозможными лекарствами и страшноватого вида инструментами. Возле одной из стен – смотровой стол, который можно поднимать и опускать. Сейчас он установлен на высоте четырех футов и слегка наклонен. Рядом с ним приспособления для измерения роста, веса и т. д. Я устроилась за маленьким столиком и в ожидании Расти делаю кой-какие заметки.

Десять часов вечера. Здание Академии погрузилось в темноту. Студенты разошлись. Никто нам не помешает. Я поражена собственным спокойствием. Еще немного, и я утолю голод всей моей жизни. Я чувствую себя так, словно получила сигнал, что все готово к операции и осталось сделать только необходимый надрез, который разрешит все проблемы.

Этим утром, после занятий по пластике, я дотронулась сбоку до Расти. С того самого обеда в «Быке и петухе» он проявлял дружелюбие, неизменно улыбаясь при встрече, и сейчас держал себя в своей обычной самоуверенно-снисходительной манере, как обычный юноша с обычной девушкой.

Я быстро положила этому конец. Его ухмыляющаяся физиономия стала бледной, когда я холодно произнесла:

– Тут никаких улучшений, Расти. Абсолютно. Ты даже не пытаешься ходить ровно.

– Клянусь богом, мисс Майра, я стараюсь, я даже занимался вчера вечером с Мэри-Энн, спросите ее. Я действительно стараюсь, – его огорчение из-за того, что я не заметила его усилий, было совершенно искренним.

На этот раз я была несколько добрее, чем обычно. Строга, но в стиле Евы Арден.

– Я уверена, что ты стараешься. Но здесь нужен особый подход, и мне кажется, я знаю, что к чему. Жду тебя сегодня в десять в медкабинете.

– В медкабинете? – он выглядел почти таким же озадаченным, как Джеймс Крейг в шестой серии «Судьбы».

– Я обо всем договорилась с Дядюшкой Баком. Он признает, что тебе нужна срочная помощь.

– Какая помощь? – он по-прежнему был в замешательстве, но все еще ничего не подозревал.

– Увидишь, – я собралась уходить.

Он остановил меня:

– Послушайте, я обещал Мэри-Энн, что мы с ней пообедаем.

– Отмени. В конце концов ты каждый вечер встречаешься с ней после обеда.

– Хорошо, пусть так, но мы приглашены в одно место к десяти.

– Пойдете в одиннадцать. Извини, но это важнее, чем ваша светская жизнь. Ты же хочешь стать звездой, разве нет?

Это всегда было решающим аргументом в разговоре с любым из студентов. Они с детства были приучены к мысли, что для того, чтобы стать звездой, от них может потребоваться все, что угодно, и разумеется, они были готовы к любым испытаниям, потому что звезда – это все и стоит любых унижений или страданий. Так святые во времена первых христиан шли на костер и умирали, устремив глаза к небесам, где светили огни небесные.

Вторая половина дня у меня ушла на приготовления. Я продумала всю процедуру целиком, до самой последней детали. Когда я закончу, я исполню все свои мечты и

29

Сейчас я должна все записать. В точности так, как все произошло. Пока это еще свежо в моей памяти. Но мои руки дрожат. Почему? Дважды я роняла свою желтую ручку. Я сижу за докторским столом, прилагая неимоверные усилия, чтобы успокоиться и постараться зафиксировать все на бумаге – не только для себя, но и для вас, Рандольф, для вас, для того, кто никогда не верил, что можно полностью осуществить свои фантазии… и уцелеть. Конечно, ваше собственное преступное желание удалить нерв в каждом из двадцати с лишком зубов президента Линдона Джонсона без анестезии совершенно невыполнимо, так что ваши мечты могут воплотиться в этой жизни только в бледные суррогаты, в то время как мои стали реальностью.

Расти появился вскоре после десяти. На нем, как обычно, была рубашка с двумя расстегнутыми пуговицами (майки не было видно), джинсы и до блеска отполированные ковбойские сапоги.

– Я никогда не был здесь, – сказал он неуверенно.

– Тогда понятно, почему в твоей медицинской карте нет никаких записей.

– Никогда в жизни я не проболел ни одного дня.

Да, он горд! В этом не было сомнений.

– Даже если так, правила Академии требуют, чтобы в карте были записаны результаты медосмотра. Это одно из обязательных условий Дядюшки Бака.

– Знаю. Я все время собирался заскочить сюда и показаться доктору.

– Возможно, в этом и нет необходимости. – Я положила карту точно на середину стола.

– Садись, – мягко сказала я.

Он сел в кресло напротив и был так близко, что наши колени соприкоснулись. Мгновенно он развел свои ноги, и дальнейший контакт оказался невозможен. Было ясно, что я его абсолютно не волную.

Мы немного поговорили о Мэри-Энн и о том интересе, который проявила Летиция к ее карьере. Я обратила внимание, что Расти был рад за нее и одновременно испытывал зависть. Нормальное отношение. Затем я осторожно стала подбираться к событиям в Мексике; Расти явно занервничал. В конце концов я призналась ему, что в курсе настоящих событий.

– Вы ведь не расскажете Мэри-Энн, правда? – Такова была его первая реакция. – Это просто убьет ее.

– Разумеется, нет. И конечно, я дам хороший отзыв мистеру Мартинсону, офицеру, который осуществляет надзор за тобой.

Он был потрясен:

– Вы его знаете?

– О да, – солгала я. Мне всего лишь удалось случайно взглянуть на его письмо, адресованное Баку. – По сути, он попросил меня присмотреть за тобой, и я согласилась.

– Надеюсь, вы сказали ему, что я теперь не такой, как раньше? – резко произнес он.

– Обязательно скажу, если ты на самом деле переменился, и докажешь это своим поведением, и позволишь мне помочь тебе с твоими проблемами.

– Конечно, мисс Майра, вы это знаете, – он выглядел совершенно искренним. Этакий голубоглазый честный мальчик. В конце концов, возможно, что он и вправду актер.

– А теперь насчет твоей спины. Я говорила о тебе с врачом, который занимается мануальной терапией, он владеет методикой подтяжки. Он не смог прийти сегодня, но попросил меня сделать все необходимые промеры твоей спины, тогда он скажет, что делать дальше. Так что, если ты сейчас снимешь эту рубашку, мы сможем приступить к делу.

Он покорно поднялся, автоматически потянулся рукой к пряжке на ремне, с тем чтобы ослабить ее, но тут же, очевидно вспомнив прошлый случай, отвел руку и с высокомерной легкостью просто стянул рубашку.

Пояс все еще прикрывал его пупок, но полагаю, что он выглядел точно так же, как в начале нашей предыдущей встречи. Мне было приятно, что моя визуальная память так точно все сохранила. Я помнила во всех деталях завитки бронзовых волос на груди и маленькие розовые соски.

– Стань к линейке, пожалуйста, – я подражала повадкам опытной медсестры. – Лицом к стене, мы будем тебя измерять.

Когда он ступил одной ногой на подставку, я остановила его:

– Надо снять эти ужасные ковбойские сапоги. Ты раздавишь оборудование.

– Зачем, ничего не случится, я думаю… – он попытался спорить.

– Расти! – строго сказала я. – Делай в точности то, что тебе говорят. Ты же не хочешь, чтобы я сказала Мартинсону, что ты не идешь навстречу, не так ли?

– Нет… нет, – стоя сначала на одной, затем на другой ноге, он стащил сапоги. У него были белые носки; на одном красовалась большая дырка, из которой выглядывал палец. Он дурашливо ухмыльнулся:

– Надо же, тут куча дыр.

– Ничего страшного.

Маленькая комната заполнилась вполне приятным запахом теплой кожи.

Он послушно встал на подставку лицом к стене, так, как я велела. С самым профессиональным видом я измерила объем груди, а затем с удовольствием провела рукой вдоль его смуглой теплой спины, отслеживая линию позвоночника вплоть до того места, где он скрылся под белыми джинсами, преградившими моим рукам путь к замечательно невинным ягодицам.

– Отлично, – сказала я, сделав запись в антропометрической карте. – Теперь измерим вес… сто семьдесят четыре фунта… и рост – шесть с четвертью. Хорошо, ты можешь выйти.

Он сошел с подставки. К моему удивлению, он все выполнял с легкостью – очевидно, наш обед в «Быке и петухе» придал ему уверенности.

– Этот доктор действительно может мне что-то подтянуть, и это сработает? – Расти был явно заинтригован.

– Он так думает. Конечно, он должен будет посмотреть тебя сам. Это только предварительное обследование, которое, уж если мы заговорили об этом, Дядюшка Бак приказал оформить как обычный осмотр и таким образом убить двух зайцев сразу, если следовать его манере красочно выражаться.

– Вы имеете в виду рост, вес и тому подобное? – Он по-прежнему не выказывал никакого беспокойства.

– Совершенно верно, – ответила я, уже готовясь поколебать его самоуверенность. Я взяла со стола маленькую бутылочку. – Это для анализа мочи.

На его лице был написано удивление, но бутылочку он взял.

– Зайди за ширму, – я показала на белую загородку в углу комнаты.

– Но… – начал он.

– Что? – ласково переспросила я.

Не произнеся больше ни слова, он зашел за ширму, недостаточно высокую, чтобы скрыть его. Он повернулся к стене; потом стал возиться со своими брюками. Затем была долгая пауза в полной тишине.

– В чем дело?

– Я… не знаю. Мне кажется, у меня задержка мочеиспускания, или как там это называется.

– С чего это? Расслабься. У нас масса времени.

Слова «масса времени» произвели наилучший эффект.

Жидкость с журчанием потекла в бутылочку. Затем он

привел свою одежду в порядок и протянул мне свою «пробу», которую я взяла (пораженная теплом стекла – внутри у нас действительно огонь!) и осторожно наклеила на нее этикетку с его именем. Вся процедура была проведена без единой фальшивой ноты.

– Теперь нам осталось только сделать рисунок позвоночника. Расстегни пояс и ложись лицом вниз на стол.

Похоже, только сейчас он почувствовал, что история может повториться. Он замялся:

– Может, лучше подождать, пока я увижусь с доктором?

– Расти, – я говорила спокойно, но твердо. – Я просто следую указаниям доктора, ты тоже должен следовать моим указаниям, и ничего больше. Что тут непонятного?

– Да, но…

– Какие могут быть «но» при испытательном сроке?

– Да, мэм! – Он понял. Он, быстро ослабил ремень и расстегнул брюки, затем, стараясь удержать их на месте, лег на стол лицом вниз. Это было сладостное зрелище: стройное, мускулистое тело, вытянувшееся во всю длину, как только что принесенная жертва одному из древних жестоких богов. Руки были раздвинуты в стороны, и я с некоторым удивлением заметила, что он крепко прижимает ладони к столу, очевидно, инстинктивно вспоминая прошлый случай.

Я накрыла его спину большим листом бумаги. После этого карандашом для ресниц я медленно провела по линии позвоночника от основания шеи до границы брюк.

– Все идет очень, очень хорошо, – в моих собственных ушах мой голос звучал в точности как у популярной во все времена Лоран Дэй.

– Немного щекотно, – донесся глухой возглас. Трицепсы подрагивали под тонкой шелковистой кожей.

– Ты боишься щекотки? – передо мной открывалась неожиданная перспектива. Замечательно. Моя программа была организована таким образом, что включала возможность неожиданных импровизаций.

– Ну, не очень…

Но я уже взяла в руку большую аппетитную ступню (снова удивившись теплу тела, ощущаемому через носки) и тихонько провела пальцем по ступне. Результат был как при электрошоке. Все тело внезапно содрогнулось. Рефлекторно он резко выдернул ступню из моих рук.

– Пусти, черт! – гневно крикнул он, совершенно забыв, где находится.

Я рассвирепела:

– Если ты еще раз так сделаешь, я тебя накажу.

– Прошу прощения, мисс Майра, – он растерялся. Он смотрел на меня через плечо (бумага, на которой я чертила, упала на пол). – Похоже, я боюсь щекотки сильней, чем думал.

– Гораздо сильнее. Или, может, я сделала тебе больно. У тебя не очень-то накачанные ноги, согласен?

– Да, да. Я мало тренируюсь… так, летом, иногда…

– Давай взглянем, – с некоторым трудом я стянула с его ног носки. Будь мне свойствен фетишизм по отношению к мужским ступням, как бедному Майрону, я была бы на седьмом небе. Что меня, однако, взволновало в нем, так это был присущий всем представителям сильной половины Америки страх по поводу того, не исходит ли от них дурной запах. На самом же деле запах почти не чувствовался.

– Ты, должно быть, только что из душа, – сказала я.

Он уткнулся лицом вниз.

– Да… только что.

Я тщательно обследовала все пальцы, крепко держа их, словно опасаясь, что какой-нибудь из этих маленьких розовых поросяток вдруг решит сбежать и увлечет за собой всех остальных. Расти, впрочем, не проявлял признаков смущения, разве что тело его несколько напряжено.

– Хорошо, – сказала я, отпуская его ногу. – Ты уже учишься держать себя в руках. Щекотка – это признак сексуальных страхов, ты знал об этом?

Неясное «нет» с конца стола.

– Поэтому-то я и удивилась твоей реакции на мое прикосновение к ступне. После того, что ты говорил в «Быке и петухе», я не могла и вообразить, чтобы ты чувствовал себя скованно с женщиной.

– Я думаю, это от неожиданности, – лучшее, что он мог сказать в ответ. В том положении, в котором он находился, ему было явно не до обычной манеры хорохориться.

– Извини, – проговорила я спокойно, спустив его брюки до колен.

Как я и рассчитывала, он слегка ахнул, но не попытался встать, а только ухватился руками за край брюк в надежде удержать фронт на последнем рубеже.

Передо мной на процедурном столе, словно на пиршестве каннибалов, возвышались хорошо очерченные под скрывавшими их спортивными трусами ягодицы. Сквозь две дырочки, похожие на зрачки, просвечивало тело. Чтобы подразнить его, я просунула палец в одну из дыр.

– Разве Мэри-Энн не чинит тебе одежду?

– Она… не умеет… шить… – голос его звучал неровно, будто запыхавшись после долгого бега. Он, однако, уже был достаточно закален, чтобы встретить последующие мои действия.

Окончательное разоблачение ягодиц проходило в абсолютном, почти религиозном молчании. Они выглядели впечатляюще. Верхний свет был очень ярким, что давало мне возможность рассмотреть некоторые детали, которые я упустила в первый раз у себя в офисе. Крошечная темная родинка сбоку. Красный прыщ между ягодицами, где начиналась растительность. Очень гладкая кожа, покрытая нежным бледным пушком, заметным только при хорошем освещении. Выступившие вдруг капли пота, поблескивающие под сильной лампой. Я могла чувствовать источаемый им запах страха. Он пьянил.

Еще я заметила, что, хотя я стянула его трусы на бедра сзади, он продолжал крепко держаться за них спереди, не давая им опуститься и полагая, что таким образом его честь страдает только наполовину.

Я положила руку на его твердые ягодицы, сомкнувшиеся для противодействия любым посягательствам, и в соответствии со своим планом заметила:

– У тебя нет температуры?

– Нет… я в порядке… – голос звучал едва слышно.

Свободной рукой я потрогала ему лоб; он был покрыт испариной.

– Ты горячий. Давай лучше смеряем температуру. Кроме всего прочего, это нужно для медосмотра.

Пока я обходила стол, чтобы взять термометр, он смотрел на меня дикими глазами, как плененное животное. Я вернулась на свою позицию и, положив руки на ягодицы там, где начинались бедра, сказала:

– А теперь расслабься.

Он резко приподнялся на руках и посмотрел на меня с тревогой:

– Что?

– Я собираюсь измерить тебе температуру, Расти.

– Что… там! – Его голос дрожал, как у подростка.

– Конечно. Давай…

– Но почему вы не можете поставить в другом месте, вы понимаете… в рот, например…

Тыльной стороной левой руки я крепко шлепнула его по спине. Он дернулся и сник.

– Так быстрее, – холодно произнесла я, с удовольствием наблюдая, как покраснела кожа в том месте, где я приложилась рукой.

– Да, мэм. – Пораженный, он вновь лежал на столе, и я снова положила руки на его твердые ягодицы.

– Так, – сказала я. – Расслабь мышцы, – я чувствовала, как ягодицы медленно и неохотно расслабляются.

От волнения меня охватила дрожь. Признаюсь, это так. Мягко и осторожно я раздвинула ягодицы настолько, что стал виден сфинктер и все остальное.

Когда человек одерживает большую победу и получает, наконец, то, к чему стремился, он часто испытывает разочарование. К данному случаю это не относится. Меня раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, я боялась, что он окажется не чист – в отличие от многих любителей анального секса меня не привлекали фекалии, совсем наоборот. С другой стороны, если у него не все окажется в порядке, то унижение его будет полным. Как выяснилось, он мылся в душе достаточно тщательно. Сфинктер был похож на маленький бледно-розовый бутон чайной розы или, возможно, на мордочку котенка. Бронзовые волосы вокруг него отражали верхний свет, как перистые облака – лучи солнца на утренней заре. Единственное, что принесло разочарование, – это факт, что Расти оказался достаточно ловким, чтобы скрыть от моих глаз мошонку, и только густой пучок волос в области паха указывал направление, в котором она должна была находиться. Впрочем, достаточно того, что было видно.

Я вытащила из футляра термометр и деликатно прикоснулась к тому месту, которое до сих пор сохраняло невинность. Он вздрогнул всем телом – я подумала, что так, должно быть, содрогнулась Атлантида, прежде чем уйти под воду. Я приложила конец термометра к сморщенной коже. Он снова напрягся и, казалось, не дышал.

Теперь я действовала более стремительно. Я засунула палец в горячее плотное отверстие так глубоко, как только смогла. Должно быть, я достала до простаты, потому что он вдруг глухо вскрикнул, но ничего не сказал. Затем, намеренно или рефлекторно, он со всей своей молодой силой напряг мышцы и сжал сфинктер так, что на мгновение мне показалось, что он раздавит мой палец.

Свободной рукой я ласково пошлепала его по правой ягодице и скомандовала:

– Расслабься!

Он что-то пробормотал, что – я не расслышала, и снова ослабил сфинктер. Произведя таким образом первое насилие над девственным отверстием и заставив Расти корчиться от стыда, я убрала палец и поставила термометр. Тот сразу исчез из виду, поглощенный ягодицами, которые – хотя ноги и оставались слегка расставлены – сомкнулись тут же, как только я их отпустила.

Я снова взяла карту и стала заполнять список детских болезней. Ветрянка, корь, коклюш… Он шептал в ответ «да» или «нет» или «не помню». Закончив, я подвела итог:

– Вполне здоровый молодой человек.

Холодно-поощрительная манера, с которой я произнесла эти слова, была рассчитана на то, чтобы усилить его беспокойство; очевидно, это удалось, поскольку он так ни разу и не взглянул на меня, упорно предпочитая смотреть в стену напротив; он продолжал лежать в одном положении, плотно прижавшись подбородком к столу.

– Посмотрим, что там у нас, – я раздвинула ягодицы и медленно вытащила термометр. Разумеется, температура была нормальной, но я предпочла солгать:

– Я была права – у тебя жар. Ну, этим мы скоро займемся. А пока перевернись на спину.

Он повиновался, быстро подтянув спереди брюки и трусы; тем не менее пояс оказался дюйма на два ниже пупка: в том положении, в котором он находился, он не мог подтянуть штаны выше. В результате этих телодвижений на короткое время открылась опушка лобковых зарослей; короткое – потому что он тут же положил сверху обе руки, пытаясь спрятать добычу от глаз охотника.

Теперь, когда он лежал на спине, с голыми ступнями, грудь в испарине, он казался меньше, чем был на самом деле. Скорее юноша, чем мужчина, несмотря на хорошо развитый торс. Процесс унижения начался успешно. Он смотрел на меня с явной опаской.

– Разве еще не все?

– Мы должны следовать медицинской карте, – с загадочным видом я взяла из стаканчика деревянную ложку. – Открой рот.

Он открыл. Я прижала его язык, пока он не закашлялся, обратив внимание, в своей обычной манере, на белизну зубов и неестественно сильное слюноотделение, которое иногда сопутствует страху.

– Ты хорошо ухаживаешь за зубами.

Скупая похвала в стиле строгой няни, разговаривающей с ребенком.

– Твое тело тоже в хорошем состоянии. Я была приятно удивлена, обнаружив, что ты следишь за чистотой в тех местах, которые твои сверстники обычно оставляют без должного внимания, – незаметно я понизила его статус от мужчины к юноше и дальше к ребенку. Это триумф! Он был настолько ошеломлен таким переходом, что не смог ничего сказать в ответ, и только растерянно моргал.

– Положи руки за голову.

Он медленно повиновался, явно встревоженный тем, что мне стало видно по крайней мере полдюйма темных лобковых волос, неожиданно оказавшихся гораздо более жесткими, чем чудесная на ощупь растительность в других местах его тела. Прямо над пупком часто билась жилка; живот от дыхания подымался и опускался, как маленькие меха.

Я мягко положила руку поверх пупка. Завитки волос щекотали мою ладонь. Я чувствовала, как стучит кровь в его артериях. Ощущение власти было полным. Мне казалось, это я направляю ток его крови и по моей команде бьется его сердце. Я чувствовала, что могу все.

– Ты нервничаешь, Расти, – я решила его подразнить.

Он покраснел.

– Нет… нет, мисс Майра. Нисколько. Просто здесь жарко.

– И тебе не нравится осмотр.

– Ну, это как-то странно, знаете… – голос его срывался от напряжения.

– Что же тут странного?

– Ну, видите ли… Я хочу сказать, что женщина вроде вас делает все такое…

– Разве тебя никогда не осматривала медсестра?

– Никогда! – Попытка Расти вернуть мужественный образ была полностью нейтрализована, когда я неожиданным рывком сдернула вниз его трусы; растительность оказалась полностью на виду, но ничего больше, потому что под тяжестью его тела трусы затормозились в критическом месте.

Я очень тщательно ощупала его живот в разных местах, испытывая удовольствие от упругости мышц, проступавших под шелковистой кожей. Некоторое время я пальпировала прямо над лобком, сильно надавливая на каждую из двух артерий, что сходятся в паху. Но даже основание пениса мне было недоступно.

Затем я взяла специальный инструмент для определения толщины подкожного жирового слоя, по виду напоминавший щипцы для сахара. С расширившимися от страха глазами он наблюдал, как я захватила им кожу на животе, подтянула ее так высоко, как смогла, а затем резко отпустила.

– Отличная эластичность, – сказала я, больно ущипнув его за живот; он громко вскрикнул:

– Эй, ведь больно же!

Возвращение к детству было явным.

– Прекрати, ты ведешь себя, как ребенок! – Я мягко прихватила щипцами один из сосков. Он дернулся в сторону, пытаясь освободиться. Я действовала осторожно и постаралась не сделать ему больно.

Дальнейшими прикосновениями я стала поддразнивать бледный запавший сосок, заставляя Расти корчиться от мучительного наслаждения, которое это у него вызывало. Затем сосок выпрямился и напрягся. Я переключилась на другой, поигрывая золотистыми волосками вокруг, пока он не напрягся тоже. Глаза его затянулись поволокой; я нашла первую из его эрогенных зон и теперь исследовала и использовала ее (я не стала экспериментировать со сфинктером, ибо, как стало ясно при осмотре, это не возбуждало его, а скорее наоборот). Я взглянула на его трусы, дабы определить, нет ли там какого-нибудь шевеления, но ничего не заметила.

– Ты бы лучше снял брюки, – сказала я. – Ты совсем их помнешь.

– Да, правильно, – голос его снова сорвался,

– Поторопись! Мы не можем оставаться здесь всю ночь.

Он неуклюже сел и сдвинул брюки ниже колен, а я стянула их совсем и аккуратно повесила на стул.

Когда я снова повернулась к моей жертве, то с удивлением обнаружила, что Расти сидит на столе и поза его свидетельствует о намерении сбежать. Он ловко воспользовался тем, что я отвернулась, и подтянул трусы обратно в нормальное положение. Он сидел, свесив ноги к полу; руки, как щит, были сложены между ног, закрывая трусы; видна была только крепкая мускулатура. Он не хотел сдавать последний бастион без боя.

– Разве я велела тебе сесть? – холодно произнесла я.

– Но я думал, что вы все закончили, – дрожь в его голосе стала менее заметной, но весь он выглядел, как подросток, пытающийся избежать наказания.

– Я скажу, когда мы закончим. Ладно. Встань. Здесь. Напротив меня.

Он поднялся и замер в футе от меня. Так он стоял, неуклюже, скрестив руки впереди; на груди и плечах блестела испарина. Ноги у него были достаточно длинные, вполне пропорциональные, хотя мышцы ног выглядели более накачанными, чем остальные, – несомненно, результат игры в футбол. Он был так близко ко мне, что я могла чувствовать его тепло и естественный, природный запах его молодого тела.

– Вытяни руки вдоль туловища и постарайся по крайней мере стоять ровно. – Он повиновался. Мишень была прямо передо мной, на уровне моих глаз. Когда я уставилась на интересующее меня место, он нервно сжал ноги и переступил несколько раз. Его свободные трусы, к сожалению, всего лишь обозначали скрываемую под ними выпуклость, не давая возможности разглядеть что-либо более детально, обнаружилось, однако, что они спереди слегка подмочены.

– Посмотри! Ты замочил трусы, – я показала на влажное место, постаравшись не коснуться тела.

Он дернулся.

– Да, похоже. Я спешил.

– Юноши так неосторожны во всех этих делах.

Да, мы прошли большой путь: от работы кишечника до детского недержания – вот это прогресс! Я снова посмотрела в медицинскую карту.

– Ах, да! У тебя были когда-нибудь венерические болезни?

– О нет, мэм. Никогда!

– Надеюсь, ты говоришь мне правду, – с суровым видом я вписала в карту «нет». – Ты понимаешь, что у нас есть способы узнать.

– Честное слово, я вас не обманываю. Я всегда был осторожен… всегда.

– Всегда? И когда же ты начал вести половую жизнь?

– Когда? – Он смотрел на меня с глупым видом.

– Сколько тебе было лет?

– Тринадцать, наверно. Я точно не помню.

– Она была старше тебя?

Он кивнул.

– Это было в школе. Она была протестанткой, – добавил он ни к селу ни к городу.

– Это она тебе предложила?

– Да. Вроде того. Она пообещала, что, если я покажу ей, она покажет мне. Вы понимаете, детские игры.

– И тебе понравилось, что ты увидел?

– О да, – на его испуганном лице промелькнула улыбка.

– А ей?

Улыбка угасала, по мере того как он вспоминал ситуацию.

– Ну, она не жаловалась.

– Ты хочешь сказать, что ты был хорошо развит для своего возраста?

– Мне так кажется. Не знаю.

– Ты часто онанировал?

Он покраснел.

– Ну… иногда… я думаю, что все дети так делают.

– А сейчас?

– Сейчас? Нет. Зачем?

– Ты хочешь сказать, что Мэри-Энн достаточно тебя удовлетворяет?

– Да. И я ей не изменял.

– Сколько раз за ночь ты с ней бываешь?

Он сглотнул слюну.

– Это очень личное…

Я взяла щипцы и с силой ухватила его за правое бедро. Он вскрикнул. Когда он растирал покрасневшее место, его лицо выражало страх и упрек.

– Так будет всякий раз, когда ты не ответишь на мой вопрос.

Он почувствовал опасность.

– Думаю, я могу четыре или пять раз, но обычно у нас бывает раз-другой, потому что, видите ли, нам приходится вставать очень рано.

– Да ты просто жеребец, как здесь говорят.

– Ну, я не знаю… – он беспомощно развел руками.

– Скажи, как тебе кажется, твой пенис больше, чем у твоих ровесников, или меньше?

Он затрепетал, как жертва, преследуемая хищником.

– Господи, я не знаю. Я хочу сказать, откуда мне знать?

– Ты же видишь других парней в душе. В конце концов, ты спортом занимался.

– Не знаю, не обращал внимания.

– Но наверняка ты случайно мог видеть, – я смотрела прямо на потертую ткань, скрывавшую предмет моего расследования. Обе его руки дернулись, как если бы он хотел защититься.

– Мне кажется, я средний. Я никогда не думал об этом… честное слово.

Конечно, это была неправда, поскольку мне прекрасно известно, что подростков очень занимает и волнует сравнение себя с другими мужчинами.

– Ты необыкновенно скромен, – я говорила сухо. – Сейчас надо посмотреть, нет ли у тебя грыжи. Так что спусти вниз эти трусы.

– Но у меня нет грыжи, – пробормотал он. – Меня проверял этот тюремный врач в Мехико, и он сказал, что все в порядке в этом смысле.

– Лишний раз не помешает. Итак, если ты опустишь…

– Правда, у меня все нормально, – он был весь мокрый от пота.

– Расти, у меня такое впечатление, что по какой-то загадочной причине ты не хочешь, чтобы я исследовала твои гениталии. Что именно ты пытаешься скрыть от меня?

– Ей-богу, ничего! Мне нечего скрывать…

– Тогда почему ты так боишься, что я осмотрю тебя?

– Потому… потому что вы женщина, а я мужчина…

– Юноша, если быть точным…

– Пусть юноша, ладно, но все равно это нехорошо.

– Ты просто стесняешься.

– Конечно, я стесняюсь, вот так – перед дамой.

– Но я уверена, ты вряд ли стеснялся перед всеми этими девушками, которых ты – как там вы говорите – «трахал»?

– Но тогда все по-другому; когда вдвоем занимаешься любовью, все нормально.

– Когда трахаешься, – сказала я. Затем нахмурила брови, словно пытаясь найти выход из вставшей перед нами дилеммы. – Конечно, я должна уважать твою скромность. С другой стороны, мне надо закончить осмотр. – Некоторое время я молчала, затем сделала вид, что наконец-то нашла решение.

– Хорошо. Тебе не придется ничего снимать…

Он вздохнул с облегчением… слишком рано.

– Однако мне придется каким-то образом пропальпировать каждое яичко, как требуется для осмотра.

– О-о! – Разочарование и смятение.

– Надеюсь, ты согласен, что это разумный компромисс.

На этой оптимистической ноте моя правая рука проникла внутрь. Он чуть не взвился, когда мои пальцы скользнули вниз по его ноге. Тепло тела в паху ощущалось гораздо сильнее, чем на бедре. Волосы были мокрыми от пота.

Осторожно я взяла в руку его левое яичко. Оно оказалось необычно большим и твердым на ощупь, хотя в мешочке еще оставалось место, должно быть, из-за общего перегрева. Я нежно ласкала пальцами драгоценного врага, ныне находящегося в полной моей власти. Я взглянула вверх и увидела, что зрачки Расти расширились, как от боли. Да, я сделала ему больно. Я оставила яичко и продвинула пальцы дальше, пока не дошла до паховой полости, из которой оно когда-то в детстве по наивности вышло в мир. Я заправила его в полость. Расти застонал. У него начались позывы к рвоте. Вместе с ними я ощущала и другие симптомы ущемления мошонки, в частности прерывистое дыхание… При очередном позыве я увидела, что ему действительно плохо, и, отпустив яичко в нормальное положение, убрала руку.

– Господи Иисусе, меня чуть не вырвало, – прошептал он.

– Извини. Но я должна была проделать все, как полагается. Я буду поосторожней.

Снова моя рука оказалась внутри и нащупала другое, правое, яичко, которое оказалось несколько меньше левого. Поскольку я действовала бережно и деликатно, мой большой палец только немного заблудился и задел что-то толстое и неясное, вырастающее из жестких волос. Расти дернулся, но продолжал терпеть страдания от моих рук. Правое яичко я так же отправила на его старое место и держала там до тех пор, пока Расти не стало тошнить. Я дала яичку возможность упасть и убрала руку.

Расти глубоко вздохнул:

– Надеюсь, это все.

– Думаю, что так, – я сделала вид, что изучаю карту.

Вдохнув еще раз, он сел в кресло напротив и неловко стал надевать носок; тонкая ткань рвалась, через дырки виднелись пальцы.

Я наблюдала за ним.

– Ты очень неуклюжий.

– Да, мэм, – согласился он, быстро натягивая другой носок. Он старался не противоречить, настолько сильно он хотел поскорее исчезнуть.

– О, один вопрос мы забыли, – я просто излучала заботливость. – Тебе делали обрезание?

Ботинок выпал из его рук. Он быстро сдвинул бедра и подтянул трусы.

– С какой стати? Нет, конечно.

– Я слышала, некоторые поляки делают, – я сделала отметку в карте. – Верхняя плоть свободно открывается?

– Ну, конечно! – он покраснел как рак. – У меня все в порядке. Правда. Мэри-Энн ждет.

– Не так быстро, – холодно сказала я. – Я не давала тебе разрешения одеваться.

– Но я думал, мы закончили… – голос его звучал жалобно.

– Я тоже. Но то, что ты вскочил как ошпаренный, вызывает у меня сильные подозрения.

– Подозрения?

– Да. Сначала ты упросил меня не проводить осмотр на предмет венерических заболеваний, а сейчас вдруг заторопился одеваться, как только вопрос снова коснулся твоего пениса. Расти, это очень, очень подозрительно.

Когда до него дошло, к чему клонится дело, его голубые глаза наполнились слезами.

– Ради бога, мисс Майра. Поверьте, я абсолютно здоров.

– Нам придется побеседовать об этом с Мэри-Энн. Видишь ли, ты можешь очень сильно подвести ее из-за своей неосторожности.

– Клянусь богом, я здоров. Мне даже делали реакцию Вассермана в тюрьме… – нервно залепетал он.

– Не сомневаюсь. И каков же результат?

– Спросите у мистера Мартинсона, у меня полный порядок, на все сто.

– Мистера Мартинсона здесь нет, так что, честно говоря, я не вижу, как мне закончить осмотр без этого. Пожалуйста, встань прямо и опусти трусы.

– Пожалуйста, прошу вас, не надо… – его голос снова сорвался.

– Делай, как тебе говорят.

Ледяные нотки в моем голосе подействовали, и он медленно, как человек, отправляющийся на казнь, или как школяр, которому грозили розги, поднялся, слегка приспустил трусы и молча замер передо мной.

– Подойди сюда.

Он остановился на расстоянии нескольких дюймов от того места, где я сидела; он был так близко, что мои колени чувствовали тепло его ног.

– Что ж, посмотрим, какой ты жеребец на самом деле.

– Пожалуйста… – прошептал он. – Я не хочу. Это нехорошо.

Я демонстративно взялась за эластичный пояс трусов и стала медленно-медленно опускать их все ниже, наслаждаясь каждой стадией пожиравшего его стыда. Первый взгляд был обнадеживающим. В основании пенис выступал из пучка бронзовой растительности под углом почти сорок пять градусов – залог жизненной силы. Толщиной он был больше дюйма, а это всегда хорошо, кроме того, посередине отчетливо была видна большая голубая вена – тоже многообещающий знак. Дальнейшее продвижение открывало картину мужских достоинств Расти. Я опустила его трусы до пола.

Я посмотрела ему в лицо. Глаза были закрыты, губы дрожали.

Затем я осторожно осмотрела объект моей долгой и трудной охоты, завершившейся наконец пленением зверя. Вспомнилась фраза Майрона: «Одна картошка без мяса». Яйца у Расти были необыкновенно большими и внушительными, одно поменьше другого; они по-бычьи свободно свисали в мошонке. Это было то, что надо. Что касается пениса, то нельзя сказать, чтобы тут меня ждала удача – он был коротким, и стало вполне понятно, почему Расти так не хотел, чтобы я его видела. С другой стороны, и головка, и основание были необыкновенно толстыми, а, как говорил Майрон, по толщине, а не по длине вы можете оценить размер, который будет при полной эрекции. Сквозь мертвенно-белую кожу просвечивали несколько не очень отчетливых вен; верхняя плоть закрывала головку полностью, собираясь спереди в розовый бутон, такой же, как у сфинктера, обследованного мною недавно.

– Боюсь, Расти, ты не лучший экземпляр в конюшне. Бедная Мэри-Энн. Это инструмент юноши, а не мужчины.

Это замечание, как и следовало ожидать, сильно уязвило его.

– Она не жаловалась, – огрызнулся он. При этом яички поднялись вверх, как бы стремясь в укрытие на случай битвы, а пенис предательски съежился, прячась в кустах.

– Теперь ты мне скажешь, что главное не размер, а то, как ты это делаешь, – за словесной атакой последовала физическая: я крепко сжала пенис в руке.

Он не осмеливался ни двинуться, ни сказать что-либо, ни даже закричать. Он был полностью подавлен, и именно этого я и добивалась. Попутно я подтвердила старую теорию, по которой «нормальному» самцу доставляет удовольствие обнажаться перед самкой, которая его привлекает, и наоборот, необходимость делать это перед самкой, которая ему не нравится или которой он боится, внушает ему ужас, словно то, что они узнают о нем, может магическим образом навредить ему и лишить его мужественности. Как бы там ни было, Грааль был, наконец, в моих руках, гладкий, теплый, мягкий.

Моя радость стала полной, когда, оттянув назад кожу, я открыла ярко-розовую головку, очень большую и прекрасно очерченную, дающую основания полагать, что ее обладатель (сам Расти стал уже просто придатком этой открывшейся реальности) окажется впечатляющим любовником. Он был потным, но чистым (я была так близко к нему, что чувствовала резкий, но не могу сказать – неприятный, запах его гениталий). Осторожно, но крепко я сжала то, что было у меня в руке. Он не издал ни звука, только с ужасом смотрел на то, как зажатая в моей руке головка наливается, словно летняя роза.

– Похоже, ты действительно в порядке. Все у тебя чисто, и тем не менее, боюсь, ты меня несколько разочаровал.

Пенис снова съежился в моей руке.

– Возможно, конечно, что ты еще растешь.

Унижение было окончательным. Он не нашелся, что сказать. Собственно, размер головки уже убедил меня, что сказанное мною только что – неправда, но тактика диктовала мне свое: я должна продемонстрировать презрение.

– Теперь посмотрим, насколько свободно двигается крайняя плоть. – Я сдвинула кожу вперед, потом назад. Он вздрогнул. – Теперь ты, несколько раз.

Он почувствовал облегчение, когда я отпустила его. Он очень неловко взял в руку свое достоинство, словно никогда раньше не касался этого странного предмета, столь любимого Мэри-Энн. Он сделал несколько неловких движений; каждый раз кожа частично закрывала головку. Он выглядел, как ребенок, опасающийся быть застигнутым за мастурбацией.

– Давай, давай, – подбодрила я. – Ты наверняка можешь делать это получше.

Он поменял хватку на ту, которую он, очевидно, использовал, когда был один. Его рука заработала быстрее, так, как работает какая-нибудь из тех машин, что качают нефть из-под земли, молоко от коровы или воду для полива. После нескольких минут интенсивного и ритмичного массажа я с некоторым удивлением заметила, что, хотя головка стала больше и темнее, ствол не изменился в размерах. Очевидно, он знал, как сдержать себя. Он продолжал еще минуту-две, в течение которых тишину нарушало только его тяжелое дыхание да звук трения кожи о кожу; затем он остановился.

– Вы видите, – сказал он. – Все работает, как надо.

– Но я не давала тебе команды остановиться.

– Но если я буду дальше… я хочу сказать… о господи, у мужчины тогда…

– Юноши, – поправила я.

– Юноша тогда…

– Что тогда?

– Ну, он становится… Он возбуждается.

– Так давай. Мне любопытно посмотреть, что нашла в тебе Мэри-Энн.

Не говоря ни слова, с решительным видом он снова взялся за дело и продолжал его какое-то время, сильно потея. Но полной победы мы не дождались. Кое-какое удлинение и утолщение имело место, но это явно было не все.

– Что-то не так? – ласково произнесла я.

– Я не знаю, – он сглотнул слюну, пытаясь выровнять дыхание. – Он не хочет… не получается… – он был раздавлен двойным унижением.

– У тебя часто бывают такие проблемы с Мэри-Энн? – я произнесла это с сочувствием, как Кэй Фрэнсис, и с теплотой, как Джун Элисон.

– Ни разу не было. Клянусь…

– Пять раз за ночь – и вот такое. Поистине, мальчишки – такие врунишки.

– Я не вру. Не знаю просто, что случилось… – Он возобновил свои действия с таким энтузиазмом, словно от успеха зависело все его будущее. Но бесполезно. В конце концов я велела ему остановиться. Я попробовала сама, использовав кое-какие легкие надавливания и поглаживания, которым меня научил Майрон… но все безуспешно.

Как ни странно, отсутствие эрекции, хотя и не входило в мои планы, создало неожиданную интригу: я настолько запугала свою жертву, что развенчание его легендарной мужской силы психологически зашло гораздо дальше, чем я первоначально намечала.

И вот, когда я увлеченно манипулировала с ним, он сделал долгожданный шаг, который мог привести, наконец, к завершению всей драмы, движимой священной страстью Майры Брекинридж.

– Вы… – начал он, глядя сверху вниз на меня и на увядшую розу в моей руке. – Вы хотите, чтобы я… ну, трахнул вас? – это было произнесено с такой решимостью, с которой достигший половой зрелости мальчик просит о первом поцелуе.

Я отшатнулась от него, словно в ужасе.

– Расти! Ты отдаешь себе отчет, с кем ты говоришь?

– Да, мисс Майра. Извините. Я не хотел оскорбить вас.

– За кого ты меня принимаешь? – В качестве аргумента я захватила его тяжелые шары в руку. – Это принадлежит Мэри-Энн, и никому больше, и, если я когда-нибудь узнаю, что ты играешь в эти игры с кем-либо еще, я позабочусь, чтобы мистер Мартинсон засадил тебя лет на двадцать.

Он побелел.

– Извините. Не знаю, как это у меня вышло. Я подумал, что может… то, как вы… то, что вы делали… Я, правда, прошу простить меня, – его слов почти не было слышно.

– Да, у тебя есть за что просить прощения, – я отпустила его; шары упали вниз и какое-то время качались, как пара маятников. – В любом случае, даже если бы я хотела, чтобы ты – как ты выражаешься – трахнул меня, совершенно ясно, что ты не смог бы это сделать. Ты какое-то недоразумение, а не жеребец.

Он вспыхнул, но ничего не сказал. Я приготовилась нанести коронный удар.

– Однако в качестве урока я трахну тебя. Это его доконало.

– Трахнете меня? Как?

– Вытяни руки вперед.

Он выполнил приказание, и я связала их вместе хирургическим жгутом. Не зря же я когда-то была медсестрой.

– Зачем вы это делаете? – беспокойство его возросло.

Указательным пальцем я ткнула его в мошонку, заставив вскрикнуть от боли:

– Никаких вопросов, мой мальчик.

Проверив, надежно ли связаны руки, я опустила смотровой стол так, что он стал на уровне двух футов от пола.

– Ложись, – приказала я. – На живот.

Заинтригованный, он сделал, как было сказано. Я прикрепила связанные руки к краю металлического стола. Как говорится, он был полностью в моей власти. Если бы я захотела, я могла бы убить его. В мои фантазии, однако, никогда не входило убийство или другое насилие, я не выношу крови, предпочитая причинять боль более утонченным способом, например, полностью разрушая представление человека о себе как о сексуальном триумфаторе.

– Теперь стань на колени.

– Но…

Сильный шлепок по ягодицам положил конец любым возражениям. Он стал на колени, сдвинув ноги и сжав ягодицы. Он напоминал пирамиду, в основании которой были голова и ноги в белых носках, а вершиной служил копчик. Я была готова к финальной стадии.

– Раздвинь ноги. Шире! – скомандовала я. С неохотой он раздвинул ноги так, что лодыжки вытянулись вдоль краев стола. Передо мной открылся вид, который нравился мне больше всего: тяжелая розовая мошонка, свисающая в промежность, а над ней под крестцом слегка поблескивает на свету сфинктер. Осторожно, стремясь не нарушить гармонию, я клала мазки на полотно, которого даже Мэри-Энн не доводилось видеть, не то что – осквернять.

– Что вы делаете? – голос был слабым, как у ребенка.

Начался настоящий террор.

– Запомни, ты должен полностью расслабиться. Иначе тебе может быть очень больно.

Затем я подняла кверху юбку, открыв закрепленный у меня на поясе искусственный пенис, который я выпросила вчера у Клема, притворившись, что хочу сделать с него слепок и использовать как подставку для лампы. Это весьма позабавило Клема.

Расти испуганно закричал:

– О нет! Ради бога, не надо!

– Сейчас ты узнаешь, что чувствует девушка, когда ты играешь с ней в мужчину.

– Господи Иисусе, вы разорвете меня! – голос дрожал от страха. Когда я стала приближаться к нему, держа пенис прямо перед собой, как сам бог Приап, он пытался освободиться от пут, но безуспешно. Тогда он пробовал сделать иначе: сдвинул ноги, дабы избежать проникновения. Бесполезно. Я снова раздвинула их и приставила свой таран ко входу.

На мгновение я заколебалась: отверстие было размером в десятицентовик, а муляж – дюйма два в толщину и около фута длиной, и я действительно могла поранить его. Но потом я вспомнила, что Майрон не задумывался о том, какие размеры имеет тот или иной объект, и решила, что то, что мог делать хрупкий Майрон, сделает пусть и неопытный, но крепкий Расти.

Я нажала. Розовые губы раскрылись. Головка вошла и остановилась.

– Не могу, – простонал Расти. – Я действительно не могу. Он слишком большой.

– Просто расслабься, и все будет в порядке. Не волнуйся.

Он попытался сделать, как нужно, и расслабиться, и головка вошла, хотя Расти даже задохнулся от боли.

Я торжествовала. Я отомстила за Майрона. Вся его жизнь, после того как он потерял невинность, приносила ему одни страдания. Сейчас я, Женщина-Победительница, уничтожала символ разрушителя (в лице Расти).

Удерживая Расти за бедро, я вдвигала дальше. Он кричал от боли.

Но я была неумолима. Я продвинулась еще глубже и надавила на предстательную железу; результат этого я обнаружила, потрогав в промежности: вне всяких сомнений, эрекция, которой он не мог одарить меня раньше, была достигнута. Размеры оказались вполне подходящими, а твердость – как у металла.

Но когда я двинула свое орудие еще дальше, пенис от боли опять стал мягким, а Расти снова закричал, умоляя меня остановиться; но словно одержимая, я гнала, гнала и гнала моего жеребца в запретную страну, вскрикивая от испытываемого мною своего рода оргазма и не обращая никакого внимания на прерывистые вопли Расти, усиливающиеся по мере того, как я проникала все дальше и все больше заполняла эту невинную плоть. О, это был священный момент! Я была одной из вакханок, одной из множества служительниц темного кровавого культа, я была сама как всемогущий и дикий бог, лишавший древних афинян человеческого достоинства. Я – вечная животворная плоть, я – источник жизни и ее разрушитель, я – сосуд, в который подчиненный моей прихоти мужчина отдает свое семя и свою кровь!

Кровь таки появилась. И сразу же мое возбуждение сменилось грустью и разочарованием. Я вовсе не хотела повредить эту слабую плоть, но так получилась, что я это сделала; когда я вытащила свое орудие, оно было алого цвета. Пока я, обмыв поврежденное место (как любящая мать), обрабатывала небольшой разрыв, Расти не пошевелился. (Как часто я проделывала это с Майроном.) Потом я отвязала его.

Он стоял потрясенный; на его лице было страдание. Пока я смывала следы насилия с инструмента и прятала орудие в сумку, он молча оделся.

Только после этого он произнес:

– Могу я идти?

– Да, теперь можешь, – я села за докторский стол и открыла эту записную книжку. Он был уже у двери, когда я сказала:

– Ты не хочешь поблагодарить меня за все мои хлопоты?

Он оглянулся, его лицо ничего не выражало. Еле слышно он пробормотал:

– Спасибо, мэм, – и вышел.

Вот так Майра Брекинридж одержала одну из величайших побед в истории ее пола. Победу, которая, однако, не может считаться полной, хотя я и стала единственной из женщин, ощутившей себя всемогущим божеством.

30

Я сижу за ломберным столиком. Из окна я вижу вращающуюся деву перед «Шато Мармон»; только сейчас она неподвижна. Нет электричества? Ремонт? Или решили ее наконец убрать? Вопросы принимают символическое значение, потому что для меня она – это Голливуд. Она не должна оставлять Стрип без присмотра.

Сегодня Расти не пришел на занятия. Если бы он появился, я была бы разочарована. Но меня обеспокоило, что не было и Мэри-Энн. Раньше она никогда не пропускала мои уроки.

Встревожившись, я позвонила мисс Клафф узнать, присутствовала ли Мэри-Энн на ее занятиях.

– Нет, о ней ни слуху ни духу. Но вы же знаете, каковы эти девушки. Может, у нее какие-то дела… – в трубке слышался заливистый смех мисс Клафф.

Я позвонила в общежитие девушек. Дежурная сказала мне, что Мэри-Энн не пришла ночевать и она уже сообщила об этом Баку.

Признаюсь, я не на шутку перепугалась. Расти рассказал ей? В это невозможно поверить. Мужская гордость (неважно, насколько она ущемлена) вряд ли позволила бы ему сделать это. Но он мог сказать ей что-то, что заставило ее покинуть Академию… и меня. Я вдруг представила их вместе в Мехико, накурившихся марихуаны и испытывающих невероятное блаженство. Эта картина повергла меня в уныние. Я постаралась подбодрить себя мыслью, что Расти состоит под надзором и не имеет права покидать Лос-Анджелес, а тем более пересекать границу.

Ничего не прояснилось и к тому времени, когда мне позвонили от Бака: он ждет меня в пять часов у себя. Когда в назначенное время я вошла, он выглядел очень довольным. Вместе с ним в кабинете был еще один тип типично калифорнийского вида: загорелое, ничего не выражающее лицо, светло-серые глаза и эта пошлая улыбочка, запечатленная на лице каждого, кто обречен жить у наводящих уныние волн Тихого океана. Просто удивительно, как на протяжении жизни всего лишь одного поколения все эти суровые протестанты из Новой Англии, несгибаемые переселенцы из Айовы и изобретательные нью-йоркские евреи превратились в совершенно однородную массу туземцев, что только и может существовать в этом влажном насыщенном миазмами климате, где мысли заменяются грезами, чувства притупляются, а индивидуальные отличия стираются настолько, что каждый есть все и ничего, мужчина – это женщина и наоборот, а все вместе есть нечто.

Этим типичным образчиком калифорнийского джентльмена, мечты и цели любого предместья Санта-Моники, был Чарли Флеглер-младший. Он одарил меня ослепительнейшей из улыбок и крепчайшим из рукопожатий. Затем по команде Бака он перешел к делу.

– Миссис Брекинридж, как вы понимаете, представляя интересы мистера Лонера, равно как и любого другого клиента, я должен – то есть мы должны – попытаться сделать так, чтобы ни одна деталь не осталась непроясненной, я хочу сказать, сделать так, чтобы наши позиции были кристально прозрачными.

Бак сложил ладони вместе, как бы аплодируя. Потом он произнес.

– Я полагаю, Майра, ты должна знать, что с отцом Чарли мы знакомы очень давно, еще с тех пор, когда он помог мне в скандале с телекомпанией.

– Надо сказать, мы ценим поручение мистера Лонера едва ли, чем любого другого частного лица, и не только из-за нашей старой дружбы, как говорит папа, но, главное, потому, что Бак Лонер – уважаемое лицо в этом городе, – голос Чарли Флеглера-младшего стал торжественным, как на похоронах, – пользующееся репутацией человека честного и порядочного.

– Ради Христа, – сказала я, без сомнения, тоном, который должна была использовать Маргарет Мид [28] в попытках извлечь что-либо осмысленное из фольклора своих полинезийцев, – кончайте болтовню и скажите мне, что за грязный трюк вы приготовили сегодня.

Лицо Бака передернулось болезненной гримасой. Чарли Флеглер-младший посмотрел на меня с удивлением. Я представила его на месте Расти прошлой ночью; видение доставило мне удовольствие, хотя недавние впечатления были столь велики и законченны, что повторение их, даже в фантазиях, было бы излишним. Я узнала, на что может подвигнуть меня моя природа, и, за исключением одного последнего штриха, я была удовлетворена.

– Никаких трюков, миссис Брекинридж! – молодой законник постарался изобразить, как он огорчен моими словами, однако лицо полинезийца может выражать только две эмоции: радость или недоумение. Он выглядел довольно глупо. – Я просто должен выполнять пожелания моего клиента и защищать его интересы. В данном случае угрозу для них представляют ваши притязания на половину собственности в Вествуде, которые вы выдвигаете, утверждая, что вы – вдова его племянника.

– Утверждая?

Радость наполнила коричневое тихоокеанское лицо, как если бы после долгого плавания ему предложили поджаренный плод хлебного дерева.

– Да, утверждая. Брачное свидетельство, которое вы представили нам, – бесспорно, подделка.

Я не была готова ответить на это обвинение так, как, полагаю, мне следовало бы. Игра теперь становилась в высшей степени сложной и опасной. Одно неправильное движение – и все превратится в химеру вроде зловещей десятиметровой танцовщицы перед моим окном.

– Мистер Чарли Флеглер-мдадший, и вы, Бак Лонер, брат Гертруды и дорогой шеф, я – наследница половины этой собственности, и я намерена получить ее. Так что даже и не думайте, что вам удастся отделаться от меня.

– Дорогуша, мы не пытаемся отобрать у тебя твое, – Бак казался грустным. – Ничего подобного нет и в мыслях, но мы должны быть уверены, что ты действительно имеешь на это право. Я хочу сказать, что, может, ты не совсем та, за кого себя выдаешь.

– Когда тебе было двадцать лет и вы жили в Филадельфии, Гертруда одолжила тебе двести долларов, чтобы заплатить за аборт дочери аптекаря, которую ты совратил, а потом отказался жениться.

Бак побелел. Полинезиец остался коричневым. Бак прокашлялся:

– Я не хочу сказать, что ты была недостаточно знакома с Гертрудой и ее парнем. Конечно, ты знала…

– Все дело только в одном, – вмешался Чарли Флеглер-младший, – вам следует доказать, что вы были женаты. Только и всего.

– Я докажу это, – я поднялась, чтобы уйти. Они тоже встали. По крайней мере нельзя сказать, что они недооценивают своего противника. – Доказательства будут представлены до конца этой недели. А я тем временем подготовлю список того, что ты должен Гертруде, и я рассчитываю на уплату всех долгов с учетом процентов. – Уходя, я хлопнула дверью.

Я только что позвонила доктору Монтагу в Нью-Йорк. Он пришел в смятение. Я была тверда.

– Рандольф, вы обязаны сделать это для меня. Вы обязаны сделать это для Майрона. Я не хочу на вас давить, но вы должны сделать это во имя той близости, которая возникла между нами троими в «Голубой сове». Мы сделали вас тем, что вы есть, равно как и вы сделали нас. И сейчас наступил момент истины.

– Кто наступил? – когда он нервничал, он часто переставал слышать других.

– Момент истины, настал момент истины – так теперь говорят журналисты, чтобы подчеркнуть важность происходящего. Сейчас надо принимать решение и нельзя делать вид, что вас это не касается. В момент истины я обращаюсь к вам не как к своему психоаналитику и зубному врачу Майрона, а как к нашему единственному другу. Вы должны вылететь завтра.

– Но, Майра… Я не могу. Ей-богу, вы обращаетесь ко мне на каждой новой стадии этого дела. Мне приходится таскаться по всем инстанциям снизу доверху, но у меня есть и другие пациенты, которые во мне нуждаются.

– Рандольф, я усилила нажим, – я отстегну вам десять процентов от того, что получу.

На том конце провода возникло подозрительное сопение. Потом доктор Монтаг прохрипел что-то похожее на «поддаться».

– Поддаться на что?

– Пятнадцать! – эхом донеслось от Манхэттена. – Я говорю, пятнадцать процентов – и завтра я в Лос-Анджелесе.

– Не будем торговаться. Пятнадцать процентов ваши. – Я хорошо знала этого человека. Много часов мы провели втроем, сиживая до закрытия в «Голубой сове», и у меня была возможность убедиться в необыкновенной жадности Рандольфа к деньгам и пирожным. Это была – и есть – самая яркая его черта.

Умело используя ее, я смогу

31

Жизнь продолжает поддерживать Майру Брекинридж в ее стремлении к уникальности. Когда я пишу эти строки, Мэри-Энн спит в моей постели (себе я постелила на кушетке). Сейчас уже далеко за полночь. Мы проговорили пять часов кряду. Никогда еще я не испытывала такого удовольствия. Прошлой ночью с Расти я пережила религиозный экстаз, сегодня – возрождение.

Я писала свои заметки, когда раздался стук в дверь. Я открыла. У входа стояла Мэри-Энн, бледная и растрепанная. В руках у нее была дорожная сумка с эмблемой «Пан Американ».

– Мисс Майра, мне нужно поговорить с вами. Вы – единственный человек, с которым я могу это сделать. – С этими словами она зарыдала, и я обняла ее, ощутив всю теплоту и округлость этого тела, так напоминавшего юную Лану Тернер.

Мэри-Энн была намного моложе и уязвимее меня, но удивительным образом я ощущала ее, как если бы это была моя мать; довольно странно, принимая во внимание наши отношения, в которых мне исторически была отведена роль мудрой, заботливой и руководящей стороны. Надо думать, что ненависть, испытываемая ко мне моей собственной матерью, сыграла положительную роль, раз я теперь оказалась способна чувствовать тепло другой женщины, к тому же – еще просто девочки. Надо хорошенько обсудить это с Рандольфом.

Рыдания скоро прекратились. Я налила стакан джину, и Мэри-Энн выпила все до дна; думаю, это поддержит ее.

– Расти опять уехал, – она села на кушетку и высморкалась. Ее ноги были не менее красивы, чем у Элеоноры Пауэлл в последней серии «Розали».

– Куда уехал? – я чуть было не сказала, что человек, находящийся под надзором полиции, не может уехать далеко, но вовремя спохватилась.

– Я не знаю. Это произошло вчера вечером, – она вытерла глаза.

– Да? – я не теряла спокойствия. – Вы виделись с ним вчера?

Она кивнула.

– Мы собирались поужинать вместе, но он сказал, что вы хотели его видеть в десять часов…

– Мне нужно было просто кое о чем поговорить с ним, – я произнесла это как можно более безразлично. – Сожалею, что назначила на такой поздний час и нарушила ваши планы, но я была так занята с мисс Клафф…

К счастью, визит Расти ко мне ее не интересовал.

– Он зашел за мной в двенадцатом часу. Я никогда раньше не видела его в таком состоянии…

– Странно, – я добавила официальности в голосе, – он выглядел вполне бодро, когда уходил. И он очень благодарил меня за помощь.

– Я знаю, вы добры к нему. Он ничего про вас не говорил. Он стал придираться ко мне – ни с того ни с сего, я рассердилась, и тогда он сказал, что, может, мне лучше вернуться в общежитие и побыть одной. Он сказал, что его, – она запнулась, потом продолжила, – тошнит от меня, тошнит от женщин и он хочет, чтобы его оставили в покое.

– Тошнит от тебя или вообще от женщин? – это был ключевой момент.

– Я не помню точно, как он сказал. Я растерялась. От всех, мне кажется.

Похоже, я сделала свое дело лучше, чем мне казалось.

– В завершение всего он сказал, что плохо себя чувствует, что потянул мышцу или что-то в этом роде, что ему больно сидеть… не знаю, выглядел он ужасно. Но когда я сказала, что договорилась о встрече для него, он немного повеселел.

– Какой встрече?

– Вы не рассердитесь на меня? – она была такой юной, такой трепетной и беззащитной, что мне захотелось обнять ее.

– Конечно, нет, дорогая, – я была сама Дженет Гейнор. – Я никогда не стану на тебя сердиться.

– Вы настоящий друг, – она слабо улыбнулась. – Ну, в общем, Летиция Ван Аллен пригласила нас обоих к себе в Малибу, в Колони.

Я выпрямилась. Меня Летиция ни разу не пригласила в свой дом, и тогда выходит, что все это время я была для нее просто поставщиком жеребцов. Теперь же, сама того не подозревая, в ее ловушку угодила Мэри-Энн.

– Каким образом вы получили это приглашение?

– Ну, я была у нее в конторе, и мы говорили о предстоящем посещении компании звукозаписи, и тогда, я не помню как, разговор перешел на Расти, и она попросила показать его фотографию, и я показала ту, что всегда ношу с собой, и она сказала, что он очень красивый и что у него есть задатки звезды, и я спросила, не захочет ли она встретиться с ним, и… о, я знаю, вы не хотели, чтобы он говорил с ней до июня…

– Было бы лучше сделать это после выпускного спектакля на нашем телевидении. Как бы там ни было, что сделано, то сделано. Итак, вчера вечером ты потащила его в Малибу.

Она потерянно кивнула.

– Там было человек десять, все такие богатые и преуспевающие. Даже звезды. Знаете, один из тех, кто снимается в этом сериале Си-би-эс, «Прилив». Он был великолепен, но сильно напился. Летиция вовсю суетилась вокруг Расти, а Расти грубил ей как только мог, да и другим тоже. Я никогда его не видела таким.

– Возможно, у него было что-то свое на уме.

– Наверное, что-то было, потому что, знаете, он вдруг поднимается и говорит мисс Ван Аллен: «Пора кончать. Это не мой репертуар». И с этими словами уходит. Без меня. Мне никогда не было так стыдно и больно. Но мисс Ван Аллен успокоила меня, сказала, что не сердится на Расти, и посоветовала мне, поскольку уже очень поздно, остаться у нее. Я так и сделала, хотя поспать мне не удалось, потому что тот красавчик с Си-би-эс всю ночь барабанил в мою дверь.

Я налила ей еще джина; она снова выпила. Состояние ее улучшилось.

– Сегодня я позвонила Расти домой, но там сказали, что он не приходил ночевать, и тогда я позвонила в Академию и узнала, что он не был ни на одном занятии. Я испугалась, что его убили или что-то еще, и позвонила в полицию, но никакой информации о нем там не было. Я весь вечер прождала его звонка в общежитии, и, когда стало ясно, что он не позвонит, я пришла сюда… – ее голос снова задрожал.

– Ты правильно поступила. И я хочу, чтобы ты оставалась здесь, пока все не уладится.

– Вы так добры, мисс Майра!

– Пустяки. И не беспокойся насчет Расти. Ничего с ним не случилось. Может, у него плохое настроение из-за того, что с ним произошло, – и я подробно рассказала ей о мексиканских приключениях Расти. – Ты понимаешь, он теперь под надзором полиции, и его куратор должен всегда знать, где он. Так что, если Расти действительно исчез, Дядюшка Бак и я узнаем об этом первыми.

Мэри-Энн нахмурилась, стараясь переварить то, что я ей сказала. Я дала ей еще джина, который она выпила так, словно это был ее любимый напиток «Сэвен-ап».

– Он обещал мне, что никогда не будет встречаться с парнями, с которыми он водился раньше.

– Ну, знаешь, он ведь еще молод. Пусть делает что хочет. Разумеется, оставаясь в ладах с законом.

С неожиданной решительностью она запротестовала, качая головой.

– Я сказала ему: или они, или я.

– Не сомневаюсь, он выберет тебя. – Я начала плести новую сеть. – Не волнуйся! Приляг и отдохни, а тем временем мы немного поболтаем.

Она благодарно улыбнулась в ответ и растянулась на кушетке.

Я не собиралась просто сидеть возле нее и глазеть на ее великолепную грудь, вдвойне привлекательную для меня, поскольку это было то, что любил Расти. Совершив насилие над его мужским достоинством, я вознамерилась теперь совратить его девушку. Это положит конец амбициям и высвободит божественное начало.

Мы говорили обо всем. Она была сильно влюблена в Расти, хотя то, что случилось накануне, и то, что рассказала ей я, потрясло ее. Она была только три раза влюблена, и всегда это были мужчины. Лесбиянство вызывало у нее отвращение, хотя после четвертой порции джина она призналась, что ей очень хорошо со мной, что она чувствует себя в безопасности и что, по ее мнению, в определенных обстоятельствах женщина может внушить чувство привязанности другой женщине.

Наконец, я провела ее, слегка опьяневшую, в спальню и помогла раздеться. Ее груди оказались лучше, чем у Ланы Тернер в «Будут помнить». Ровные и белые, с большими розовыми сосками (показавшимися мне увеличенной версией сосков Расти), они имели совершенную форму-во всяком случае, то, что мне удалось увидеть, поскольку она очень быстро накинула ночную сорочку и только затем сняла трусики, скрыв от меня место сексуальных манипуляций Расти, где он проводил столько времени (но никогда не будет впредь, если я добьюсь своего).

Мысль о том, что скоро я узнаю все интимные подробности ее тела, настолько взволновала меня, что я не решилась обнять ее на прощание, ограничившись воздушным поцелуем от двери, закрыв которую я кинулась к телефону и позвонила мистеру Мартинсону, разбудила его, чем он был явно недоволен. Мартинсон сообщил мне, что Расти решил уйти из Академии и наняться на работу в фирму по продаже импортных автомобилей на Мелроуз-авеню; когда же я спросила, где Расти живет, мистер Мартинсон ответил, что это не мое дело. Не стоит уточнять, куда я послала его после этих слов, прежде чем повесила трубку.

Нужно придумать, как преподнести все это Мэри-Энн. Тут требуется какой-то сильный ход, потому что ни при каких обстоятельствах нельзя допустить, чтобы их любовные отношения возобновились. Этому положен конец.

Чудесное предзнаменование! Я взглянула в окно и увидела, что огромная фигура снова вращается вокруг своей оси, прекрасная и всемогущая, как божество!

32

Доктор Монтаг сидит на кушетке и читает описание того самого вечера с Расти. Я сижу за ломберным столом, пишу эти строки и жду его комментариев. Завтра мы встречаемся с Баком и его адвокатами. На юридическом языке это называется «окончательным урегулированием спорных вопросов».

Рандольфа едва видно из-за клубов дыма от его трубки. Он хмурится. Полагаю, он меня осуждает. Он единственный способен понять то, что я сделала. Он выглядит, как настоящее чучело. Он, по-видимому, воображает, что находится на Гавайях. На нем пестрая рубашка навыпуск и потертые черные брюки, а также

33

Рандольф вернулся к себе в отель немного вздремнуть: он еще не освоился с разницей во времени, а завтра надо быть в форме. Мы договаривались о двух линиях поведения – та или иная должна-таки сработать.

Описание моего триумфа не очень ему понравилось; собственно, это и мне не слишком нравится. Разговор протекал в таком плане.

– Следует ли понимать, что все это произошло на самом деле? – пепел упал на страницу, и я выхватила ее из его рук. У Рандольфа какая-то странная трубка, из нее вечно сыплется пепел; впрочем, дело скорее всего в самом курильщике: похоже, Рандольф и выдыхает дым через трубку.

– Именно так, – сказала я. – По крайней мере вы должны признать, что я описала все очень подробно, все как было, черным по белому, раз и навсегда, каждую деталь, каждый волос, каждый вздох.

– Вы хорошо изобразили оболочку, это да, – дым от его трубки образовал между нами завесу. – Но это только его шкура, вы не показали Расти изнутри.

– Я не показала, дорогой Рандольф, того, чего я не знаю. И в определенном смысле это предупреждение каждому, кто делает вид, что знает другого изнутри; разумеется, речь не идет о патологоанатомах. Единственное, о чем мы можем иметь хоть какое-то представление, – это оболочка, и ее я знаю теперь лучше, чем он сам.

– Возможно, возможно, – с сомнением произнес Рандольф.

– По сути, – я продолжала импровизировать, – смысл имеет только то, что видишь. Например, после вашего ухода я могла бы записать, что вы выглядели встревоженным, но это были бы всего лишь мои ощущения, которые, возможно, не имеют ничего общего с тем, каково было ваше настроение на самом деле. В интересах точности я должна была бы просто написать, что, когда вы читали мои записки, у вас на лбу между бровями пролегли две складки, что довольно необычно, поскольку…

– Мой встревоженный вид не есть всего лишь твои ощущения. И коль мы уж заговорили на эту тему, каждый человек в большей или меньшей степени способен догадываться о мыслях и чувствах другого, хотя бы в однозначных ситуациях. В данный момент я испытываю определенное беспокойство за этого молодого человека. По-мужски я ему сочувствую; в конце концов это чрезвычайно неприятно – быть изнасилованным в анус, и я думаю, что мы оба знаем, что он чувствует себя несчастным, независимо от того, сказала вам об этом его оболочка или нет.

– Согласна, и именно поэтому я не только записала, что он говорил, но и попыталась показать, что он чувствовал. Хотя я понимаю, что моя интерпретация в лучшем случае субъективна, а в худшем – ошибочна. Я хотела сбить с него спесь и унизить его, и я считаю, что его стоны и крики – это показатель его страха и унижения.

– Без сомнения, так и есть. Но нельзя полностью исключить возможность того, что, наоборот, он получил от всего этого удовольствие.

– Если, не дай бог, это так, я буду считать, что дело всей моей жизни провалилось, – я говорила совершенно серьезно. Я никогда не была более серьезной.

– Или имело такой успех, который ты пока еще не осознаешь. Как бы там ни было, его подружка живет с тобой, верно?

– Да, она сама пришла. Из всех, кого она знает, она обратилась ко мне. Ирония судьбы.

И большая радость для меня!

– Так она знает, что ты сделала?

– Конечно, нет!

– И что будет, когда она узнает?

– Я не собираюсь говорить ей. Что же касается Расти, то совсем не обязательно обладать ученой степенью в психиатрии (Рандольф поморщился, у него был всего лишь диплом магистра по психологии), чтобы понять, что он никому никогда не расскажет, что с ним произошло.

– Может, и нет, – его трубка опять вспыхнула; выпавшая искра прожгла ковер. – А ты не боишься, что он захочет отомстить за то, что ты с ним сделала, особенно если он, как ты полагаешь, вполне «нормальный»?

– Отомстить?

– Да. Совершить физическое насилие. Сделать с тобой то, что ты с ним сделала.

– Изнасиловать? Маловероятно. Он очень напуган. Нет, думаю, я его больше не увижу, особенно из-за Мэри-Энн…

С большим вниманием Рандольф выслушал мой красочный рассказ о том, как я планирую соблазнить Мэри-Энн и замкнуть, таким образом, круг.

– Круг? Какой круг?

– Оправдание Майрона, – я выразилась точно. Я всегда тщательно продумываю все, что говорю или делаю, в отличие от Рандольфа, который, несмотря на все свои глубокомысленные ужимки и подтексты, руководствуется исключительно эмоциями. – Совершив то же, что делали с ним, я возвышу его или представление о нем – и таким образом отомщу за него…

– Отомстишь? Как это? Насколько я понимаю, Майрона вряд ли можно считать жертвой. Скорее наоборот.

– Нет, он был жертвой. Теперь я это понимаю. Но не важно, кем он был на самом деле…

– Изумительный человек…

– Перестань! – я почувствовала себя глубоко уязвленной, как это бывало всегда, когда я видела, что Рандольф обожает Майрона, а меня в глубине души не выносит.

– Ну-ну, не надо переносить это на себя. Когда я восхищаюсь Майроном, я нисколько не умаляю твоих достоинств.

– Тебе так кажется. Ну ладно, после того, как я осуществлю совращение, я освобожусь от всего, что связано с Майроном, сниму с него все обвинения и отомщу за все обиды. Этим я покончу с прошлым и стану новым человеком. Совершенно новым. Новая женщина по имени Майра Брекинридж станет уникальным явлением во вселенной.

– Кем же и чем ты намерена стать?

Я говорила долго и страстно, но, как обычно, мои слова мало что сказали Рандольфу; он остался при своем обычном мнении, что у меня нет четкого представления о себе самой и что все мои фантазии – это позывы неудовлетворенной плоти.

Я хочу быть свободной и не похожей ни на кого другого.

Тут Рандольф удалился, намереваясь после небольшого отдыха отправиться в Диснейленд. Я же осталась, чтобы все это записать. Я вдруг почувствовала себя совершенно разбитой. Почему?

Зазвонил телефон.

34

То была Летиция. Она позвонила как раз вовремя.

– Расти живет со мной. Он сейчас дома, на берегу.

– Летиция! – это все, что я могла сказать. Даже в самых диких мечтах я не связывала вместе две эти фигуры, особенно после того, как Мэри-Энн рассказала о поведении Расти в ту знаменитую ночь.

– Нет слов, Майра, вы действительно знаете, как их отыскать. Высший класс! Лучший кобель из всех, что мне когда-либо попадались, а надо признать – и тут слухи полностью соответствуют действительности – Летиция Ван Аллен посетила не один загон.

Я подумала о мягком розовом предмете, по-детски съежившемся у меня в руке во время осмотра Расти.

– Он на самом деле лучший кобель из всех?

– Самый лучший, и я очень благодарна вам. Когда я увидела, что вы подбили эту его подружку привести его ко мне в дом, я сказала себе: «Майра Брекинридж – настоящий друг!»

Я была очень удивлена, хотя и порадовалась, что мои действия бросили Расти в объятия Летиции.

– Я, разумеется, знала, что вам приятно будет встретиться с ним, держалась нейтрально, не собираясь затрагивать тот факт, что я просила помочь Мэри-Энн, а не Расти.

– У него есть все, что я люблю! – Летиция хохотала в трубку. – Когда я его увидела, я сказала себе: «Летиция, это то, что тебе надо!»

– Но Мэри-Энн сказала, что он вел себя отвратительно.

– Чепуха! Это как раз то, что мне нравится. Он был мрачный, хамоватый, все время ухмылялся…

– Могу себе представить, – сказала я с тайным удовлетворением.

– Он всем наговорил гадостей, а уходя, заявил, что скоро я его увижу снова. Так и произошло. На следующий день он пришел в контору и извинялся, по-прежнему мрачный, конечно, но явно стараясь исправить впечатление… он сказал, что поссорился с девушкой, и спросил, нет ли у меня работы для него. Я сказала, что вполне возможно, и внесла его в список «молодых талантов». Потом я позвонила в «Мэддокс Моторс» и договорилась о месте механика. Он был очень мне благодарен и выказывал свою благодарность и так и эдак. На моей старой кровати с балдахином, покрывало с которой уже никогда не привести в прежний вид.

– Он вправду такой замечательный? – Удивительно, что Расти так повел себя после преподанного ему урока.

– Я думала, Майра, что я умру. Такого я еще не встречала. Он разметал меня по кровати и трахал раз за разом. Меня, Летицию Ван Аллен. Я до сих пор вся в синяках и совершенно счастлива, и все благодаря вам.

– Вы преувеличиваете, – компенсация за причиненные мной страдания, которую Расти получил с Летицией, приведет в восторг Рандольфа. – А как насчет… что он говорил по поводу ухода из Академии? Обо мне он что-нибудь говорил?

– Ни слова, за исключением того, что его тошнит, когда с ним обращаются, как с ребенком, и что он хочет работать. И он совсем не хотел говорить о вас. У вас с ним что-нибудь было?

– Нет, ничего в обычном понимании. А что он говорит о Мэри-Энн?

– Поэтому-то я и позвонила вам. Он чувствует себя виноватым. Так что давайте напрямую: я хочу удержать его как можно дольше, хотя вряд ли это удастся; рано или поздно он захочет устроить свою жизнь и упорхнет с какой-нибудь смазливой птичкой, оставив Летицию в ее берлоге. Но пока же я хочу, чтобы он принадлежал мне. Как бы нам удержать Мисс Певицу подальше от моего дома?

Я в точности объяснила ей, как это можно сделать… и как будет сделано сегодня! Рассыпаясь в благодарности и уверяя в вечной дружбе, Летиция повесила трубку.

35

И опять три часа ночи. Радость и отчаяние смешались во мне; как загипнотизированная, я смотрю на вращающуюся фигуру, впервые осознавая, насколько должно быть одиноко ей здесь, десятиметровой, обожаемой, но нелюбимой, совсем, как я.

Когда Мэри-Энн вернулась с занятий, я предложила прокатиться в арендованном мною «Крайслере» вдоль побережья и посмотреть закат. Было похоже, что идея ей понравилась. Хотя мысль о Расти явно не давала ей покоя, она ни разу не упомянула о нем, пока мы ехали по Тихоокеанскому шоссе. Был час пик, и мы едва продвигались, зажатые со всех сторон автомобилями, заполнившими береговую полосу между серой унылой водой и коричневыми оползающими холмами, грозящими навсегда снести дома в море. Негостеприимная местность. Мы колонизировали луну и стали лунатиками.

Чтобы развлечь Мэри-Энн, я разыграла целую сцену из фильма «Брак – дело личное». Это в самом деле ее позабавило, особенно когда я процитировала ей Паркера Тайлера. Мы сошлись во мнении, что его толкование этого знакового фильма просто замечательно.

Как только размытый красный диск солнца опустился в грязновато-коричневое море, я словно невзначай свернула на частную дорогу, ведущую в Малибу, и дальше наш путь проходил мимо богатых вилл, расположившихся между дорогой и морем. Во многих из них обитали звезды первой величины.

– Но здесь же живет мисс Ван Аллен! – До этого момента Мэри-Энн безучастно скользила взглядом по окрестностям, погруженная во внутренний диалог с Расти даже тогда, когда я рассказывала о Джеймсе Крейге и великом времени.

– Разве? Где? – я на самом деле не знала, в каком именно доме живет Летиция.

Мэри-Энн указала на обшитый деревом дом в провинциальном стиле. – В таком случае почему бы нам не заглянуть к ней на минутку?

– Нет, нет! Я не могу. После того случая… После того, как Расти так с ней разговаривал. Нет, мне неудобно.

– Ерунда, – я остановилась напротив дома. Уже почти стемнело. – Я уверена, что она давно простила его. Она привыкла иметь дело с артистическими натурами. В конце концов это ее бизнес.

– Но Расти вел себя просто ужасно, а я выглядела так глупо.

– Да ладно, не стесняйся! Пошли! – Я взяла ее за руку, подвела к двери и позвонила. – Кроме того, это будет полезно для твоей карьеры.

На этот аргумент возражений не было. Из дома доносилась музыка – записи Бенни Гудмена (несомненно, что по духу Летиция принадлежит к тому же поколению, что и я). Тем не менее реакции на звонок не последовало.

Мэри-Энн вздохнула с облегчением:

– Ее нет. Пойдемте.

– Но я слышу музыку. Заходи, – я открыла входную дверь и втолкнула испуганную Мэри-Энн в большую темную комнату окнами на море. В центре комнаты, четко выделяясь на фоне последних лучей уходящего дня, танцевали две слившиеся друг с другом фигуры.

В соответствии с планом я включила свет. Летиция и Расти отскочили друг от друга; они были в купальных костюмах (поразительно напоминая Гарфила и Кроуфорда в «Юмореске»).

– Что за черт, – воскликнула Летиция, изображая испуг.

– Дорогая, прости ради бога! – я разыграла смятение.

Мэри-Энн и Расти были в шоке; правда, если у Мэри-Энн это вызвало боль, то Расти явно рассвирепел.

Первой пришла в себя Мэри-Энн. Дрожащим голосом она спросила:

– Где ты был?

Но Летиция не дала ему ответить:

– Ну-ка, детки, давайте выпьем чего-нибудь хорошенького. – Она прошла через комнату к бару, расположенному в углу напротив окна, сразу потемневшего после того, как зажегся свет.

Расти впился взглядом в Мэри-Энн. На меня он даже не посмотрел.

– …А потом, – спокойно продолжала Легация, – мы сможем сесть и обсудить все, как взрослые люди, – Бэтт и Мириам из «Старого знакомого». – Кому что налить? – Никто не ответил.

Мэри-Энн повторила вопрос:

– Где ты был все это время?

Голос Расти прозвучал отчетливо и резко:

– Что ты делаешь рядом с ней! – Он бросил на меня взгляд, полный ненависти.

– Майра – мой друг, – робко проговорила Мэри-Энн.

Летиция глотнула виски и хриплым голосом сказала:

– Расти побудет здесь, пока я не подготовлю договор с «Фокс» на этот новый сериал. Ты уверена, что не хочешь выпить, дорогая? А вы, Майра?

– Ты живешь с этой женщиной? – Мэри-Энн была все еще не в состоянии оценить ситуацию.

– Ну, дорогая, не надо так огорчаться, – постаралась утешить ее Летиция. – У нас с Расти общие дела, но поверь, ни он, ни я не хотели причинить тебе боль. – Она налила Расти виски, которое он выпил залпом, по-прежнему не отрывая глаз от Мэри-Энн. – И знаешь, он как раз сегодня собирался тебе все рассказать, но я подумала, что надо еще подождать. Теперь вот все открылось.

– Это я во всем виновата, Летиция, – я изобразила смирение. – Во всем.

– Нет, дорогая. Перестаньте себя винить. Может, это и к лучшему. Лично я предпочитаю, чтобы все было в открытую. Такая уж я есть. И поэтому с гордостью заявляю, что люблю Расти и счастлива, что он любит меня!

Мэри-Энн с рыданиями кинулась к машине. Расти попытался было последовать за ней, но руки Летиции обвили его, и он не смог пошевелиться.

– С ней будет все в порядке. Майра за ней присмотрит.

Расти остался на месте и больше не делал попыток догнать девушку.

Потом Летиция повернулась ко мне. Она была великолепна, все выдавало в ней прекрасную актрису в стиле Френсис Ди или Анны Дворак. Она взяла меня за руки и поцеловала в щеку.

– Будь добра к ней.

– Да, Летиция. Непременно. Я знаю.

– Когда она повзрослеет, она поймет, как все это случается. Поймет, что мы все – только глина в руках великого и всесильного ваятеля, – метафора была не самая изящная, но посыл абсолютно верный. – Расти и я нужны друг другу. Так бывает. Мужчина, женщина… Что еще? Это судьба. – Она выпустила мои руки. – Спокойной ночи, Майра.

Я попрощалась и шагнула за Мэри-Энн в темноту. Она сидела в машине и плакала. Я, как могла, старалась поддержать ее, что давалось мне нелегко, поскольку движение на бульваре Сансет было напряженным и приходилось все время следить за дорогой, а водитель я нервный.

Когда мы вернулись домой, Мэри-Энн прикончила остатки джина. Но состояние ее не улучшилось. Ее трясло. Она не могла понять, почему Расти отверг ее и что он нашел в Летиции. Я объяснила ей, что для амбициозного молодого человека вроде Расти попасть в руки Летиции – верный путь к будущей славе.

– Но это так на него не похоже. Он совсем переменился…

– Да, это так. Я хочу сказать, надо смириться с тем, что он живет с ней.

Поскольку она снова ударилась в слезы, а это противоречило моим планам, я обняла ее. Она уткнулась мне в шею. Никогда в своей жизни я не испытывала такой теплоты и такого умиротворения.

– Забудь его, – прошептала я в розовое ушко, пахнущее мылом «Люкс».

Внезапно она выпрямилась и вытерла слезы.

– Я готова его убить, – угрюмо сказала она.

– Ну, ну, не стоит так сердиться, – по-матерински утешала я ее, – что поделаешь, такой уж он есть. Его не переделаешь. Скажи спасибо, что ты обнаружила это сейчас, а не после свадьбы, да еще с кучей детей.

– Я никогда не выйду замуж! Я ненавижу мужчин. – Пошатываясь на ослабевших ногах (она заметно опьянела), Мэри-Энн направилась в спальню.

Я помогла ей раздеться (а помощь ей действительно была нужна), и она благодарила меня за внимание, которое я проявляла, однако, с большой сдержанностью, несмотря на смятение, которое вызвала во мне ее великолепная обнаженная грудь. Она плюхнулась на кровать и вытянула ноги, как балерина. Я сняла с нее колготки, но трусики снять не успела – она натянула одеяло и сказала:

– Я так устала. Комната кружится… – Ее глаза сомкнулись.

Я выключила свет и легла рядом. Осторожно просунув руку под одеяло, коснулась ее груди, той, что была ближе. Она вздохнула во сне: «О Расти…» Разочаровывающее начало! Я положила руку на другую грудь, и тут она проснулась.

– О Майра! Вы трогаете меня совсем как Расти, – она отвела мою руку. – Он тоже очень ласков.

– Ласков? – я вспомнила, что говорила Летиция. – Я думала, он грубый.

– С чего вы взяли? – мурлыкала она в полусне. – Я и любила его потому, что он такой ласковый. Он никогда не станет вас хватать, как другие парни…

Ну что ж, по крайней мере я изменила сексуальное поведение одного из молодых людей, и изменила к лучшему, во всяком случае, для Летиции. Отныне Расти будет снова и снова мстить мне с другими женщинами, не подозревая, какое при этом он доставляет им удовольствие. Жизнь сыграла очередную злую шутку, и в результате я получила совсем не то, к чему стремилась. Я хотела навсегда развенчать и уничтожить Мужчину, а сотворила нечто в десять раз более мужественное, чем то, что было вначале. Я не получила желаемого, но, может быть, подобно Колумбу, я достигла нового, прежде неизведанного берега.

Мэри-Энн не отвергла моей второй попытки поласкать ее грудь… но только на секунду; потом она отвернулась от меня.

– Вы ангел, Майра, и я действительно люблю вас, честное слово. Но я просто не могу… вы понимаете…

– Конечно, я понимаю, дорогая, я действительно понимаю; хотя мне и очень больно оттого, что я отвергнута.

– Если бы вы были мужчиной или мужчина был такой, как вы, я бы с радостью, да, но не так, как сейчас, так я не могу, даже с вами.

Меня обдало таким холодом, что я застыла.

Но с чего мне волноваться? В конце концов упругость ее тела, шелковистость кожи, сила плоти – по большому счету все это не должно вызывать у меня большего влечения, чем вызвало тело Расти; девочка не лучше и не хуже мальчика, а видит бог, мальчиком я овладела. И все же мне следует признать, что в Мэри-Энн есть нечто необыкновенно возбуждающее меня. Есть какая-то загадка: то ли в ней, то ли во мне, то ли в нас обеих, не знаю. Но я должна разгадать ее. Я испытывала определенное удовольствие от того, что поглаживала тело, которое любил Расти, но такого рода победа теперь мало что для меня значила. Мне больше нет до него дела, он для меня больше не существует. Имеет значение только эта девушка.

К счастью, она успокоилась, и я смогла обнять ее. Потом, когда она начала легонько похрапывать, я, сообразуясь с ее желаниями, выбралась из постели и вернулась в гостиную, где и сижу сейчас за ломберным столом, пью джин с тоником и пишу эти строки. Я слишком разбита, чтобы заснуть.

У меня кружится голова от усталости. Я должна получить Мэри-Энн, но только если она сама захочет, а это, судя по тому, как все складывается, невозможно. Я попыталась позвонить Рандольфу, но он не велел дежурному в отеле будить его до утра, ублюдок! Он знал, что мне нужно будет поговорить с ним этой ночью. Очевидно, Диснейленд слишком утомил его.

36

У Бака в офисе. Я сижу за его столом. Рандольф – в большом кресле под портретом Элвиса Пресли. Бак и его адвокат перешли в соседнюю комнату, чтобы поговорить по междугородному с Нью-Йорком.

Как только они вышли, Рандольф открыл было рот, но я знаком велела ему молчать. Комната прослушивалась, как и все остальные помещения в этом здании. Так что Рандольф сидит, тихо посапывая, и, уставившись в окно, жует мундштук трубки. Чтобы чем-то себя занять, я пишу эти строки.

Несомненно, они испытали потрясение. Но я пока не уверена, что наш блеф удался.

Рандольф представил им письменные показания, данные им под присягой и заверенные у нотариуса, подтверждающие, что он был свидетелем моего брака с Майроном в Мексике, в Монтеррее. До самого последнего момента я опасалась, что у меня будут трудности с Рандольфом. К счастью, его жадность в конце концов убедила его пойти на риск и сделать все, что требуется. Тем не менее он нервничает, как кот, стащивший мясо с хозяйского стола. Я тоже.

Бак в отличной форме.

– Это очень благородно с вашей стороны, док, прийти сюда и помочь нашей милой девочке. – Сейчас больше чем когда-либо Бак напоминает Поющего Стреляющего Ковбоя. – Естественно, мы хотим сделать все как надо.

– Хватит кудахтать, – сказала я жестко, – давайте займемся Гертрудиными тремястами пятьюдесятью пятью тысячами, которые, по общему мнению моих адвокатов, являются моей законной долей наследства.

– Разумеется, миссис Брекинридж, – вмешался Чарли Флеглер-младший, – как только мы получим информацию из нашего офиса в Нью-Йорке. Нам надо уточнить последнюю деталь… это касается только нашей стороны… потому что мы, – он повернулся к Рандольфу, – нисколько не сомневаемся в честности такого известного человека и автора, как доктор Монтаг.

– Благодарю вас, – ответила я за Рандольфа, который заметно помрачнел, что с ним бывает всегда, когда его хвалят (его отец никогда его не хвалил, и теперь во всякой похвале он подозревает подвох; в данном случае не напрасно).

– Я только что получил чек, – сказал Бак, держа чек, выписанный Американским банком, отделение в Беверли-Хиллз, – все оформлено на тебя и все такое.

И я, и Рандольф приободрились при виде вожделенной добычи: триста пятьдесят пять тысяч долларов более чем достаточно для того, чтобы обеспечить меня на следующие несколько лет, в течение которых я завершу работу Майрона и начну свою. Да, я решила заняться глубоким исследованием проблем коммуникации в современном мире. Каждый день, проведенный в студенческой среде, все больше убеждает меня в том, что я – единственный надежный свидетель и одновременно судья нарождающегося мира. Я одна обладаю достаточной интуицией, равно как и глубокими знаниями в философии и психологии, чтобы увидеть не только то, что есть человек, но и то, чем он станет, если освободится от предназначенной ему пока что единственной сексуальной роли, единственной индивидуальности… если осмелится слиться воедино с другими людьми, обменяться своей сущностью с другими мужчинами и женщинами; в новом мире, где не будет никаких ограничений для игры человеческого духа, человек окажется способен воплотить в жизнь самые дерзкие фантазии. Я – богиня, а другие пусть будут тем, чем они хотят быть в театре, называемом миром, в котором скоро все тела и все мысли будут принадлежать всем и каждому и никто не будет читать книг, ибо это – удел одиночек, все равно что ходить одному в ванную или самому с собой заниматься любовью, в то время как есть множество тебе подобных, готовых разделить с тобой эти телесные удовольствия. Я – пророчица, я вижу новый мир так же четко, как эти странички, на которых время от времени делаю пометки в ожидании Бака и Чарли Флеглера-младшего, говорящих по телефону в соседней комнате.

Я решила и дальше преподавать в Академии, если Бак меня оставит… в чем сомневаюсь. Но я все же попытаюсь очаровать его, если только еще не поздно; ведь не только я изучаю и наблюдаю студентов, но и они многое получают от общения со мной. Если мне суждено уйти из Академии, придется найти что-то взамен: место, где я смогу формировать сознание молодых людей, особенно юношей, которым необходима дисциплина. После той ночи ночей в медкабинете мое стремление властвовать над мужчинами стало заметно слабее, если не исчезло совсем; мне это кажется довольно странным, но Рандольф считает, что в этом и заключается главное достижение, хотя он уверен, что я зашла слишком далеко, поскольку могла убить у Расти способность любить женщин, на что я ответила: «Разумеется, ведь именно этого я и добивалась. Я хотела научить его бояться женщин».

– Зачем? Почему было не научить его любить?

Временами Рандольф проявлял необыкновенную тупость.

– Потому, что только через страх, через шок, через насилие я могла помочь ему избавиться от его заблуждений; только так я могла изменить его взгляды на поведение мужчины. Мир уже перенаселен, и, чтобы Расти не смог еще увеличить его население, я должна была уничтожить его инстинкт размножения; я была вынуждена разрушить все, что было для него свято, включая неприкосновенность его зада.

– Прошу тебя, Майра, – казалось, Рандольфа стошнит, – ты же знаешь, какую реакцию вызывает у меня упоминание об анусе.

Почувствовав, что я намерена продолжать в том же духе, Рандольф постарался сменить тему разговора.

– Скажи, есть ли свидетельства, что пытка, которой ты его подвергла, принесла хоть какой-то результат – хороший или плохой?

– Он поссорился с Мэри-Энн…

– Случайный результат его раздражения.

– Вовсе нет. Он бросил ее ради Летиции Ван Аллен.

Я полностью откровенна с Рандольфом, но до сих пор у меня не было возможности рассказать ему во всех подробностях о моих попытках разлучить Мэри-Энн и Расти. По некоторым признакам Расти все еще любит Мэри-Энн. К счастью, в ее нынешнем состоянии она не желает иметь с ним ничего общего, и я уверена, что, пока она со мной, я смогу поддерживать этот ее настрой еще некоторое время. В сознании Расти факт, что она живет с женщиной, изнасиловавшей его, послужит тому, что он будет отождествлять Мэри-Энн со мной, и это по крайней мере поможет сохранить нынешнюю дистанцию между бывшими любовниками.

– Судя по рассказам Летиции, его качества любовника очень сильно улучшились, после того что я с ним сделала.

– Откуда тебе знать? Ты же никогда не занималась с ним любовью.

– Мэри-Энн говорила мне, что он всегда был необыкновенно нежен с ней… в детстве у нее была травма, и она не выносит грубости в любви, поэтому для нее так важно, что Расти был нежен. Но с Летицией Расти вел себя, как бешеный бык, мял, гонял ее со всей силой своего темперамента; в ее лице он мстил мне – к ее удовольствию, конечно.

– Интересно, – вот и все, что сказал Рандольф по этому поводу. Надо признать, однако, что на него все происшедшее произвело достаточно сильное впечатление, несмотря на то, что, как еврей и дантист, он не мог полностью принять мое новое отношение к человеческому роду: он говорил, что размытость сексуальных отношений, которую я провозглашаю, противоречит законам Моисея. И все же я права, ибо жизнь показывает, что желание может принимать столько форм, сколько найдется сосудов. Во всех этих сосудах всегда оказывается одно и то же – первобытная человеческая страсть. Так почему бы не разрушить все сосуды на свете и не пустить субстанции желания в свободное плавание, смешав их все в одном гигантском вязком океане…

В этот самый момент открывается дверь. Не поднимая головы, я продолжаю писать, делая вид, что занята и ничего не вижу. Краем глаза я замечаю две человеческие фигуры. Одна коричневая (Бак), другая синяя (Чарли Флеглер-младший). Я не смотрю на них. Бак говорит: «Майрон Брекинридж не умер».

ДНЕВНИКИ БАКА ЛОНЕРА

Запись № 808, 1 апреля

О господи не знаю смогу ли я это выдержать не знаю хватит ли у меня сил напоминаю отменить массаж на этой неделе с новой строки они только что ушли я не знаю что делать мне остается только рвать на себе волосы судьба переменчива мы думали что они у нас в руках когда этот нью-йоркский детектив привел неопровержимые доказательства того что щенок мой племянник не умер так как нигде и никогда не была удостоверена его смерть а Нью-Йорк это не то место где можно обойти такие вещи это не Мексика тут Майра которая сидела за моим столом и притворялась что пишет резко выпрямляется и говорит кавычки я говорю он умер и это значит что он умер Чарли Флеглер-младший отвечает ей полагая что загоняет ее в угол и не подозревая что это мы уже в безнадежном положении кавычки важно не то что вы говорите миссис Брекинридж а то что говорит полиция и что в регистрационных книгах они говорят что ваш муж жив так что его завещание не имеет юридической силы закрыть кавычки тут она улыбается такой насмешливой улыбочкой и говорит открыть кавычки тело не нашли это верно но он умер утонул когда плыл на пароме на Стейтен-Айленд закрыть кавычки Чарли Флеглер-младший говорит открыть кавычки нет ни единого свидетельства что он умер и мы не заплатим вам ни единого пенни пока ваш муж не явится сам и не затребует свою долю наследства миссис Гертруды Перси Брекинридж закрыть кавычки Майра смотрит на этого жирного еврейского доктора который засыпал пеплом весь мой новый ковер и говорит я цитирую Рандольф думаю настал момент истины конец цитаты он кивает и соглашается что наверное она права и тогда помоги мне господи срывает с себя одежду и стягивает вниз свои чертовы трусы и показывает нам рубец на том месте где должен был бы быть член и яйца и говорит цитирую дядя Бак я Майрон Брекинридж конец цитаты с новой строки я едва не упал в обморок не говоря о Флеглере-младшем который застыл с широко открытым ртом затем Майра или Майрон говорит кавычки Рандольф может все это засвидетельствовать так как он был моим психоаналитиком перед операцией которая убила Майрона и породила меня Майру кавычки закрываются док подтверждает я цитирую его должен добавить что я никогда не одобрял эту операцию но Майрон был моим другом и пациентом и когда я увидел что никакими словами не могу отговорить его от дикого намерения я договорился с лучшим хирургом в Копенгагене два года назад операция была сделана конец цитаты Флеглер-младший на это холодно заметил что он цитирую не верит ни единому слову в этой истории мол хотя вы и могли быть мужчиной раньше но откуда нам знать что этот мужчина точно племянник Бака Лонера Майрон вопросительный знак закрыть кавычки ну эта сука была готова к такому повороту она с ухмылкой открывает свою сумочку и говорит я цитирую мы Дядя Бак подготовили два варианта соглашения по одному вы признаете меня вдовой Майрона по другому получаете подтверждение того что я была Майроном вот отпечатки пальцев Майрона которые ФБР взяло у него в детстве при посещении Капитолия с отрядом бойскаутов вы можете сравнить эти отпечатки с моими конец цитаты ладно игра сделана говорю я Флеглеру-младшему который продолжает пыхтеть что как мы можем быть уверены что это те самые отпечатки а не очередной блеф я говорю мы признаем что ты мой племянник Майрон которому отрезали яйца как бычку однолетке прости меня господи снова кавычки о Дядя Бак говорит эта тварь дайте я вас поцелую закрыть кавычки и Бак Лонер которого никогда не целовал ни один мужчина за исключением Лео Каррилло в кино и который сам мужчина с головы до ног в чем служба домашний массаж убеждается чуть ли не ежедневно позволил поцеловать себя этой проклятой твари этому слизняку этому оборотню о воскликнул Майрон после того как вымазал мне ухо своей проклятой помадой я знаю мы подружимся я не пропустил ни одного вашего фильма и написал о вас немало лестных статей да говорю я прекрасно помню эти статьи я говорил Гертруде что ты делаешь успехи но теперь Майрон нет нет нет говорит оно мне я Майра Майрон перестал существовать когда лишился этих мерзких штук это как если бы корабль остался без якоря с тех пор я порхаю по волнам свободно как птица не правда ли Рандольф и я совершенно счастлива оттого что я самая необыкновенная женщина на свете закрыть кавычки ну что тут можно сказать вопросительный знак я ничего и не сказал просто отдал ей чек который она спрятала в сумочку я получу по нему сегодня же он она сказала он она сияла в довершение всему она говорит Дядя Бак мы прекрасно работали вместе вы и я так что я подумала что если вы не возражаете я останусь здесь до конца учебного года вы должны признать что я неплохо преподаю а теперь когда Летиция Ван Аллен моя лучшая подруга я могу помочь студентам сделать карьеру кавычки закрываются я старался остаться вежливым насколько было возможно в сложившихся обстоятельствах поэтому я сказал кавычки Майрон Майра это чудесно что ты предлагаешь мне свои услуги и нет никаких сомнений ты прекрасный преподаватель может быть слишком строгий и резкий в словах но в целом ты удачное приобретение для Академии я первый должен это признать только одно затруднение из отпуска возвращаются прежние преподаватели один хочет взять пластику а другой перевоплощение но ее не обманешь цитирую то что вы пытаетесь сказать говорит Майра своим ужасным низким голосом который у нее иногда проскальзывает и который я теперь воспринимаю как мужской означает что вы не хотите чтобы я вообще здесь оставалась ну Майрон Майра это не так дело только в этих двоих но мне не удается договорить потому что Майрон подходит ко мне и хватает меня за горло этот маленький ублюдок силен как бык есть у него яйца или нет послушай Бак говорит он грубо кавычки если ты не дашь мне работу я раззвоню на весь свет что племянник Бака Лонера два года назад стал племянницей и это навеки опозорит тебя в этом городе закрыть кавычки это шантаж говорит Флеглер-младший но никто не обращает на него внимания ладно Майра говорю я ты выиграла закрыть кавычки тут она снова заулыбалась во весь рот я знала Дядя Бак что ты поймешь все правильно я буду тебе полезна правда и что господи Иисусе мне делать с этой сумасшедшей уродиной вторгшейся в мою жизнь и угрожающей Академии которую я взлелеял в мечтах и надеждах и которую она готова разрушить рассказывая всем и каждому что он она господи если бы я мог исчезнуть вместе со всем что у меня есть я бы убил ее это вычеркнуть с новой строки.

37

Завтра я переезжаю. Я сняла домик прямо у каньона Санта-Моника. Великолепные очертания Скалистых гор несколько скрашивают впечатление от нагоняющего уныние вида безжизненной воды, простирающейся за горизонт на запад до самой Азии.

В последний раз я сижу, глядя на гигантскую вращающуюся диву, которая держит свое сомбреро, словно благословляя всех, кто проходит мимо нее.

Я не могу решить, как быть с Мэри-Энн. Я знаю: я хочу, чтобы она жила со мной. Я знаю, что я хочу обладать ею целиком, и телом, и душой; я по-прежнему в смятении, и Рандольф мне не помощник. Он, кстати, решил остаться здесь недельку-другую, но нет сомнения, что одна неделя превратится в целую жизнь. Он создан для Голливуда, и Голливуд создан для него, особенно теперь, когда он открыл для себя «Кафе-мороженое Уилла Райта».

Сегодня утром Рандольф опять оспаривал мою теорию секса, особенно утверждение, что желание обладать телом другого есть всего лишь проявление стремления к власти над другим. Он утверждает, что это только одна из сторон бесконечно сложных человеческих отношений. На сей раз я с ним согласилась. Это правда, кроме власти и силы, нужны нежность и ласка. Майрон никогда не понимал этого, и возможно, ни один мужчина этого до конца не понимает. В то время как женщины инстинктивно нежны, даже в тех случаях, когда они полностью доминируют в отношениях. Как женщину меня тронули страдания Расти. Такая у нас роль: сначала ранить, чтобы потом пожалеть. Не зря древнейшие мифы ассоциировали нас с Судьбой, определяющей жизнь мужчины от пеленок до савана.

Мой прежний опыт оказался никуда не годным в отношениях с Мэри-Энн. Она необыкновенна: этот шарм, эта прелесть, эта удивительная женственность. Я не встречала более никого, кто пробуждал бы во мне столько противоречивых чувств. Даже загадочное женское нутро, безнадежно забытое Майроном, для меня сейчас конец и начало всего, центр мироздания, куда необходимо вернуться не в поисках фаллических следов Расти, а ради собственного приближения к истоку жизни.

Вчера вечером мы обедали с Летицией в «Скандии», отличном ресторане на Стрипе: скандинавская кухня, элегантные посетители, среди которых я узнала четырех настоящих кинозвезд сороковых годов.

Мне понадобился целый день, чтобы уговорить Мэри-Энн пообедать с Летицей, которую она воспринимает только как «другую женщину» Расти. Она согласилась, лишь когда я убедила ее, что Расти просто использует Летицию, ничего больше. О таком подходе мы договорились с Летицией сегодня днем, когда я ненадолго заскочила к ней в офис. Одна рука бедной женщины была стянута тугой повязкой, а в остальном она была в прекрасной форме.

– Это он мне вывихнул, – с гордостью заявила Летиция. – Похоже, что он решил переломать мне все кости.

– И вам действительно все это нравится? – мне казалось немыслимым, чтобы божество принимало мучения от простого смертного.

– Я не представляла себе, что такое секс, пока не встретила этого милого ублюдка. Четыре, пять раз за ночь: на полу, на песке, в ванне… – Ее глаза затуманились. Похоже, что впечатление, которое у меня сложилось о нем в тот памятный вечер, оказалось ошибочным.

Летиция поздравила меня с назначением содиректором Академии. Объявление об этом появилось в газетах в понедельник, так что теперь я стала (и это меня забавляет) фигурой в шоу-бизнесе, который, конечно, всего лишь бледная тень мира кино.

– Да, я надеюсь, с Дядюшкой Баком мы сработаемся.

Бак окончательно сдался, и всю прошлую неделю я полностью управляла Академией. В результате обстановка улучшилась на всех уровнях. Даже Ирвинг Амадеус счел заслуживающими внимания некоторые из моих предложений, в частности по включению кое-каких элементов вакханалий в программу курса древних ритмов.

Я перешла к непосредственной причине визита.

– Как вы знаете, Мэри-Энн живет со мной. И не надо так улыбаться, ничего такого здесь нет и не предвидится. Но я чувствую себя ответственной за бедного ребенка. Поэтому я хотела бы знать, собирается ли Расти возвращаться к ней.

– Будь я проклята, если хоть пальцем пошевелю ради этого, – взгляд ее стал колючим. – Я вцепилась в этого жеребца и буду висеть на нем, сколько смогу.

– Меня это устраивает. А он что думает?

– Мистер Мартинсон! – Она звонко рассмеялась. Пора бы уже мне привыкнуть, что Летиция не глупее меня. Она тоже ухватила его за яйца. – С мистером Мартинсоном мы в прекрасных отношениях, и он уверен, что если кто и должен позаботиться о Расти, так это я.

– Так что, если Расти решит улизнуть…

– Мистер Мартинсон вернет его ко мне, – закончила фразу Летиция с довольным видом. Потом она нахмурилась. – Не сомневаюсь, что он все еще интересуется Мэри-Энн, хотя и не может смириться с тем, что она живет с вами. Он просто ненавидит вас, дорогая. Не знаю, почему. Он мне ничего не говорит.

– И никогда не скажет. Ладно, все это в прошлом. Я хочу пригласить вас пообедать со мной и Мэри-Энн, и я хочу, чтобы вы убедили ее в том, что Расти вас использует и сейчас у него еще кто-то есть.

Летиция засомневалась, разумно ли это, но я заверила ее, что такая тактика будет полезной. И оказалась права. Обед прошел успешно. Мы сидели втроем, как встретившиеся после разлуки школьные подружки. Мэри-Энн скоро простила Летицию.

– Я представляю, что вы должны чувствовать. Я хочу сказать, что он здесь самый лучший, и я не думаю, что какая-нибудь женщина могла бы устоять перед ним.

– Я пыталась, – торжественно сказала Летиция, пряча свои перебинтованные руки. – Видит бог, я пыталась.

– Боюсь, у меня не было шансов удержать его. – Мэри-Энн готова была заплакать, но объединенными усилиями нам удалось расшевелить ее, посоветовав больше не выбирать дружков, помышляющих о карьере звезды, путь к которой лежит через Летицию. Наш аргумент показался еще более убедительным после неожиданного появления одного из популярных телевизионных персонажей, который обнял Летицию и пожаловался: «Ты совсем меня забыла, не звонишь». Такая публичная демонстрация значительности Летиции произвела на меня и Мэри-Энн большое впечатление. Мы были польщены, что теперь принадлежим к числу ее друзей.

Мы попрощались с Летицией и вернулись домой. Нам обеим было грустно покидать наш первый общий дом. Однако нас утешала мысль о новом доме, особенно о звуконепроницаемой музыкальной комнате, где Мэри-Энн будет заниматься. Она вдруг обнаружила очень большие амбиции. Она решила, что станет настоящей звездой, и не будь я Майра Брекинридж, если она не достигнет по крайней мере высот Сюзанны Фостер. По словам мисс Клафф, в последнее время голос Мэри-Энн обогатился новыми волнующими оттенками. «Я уверена, это произошло после того, как она стала жить у вас. Тут причиной женская любовь и забота», – мисс Клафф хихикнула, сделав вид, что не замечает моего недовольства. Я не хочу, чтобы она – или кто-либо другой – думали, что мы с Мэри-Энн лесбиянки. Я должна защитить Мэри-Энн. Я должна защитить себя, я не могу полностью исключить, что в конце концов найду настоящего мужчину, который будет способен полностью противостоять мне и тем самым завоюет мою любовь и женится на мне.

Я обнаружила, что в последнее время меня частенько посещают непривычно-сентиментальные видения, в которых иногда присутствует Мэри-Энн. Порой вместо себя я вижу какого-то мужчину, лица которого различить не могу, и мы живем вместе в очаровательном доме, полном топота маленьких ножек, или вернее было бы сказать – лапок, потому что должна признаться, в последнее время я с раздражением отношусь к детям, но зато обожаю собак. В понедельник первым делом мы поедем с Мэри-Энн в питомник и купим пару жесткошерстных терьеров, похожих на Астру – эту милую собачку из сериала с Уильямом Поуэллом и Мирной Лой.

Сегодня наша любовь приняла новые очертания. Обычно Мэри-Энн раздевается, стоя передо мной. Потом она ложится на постель и закрывает глаза. Ее прекрасные груди, слегка колыхнувшись, замирают, и я начинаю водить пальцем по их округлостям, наблюдая, как набухают и вытягиваются соски. Она испускает вздох удовольствия, и это сигнал для меня: я кладу руку на ее плоский живот в том месте, где начинается тайный путь через светлые шелковистые заросли, куда так часто забирался Расти, но еще запретные для меня. Я глажу ее живот, и всякий раз, когда моя рука достигает мистической границы вожделенной для меня области, она отворачивается и шепчет: «Нет».

Но сегодня все слегка изменилось. Не знаю, что на нее подействовало: то ли обстановка в «Скандии», то ли яркое холодное очарование могущественной Летиции, то ли сознание, что Расти уже никогда к ней не вернется, то ли что-то еще, но сегодня она позволила моей руке надолго задержаться у входа в последнюю неизведанную область, ту самую, что начало всего сущего. Мои пальцы исступленно поглаживали волнующие очертания, скрывавшие тайну, которую мне придется узнать или умереть, лабиринт, который я должна буду пройти или сойти с ума, и, если мне все же суждено добиться своего и проникнуть внутрь, скоро я встречусь лицом к лицу с Минотавром моих мечтаний, чтобы сойтись с ним в бою в его страшном логове и в нашем героическом соитии узнать последнюю разгадку бытия: полная власть достигается не над мужчиной или женщиной, а над геральдическим зверем, всепожирающим монстром, над воссоздающей себя утробой, которая извергает нас наружу и засасывает обратно в черное забвение; над бездной, где рождаются звезды, а энергия ждет своего часа, чтобы освободиться и начать новый цикл разрушения и созидания, в исходной точке которого я сейчас стою – сначала мужчина, теперь женщина; скоро я буду посвящена в то, что лежит за входом в лабиринт, посвящена в загадку мироздания, которую я намерена развенчать неистовым усилием воли, защищающей меня от небытия вечности; я победила мужчину, захватила женщину и сама была захвачена ею; я наконец освободилась от обыкновенных человеческих измерений, и я способна сделать бессильной и даже банальной вездесущую смерть, чей ухмыляющийся рот с влажными коралловыми губами я вижу между ног моей возлюбленной, ставшей невольным инструментом моей победы и воплотившей чудесный образ моих видений в виде слишком совершенной плоти.

Когда она наконец отодвинулась от меня, она выглядела почти расслабленной. Мне казалось, в душе она хотела, чтобы я продолжала и довела ее до оргазма, который, как я чувствовала, был сегодня совсем близко.

– Майра, не надо. Ты все испортишь.

– Как ты хочешь, дорогая.

Я научилась сдерживаться, в отличие от Майрона, которого нельзя было оторвать от предмета вожделения даже с помощью зубодробительного удара кулаком. Но Майрона больше нет, он подвергся экзекуции, лишившей его гениталий, прикрепленных снаружи к телу мужчины, который выставляет их напоказ, или, если быть точным, это они его выставляют, ибо являются удивительно свободными и независимыми, – не зря один мальчик-простолюдин, наблюдая свою эрекцию, говорил отчасти в шутку, отчасти с искренним удивлением: «У него голова, как у меня». Вот именно, у него голова его владельца, и я дважды подвергла казни ту голову. В первый раз буквально – путем отсечения, когда был убит Майрон и смогла родиться Майра, а потом символически, в форме пытки и издевательства над естеством Расти; я сделала это, чтобы отомстить за Майрона, за все те бесчисленные случаи, когда он становился жертвой этого увенчанного митрой одноглазого чудовища, наносящего вслепую удары в любое отверстие, ищущего, где бы посеять свое ужасное семя, уже и так настолько переполнившее мир ненужными людьми, что наш конец совсем рядом: скоро нас ждет катастрофа вследствие войн, голода и физической деградации человеческого рода, чье сокращение не только неизбежно, но и, на мой взгляд, желательно… ибо что стоящего можно ждать от человечества после меня? Как только я постигну последнюю тайну, я стану совершенно свободна и смогу уйти в ночь, исполненная мудрости, счастливая в своем знании того, что мое существование, как ни у кого другого, было полным. И пусть примет меня земля, когда наступит второе пришествие, и я сделаю эту землю сияющей во веки веков своей непостижимой неистовостью. Пока же я должна изменить последнее поколение. Я должна вернуть на землю рай. И я смогу это сделать, я в этом уверена, ибо если и есть бог в человеческом образе, так это я.

В отличие от Майрона я могу быть любящей и нежной. Я могу обнять Мэри-Энн так, как мать обнимает ребенка или как я обняла бы щенка фокстерьера, созданного моим воображением.

– Мне хорошо с тобой – вот как сейчас, – сказала она нынешней ночью; глаза ее были закрыты, она улыбалась.

– Мне тоже, – просто ответила я. – Я очень хочу, чтобы ты была счастлива. – Я обняла ее за оголенные плечи; наши груди крепко прижались. У меня грудь даже больше, чем у нее, только она силиконовая; этот способ не всегда оказывается успешным, но мне, к счастью, повезло, и никто, даже самый опытный врач, не сможет определить, что эти изумительные груди ненастоящие.

Однажды Мэри-Энн сказала застенчиво: «Они у тебя такие великолепные, Майра. Наверное, все мальчишки в школе бегали за тобой». Забавно! Если кто за кем и бегал, так это я за мальчиками, а не они за мной. В четырнадцать лет Майрон поклялся, что не пропустит ни одного из смазливых однокашников, и в последующие три года он выполнил обещание на сто двадцать процентов, то было время, которое он называл «тысячей и одной ночью» Шахерезады. Не стоит описывать, что он проделывал с каждым из тех похожих на птичий клюв предметов, удары которых так зачаровывали его (и так отвратительны мне).

Мэри-Энн заметно прогрессирует. Ее восхищение моим телом нельзя назвать чисто эстетическим… надо сказать, правда, что указанное тело, если так можно выразиться, необыкновенно красиво; этой красотой оно более всего обязано мастерству пластических хирургов, которые позволили мне (по моей просьбе) наблюдать за всеми стадиями моих превращений, хотя и опасались, что это может сильно травмировать меня.

Все обошлось. Даже наоборот. Я испытала восторг. Я была восхищена и зачарована. (Конечно, анестезия вызвала небольшую интоксикацию.) И когда одним быстрым движением скальпеля хирург освободил меня от ненавистного пениса, я потрясла всех, запев вдруг, не знаю почему, первые строчки из «Я снова увижу тебя», песни, меньше всего подходившей к переживаемому мною моменту, смысл которого состоял как раз в том, что я больше никогда не увижу это, по крайней мере в том виде, в каком его видел Майрон.

Тем не менее я была горда собой и ни на минуту не усомнилась в выбранном мною пути к уникальности. Жизнь, однако, способна внести коррективы в любые планы. Например, я верила, что за время, прошедшее от операции до насилия над Расти, я стала Женщиной-Триумфатором, осуществляющей полную власть над мужчинами, как те когда-то повелевали Майроном. К моему удивлению, полная и безоговорочная победа над Расти не принесла мне ожидаемой гордости. Я обнаружила, что мужчины перестали меня интересовать и в этом, и в любом ином смысле. Я просто прошла мимо них, как существо из другого мира, мутант, утративший прежний облик, чтобы переродиться в нечто совершенно новое, не похожее ни на себя самого, ни на какое-либо другое человеческое существо. Если я сейчас и думала о власти над другим человеком, то только о том, как заставить Мэри-Энн полюбить меня, а я готова была любить ее – пусть даже не обладая ею – до конца моих дней.

Можно представить мое смятение, когда однажды она опять сказала о том, что на самом деле чувствовала (и о чем мне было известно все это время, хотя я и отказывалась признаться в этом даже себе): «Если бы только ты была мужчиной, Майра, я бы так тебя любила».

Удар, которого ждешь, более чувствителен, чем удар неожиданный. Я отшатнулась от нее, словно обжегшись.

– Любовь – это не только секс, – еле слышно проговорила я.

– О, я знаю. И я люблю тебя. Мне даже нравится, когда ты меня трогаешь. Но только не там, – добавила она рассудительно. – Я только с парнем могу это делать. Такая уж я есть.

– С Расти?

Она закрыла глаза, нахмурившись от нахлынувших на нее воспоминаний.

– Нет, с Расти все кончено. С кем-то… вроде него, – ее лицо посветлело. – Таких, как он, мало.

– Мало? В любом гараже ты найдешь пару-тройку таких, как Расти.

Она покачала головой.

– Нет, он особенный. Большинство парней хотят только брать. Он – нет. Он очень нежный, и мне это нравится. Он не похож на других. Нет. Мой первый парень в школе вызвал у меня отвращение. Он был как маньяк, ей-богу! – она содрогнулась от воспоминаний. – Забавно, но вы напоминаете мне Расти, когда трогаете меня.

Когда я пишу эти строки, сидя за карточным столом лицом к «Шато Мормон» и безмолвно вращающейся танцовщице, я чувствую, как слезы наполняют мои глаза. Что же мне делать?

Рандольф здесь не поможет. Утром я встретила его у Уилла Райта на Стрипе недалеко от «Ларю» [29]. Он уже почти осилил двойную порцию шоколадного мороженого с жареным миндалем и фисташками и самозабвенно продвигался дальше, демонстрируя при этом такого сорта оральное удовлетворение, которое, не будь он пуританином-евреем, можно было получить иным путем, с гораздо меньшим количеством калорий. Но он безнадежен. Его первый и единственный брак завершился уже через год, и, хотя он не посвящал меня в то, что произошло, я подозреваю, что он оказался неадекватным партнером, если вообще не импотентом. С тех пор, насколько я его знаю, секс интересовал его только теоретически, реальные же манипуляции вызывали у него резкое неприятие, которое он компенсировал едой.

– Вы должны рассказать ей все, если вы ее любите. – Таким был его мудрый совет, которым он разродился после рюмки вишневого ликера.

– Я не могу.

– Почему? Вы боитесь, что потеряете свою власть над ней?

– Я боюсь, что она получит власть надо мной.

– Даже так? Значит, ваша жизнь вошла в новую фазу.

– В новую или нет – сейчас речь не об этом. Я не знаю, что мне делать. Если я расскажу ей, что была Майроном, я уничтожу Майру.

– Неплохая мысль.

Тут я взвилась.

– Вы всегда предпочитали мне Майрона, верно? И я знаю, почему. Вы были влюблены в него, чертов засранец!

Я гневно всплеснула руками, забыв, что именно такие сцены доставляют наибольшее удовольствие Рандольфу. Он осторожно отложил ложку, тщательно вытер рот и сказал:

– Это очень интересно – то, что вы говорите. Теперь ответьте мне прямо: почему вы считаете, что ваша дружба неизбежно должна сопровождаться сексуальными отношениями, в то время как ваш собственный опыт…

– Шли бы вы куда подальше, дорогой Рандольф! Я хотела знать, что мне делать.

Нет ничего более приятного в жизни, чем освободиться от собственного психоаналитика. От своего я наконец избавилась. Кончено. Я чувствую себя глубоко оскорбленной из-за того, что мне пришлось заплатить ему сорок две тысячи пятьсот долларов за лжесвидетельство, необходимость в котором – так уж повернулось дело – отпала.

К несчастью, Рандольф сделал вид, что он расценивает мой выпад всего лишь как невротическую реакцию.

– Мы делаем явные успехи! – воскликнул он, и его свинячьи глазки заблестели от возбуждения. – Давайте-ка разберем, что произошло. Эмоциональным толчком, как обычно, послужили ваши опасения, что я предпочитал вам Майрона…

– Послушайте, меня больше не интересует, кого или что вы предпочитаете. Это ваши проблемы. Мне нет дела до вас с вашим обжорством (заменяющим вам секс). Единственное, что мне нужно, – это Мэри-Энн…

– Чудесно! Это именно тот прорыв, которого мы ждали! По поводу ваших слов, что у меня нет сексуальной жизни…

– …которая может уйти от меня, если узнает, что я была мужчиной…

– …вы должны постараться представить себе…

– …и я этого не вынесу. Если же я не скажу ей…

– …как я занимаюсь сексом с Майроном. Итак, что вы видите? Я имею в виду акт. Кто активный, кто пассивный…

– …она убежит с первым пронырой-жеребцом, который встретится на ее пути…

– …какой вариант я выбираю: оральный, или анальный, или…

– Судя по тому, как вы едите, оральный! Рандольф, вы мне осточертели, честное слово! – Как и все аналитики, Рандольф интересовался только самим собой. Мне не раз приходила мысль, что психоаналитики должны платить своим пациентам за то, что те позволяют использовать себя в качестве подопытных кроликов. – Я беру обратно свои слова. Я не собиралась говорить на эту тему.

– Осознанно, может быть, и не собирались, но если говорить о подсознании…

Я не стала дожидаться окончания фразы и вышла. Моя машина была припаркована напротив, метрах в тридцати. Когда я переходила улицу, меня чуть не задавил один из этих маньяков-водителей, что с риском для жизни гоняют по Большому Лос-Анджелесу. Пешеходов здесь не любят. Полиция останавливает и допрашивает каждого, кто, как гласит калифорнийский фольклор, передвигается по жилому кварталу на своих двоих, ибо только ненормальные и преступники ходят пешком; приличные люди ездят на машинах, которые отравляют воздух выхлопными газами и день за днем наполняют наши легкие продуктами распада гигантских папоротников и динозавров, которые мстят таким образом более удачливым потомкам, заставляя нас чахнуть и преждевременно умирать.

Я смотрю, как крутится и крутится дива Лас-Вегаса за окном, и замечаю, что мои мысли тоже совершают оборот за оборотом; сейчас я почему-то думаю (наверное, не без причины) о «Карусели» с Адольфом Менжу, Кэрол Лэндис и обожаемым Джоном Хоббардом; в этой великолепной ленте муж и жена благодаря магии звукового кино меняются личностями (он говорит ее голосом, она – его); и в результате, как прекрасно подметил Паркер Тайлер, средства современной фантастики помогают объяснению древних поверий и интерпретации той раздвоенности и неоднозначности человеческой души, которую современные психологи, особенно психоаналитики, приписывают нынешней цивилизации.

Обычно, когда я пишу, передо мной лежит зачитанная до дыр тайлеровская книжка «Магия и мифы кино», и я постоянно заглядываю туда. Сегодня я не нашла ничего более соответствующего моему настроению, чем утверждение Тайлера (в связи с фильмом «Карусель» и польской лентой «Диббак»), что «когда мужчина подражает женщине, он верит, что становится женщиной, и, таким образом, автоматически и бессознательно подпадает под гипнотическое действие магии перевоплощения». Разумеется, что-то магическое было и в начале моих исканий. Но я давно пересекла магический круг и, создав свое новое «я», сделала магию реальностью. И что же? Какой смысл в том, что, уничтожив в себе мужское, я оказалась в плену женского? Что-то должно вскоре произойти или не быть мне больше триумфатором, не быть мне больше всепобеждающей Майрой Брекинридж! Я снова должна призвать на помощь магию. Но как?

38

Я должна записать в точности все, как было. Они говорят, что давали мне успокоительное. Это означает, что мне давали наркотики. Меня здесь держат против моей воли. Но я должна их перехитрить.

Один из них, который называет себя доктором Менджерсом, уже попал в мою ловушку. Когда я попросила дать мне записную книжку, он одобрил мое желание. «Отличная терапия, – сказал он в привычно доверительной манере врачей, фальшь которой может определить даже ребенок. Он из ЦРУ. Они все из ЦРУ. Он притворяется, что проверяет мой пульс. – Сегодня гораздо лучше. Был момент, знаете ли, когда он совсем пропал. Но вы блестяще справились».

Я вела свою партию с большим коварством. Я включилась в игру и, притворяясь, что совсем плоха, старалась, чтобы мой голос звучал еще слабее, чем на самом деле.

– Скажите, доктор, – почти простонала я, – как долго я здесь? Вот в таком положении?

– Десять дней. Без сознания, – произнес он с явным удовольствием.

Они выключили меня на десять дней! Но сегодня из каких-то своих соображений они вернули меня к жизни, и это их ошибка, потому что, когда в дело вступают характер и воля, им меня не переиграть, даже в моем нынешнем состоянии.

– Когда я смогу вставать?

– Не раньше чем через неделю. Как вы, наверное, заметили, вы в гипсе с головы до ног. Но руки у вас свободны, – он грубо ткнул мне в надбровье – Здесь болит?

Он к тому же садист. Я не вскрикнула. Я лишила его этого удовольствия.

– Нет, совсем нет.

Он нахмурился и что-то записал в черную книжечку. Очевидно, моя черепная коробка оказалась крепче, чем он думал. Я боюсь, однако, не пыток, а лекарств, которыми они меня пичкают, судя по виду моих рук, покрытых синими, черными и желтыми пятнами от уколов и перетяжек. Даже у такой необыкновенной и храброй женщины, как я, мозг и нервы не смогут долго сопротивляться действию наркотиков.

Что я им сказала? Выдала ли я врагам секрет человеческой судьбы? Молю бога, что нет. Но успокоиться я смогу только после того, как тщательно выспрошу все у тех, кто держит меня здесь. Если я сказала им, значит, нет никакой надежды на победу. Они сделают со мной то же, что сделали с Мосаддыком [30][Мосаддык Моххамед (1881-1967) – премьер-министр Ирана в 1951-1953 гг., выступал за независимую внешнюю политику.] в Иране или с Арбенсом [31][Арбенс Гусман Хакобо (1913-1971) – президент Гватемалы в 1951-1954 гг., чье правительство было свергнуто при участии США.] в Гватемале.

Теперь к нам присоединилась медсестра. Даже для ЦРУ она была плохой актрисой, ее явно позвали в последнюю минуту; возможно, это любовница какого-нибудь пентагоновского бюрократа. Она подошла ко мне, держа в руке термометр, и вид у нее был такой, словно она не знает, куда ей сунуть обозначенный предмет. Она чувствовала себя неловко и явно нервничала. Но тогда это значит, что термометр смазан наркотиком, а у нее на мгновение пробудилась совесть. Возникшая заминка была быстро ликвидирована «доктором», наблюдавшим за ней с плохо скрываемым раздражением.

– Ну же, поставьте термометр. Пожалуйста, – произнес он недовольно.

– Но он в прошлый раз укусил меня за палец, – сказала она жалобно, после того как я позволила поставить термометр под язык.

– Мистер Брекинридж был тогда в бреду. А сейчас он в полном порядке.

– Мистер Брекинридж? Что это значит? – спросила я, едва не проглотив термометр, так неожиданна была эта перемена в определении пола. Они по-заговорщицки обменялись взглядами, так когда-то Освальд посмотрел на Руби, до того как был убит своим, как считалось, другом и сообщником.

– Разумеется, мисс Брекинридж, – мягко ответил доктор, поправляя термометр. У меня не было возражений, хотя я предпочитаю почетный титул «миссис», на это мне дает право моя уникальность.

– У меня до сих пор остался след, – сказала медсестра, выставив вперед забинтованную руку и рассчитывая на сочувствие «доктора». Я была довольна собой: очевидно, я отчаянно сопротивлялась, пытаясь защитить свое сознание от грубого насилия со стороны этих вооруженных наркотиками агентов империализма.

– Но, сестра, мы должны понимать, через что ему… ей пришлось пройти в эти несколько дней.

– Через что мы прошли, – сердито произнесла медсестра, ну прямо-таки любовница помощника министра обороны, настолько нагло она себя вела.

Ее начальник холодно посмотрел на нее (явный разлад в их рядах; надо будет этим воспользоваться).

– Я полагаю, уважаемая, это наша работа, так что смените гнев на милость.

– Да, доктор, – она попыталась изобразить покорность, но у нее не получилось. Потом она вытащила термометр и сказала: «Нормальная». При этом она казалась разочарованной. Было совершенно очевидно, что они хотели, чтобы я умерла и чтобы это выглядело как естественная смерть. К счастью, мое тело не настолько чувствительно к их отраве, как мой мозг. Я обведу их всех вокруг пальца, и тогда берегитесь! Если они задумали убить меня, им придется выбрать прямой способ, а тогда они оставят улики.

– Прекрасно! – этот шарлатан весь сиял, занося цифры в свой журнал. – Кризис миновал, и я рад, что все позади!

Позади… я раздумывала, храбро улыбаясь, подобно… черт, как же ее звали… похоже, я совсем лишилась памяти. Должно быть, наркотики были необычайно сильные. А может, они использовали электрошок? Этим можно было бы объяснить мое состояние, похожее на… я не могла даже вспомнить название фильма. Утрачены целые блоки памяти. Но я восстановлю их: нужно только собраться с силами. Они, должно быть, уверены, что я не смогу отправить послание на волю, но в этом, как, впрочем, и во всем остальном, они недооценивают меня.

Они ушли. Я сижу на металлической кровати, установленной в середине небольшой камеры, переоборудованной под больничную палату. Чувствуется ужасный запах дезинфицирующих средств, призванный заглушить другие, еще более отвратные запахи. Любой дурак поймет, что это не госпиталь, а тюрьма. По какой еще причине могут быть зашторены все окна?

Я с головы до ног закована в нечто, что кажется похожим на гипс. Я с трудом могу пошевелиться внутри этого панциря. Мне кажется, что мои ноги на время отмерли, а теперь с трудом возвращаются к жизни. Я могу шевелить ступнями – это уже кое-что; мои руки, хотя и исколоты до синевы, целы, и я уверена, что в подходящий момент разобью этот гипсовый саркофаг и… Разумеется, пока они так тщательно следят за мной, все мои попытки освободиться будут пресечены. Сейчас я могу полагаться только на мой интеллект.

Я не могу вспомнить название первого фильма Ланы Тернер! С моим мозгом что-то сделали. Я знаю, что я – Майра Брекинридж, которой не может обладать ни один мужчина, но дальше-то что? Названия фильмов я забыла. Прошлое – сплошная путаница. Мне нельзя паниковать.

В состоянии я вспомнить хоть что-нибудь из последних событий? Что-нибудь из того, что произошло перед тем, как меня схватили? С трудом. Санта-Моника. Гора? Нет. Не гора. Но что-то похожее. Каньон. Каньон Санта-Моника. Скоростное шоссе. Я сижу за рулем, и в глаза мне светит солнце. Одна? Да, одна. Больше никого в машине нет. Собака? Да, щенок жесткошерстного фокстерьера. Сидит у меня на коленях. Солнце в глаза. Значит, дело к вечеру, и я еду из Голливуда к морю. О! Сознание Майры Брекинридж никому не удастся разрушить или надолго расстроить, даже ЦРУ!

Я паркую машину перед маленьким домиком, зеленым с белыми ставнями, обращенными на безобразный океан. Что еще? Крепость? Канал? Сваи? Скалы… точно: видны Скалистые горы. Это наш дом. Наш? Чей же еще? Нет. Я взяла слишком быстрый темп. Голова раскалывается. Очевидно, пентотал натрия.

Я останавливаю машину на шоссе. Выхожу. Я стою и жду, пока выпрыгнет щенок. Потом он бежит через дорогу. Останавливается у двери дома. Я шагаю вслед

39

После того как меня сбила машина, водитель которой скрылся с места происшествия, я десять дней пролежала без сознания. У меня сломано двенадцать ребер, раздроблено бедро, переломана голень, множество ран и кровоподтеков, сотрясение мозга. Как сказал доктор Менджерс, только мой крепкий организм помог мне выкарабкаться. Доктор Менджерс – мой ангел, он был рядом все эти тяжелые дни.

– Честно говоря, поначалу мы думали, что нам не удастся вас спасти, – сказал он сегодня. – Но как только я вас увидел, я сказал себе: этот человек будет бороться, и вы боролись. Ночная сиделка все еще дома, поправляется.

– Ночная сиделка? Что же я такого натворила?

– Прокусили ей руку до кости.

Мы посмеялись по этому поводу. Потом я заговорила серьезно:

– Меня беспокоит моя память, доктор. Например, я могу назвать всех звезд, что снимались в «Незваном» (Рей Мидланд, Рут Хасси, Доналд Крисп), я помню, что продюсером был Чарльз Бреккет («Парамаунт», 1944), но кто… кто снял фильм?

– Льюис Аллен, – он не раздумывал ни секунды.

Открытие, что доктор так много знает о кино, мгновенно отвлекло меня от моих проблем. Оказалось, что он смотрел все фильмы, выпущенные между 1931 и 1947 годами. Короткое время он даже был лечащим врачом Роланда Янга. У нас завязалась оживленная беседа, и по мере того, как мы все дальше забирались в кинематографические дебри, я убеждалась, что могу вспомнить все новые и новые детали, которые, казалось, были навсегда утрачены для меня. Однако до тех пор, пока я не перечислила все фильмы Эдит Хэд, доктор Менджерс не показывал своего удовлетворения.

– Видите? Вы можете вспомнить. Надо только постараться. Ничего страшного с вашим мозгом не случилось. Это похоже на то, как если бы вы долго бежали и очень устали… вам надо перевести дух, восстановить дыхание. То есть в данном случае – сознание. Не волнуйтесь. Все идет прекрасно.

Я испытала огромное облегчение. Я все больше убеждалась в великолепном мастерстве доктора, который стал для меня скорее другом, чем просто врачом. Я настолько расположилась к нему, что решила ему довериться. Это произошло сегодня вечером. После некоторых колебаний я заговорила:

– Доктор Менджерс, я понимаю, что выгляжу не лучшим образом; этот тюрбан на голове, который мне совершенно не идет, эти синяки повсюду; но есть одна вещь, которая меня действительно очень беспокоит. Мне кажется, что… – мне было трудно произнести последние слова. – Мне кажется, что у меня растет борода.

Его ответы сразу стали уклончивы. Почему? Не очень уверенно он снова призвал меня не волноваться, он даже предположил, что я бреюсь. На что я ответила, довольно грубо, что если женщина пользуется бритвой, она может проститься со своей женственностью.

– Я полагаю, что мне нужно колоть женские гормоны.

– Боюсь, что в вашем нынешнем состоянии это невозможно. Подобные инъекции серьезно нарушали бы процесс выздоровления. Может быть, позднее.

Хотя он казался искренним, в его поведении была заметна какая-то нечеткость. Неужели мое первое впечатление было правильным? И здесь действительно заговор против меня? Я должна быть бдительной, я не должна попасть в зависимость от человека, который утверждает, что он доктор, но слишком много знает о кинематографе.

Мэри-Энн много раз пыталась увидеться со мной. Она приходит в госпиталь каждый день. Восхитительная девушка! Я передала через доктора Менджерса, что люблю ее, и, как только буду выглядеть не так ужасно, мы увидимся. Кроме того, мы дважды в день говорим по телефону.

– Ты не можешь себе представить, что я пережила! – воскликнула она, когда в первый раз услышала мой голос, и зарыдала от радости. Боюсь, что мои глаза тоже оказа лись на мокром месте. Дома все хорошо. Собачки, кажется, уже научились проситься, хотя иногда случаются мелкие неприятности, связанные в основном с новыми занавесками в гостиной. Мэри-Энн продолжает занятия пением и посещает Академию. Там все соскучились по мне. Бак ежедневно справляется о моем здоровье. Доктор Монтаг собирается посетить меня завтра.

Водителя, который меня сбил, еще не нашли. Полиция надеется, что я смогу указать какие-нибудь приметы, но я их не помню. Щенок, выскочив из машины, подбежал к дому, а больше я не помню ничего. К тому же удар был сзади.

Это случайность или это… кто? Расти? Бак? Меня внезапно захлестнули подозрения. За две недели до этого меня чуть не сбили около «Ларю». Совпадение? Ну, если это сделал кто-то из этих сукиных сынов, я разнесу его проклятую башку или я не Майрон Брекинридж!

40

Комнату заполнил запах дыма трубки Рандольфа. Следы пепла на полу выдавали все его передвижения по комнате. Он в хорошей форме. Я тоже, несмотря на постоянную головную боль и на странное ощущение, что в мои ноги вонзаются огненные иглы. К счастью, гипс сегодня снимут.

К моему удивлению, Рандольф не счел паранойей мои подозрения.

– Мне это тоже приходило в голову, – сказал он, выдыхая в свою трубку. – Это вполне могла быть месть Расти.

– Или Бака Лонера. Он способен на все, чтобы убрать меня из Академии, даже убить.

Тем не менее, даже будучи высказанными вслух, мои подозрения казались мне невероятными. В глубине души я не могла поверить, чтобы кто-то действительно хотел убрать меня из этого мира, столь отчаянно нуждающегося во мне. Я предпочитаю доверять тому, кто рядом со мной. Мне даже следует проявлять определенную мягкость, если я собираюсь изменить его отношение к сексу. В эволюции был период, когда ненависть была движущей силой наших поступков. Это время заканчивается; и я собираюсь привнести в мир любовь, подобную той, что познала я с Мэри-Энн, любовь, которая, несмотря на ее силу, просто прелюдия к чему-то новому – новому измерению, которое только я и могу постичь. И то не до конца. Идея сформулирована, нужны действия. Но пока следует сохранять тайну; ничто не есть то, чем кажется, и все, что кажется, – ложно.

– Я склонен больше подозревать Расти, чем Бака, – сказал Рандольф, запуская свои толстые лапы в огромную корзину с фруктами, присланную мне «с любовью» от Дядюшки Бака и Бобби Дина Лонора. Челюсти Рандольфа вонзились в персик. Я отвернулась. – У Расти мотив психологически более обоснован. – Зубы Рандольфа с таким хрустом разгрызали несчастный персик, что у меня по спине поползли мурашки.

– Ладно, что было, то прошло. Я надеюсь простить его, кто бы это ни был.

– Правда? – удивился Рандольф, не готовый к такому повороту.

– Конечно. Страдания облагораживают, не правда ли? – я не доверяла Рандольфу, особенно теперь, когда я стала совершенно новой личностью, способной ошеломить мир. – Я бы хотела, чтобы вы поговорили с доктором Менджерсом и попросили его дать мне гормоны. У меня повсюду растут волосы.

Рандольф вытер влажные от персика губы бананом, который затем очистил.

– Да, он говорил мне о вашей просьбе. К сожалению, с точки зрения медицины это сейчас небезопасно.

– Но я не могу предстать перед Мэри-Энн в таком виде.

– Уверен, что она все поймет.

Прежде чем я успела запротестовать, Рандольф пустился в один из своих монологов, предметом которого был, как всегда, он сам – Рандольф Спенсер Монтаг.

– …Офис в Брентвуде; местечко тихое. Многие из моих пациентов живут поблизости, это удобно и им, и мне. Я уже заплатил за дом наличными, так что скоро приступлю к делу. Дом в испанском стиле, что-то вроде ранчо. Очень богатый район Лос-Анджелеса с массой неуравновешенных людей…

От дальнейших рассуждений Рандольфа меня избавили внезапно открывшаяся дверь и возглас сиделки «Сюрприз, сюрприз!».

Сюрпризом оказалась наклонная кровать на колесах, которую женщина спиной вперед, к моему изумлению, вкатила за собой в комнату. Это меня, что ли, уложить на нее и вывезти отсюда, как священную реликвию или мумию фараона? Загадка разрешилась, когда сиделка эффектно развернула каталку и передо мной предстала закованная в гипсовый ошейник Летиция Ван Аллен.

– Как я рада! – Ее эмоции, как всегда, били через край, несмотря на странность ее положения. – Слава богу, вы в сознании! Мы так волновались!

– Я – доктор Монтаг, – сказал Рандольф важно, будучи не в силах оставаться в стороне от происходящего. Я представила их друг другу.

– Извините, не могу пожать вам руку, – сказала бесстрашная Летиция. – У меня сломана шея и расплющены два диска на позвоночнике. В остальном у меня все замечательно.

Сиделка согласно кивнула. Она явно демонстрировала Летицию:

– Из мисс Ван Аллен просто брызжет энергия. Нам едва удается удержать ее на вытяжке.

– Сколько вы уже здесь? – спросила я, теряясь в догадках, что же такое могло случиться.

– Через два дня после того, что с вами случилось, я свалилась головой вниз с лестницы в Малибу, и вот я здесь, получив таким образом отдых впервые за последние двадцать лет.

– Все правда, за исключением того, что эта гадкая девчонка совсем не отдыхает, – видно было, что сиделка просто обожает Летицию. – Она перенесла свой офис в больницу. Вы бы видели ее комнату. Это сумасшедший дом!

– Душечка, вы не смешаете нам немного мартини? Бифитер со льдом, вермута не надо, и чуть-чуть добавить соли.

– О мисс Ван Аллен, вы знаете, наши правила…

– И бокал шампанского себе. Поспешите. У меня в горле пересохло.

Сиделка удалилась, Летиция внимательно посмотрела на нас. Потом она нахмурилась.

– Душенька, что с твоим лицом? Ты выглядишь так, словно у тебя…

– …растет борода, – я кивнула. – Так и есть. Результат гормональных нарушений, вызванных травмой. Правильно, доктор?

Рандольф метнул молнию в сторону Летиции взгляд, подобный молнии, и подтвердил мои слова с помощью долгих квазинаучных рассуждений. Все это время Летиция внимательно рассматривала меня. Я проклинала себя за то, что не воспользовалась гримом.

– Знаешь, – сказала Летиция, когда Рандольф, наконец, замолчал, – из тебя бы получился удивительно красивый мужчина. Ей-богу, Майра, уверена.

– Не говори глупостей! – я вспыхнула от негодования, не на шутку разозлившись на нее и на доктора Менджерса, который не делает ничего для того, чтобы предотвратить это ужасное возвращение (надеюсь, временное) к моему изначальному состоянию.

– Дорогая, я не хотела обидеть тебя. Наоборот. На самом деле… – Летиция продолжала извиняться все время, пока мы пили мартини, которое принесла сиделка, и смотрели, как Рандольф режет большой ананас и терзает его внутренности.

Как только за ним закрылась дверь, Летиция пересекла на своей каталке комнату и остановилась вплотную к моей кровати.

– Это что-то необыкновенное! – она радостно захохотала. – Полное совершенство! Я никогда в жизни ничего подобного не знала. Полное и абсолютное счастье. Это… нет, нет слов, чтобы все это описать. Единственное, что я могу сказать, это то, что абсолютно удовлетворена. Я наполнена жизнью и любовью до краев! Я даже могу теперь совсем отказаться от секса, потому что дальше может быть только хуже.

– Не загадывай, – должна сказать, счастье Летиции привело меня в уныние. – Скажи лучше, что Расти сделал для тебя за это время?

– Проще сказать, что он не сделал. – Ее глаза блестели от воспоминаний и джина. – Все случилось в тот день, когда он подписал контракт с «Фокс». Я получила для него ведущую роль в сериале, с большими деньгами, хорошей рекламой, презентациями. После подписания мы вернулись в Малибу, чтобы отметить успех, – ее голос звучал мечтательно. – Это началось наверху, когда он сорвал с меня одежду в стенном шкафу. Потом он взял меня стоя; у меня на шее болталась металлическая вешалка, она меня душила. Я едва могла дышать. Это было необыкновенно! Дальше – больше. Ну, разные такие штучки, о которых маленькие девочки вроде меня мечтают… сигарета, погашенная о мой зад, жестокая порка с применением его огромного толстого кожаного ремня, зверские укусы в разные части тела, кровь. Обычные забавы, за исключением того, что на этот раз все по-новому, не так, как раньше. На этот раз он гнал меня по лестнице, трахая сзади, и колотил меня своим ботинком. И вот, когда я была почти готова достичь своего пика, визжа от удовольствия, он швырнул меня с лестницы, так что мой оргазм и финальный хруст перил последовали одновременно.

– И теперь вы здесь, наполовину парализованы, – я не удержалась, чтобы не позлорадствовать.

– Лишь временно. Но я согласна, еще чуть-чуть – и я бы погибла, поэтому мы договорились больше не встречаться, только по делу.

– Вы ему больше не нужны, и он вас бросил.

– Ну вы и штучка, Майра! – Летиция звонко рассмеялась. – Как раз наоборот. Коль он решил стать звездой, он нуждается во мне еще больше, чем прежде. В деловом отношении. Нет, все идет как надо. Честно говоря, я не думаю, что когда-нибудь еще буду испытывать потребность в сексе. Когда человек достигает совершенства, которого я достигла в момент соприкосновения с перилами, все остальное представляется ему второразрядным. Я – абсолютно-удовлетворенная-женщина. Может быть, единственная в мире.

Можно только восхищаться Легацией (и, возможно, завидовать). Никогда, еще со времен ранней Бетти Хаттон, женский мазохизм не подавался так великолепно. Но у меня были свои проблемы, и я перешла прямо к делу.

– Расти вернется к Мэри-Энн?