/ / Language: Русский / Genre:prose_classic

Белые раджи

Габриэль Витткоп


Габриэль Витткоп

БЕЛЫЕ РАДЖИ

Перевод с французского

Валерия Нугатова

Kolonna Publications

Митин Журнал

Gabrielle Wittkop

Les Rajahs Blancs

Перевод с французского Валерия Нугатова

Благодарим Николя Делеклюза за помощь в подготовке этой книги. Qu'il soit permis à l'éditeur d'exprimer la plus profonde gratitude à monsieur Nikola Delescluse dont l'assistance amicale a rendu possible la parution du présent ouvrage.

ЧАРЫ ВИТТКОП

Исторический роман - один из самых необычных жанров: приукрашая накладными ресницами реальность, он выделяет крупицы правды сквозь самые неожиданные поры. То ускользает от своего автора и сообщает нам больше о духе времени, нежели о психологии персонажей, то увлекает своеобразным стилем, не прибегая к натуралистическим эффектам для достижения правдоподобия.

Габриэль Витткоп родилась в Нанте в 1920 году и была воспитана в атмосфере вольнодумства, которого придерживалась со спокойным и веселым усердием вплоть до своей кончины в декабре 2002 года. Ее немногочисленные, но великолепно написанные книги посвящены серьезным темам - садистский аморализм, животная ненависть к иудео-христианскому рабству и комплексу вины, утверждение и демонстрация эстетики, поэтизирующей общественный упадок и разложение живых существ, - которые у одних вызывают восторг, а у других неприятие. Роман «Белые раджи», впервые опубликованный в 1986 году, на первый взгляд может показаться нетипичным, если не сказать второстепенным, для столь противоречивого автора. Но, прикрываясь романтикой, историческими событиям и экзотическими приключениями, эта книга ничуть не растрачивает свой яд и, по большому счету, является обязательным чтением.

Получив приличное наследство, но рано потеряв интерес к светской жизни Лондона, юный Джеймс Брук отправляется в конце 1838 года в путешествие на Борнео - остров с весьма неопределенными политическими очертаниями. В следующем году, в результате сложного стечения обстоятельств, а также вследствие врожденного прагматизма («он ненавидел ложь, но при этом был двоедушен»), Брук захватывает Саравак и основывает династию Белых раджей, которая больше столетия будет вершить судьбами плодородных земель на севере острова, оспариваемых то Британской короной, то кровожадными малайскими пиратами.

Его преемники - «строитель» Чарльз с лицом, изрытым оспой, и душой, напуганной утратами и забвением, а затем Вайнер, добродушный жуир и эстет, начисто лишенный как злобы, так и политического чутья, - станут всего лишь игрушками в руках всевластного коллективного рока. Их окружают женщины и придворные, противники и мятежники, множество «одиночеств», над которыми господствует экзотическая и враждебная природа, остающаяся в конечном итоге единственным третейским судьей.

Мастерски проводя читателя сквозь авантюрно-исторические хитросплетения, которыми ознаменовалось целое столетие британского колониализма, - одного этого достаточно, чтобы назвать «Белых раджей» превосходной исторической и семейной сагой, - Витткоп демонстрирует, как всегда, восхитительную манеру письма, что изобилует стилистическими озарениями и психологическими наблюдениями, потрясающими своим изяществом и точностью.

Беззаботный цинизм, проистекающий то ли из цивилизованного отчаяния, то ли из обостренной радости жизни, придает персонажам столько человечности, что мы поневоле привязываемся к этим людям, которые стремятся превратить свою жизнь в приключенческий роман и слишком поздно, уже перед лицом смерти и окончательного крушения своих надежд и утопических замыслов, осознают, что обречены остаться лишь вымышленными персонажами, жертвами сложных исторических механизмов человеческого общества и забавной абсурдности личных судеб.

Бенжамен Фо

I

Дом в Бате

Бьянки вышла на авансцену и, взметнув к колосникам едкую до-мажор, возвестила о том, что хочет умереть. Над залом нависала духота, разрезаемая лезвиями холодного воздуха, от которых дрожали люстры. В вышине, посреди растительных узоров и позолоты потолка, раскинулись в своей сливочной наготе аллегории. А в прозрачном сумраке лож, на бледных вздрагивающих плечах поблескивали бриллианты, и руки в белом шевро терзали модные в ту пору маленькие округлые веера. «Moriiiiiiiire», - пылко уверяла Бьянки.

Хотя мистер Томас Брук в конце концов уснул, он все же спал, как надлежит джентльмену - так, чтобы не было заметно. Именно в этом странном каталептическом состоянии увидела его в бинокль виконтесса Уинсли по прозвищу Сплетница - особа, умевшая видеть сквозь оболочки, одежду, фасады и стены, а затем оттачивать, обогащать и распространять плоды своих наблюдений. Ее подозревали в авторстве скабрезных мемуаров, поскольку, общаясь некогда с приближенными Георга IV, пока тот был регентом, она сохранила их вольнодумный тон. Импульсивная натура, она отпускала замечания, изумлявшие общество, чей характер определяли аристократичные пасторы. Хотя каждый делал вид, словно терпит Сплетницу лишь потому, что она - кузина герцогини Кентской, на самом деле она отлично всех развлекала: поэтому ее очень внимательно слушали, стараясь не улыбаться.

Певцы отбрасывали огромные тени, дрожавшие в свете канделябров на декорациях, где был изображен Египет с греческими террасами и колоннами. Между тем бинокль Сплетницы продолжал свой круговой обзор.

— В последнее время мистер Томас Брук сильно сдал...

— Столько хлопот, - лаконично ответила мисс Гертруда Джейкоб, отыскивая карамельки в ридикюле, которому извращенное воображение придало форму лиры. Мисс Джейкоб, усатая и молчаливая особа, была старой подругой Бруков.

— Но сын-то еще краше, чем до... До ранения, не так ли? - Подхватила Сплетница. - Похоже, пуля задела крестцовый нерв. Крестцовый нерв! Вы слушаете меня, полковник?

— Бедный Джеймс Брук, - лицемерно проблеял полковник Суэттенхем, никогда раньше не слышавший о крестцовом нерве. - Он сражался, как лев... Ранен в легкие бирманской пулей... Злоба туземцев... Несмотря на отпуск в четыре с половиной года, его здоровье теперь под большой угрозой.

— Легкие... если можно так выразиться...

— Надеюсь, он поправится, - вставила мисс Джейкоб.

— Поправится?.. А крестцовый нерв?.. Кажется, миссис Брук положила пулю под стеклянный колпак у себя в гостиной. Вы наверняка ее видели, мисс Джейкоб?

— Не обратила внимания.

— Разве?

Хотя полковник Суэттенхем и не знал о функции крестцового нерва, ему было хорошо известно о событиях в Ассаме начала 1825 года. В коротких, намеренно сбивчивых фразах он напомнил о том, что́ дамы уже знали, но что́ ему самому очень нравилось пересказывать. Полковник поведал вкратце, как Бирма оккупировала Ассам и Ост-Индской компании пришлось обороняться, чем оправдывались военные действия; как мистер Джеймс Брук, лейтенант пехоты на содержании у компании, воспользовавшись случаем, вступил в кавалерию и предложил набрать войско добровольцев, а ему предоставили корпус туземных разведчиков - несомненно, самая страшная беда, какая может случиться с молодым офицером. Здесь полковник вытер лоб, - битва была жаркой, - щеки его побагровели, и он принялся описывать, как по первому же сигналу к атаке все кавалеристы бросились в едином порыве в наступление и - фюйть! - навсегда исчезли за холмом вместе с лошадьми и своей недавно приобретенной воинской выучкой.

— Однако, - сказала мисс Джейкоб, - наверное, они все же возвратились в том или ином виде, ведь Джеймс командовал ими еще и при Рангпуре...

— Совершенно верно. Там он пошел в атаку во главе своего войска. Через два дня - новое столкновение. Тогда-то его и задела мушкетная пуля, и его перевезли в Калькутту, где он пробыл несколько месяцев. Такая вот история.

— Гм... Щекотливое дельце, - сказала Сплетница. - Щекотливое...

После этого мисс Джейкоб, покраснев, погрузилась в осмотр содержимого ридикюля, а полковник сосредоточил внимание на теноре, объявлявшем о своем скором уходе, и на Бьянки, которая заламывала руки, сетуя на Рок:

Mi lagneró tacendo della mia sorte amara[1]...

— Мне вовсе не нравится игра Бьянки, она впадает в крайности, - сказала миссис Брук, повернувшись к мужу.

— Ты абсолютно права, дорогая, она сильно переигрывает, - ответил мистер Брук с учетверенной сонной медлительностью: они с женой уже тридцать пять лет принципиально соглашались между собой во всем.

Стоя за креслом матери, Джеймс машинально поглаживал шарф, который она отбросила на спинку. Джеймс жалел, что пришел. Хорошо, что не все разлуки столь бурны, как пыталась убедить Бьянки. Сквозь золотистый полумрак зала Джеймс встретился взглядом с Берил Йетс. Уже три недели расторжение их помолвки волновало весь город, состоявший почти исключительно из «сливок» общества. Джеймс чувствовал себя неловко. Хотя разрыв с этой подругой сестры Маргарет вывел его из фальшивого положения, терзавшего совесть, тот легкомысленный поступок, что оскорбил Берил, вызывал у него угрызения. Он ни в коем случае не должен был впутываться в это недоразумение, которое началось несколько месяцев назад в оранжерее Киганов. Все случилось на балу, тогда Джеймсу почудилось, что он расстался с собственным «я», сняв его, точно фрак: он слышал, как цитировал Байрона, наблюдал за тем, как схватил Берил за руку и гладил ее тусклые белокурые волосы - и это все. В самом деле, ничего больше не произошло, когда миссис Киган и ее сестра внезапно появились в оконном проеме, рассмеялись, поцеловали Джеймса, поцеловали Берил, поздравили их и с притворно-таинственным видом увели в гостиную. Так захлопывается ловушка - ведь признаться в любви проще всего для того, кто ее не чувствует. Джеймс ненавидел ложь, но был при этом двоедушен. Он думал, что, не смея отступить, попытается забежать вперед, пересилит себя и постарается полюбить Берил Йетс, к которой питал дружескую приязнь, даже был отчасти привязан, хоть ей ни на секунду не удавалось тронуть его сердце. Однажды, в приступе отчаяния, он отправил ей письмо - без обиняков, но умолчав о главном секрете, - а пока писал, скрежетал зубами. Берил без объяснений прислала обручальное кольцо. Многие мужчины с радостью женились бы на мисс Йетс, хоть ее состояние было скромнее ее положения. Обладая весьма живым умом, она была образованнее многих молодых современниц. Берил отличалась нежным сердцем и сильным духом. Она не была наивной, умела смотреть отстраненно и даже порой свысока. Не уродливая, и, возможно, если ее чуть приодеть, можно даже назвать хорошенькой. К тому же ее глаза - редкостного цвета, напоминавшего плющ, но только плющ очень молодой и блестящий после дождя.

Эти глаза перебросили звездный мостик, млечный путь, изумрудную стрелу через зал и встретились взглядом с Джеймсом, однако не отважились задержаться. Джеймс поздоровался, поклонившись ложе с дамами Йетс. Миссис Йетс, неулыбчивая вдова, стиснула руку дочери. Не в силах понять этот разрыв, она смотрела теперь на Джеймса, как на ребус, ведь его облик оставался непроницаемым, сводясь, по-видимому, к одной лишь внешности, и был самодовлеющим. Облик молодого человека с красновато-коричневыми локонами, вившимися вокруг широкого, упрямого лба. В голубых глазах читалось строгое и страстное внимание, какое встречается у некоторых благородных зверей, - огонь, которому противоречили приветливый рот, будто созданный для улыбок, и удивительный подбородок с ямочкой. Джеймс Брук был высок, и в тот вечер, в полумраке ложи, благодаря длинному белому галстуку, казался еще выше, а его лицо четко выделялось на фоне бархатной тьмы. «Бедная Берил, - подумала миссис Йетс. - Бедное дитя. Но она еще так молода, все пройдет... Это всегда проходит». Берил постаралась сосредоточиться на музыке, но ей так и не удалось.

«Как легко страдать, - размышляла она, - как это легко...»

Non dimenticami, non dimenticami mai - рыдала Бьянки, теребя свою пышную грудь.

Джеймс не слушал. Он чувствовал, что краснеет, и это его раздражало. Краснел он часто - тонкая кожа. Его унижала собственная суровость к уважаемой особе, которой он дорожил. Вдобавок он только что заметил Сплетницу и прекрасно знал, какие слухи та распускает. Это тоже было весьма унизительно. Впрочем, лучше пусть говорят. Да, все лучше.

— Потому-то и расторгли помолвку, - заключила Сплетница, покачав головой и пошатнув сооружение из мелкоцветных роз, венчавшее увядшее личико не больше кулачка.

— Помолвка была расторгнута с обоюдного согласия двух семей, - сухо возразила мисс Гертруда Джейкоб.

— Вот именно, - вставил полковник. - И, как мне известно из надежных источников, произошло это потому, что взгляды мистера Брука по религиозным вопросам, к сожалению, не отвечают ее потребностям.

Сплетница тихонько хихикнула, а заскучавший полковник Суэттенхем сложил перчатки, подтянул живот и откланялся: тем временем опера приблизилась к концу, и Бьянки рухнула на сцену. Затем духовые грянули оглушительный аккорд, и мистер Томас Брук очнулся так же незаметно, как и уснул.

На Театральной площади пахло рекой, конюшенной пылью и камнем. Экипажи подъезжали под грохот колес, звон бубенцов и хлестанье кнутов. Между колясками сновали чернокожие грумы: когда они вступали в кромешную тьму, пощаженную ярким светом фонарей, виднелись лишь ленточки на цилиндрах да блестящие зубы. Низкорослые торговки фиалками брали крыльцо приступом, а затем разбредались под колоннадами и протягивали круглые, быстро вянущие букетики. Выездные лакеи выкрикивали имена, а треуголки кучеров в париках, гигантские в желтом свете, пенились белыми страусовыми перьями, сверкая золотыми галунами.

В глубине своего кабриолета мисс Гертруда Джейкоб плотнее закуталась в ротонду[3] из отделанной сутажом тафты. Она думала о Джеймсе Бруке, вспоминала этого ребенка с восковым лицом, изящного и подвижного, который приехал из Бенареса томный и покрытый испариной. «Уже тогда никто не мог устоять пред его обаянием, - размышляла она. - Да, обаяние матери... И даже сегодня... Но что за странный человек! Похоже, он способен сделать или узнать все и стать, кем захочет».

Несмотря на роскошь, Бат уже миновал зенит своей славы, и наемные клячи гадили под деревьями Цирка, чья округлость повторяла сферическую форму английских секстанов, раскачиваемых семью морями. Этот город отличался величием кенотафов или высокопоставленных чиновников в отставке, что коснеют посреди архитектурных творений Джона Вуда[4] и возмущаются при виде колониальных биржевых игроков или приезжающих на воды американских плантаторов. Одни выгуливали мопсов под рассаженными в шахматном порядке деревьями, другие убивали время за нескончаемыми партиями в криббидж, третьи обсуждали последние проповеди и грядущие избирательные реформы. Джентри утратили вкус к дуэлям, но зато обжились на ипподромах. Между 1815 и 1826 годами доходы их удвоились. За несколькими исключениями, - например, семья Бруков, - они почти не читали.

Бруки жили в доме № I по Уидкоум-крезнт, в юго-западной части города: высокие окна с маленькими стеклами между колоннами классицистического фасада; спрятанный за ложными балясинами аттик; службы в полуподвале с черными, отполированными дождем решетками. В доме витал аромат имбиря, гвоздики и драгоценной древесины, если не считать дальней гостиной - подлинной курилки, где насквозь прокопченные шторы опускались, словно веки, на глаза сада. По лабиринту коридоров и белым лакированным лестницам бегали индийские служанки с подносами, и весь дом, полнившийся криками попугаев и руганью амандавы, поражал необычностью предметов и атмосферой «тысячи и одной ночи», как говорил молодой Киган. Лишь библиотека оставалась истинно британской - с огромными темными полками и световыми кругами, которые зеленые абажуры будто вырезали на обтянутых сафьяном столах.

Учтивый и речистый мистер Томас Брук отличался красивой осанкой и сумел обогатить изысканными познаниями свой разум, который без них остался бы лишенным лоска. Еще в молодости Брук поступил на гражданскую службу в Ост-Индскую компанию, тогда уже клонившуюся к упадку, но еще способную противостоять голландским торговцам пряностями и китайским купцам, чьи нагруженные жемчугом и трепангами джонки бороздили азиатские воды. В Компании служили несколько замечательных людей, однако она кормила также огромный штат добросовестных, но посредственных чиновников, образующих особую прослойку - государство в государстве, отдельную породу. Большого таланта от них не требовалось - нужно было всего лишь терпеливо переносить тяжелый климат, и, судя по эпитафиям на британском кладбище Калькутты, этот вопрос имел, похоже, решающее значение. Хотя служащие Ост-Индской компании редко доживали до сорока, они купались в роскоши, а беспокоил их лишь недостаток белых женщин. Так, мистер Томас Брук, председатель Верховного суда Бенареса, недавно потерял свою, когда один из его коллег, мистер Джеймс Стюарт, родители которого недавно скончались, приютил у себя его сестру.

Связанный по отцовской линии с родом Уорвиков, мистер Брук происходил по материнской от сэра Томаса Вайнера, который, будучи в 1654 году лорд-мэром, устроил в залах Гилдхолла пир в честь Кромвеля. Мисс Анна Мария Стюарт принадлежала к боковой ветви шотландского рода. Она оживленно жестикулировала, обладала птичьим профилем и божественно одевалась. Можно предположить, что мистер Брук женился на ней без отвращения и, не имея детей от первого брака, поспешил произвести на свет шестерых - трое первых умерли еще в детстве. Джеймс родился 29 апреля 1803-го, через год после Эммы, своей любимой сестры, и за несколько лет до Маргарет - самой младшей в семье. Они жили в огромном доме в Сокроре, на возвышенностях Бенареса. Джеймс навсегда запомнил ту однообразную жизнь: скрип допотопной панкхи; сад, затопляемый в период муссонов морем охры, а зимой окрашивавшийся в персиковый цвет; крики павлинов и парящих высоко в небе грифов. Бруки жили тогда в нереальном мире. Даже самый абстрактный библейский бог и столь же далекий монарх имели доступ лишь к окраинам этой жизни, целиком подчиненной грозной и вездесущей Ост-Индской компании.

По единодушному утверждению всех альманахов, в тропиках кожа бледнеет, и если ваш ребенок не напоминает по цвету ростбиф, ему грозит истощение. Поэтому, как только детям исполнялось шесть, их отправляли в британские интернаты, где занятия спортом укрепляли организм, а порка развивала воображение.

Миссис Брук вечно оттягивала отъезд Джеймса: его отправили в Англию лишь в двенадцать. Родители выбрали для него Нориджскую классическую школу в Бате, где жил друг семьи - мистер Чарльз Киган, ставший наставником ребенка. Разумеется, Джеймс проводил каникулы то в жилище мистера Кигана, трещавшем от игр многочисленного потомства, то в рейгейтском доме в графстве Суррей, где жила мать мистера Томаса Брука. Нориджская классическая школа была не адом и даже не каторгой, а грустным местом с затхлым запахом чернил и влажной шерсти, где зеленые саржевые шторы висели в рамках неоготических окон, чей ровный свет ложился на изрезанные от скуки инициалами парты.

Неисправимый лентяй Джеймс не уделял ни малейшего внимания тому, что оставляло его равнодушным. Поэтому, интересуясь лишь литературой и искусством, он за всю жизнь так и не научился считать. Что же касается истории, когда-нибудь он сам станет вершить ее ходом. Приятнее всего были воскресные часы, когда мальчики катались на лодке по Уэнсаму и делились секретами под плакучими ивами. В четырнадцать лет, по возвращении с каникул, Джеймс узнал, что его соученик Джордж Вестерн неожиданно поступил во флот и больше не вернется в колледж. Джеймс Брук не представлял себе Нориджскую классическую школу без Джорджа Вестерна и решил сбежать. К Джорджу? Во всяком случае, он жил у своей бабушки в Рейгейте вплоть до приезда мистера Кигана, который поспешно отвез беглеца обратно. Но было уже слишком поздно: возмущенный директор успел вычеркнуть имя будущего раджи из списков.

Если человек не хочет ходить в школу, значит, он в ней не нуждается. И подобно тому, как мистер Томас Брук покинул Индию и уединился в Бате, дабы посвятить последние годы чтению, которое уже принесло ему немало пользы, Джеймс, вместо того чтобы томиться в классе, решил воспользоваться плотно заставленными стеллажами и приобрести обширные познания, попутно наслаждаясь чтением. Основные черты его личности к тому времени сформировались. Он излучал особое очарование, которое, вкупе с обаятельной импульсивной искренностью, сламывало любое сопротивление. Джеймс был к тому же рыцарственен - его «перепахал» Вальтер Скотт.

Компания непрестанно затягивала ремни, и Джеймс Брук, естественно, пошел служить в находившиеся у нее на содержании войска. Так, в шестнадцать лет он поступил в 6-й Туземный пехотный полк Бенгальской армии, два года спустя был произведен в лейтенанты, отправлен в Каунпур и назначен младшим интендантом - исключительно нелепая должность, учитывая отношение Джеймса к хозяйству. Коротая время между реестрами в молескиновых переплетах и варварской охотой на ланей, молодой человек отчаянно скучал. В марте 1824 года Компания оказалась в начале первого бирманского конфликта. Затем - рангпурская стычка, бирманская пуля и длительное увольнение.

Четыре года были посвящены загородным прогулкам, светским развлечениям, - тогда как раз сложился тип «денди», - играм, но, главным образом, чтению. Джеймс обзавелся солидными историческими и географическими познаниями. Он готовился вернуться в Индию и рассчитывал, что путешествие займет не больше пяти последних месяцев увольнения.

Джеймс проснулся от внезапного удара: встряска, затем долгий скрежет и странный сбой в ритмичном покачивании «Карн Брей». В дверь его каюты уже молотили чьи-то кулаки:

— Мистер Брук! Мистер Брук! Быстрее вставайте!

В конце коридора хриплый голос матроса:

— Мы идем ко дну, братцы!

Древний и с трудом обновленный фрегат «Карн Брей», шедший из Англии в Индию, в мертвый штиль налетел на риф вблизи острова Уайт. По пути из Саутгемптона в Мадрас он улегся набок, точно умирающий зверь: судно накренилось на правый борт, а паруса вялыми лохмотьями повисли на мачтах. Все фонари погасли, и в неверном свете зари согбенные люди бегали по палубе, спотыкаясь о такелаж и запутываясь в порванных линях. Нужно было вытаскивать шлюпки или переносить их, точно гробы. Гул голосов перекрывали шум деятельной возни и клокотание прорывавшейся в трюм и вытекавшей через шпигаты воды. Следуя за кораблем, прямо над головами кружили и безумно пищали в ожидании поживы прилетевшие с острова чайки. Внезапно «Карн Брей» скрипнул, затрещал, вздрогнул и, развернувшись на месте, начал медленно тонуть. Джеймс помогал спускать на воду шлюпки, но ему не хватало сноровки, волосы падали на глаза, а носом шла кровь, которая душила его, заливая пурпуром прилипшую к телу рубашку. Он яростно сражался с водой и древесиной и нырнул в воду одним из последних. Кто-то крепко схватил его за руки и втащил в лодку. Все были спасены, но имущество ушло на дно, включая сундуки, несессеры и чемоданы мистера Брука. Июльский день обещал быть прохладным: полил мерзкий дождик. Люди крепко налегали на весла, однако до берега добрались лишь к обеду. Когда пристали к острову Святой Екатерины, Джеймс весь посинел от холода и продрог до мозга костей, а его разбавленная водой кровь обагрила розоватыми потеками одежду. Одолжив брюки из грубой шерсти, кургузую куртку и большие сапоги солевара, он отправился обратно в Бат. По мнению и батских врачей, его здоровье было настолько подорвано кораблекрушением, что Компания должна была предоставить ему шестимесячную отсрочку. Однако, согласно парламентскому декрету, максимальным сроком отлучки любого чиновника считались пять лет, если он не желал, чтобы его должность была автоматически аннулирована. Таким образом, окончательное возвращение Джеймса откладывалось до 30 июля 1830 года. Батский дом вновь заключил его в свои родительские объятья.

В большом жилище время текло медленно, и там стало еще просторнее, когда Эмма уехала с мужем - преподобным Фрэнсисом Чарльзом Джонсоном - в Сомерсет. Природа наделила этого человека обликом аристократического барашка, а случай - значительным состоянием. Маргарет тоже должна была выйти за пастора, и даже упоминалось имя преподобного Энтони Сэвиджа, но она отнюдь не спешила.

«...Хотя домик священника находился в получасе ходьбы и его не было видно из поместья, не успела Фанни пройти и пятидесяти шагов, как он открылся ее взору в конце широкой аллеи - на пологой возвышенности за деревенской улицей...»

— Амандав! - крикнул, отряхнувшись на своем насесте, амандав.

— Заткнись, - спокойно ответил острохвостый аратинга[8], некогда принадлежавший французскому матросу.

Маргарет закрыла книгу. В своем романе Джейн Остин описывала целый мир - их собственный мир; Маргарет одолжила книгу у Берил Йетс. История с помолвкой никак не сказалась на дружбе двух девушек. Они часто встречались и никогда не вспоминали о Джеймсе, но он присутствовал всюду, где бы ни появилась мисс Йетс.

Как раз сейчас он уминал длинные стебли белого табака в две глиняные трубки - для себя и для сестры. То был один из их секретов: голубая пелена дыма нередко облегчала их откровенные признания. Сильный ветер гремел стеклами и бешено тряс каминные доски.

— Шторма́ тоже приносят пользу: я рада, что они мешают тебе уехать.

— Пора бы им перестать. Я рассчитывал отплыть еще в январе, а уже почти март... Хотя, чем больше думаю о Компании, тем меньше она мне нравится. Она всегда платила своим слугам неблагодарностью - это хорошо видно на примере последних лет Раффлза[9]... Уехать куда-нибудь далеко, повидать свет, но только не под ее крылом. Быть свободным... Понимаешь?

Она промолчала. Маргарет не понимала его жажды приключений и этого стремления к свободе, которые раскачивали его, словно буря садовые деревья.

— Но чем заниматься? - Неожиданно спросила она.

— Занятий хоть отбавляй. Например, коммерция. С тех пор, как шелк и чай стали перевозить по морю - британским торговым путем, в Юго-Восточной Азии формируются новое равновесие и новая структура. Или политика - она как никогда интересна теперь, накануне избирательной реформы. Я уже вижу себя в Парламенте.

— Чтобы стать купцом или парламентарием, дорогой, тебе понадобится солидный капитал.

Опаловые ленты то сгущались, то рассеивались, порой закрывая лицо Маргарет. Эмма и Джеймс были похожи на отца, а Маргарет унаследовала от матери тонкий профиль, нос с горбинкой и оживленную жестикуляцию, смягченную склонностью к полноте.

— Отец не откажет мне в ссуде. А если за меня вступится мама...

— Ты требуешь, чтобы она забыла о своих чувствах: будь ее воля, она бы никуда тебя не отпустила.

Впрочем, это были только разговоры, а Компания оставалась реальностью. В конце марта Джеймс неохотно сел на «Замок Хантли» - парусное судно Ост-Индской компании; тогда еще ничто не предвещало огромного опоздания, вызванного быстрой сменой шквала и мертвого штиля. Кроме того, корабль должен был доставить послание, в котором Совет директоров Компании напоминал правительству Бенгалии о парламентском указе и о возможных его последствиях для мистера Джеймса Брука.

«Замок Хантли» прибыл в Мадрас 18 июля и, разумеется, не смог тотчас отплыть в Калькутту, а никакого другого корабля больше не было. Добраться до Бенгалии по суше за двенадцать дней невозможно. Джеймс решил использовать последний шанс и получить временную работу в Мадрасе: едва сойдя на берег, он отправился прямиком в контору Компании.

Его провели в прихожую, где воняло мочой и карри. Ослепленный ярким уличным светом, он поначалу ничего не разглядел в комнате, где было темно из-за противомоскитных сеток. Джеймс только услышал, как кто-то ставит печати на документах, как скрипит панкха, раскачиваемая панкхавалой, да в соседней комнате отдает распоряжения негромкий гнусавый голос.

— Пусть мистер Брук войдет, - сказал голос.

В затхлой комнатке Джеймс заметил голову мистера Смита, Миллера или Тейлора, будто лежавшую на резной, из красного дерева балюстраде фактории. На желтушном лице плавали выцветшие глаза с темными мешками под ними. Мистер Смит выслушал Джеймса без особой благожелательности, а затем слабым голосом произнес, будто роняя тряпки:

— Сожалею, мистер Брук, но в настоящее время в Мадрасе нет ни одной вакансии.

— В таком случае, сэр, я буду вынужден подать в отставку. Компания вполне обойдется без моих услуг. Завтра же утром я отправлю письмо в Калькутту.

Джеймс холодно поклонился и оставил мистера Смита наедине с его больной печенью. Нет, он никогда в жизни не смог бы выполнять распоряжения подобного человека. Всю вторую половину 25 дня Джеймс писал письма: Компании, родителям, Эмме и Маргарет.

«Я выбросил фуражку, зашвырнул в море свой диплом и распрощался с Компанией Джона Буля и со всеми ее мерзостями. Я чувствую себя лошадью, которая, сбросив тяжелую упряжь, скачет на воле и пасется, где ей взбредет в голову».

Сгорело уже три свечи, когда около часа ночи бой принес ему чай и фрукты. Джеймс все еще писал. Он не знал, что встревоженный непогодой мистер Брук повлиял на Совет директоров и добился отправки правительству Бенгалии второго письма, где говорилось, что опоздание, вызванное ненастьем, ни в коем случае не помешает лейтенанту Бруку вернуться на службу, если только он ступит на землю Британской Индии не позже 30 июля. Формулировки парламентского указа были настолько обтекаемы, что его можно было трактовать, как угодно, играя словами. Но в данном случае это уже не имело значения. Как ни извиняйся мистер Томас Брук перед Советом директоров и как ни настаивай на восстановлении Джеймса в должности вопреки его желанию, жребий был брошен. Наверное, отставка казалась сущим безумием, но это было вдохновением свыше.

В Мадрасе нашлось мало интересного, если не считать изящных зданий вдоль реки меж вечно мокрыми пальмами, нескольких обветшалых дворцов близ черного города да зловещего старого форта, чей одинокий силуэт проступал на раскаленном небе.

Джеймс возмужал и благодаря чтению открыл для себя неизвестную сторону британского колониализма. Он сурово осуждал погрязших в своем нелепом этикете джентри, их спесь, косность и предрассудки. В первую очередь он упрекал их в недостатке воображения, в том, что они прятались в герметичные коконы и развращали туземцев, навязывая им религию и обычаи, противоречившие устоям, которые многие столетия служили залогом добродетельности. Джеймс был одним из тех, у кого любая новая страна вызывает желание усовершенствования. Он придумывал реформы, систему энциклопедического образования, а также рациональной и, по возможности, гуманной эксплуатации. Он не собирался пропагандировать догмат о Троице или ботинки на шнурках, а представлял себе способ колонизации, основанный на частной инициативе, совместном управлении, разделении интересов, уважении местных традиций и, наконец, внедрении тех принципов, краткое изложение которых вызвало бы апоплексический удар у чиновников, представлявших себе планету в виде огромного чайного шарика.

Джеймс возвращался в Англию на борту «Замка Хантли», но, поскольку суда Компании должны были приспосабливаться к маршрутам китайским торговцев, приходилось ожидать множества отклонений от курса. Вдобавок Джеймс завел себе друзей: бортового хирурга Крукшенка, Миллета, Уэбстера и Кеннеди, а также молодого Стонхауза - племянника епископа Херефордского.

Взяв курс на Кантон, корабль добрался до Пенана, своего первого порта захода, к концу августа. Затем последовали скрытая для Джеймса завесой лихорадки Малакка; два тайфуна, из-за которых судно застряло на сингапурском рейде; Зондские острова и, наконец, Китай, точнее, Кантон с его вице-королем - слабоумным опиоманом. Далее, описав широкий круг, «Замок Хантли» вновь повернул на запад. Удалось даже причалить к острову Святой Елены, который Джеймс окрестил «маленьким военным пеклом». Гладкие новые здания, могила Наполеона между вербами с вырезанными по живому инициалами, долины, скалы и полнейшее однообразие, напоминающее неимоверно холодные пейзажи на обоях вестибюлей.

Пятнадцать месяцев спустя Джеймс вновь вернулся в Бат - к ласковому и роскошному домашнему очагу, где, по собственному признанию, чувствовал себя немного чужим.

— Вот что я называю салатом из анчоусов, - невозмутимо сказал Джеймс. Крукшенк покачал головой - совершенно круглой и смутно похожей на полую тыкву.

— Гммм... Наверное, его мог бы спасти лишь большой глоток бренди.

— Если верить воскресной проповеди, бренди еще никого не спасало, - возразил Темплер. - В любом случае, этот салат отвратителен.

— Мой салат!

— Полноте, салат Джеймса не так уж плох, и я бы сравнил его с блюдом из красной фасоли на Королевском флоте.

— Какие же вы неблагодарные, горластые тупицы... Но что делать с этим восхитительным салатом?

— Давайте похороним его в тесном дружеском кругу, - предложил Темплер.

Задний окорок косули и пирожки с абрикосами восстановили репутацию обеда. Джон Темплер сварил свой фирменный напиток - кофе. На этой привилегии он настаивал всякий раз, когда друзья собирались в крошечной дамбартонской лачуге - затерянном среди папоротников обветшалом ските.

Antirrhinum, - записал Джеймс, поместив в гербарий львиный зев, чьи крючковатые стебли доставили ему немало хлопот, а затем, подняв глаза на прессовавшего цветок жимолости Крукшенка, добавил: - Думаю, теперь мы пришли бы к полному согласию в политике. Я стал гораздо умереннее, чем два года назад, и превратился в заклятого врага радикалов... хотя и остался другом вигов, - честно признался он.

Крукшенк улыбнулся. Он сразу почувствовал двоедушие Джеймса Брука и вспомнил очерк против избирательной реформы, который тот прислал ему в феврале 1832 года, присовокупив, что, хотя взгляды корреспондента сильно отличаются от его собственных, он всегда будет относиться к нему с прежними уважением и симпатией. Таков уж был Джеймс.

— Теперь-то я за реформу, которую считаю необходимой, потому что коррупция просто вопиющая... Тем не менее, думаю, многие ее приверженцы, добившись результата, будут разочарованы... Convulvulus vulgaris - жаль одна почка помялась...

Несколько лет назад в Парламент был подан декрет, распространяющий избирательное право на зажиточную буржуазию, и, несмотря на бурное сопротивление Палаты лордов, в мае 1832 года его, в конце концов, утвердили. Хотя Англия официально считала себя оплотом крупной буржуазии, путем ловкой уступки ей удалось избежать возмущения средних классов.

— У нас в Шотландии есть несколько видов диких орхидей, - сказал Крукшенк, - совсем маленькие, но красивые. Я тебе покажу, когда приедешь.

Разумеется, Джеймс поехал осенью на них взглянуть, ведь в следующем году Крукшенк вновь 29 занял на борту «Замка Хантли» место хирурга.

Темплер молчал. Он знал, что Джеймс начал новый очерк «Оправдание нашей внешней политики в отношении Голландии» - холодный, медленно продвигавшийся текст, который Джеймс решил все же дописать, хотя и постепенно отказывался от идеи парламентской деятельности. Несмотря на то, что образ жизни члена парламента требовал финансовых средств, которыми Джеймс Брук тогда не располагал, оседлая жизнь в вестминстерской тени ему претила. Лучше уж исследовать затерянные уголки света.

— Бразильские орхидеи, - сказал Джеймс, - просто изумительны. Я надеюсь собрать некоторые, как только доберусь туда.

— Но тебя ведь больше привлекает Азия, - произнес Темплер.

— Да, но я хочу вначале записаться на китобойное судно, чтобы изучить навигацию.

Темплер и Крукшенк переглянулись. Планы у Джеймса были громадные и туманные, он упоминал то Азию, то Азорские острова, то Северную, то Южную Америку - чем дальше, тем страшнее. Настойчивый лейтмотив, который сам он окрестил своим «schooner plan»[11], всплывал в каждом его письме и во всех разговорах - морская мания, неудержимая тяга к перемене мест, навязчивая идея. Темплер высоко поднял две заменявшие ему брови черные гусеницы.

— Так ты не выздоровел?

— Выздоровел? История с «Финдлеем», конечно, обогатила меня горьким, жестоким опытом, и моя тяга к морской жизни подверглась испытанию. Но желание следовать тем же путем, хотя и другим способом, осталось неизменным.

Джеймс отвернулся и подошел к окну. Как они посмели напомнить ему о «Финдлее», если даже родители никогда об этом не говорили!

«Финдлей»... Когда в Британской империи официально отменили рабство, бристольские торговцы невольниками, предпочтя не заниматься подпольной коммерцией, спустили свой флот с молотка. Джеймс прослышал, что в Ливерпуле недорого продается невольничий бриг водоизмещением двести девяносто тонн. Мы никогда не ищем вещи - они находят нас сами. Джеймс убеждал родителей с огромным пылом и красноречием. В соединявшей комнаты маленькой гостиной в форме ротонды - где они всегда обедали, с тех пор как мистер Брук заболел, - родители слушали сына внимательно, хотя и скептически. Оба похудели, высохли и в своих просторных, вышитых цветами и птицами баньянах напоминали угловатых и словно бестелесных яванских марионеток. Джеймс настаивал на том, что нуждается всего-навсего в ссуде - обычно вкладываемых в дело деньгах. «Финдлей» зафрахтуют смешанным грузом - предметами и продуктами, которые можно будет выгодно сбыть в Азии, поэтому барыши ожидаются значительные. Джеймс одним духом перечислил Китай, Японию, Новую Гвинею, Океанию, подвиги Васко да Гамы и капитана Кука. В конце концов, мистер Брук ссудил деньги, в то же время заявив, что у его сына нет ни малейших способностей к коммерции.

На сей раз плавание завершилось не кораблекрушением, а банкротством. Когда Джеймс прибыл в Макао, экипаж был на грани мятежа: катастрофические убытки, безнадежно запутанная бухгалтерия, армия крыс в три раза многочисленнее, нежели на других кораблях, и мириады корабельных червей, сверливших деревянный остов... Джеймс с величайшей радостью перепродал судно и груз, уступив их за бесценок господам Пину, Пину и Пину, трем китайским карликам: никто не знал, кто они - братья или сын, отец и дед. Мистер и миссис Брук воздержались от обидных замечаний, как и в тот раз, когда их сын уволился из Индийской армии.

— Теперь я смотрю на вещи иначе, - сказал Джеймс по возвращении. - Если начну все сначала, - а это обязательно произойдет, - судно будет с малым водоизмещением, и я сам смогу им командовать. Я больше не собираюсь заниматься коммерцией: она ставит меня в фальшивое положение и во всех портах настраивает против меня купеческий цех.

Ветроупорная лампа, которую зажег Крукшенк, резко высветила черты Джеймса, тем самым его состарив: на лице читался странный восторг или, во всяком случае, властность, от которой невозможно укрыться.

«Странно, - подумал Темплер, - ему уже тридцать два, а он до сих пор ничего не совершил».

Мисс Анджела Бердетт побледнела. Подойдя к висевшей в будуаре виконтессы Уинсли гравюре и надеясь увидеть Амура и Психею, она обнаружила французский эстамп с изображением юной особы на биде:

Красавицы, вы рождены

Любить и нравиться должны,

С сей Шлюхи вы пример берите –

Свой садик в чистоте держите!

Прежде мисс Анджела Бердетт не ведала о существовании подобного предмета мебели, но знание французского и красноречивость картинки в мгновение ока раскрыли ей весь ужас положения. Какая неслыханная непристойность!

— Я буду готова через минуту, моя дорогая Анджела, - бросила Сплетница; горничная как раз надевала на нее фиолетовую атласную шляпку. - (Осторожнее вставляй шпильки, Шарлотта.) Уверяю вас, мы не опоздаем, хоть я и ненавижу приходить на похороны раньше времени. (Уложи вуаль поизящнее, дитя мое.) Ах да, бедняга мистер Брук. Всегда такой приветливый. Миссис Брук будет очень одиноко, особенно теперь, когда Маргарет вышла замуж. (Нет, только не эти перчатки - ты же прекрасно знаешь: они чересчур фривольны для такого случая.) Разумеется, какая-то зараза, которую он привез когда-то из Индии. Только бы на кладбище не было слишком зябко: священники - большие любители поболтать... Я готова, моя дорогая, мы можем идти.

Обе сели в тильбюри мисс Анджелы - крайняя худоба и вытянутое лицо придавали этой двадцатидвухлетней особе печальную элегантность. Хотя кожа у нее и не была зеленой, сама она напоминала редкий и дорогой сорт огурца. Мисс Анджела была пятой и последней дочерью сэра Фрэнсиса Бердетта, который выступал в Парламенте за свободу слова, освобождение католиков или отмену телесных наказаний в армии, но не любил смеяться сам и когда при нем смеялись другие. Его семейство, иногда приезжавшее на воды в Бат, отличалось весьма необычными родственными связями. Томас Кауттс, дед Анджелы, в семьдесят четыре повторно женился на актрисе из «Друри-лейн» (между прочим, близкой подруге Сплетницы), а та, овдовев, вышла замуж за герцога Сент-Олбанского. Эта побочная бабушка завещала огромное состояние Томаса Кауттса самой младшей внучке, оговорив, что та должна будет присовокупить к имени Бердеттов имя и герб Кауттсов: впоследствии внучка получила на это королевское разрешение. Мисс Анджела старалась подражать отцу - с завидным упорством осушала болотистые островки, помогала при необходимости земледельцам, добывала лодки пострадавшим ирландским рыбакам и занималась благотворительностью с той грустной заботливостью, с какой сооружают адскую машину. Она хорошо знала, чего хочет, а также понимала, что гигантское наследство герцога Сент-Олбанского однажды сольется с тем, которое у нее уже имелось, и тогда она начнет строить церкви, основывать миссии и епархии. Далеко. Везде. По всему свету.

Кладбище заполнилось сливками общества. Шел дождь, и земля с негромким хлюпаньем засасывала обувь. В больших лужах из полированного серебра отражались плывущие тучи и перевернутые участники похоронного шествия с обрезанными ногами и поникшими головами - они протискивались меж толстыми гранитными крестами, склонившись, точно пьяницы. На холодных облачках вылетавшего из уст пара возносились молитвы. Порывистый ветер изредка раскачивал голые вербы, колыхал вуали и шарфы. Могилу обступили Эмма и преподобный отец Джонсон с двумя мальчиками, причесанными под детей Эдуарда, а также Маргарет и преподобный отец Сэвидж. Миссис Брук опиралась на руку Джеймса - ее птичье лицо, такое маленькое в обрамлении огромных черных мехов, осунулось от рыданий. На фоне плаща Джеймс казался еще бледнее. Стоя рядом с гро-34 бом, он, казалось, составлял с ним одно целое и был Хароном этой барки, тогда как угрюмые люди отдавали швартовы.

«Какой красивый, - подумала мисс Анджела. Он был единственным из Бруков, с кем она еще не познакомилась. - Какой красавец...»

В бутафорских готических развалинах, напоминавших театральную декорацию, собравшиеся высказывали соболезнования: голоса звучали до неприличия громко, а длинная траурная вереница рывками продвигалась вперед. Берил Йетс сопровождала свою мать. Она давно уже не видела Джеймса и, заметив его, оцепенела, подобно кораллу, о который плещутся волны, а затем ревущие валы понесли девушку к нему и выбросили ее безжизненное тело на берег. Внезапно она почувствовала, что жива и с каждым шагом подходит все ближе. Остановившись, без единого слова взяла его за руку, и Джеймс вдруг избавился от прежней неловкости, стеснения и бесплодного, пагубного стыда. Он вовсе не обрадовался, а, скорее, опечалился и горько пожалел о том, что не любит Берил. Сама того не ведая, она говорила одними глазами: «Посмотри на меня - такую же земную и смертную, как ты». Эхо этих невысказанных слов поглотили могильные плиты.

После раздела семейного наследства Джеймс получил тридцать тысяч фунтов – значительная сумма по тем временам. Три месяца спустя он купил у преподобного Т. Д. Лейна, члена Королевской яхтовой эскадры, стосорокадвухтонную шхуну «Роялист». С тех пор, как Джеймс плавал на маленькой яхте с небольшим водоизмещением, он добился больших успехов в навигации и все лето курсировал вместе с Джонсонами вдоль британских берегов. То было веселое путешествие с солнечным конфетти в тени соломенных шляп, пикниками и рыбалкой, сюрпризами и розыгрышами. Джеймс любил Джонсонов и их детей. Смех не смолкал.

В начале 1838 года ему захотелось уединиться и подготовиться к большому путешествию вокруг всей Азии. Поставив «Роялиста» в док, он снял в Гринвиче скромную квартиру для себя и своего слуги. Окна выходили на складской двор, а лестница оказалась крутой, точно корабельный трап: если приподняться на цыпочках, можно коснуться рукой балок. Гринвич, или приглашение к путешествию. В этом дворянском городе на газонах лежали тени георгиевских колоннад, а к небу обращали свои скорбно-восторженные лики серафимы Сент-Элфиджа. Был еще и другой город - с матросскими притонами, канатными заводами и одноэтажными лавчонками близ Исполнительного дока. Всегда притягивавший литераторов и моряков Гринвич прекрасно подходил для того, чтобы погрузиться в рассказы о путешествиях. Джеймс перечитывал Раффлза. Со страниц, которые граф Виндзорский Георг посвятил Борнео, он узнал о малоисследованном сказочном острове, асимметрично разрезанном водоразделом, с которого сбегали, змеясь по высоким тропическим джунглям, бесчисленные охристые реки, впадая затем в мангровые болота. Он представлял себе громадную, покрытую непроходимыми лесами территорию: барабан в чаще призывал на охоту за вражескими черепами даякских воинов с плюмажами из перьев калао[12]. Непонятная и диковинная страна с сущим адом оловянных копей, золотыми залежами и малайскими сановниками, без конца запускающими воздушных змеев. Когда в 1814 году Голландия получила обратно почти все свои владения (по договору столь же ненадежному, как и тот? который она была вынуждена подписать вначале), Борнео попросту обошли молчанием, и его статус оставался неопределенным. Опираясь на предоставленные в Британском музее и Адмиралтействе документы, Джеймс написал небольшое исследование, которое затем появилось в «Атенеуме» и вызвало страшное беспокойство у нидерландских служб. Поговаривали даже о попытке британского захвата, и в посольствах бродили безумные слухи, разжигаемые Опиумной войной.

Однажды утром, разбирая почту, Джеймс обнаружил в ней книгу с сопроводительным письмом:

«...Мисс Гертруда Джейкоб, любезно сообщившая мне Ваш адрес, сказала, что Вы собираете документы о Борнео. Возможно, этот тонкий альбом окажется Вам полезен.

Анджела Бердетт-Кауттс».

То была коллекция акварелей, посвященных бабочкам Борнео: громадные троиды с коричнево-черными пятнами, крапчатые монархи, маленькие желтые эуремы, павлиний глаз, монашки, сфинксы, адмиралы и химеры, изображенные на ветках рядом со своими же гусеницами. Успевший забыть мисс Анджелу Джеймс внезапно отыскал в памяти высокую угрюмую девушку, встреченную на похоронах мистера Брука. Он удивился такой заботливости, но не придал ей значения. Джеймс чувствовал себя усталым и подавленным: внутри у него все переворачивалось от потрясения и паники накануне большого приключения. К тому же при маневрах одного голландского корабля на Темзе случайно повредили «Роялист». Это было дурное предзнаменование: Джеймсу хотелось остаться и в то же время - отплыть. На скверной цыплячьей перине его мучили кошмары: он блуждал по лабиринту, где пререкались две его души.

Наконец во вторник 26 октября 1838 года снабженная продовольствием, хорошо оснащенная и оборудованная лабораторными приборами шхуна под командованием опытного капитана снялась с якоря. Сам Джеймс должен был отправиться в это долгое азиатское плавание из Саутгемптона. Выбрали маршрут вдоль мыса Горн.

Переход омрачали нелепые ссоры между вечно хнычущим хирургом, сварливым старшим матросом и пьянчугой-стюардом. Джеймсу Бруку непрестанно докучали идиотской болтовней о бидонах, больном коке, гвоздях, кошках и линях, наветами и спорами из-за старшинства и полномочий - бесконечной вереницей вопросов, которые помогли ему понять истинную цену власти. Он всех отсылал к капитану. Спал плохо, час за часом мерил шагами палубу, смотрел на звезды и следил за фосфоресцирующими волнами. Однажды в открытом море увидел северное сияние, которого не бывает над Тихим океаном: корабль шел среди багряно-синих гребней в столбе яркого света, паруса окрашивались розовым, трепеща под бризом, и, подобно комете, шхуна оставляла позади длинный светлый след. А в другой раз, оставшись ночью один, Джеймс увидел то, что доводится наблюдать лишь немногим: легендарный Зеленый свет южных морей. Вначале все небо залила бледная молочная зелень, а затем изумрудная пыль, которая, постепенно став ярко-зеленой, отразилась в каждой вещи и омыла весь мир - этот тонкий и чистый оттенок мог бы напомнить Джеймсу молодой плющ под дождем, цвет чьих-то глаз, но так ничего и не воскресил в памяти, показавшись, скорее, чем-то диковинным, нежели вековечным. Говорят, тот, кто видит Зеленый свет, постигает собственную природу. Джеймс Брук, гордый и вспыльчивый, скептичный и великодушный; щедрая натура, всегда готовая прощать и склонная пересматривать собственные суждения; фантазер с большой силой воли, умеющий мечтать и переносить безмерные тяготы; пристрастившийся к утилитаризму идеалист; решительный либо изысканно учтивый, расчетливый или безрассудный - в зависимости от минутного порыва или того удовольствия, с каким он рассматривал каждую из своих бесчисленных граней.

— Да вы сами на месте во всем разберетесь, мистер Брук. Главное, пейте тодди - очень помогает при малярии[13].

Сэр Сэмюэл Джордж Бонэм, губернатор Стрейт-Сетлментса[14], был полосатым, как зебра. Джеймс - тоже, впрочем, как и вся комната, куда сквозь пластинки жалюзи проникало солнце, покрывая светлыми полосами лакированную красную мебель, соломенные циновки и тиковые канапе.

«Роялист» добрался до Сингапура в мае. Корабль нуждался в ремонте, и Джеймсу тоже необходимо было отдохнуть. Городу исполнилось двадцать лет. Несмотря на дождевую сырость, затхлый запах плесени и водостоков, который в наши дни перебивают предательски нежные дезинфицирующие средства с синтетическим ароматом роз, Сингапур уже был уютным и светским. Его политика определялась не только в факториях, но и на Паданге - в тот час, когда на прогулку в Скэндал-Пойнт выходило все западное общество, чтобы посплетничать, прикрываясь небольшими веерами из рисовой соломки. Не прошло и недели, как Брук стал центром и средоточием «Всего С'пура»: не прошло и двух месяцев, как он начал будить желания и вызывать бури страстей.

— Как жаль, что вы нас покидаете. Вам будет очень не хватать наших приемов. Какой маршрут вы намерены избрать?

— Я подумывал о северо-восточной оконечности Борнео. Отправиться сначала к Маруду, а в период юго-восточных муссонов совершить экскурсию в глубь острова до озера Кинабалу.

Мгновенно перескочив из полосы тени в полосу света, три подбородка сэра Сэмюэла опустились на его белый галстук, будто на диван.

— Кинабалу - это не озеро, мистер Брук, а гора.

— Ах, Ваше превосходительство, прошу прощения, что принял Пирей за человека, - со смехом сказал Джеймс.

— Пустяки. А вы не хотите посетить западную часть Борнео? Например, Саравак?

Слуга бесшумно отодвинул стоявшую в центре низкого стола вазу с плюмериями и поставил на ее место поднос с фруктами. Там были манго в форме островков, зеленые мангостаны, похожие на картофель сапо, пурпурные рамбутаны с длинными мягкими рожками и напоминающие крошечных ящеров салаки.

— Саравак?.. Право же, нет... Не понимаю...

— Весьма интересная страна. Интересная и опасная. Принадлежит султану Брунея... Между прочим, этот правитель склонен идти нам навстречу... Мы уже в долгу перед ним за одну услугу - конечно, незначительную, но все же требующую официальной благодарности.

Тут сэр Сэмюэл Джордж Бонэм счел уместным объясниться подробнее. Он рассказал, что берега Саравака кишат малайскими, китайскими и, особенно, даякскими пиратами. Последние, сидя в засаде в устьях рек, неожиданно нападают в своих легких гребных лодках на большие джонки, груженные камфарой, гнездами ласточек, перцем и перьями зимородка. Захват и торговля невольниками, разумеется, составляют часть их жизненного уклада, и вместо того чтоб бороться, султан предпочел заключить с пиратами сделку, взимая дань за добычу. Так, раджа муда Хассим[15], племянник султана, очевидно, жаждет вступить с британцами в союз против Голландии, у которой рассчитывает найти поддержку коалиция крупных малайских семейств и мятежных даякских племен. Судьба оказалась благосклонна к Хассиму, когда в прошлом году сел на мель в устье Саравака[16] британский торговый корабль. Раджа муда Хассим принял у себя экипаж и - уникальнейшее событие в истории региона - очень хорошо с ним обошелся, а затем возвратил за собственный счет в Сингапур.

— Мне кажется, вы, мистер Брук, как никто другой, подходите для того, чтобы с изяществом передать радже муде Хассиму нашу дипломатическую благодарность и подарок от Торговой палаты. Сейчас он проживает в Кучинге. И... возможно, неплохо бы также выяснить, какие возможности перед нами открываются...

Джеймс поклонился:

— Я чрезвычайно польщен тем доверием, которое ваше превосходительство мне оказывает, и сделаю все, что в моих силах, дабы его оправдать.

Сэр Сэмюэл мысленно вздохнул с огромным облегчением: отправлять людей с поручениями на Борнео было крайне тяжело. Наверное, он все же испытал угрызения и счел необходимым точнее обрисовать ситуацию:

— Я не скрываю от вас, что она ненадежная. Честно говоря, торговать с портами Борнео и архипелага Сулу, как выяснилось, затруднительно даже для европейских кораблей. Случается, например, что проходящих через Салаванский пролив купцов... гм... вырезают пиратские эскадры. И потом... есть ведь охотники за головами, не так ли?.. В общем, следует соблюдать осторожность.

— Разумеется, ваше превосходительство.

Итак, Джеймс согласился. Разве он не говорил несколько месяцев назад, что готов взяться за любое подвернувшееся дело, лишь бы преподать голландцам урок в азиатских морях? То был настоящий крестовый поход.

— Благодарю вас, мистер Брук. Канцелярия подготовит все необходимое.

Затем, провожая уже переступившего порог гостя, сэр Сэмюэл добавил:

— И не забывайте про тодди, мистер Брук...

27 июля «Роялист» вышел из Сингапура и взял курс на Кучинг. Путь был недальний, да к тому же переход замедляли порывистый ветер и, главное, ошибочные карты с отклонениями более семидесяти пяти миль. Заложив руки за голову, Джеймс лежал на койке и мечтал о Борнео. В древности до его берегов добрались китайская и индийская цивилизации, затем на острове водворились исламские захватчики, а с XVI века прибрежные районы разделили между собой несколько малайских султанатов. Важнейшим из них, без сомнения, был Бруней, повелевавший всем северным побережьем - от архипелага Сулу на юге Филиппин до узкого пролива, отделяющего Борнео от полуострова Малакка, - огромной территорией, граничащей на юге с массивом Батутибан и включающей Саравак.

Вечером 5 августа корабль пристал к Таланг-Талангу - крошечному островку, где не было ничего, кроме песка и откладывающих в нем яйца морских черепах. Весь песчаный берег заполонили служившие радже муде Хассиму сборщики этих яиц, которые рылись в гальке, складывая в корзины большие тусклые шары. Худые, просоленные и обветренные сборщики напоминали облепленные ветошью виноградные лозы. Они тотчас приблизились к европейцам и, полные любопытства, робко посмеивались, толкая друг друга локтями. Когда к ним обратился с речью Томас Уильямсон, метис, привезенный Джеймсом из Сингапура в качестве толмача, они рассказали, что иланунские и даякские пираты уплыли сегодня с утренним приливом.

Неделю спустя «Роялист» вошел в устье Сунгаи - Саравака: такая же, как в наше время, светло-коричневая вода, такие же поросшие нипахом[17] и мангровыми деревьями берега с будто вырезанным из синей бумаги силуэтом Сантубонга. Джеймс впервые осматривал место, уготованное ему судьбой.

Приключение началось.

II

Приключение

Он беспрестанно вертел жемчужным ожерельем, которое пробегало лучом маяка по его лицу, с негромким сухим треском сметая слетавшие с почти сомкнутых губ слова. Раджа муда Хассим был человеком средних лет, не отличался красотой, носил роскошную одежду из золотой парчи, а на поясе - инкрустированный драгоценностями крис. Справа от Хассима сидел пенгиран Макота, правитель и потенциальный монарх Саравака, который всегда улыбался и щурился.

Прерываемая переводом чопорная беседа насилу клеилась. Хассим заботливо повелел принести стулья, которые были подковой расставлены по залу для аудиенций - бамбуковому сараю, где пологами служили большие хлопчатобумажные лоскуты. В этом сарае, между выжженными на солнце завесами, напротив речных берегов, где в иле рылись тощие, как скелеты, собаки, Джеймс пережил шок, чудовищный удар: он почувствовал ненависть щурившегося мужчины. То была утробная ненависть, возникшая за долю секунды и, словно дерево, за долю же секунды пустившая крепкие и глубокие корни. Джеймс понял, что ему придется считаться с этой ненавистью и с этим человеком.

Когда Джеймс выполнил официальное поручение, его пригласили на частную встречу - именно этого он и ожидал. На сей раз раджа муда Хассим принял Джеймса в сарае значительно меньшем и предложил сесть на циновку. С ними были только Уильямсон и Макота. Вначале поговорили о пейзаже, погоде, птице на дереве, и Джеймс похвалил чай. Он ждал, что скажет Хассим, ну а тот по старому доброму азиатскому обычаю пытался выудить сведения, не раскрываясь сам. Джеймс отвечал уклончиво, делая вид, будто не знает о положении дел: о вымогательстве собирающих подати малайских вождей, беспощадном рабовладельчестве Макоты - полновластного хозяина оловянных копей, где принудительно трудились сухопутные даяки[18], не способные заплатить минимальную дань; озлобленности старинных благородных семейств, чьи привилегии Макота узурпировал и, что еще страшнее, не соблюдал их сословные правила. В стране царил хаос. Всеобщее восстание ширилось во все стороны, его клеточки размножались делением, будто амебы, растекались неясными пятнами, как бы сливаясь с почвой, а затем вдруг возникали вновь, обнажая длинную и гибкую цепь тайных звеньев.

Раджа муда Хассим говорил обиняками, сохраняя достоинство.

«Какая-то игра в прятки, - подумал Джеймс. -Хассиму нужна наша помощь, но он гнушается о ней попросить...»

— О гражданской войне не может быть и речи, мистер Брук, и это мнимое восстание сводится к ребячествам горстки фанатиков.

Хассим рисковал потерять не только достоинство: он знал это, как знал и то, что его дядя Омар Али Саифуддин, который из-за слабоумия и физического уродства не мог носить свой официальный титул, совершенно не способен подавить мятеж. Для Макоты британская помощь тоже была жизненно важна, ведь восстание напрямую угрожало его копям. Поэтому он еще упорнее их разрабатывал, с тех пор как олово упало в цене на сингапурском рынке и он выжидал того момента, когда главные покупатели захотят расторгнуть контракт. Стало быть, необходимо лавировать и, главное, привлечь на свою сторону этого англичанина, который может - точнее, должен - исчезнуть, как только выполнит свою функцию. Макота пытался обосновать просьбу о помощи территориальными проблемами, свалить все на Голландию и тем самым добиться решительных действий от британцев. Он импровизировал, непрестанно улыбаясь:

— Известно ли мистеру Бруку, что голландцы имеют виды на Бруней и Саравак?.. Представляет ли он себе, что границы их территорий очень близки и что самбасский султан плетет интриги в пользу Голландии?.. До какой степени и в каком виде можем мы рассчитывать на британскую помощь Борнео?

Сарай погрузился во мрак, и рабы принесли несколько факелов с кокосовым маслом, которые ярко горели и сильно дымили.

— Но голландцы, - сказал Джеймс, - всегда аннексировали только те территории, где уже имели свои фактории. Не проще ли и дальше препятствовать работе этих учреждений?

Ответил снова Макота:

— Очень хорошая мысль, мистер Брук. Но все-таки желательно, чтобы «Роялист» и его экипаж остались на время в Сараваке.

— Просто для острастки, не так ли? - вставил Хассим.

— Повстанцев?

— Повстанцев, - со вздохом подтвердил он.

Они быстро объехали весь Кучинг - большую деревню, окруженную тропическими джунглями, огражденную рекой на севере и ручьями на западе и востоке. Маленькая деревянная мечеть, еще меньший китайский храм, пара способных передвигаться по ночам волшебных скал, да несколько повинующихся приливам и отливам лодок на грязной воде, - и это все.

Макота решил поселиться в Кучинге, поскольку пираты угрожали ему здесь меньше, чем в Сан-тубонге, а опасность отравления была не столь велика, как в старом аристократичном Лида-Танахе.

На фоне неба и погружающейся в темноту реки вырисовывался черный силуэт Джеймса на носу «Роялиста». Впрочем, еще было светло. На растительном заднике четко проступали большие, построенные на вбитых в ил сверхпрочных сваях хижины из пальмовых листьев. Уильямсон тоже облокотился о леер[19].

— На малайском кучинг означает «кот». Знаете, мистер Брук, существует легенда о коте, который неожиданно появился перед отшельником и показал место, где тот должен остаться. Еще в Кучинге есть Кошачий ручей, якобы приносящий счастье. В лесу много диких кошек, а еще больше деревьев, чьи плоды называются мата-кучинг - «кошачий глаз». Возможно, в их честь и назван город...

— В Азии все неспроста, Уильямсон. В любом случае я не собираюсь засиживаться в Кучинге и хочу отправиться на поиски даякских деревень.

Это высказанное им вчера Хассиму желание поставило в тупик хозяев, стремившихся оградить Джеймса от любых неприятных встреч. Но поскольку они договорились следить за всеми действиями и перемещениями Брука, Макота дал ему проводников - традиционная и здравая мера. Сев в сопровождаемую двумя праху[20] большую лодку, Джеймс поплыл к устью и добрался до черновато-зеленых берегов. Там начинались джунгли.

Под этим словом Джеймс раньше подразумевал индийские джунгли - смешанную местность, изрезанную пустынными прогалинами, чащами, саваннами и бамбуковыми рощами посреди рано опадающих лесов. И вот он увидел древний тропический лес, едва ли сопоставимый с морем, ведь морской простор раскрывается под небесным оком, а простор вековечных джунглей оборачивается лабиринтом, где каждый шаг открывает только ближнюю перспективу, обрамленную новыми стенами. Солнечному лучу лишь изредка удается кое-где пронзить тройной навес листвы, коснуться кружева папоротников, над которыми летают неописуемые ванессы, отделать золотой каймой опахало пальмы либо зажечь в темноте пурпурное пятно одинокой иксоры. Цветы редки и порой зловонны. Это тайные владения свисающих с переплетений лиан черных орхидей; вырастающих на пропитанном водой бархате поганок; мшистых исполинов, способных внезапно рухнуть, увлекая за собой часть свода, и с треском погрузиться в недра земли. Здесь стоит оглушительный шум - уханье, кваканье, нескончаемые вопли, кимвалы цикад, хохот попугаев, и вдруг - тяжеловесный полет колышущей листву невидимой калао. Совокупление, зачатие и разложение спутываются в неразрывном клубке, и каждую жизнь венчает вездесущая смерть, одновременно подготавливая возрождение.

Джеймс и его немногочисленная охрана пробирались через наполненные булькающей тиной ямы, унизанные клещами и пиявками кусты, проходили изумрудные соборы и овраги с древовидными папоротниками и, в конце концов, натыкались на какую-нибудь даякскую деревушку.

Она всегда состояла из одного-двух домов -длинных крытых галерей, построенных на сваях и вмещавших до тридцати семей каждая. Эти соломенные хижины под названием ламин были временным жильем, ведь любая распаханная, бедная азотом почва через три года истощается. Поэтому сухопутные и береговые даяки отличались повышенной мобильностью, а их единственным движимым имуществом оставались китайские глиняные кувшины да головы побежденных.

Старый вождь Абан Денг впервые увидел белого человека - странное коротковолосое и, наверное, даже не татуированное существо. Особенно необычными показались страшные голубые глаза -такие приписывают упырям. Ну а насчет одетого по-европейски малайского метиса старик не знал, что и думать. Абан Денг рассказал, как живется под длинной кровлей ламина и как горящие над распаханными землями Плеяды управляют возделыванием на холмах риса, маниоки и бананов. Он показал глиняные кувшины, которые изрекают пророчества, умеют смеяться и плакать, а также перемещаться без посторонней помощи. Они служили предметом обмена по строго установленным правилам и помогали разрешать племенные распри. Жизнь в джунглях была хороша.

— А речные пираты?

Сначала старик ничего не ответил, но затем, пошамкав деснами, устремил взор на подвешенные в плетеных корзинках к балкам черепа. Немного спустя он сказал:

— Пираты разоряют наши участки, сжигают наши ламины, уводят наших женщин и детей в рабство.

Джеймс тоже остановил долгий взгляд на черепах.

— Охота за головами был введена предками, - кивнул старик. - Это пеньямун - тоже хороший обычай. Он необходим для искупительных обрядов, отбора женихов и невест, для земледельческих праздников, закладывания нового жилища - всех важных событий нашей жизни...

Привязанные вдоль всей pyau[21] бойцовые петухи беспрерывно вызывали друг друга на поединок, а среди корзин играли голые ребятишки. Закопченные черепа ударялись друг о друга, постукивая на сквозняке.

— Это древний обычай, а древние обычаи хороши...

Вечером женщины с маленькими коническими грудями и с вытянутыми бронзовыми гирьками ушами расставили на циновках блюда с оладьями, сушеной рыбой и чаши с туаком. Затем, поев и хорошо выпив, под звуки гонгов, барабана из шкуры лани и сапе даякские воины станцевали для гостей. Каждая мышца на теле блестела от пота, будто намазанная маслом. Вдоль длинных сабель колыхались черные и белые перья кеньяланга - священной птицы калао. Мужчины отрывисто вскрикивали, точно клинком пронзая гул гонгов, и, топчась с глухим стуком, сотрясали бамбуковый пол. Порой в пылу танца их шиньоны развязывались, и между бахромой ожерелий из козьей шерсти ниспадали длинные синеватые пряди. Стоявшие на коленях вдоль стены женщины красовались в праздничных юбках, сплошь усеянных голландскими флоринами, блестевшими в свете факелов, точно глаза.

Однажды утром, когда маленький флот шел по Садонгу, в бамбуковую мачту что-то вонзршось и завибрировало. Вскоре градом посыпались другие стрелы.

— Сарибасцы!

— За мушкеты!

Лай залпов немедля вызвал яростные клики. По воде с быстротой насекомых скользили лодки сарибасских пиратов. Джеймс еще никогда не видел даяков с такой светлой кожей и такого большого роста. У них были жилистые тела и благородные черты. Губы тонкие, глаза - маленькие и умные, а весь облик выражал независимость и дикость. Время замерло, пространство выгнулось. Возможно, стычка длилась две минуты, а быть может, и два часа. В Садонг падали раненые, и вода в нем побагровела. Жуткие поединки, вопли умирающих и клацанье челюстей, когда из воды вдруг поднималась длинная спина с шишковатой шкурой.

Внезапно одна стрела с птичьим свистом задела висок Джеймса, вырвав клок волос. Джеймса охватила ярость, и, ослепленный гневом, он выстрелил, не целясь.

— Мерзавец, я сдеру с тебя шкуру! - Крикнул он дикарю, который целился в него и, очевидно, был главарем. Тот живо опустился на дно уже поплывшей к болотистому рукаву лодки. Затем, выпрямившись, он издевательски закривлялся и что-то выкрикнул, после чего вместе с сообщниками исчез за деревьями на скалистом выступе.

Раненых проводников следовало доставить в Кучинг по течению - единственный доступный путь в этом случае.

На сей раз в Кучинге вопросы задавал Джеймс. По-прежнему теребивший ожерелье Хассим смущенно слушал. Макоты не было, или, точнее, он прятался за занавесом.

— Разве Брунейский султанат не желает установить торговое сообщение с Сингапуром?

— Но Сингапур - всего лишь название, позволяющее управлять всей торговлей на северном побережье от Маруду до Танджонг-Дату.

— Наверное, это отличное решение для всех заинтересованных сторон, и Сингапур сумел бы оценить его по достоинству. Ведь султанат согласится открыть свои порты для иностранных судов в целом?..

— На этот вопрос я не могу отвечать в целом, туан Брук, без особого обязательства.

Джеймс поклонился:

— Ясно. Что касается первого пункта, это же отличное приобретение - не следует ли определить его порядок прямо сейчас?

Хассим прижал к сердцу янтарную руку с огромными ногтями.

— К чему друзьям такая спешка?

— Я вовсе не спешу, раджа муда. Просто боюсь, как бы местное пиратство не отдалило осуществление замысла.

Раджа муда Хассим поспешно согласился, но вместе с тем задумался, как примирить несомненно прибыльный коммерческий план с борьбой против преступной организации, приносящей очень хороший доход Брунею. Макота за пологом задавался тем же вопросом, понимая, что Хассим рассчитывает на его помощь. А Хассим понимал, что Макота за пологом об этом знает.

Когда Джеймс собрался уходить, раджа муда Хассим не удержался и взглянул на него с мольбой:

— Не забывайте меня, туан Брук...

Но Джеймс ничего не забывал, если только сам этого не хотел.

Вечером, уже на борту «Роялиста», он вернулся к разговору.

— Мне решительно не нравится эта конструкция с занавесами, за которыми можно тайком подслушивать. Вы заметили, что там кто-то прятался, Уильямсон?.. Полагаю, это был Макота, но из Макоты такой же Полоний, как из меня - Гамлет. Просто нам нужно следить за своей речью...

Нет, Джеймс воображал себя не Гамлетом, а скорее уж светским святым Георгием, великодушным паладином - во всяком случае, не приспособленным к оседлой жизни человеком. Пока что он пребывал в растерянности. Хотя ему не терпелось отправиться в Манилу и Новую Гвинею, он, разумеется, был не склонен менять свои планы. Столкновение с сарибасскими пиратами открыло счет, по которому следовало уплатить и, главное, Доказать, что без речной безопасности установить какое-либо сообщение невозможно. Уплыть? Остаться?.. В тот вечер у него голова шла кругом. Уильямсон отправился спать, и, оставшись один, Джеймс поднялся на палубу. Огромная тропическая луна затопила мир своим ртутным сиянием. Все побережье, очевидно, спало, и только в жилище раджи муды Хассима горел свет.

— За последние несколько недель даякские мятежники сильно продвинулись, - сказал Макота, приторно улыбнувшись.

Хассим не ответил. Слышалось лишь потрескивание факелов, плеск воды о сваи и далекий собачий лай. Макота хорошо знал нрав раджи муды: поклонник этикета и мелкий тиран, преследовавший и каравший всякого, кто, проходя мимо царского навеса, забудет благоговейно сложить зонтик; рабовладелец и предмет тайной ненависти; богатый вельможа, в глубине души прекрасно понимавший, что иностранная помощь обеспечит ему престол, на который он собирался когда-нибудь взойти, - задача не из легких, ведь у Хассима было тринадцать родных и неисчислимое множество двоюродных братьев, а при брунейском дворе кофе подавал палач. Хассима и Макоту многое объединяло, но если второй поставил выдающийся талант интригана на службу целенаправленной воле к власти, то раджа муда был уклончив, нерешителен, малодушен. Его двурушничество проистекало не из четкой тактики, как у Макоты, а лишь из вечного непостоянства. Поэтому даже самые невинные его затеи часто заканчивались провалом. Он перестал вертеть ожерельем и, внезапно собрав в кулак жемчужины, сказал:

— Я больше ни на что не способен. Наши войска расстроены, и ты это знаешь.

— Тогда попроси англичанина нас поддержать.

Один вид «Роялиста» и его экипажа мог бы внушить врагу мысль о крупной британской помощи.

— Я подумаю об этом.

— Сейчас нужно думать, сейчас.

Хассим попытался снова увильнуть, хотя всегда побаивался Макоты.

— А если он не согласится?

Похоже, Макоту это весьма позабавило:

— Согласится. Из любопытства.

И Джеймс действительно согласился. Из любопытства. Поскольку он тоже любил выступать на сцене. Потому что его рыцарский идеал служил лишь предлогом для приключений. А еще потому что он всегда был готов ко всяким случайностям и неожиданностям.

Джеймс поднялся по реке до Лида-Танаха, где Макота разместил свое разношерстное, недисциплинированное войско затевавших нескончаемые ссоры малайцев, китайцев и даяков. Доставленная провизия внесла долгожданное разнообразие в жизнь воинов, которые, подобно героям «Илиады», обменивались с врагами потоками брани. Над палисадами гремели ругательства, звучали гонги, исполнялись чувственные боевые танцы. Эта война не всегда оставалась лишь словесной и дорого обходилась деревенским жителям, которых хаотичные военные действия обрекали на голод. Ведь проливалась именно их кровь, сжигались их дома, опустошались их участки. Пока что войска Макоты весело стояли биваком, не желая производить вылазку, к которой призывал Джеймс, хотя, впрочем, ему не доверили официального командования. Макота же оказался дрянным стратегом. Воины пребывали в бездействии, тогда как мятежники наступали: они были гибкими и, когда не давали пиратам бой, не брезговали вступать с ними в союз. Потеряв целых два месяца, Джеймс объяснил радже муде, что его присутствие в стане столь безразличных союзников лишено всякого смысла. Хассим всполошился: неужели туан Брук бросит его в тот самый момент, когда он ждет подкрепления, способного переломить ситуацию? Он вздыхал и хныкал:

— Я прошу вас остаться во имя тех дружеских чувств, которые к вам питаю.

Джеймс любезно поблагодарил за эти чувства, хотя в глубине души и сомневался в них.

— Останьтесь. Я передам вам управление и коммерческую разработку Саравака и Синиавана.

Ни один джентльмен не принял бы условий, продиктованных шатким положением, к тому же Джеймс был достаточно благоразумен и решил, что заключенный в такую годину договор вряд ли будет окончательно утвержден. В тот же день он начал готовиться к отплытию «Роялиста». Судно слишком долго стояло на якоре, а сам он слишком долго гонялся за химерами.

На следующий день Джеймс увидел, как к нему подплывает богато разукрашенная и убранная, не сопровождаемая охраной праху. Молодой малаец на палубе явно собирался пристать к «Роялисту». Он был очень невысок, носил элегантную, слегка старомодную европейскую одежду, а его круглую голову венчал цилиндр с Олд-Бонд-стрит, как бы разрезая темным околышем неправильные черты лица. Джеймс сразу понял, кто это. Он слышал о Бедруддине, одном из тринадцати братьев раджи муды - человеке умном, учтивом и не пренебрегавшем вином. Говорили, что он особенно восприимчив к влиянию иноземной цивилизации и мечтает о дружбе с каким-нибудь просвещенным европейцем, способным помочь ему стать выдающимся монархом. Ведь он, разумеется, тоже рассчитывал однажды взойти на престол. Поскольку о визите никто не объявлял, очевидно, он был неофициальным, поэтому Джеймс принял пенгирана запросто, и тот поздоровался с ним так, словно они встречались накануне на Стрэнде. Вероятно, из некоторой предрасположенности к неожиданностям, Джеймс всегда держал про запас несколько бутылок шампанского. Они устроились в гостиной с панелями из розового дерева - один из немногих предметов роскоши на борту шхуны. Бедруддин говорил на мягком, слегка академичном английском с немного раскатистым «р», так что услуги Уильямсона оказались излишними.

— Не желая оказывать на вас ни малейшего морального давления, я все же признаюсь, мистер Брук, что вы - наш последний козырь. Если вы уедете, - на что имеете полное право, - мятежники захватят весь Саравак и даже Бруней, султанат падет, и начнется всеобщая резня - наступит хаос, который вскоре сыграет на руку пиратам.

— Мне кажется, вы переоцениваете мое влияние.

— Не думаю. Позвольте вам напомнить, что вы представляете здесь империю, целый мир. Одно ваше появление равносильно появлению штандарта. Мятежники устрашатся.

— Этого слишком мало, и я не могу ограничить этим свою ответственность, если мне не доверят командование.

— Вам его доверят.

— Остается узнать, ответит ли войско достаточной преданностью.

Похоже, это задело Бедруддина. Вначале он промолчал и, чтобы выиграть время, вытер носовым платком губы.

— Вы имеете в виду его повиновение - или неповиновение - Макоте?

В ответ Джеймс лишь взглянул поверх своего бокала с шампанским.

— Такие вещи нельзя сравнивать, мистер Брук. Макота занимает в умах людей совсем иное место.

— Ясно. Вы согласитесь быть моим посредником?

— Для меня нет ничего приятнее, - сказал пенгиран и сердечно протянул жесткую, будто кость, ладошку.

Затем он говорил долго и пространно. Речи принца помогли Джеймсу представить себе этот мир в целом, тогда как раньше он догадывался лишь о частностях, - представить себе брунейский двор, где велась жестокая барочная политика выживания, основанная на интригах и отравлениях; вообразить место, чье санскритское название означало «созданный морями», - некогда оно и впрямь напоминало громадную, тяжелую и блестящую жемчужину. Ведь после того, как первый султан породнился с принцессой Джохора, Бруней обрел могущество и сыграл в распространении ислама такую решающую роль, что встревожились даже филиппинские испанцы. Прославившийся своими пушками Бруней сумел отразить атаки всевозможных захватчиков. Эта маленькая страна в ту пору была богатой, вывозила перец, саго, золото, олово и, главное, оружие. Однако в XVIII веке жемчужина потускнела, став матовой и болезненной. Бруней, давший название всему острову в искаженной форме «Борнео», превратился теперь в клоаку, где порочный круг причин и следствий замыкался пиратством и экономической разрухой.

— А мой дядя... Ну, вы же в курсе? - Добавил Бедруддин, с беспомощным сожалением слегка взмахнув рукой.

Джеймс вежливо вздохнул. О состоянии султана и впрямь знали все.

Джеймс принял командование войсками в Синиаване. Ему помогали Бедруддин, офицеры экипажа «Роялиста» и иланунский вождь Си Тундо. Макота находился там же, и, почувствовав, что его влияние под угрозой, поспешно отозвал Бедруддина: дескать, принцу крови негоже рисковать своей жизнью. Джеймса Брука эта мера встревожила.

Стычка была неизбежна, так как приходилось защищать построенный в последнюю очередь малый форт, ведь перед этим войска продвигались к вражеской крепости Белида, перемещая возводившиеся с необычайной скоростью укрепления. Все они сооружались по единому образцу: сначала раскорчевывали джунгли, вбивали квадратом сваи и возводили внутри дозорный путь с невысокими сторожевыми вышками по четырем углам. Центральная площадка отводилась для китайского гарнизона, а даякские воины занимали охраняемые рогатками скаты у свай. Эта система обороны была присуща самбасским китайцам, а малайцы привнесли от себя ранджоу - вонзенные в землю бамбуковые копья, которыми они протыкали ступни нападающих.

Посредственный тактик Джеймс прибег к чересчур традиционной, но всегда эффективной военной хитрости: он выманил врага из укреплений, а потом захватил его врасплох. Бедруддин оказался прав: мятежники восприняли появление Джеймса и его соратников как стихийное бедствие.

Новости разносились быстро и уже через несколько часов достигали самых отдаленных областей, охваченных восстанием. Все пришли в огромное возбуждение, и отдельные клеточки большого повстанческого грибка начали разлагаться. Казалось, все кругом вот-вот уйдет под землю. Отряды разбегались, а мятежники впадали в оцепенение.

Через несколько дней после стычки, прислонившись спиной к стене форта и чаевничая со своими ближайшими помощниками, Джеймс подытожил:

— Мы даже не пролили ни капли крови......

Почти не пролили, - уточнил толстый и вечно растерянный хирург-датчанин по фамилии Вестерманн.

— Хоть это и неправдоподобно, наша эффектная вылазка из Синиавана положила конец войне, длившейся больше четырех лет. Словом... я надеюсь, что с войной действительно покончено...

В этом он уверен не был и знал лишь, что если речь и не шла о территориальной победе, по крайней мере, это стало символическим событием для страны, где символы обладают иным значением, нежели на Западе.

Уильямсон молчал, сосредоточенно срывая плоды с душистого хлебного дерева. Он думал, что, хотя восстание временно подавлено, за ним последует множество других или, скорее всего, оно будет беспрестанно почковаться, подобно бессмертной гидре.

— А Матусаин? - Спросил капитан Эллиотт. Как и все возводившие свой род к Магомету, составлявшие тогда весьма вредоносную и беспокойную клику местные вожди, представитель побежденных Матусаин носил титул шарифа. Он соглашался вести переговоры только с Джеймсом.

— Он требует лишь освобождения пленников и заложников из гражданского населения. Я бы охотно выполнил его условия, но поскольку именно в этом вопросе Хассим не желает уступать, впору опасаться возобновления военных действий.

— Наверное, это устроило бы Макоту, - сказал хирург с таким оторопелым видом, словно только что прочитал эту фразу на луне.

— Бог весть, - вздохнул Джеймс.

Не прошло и недели, как он уже был в Кучинге, превратившемся после ливня в болото. Раджа муда Хассим принял Джеймса весьма радушно, назвав своим собратом, своим оком, кровью своего сердца, и собственноручно, кончиками янтарных пальцев поднес ему сладости.

— Какая победа, брат мой!

— Наша победа станет полной, только если мы примем условия Матусаина.

Лицо Хассима захлопнулось, точно шкатулка.

— Если мы даже уступим его требованию, это не означает, что он выполнит свои обязательства.

— Это уже другой вопрос - тогда у нас еще будет время поразмыслить. А пока мы не должны быть чересчур непреклонными. Восстановление мира возможно лишь ценой милосердия.

— Я подумаю над этим, - Хассим потупился.

— Нам нельзя мешкать.

— Матусаин вынашивает злодейские планы.

— Не желая уступать, мы даем им некое оправдание. К тому же от заложников и пленных никакого толку.

— Я подумаю над этим.

— Будьте благоразумны, раджа муда. Вы знаете, что я приехал сюда за вашим решением.

— Мы не можем позволить себе уступить.

— Прекрасно. В таком случае я поручаю все уладить вам и позволю себе откланяться.

Хассим велел перевести эту фразу повторно.

— Но... Как?

— Сердечно благодарю вас за гостеприимство.

— Неужели вы собираетесь уехать?

— Именно таково мое намерение.

Хассим долго поглаживал свое жемчужное ожерелье. Отъезд Джеймса Брука был равносилен катастрофе. Хотя раджа муда совсем не доверял Макоте и боялся оставить его полновластным хозяином Саравака, еще важнее было срочно вернуться в Бруней, где, как он предполагал, в его отсутствие плелись козни. Джеймс Брук должен остаться - любой ценой.

— Можно ли хоть в чем-либо отказать своему собрату?... Передайте Матусаину, что в знак нашего милосердия пленные и заложники освобождены. И если вы останетесь в Кучинге, туан Брук, зовите себя владыкой Саравака и Синиавана.

Его слова почти полностью заглушил шум дождя. Стоя неподвижно в гаснущем свете, Джеймс посмотрел на толстую завесу из серых нитей, закрывавших пальмовые веера и с журчанием ниспадавших на землю, над которой, точно в прачечной, поднимался пар.

— Согласен.

Какая перемена в нем произошла? Предвидел ли он исход Опиумной войны и его географическое значение для Борнео? Понимал ли, что перед английским флотом доселе не открывался ни один порт от Сингапура до самого Китая? Конечно, водворение в Сараваке было не самоцелью, а, скорее, звеном совокупной британской экспансии в Юго-Восточной Азии. Проект, которым можно было воодушевиться. Тем временем Джеймс с неимоверной быстротой учил малайский.

В феврале 1841 года раджа муда Хассим заявил, что готов подписать контракт. Он принял Джеймса в бамбуковой беседке, кишевшей чечаками - геккончиками, которые беспрестанно охотились за насекомыми на потолках и столбах. Чечак... чечак... Геккон был назван по созвучию со своим стрекотом: если он слышался во время разговора, это скромное вмешательство подтверждало правдивость фразы. Но слово чечак - еще и прилагательное, означающее «пестрый, разноцветный, крапчатый», что заставляет задуматься над природой всякой истины.

В написанном на красивой мраморно-зеленой бумаге контракте говорилось, что мистер Джеймс Брук, простой резидент, проживает в стране лишь с целью извлечения коммерческой прибыли.

— А где же те суверенные права, которые вы мне предлагали?

— Они гарантируются вам по умолчанию. Вы поймете, что это чистая формальность, необходимая для моего оправдания перед султаном.

Все чечаки упорно молчали.

— Значит, обо всех моих гарантиях умалчивается, - сказал Джеймс, положив красивую мраморную бумагу на циновку.

— Чечак, чечак! Совершенно справедливо, - застрекотали чечаки. Джеймс всегда подписывал только те документы, которые его целиком устраивали, но в Азии не выжить, пока не изучишь правила местного торга.

Не прошло и двух месяцев, как Хассим составил окончательный вариант документа, вводившего Джеймса Брука в должность полномочного правителя Саравака, что вовсе не вносило порядка, а, напротив, усугубляло всеобщий беспорядок. На сей раз Джеймс бумагу подписал. Он собирался восстановить торговлю оловом, но хотел вначале прощупать сингапурский рынок, а затем на оставшиеся деньги купить второе судно и груз, который можно обменять на руду.

— Ваша резиденция будет готова к вашему возвращению, туан Брук, и я приберегу для вас изрядный запас олова, - сказал Хассим, украдкой спрятав жемчуг в вырезе своего платья. Все чечаки на бамбуковых балках хранили молчание.

— Вы должны признать, мистер Брук, что ваши действия, по меньшей мере, неожиданны.

— Сюрпризы и неожиданности - соль жизни, ваше превосходительство.

Сэр Сэмюэл Джордж Бонэм побагровел, и глаза его стали казаться удивительно светлыми.

— Главное - не пересолить, мистер Брук. Вы поставили себя в фальшивое положение. Фальшивое и незаконное. Оно даже может легко стать безвыходным. Бруней официально не аккредитован и на самом деле нежизнеспособен. К тому же в султанате, где династическое наследование осуществляется с помощью... с помощью...

— Отравленного бульона, - любезно подсказал Джеймс.

— Да... как вы метко выразились... гм... бульона, не существует ни одного четкого закона о первородстве. Если бы он существовал, Хассим не смог бы стать заранее назначенным наследником, потому что у Омара Али - двое сыновей.

— Говорят, оба они - от Макоты.

— Не важно. В любом случае, раджа муда Хассим не имеет никакого права распоряжаться территориями, подвластными Брунею.

— Точнее, не подвластными ему, ваше превосходительство.

Сэр Сэмюэл засунул указательный палец между воротником и шеей.

— Мистер Брук, я буду бесконечно вам признателен, если вы перестанете играть словами. Разве необходимо уточнять, что как британский подданный вы не правомочны занимать официальный пост в иностранном государстве, пока вас не определит туда Форин Оффис[24]? Международное право нельзя подтасовывать.

Затем, взглянув на Джеймса с осуждением, смешанным с симпатией, он добавил:

— Будьте осторожны, а не то нарветесь на неприятности.

Неприятности не заставили себя ждать. Они были различного характера, разнообразного свойства и разной степени тяжести, и хотя уровень их неотложности мог меняться до бесконечности, шансы избавления от них всегда оставались чрезвычайно скудными. Внезапно встрепенулась так долго оставлявшая без внимания свои владения на Борнео Голландия. Более не стремясь к экспансии, она, тем не менее, не собиралась терять ни одной зоны влияния и проводила политику консолидации.

Поначалу Джеймс досадовал, что приходится отвечать на ноты протеста, но вскорости решил, что уместнее просто выбрасывать их в корзину. Он был особенно недоволен тем, что не находил себе судна по вкусу: оставалась лишь старая, малопригодная для перевозки грузов шхуна «Свифт», которую он, в конце концов, купил за баснословные деньги и зафрахтовал смешанным грузом. Скривившись, как рассерженный кот, капитан Эллиотт заверил, что «Свифт» - очень скверная посудина, «полная дрянь».

— Странно, - сказал Джеймс, направляя подзорную трубу то на один, то на другой берег Кучинга. - Отсюда должна быть видна резиденция. Где же, черт возьми, ее построили?

Не прошло и получаса, как он узнал грозные новости: резиденция не построена, а оловянная руда не собрана. Хассим казнил иланунского вождя Си Тундо, сказывался больным и нигде не появлялся. Присутствие мистера Брука неожиданно стало не таким уж и желательным.

— Это все?

— Нет, сэр, не все. «Свифт» дал течь, и весь груз придется переправить на "Роялист", который, возможно, этого не выдержит. Причем следует поторопиться - скоро грянет буря, - глядя на сернисто-желтый горизонт, сказал Эллиотт. - Нам не хватало лишь повальной эпидемии скарлатины. Да, сэр, только этого нам и не хватало.

Судя по тому, как орали и бегали переносившие балки слуги, раджа муда все же отдал приказ построить дом для своего собрата, своего ока и крови своего сердца. Возводили его так же быстро, как и форты, и вскоре он уже возвышался - правда, сильно покосившись, - на берегу Сунгаи-Саравак. То была большая лачуга на пятьдесят четыре квадратных фута, стоящая на сваях из древесины очень крепких пород. Над дощатыми стенами с тридцатью шестью окнами низко нависала кровля из листьев нипаха. Ванная, кухня и помещения для прислуги, как это часто бывает в Азии, располагались в смежных флигельках. Деревянные ступени вели через папоротник, гибискус и карликовые пальмы к реке. Хотя Джеймс считал это жилище временным, и к тому же, следуя законам гравитации, оно должно было вскоре обрушиться, он все равно полюбил дом с первого взгляда. Из каждого окна открывались величественные виды гор, джунглей и реки, и, невзирая на плохую оснащенность, жить в так называемой «резиденции» было довольно приятно. Там они читали, беседовали, рисовали пейзажи и чертили географические карты, в чем весьма преуспел хирург Вестерманн. Ну а благодаря познаниям капитана Эллиотта в технике Джеймс запланировал строительство небольшой обсерватории. Маккензи, которого впоследствии зарезали китайские пираты, увлекся естественными науками и навигацией. Надобность в толмаче отпала, и Томас Уильямсон работал секретарем у Джеймса, писавшего на Борнео исследование, где вкратце излагал кое-какие стороны своего проекта. Джеймс сильно привязался к молодому метису и вскоре доверил ему общее управление полицией. А Чарльз Адэйр Кримбл[25] попытался упорядочить финансы и стал саравакским казначеем. Наконец, отдельно от джентльменов жил сингапурский малаец Инчи Субу, палач по профессии, но вовсе не злой человек.

«...От апоплексического удара скончался полковник Суэттенхем, и это большая потеря для всех нас, ведь он отлично играл в вист. Меня часто навещает добрейшая мисс Гертруда Джейкоб, но, к сожалению, я не отвечаю ей взаимностью, поскольку очень редко выхожу...»

Миссис Брук действительно почти не покидала небольшой кругообразной гостиной, где, одетая в отороченное мехом куницы матине, перебирала воспоминания, принимала немногих друзей и вела обширную переписку.

«...Виконтесса Уинсли всегда носит странные шляпки, нарушая приличия и правила хорошего тона. Младшая из малышек Киган этой зимой выходит замуж, но вряд ли ты ее помнишь, ведь когда ты уехал, она была еще ребенком...»

Миссис Брук остановилась, и перо повисло в воздухе. Писать ли о Берил Йетс? Рассказать, что она все еще не замужем, мало-помалу превращается в старую деву и после смерти матери живет с двумя служанками в домишке с укутанным, точно мехами, глицинией, классицистическим фронтоном? Нет, не нужно. Перо снова тихо заскрипело.

«...Ты жалуешься, что сестры редко пишут, и возможно, ты прав. Маргарет с Энтони посвящают свободное от его службы время благотворительности и любительскому театру, что, как ты понимаешь, отнимает много сил. У Эммы с мужем тоже полно хлопот: у него пасторская служба, а у нее - все вытекающие обязанности. Дети приезжали ко мне на пару недель в гости, и невозможно представить две столь несхожие натуры. Брук - красивый, как ангелочек, брюнет с вьющимися волосами. Пользуясь своим обаянием, он добивается массы поблажек от несчастной старухи - своей бабушки. Чарльз - слегка низкорослый и слишком серьезный для своих двенадцати лет блондин. Никогда ничего не просит для себя, зато жаждет все знать: водоизмещение корабля, численность населения, скорость ветра, как добывают какао-порошок и чем питаются божьи коровки. Брук готов с утра до вечера гулять в саду, а Чарльз все время в библиотеке, если только не пристает ко мне с расспросами. Брук умоляет купить борзую, а Чарльз отложил несколько суверенов на секстан. Уверена, что каждый из них станет выдающимся человеком. Я отошлю тебе пока их миниатюрные портреты, выполненные миссис Салливан, бывшей ученицей Ромнея[26].

По твоей просьбе отсылаю также волшебный фонарь и поручаю Симпсону доставить мощную электрическую машину, которая тебе так необходима, ведь сама я совершенно не разбираюсь в этих приборах. Извести меня, доволен ли ты ею, но только не пиши в ночное время, когда следует спать. Умоляю, заботься о своем здоровье и безопасности и не подвергай себя ненужному риску. Не забывай также принимать хинин, ладно? Я подолгу думаю о тебе каждый день, дорогой мой сын, и надеюсь еще прижать тебя к груди - для меня это огромное утешение.

Мама».

Миссис Брук посыпала письмо песком, сложила, запечатала и позвала старейшую индийскую служанку Шушму, чтобы та передала выездному лакею продолговатый кремовый четырехугольник, который Джеймс всегда вскрывал с замиранием сердца.

Ему было нелегко. Он решил упорядочить хаос, укрепить свое новое правительство, расстроить интриги Макоты, побороть пиратство и добиться взаимопонимания с малайским населением. Это была тяжелая задача для человека, который приобрел опыт управления на второстепенной должности в Компании и не обладал никакой официальной властью - сэр Сэмюэл сказал ему об этом в лицо.

В пламени с треском сгорали бабочки и москиты, которые затем плавали обугленные в ламповом масле. Уильямсон писал уже несколько часов, слегка прикрывая большими бежевыми веками свои обсидиановые глаза. Джеймс диктовал - его лицо едва проступало светлым пятном в темноте.

— ...Всякое управление должно быть направлено на удовлетворение туземных интересов и разработку местных ресурсов, а не слепо следовать требованиям колонизации, нацеленной лишь на получение прибыли и не считающейся с неотъемлемыми правами аборигенов...

Он на минуту умолк, уставившись на лампу. Джеймс смутно предвидел такое же процветание, как на Яве, уповал на Золотой век в Аркадии. В тот день он решил составить первый гражданский кодекс Саравака, немедленно опубликованный на малайском. Любому другому эта затея показалась бы неосуществимой, ведь следовало примирить западную этику с соответствующими адатами - управлявшими всем жизненным укладом неписаными законами.

— ...Поэтому нужно гарантировать свободу предпринимательства и торговли каждому жителю Саравака, независимо от этнической принадлежности. При этом управление сохранит за собой монополию на олово.

Уильямсон поднял удивленный взгляд.

— Ну да, - раздраженно сказал Джеймс, - монополию на олово. А чего ты ожидал?

«И на опиум?..» - Украдкой спросило его второе «я». Джеймс помедлил, но борьба оказалась недолгой.

— И на опиум.

Томас Уильямсон забеспокоился. «Это несправедливо, - подумал он. - Человек не может оставаться беспристрастным, подчиняясь слишком противоречивым порывам».

Две впорхнувшие летучие мыши начали с писком биться о стены и потолок, смахивая хлопья пыли на исписанный лист бумаги.

— Хотя бы один конфликт, в который меня никто не просит вмешаться, - усмехнулся Джеймс.

Он намекал на почти ежедневно проходившие в большом зале Резиденции разбирательства. Джеймс должен был руководить ими, восседая меж двумя братьями раджи муды, дату[27] и другой знатью на расставленных вдоль стен стульях. Тяжущиеся стороны сидели на корточках лицом к суду, а дальнюю часть комнаты занимала разношерстная толпа. Здесь слушались нескончаемые дела об украденных овощах, одолженных, но так и не возвращенных котлах или о склевавших соседское зерно курах; запутанные дрязги ростовщиков, сомнительные истории о наследстве, ну и жалобы тех, чьих жен и детей увели в рабство пираты. Как известно, некоторые из них содержали большие галеры и перевозили свой человеческий груз на рынки архипелага Сулу.

Джеймс вершил правосудие со смешанными чувствами, прекрасно сознавая, что это входит в его обязанности. Его решение было весомо, авторитет - огромен, а сухопутные даяки и китайские купцы, ранее особенно страдавшие от речных пиратов, считали его своим избавителем.

Каждый вечер, когда небо окрашивалось золотом, Джеймс принимал в саду Резиденции малайских вождей. На земле расстилали большой ковер, подавали чай и манго, соевое молоко и оладьи с иллиповым маслом[28]. Своими словами и жестами Джеймс покорял сердца - он умел вовремя преподнести саблю или перевязь, позволявшие быстро разрешить тот или иной вопрос.

В отличие от своих товарищей, Джеймс настаивал чай всего полторы минуты, и потому его личный чайник всегда стоял перед ним на столе. Маккензи заметил меж дверью и наличником как раз склонившуюся над этим чайником молодую малайку. Заботливо, проворно и даже с каким-то трепетом она выплеснула туда содержимое маленького пузырька. Маккензи одним прыжком набросился на нее, но гибкая девушка укусила его за руку и скользнула на пол, а затем с немыслимой быстротой выпрямилась, бросилась наутек и исчезла в уводивших к джунглям садовых кустах. Остолбеневший, охваченный ужасом перед чайничком Маккензи присосался к ранке на пальце. Пришли остальные. Джеймс пожал плечами:

— Разберитесь, Вестерманн, будьте так добры. А затем, обращаясь к английскому камердинеру:

— Не могли бы вы заварить мне другой полутораминутный чай, Пенти?...

На следующее утро Вестерманн вошел с таким видом, будто по небу только что пронеслась целая толпа арлекинов.

— Это растительный алкалоид, но у меня нет ни препаратов, ни оборудования для точного определения. Вне всякого сомнения, местный продукт, что-то вроде строфантина[29], возможно даже, производное...

— Токсичное?

Вестерманн живо сверился с потолком и заметил там ультрамариновую рысь:

— Ну разумеется. В высшей степени. Отослать в Сингапур для дополнительных исследований?

— Незачем, доктор, благодарю вас, - сказал Джеймс. - Ничего нового, господа, мы и так знали, что у Макоты есть союзники и оружие. Но кто сказал, что это дело рук Макоты?

Обеспокоенный новым положением дел Ма-кота нисколько не уважал «неотъемлемые права аборигенов» и всегда смотрел на Саравак, как коршун на птичий двор. Ему очень не нравилось, что даяки привязались к Джеймсу, а малайская знать нахлынула в Кучинг, который уже прозвали «столицей мистера Брука». Макота метил и в Хассима, служившего лишь ступенькой для восхождения.

Хассим разнервничался. Он знал, что не один Макота плетет против него козни и что ему также готовят погибель приближенные султана в Брунее. Весьма могущественный при дворе пенгиран Муним и выдавший дочь за молодого Хашима Джелала, фиктивного сына Омара Али, пенгиран Усоп намекали последнему на раджу муду как потенциального убийцу. Весьма стесняемый Хассимом Джеймс желал его возвращения в Бруней, но все же чувствовал себя ответственным за его безопасность. В Джеймсе проснулся святой Георгий. Поэтому он намеревался помирить Омара Али и раджу муду, не говоря уж о стремлении узаконить свое положение относительно султана. К тому же оставалось дело индийцев - утомительная тяжба, с которой он планировал покончить.

— Когда вы собираетесь сняться с якоря, Эллиотт?

— Зависит от ветра, но в это время года можно ожидать отплытия уже дней через пять. Хотя для Брунея, конечно, не очень и жарко, - вспомнив о провале первого плавания, добавил он вполголоса в свою рыжую бороду. Чуть раньше «Роялист» и «Свифт» были посланы в разведку: Джеймса известили, что экипажи двух британских судов, не считая нескольких офицеров, удерживаются в плену в бедственных условиях. Корабли мистера Брука были встречены очень плохо, никто не смог пообщаться с узниками, и лишь благодаря вмешательству Ост-Индской компании - подчас все же весьма полезной - султан Омар Али решил освободить пленных, за исключением нескольких индийцев, которых Джеймс и намеревался теперь забрать.

«Роялист» на всех парах вошел в брунейский рейд, направляясь к устью реки. Небо затянули большие низкие тучи, и свинцовый пейзаж равномерно заливался мертвенным светом. Как только гонцы Джеймса объявили о его приближении, ему навстречу двинулась целая флотилия удлиненных праху. Одни - с шелковыми знаменами и заостренными вымпелами, другие - богато убранные. Эти - с нарисованными на носу большими глазами, а те - сплошь покрытые золотом. В каждой сидел сановник, будто ореолом, окруженный большим опахалом, которое держал раб, стоявший среди полуголых гребцов с красными повязками на волосах. На серой глади реки и в сером небе изредка вспыхивали отблески, и порой выскользнувший между тучами луч солнца зажигал драгоценные камни на крисе, отбрасывал ужовый отсвет на парчовую тогу или подслащивал абрикосовым оттенком шелковый зонт. Видимо, где-то разбрасывали цветы: по реке плыли целые островки лепестков, перемешанных с травами и распущенными, уже потемневшими венчиками. Они кружились, а затем устремлялись к выкорчеванным на берегу и гнившим под водой деревьям. Пенгираны и дату поднялись на борт, отвесили низкие поклоны и заверили в своей дружбе, после чего, нагруженные подарками, вернулись обратно. На следующий день сошедший на берег для подготовки встречи Бедруддин принес утешительные известия. Султан готов принять мистера Брука и даже, в случае необходимости, помириться с Хассимом.

Бруней был тогда огромной озерной деревней с покосившимися соломенными хижинами на сваях - точь-в-точь калеки на костылях. Во время отлива запах стоял нестерпимый. Повсюду признаки соседствовавшей с богатством пенгиранов нищеты. Джеймса и его спутников поселили во дворце в кишащих крысами клетушках. Правда, гостям не могли предложить ничего лучшего: отвращения не внушало только жилище пенгирана Усопа.

Дворец султана был очень просторным, но ветхим: сквозь кровлю виднелось небо, сквозь полы - река, а из одной пристройки в другую вели загроможденные мусором и корзинами бамбуковые мостки. Как и повсюду в Азии, землю усеивала харкотина. Тронный зал - навес с трофеями на стенах - выходил через небольшой дебаркадер прямо на реку. В глубине зала высился обтянутый тканью, открывавшийся, будто кукольный замок, деревянный помост. Там на несвежих подушках развалился Омар Али Саифуддин - очень уродливый мужчина лет пятидесяти. Лицо его выдавало душевное расстройство, а большой палец правой руки, атрофированный и сведенный судорогой, дополняла уменьшенная копия. Из-за этой патологии и психического состояния султан не мог носить титул янг ди-петруан[30]. Говорливый, как многие слабоумные, он сопровождал свои разглагольствования громкими взрывами хохота. При обращении к Джеймсу он решил пользоваться смехотворным словосочетанием «amigo sua».

— Пусть amigo sua сядет, ха-ха-ха!

Джеймс поклонился и сел. Перед помостом молча стояли пенгираны, а по сторонам - палачи. Их было двое: китайско-малайский громила с квадратной фигурой и крошечным черепом исполнял грубые поручения, а неизменно веселый человечек неопределенной народности обязан был подавать кофе - как хороший, так и отравленный. Поэтому посетители никогда не знали, чем их угощают, и каждая чашка напоминала русскую рулетку. Человечек внимательно следил, чтобы все покорно выпивали свой кофе, а всякого, кто не осушил чашку, могли препоручить заботам китайско-малайского громилы.

Омар Али заявил, что горячо любит Хассима и рад его возвращению, - Джеймсу пришлось довольствоваться этими заявлениями. Султан, похоже, не придавал этому большого значения, сосредоточив все внимание, на которое был способен, на ожидаемых подарках. Он не мог поверить, что на «Роялисте» больше не осталось сокровищ, пытался завладеть поднесенными знати дарами и лихорадочно справлялся о находящихся на борту съестных припасах. Алчность его была невообразима. Разувшись по правилам исламского этикета перед входом, Джеймс поставил у двери уже старые, но очень мягкие невысокие юфтевые сапоги.

— Я хочу сапоги amigo sua. Они мне нравятся, ха-ха-ха!

— Сожалею, но это старые, не достойные султана сапоги.

— Все равно хочу.

— Простите, ваше высочество, но я вынужден отказать.

Лицо идиота омрачила грозная туча: китайско-малайский громила и кофейный мастер уже шагнули с вопросительным видом к своему повелителю.

— Предложите ему мелассы, - подсказал Бедруддин. - Он обожает мелассу.

— Возможно, вместо плохих сапог ваше высочество примет бочонок мелассы?.. Превосходная меласса, можно есть половником...

Тучи разогнала улыбка вожделения:

— Две бочки мелассы!

— С радостью. Три бочки. И, надеюсь, она доставит вашему высочеству такое удовольствие, что ваше высочество подарит свободу индийцам?

К несчастью, в мелассу угодил волос: матросы-индийцы уже были проданы в рабство. В конце концов, после многословных объяснений султан заявил, что их можно выкупить за двадцать пять Долларов. Матросы действительно прибыли через несколько дней, в довольно жалком состоянии, но Двух из них так и не удалось найти.

Основная цель путешествия еще не была достигнута. Джеймс предлагал султану ежегодную Ренту в две тысячи пятьсот долларов - в обмен на Саравак со всеми его главными и сопутствующими доходами, а также обязался уважать местные обычаи и верования, никому не уступая территорию без предварительного согласия Брунея. Всю следующую неделю переговоры продвигались крайне медленно, Омар Али прислушивался то к одному, то к другому мнению, и потому беспрестанно переменял свои решения. Поскольку султан был вдобавок неграмотен, он, очевидно, не считал необходимым составлять какой-либо договор. Доведенного до безумия Джеймса еще больше угнетали крысиная возня и зловоние воды. Бедруддин прилагал все силы: его тоже бесил этот застой, и он предпочитал непредвиденные скачки.

Наконец, 1 августа 1842 года султан объявил, что готов подписать письмо, радушно приглашая Хассима вернуться в Бруней. Он также согласился подписать и скрепить печатью документ, по которому Джеймс Брук официально признавался Раджей Саравака.

В тот же вечер на реке перед царским залом было очень оживленно: бесчисленные факелы освещали его a giorno, отбрасывали пляшущие отблески на настенные трофеи, щиты воинов и полуголых копьеносцев, окружали облаками густого рыжеватого пара пенгиранов и дату в праздничных костюмах. Вода казалась розовой, и черными силуэтами выделялись бороздившие ее во всех направлениях праху. Гремели весла, раздавались сопровождаемые негромким плеском воды возгласы, бряцало оружие, гудели гонги. Джеймсу захотелось торжественно прибыть на лодке. Обливаясь потом в надетом по такому случаю старом мундире, бледный от волнения Джеймс не отрывал взгляд от светившегося в ночи навеса, что открывался, подобно оперной сцене, с другой стороны реки. Джеймс поднялся между факелоносцами по ступеням дебаркадера, с трудом узнал одетого по-малайски и ждавшего у помоста Бедруддина и пересек бамбуковый зал, вдруг показавшийся ему огромным и туманным, будто во сне.

После обмена короткими фразами воцарилась тишина, в которой слышалось лишь потрескивание факелов, гудение москитов да извечное журчание воды. Султан нацарапал какой-то обозначавший его имя значок - никаких других он не знал. Бедруддин собственноручно подготовил печать. Было десять часов вечера. Далеко в джунглях ухнула сова, и, словно по сигналу, все заговорили.

Макоте в ту ночь не спалось.

III

Желтый зонт

— Пайюнг кунинг! Желтый зонт! - восклицал Инчи Субу, размахивая над Джеймсом Бруком царской регалией. Просачивавшееся сквозь шелк тропическое солнце окутывало раджу светло-золотистым сиянием - вроде того, что пронизывает короткие саравакские сумерки. За два года Инчи Субу довелось вонзить в грудь клинок лишь трем жертвам, и, дабы недостаток работы его не деморализовал, к обязанностям палача были добавлены обязанности глашатая и носильщика зонта.

— Пайюнг кунинг! Желтый зонт!

Затем с усеянного толпой и убранного хоругвями берега прозвучали почетные залпы и удары гонгов. По реке скользила праху Белого раджи, дебаркадеры были устланы узорчатыми тканями, усыпаны цветами и окрашенным рисом, слуги махали пальмовыми ветвями, а золотая парча сулила радже долгожданный отдых.

Порой в нищих деревнях, на топком берегу Джеймса встречал вождь с фруктами и яйцами в корзине. В неподвижном воздухе безвольно развевался флаг, и усилиями двадцати гребцов праху прокладывала путь между стенами смыкавшейся сводом над Желтым зонтом растительности.

Джеймс приспособил для нового раджа герб рода Бруков, снабдив его их девизом Dum spiro spero и поместив барсука на красно-черный щит с четырьмя золотыми углами, окаймленными зубчиками, и короной в виде сердечка. Ну а для боевого штандарта лучше всего подходило уже развевавшееся в Синиаване знамя святого Георгия.

Спокойствие первых лет раджа нарушали беспрестанные сражения. Против нового режима восставали сарибасцы, скрангцы и серамбаусцы, носившие ожерелья из человеческих зубов и умевшие перебрасывать через пропасти мосты из лиан. Подстрекаемые несколькими шарифами, поклявшимися уничтожить европейскую общину, речные пираты собирали флоты у берегов и совершали набеги на мирное население. Хассим вновь умолял находившегося тогда в Сингапуре раджу о помощи. Джеймс заменил «Свифт» хорошей шхуной «Джулия» - «славной девицей», по выражению Эллиотта: она каждый месяц доставляла оловянную руду и обеспечивала почтовое сообщение. Британская эскадра стояла в Пенанге, Джеймс пригласил достопочтенного Генри Кеппела, который командовал «Дидоной» и вскоре стал адмиралом. Благодаря совместной борьбе с пиратством обоих мужчин связала искренняя дружба и взаимное восхищение.

В начале июня эскадра, состоявшая из «Дидоны», «Веселого Холостяка» - принадлежавшего радже баркаса местной постройки, - плоскодонки, двух катеров, командирской шлюпки и нескольких байдарок, взяла курс на устье Сарибаса. За ней следовала беспорядочная флотилия притесняемых пиратами coy, которые собирались отметить освобождение, прибегнув к полуварварской мести. Со своей стороны сарибасцы набрали флот из трехсот довольно хорошо вооруженных праху.

Уже несколько дней проливной дождь затапливал всю округу, покрывая джунгли черным лаком и превращая bluejackets в блестящих морских котиков.

— Попытаемся все же запустить осветительные ракеты, - сказал Кеппел, с которого текло, как из водосточной трубы. - Хотя бы попытаемся...

Первая ракета мгновенно, с негромким хлопком угасла. Вторая глухо прорычала, затем раздался треск разрываемого шелка, и ракета потухла на затопленном мосту. Наконец, третья, четвертая и еще несколько со свистом устремились сквозь дождевую завесу и пронзили небо красно-зелеными стрелами, что осыпались в реку градом искр, а одна вроде бы подожгла праху. «Веселый холостяк» разрядился картечью. Вражеский флот огласился воплями: пираты никогда не видели ничего подобного, никогда не вступали в схватку со столь бесстрашным врагом, располагающим таким грозным оружием. Раньше само появление пиратов сеяло страх, и вот все в одночасье изменилось. Теперь ужас внушал сам Белый Раджа - повелевающий огнем и дождем кудесник. Экипаж «Дидоны» преследовал пиратов до прибрежных логов - Падеха, Паку и Римбаса, которые пали одно за другим в течение трех дней. Несколько вождей сдались радже, но когда эскадра уже готовилась направиться в Кучинг, из ливня выплыла длинная праху со стариком на борту: кривые ноги с трудом поддерживали изуродованный грыжей живот. То был Линггир, один из самых страшных саримбасских вождей. Когда до лодки осталось меньше кабельтова, он окликнул матроса:

— Иди скажи Белому радже, что я не боюсь взлетающего огня. Еще скажи ему, что я чихал на него и уже приготовил корзину для его головы...

Старик стукнул по маленькому плетеному каркасу, подвешенному к поясу, а затем исчез, словно проглоченный завесой дождя призрак.

Хотя среди людей Кеппела были убитые, согласно местному поверью, они успели быстро превратиться в обезьян-носачей - резвящихся на ветках мангровых деревьев расонгов.

Новая резиденция, прочнее и удобнее первой, возвышалась на левом берегу - на вершине холма. Дом был окружен садом, где Джеймс выращивал арековые пальмы, хлопок, саго и декоративные растения на спускавшемся к реке склоне. Раджа любил устраивать обеды в украшенном туземным и европейским оружием большом зале, где обычно давал аудиенции. Сам он занимал сторону, к которой позднее пристроили крыло, предназначенное для Брука Джонсона и внушительной библиотеки. Там располагалось его жилище - место, где он чувствовал себя счастливым. Он много писал, изливал душу в пространных посланиях, высказывался на политические темы, рассуждал о больших заботах и банальных мелочах, покрывая высоким наклонным почерком страницу за страницей. Переписка его утешала. Друзья Темплер и Крукшенк, зять - преподобный отец Джонсон - и миссис Брук заботились о его реноме в Европе. Эмма передавала ему семейные новости и рассказывала о детях: Брук решил посвятить себя армии, а Чарльзу пошел пятнадцатый год, и он недавно поступил на Королевский флот, дабы служить под командованием дяди Уиллза Джонсона «on the China Station»[35]. Письма Эммы были длинными и обстоятельными.

«...Мы с Фрэнсисом ездили в Лондон уладить кое-какие дела. Темплер по-прежнему напоминает турецкого ичоглана[36] с бровями-ершиками. Но какой он верный друг! Знаешь, кого я видела на Лейдиз-Уок? Мисс Анджелу Бердетт-Кауттс. Она была такая же бледная и угрюмая, вся в черном, и восседала, точно олимпийская богиня, в коляске от Фэрри, запряженной в шахматном порядке четырьмя арабскими рысаками. Ставшая нынче баронессой мисс Букварь получила баснословное наследство от герцога Сент-Олбанского. Она живет то в лондонском дворце на Стрэттон-стрит, то в своем холли-лоджском имении - на вилле со сплошными террасами и зимними садами, построенной на хайгейтских холмах сэром Генри Вейном Темпестом. Она открывает религиозные учреждения в Северной Америке, за что получила прозвище «Мать Англиканской церкви». Но скажу тебе sub rosa, дорогой Джеймс, духовенство от ее вмешательства не в восторге. Словом, хоть она и Мать, руки ее беспрестанно добивается золотая молодежь (точнее, молодежь с облезшей позолотой), гарцующая между парком Сент-Джеймс и Пиккадилли...»

В кокосовых пальмах заливалась майна[38], а в комнату Джеймса на мгновение впорхнула бабочка величиной с ладонь - летающий цветок.

На другом конце Резиденции пыхтел над реестрами Чарльз Адэйр Кримбл.

— Раджа оценивает годовой доход Саравака примерно в пять тысяч фунтов стерлингов. Не знаю, откуда он получил эту цифру.

— Уверяю вас, он и сам этого не знает, - вздохнул Уильямсон.

— Он получил ее, - сказал Маккензи, - сложив фунты и доллары, прибавив актив к пассиву и умножив квадрат суммы на количество эпакт[39].

— Раджа подводит баланс на глазок, исходя из своих наиболее оптимистичных прогнозов. Он - поэт.

— Увы... Он выписывает векселя на свое личное состояние, которого при таких темпах надолго не хватит.

— Согласно точным цифрам, которыми я располагаю, - сказал Кримбл, - общий доход страны сводится к нескольким сотням буасо[40] риса, незначительной прибыли с продажи опиума и чистым барышам с олова - признаться, довольно скромным.

Несмотря на многочисленные поездки по Сараваку, Джеймс, похоже, осознавал, что джунгли, горы и болота непригодны для широкого сельскохозяйственного использования, о котором он мечтал. Он заново открыл сантахские алмазные рудники и уже через несколько недель после введения в эксплуатацию с радостью отослал матери большой алмаз «Брук». Им оказался белый топаз, подсунутый радже старшим мастером - хитрющим старым китайцем-мусульманином. Алмазы с рудника были желтые, мутные и крохотные. Миссис Брук крайне удивилась и захотела оправить камень, но затем подумала, что ни один ювелир, наверное, не оценит по достоинству столь редкостный и несравненный брильянт.

Хотя Джеймс порой обманывался, принимая топазы за брильянты, он все-таки понимал, что за два-три года не добьешься процветания государства. Стремясь к независимости, но сталкиваясь с каждодневными превратностями, он выступал единоличным правителем Саравака и считался с необходимостью передать его Англии или же предоставить какой-нибудь компании, основанной специально для сохранения непрерывного управления. Он нанял лондонского агента, мистера Генри Уайза из фирмы «Мелвилл, Уайз и Ко.», полагая, что этот человек особенно заинтересован в его карьере, тогда как на самом деле Уайз стремился прежде всего к личному продвижению в рамках собственного мандата. К тому же он был деятелен, смышлен и умел втираться в доверие к властям.

«Не знаю, насколько правительство Ее величества мне доверяет, но я не считаю себя смиренным просителем его покровительства, и оно должно в некоторой степени полагаться на меня, коль скоро желает пользоваться моими услугами. Во всяком случае, если бы мне пришлось пожертвовать своей независимостью, это явилось бы для меня страшным ударом», - писал Джеймс преподобному отцу Джонсону. Близость британского влияния, например, на Брунее или архипелаге Сулу, была как раз желательна. Оказываясь то в раскаленной печи, то в ледяном аду, - подобно всем остальным, он, разумеется, болел малярией, - Джеймс предвидел и много других возможностей.

После одного из последних приступов он очень ослабел и несколько недель провел в Сингапуре, восстанавливая силы. Именно там он узнал о смерти матери. Принеся однажды чай, старуха Шушма обнаружила ее в кресле - неподвижную, с закрытыми глазами и скрещенными на веере руками: в лице и одежде ничего не изменилось. Мать ничем не болела и ушла на тот свет с такой же непринужденностью, с какой обычно входила в гостиную. Прелестная райская птица взмыла в небо. Джеймс потерял самую верную союзницу - подругу, всегда писавшую ему бодрым, утешительным тоном, наконец, женщину, которая никогда не жаловалась на причиняемые им хлопоты. Джеймса мучила совесть - так бывает, когда мы теряем любимого человека, которого любили не настолько сильно, чтобы не позволить ему умереть. Остолбеневший, с полными слез глазами, он твердил:

— Мама... Мама...

Что-то внутри отказывалось смириться с мыслью, что он больше никогда ее не увидит.

Лорд Хэддингтон, Первый лорд Адмиралтейства, был очень сухопар, а лицо его сплошь усеивали оранжевые веснушки. Сейчас он, сложив руки на груди и устремив ледяной взгляд на мистера Уайза, слушал, как тот обрисовывает положение:

— К несчастью, запланированное основание компании не нашло живого отклика в Великобритании. Правительство ее величества требует от меня лишь сведений, докладов и статистики, не Раскрывая ни единой строкой своих намерений.

— Вы должны понять, что правительство не станет брать на себя обязательств без предварительных гарантий. Могу вас, однако, заверить, что мистер Кроуфорд, бывший представитель правительства в Сингапуре, выступил за британское присутствие в Сараваке. Оно будет благоприятствовать искоренению пиратства, созданию сухого дока для кораблей Китайского моря и хранения пароходного угля и к тому же обеспечит очень хорошую базу в случае морского конфликта. Конечно, придется еще изучить условия якорной стоянки.

После чего лорд Хэддингтон опустил руки, тоже оранжевые, на большой бювар из зеленой шагрени, явив очам весьма изысканную картину, а затем сдул пылинку с небольшой бронзовой скульптуры, изображавшей похищение Европы. Пылинка опустилась лорду Хаддингтону на бакенбард.

— С другой стороны, мистер Уайз, вы сами говорите, что положение ненадежное, ведь Омар Али беспрестанно пытается пересмотреть условия договора.

— Это хроническая ситуация, и, увы, мы вынуждены постоянно с ней считаться. Однако мистер Брук знает одно средство. Британской эскадре достаточно встать на брунейском рейде, и тогда пораженный мощью военных кораблей султан навечно уступит Саравак, согласившись открыть свои порты для иностранных судов.

— Да, конечно... - Задумчиво сказал лорд Хэддингтон, не зная, удастся ли когда-нибудь разгадать мысли мистера Уайза: его неприметная и незапоминающаяся внешность отличалась лишь одной особенностью - десять розовых сосисок вместо пальцев.

— Основание независимой эксплуатационной компании, объединяющего монополии и аренду общества чрезвычайно укрепило бы положение саравакского правительства, - заявил Уайз.

Лорд Хэддингтон устремил ледяной взор на циферблат стенных часов за спиной мистера Уайза, который, увидев в зеркале маятник, догадался, что беседа окончена.

Оставшись один, лорд Хэддингтон попытался подвести итог, проведя большим пальцем по спине Европы. Географическое положение интересное, но опасное ввиду зыбкости международного права, внутренней неустойчивости раджа, слабоумия султана Брунея и неуравновешенности авантюриста по имени Джеймс Брук. Способная к развитию экономика. Хорошенько все обдумать.

В тот же вечер Темплер ужинал с Уайзом в своем клубе. Когда они вышли, уже наступила теплая ночь. Лондон освежился после ливня. В лужах отражались шары фонарей в фиолетовых ореолах, будто плававшие в мыльной воде. По лавандовым улицам рысью проносились черные кэбы. Окна и витрины отбрасывали большие золотистые квадраты света, в которых плясали тени. Останавливаясь, чтобы передохнуть, спутники вдыхали тяжелый запах торфа и перегноя, похожий на дуновение рудника, а также на более едкое, поднимавшееся с Темзы морское дыхание сирены.

Решив немного прогуляться, двое мужчин направились по Флит-стрит.

— По-моему, Джеймс Брук рассчитывает на некий протекторат, который предоставит ему как радже абсолютную власть, по примеру некоторых индийских колоний. Но саравакское устройство глубоко от них отличается.

— Прежде всего, мне хотелось бы втолковать ему, что разработка Саравака несовместима с консервативным патернализмом, направленным на неоправданное сохранение древних туземных обычаев.

— Гммм... Вы читали Жан-Жака Руссо, мистер Уайз?

— Даже не слышал такого имени, но моя жена любит все эти романчики и наверняка должна его знать. Он ведь француз?

— Швейцарец. Почитайте Жан-Жака, мистер Уайз, и, возможно, вы поймете Джеймса Брука. Не говоря уж о том, что ему не чужд некто Бер-нарден де Сен-Пьер[41], впрочем... это завело бы нас слишком далеко... Покамест меня больше всего беспокоит, что Джеймс, похоже, не знает статью Конституции, по которой Корона автоматически приобретает суверенное право на любую территорию, принадлежащую британскому подданному.

— Нам никогда из этого не выпутаться, - вздохнул Уайз. - Конечно, если только не...

Он запнулся под взглядом Темплера, который, резко обернувшись, очень сурово на него посмотрел. За спиной у Темплера на фасаде паба проступал фантастический силуэт грифона Темпл-Бар-Мемориала[42].

Сооруженная в излучине реки бревенчатая цитадель защищала Кучинг восемью своими пушками. «Кошачий город» начинал отстраиваться. К его топким берегам еще невозможно было пристать, но множество лодчонок обеспечивали сообщение между стоящими на якоре судами и населенным пунктом, и торговля, которую прежде тормозил страх перед пиратами, стремительно развивалась. Кучинг ввозил рис, саго и чай, а жители джунглей обменивали их на воск и дикий мед, камфару, маслянистые иллиповые орехи, щетину дикобраза и предохраняющий от отравления корень акар бангун. Зарождался рынок хлопчатобумажных тканей и пряностей, морепродуктов и овощей. На берегу реки обосновались фокусники и общественные писари, сказочники и зубодеры, торговцы амулетами и продавщицы лекарственных трав. Накходы, владельцы лодок или капитаны каботажных судов, преклонялись перед Белым раджей. Посещали свой розово-зеленый храм у подножия Букит-Пассу многочисленные уже китайцы - изготовители гробов, жестянщики и торговцы гнездами саланган[43]. Иногда под звуки гонгов по улицам водили бумажных драконов, на Сараваке устраивались регаты, в небе гонялись друг за другом воздушные змеи, а малайцы устраивали бесконечные партии в майн гасинг - свою любимую игру с гигантским волчком.

Несколько предприимчивых лондонских купцов приехали помочь радже в коммерческих вопросах, в которых он так плохо разбирался. Некоторые начавшие карьеру в Королевском флоте новобранцы также поступили на саравакскую административную службу. Среди них не было ни одного бюрократа, и, вместо того чтобы просиживать за столами, чиновники часто разъезжали по стране. Молодое правительство и впрямь состояло из молодежи.

В тот вечер раджа хмурился, и никто не смел нарушить молчание. Место Уильямсона пустовало, а его прибор уже неделю не ставили на стол. Все знали о его романе с малайской аристократкой, по слухам, оказывавшей на него абсолютное влияние: он во всем подчинялся ее семье - малайской тоже лишь наполовину. По залу пролетело сразу несколько тихих ангелов. Раджа встал еще до того, как Пенти подал десерт, показав, что желает остаться один. Тем же утром он назначил на место пониженного в должности Уильямсона человека добросовестного, хотя и со средними способностями.

В комнате Джеймс попытался что-то написать, но выбросил все листы в корзину. Лучше пойти освежиться в купальном павильоне. На улице звездный свет мягко заливал гору, реку, где стояла на якоре «Джулия», и деревья на Букит-Мате - Глазном холме. То была наполовину раскорчеванная вершина со ступенчатыми плато и извивавшимися посреди зелени тропинками.

Несколько дней назад, на повороте за купой цезальпиний[44], лошадь Джеймса столкнулась нос к носу с конем Уильямсона, рядом с ним двое рабов несли паланкин. Джеймс мельком увидел в полумраке за шторами малайскую даму - очень красивую - и молча поклонился. Теперь Джеймс вспоминал этот эпизод с горечью. В павильоне горел свет: вероятно, бой чистил ванны.

— Это ты, Али?

— Нет, Раджа, это я.

На пороге появился Уильямсон, до половины закутанный в банное полотенце, чья белизна оттеняла шелковистую матовую кожу.

Через день был вторник - журфикс, когда Джеймс приглашал на ужин всю небольшую европейскую общину. Уильямсон тоже присутствовал, и все заметили, насколько он безмятежен: видимо, тучи рассеялись. Он задержался дольше обычного и, подчеркнуто дружеским тоном попрощавшись со всеми, спустился на берег к своей лодке, но не уселся, как всегда, а стоял, пока слуга греб. Вдруг лодка налетела на плавучий ствол, и, потеряв равновесие, Томас Уильямсон упал вниз головой в воду. На поверхность он так и не выплыл: хотя бой всполошил своими криками всю округу, и каждый бросился на помощь, было уже поздно - прилив унес тело далеко от места падения.

— Какая печальная случайность, - сказал Маккензи, прогуливаясь несколько дней спустя по берегу реки в компании Вестерманна и Артура Коллинза, нового служащего.

— Вовсе нет, - возразил хирург. - Томас Уильямсон задержался дольше обычного, чтобы дождаться прилива. Он вел себя как человек, решивший умереть.

Вероятно, Вестерманн открыл для себя эту истину в вершинах кокосовых пальм, которые уже несколько минут рассматривал в полнейшем изумлении.

Завершавшийся год выдался бурным и двойственным. Вернувшись из бесполезного похода, в котором получил удар копьем в надбровную дугу и пулю в правую руку, Джеймс застал Кучинг в осадном положении, а все окружающие форты - готовыми к нападению. Макота не любил сдаваться без боя и потому в отсутствие раджи исподтишка строил козни. С помощью нескольких приглашенных к участию шарифов он построил целый флот примерно из двухсот боевых праху, которые теперь цепью обложили берега Саравака. Наверное, Макота пропустил британские корабли специально для того, чтобы заманить их в ловушку: канонерскую лодку «Флегетон», «Арлекина» с Джеймсом на борту и «Дидону», на которой плыл племянник раджи, Чарльз Энтони Джонсон - его забрали из Китайского гарнизона для первой поездки в Саравак. Этот начисто лишенный обаяния юноша открывал рот лишь затем, чтобы задавать неожиданные вопросы, требующие моментального ответа.

Не прошло и пяти недель, как английский флот прорвал блокаду и захватил Патусан - важный стратегический пункт и штаб-квартиру Макоты. Победитель завладел огромной добычей - изначально предназначенными для его уничтожения боеприпасами, а затем, продвигаясь вперед, невзирая на засады, войска раджи разрушили фортификации и лагеря Батанг-Лупара. Двое главных шарифов сбежали в джунгли, где вскоре погибли. Схваченного Макоту сослали в Бруней - странная и непонятная, да к тому же наиболее благоприятная для его замыслов мера.

Раджа муда Хассим наконец решил вернуться в Бруней - эту новость Джеймс встретил с облегчением. Отъезд был незабываемым. Хассим не захотел показывать посторонним своих жен и различные приложения к ним, поэтому погрузка супруг, наложниц, ребятишек, попугаев, бабушек, служанок, музыкальных инструментов, рабов, евнухов, сундуков, мебели, досок для игры в триктрак и корзин со сладостями производилась за хитроумной системой пологов и ширм на колесиках. Ну а предложенный командиром «Флегетона» и Белым раджей эскорт выходил за рамки любых приличий.

Визит в Бруней оказался чрезвычайно воинственным, в зал для аудиенций целились дула больших английских орудий, а канониры держали в руках зажженные фитили. Затем - после нас хоть потоп! - «Флегетон» величественно покинул Бруней, оставив там Хассима и Бедруддина, о дальнейшей судьбе которых Белый раджа, видимо, особенно не задумывался.

У Омара Али было полно хлопот. На уменьшенной копии его большого пальца вечно отрастал похожий на тряпочку мягкий скрученный ноготь, который затем отваливался, оставляя чувствительную красную бляшку, после чего снова отрастал - такой же мягкий и скрученный, как прежде. Лодыжки султана были покрыты язвами, и с некоторого времени во рту у него появилась неотступная колющая боль. Считаясь неправоспособным из-за своего одиннадцатого пальца, он не имел никакой власти над фиктивными сыновьями. Один из них, Хашим Джелал, женившийся на дочери Усопа, подчинялся некоему Хаджи Сема-ну, который поклялся вместе с Макотой погубить раджу муду Хассима. Вдобавок Усоп, почувствовавший после возвращения Хассима, что остался за бортом, заключил союз с шерипом Гусманом, главой заговорщиков, решивших очистить Борнео от британского присутствия. Стоявший во главе иланунских пиратов Гусман занимал логово Маруду и грозился пойти на Бруней. Это было в конце лета. Но еще до наступления осени Белый раджа отпраздновал на борту «Арлекина» победу.

— Маруду перестал существовать, а мы потеряли всего шесть человек, - сказал Джеймс. - Так давайте же выпьем за наш успех, господа.

Он избегал слова «победа», казавшегося ему Циничным и сомнительным, но иногда оно все же срывалось с языка. Возможно, Джеймс смутно ощущал, что каждая взятая крепость входит в некую полую форму - фотонегатив - и что каждый убитый враг облекается укрепляющей его присутствие тенью. Джеймс боролся за идею и наблюдал за собой в этой борьбе, словно в зеркале.

— Мы победили, - сказал он опять, уставившись в какую-то невидимую точку.

А тем временем Бруней дожидался своего часа.

Расположенный у северо-восточного побережья Борнео островок Лабуан представлял идеальную базу, контролировавшую проход между испанскими Филиппинами и нидерландской Инсулиндой, поэтому лорд Хэддингтон спешно отправил на борту «Возничего» капитана Дринкуотера Бетьюна вместе с мистером Уайзом, дабы они на месте изучили саравакские и лабуанские возможности. Бетьюн думал в первую очередь о стратегических базах. Мистер Уайз планировал разработку угольных шахт. Джеймс считал, что непосредственное наблюдение за Брунеем с островка служило дополнительным доводом в пользу аннексии.

— Очень хорошо, - сказал Уайз, - но есть еще вопрос гарантий, которых мы можем ожидать от султана.

— Чечак, - подтвердил чечак.

— Наверняка малайцы без колебаний уступят Лабуан в обмен на защиту от пиратов, - предположил Бетьюн.

— Насколько мне известно, пиратство не всегда им во вред, - сказал Уайз и, развернув десятью своими сосисочками носовой платок, вытер лоб.

Хотя мистер Генри Уайз не читал Жан-Жака Руссо, он все же не преминул осведомиться о положении дел.

Джеймс нахмурился. Уже зарождался один из тех многочисленных конфликтов, что сталкивали их между собой. Раджу раздражал скептицизм Уайза в отношении Лабуана. Оставалась еще разработка Саравака. Уайз намеревался основать компанию, с которой получал бы 50 процентов доходов, но Джеймс, опасаясь, что эксплуатация по этому типу нарушит туземный образ жизни, умышленно отказывался превращать радж в промышленный центр. Противоречия между двумя говорившими на разных языках мужчинами усиливались внутренними противоречиями раджи. Именно он вначале прельстил Уайза неправдоподобными, вымышленными цифрами и посулил ему невиданные богатства, алмазные рудники - подлинное золотое дно, плод его романтизма и незнания арифметики. И вот, внезапно столкнувшись с жестким деловым миром, Джеймс перестал видеть какую-либо пользу от коммерческой компании. Он, скорее, представлял себе бесплановую экономику - chi va piano va sano... Но если что и было нездоровым, так это финансы.

Джеймс организовал военные силы раджа, состоявшие поначалу из простого корпуса вооруженной полиции: форты и Резиденцию охраняли фортмены - прообраз рейнджеров. Эти три десятка человек набирались среди сыновей малайских или даякских вождей: лояльность их была сомнительна, но они гарантировали повиновение своих отцов. Близ основных рек также размещалось хорошо вооруженное ополчение. Даже скромная армия обходилась недешево.

— Это ужасно, - сказал Чарльз Адэйр Кримбл, - я повсюду вижу цифры баланса. Я вижу их на своих простынях, в своей тарелке, на дне своей tub и даже на небосводе.

— Уверяю вас, когда вы туда вознесетесь, все эти испытания запишут в ваш актив, - с безобразным легкомыслием ответил Маккензи.

Хассим приказал задушить Усопа. Это произошло совершенно естественно: после попытки нападения на Бруней Усоп был обращен в бегство Бедруддином и спрятался в укрытии, которое ошибочно счел безопасным.

После возвращения Хассима и его приближенных в воздухе запахло государственным переворотом. Убийство Усопа не только не успокоило умы, но и подлило масла в огонь. Вместо того чтобы проводить соглашательскую политику, переоценивший европейскую протекцию горе-дипломат Хассим открыто рвался к власти. Он заставил султана подкрепить его титул заранее назначенного наследника - раджи муды - титулом вице-султана, султана муды, и этот шаг настроил силы заговорщиков против целой ветви правящей фамилии. Втайне действовал и Макота, который старался не появляться на людях, но втихомолку давал советы Хашиму Джелалу и беззаветно преданному Хаджи Семану.

Омар Али теребил ноготь своего сверхкомплектного пальца. Его бедная голова шла кругом от тревог.

— Ты видишь, о султан, что англичанин занимается спекуляцией, считая ее законной, и препятствует береговому и речному каперству. Если оно исчезнет, кто же будет поставлять нам рабов, торговля которыми обеспечивает твои царские доходы? - Спросил Хаджи Семан.

— Ты видишь, о благородный отец, - вставил Хашим Джелал, - что впору уже пожалеть о заключенных с Джеймсом Бруком соглашениях.

— Просто не надо их придерживаться, ха-ха-ха!..

— Разумеется, султан, но ты же знаешь, что в твой дом часто заходят его союзники.

— Твоя слава, о благородный отец, мозолит злодеям глаза.

— Ха-ха-ха! Хорошо сказано - мозолит глаза!

— Злодеи непрестанно подстрекают к расправе над Праведником. Они не успокоятся до тех пор, пока не узурпируют его престол, не разрушат его жилище и не погубят его благородную жизнь...

— Ах... - Вздохнул идиот и принялся нервно грызть ногти.

— Злодей прячется в темноте, дабы нанести роковой удар, но солнце, рассеяв мрак, изобличит его заговор.

— Ах... заговор...

— О султан, ты не вправе отменить свое решение, только если в твоем дворце царит доверие, но это невозможно, пока дворец посещают твои завистники.

— Завистники, да-да-да-да... Кофе...

— Кофе, о благородный отец, пробуждает недоверие, а недоверие заставляет извлечь из ножен крис.

Бедруддин ужинал у Хассима, надевшего в тот вечер вышитый черными пальмами широкий плащ из золотистого сукна: на нем ярко выделялась каждая холодная и сияющая, как луна, жемчужина ожерелья. Бедруддин же был во фраке, сильно контрастировавшем с обстановкой.

— До нас доходят довольно тревожные слухи, но я склонен думать, что на сей раз речь идет лишь об одной из так часто плетущихся мелких интриг. Кроме того, разве у нас нет британской помощи? - сказал Хассим и выбросил в окно куриную косточку, которая с плеском упала в воду.

Два филиппинских раба с отрезанными языками разложили на циновке рулеты с дорадой в банановых листьях, черепашьи сатаи соус с кокосовым молоком и небольшую чашу самбала.

— Не знаю, что и думать, дорогой Хассим, но мы должны соблюдать осторожность, дабы не угодить в какую-нибудь ловушку.

— Не следует притягивать опасность, пытаясь изваять ее образ. Маловероятно, что Омар Али отважится на дворцовый переворот, если только он увидит английский флот.

— Ты же знаешь о состоянии султана, дорогой Хассим. Неужели ты думаешь, что он позволяет или запрещает что-либо по своей доброй воле? За него решают другие, и важно, чтобы мы их опередили.

— Но какое решение ты желаешь принять, Бедруддин, ведь мы не знаем точного характера угрозы - что если она иллюзорна?

Раб с отрезанным языком запустил домашней туфлей в промчавшуюся через всю комнату жирную крысу.

— Необдуманные действия способны разбудить силы, которые иначе пребывали бы в спячке, - продолжал Хассим. - Мудрость - враг всякой спешки.

— Быть может, нелишне усилить охрану?

— Быть может. Но торопиться некуда.

Воспользовавшись тем, что слуги убирали посуду, крыса вернулась и села на полу, отбрасывая в свете лампы огромную тень, резко обрезанную заключенным в окне квадратом ночного неба. Бедруддин тревожно, озадаченно вздохнул. Разумеется, нужно усилить охрану, но как можно быть уверенным в собственном войске?

Возвратившись к себе, он собрал в одной комнате свою лучшую наложницу, любимую сестру и пороховую бочку - весьма непривычное сочетание - препоручил их заботам слывшего храбрецом пажа Джаспара. В последующие два дня ничто как будто не желало оправдывать сей меры предосторожности. Однако ночью 31 декабря 1845 года, когда все уже спали, Омар Али согласился подать сигнал к резне. Нападение произвели единовременно.

С каналов донесся громкий шум, крики и бряцанье оружия, вспыхнули отблески фонарей и отсветы пламени, послышались мушкетные залпы и скрип выламываемых дверей. Вместе с несколькими слугами Бедруддин защищал свое жилище от множества нападающих с огнестрельным оружием. За пару минут его изрешетили пулями. Одна рука искромсана, все слуги - ранены либо убиты, но он сумел добраться до внутренних покоев и забаррикадировался. У него остался только Джаспар. Обе онемевшие под черными покровами Длинных волос женщины сидели рядом с пенгираном Бедруддином на циновке, куда Джаспар высыпал из бочонка порох.

— Отнеси Белому радже этот подаренный им перстень и скажи, что последние мои мысли были о нем - моем верном друге Бруке.

Бедруддин насилу сорвал кольцо с окровавленной фаланги своей размозженной руки.

— Беги быстрее!

Когда послышались шаги бегающих по дому врагов, Джаспар поднял одну половицу, скользнул вдоль сваи в воду и поплыл к маленькой лодке. Как только он взялся за весла, воздух содрогнулся от страшного взрыва, в небо взмыл сноп пламени, и в ночной реке отразились его большие оранжево-розовые конусы.

В тот же час атаковали Хассима, и, тяжело раненый, он сумел бежать на противоположный берег, где рассчитывал найти помощь. Султан укрылся в садовой беседке, вскоре был окружен и тщетно пытался вступить в переговоры, чтобы спасти себе жизнь: время, когда он мог ставить условия, безвозвратно ушло. Тогда он, подобно Бедруддину, решил, что лучше взорвать самого себя, нежели угодить в лапы врага, но как законченный неудачник жестоко просчитался. Черный от пороха и крови, наполовину взорванный, он еще нашел в себе силы застрелиться из пистолета - единственный решительный поступок этого нерешительного человека, - и в искрящемся апофеозе на него обрушилась вспыхнувшая беседка. Из четырнадцати братьев в резне уцелели лишь двое. Один остался калекой, другой сошел с ума. Шекспировские страсти на Борнео...

Кучинг отмечал Новый год регатами и скромной иллюминацией. В час ужина к Резиденции прибыло около шестидесяти вооруженных сарибасцев, а потом за головой Белого раджи приплыл размахивавший корзинкой кривоногий старик Линггир. Поблизости не было ни единого фортмена - все они обсуждали на берегу результаты регаты. К счастью, перед каждым своим действием Линггир подробно его описывал и объяснял, так что Джеймс успел послать за дату Бандаром[49] и дату Теманггонгом[50]. В Азии события обычно разворачиваются неторопливо, к тому же прибытия Линггира никто не ожидал. Для Джеймса и его спутников время тянулось медленно, пока старик жестикулировал, то и дело обрубая саблей верхушки банановых деревьев, пел и горланил перед своими воинами, топавшими ногами от нетерпения, и размахивал корзиной, словно ритмично отбивающий дробь барабанщик. Тем временем мало-помалу продвигавшийся вперед Линггир оказался внизу веранды. От раджи его отделяли всего несколько шагов. «Возможно, стрелки завершили полный оборот на циферблате, - подумал Джеймс. - Быть может, прежде чем я найду пистолет и полностью осознаю этот последний миг, пробьет мой смертный час. В таких случаях события развиваются либо слишком замедленно, либо слишком быстро. Мне бы хотелось подвести итог, хотелось бы...»

— Белый раджа, сейчас ты умрешь! Хватит мешкать! - крикнул Линггир, поставив на ступеньку желто-коричневую ногу.

Его резко прервал звук трубы: прибыли два дату с сотней человек. Как ни странно, старик смутился и, растратив весь свой воинственный пыл, пробурчал приказ об отступлении. Джеймс был еще более скован: эпизод завершился внезапно, и радже показалось, будто он только что проснулся. Спустившись к реке и сев с сообщниками в лодку, Линггир выкрикнул еще пару угроз и помахал своей нелепой корзинкой.

— Будем надеяться, что ужина не придется долго ждать, - сказал Джеймс, подмигнув хирургу, которого повергала в отчаяние любая пропущенная трапеза.

— Даже если мы скверно поужинаем, вероятно, Линггир поужинает еще хуже, - заверил Кримбл, а раджа послал за шампанским из своих запасов.

Но не все вылазки были столь же смехотворными, и начало года омрачилось набегами скрангских пиратов на прибрежные деревни. Джеймс злился и терял уверенность.

В апреле фрегат «Риск» совершал разведывательное плавание к Брунею. Севшее на мель судно ждало прилива, как вдруг наблюдатель сообщил о туземной лодке с зовущим на помощь человеком. Капитан Эджертон увидел в подзорную трубу юношу, который, управляя лодкой с изображением глаза на носу, явно пытался подплыть к фрегату. То был Джаспар. Когда его подняли на борт, он бросился к ногам Эджертона, умоляя повернуть назад: Белого раджу предали! Нужно немедленно вернуться в Кучинг. Пока снявшийся с мели фрегат шел к Сараваку, Джаспар рассказал все, что знал. В офицерской кают-компании, под качавшейся со скрипом лампой, он живописал перед ошеломленными англичанами ужасы резни и показал снятое Бедруддином со своей окровавленной руки кольцо.

Весть о государственном перевороте потрясла Джеймса до глубины души. Он корил себя за то, что не предотвратил драму, твердил, что ничто не предвещало измены Омара Али, и обвинял руководство Сетлментса, вопреки его совету, не оставившее наблюдательного судна. Джеймс настойчиво просил малаккское правительство прислать корабль, способный поддерживать порядок на побережье в ожидании решения сэра Томаса Кокрейна - командовавшего Дальневосточным флотом адмирала. Открытое нападение Брунея на Са-равак теоретически было возможно, и все знали, что султан отправил своих эмиссаров выведать, как ликвидировать Белого раджу. Эта новость, конечно, лила воду на его мельницу и оправдывала превентивное нападение, однако, согласно международному праву и брунейским условиям его применения, уничтожение Хассима и его сторонников являлось внутренним делом независимой страны. Такое положение вещей исключало всякое иностранное вмешательство - по крайней мере, по мнению сэра Томаса Кокрейна, человека весьма рассудительного. Со своей стороны, Джеймс настаивал, что мятежников следует проучить. В конце концов, стремившийся ничего не упустить и в то же время не торопиться Кокрейн согласился патрулировать берега Саравака. Сам он командовал флагманским судном «Аженкур» в сопровождении флота, к которому присоединился и «Роялист» раджи.

— Этой демонстрацией силы мы намерены прежде всего воспрепятствовать пропаганде Омара Али и потрясти умы, - пояснил адмирал и поднес к губам рюмку виски, из-за своей страшной близорукости не заметив утонувшего в ней таракана.

— У в... - начал было Джеймс, скромно показав на рюмку.

— Ваши агенты, мистер Брук, сообщили, что султан мобилизует союзников, но уверены ли вы...

— Простите, сэр, у вас...

— ...что их наблюдения обоснованны?

В ожидании ответа сэр Томас Кокрейн сделал еще один небольшой глоток, и, наткнувшись губами на инородное тело, схватил его пальцами, поднес к глазам и выбросил, а затем велел принести новую рюмку. Подумаешь, невидаль.

— Кроме того, - продолжал Джеймс, - Омар Али приказал своим подданным возвести серьезные укрепления. Мы также знаем, что артиллерия состоит из множества батарей - знаменитые брунейские пушки - и что на службе в армии сейчас числится более пяти тысяч человек.

Адмирал поднял рюмку к глазам, дабы убедиться, что туда не попал какой-нибудь мусор.

— Мы нанесем простой контрольный визит в устье реки Бруней.

«Если уж он почуял запах пороха, то на полпути не остановится», - подумал Джеймс. Он знал о бурном прошлом старого шотландца, который, уйдя из флота после какого-то скандала, сражался за независимость Бразилии и Греции. Вернувшись в британские военно-морские силы, он стал автором секретного военного плана по уничтожению вражеских флотов и береговой защите.

— По виду и не скажешь, что знать.

— А должно быть видно?.. Взять, к примеру, сэра Томаса: он ведь тоже из знати, а больше похож на школьного учителя, да вдобавок и выпить не дурак.

— То совсем другое дело. А по этим должно быть видно. Я встречал знать на Яве. Что твои куколки, говорю тебе... Этим не чета ...

Марсовый выплюнул табак, второй матрос ничего не ответил, и оба продолжили наблюдать за роскошно одетыми особами, что приближались к лодке с царскими знаками отличия, готовившейся пристать к «Аженкуру». В этот ранний час над брунейским рейдом, где стоял на якоре английский флот, веял теплый ветерок. Поднявшиеся на борт трое эмиссаров передали Джеймсу послание неграмотного султана. Мистер Брук не должен обращать внимания на слухи. Если он согласится нанести визит его высочеству, пусть приблизится лишь с двумя маленькими лодками: проходить мимо батарей не позволяется ни одному другому судну. Джеймс быстро и небрежно сложил письмо - так снимают кожуру с банана. Слишком грубая хитрость. Речь у трех «дворян» плебейская, а их происхождение выдают ногти. Эти переодетые домашние слуги поначалу горячо, но все же неуверенно отпирались. Хотя их и разоблачили, сам поступок оставался оскорбительным надувательством. Возмущенный сэр Томас решил подняться по реке вместе со всем своим флотом.

У первой же излучины эскадра оказалась зажатой между размещенными со стратегическим расчетом огромными батареями. Едва англичане приблизились на тысячу ярдов, по ним открыли огонь.

— Хорошие пушки, да никудышные артиллеристы, - со смехом сказал Джеймс.

Поскольку неприятель целился слишком высоко, все снаряды падали позади кораблей. Британские орудия отвечали гораздо точнее, на берег неожиданно высадились bluejackets и redcoats, и растерявшийся враг, оставив оружие, бежал. Сам же Хаджи Семан проявил упрямство. Он возвел вдоль реки батарею, которую считал непобедимой, и, как только флот приблизился, открыл огонь по большим колесным фрегатам.

Люди не слышали друг друга из-за грохота канонады и ничего не видели за тучами пороха и дыма. Казалось, море вскипело. Ядра нанесли ущерб английскому флоту, и крушение «Флегетона» было, пожалуй, эффектным: на плаву от него остался лишь разделенный на отсеки остов. Стоявший на палубе «Аженкура» властный близорукий адмирал управлял хаосом, решая все вопросы с уверенностью Юпитера. Время от времени матрос подливал ему спиртного, которое в просторечии зовется «сиропом». Находившийся на борту «Роялиста» Джеймс хмелел от сражения, но волновался за свой корабль: одежда порвалась, волосы слиплись от пота, однако он готов был на все. Тем не менее, продвигаясь сквозь шквал артиллерийской стрельбы, британские войска сломили сопротивление и захватили тридцать девять пушек. Девятнадцать из них были отлиты из латуни в Брунее, но попадались и крупные испанские бомбарды тридцатого и сорокового калибра - изобилующие барочными украшениями причудливые машины смерти.

Джеймса вполне устраивало, что султан нарушил свой долг: его преступления оправдывали отмену ежегодного налога. После долгого хныканья и переговоров Омару Али пришлось-таки публично покаяться. Он должен был пасть ниц на могилах своих жертв и - что гораздо щекотливее - продиктовать, а затем добровольно подписать письмо к ее величеству с извинениями за то, что осмелился открыть стрельбу по ее знамени. В Брунее остались два фрегата, и англичане предупредили, что дальнейшие взаимоотношения будут зависеть от поведения его высочества. После умело инсценированной угрозы новой британской атаки Омар Али, разумеется, стал сговорчивее. Он подтвердил права Джеймса Брука на Саравак и уступил ему горнопромышленную монополию на обширную территорию. Можно было предвидеть, что особого труда не составит и передача Лабуана. В итоге раджа записал дворцовый переворот в свой актив, и хотя убийство его союзников вначале, похоже, навредило его репутации, она с лихвой восстановилась после победы над Омаром Али. Теперь Белый раджа как никогда стремился закрепить в глазах британского правительства эту репутацию.

Дурманящий аромат ренклода и источаемый лугами запах юной подмышки возвещали о скором конце лета. Ивы уже роняли мечевидные листья, напоминавшие перья, на маленькие пагоды Виндзорского парка.

В окна гостиной для аудиенций вместе с пением дроздов лился зеленый свет, слегка припудривая большой ковер с Эсфирью, парящей под потолком, откуда отплывала к Храму Добродетелей Катарина Брагантская[52]; и отделывая светлой каймой скульптуры на большом столе, за которым сидела Виктория. Не в силах оторваться от государственных дел, королева пригласила некоторых своих министров в Виндзор, где царственное семейство проводило лето.

— Мистер Брук упорно добивается признания Саравака Великобританией, - грустно сказал лорд Пальмерстон, - но я ответил ему, что правительство не готово к такому решению.

Королева сделала неопределенный жест и вытаращилась на Пальмерстона.

— Мы всегда можем сослаться на то, что верховная власть Брунея над Сараваком мешает нам ратифицировать какую бы то ни было независимость, - предположил граф Грей.

Молодая женщина разглаживала складки своего бледно-серого тафтяного платья. Она всегда носила большие кольца, которые ей не шли, но притягивали взгляды, и, как у всех, кто много играет с собаками, кисти ее были расширены у запястий.

— Надо поразмыслить над тем, способно ли положительное решение уравновесить нидерландскую аннексию Бали...

«Как только это пришло ей в голову? - Подумал граф Грей. - Она беспрестанно нас удивляет. Никогда не знаешь, что она выкинет. Непонятно, беременна ли она или просто так выглядит».

— Ваше величество полагает, что под этим углом можно рассматривать и аннексию Лабуана?

— Тогда мне пришлось бы проникнуть в замыслы мистера Брука, хотя они часто кажутся неясными и противоречивыми.

— Предложив защиту от пиратства, британское правительство, очевидно, может потребовать взамен полную и окончательную власть и право собственности на остров Лабуан для вашего величества, наследников и преемников. Агент Джеймса Брука мистер Уайз утверждает, что каменноугольные месторождения Лабуана отодвинули бы на второй план предложенные султаном горнопромышленные концессии.

Королева вначале ничего не ответила, изучила несколько разбросанных на столе документов, а затем как бы про себя пробормотала:

— Главное для нас - ни в коем случае не выносить решения о положении раджа и мистера Брука... но при этом, естественно, продолжать защищать их позиции, несмотря на притязания Нидерландов.

Лорд Пальмерстон задумался. Его точеный рот, подбородок и горизонтально перерезанные уголками воротника седые бакенбарды свидетельствовали о решительном характере.

— А если пожаловать мистеру Бруку титул генерального консула при султане и независимых вождях Борнео? Разумеется, с ежегодным окладом. Тогда мы могли бы заставить его подписать гарантийный акт о территориальной целостности Брунея...

— ...которым султан и так распоряжается лишь с разрешения Великобритании, - без тени улыбки закончила королева. - Отличная идея, господин министр.

Лорд Пальмерстон поклонился.

— Мистер Уайз сообщил мне, что Джеймс Брук надеется в скором времени побывать в Англии.

Толстые щеки Виктории обвисли еще сильнее.

— Ясно... Видимо, чтобы пожать лавры. Это вполне естественно. Вы читали его книгу?

Джеймс передал Кеппелу свои дневники, которые вел долгие годы, и тот вызвался опубликовать отрывки из них в своем рассказе об экспедиции «Дидоны». Самому Джеймсу прекрасно удавалось излагать факты с субъективной точки зрения, зависевшей от настроения. Он их преуменьшал либо преувеличивал, и мысли нередко опережались Длинными строками. Опубликованный в 1846 году «Дневник» Джеймса Брука не оставил ни одного читателя безразличным или равнодушным. Одни считали раджу благородным паладином, а другие бледнели, представляя несущиеся по багровым от крови рекам обезглавленные тела и отрубленные головы.

В глубине души Пальмерстона интересовало, какого мнения о «Дневнике» Виктория. Позолоченного циферблата как раз прозвонивших четыре часов коснулся солнечный луч.

— Все, - сказала королева и встала, давая понять министрам, что аудиенция окончена.

Когда оба спускались по большой лестнице, граф Грей остановился под трофеями, словно придававшими его словам категоричности:

— Мистеру Бруку следовало бы знать, что настоящий джентльмен любой ценой избегает осложнений.

Пальмерстон покачал головой.

— Порой я думаю, что осложнения, наоборот, подпитывают мистера Брука: так из перегноя вырастают грибы.

24 декабря капитан Манди поднял над Лабуа-ном «Юнион-Джек». Омар Али не отказался бы от какого-нибудь вознаграждения, но ему холодно объяснили, что Лабуан - это цена за прощение королевы. Договор о передаче был короток и поразительно односторонен. Что касается султана, он был не в состоянии спорить: монарх не только понес наказание за то, что обстрелял знамена Виктории, но и страдал раком ротовой полости, придававшим ему крайне жуткий вид.

У воздуха изменился вкус, а главное - изменился сам дух: на смену миру Джейн Остин пришел мир Теккерея. С тех пор как графит теней посыпали мелом яркие газовые лампы, иным стало даже освещение. Однако в тот вечер свет стеклянных колпаков заливал зал молочным абсентом, который лишал стоявшие в больших фарфоровых вазах торнеливые букеты тех шелковистых отблесков, что так часто по ним пробегали. Сквозь латунные решетки с вырезами в форме ромашек горячо дышали калориферы, запахи были благопристойные, хотя и непростые, и собравшаяся в гостиных Гановер-Сквэр-Мэншн многочисленная, но избранная публика слушала лекцию Джеймса Брука о даякской цивилизации.

Благодаря публикации «Дневника» Джеймс стал заметной фигурой. Лондон подготовил восторженный прием мистеру Бруку, генеральному консулу Борнео, и правительство ее величества из пожаловало ему вдобавок титул губернатора Лабуана с ежегодным окладом две тысячи фунтов стерлингов. Как раджа он пользовался колоссальным, пусть и абстрактным авторитетом некоего мифического персонажа. Впрочем, королева пожаловала титул Великого Командора Ордена Бани вовсе не радже, а мистеру Бруку, и, пригласив его в Виндзор, представила королевскому семейству: принц Альберт буквально засыпал его вопросами. Оксфордский университет присвоил Джеймсу звание доктора honoris causa, а Сити назвал своим почетным гражданином и устроил ему банкет в Гилдхолле. Джеймс стал также почетным членом «Атенеума» - его разрывали на части.

За лекцией последовал прием. В публике преобладали осенние краски - светлыми оставались лишь лица, манишки да перчатки. Палантины из меха выдры и кашемировые шали с жадностью губок поглощали свет. Порой среди телесного гипса влажным и словно искусственным блеском внезапно вспыхивали женские глаза. Сталкивались каркасы кринолинов, и в непрестанной суматохе под непрестанные извинения разрывались каблуками ботинок воланы.

Джеймса забрасывали, осаждали вопросами, и он отвечал, будто под чью-то загадочную диктовку, улыбался и пожимал руки, едва успев поцеловать сестер и обменяться парой слов со старыми друзьями. Он с изумлением увидел сэра Сэмюэла Джорджа Бонэма, который вернулся в Европу и вместе с супругой, выше его на пятнадцать сантиметров, но моложе на тридцать лет, решил прийти послушать Джеймса в память о прекрасных сингапурских днях. Слова и фразы сбивались в запутанный клубок: «Все болеют малярией... Они неимоверно жестоки... Герцогиня по-прежнему в трауре... Девятипроцентные акции... Но не для таких же туалетов!.. Пауки величиной с кулак... Это исключительное право нашего правительства... Плавание длится месяцами!.. Но к жаре привыкаешь... Если бы система разработки была хорошо продумана... Никакого сравнения!.. С пучком маргариток на боку...»

— Один месяц в Сараваке равен одному году в Индии, а один год в Индии - десяти в Англии, - изрек Джеймс, когда к нему подошел епископ Винчестерский вместе с высокой мертвенно-бледной девушкой в черной бархатной шляпке - мисс Анджелой Бердетт-Кауттс.

Епископ похвалил весьма познавательную лекцию, но ограничился светскими любезностями. Баронесса была непосредственнее:

— Полагаю, мы все с удовольствием послушали бы рассказ о миссиях. Разве в Сараваке их нет?

Нет, и Джеймс признался, что никогда об этом не думал. Тогда она подошла к нему вплотную и стала рассуждать о просветительском влиянии христианизации, которая могла бы навсегда искоренить пиратство и охоту за головами, не говоря уж об открытии широкого поля для филантропической деятельности.

Она импровизировала, и в ее речах раджа отметил возвышенный ум, большую выдержку и даже искусство убеждения. Он вдруг представил себе, что приход Англиканской церкви мог бы при случае облегчить дипломатические отношения и, главное, узаконение раджа. К тому же мисс Анджела Бердетт-Кауттс давала понять, что стремится оздоровить саравакскую экономику.

— Я подумаю над этим, мадам, обещаю вам.

— Очень хорошо, мистер Брук. В любом случае вы напишете мне об этом, договорились?

Она слегка кивнула, и Джеймс смог рассмотреть у нее на затылке ленточки бархатной шляпки. «Эмма неправа в том, что духовенство недолюбливает мисс Букварь, - подумал он, наблюдая за епископом, который следовал за баронессой, согнувшись под прямым утлом. - Впрочем...» Он не успел закончить мысль, так как штурм возобновился с удвоенной силой. Джеймс был средоточием звездообразно расходившихся во все стороны фраз. Гомон усиливался. Словно подчиняясь загадочным приливам и отливам, составлялись и распадались разреженные либо плотные, усталые, но беспокойные группки. Ощутив пристальный взгляд, Джеймс повернулся и заметил молодую старую деву в темно-фиолетовой шотландке - Берил.

Она носила очки в золотой оправе, и ее глаза напоминали две оправленные драгоценности, но взгляд был прежний - чистота молодого плюща под дождем, изумрудный огонь: что-то поднималось из глубины души и излучалось через глаза. Он хотел подойти к ней и поблагодарить за то, что приехала в Лондон его послушать, но толпа увлекла его в другую сторону. Напрасно Джеймс пытался проложить себе дорогу между кринолинами - он лишь отдалялся от нее и под конец заметил, как она стала совсем маленькой и затерялась в потоке гостей. Он поднял руку и улыбнулся в тот самый миг, когда она с улыбкой подняла свою. Две одинаковые улыбки, два одновременных жеста, два имевших один и тот же смысл знака в двух разных, возможно, противоположных концах зала - краткий миг полного соответствия, последний образ, их единственная, их истинная встреча перед пожизненной разлукой.

IV

Рентап

Диким огнем светились чайного цвета глаза, а на туго обвязанный алым тюрбаном лоб двумя гневными складками поднимались тонкие и прямолинейные, похожие на женские, брови. Лицо было светлое и широкое, с грубыми чертами - равнина меж кабаньими рылами с проколотыми ушами, что наделяли даром неуязвимости. Мужчине, наверное, было лет тридцать, смуглый торс, на котором не проступал ни единый мускул, наискось пересекала красная повязка, и при этом вся фигура излучала грозную силу. Свисавшие длинными прядями волосы побежденных врагов покрывали стоящий рядом на китайском ковре прямоугольный щит - военный трофей, где под слоем грязи прятались пионы и фениксы.

На его призыв откликнулись все непокорные племена, и речи Рентапа - скрангского вождя, чье имя означало «удар», «толчок», «потрясение», - ожидали несколько тысяч сидевших на поляне воинов. Он был невероятно знаменит, о его страшных подвигах слагались легенды.

Надо лбами каянов в рубахах из древесной коры развевались длинные перья кеньяланга, ведающей войной священной птицы калао, и кутались в огромные накидки из шкур диких кошек батанг-лупарцы в боевой раскраске. Скрангские и сарибасские ибаны украсили свои латы чешуей джевалата, на их саблях покачивались султанами скальпы. Келабитцы с заслонявшими лица рваными челками были почти голые - они прятали под браслетами лишь руки, тогда как на латунных венцах катибасцев дрожали кремовые перья аргусов. Будто жуки-златки, светились серамбаусцы: смешанная с сажей татуировок золотая пыль придавала блеск розеткам - символам доблести, куда опускались ожерелья из больших голубых жемчужин и человеческих зубов. Были там и молодые воины с лицами гладкими, как стеатит, а также увешанные амулетами «забытые смертью» маги. Несколько человек были одноглазы, и почти все - изборождены страшными шрамами. Некоторые украсили себя трофеями, на малайскую парчу или изорванные китайские шелка каскадом обрушивались большие серебряные талеры и голландские флорины.

Наконец Рентап заговорил, и, заглушая хор бесчисленных цикад, голос его прокатился по джунглям, точно гром.

— О доблестные вожди, о обильный годами и славой почтенный Линггир, о воины, люди с верховьев и люди с низовьев, вот мы и принесли в жертву свиней и обменялись магическими кувшинами - залогом наших взаимных клятв. Мы полагали, что избавились от Белого раджи, но он вернулся из своей далекой страны, и нам известно, что он готовится к нападению. Мы давно уже ждали какой-нибудь крупной операции, но Белый раджа неудачно выбрал время, ведь скоро месяц Рамадан, и послушные законам ислама малайцы не станут его поддерживать. О воины с верховьев и воины с низовьев, принесем же еще раз жертвы духам леса и предкам, помолимся великому Сенгалану об успехе в бою и станцуем для укрепления мужества.

Праздник объединения и обряды продолжались четыре дня. Тем временем Рентап разработал стратегический план. Для Джеймса Брука он был грозным противником, не похожим на тех, с кем он сталкивался прежде, и борьба могла затянуться надолго. Войска раджи регулярно сжигали «Праздничный плод» и «Небесный столп» - возведенные пиратами в джунглях непрочные опорные пункты с возвышенными названиями, однако налеты на земледельческие деревни не прекращались. К тому же пираты любили курсировать по рекам - очень древняя практика - или сидеть в засаде у берега, в спрятанных под ниспадающей растительностью лодках.

Согласно переписи населения, в Кучинге насчитывалось восемь тысяч жителей. Хотя город с пригородами состоял в основном из бараков и соломенных хижин, он был уже не только местом обмена и торга, но и живым ядром, центром иммиграции. С Малабара прибывали первые индийские рабочие, которые строили голубевшую в глубине двора маленькую деревянную мечеть. В Саравак въехали несколько тысяч находившихся под нидерландским протекторатом самбасских китайцев, и многие из них обосновались в Кучинге, куда хлынули также древние малайские племена из Сантубонга: здесь они находились в большей безопасности. Между тем европейская община тоже пополнилась несколькими вновь прибывшими.

Публикация книги Кеппела и «Дневника» привлекла внимание молодого Спенсера Сент-Джона, отец которого, друг лорда Пальмерстона, был осведомлен о делах раджа благодаря Уайзу. Именно Уайз посоветовал радже нанять секретарем этого мальчика, который проявлял живой интерес к судьбам Борнео и даже напечатал несколько статей на данную тему. Впоследствии Спенсер Сент-Джон, живя по соседству с раджей, смог значительно пополнить свои сведения и оставил о нем бесценные воспоминания. Он был хорошим психологом и наблюдателем, но отличался удивительной способностью к игнорированию - одной из составляющих британского комфорта. Начисто лишенный чувства юмора, он нарисовал довольно условный портрет человека, стоящего выше всяких условностей.

Кадры омолодились, и среди новых саравакских чиновников оказался, в частности, Чарльз Грант, чья сестра Энни в 1856 году вышла замуж за капитана Брука. Через две недели после возвращения раджи капитан Джон Брук Джонсон направился в Кучинг и по дороге встретил в Сингапуре своего брата Чарльза, который собирался вернуться на время в Англию. Капитан ушел из армии и теперь служил адъютантом при своем дяде, назвавшись в его честь Джеймсом Бруком Бруком. Молодой человек, которого сразу же начали считать его наследником и преемником[55], всех пленял своим обаянием. Он походил на дядю, но был не так резок, хотя возможно, более горяч. При радже он находился четырнадцать лет - вплоть до их разрыва.

В Лондоне мисс Букварь оказала давление на Общество по распространению Евангелия в зарубежных странах и выудила средства на пятилетнее содержание миссии. Правление общества представило к назначению преподобного Фрэнсиса Макдугалла, шотландца.

Джеймс терпеть не мог миссионеров вообще и британских - в частности, его больше привлекала мысль об американском евангелисте. Тем не менее, пришлось смириться.

— Увы, Сент-Джон, что остается делать? Я должен испить эту чашу до дна, но по-прежнему теряюсь в догадках, в каком виде она предстанет...

Результат был и вовсе неожиданным. Однажды в полдень, когда синеватое, бесконечно печальное небо обдавало жарким дыханием землю, прибыл великан с развевавшейся по бокам огромной бородой. Он был весел и вещал громовым басом, а сопровождала его весьма тщедушная серенькая особа: черные глазки и заостренный нос придавали ей сходство с мышью. Такой была супружеская чета Макдугаллов.

Когда Фрэнсис Макдугалл познакомился с мисс Гарриетт Баньон, решившей для себя, что выйдет только за церковнослужителя, он был еще хирургом. Малопривлекательной женщине удалось разжечь во Фрэнсисе достаточно страсти, чтобы он согласился изучить теологию и стать пастором. Когда мужу одновременно предложили престижную должность в Библиотеке Британского музея и пост миссионера на Борнео, выбор за него сделала Гарриетт. Подумать только: Борнео в 1848 году!

— Вот как я себе это представляю: немедленно создать диспансер - ведь у вас нет больницы? Ну а желающие изучать закон Божий смогут добровольно приходить со вторника по четверг, с шестнадцати до восемнадцати часов.

После каждой ее фразы преподобный отец ударял себя ладонью по ляжке, дабы придать словам жены больше веса.

Затем мышь весьма решительным тоном пропищала, что откроет в Кошачьем городе начальную школу.

— Один класс для взрослых, другой - для детей. Они будут учиться читать и выводить буквы. Этого вполне достаточно, ведь считать здесь умеют все.

«Кроме раджи», - подумал Кримбл.

— Мне очень жаль, но пасторский домик еще не достроен. Возможно, вы согласитесь временно поселиться на верхнем этаже здания суда?

Они с неописуемой поспешностью приняли предложение раджи и тотчас поселились в этом импровизированном жилище священника, переговариваясь и жестикулируя посреди своих скромных пожитков.

— Знаете, Коллинз, - сказал Джеймс, не отрывая взгляд от письма Темплеру, - я нисколько не удивлюсь, если в гневе преподобный отец бранится. И я уверен, что сама она умеет свистеть.

— Ну разумеется, раджа, все мыши умеют свистеть, это хорошо известно. Жаль, что нас покинул Вестерманн, не то бы он это подтвердил, сверившись с облаками.

Онемевший от изумления Спенсер Сент-Джон растерянно уставился на него голубыми фарфоровыми глазами.

Джеймс умел пересматривать свои суждения и даже свои предрассудки. Ему понадобилось всего несколько недель, чтобы по достоинству оценить Макдугалла - прямодушного человека, хорошего хирурга, сомнительного пастора, но готового к любым испытаниям врача. Раджа назначил его гражданским судьей и наделил юридическими полномочиями для разрешения вопросов с европейцами. Вскоре уже казалось, будто Макдугаллы жили в Кучинге всегда, и Гарриетт с поразительной регулярностью рожала сереньких младенцев, которых испещряли красными точками москиты, после чего малютки умирали. Мыши чрезвычайно плодовиты; эта, во всяком случае, была особенно настойчивой.

В отсутствие Джеймса скрангцы и сарибасцы совершали грозные набеги на подчиненные правительству населенные пункты, а затем, совместно с другими пиратскими племенами, опустошали побережья, включая брунейское, досматривали корабли и истребляли экипажи. Поскольку в первое полугодие было убито или захвачено более пятисот подданных султана, Бруней решил, что на сей раз наносимый торговле вред превосходит выгоды от рабовладения, и напомнил радже про обещанную британскую помощь. Вернувшись в Кучинг, Джеймс обнаружил там целый перечень учиненных сарибасцами зверств: Сент-Джон кропотливо составил этот список разоренных деревень, уничтоженных урожаев и покалеченных жителей. Ходили слухи, что собирает племена Рентап, провозгласивший себя единовластным правителем Саравака. Также говорилось, что, восстановив свое влияние в Брунее, Макота попытается вступить в сговор с сарибасцами. Настало время для решительных действий.

Вечером 24 июля 1849 года, оставив «Альбатрос» в Кучинге, в устье Моратабаса собрались «Немезида», «Роялист» и еще восемь подхваченных ночным приливом британских судов. Вместе с Бруком Бруком и Грантом раджа находился на своей военной праху «Раджа Сингх», а всей экспедицией командовал капитан Фарквер на борту миноносца «Немезида». К ним должны были присоединиться более ста вооруженных праху, многие из которых принадлежали дату, предпочитавшим сражаться за раджу, нежели платить ему дань.

Правительственные даяки делали вид, будто сталкивают лодки друг с другом, и приветствовали громкими криками прибытие каждой новой праху: «Черный орел»... «Тигр»... «Большой змей»... «Малый змей»... «Лягушка»... «Аллигатор»... и множество других...

Возбуждение сменялось многочасовым напряженным ожиданием, когда тишину нарушали только далекий крик ночной птицы, одинокий звук гонга или удар весел. Порой в ночи слышались монотонные суры Корана: вопреки ожиданиям Рентапа, малайцы все же примкнули к Белому радже.

Когда утром флот соединился на Калаке, а люди рубили дрова для «Немезиды», пришло известие, что из Сунгаи-Сарибас вышел и поднялся вдоль берега к устью Реджанга большой бала из девяноста девяти военных банконгов. Это изменило планы Фарквера и Джеймса, рассчитывавших столкнуться с врагом у Кановита. Они решили перекрыть путь бала, загородив эскадрами Калаку. Тем не менее, одна за другой стремительно поступали противоречивые сводки, и тогда огромный колесный пароход «Немезида» отправился на разведку к Серикеи, куда, по слухам, собирались ударить скрангские ибаны. Молодым офицерам не терпелось вступить в бой, и они добились от Джеймса броска к устью Сарибаса, однако, не зная о планах неприятеля, опасались засады. Вечером 31 июля, когда Сент-Джон, Брук Брук и некоторые другие возвращались на борт после неудачной охоты на кабана, их быстро обогнал разведывательный катер:

— Они идут!

Волнение и суматоха. Животный страх и жажда крови. Как и предполагалось, эскадра спустилась по течению и выстроилась в оборонительную линию. С наступлением темноты Фарквер запустил ракету, дабы предупредить доверенную капитану Уоллиджу «Немезиду». Ответа не последовало. Когда запустили вторую, со стороны моря послышался далекий пушечный выстрел миноносца, и тотчас откликнулся весь флот. Несколько минут стояла мертвая тишина. Наконец, раздался плеск воды. Затем вдруг в темноте грянул многотысячный хор дикарей. То был затяжной клич, неслыханный, утробный крик, который разносился ветром вверх и вниз по течению. Казалось, будто он порожден морем и ночью, исходит из бездонных пропастей и обрушивается с небесного свода. Он входил в уши, рты и кровь тех, кто его слышал, растекаясь, как вода. Затем из-за большой облачной гряды вышла луна, и все увидели темную линию, которая двигалась от моря к реке: колышущаяся гусеница словно танцевала в такт пению, а на хребте у нее поблескивали копья и отсвечивали щиты.

— К оружию!

Навстречу бале двинулись войска раджи, и четыре часа кряду ночную тьму оскверняли залпы тяжелых артиллерийских орудий, лай мушкетов, свист ракет и крики бойцов.

На носу банконга выделялся акварельным силуэтом на бледно-жемчужном рассветном небе Рентап, который пересчитывал правительственные суда:

— Мы не можем прорвать заграждение единым фронтом. Спустимся до Сарибаса и доберемся через пороги до Криана, чтобы неожиданно напасть на противника с тыла. Тогда-то и посмотрим, сумеет ли Белый раджа довести дело до конца.

Флот Рентапа взял курс на юг, как вдруг, на уровне банок Батанг-Мару, столкнулся нос к носу с дотоле скрываемой подъемом местности «Немезидой». Пароходов не видел раньше ни один из пиратов, и громадина привела их в замешательство. По шеренгам прокатился нерешительный ропот. Рентап тотчас взял себя в руки. Он крепче стянул тюрбан и закрепил саблю:

— Смелей, люди с верховьев! Смелей, люди с низовьев! Это просто военная хитрость Белого раджи. Вперед!

Его слова потонули в грохоте пальбы из пушек 32-го калибра: праху опрокинулась, в воду посыпались люди. В воздух взлетели, а затем упали в море похожие на марионеток расчлененные тела, деревянные букеты, бамбуковые снопы и отвратительные ошметки. Нескольким пиратам удалось добраться до берега, и, побросав свои лодки, они убежали в джунгли. Однако большинство не хотели признавать себя побежденными. Видя, что «Немезида» стоит неподвижно, старик Линггир направил против нее небольшую эскадру из семнадцати праху. Как только пираты подошли на пятьсот ярдов, миноносец двинулся на них, раздавливая лодки и тела, обезглавливая своими лопастями прыгавших в воду. Река побагровела.

С зажатыми в зубах саблями Рентап и его люди попытались атаковать «Немезиду» вплавь, но bluejackets расстреливали их в упор, а малайские матросы добивали дубинами. От сильного удара Рентап потерял сознание. Он почувствовал, что тонет, затем поднялся на поверхность, и его унесло течением. Потом он вдруг поплыл, добрался до берега и, шатаясь, побрел меж деревьями.

После побоища при Батанг-Мару море и песчаные берега были усеяны трупами, чернеющими окровавленными конечностями, внутренностями и обломками. Пираты потеряли весь свой флот и больше тысячи воинов, тогда как из правительственных даяков погибли только двое и ни один англичанин не был даже ранен. Силы оказались слишком неравными.

Последующие дни были посвящены погоне за побежденными, а тем временем оставленное добро жадно расхищали туземные союзники раджи. Жестокостью отличались обе стороны, но запуганные пиратами деревенские жители встречали солдат раджи как освободителей.

Некоторые деморализованные племена сдались в плен или, по крайней мере, на время прекратили набеги, которые к тому же больше никогда не приобретут такого размаха, как до битвы при Батанг-Мару. Вышедший из нее невредимым старик Линггир спустя пару недель умер от тромбоза. Проиграв первый раунд, Рентап удалился в джунгли и ждал подходящего момента для реванша. Что же касается победы Джеймса, она имела последствия, которых никто не мог предвидеть, - пример нелепого расхождения, порой возникающего между поступками и судьбами.

Военные походы доказали необходимость сети укреплений, символизирующей присутствие правительства на определенном географическом участке. И хотя ее строительство было завершено лишь при втором радже, началось оно сразу же после Батанг-Мару. Джеймс спешно отправил своих помощников на Реджанг, дабы заложить близ Кановита форт Батанг - надежное укрепление, позволявшее предотвращать любые подозрительные перемещения сарибасцев. Тем временем сгустились тучи на другой стороне горизонта.

В конце концов, Джеймс неохотно позволил учредить общество, получившее пятилетнюю монополию на опиум и олово. В обмен на годовое вознаграждение в размере двух тысяч пятисот фунтов стерлингов концессия была передана торговому дому «Мелвилл и Стрит». Это вовсе не отвечало ожиданиям Уайза, и он лишь обрел новый источник страданий. Не в силах разобрать встречавшиеся в письмах раджи к Темплеру имена собственные, один из служащих последнего переслал всю переписку мистеру Уайзу. Тот обнаружил в ней столь нелестные выпады в свой адрес и так разительно противоречившие излагаемым устно раджей принципы, что счел себя вправе нарушить лояльность. Взяв ссуду, Уайз основал «Компанию Восточного архипелага» и стал ее генеральным директором: в течение тридцати лет она должна была обеспечивать горнопромышленную разработку Саравака и Лабуана. Лабуан был сущей бедой и рассадником малярии. Там не было позволяющих перевозить руду дорог, а и так убыточная «Компания Восточного архипелага» не располагала средствами для их строительства. Правда, транспортировать было особо нечего: наружный слой уже успел снять кабатчик и обладатель горнопромышленной лицензии сроком на два года Уильям Майлз. Невозможно было прояснить путаницу со всеми этими лицензиями и концессиями - в темной истории с углем ясным оставалось лишь его отсутствие. Ну а недостаток денег не позволял даже мечтать о глубинной разработке. Также не хватало самых элементарных удобств. Редкая рабочая сила порой сводилась к нескольким бежавшим из Брунея рабам. Они грызлись целыми днями, раздавливая насосавшихся крови москитов.

Когда «Мелвилл и Стрит» был объявлен банкротом, Джеймс язвительно упрекнул Уайза в потере вложенных туда средств. И без того весьма уязвленный Уайз ответил, что оправдываться ему не в чем. Рассерженный Джеймс, сославшись на плохое руководство и неудовлетворительную доходность, отстранил Уайза от управления арендой, концессиями и разработкой оловянных рудников в Сараваке. Раджа потребовал объявить фирму несостоятельной и ликвидировать ее. Уайз заартачился, и Джеймс резко пошел на разрыв. Но прибыльнее олово от этого не стало: скверные условия берегового сообщения и политические потрясения в Азии приводили к отсутствию сбыта. Хотя всякие отношения между ними отныне прекратились, это не означало, что Уайз забыл о Белом радже. Он много и с негодованием о нем думал.

— У моего дяди талант наживать себе врагов, - сказал Брук Брук, коснувшись шара из слоновой кости, после чего тот стукнулся о борт бильярда.

— Чечак, - упредив Сент-Джона, быстро подтвердил чечак.

— По-моему, опаснее всего Уайз с его житейской сметкой и связями. Но не будем забывать и о Вернее, который изображает из себя жертву раджи, тем более что вполне хватает верящих этому Дураков.

— Я понимаю, что он озлоблен и неудовлетворен, - задумчиво глядя на канифоль, сказал преподобный отец Макдугалл. - Тем не менее, он груб, алчен, беспринципен...

— И развратен, - со смехом добавил Брук Брук. - Ваш ход, Сент-Джон...

Роберт Берне называл себя внуком шотландского поэта и, возможно, действительно им был. Два года назад он обосновался в еще не присоединенной к Сараваку области Бинтулу. Главной целью его путешествия было изучить коммерческие возможности на этих еще не захваченных европейцами территориях, однако раджа планировал их аннексию и считал, что они уже находятся под его влиянием. Джеймс постарался сорвать эту поездку и обратился к местным вождям с уведомлением, выражавшим безжалостный абсолютизм и равносильным смертному приговору для Бернса как бизнесмена. После нескольких неудачных обходных маневров Берне отправился прозябать на Лабуане, ведя торговлю с мелкими аферистами, чья штаб-квартира располагалась в кабаке Уильяма Майлза. Все знали, что Роберт Берне, Майлз и некоторые другие плетут против раджи козни.

— Не такие уж они беспомощные, как может показаться, - сказал Сент-Джон.

— Полноте!

— Ну да, Юму не удалось протащить в Парламент сокращение лабуанского бюджета, но он не угомонится, пока не добьется другого, возможно, гораздо худшего...

— Я знаю Юма, - сказал Брук Брук, - идеи у него невероятные, но всегда навязчивые.

Когда Палату общин призвали вотировать сумму в девять тысяч восемьсот двадцать семь фунтов стерлингов для лабуанского бюджета, представитель Монтроза в Парламенте мистер Джозеф Юм устроил обструкцию: ему показалось, что трех тысяч более чем достаточно. Премьер-министр отверг его предложение, но Юм упорствовал. Бывший служащий Ост-Индской компании, в котором сочетались ужас перед расходами с подозрениями в коррупционных махинациях и неотступной мыслью о, возможно, совершаемых в отношении туземцев злоупотреблениях, Юм сумел сколотить клику, чьим пропагандистом вскоре стал Уайз. Он выдумал целый изобилующий оскорбительными намеками детективный роман о Белом радже и пересказывал его каждому встречному.

— Не вижу никакой связи между Юмом и теми отбросами, что забредают в кабак Уильяма Майлза, - старательно целясь в шар, сказал преподобный отец.

— Генри Уайз - только и всего.

— Да, моя дорогая, крестцовый нерв!.. Вот так история, правда? Не считая, конечно, причины, которую я вам только что изложила. Мисс Йетс? Каждый день, если только нет дождя, она проходит мимо моего окна. Никакого шика или блеска... Она не смогла бы стать блистательной рани. Похоже, она переводит в свое удовольствие Вергилия и Ювенала - глупости, право-слово... Точь-в-точь как пишущая биографию раджи старая мисс Гертруда Джейкоб. Ну и затея! Через сто лет никто о нем и не вспомнит. Не забыть позвать Гибсона полюбоваться моим ландышевым венком. На чем я остановилась? Ах да, Джеймс Брук... Кто знает, чем кончится скандал! Ведь на сей раз это дело общественное - поважнее, чем тайные недуги или скрытая распущенность. Я бы могла рассказать кучу подробностей такого рода! Но речь не об этом. Разумеется, вы знаете, что друг мистера Юма, некий полковник Томпсон, (кстати, говорят, У него дурная болезнь) выступил в Парламенте с обличением зверств сэра Джеймса Брука. Якобы он подвергал островитян жестокостям под предлогом борьбы с пиратством, которого в действительности не существует, - как и мнимой охоты за головами. С тех пор, как мадмуазель Лефран решила узнать, какая погода в аду, больше некому вышивать кофты. Словом, моя дорогая, там творились ужасы. Наверное, массовые изнасилования -пищи для фантазии хватит на весь день. В общем, как я могла убедиться, поехав на прошлой неделе в Лондон по поводу шубы, отголоски Батанг-Мару вызвали страшное возбуждение в парламентских и журналистских кругах. Но вернемся к книге Кеппела и, самое главное, к публикации капитаном Манди «Дневников» сэра Джеймса, - ведь я хочу, чтобы муфта была подобрана идеально. В конце концов, Гладстон решил провести расследование и установить истину. Он составил - видите, как хорошо я осведомлена, - очень подробный вопросник, на который частным образом, но от лица раджи ответил мистер Спенсер Сент-Джон. Ему здорово пригодился перечень пиратских зверств. Однако общественное мнение и не думает успокаиваться: скандал обострился после поднятой в Парламенте дискуссии о наградах за определенные морские операции и некой «расчетной таблице» голов. Само собой, вражеских. Вы меня слушаете? Либералы и радикалы пронзительно вопят, им хором подпевает юмовская клика. Тем не менее, Фарквер и его экипаж разделили между собой двадцать тысяч семьсот фунтов стерлингов за истребление туземцев при Батанг-Мару. Поверьте, моя дорогая, за этим еще последует целый ряд досадных неожиданностей. Но постойте, я велю принести шоколада.

Сплетница зашевелилась в кресле и дернула звонок.

Развернутая в Великобритании и Сетлментсе кампания против Джеймса приобрела гигантские масштабы: сформировались различные фракции, а Лондонское общество мира и Общество защиты аборигенов обвиняли раджу в истреблении островитян, точно дичи. Ну а вдохновляемые одна другой статьи в прессе почти все страдали излишней эмоциональностью. Джеймс должен был послужить козлом отпущения для нечистой совести викторианских обывателей. Кроме того, разве сам Белый раджа не говорил, что в виновном обществе риску подвержен даже невинный и что в стае трудно отличить безобидных птиц от вредных? Это слегка напоминало фразу: «Убивайте всех, Бог узнает своих».

Весть о скандале настигла Джеймса в Сингапуре, хлестнув резко, со всего размаха: пресса возвысила свой голос, когда его здоровье уже изрядно пошатнулось. Обсуждались не только награды за каждую голову - тревожная параллель с обычаем пеньямун - или стычка при Батанг-Мару. Высказывались сомнения и в честности раджи, которого обвиняли в использовании своей должности в корыстных целях. Диалог глухих велся жестко и язвительно. Юм и его клика упорствовали, но требование об учреждении королевской следственной комиссии было отвергнуто. При этом Пальмерстон хотел продемонстрировать неизменное доверие правительства к сэру Джеймсу Бруку. Подобные жесты, как правило, означают, что доверие уже сильно подорвано. По правде говоря, всю оставшуюся жизнь Джеймса сохранялась неловкость. Пальмерстону все же удалось отправить его с дипломатической миссией в Сиам, с целью подготовить условия коммерческого договора. Поручение было деликатное: первые шаги уже оказались скомпрометированы различными недоразумениями.

Раджа покинул Сингапур на борту «Сфинкса», который 9 августа вошел в устье Менам-Чао-Пиа.

Целый лес игл под напором облаков - покрытые золотой фольгой фантастические сталагмиты, осколки зеркал, обломки фарфора, и золото, золото, золото... Ярко-красные демоны в синих масках, мерцающие гарпии и увенчанные тиарами драконы бдели над расцвеченными перламутровыми лестницами и колоннами, каждая грань которых множила башенки, множила небеса, множила весь мир.

Джеймс и его спутники никогда не видели такого изобилия: кое-кто из них бывал в Индии - серовато-желтой под небом цвета окиси меди, но здесь все было золотым, за исключением нефритовых каналов. Они пересекали Бангкок во всех направлениях, извиваясь, подобно ужам, среди садов и домов со вздернутыми крышами или вытягиваясь по прямой меж зубчатыми стенами и пагодами со звеневшими на ветру бесчисленными золотыми колокольчиками. Каналы были запружены лодками - полумесяцами выгибались роскошные, украшенные скульптурами сказочных зверей гондолы, а плоские шлюпки ломились от фруктов и тыкв, трав и ароматов, головок чеснока и черной от мух рыбы, капусты и огромных лотосовых букетов. На одних барках жарили мясо и варили супы, а на других дули в трубы, возвещая о своем прибытии, мясники с пугающими лицами.

Бангкок встретил британский корабль с недоверием, но после осторожных переговоров условились, что раджа - или, точнее, консул - сможет высадиться на берег и что его примет в специально воздвигнутом павильоне пракланг: его величество Рама III был болен и никого не принимал.

Охрана в белых чулках провела англичан в павильон. Полулежавший на диване пракланг оказался страдавшим водянкой стариком, который скрывал свою тучность под золочеными тканями. Его окружали шкатулки с бетелем, плевательницы, трубки, чашки, придворные, ползавшие перед ним на четвереньках слуги... ну и прочие аксессуары. Он указал визитерам на стулья в левом углу павильона, подчеркнув их более низкое положение. Это был не Бат с его хорошими манерами. Нарушая уничижительный этикет пракланга, Джеймс шагнул прямо к премьер-министру и пожал ему руку, а затем схватил один из стульев и поставил его напротив. Спутники Джеймса последовали его примеру. Его превосходительство с трудом сохранил видимость спокойствия.

Встреча не имела успеха и даже приняла столь опасный оборот, что все последующие переговоры пришлось вести письменно. Впрочем, они тоже не были плодотворными. Джеймс встал в надменную позу, сиамцы ответили на это высокомерием, а Рама III и его министры выступили против договора. Британским купцам, утверждали они, никогда не мешали исповедовать их религию; налагаемые на их торговую деятельность ограничения совершенно оправданны; права на жительство и собственность должны строго регламентироваться; создание консульства или какого-либо экстерриториального анклава абсолютно бесполезно; к тому же поведение англичан в Сиаме оставляет желать лучшего.

К их приему в Бангкоке никто не подготовился, и все шесть недель Джеймс со своей свитой прожил у одного соотечественника. Разъяренный раджа сидел взаперти и поминутно твердил:

— Это полный провал.

Поэтому Джеймс практически не видел этой удивительной страны, а лишь умствовал да упивался собственными жалобами, глубоко уязвленный отношением народа, который он отождествлял с министрами и называл полуварварским. В самом деле, полный провал. К счастью, король Сиама смертельно болен, а его вероятный преемник Чау-фиа-Монгкут слывет англофилом, так что нужно просто немного перетерпеть.

24 октября Соединенные Штаты признали Саравак независимым государством, а его высочество сэра Джеймса Брука - раджей. Это была своего рода коронация. Джеймс приобрел новый международный статус, и его отношение к Великобритании резко изменилось. Он смутно предвидел великие события, и до поздней ночи, порой даже до самого рассвета, пока с бледнеющего небосвода не исчезали летучие мыши, большой зал бунгало служил ареной горячих споров между Белым раджей и его подчиненными. Джеймс блистал умом и проницательностью, неизменно отвергая все предложения, но позже их принимая окольными путями.

Рентап решил разгромить уже три года препятствовавший его перемещениям форт Батанг. Внезапно перешел в наступление, и предупрежденный заранее гарнизон двинулся ему навстречу на Скранг, но не смог взять форт приступом. Недолгое кровопролитное сражение завершилось вничью, но несколько брошенных на дно праху британских голов закрепили авторитет Рентапа. Понеся тяжелые потери, он отошел к истокам реки, а потом, желая показать, что не собирается уступать Белому радже ни пяди, построил опорный пункт на самой вершине Букит-Сандока - орлиное гнездо, под которым, насколько хватало глаз, простирался океан джунглей.

В тот день над деревьями по берегам Ундупа у его впадения в Скранг нависало хмурое грозовое небо. Пенившиеся у разбросанных по речному руслу скал низкие волны рисовали перламутровые арабески и завивались быстро исчезавшими розетками. Стоя на берегу, Джеймс любовался ландшафтом, напоминавшим роскошные, подробные литографии, которыми обычно иллюстрируются экзотические идиллии романтиков. Он любил эти минуты одиночества, когда замедлялось сердцебиение. Ему захотелось искупаться, и он уже снял куртку, как вдруг заметил плывущего в нескольких метрах вверх по течению человека: виднелись лишь его смуглые плечи да обвязанный вокруг головы узкий красный лоскут. Джеймс резко развернулся и влез на скалу. Он узнал Рентапа, Рентап увидел Белого раджу, и весь мир внезапно опустел: они встретились на бескрайнем просторе, в бесконечности, возможно, в небытии - неподвижные и связанные лишь нитью обоюдного взгляда. В глазах Джеймса читался ужас, в глазах пирата - насмешка. Рентап был безоружен, но по его губам пробежала слабая улыбка, когда он увидел, как Джеймс поднес руку к пистолету: ведь на ушах у Рентапа кабаньи рыла, делающие его бертуахом! Это было наивысшее оскорбление, но он промолчал. Голый, как речной бог, презрительно сощурившись, ждал на скале. Жестом танцовщика Джеймс поднял оружие - изготовленный в Шеффилде старый седельный пистолет, - и, приложив палец к спусковому крючку, удерживал его на весу. Когда их взгляды встретились, его душа разрывалась на части. Необходимо прикончить Рентапа во имя раджа. Рентап должен жить лишь отражением в зеркале. Он враг, но как он прекрасен!

Джеймс опустил оружие и медленно отвернулся. Углубившись в заросли, он услышал за спиной смех пирата. Казалось, будто река и джунгли, земля и небо содрогнулись от чудовищного взрыва, с вызывающим ревом, торжествующим воплем, победными трубами всколыхнувшего скалы и деревья.

Здоровье раджи требовало длительного пребывания в Великобритании, к тому же он надеялся, что там будет проще расстроить происки врагов. Он отправился для посадки в Сингапур, где все уже были либо за Брука, либо против него. Газеты пестрели письмами и статьями: «Фри Пресс» поддерживала Раджу, «Стрейтс Тайме» его изобличала. Джеймс заявлял письменный протест, не стесняясь в выражениях и уснащая свои послания словами «лицемерие», «злорадство» и даже «порок» - последнее отдавало волшебными чарами, вынуждая раджу краснеть. Имя Джеймса Брука гранатой гремело за обеденными столами, а Торговая палата улаживала все вопросы путем мажоритарного голосования за или против раджи. Словом, скандал был необходим для назидания, и в Сингапуре давно уже не устраивалось подобного веселья. Коренные жители тоже отрезали себе большой кусок от этого пирога из пересуд, на которые всегда был падок город: королева Англии попыталась удавить сэра Джеймса Брука, но он бросился к ногам Омара Али и был спасен. Впрочем, кое-кто сохранял хладнокровие, так, например, старый торговец трепангами приводил китайскую пословицу: большое дерево само притягивает молнию.

Джеймс добрался до Великобритании в мае. Возобновивший перед Палатой общин свои нападки Юм опирался на два неопровержимых, по его мнению, документа: заметку в «Стрейтс Тайме» и письмо кабатчика. В своем послании Уильям Майлз описывал безопасную буколическую жизнь на Лабуане, где не было никаких пиратов, и разглагольствовал о нанесенном раджей ущербе Роберту Бернсу. Главным недостатком письма был подлог, который доказал выступавший против Юма парламентарий Генри Драммонд. Он предъявил подлинное письмо Майлза, разительно отличавшееся по слогу и орфографии от первого документа. В минуту душевного подъема автор написал его султану Брунея, с которым совершенно не был знаком, но, поразмыслив, решил не отправлять, что, в конечном счете, не имело значения, ведь мистер Майлз так же плохо умел писать, как султан - читать. Это послание вызвало взрыв хохота. Как только слушатели успокоились, Драммонд сообщил им, что мистер Уильям Майлз, мясник и боксер по профессии, после одного неприятного случая некоторое время жил на казенном счету, а затем уехал в Австралию, где открыл дом терпимости «Шотландский чертополох», - потрясающее название для подобного заведения. Он подвизался сутенером, карманником, скупщиком краденого и взломщиком, после чего, скрываясь от полиции, сменил место жительства, и сложные обстоятельства подтолкнули его к двоеженству. Ну а всегда энергично отрицавшего существование на Борнео пиратов Роберта Бернса не так давно постигла исполненная иронии участь. Когда Берне совершал каботажное плавание с грузом оружия и пороха вдоль северо-восточного побережья, его шхуна села на мель в бухте Маруду. Этот уголок славился как пиратский притон, но, как известно, пираты - всего лишь выдумка Джеймса Брука. Несколько часов спустя безобидные сулу и невинные илануны взяли судно на абордаж и поддели на клинки своих парангов несколько голов, включая голову самого мистера Бернса. Юм очень неохотно пересматривал свои суждения, да к тому же обладал крепкими нервами, поэтому он зачитал перед Парламентом заявление покойного о том, что пиратства не существует, и Генри Драм-монд снова поднял его на смех.

В тот же вечер Джеймс ужинал с захмелевшим Темплером.

— Драммонд - невероятный, правда, Джеймс?.. Не-о-бык-но-вен-ный!

Старая ведьма Молль Драммонд

В драном ботинке жилааааа,

И пряжка ей дверью былааааа...

Вот увидишь, дорогой друг, все это закончится разорением - повторяю: ра-зо-ре-ни-ем Юма и его клики.

— Кто знает? Лорда Дерби сменяет лорд Абердин со своей коалицией либералов и радикалов, а это укрепляет положение Юма.

— Подумаешь! Сколько раз он повторял запрос о следственной комиссии, но так своего и не добился?

— Да, но он извращенно настойчив.

За несколько дней до отплытия на Борнео Белому радже неожиданно сообщили, что следственная комиссия действительно будет создана. Не в Лондоне, где он мог найти поддержку, а в Сингапуре, где защищаться было гораздо труднее. К тому же обремененный множеством дел Джеймс сложил с себя полномочия губернатора Лабуана и генерального консула на Борнео. Скрепя сердце, раджа сел в Саутгемптоне на корабль.

Уже в январе в Кучинге разразилась холера, вероятно, занесенная северо-восточным муссоном, который обычно начинал дуть позже, в период летнего зноя. Срочно освятили Собор святого Фомы, а также Маджид-Бесар, или Большую мечеть, и разоблачили агентов тайного общества. Тем временем люди торговали, жили и умирали...

В Брунее пенгиран Муним сменил на престоле своего умершего от рака зятя Омара Али. Это сулило новые перемены. Саравакское правительство не могло существовать без строгой организации прибрежных областей между Кучингом и Брунеем, и трудность заключалась в мешавшем всякому взаимодействию чередовании мятежных и покорных районов.

Если Джеймс хотел расширить и объединить радж, если он хотел заручиться поддержкой тихоокеанских соседей, он должен был обратиться за помощью к султану. Успехи раджи в некоторых речных районах объяснялись его незаконным вмешательством, и Джеймса уже упрекали в строительстве за пределами своих территорий форта Батанг. Джеймсу казалось, что наилучший способ нормализовать ситуацию в этих районах - аннексировать, то есть приобрести их у уступчивого султана Мунима, который охотно их уступил бы. Умный Муним рассчитывал, что союз с раджей устрашит его приближенных и, возможно, спасет от чашки отравленного кофе его самого. К тому же еще была жива в памяти последовавшая за дворцовым переворотом британская экспедиция. Муним и его двор - включая Макоту - радушно приняли Джеймса Брука и уступили ему несколько довольно обширных, но не приносивших дохода районов. Этот упиравшийся в Сунгаи-Скранг и охватывавший весь Батанг-Лупар Второй округ разом утраивал площадь Саравака.

Когда Джеймс пил на веранде чай с Бруком Бруком, Сент-Джоном и Коллинзом, он вдруг потерял сознание.

— Холодно, - с трудом сказал он, придя в себя.

— Наверняка, приступ малярии, раджа...

— Не знаю... нет... что-то другое...

Он жаловался на боли в пояснице, мигрень, тошноту и, весь дрожа, слег с сильным жаром. На сей раз оспа. Хотя вакцина Дженнера применялась еще с 1796 года, Джеймс ею не пользовался. Как назло, Макдугалл был в Англии, а в Сараваке тогда не осталось ни одного врача-европейца.

В комнате Белого раджи задернули шторы, и стоны его перемежались с молитвами трех туземных слуг, которые жгли травы, чтобы перебить запах гноя. Из навязчивого страха кого-нибудь заразить, в минуты просветления он запрещал приближаться всем непривитым. Разбиравшийся в лекарственных травах Инчи Субу приподнимал его за подмышки и по капле вливал в рот ужасные соки - эликсиры здоровья, которые когда-то давал своим жертвам, дабы отстрочить их неминуемую кончину. Затем по жилам Джеймса мчались быки и языки пламени; в двух дюймах от себя он, словно сквозь пелену, видел непроницаемое лицо старого палача - образ менялся по воле горячечных видений. Если не обращались к нему лично по конкретному вопросу, он с трудом понимал, о чем речь. В бреду он царапал себе щеки или представлял, что сражается бок о бок с Симоном де Монфором[59], всегда видя его в обманчивом облике - не то паладина, не то домашнего скота. Вскоре у него отнялась речь, распухли губы, забилось слизью горло. Его лицо исчезало под гноящимися струпьями, между которыми неожиданно вспыхивал ясный взгляд, но затем под опухшими веками скрылись и глаза. Запах изо рта был кошмарен, голова раздулась на треть и готова была лопнуть, пустулы почернели, и в них попала инфекция.

— У меня почти не осталось надежды, дорогие друзья, - грустно сказал Коллинз. - Я даже подумываю, не лучше ли распустить слух об отлучке в Сингапур, чтобы переход власти прошел без лишнего ажиотажа...

— Нет, - чуть не плача, воскликнул Брук Брук. - Я даже не хочу об этом думать!

Сент-Джон тоже не желал отчаиваться. Стремясь дополнить искусство Инчи Субу европейскими методами лечения, друзья справлялись в медицинских трудах из библиотеки Макдугалла и толковали их на свой лад, но терминология была слишком запутана, практические указания душила теория, а диаграммы так и оставались непостижимыми. Сент-Джон велел давать больному бренди, которое тот глотал с величайшим трудом. Более радикальный Коллинз прибегал к опиуму, а Инчи Субу следовал своей оригинальной терапии. Несмотря на это бессистемное лечение, болезнь в конце концов отступила, гной через три недели подсох, а струпья отвалились, оставив лишь россыпи алых пятен. Джеймс был спасен.

Он ощущал себя легким, как птица, почти невесомым и все еще непричастным внешнему миру. Нужно было заново учиться жить, и он этого жаждал. Проводя рукой по черепу, Джеймс понимал, что его остригли наголо, но, ощупывая лицо, ничего особенного не замечал. Задавать вопросы приближенным мешала гордость, а зеркала не было - точнее, его спрятали в туалетном шкафу. Джеймсу пока не хватало мужества туда заглянуть. Он ждал. Через пару недель Пенти смог побрить раджу и подровнять отросшие волосы. Мало-помалу Джеймс возобновил переписку, начал раскрывать книги и справляться в документах. Наконец, он собрался с духом и дрожащей рукой вытащил лежавшее между коробками с тальком и пузырьками с солью зеркало.

На незнакомом лице шрамы высекли новые черты; симметрию разрушили насечки, шероховатый и узловатый вулканический пейзаж с измененными объемами и смещенными пропорциями - обезображенная буграми, холмами и рытвинами грубая пунцовая физиономия; даже глаза между ноздреватыми веками стали неузнаваемыми, а губы утратили свои очертания. Джеймс не мог оторвать взгляд. Зачарованный открытием, он подносил зеркало к самому лицу, отводил на всю длину руки, наклонял голову, открывал и закрывал рот. Он не мог в это поверить. Под конец Джеймс все же полез в выдвижной ящик за своим написанным в тридцать лет миниатюрным портретом. Лишь тогда из глаз у него брызнули обжигающие, точно кислота, слезы.

На другом конце Резиденции Брук Брук услышал его громкий смех - рыдающий, отчаянный и бредовый, точно хохот безумца.

V

Запах бурь в аромате цветов...

— Есть еще вопросы, лейтенант Джонсон?

— Спасибо, пока нет.

«Хорошо, что, когда он приедет, меня уже здесь не будет, - подумал лейтенант Вуд, - не хочу оставаться с этим сухарем и занудой...»

— Тогда вот ключи от кассы и помещения для боеприпасов, лейтенант Джонсон. Реестры и описи здесь...

Чарльз Джонсон уволился из Королевского флота, чтобы помочь дяде. Этот молчаливый мальчик всегда сохранял осанку и, несмотря на страшные душевные бури, никогда не терял хладнокровия. Он считал себя не святым Георгием или Симоном де Монфором, а всего лишь чиновником на саравакской службе. Робкий и аскетичный, носил ботинки на резиновых подметках и никогда не откидывался на спинку стула. Чарльз прибыл на замену убитому людьми Рентапа мистеру Ли в форт Лингга на Батанг-Лупаре. Одинокая и нелегкая должность. Чарльз имел в своем распоряжении небольшой гарнизон вечно замешанных во взаимных дрязгах недисциплинированных даяков и несколько малайцев, которые вели морскую жизнь и не годились для лесной. Он располагал также сотней старых мушкетов для поддержания мира и тридцатью фунтами стерлингов в месяц для поддержания хозяйства. Ему было девятнадцать лет.

Такие форты носили ассоциировавшееся с далью и забвением название: outstations - внешние, периферийные, отдаленные гарнизоны...

Там имела значение любая мелочь: внезапно упавшая с дерева на плечо змея или долго рассматриваемое неизвестное насекомое. Люди привыкали к болезням и лихорадке, приступы которой возобновлялись каждый день в одно и то же время, к тому, как облезала на лице и руках кожа и как десны превращались в каучук. В Лингге убивалась куча времени и впустую проходило множество дней. Но там были джунгли.

По утрам все окутывал бирюзовым покровом поднимавшийся с реки туман, и за ветки со стекавшими каплями влаги цеплялись длинные просвечивающие шарфы. Тогда лес выдыхал свой аромат - печальный и свежий, порой мускусный запах. Порою джунгли курились под дождем, будто сушильня, и в сизой акварельной мгле смягченными, растворявшимися в жемчужной белизне оттенками проступали деревья.

Небо виднелось только над рекой. Вечером небосвод словно поднимался, желтел, становился абрикосовым, а затем медно-красным, что предвещало ночь. Когда дневные звери уже ложились спать, а ночные еще не успевали проснуться, внезапно наступала тишина. На краткий миг можно было почувствовать, как дышит девственный лес: его глубокое, еле слышное дыхание напоминало божественное дуновение. Затем вновь поднимался гам - теперь уже с новыми хористами. Черную, бархатную под древесным пологом ночь оглашали крик козодоя, уханье совы, вопль какого-нибудь лемура и монотонный вой бычачьей лягушки.

Неожиданно тьма озарялась.

Вначале над землей появлялась фосфоресцирующая дымка. Тусклой зеленью мерцали грибы, гнилостными бактериями подсвечивались жилки, волокна, пятна и полумесяцы на разлагающихся листьях и рассыпающихся веточках, а изнанку папоротников и пальмовых листьев холодным светом озарял перегной. Наконец, все деревья одновременно вспыхивали и сверкали бенгальскими огнями - мерцающие светляки заливали их оперным сиянием, выхватывавшим из темноты каждый листок и каждое сплетение лиан.

Когда бушевали грозы (а в этой стране они страшней, чем в любом другом уголке мира), гарнизонные даяки кипятили камни, дабы гневный Дух бурь не превратил в камень все остальное: Чарльз слышал их доносившиеся сквозь деревянные перегородки заклинания.

Он считал, что в таком климате для телесного и душевного здоровья необходимы обильное потоотделение и хорошая книга. Его комнату загромождали ящики с библиотекой - главным образом, французские произведения на языке оригинала, которым он отдавал явное предпочтение, хотя его выбор подчас озадачивал. Дело в том, что он с одинаковым аппетитом проглатывал «Мучеников» и «Похождения Рокамболя», залпом прочитывал «О любви» и замысловатым путем попавший к нему «Очерк по тератологии». Когда Чарльз доставал быстро плесневевшие книги из ящиков, откуда выбегали сколопендры и чешуйницы, со страниц поднимался затхлый запах склепа, и среди мертвенно-бледных розеток он обнаруживал коконы личинок.

Форт казался застывшим и неизменным: квадратная сторожевая вышка; стойка с выстроенными мушкетами перед скамьями, где люди порой часами слушали глухое тиканье ходиков; отделявшая его комнату от чулана галерея с колонночками: из-за шкафчиков и кинкета с зеленым абажуром она больше напоминала контору провинциального нотариуса, нежели кабинет офицера. И вечно одни и те же голоса, одинаковые звуки, команды, звон котелков и пение объявлявших комендантский час часовых:

О Ха! О Ха! О Ха!

Джам диату пукол лапан,

Тангга удах ди-тарит,

Пинту удах ди-тамбит.

Оранг арии улу,

Оранг ари или,

Надай таху ники кубу аги...

Иногда приходило письмо от раджи: «дорогой племянник» - приказы и выговоры, или «дорогой сын» - письмо от родителей, всегда больше любивших его братьев и особенно сестру Ивлин, позднее младшее дитя. Порою - сигнал тревоги и короткая стычка. Каждое утро составление рапорта, через каждые три дня приезд старухи-прачки, приплывавшей на своей лодке из прибрежной деревушки Луанг, состоявшей из одного ламина и сада тапиоки с рывшимися в земле курами. Прачка рассказывала смешные истории и делала исполненные здравомыслия и житейской мудрости ироничные замечания, поэтому Чарльз встречал ее сам. Она была его беззубой Шахразадой, и он с радостью слушал, как о прибытии старухи тягучим голосом возвещал часовой.

— Прачка!... Пропустить...

Из-за мутной речной воды белье никогда не было белым, но всегда оставалось чистым, пахло травами и костром.

— Прачка!.. Пропустить...

Она приходила веселая, с большой корзиной на голове, и приносила новости из ламина, а порой даже гостинец - овощи. Это стало правилом.

— Прачка!.. Пропустить...

Удивившись, что не услышал старый дребезжащий голос, Чарльз поднял голову. Перед ним стояла даячка лет шестнадцати с бельевой корзиной на голове и фруктовой корзинкой в руке. Тетка вчера умерла от укуса змеи и, если туан позволит, обстирывать его впредь буду я.

— Как тебя зовут?

— Мавар.

Он взял корзину, заплатил девушке и передал мешок с ношеным бельем. Чарльз с большой грустью подумал о старухе.

— Прачка!.. Пропустить...

Свеженькая Мавар приходила в обтягивавшем бедра блеклом саронге. Как и у всех даякских женщин, ноги у нее были короткие и сильные, но золотистый бюст с маленькими заостренными грудями отличался юным изяществом, а великолепные волосы цвета закаленной стали ниспадали до самого пояса, если только девушка не завязывала их в узел. Лоб был высокий, и при громком искреннем смехе обнажались крепкие, белые, как очищенный миндаль, немного выступающие вперед зубы. По примеру своей тети, Мавар любила рассказывать, умела давать простые и точные описания. Чарльз к ней вскоре привык, и когда часовой возвещал о прибытии прачки, лицо англичанина сияло.

Сидя на веранде, Мавар крупными стежками штопала его одежду, перекусывая нитку зубами.. Чарльз смотрел на девушку, а она с улыбкой поднимала глаза на него. Мавар знакомила его с лесом и дикими зверьми. В древесных дуплах жила дурнопахнущая белоснежная лунная крыса; ветви мангровых деревьев обвивала своими кольцами змея-кошка; там водились радужная и пурпурная змеи, ну и, конечно, смертельный крайт с толстыми черными полосками. Птицы: смеющаяся на верхушках драцен хохлатая сойка; висящий вниз головой зеленый лорикет; дронго с металлическим оперением и умеющий становиться невидимым глазчатый аргус. Чарльз слушал истории о заколдованных деревьях; о передвигавшемся без чужой помощи оружии, которое убивает жертв, пронзая их тени; о неожиданно превращавшихся в волосатых призраков людях, которые, побыв пару месяцев орангутангами, вновь возвращались в племя к обыденной жизни. Мавар учила его песням и объясняла цикличный рост дикого риса, рассказывала, как его срезают кетапом с округлым лезвием, сушат и хранят в бочках из коры. Вопросы Чарльза, как и вопросы Мавар, никогда не оставались без ответа.

Шрам на правой лодыжке? Это случилось, когда она была маленькой: паук отложил под кожу яйца. Пауки так часто делают, и это очень, очень больно - приходится вскрывать и чистить. Книги? Да, она уже видела одну, черную-пречерную, когда приходил миссионер.

— Голландец?.. Англичанин?..

Она в недоумении развела руками, а затем, утерев выступившие от смеха слезы и обнажив все великолепие своих крепких зубов и розовой глотки, с обилием мельчайших подробностей рассказала о миссионере. Волосы у Чарльза на затылке встали дыбом. «Настоящая дикарка, - подумал он, - но такая милая».

— Поделом ему, - с умудренным видом заключила она. - Чтоб не повадно было духов оскорблять ...

В дни, когда должна была прийти Мавар, Чарльз нередко ловил себя на том, что поглядывает на большую позолоченную «луковицу»: девушка любила слушать ее секундную стрелку. Однажды вечером он попросил ее остаться на ночь. Она с улыбкой притянула его к груди. Из-за глинистой речной воды, в которой девушки трижды в день омывали тела сандалом и ванилью, кожа ее была бархатистой. Она была непритязательным диким цветком с изысканным ароматом.

Однажды она пришла, сияя от гордости. Через Луанг проходил китайский коробейник, и она купила себе саронг с необычным рисунком, какого не было ни у одной другой девушки. То была ткань для мучного мешка - довольно тонкое бязевое полотно с отпечатком цвета индиго: THE SUN. Rice Flour Ist Choice. Wong & Tang Mills. Singapore. Проступавшее на нем изображение солнца случайно оказалось как раз на уровне маленькой задницы. Мавар несколько раз повторила, что саронг - необыкновенный, вскользь намекнув на высокую цену и добавив, что ткань не линяет даже при стирке. Поэтому она очень дорожила платьем.

Чарльза до глубины души тронуло простодушие Мавар.

Следственная комиссия должна была заседать с 11 сентября по 20 ноября 1854 года, спустя больше года после того, как ее решил учредить возглавляемый лордом Кларендоном Форин Оффис. Джеймс заявил протест министру, ссылаясь на то, что автономию Саравака не ставил под сомнение ни один его предшественник. Он заблуждался: это сомнение было, наоборот, столь очевидно, что Форин Оффис даже не счел необходимым на нем останавливаться. Признай министерство независимость Саравака, британское правительство не имело бы права проводить расследование.

Судебное разбирательство поручили генеральному прокурору Британской Индии Чарльзу Генри Принсепу и представителю правительства Хамфри Деверё. Принсеп был бездарью и вдобавок психопатом, но пытавшийся обуздать коллегу Девере растрачивал все свое мастерство и весь сарказм впустую. Первое заседание началось еще до прибытия материалов следствия в Сингапур. «Компания Восточного архипелага» не смогла предъявить никаких способных заинтересовать комиссию улик, а сбивчивые объяснения нового губернатора Лабуана выходили за рамки расследования. Наблюдая эту неистовую пляску Льва и Единорога, Джеймс, обезображенный оспой и обрамленный зловещим красным деревом на стенах, неумело пытался доказать непорядочность «Компании Восточного архипелага». Напрасно Сент-Джон и Грант советовали радже сосредоточить свою аргументацию на пиратах и законности стычек с ними: перед комиссией он вел себя надменно и высокомерно. Его раздражало малейшее несогласие, и он даже не потрудился пригласить свидетелей своей деятельности на Борнео. В Сингапуре Джеймс уединился и заперся, приказав своим спутникам не принимать ничьих приглашений. «Из деликатности», - говорил Сент-Джон, но на самом деле Джеймс уже перестал быть сердцеедом, дипломатом и притчей во языцех. Следствие обернулось фарсом. Из-за болезни гипофиза Принсеп страдал нервным тиком и выносил противоположные суждения по одним и тем же вопросам. В конце концов, не осталось ни истцов, ни действительных пунктов обвинения, и Девере сам почувствовал, что разбирательство стало беспредметным. Это напоминало пословицу о горе, родившей мышь. Только гора родила отсутствие состава преступления, и это было оскорбительно.

— Как видите, миссис Макдугалл, я вернулся. Но не следует из этого заключать, что я по-прежнему жив.

Разложив в саду миссии складной стол, Гарриетт Макдугалл в тени плюмерии объясняла двум молодым малайцам, зачем нужно рассылать медикаменты, когда перед ней возник Джеймс.

— О, раджа, я не позволяю себе делать никаких выводов и лишь радуюсь тому, что ваше высочество снова в Кучинге, - скрестив лапки на восьмимесячном животе, сказала Гарриетт.

— Согласно решению комиссии, я умер для всего мира и для Парламента... Нет-нет, не перечьте мне... Я стопроцентный покойник. Два года меня выставляли в гробу на всеобщее обозрение, и вот, наконец, Форин Оффис похоронил меня в своем священном склепе. Зачем ворошить мой прах?.. Вы молчите, мадам?..

Она посмотрела с теплотой, чуть склонив по-мышиному голову:

— Муж в библиотеке, - только и сказала она, сдержанно указав на дом священника.

Джеймс, похоже, опомнился, поклонился и направился к чумно-желтому фасадику.

— Раджа!..

Преподобный отец Макдугалл схватил его за обе руки и затряс их, будто рычаги насоса, затем расчистил кресло и стол, усадил Джеймса и велел принести чай.

— Вы видите перед собой конченного человека, мистер Макдугалл.

Преподобный отец рассвирепел и взъерошил бороду, но, вопреки ожиданиям Джеймса, сдержал себя и не выругался: нет, это всего лишь тяжелый удар, одно из тех испытаний, на смену которым приходит успех. Главное - не вешать нос!

— Комиссия обходится раджу недешево, поэтому я попрошу Темплера сделать в Лондоне все возможное, чтобы канцелярские, путевые, бумажные и почтовые расходы легли на правительство.

— Гммм. Попытайтесь все-таки... Почем знать...

Потрясение от приговора сломило Джеймса: все, что он затеял, казалось теперь бесполезным и даже пагубным.

— Я раскаиваюсь в том, что отказался от своих должностей: ведь можно было остаться хотя бы генеральным консулом...

— Вероятно, британское правительство еще попросит вас подумать...

— К сожалению, как раз сегодня я получил письмо от Кларендона: боясь показаться пристрастным, он не хотел принимать мою отставку до окончания следствия, но теперь... Меня вежливо благодарят за услуги.

Пунцовые пятна мало-помалу бледнели, а несчастное иссеченное лицо постепенно расправлялось. Впрочем, ко всему привыкаешь. Тяжелее было принять позор, но Джеймс не падал духом. Правда, он был уже не тот, что прежде, и под бременем прожитых лет двоедушие Джеймса обрело иные формы.

По утрам раджа вершил правосудие, а затем возвращайся к двум часам в Резиденцию, чтобы наскоро пообедать и погрузиться вместе с Сент-Джоном в нескончаемые шахматные партии. Однако управлять людьми гораздо труднее, нежели королями и слонами: игра судеб куда загадочнее ходов пешки.

Джеймс много часов уделял переписке. После лондонской встречи он обменивался письмами с баронессой Бердетт-Кауттс: поначалу они были почти дружественными, но за двадцать лет постепенно охладели, превратившись в деловые сообщения, экономико-географические доклады, бессодержательный обмен любезностями и порой даже принимали вид желчных заметок либо кисло-сладких оправданий. Тем не менее, мисс Букварь предложила Джеймсу помощь, которой не могло предоставить ни одно правительство. Впрочем, эта помощь диктовалась, увы, чуждыми радже идеями. В Лондоне - и особенно в Сингапуре - ходили слухи, будто мисс Букварь предложила ему вступить в брак, впрочем, имя ее ассоциировалось с именами выдающихся людей слишком часто. Возможно, она об этом и думала, но представляла себя не супругой, а, скорее, всемогущей вдовой-рани.

— Ах, Сент-Джон, кто же будет моим партнером по шахматам, когда вы уедете?

Сент-Джон действительно собирался покинуть Кучинг: лорд Кларендон назначил его вместо раджи генеральным консулом на Борнео. Вначале Джеймс возмутился и хотел его отговорить, но, приняв во внимание, что этот пост, видимо, перейдет тогда к губернатору Лабуана и потенциальному врагу по фамилии Эдварде, в конце концов, передумал.

— Кримбл - отличный игрок.

— А, - со смехом сказал Джеймс, - у бедняги Кримбла и так хватает забот!

Поэтому его основным партнером стал Брук Брук.

Брук Брук обладал всевозможными талантами, и на вторничных ужинах они с Джеймсом находились в центре всеобщего внимания: молодой человек демонстрировал импульсивное остроумие, а раджа вновь обрел то изящество и воодушевление, что во многом способствовало его успехам, до тех пор пока раджу не ожесточили испытания. Вторничные вечера были полны веселья: там играли, смеялись, злословили, - как же без этого, - пели «Рикс-Ракс» (некий условный сигнал) и даже иногда танцевали, хотя кавалеров не хватало. Если Макдугаллы не носили траур по очередной серенькой малютке, они охотно участвовали в этих собраниях. Фрэнсис Макдугалл получил сан епископа Лабуана и Саравака, но в его жизни почти ничего не изменилось, кроме того, что он жил теперь в домине со стрельчатыми окнами и трехлопастными украшениями: средства для строительства епископской резиденции предоставила Анджела Бердетт Кауттс.

— А какой у Ланселота Озерного был талисман? Зубы врагов или волосы?

Чарльз никогда не задавал себе этот вопрос.

— Ну... но... волшебные слова, формулы... А главное - найденные на гребне у чудодейственного источника волосы любимой... Он хранил их «между рубашкой и плотью».

— Вот как...

После страстных объятий они лежали и пересказывали друг другу легенды. Рыцари Круглого стола заседали в крепости или натыкались в заколдованных джунглях на волшебные глиняные кувшины и призраки великих вождей. Мавар всегда хотелось подробностей: какая прическа была у королевы Джиневры? Король Артур еще не лишился глаза? Ну и Ланселот, ах, Ланселот, мой милый Ланселот...

Затем рассказывала она:

— Как-то раз, когда начался дождь, один старик причалил к берегу. Он увидел питона и убил его своим парангом. Ночью питон явился к нему и сказал, что превратился в черный кувшин, а старик должен забрать его к себе. Человек вышел на берег, нашел кувшин в том месте, где убил питона, и взял его. С тех пор прошло много лет, но кувшин по-прежнему зовется Канан-Бенгохан и изрекает пророчества.

Однажды Мавар играла с часами, Чарльз отстегнул толстую золотую цепочку и сделал из нее ожерелье. Девушка сначала не поверила, но потом несказанно обрадовалась, и он рассмеялся вместе с нею. Счастливые деньки.

В то утро Чарльз разрабатывал стратегический план, как вдруг пришел сержант и сообщил ему новость, которую он отказывался понимать.

— Они подожгли Луанг!

Чарльз посмотрел на офицера так, словно тот сказал какую-то чушь, а через пару секунд сам повторил его слова, не улавливая их смысла.

— Они подожгли Луанг...

Внезапное головокружение от ужаса, удар в грудь, утробный вой. Чарльз полетел кубарем по лестнице, выкрикивая приказы, под оглушительный лязг оружия от берега стали отчаливать праху. В такт голосам взлетали весла, и, подобно большим водяным насекомым, между исполинскими прибрежными деревьями мчались лодки.

«Она обязательно убежит в джунгли... Она ведь такая прыткая. Разумеется, спрячется. Да нет, какой же я дурак: она пошла прямиком к форту, а мы разминулись. Она сделала крюк - вот и все. Я вернусь, а она уже меня ждет. Бедное дитя, какое для нее потрясение!.. И как меня напугала...»

Когда подошли правительственные войска, пираты были уже далеко, а луангский ламин догорел - огромный золотисто-красный остов временами обрушивался, словно карточный домик. Мелкий скот увели, и лишь одна позабытая черная курица с длинными лапами клевала под плетнем большие сиреневые цветы вьюнка. Всю поляну заволокли тучи мух с металлическим отливом, наполняя воздух громким жужжанием, закрывая собой все вокруг и облачая дрожащей пушниной тела и лужи свертывавшейся на жаре крови. Большинство трупов были обезглавлены, посреди разбитых мисок, догорающих корзин, лохмотьев и конечностей валялись груды кишок, оторванные руки хватались за воздух. Зловоние бойни мешалось со смрадом пожара.

Чарльз чуть не споткнулся об изуродованное, выпотрошенное тело с вывалившимися на траву внутренностями. Из-под мушиного роя выглядывала правая ножка со шрамом на лодыжке. На разорванном, пропитанном кровью полотне все еще угадывалось изображение солнца и несколько букв: THE SUN. Rice Fl... gapore. Чарльз прислонился к дереву, и его вырвало.

На следующий день солдаты заметили, что он прячет глаза под темными очками.

От свирепствовавшей в войсках раджи дизентерии умер лейтенант Бриртон, и хотя сам Чарльз чувствовал себя очень плохо, пришлось заменить покойного в форте Скранга, прозванном «Фортом Джеймс». Поскольку молодой человек фактически обладал тогда полной властью, было решено не направлять в эту область представителя первой категории. В конце концов, от начальника требовались только прагматизм, здравый смысл и обязательность.

Между тем следовало учредить законодательную власть раджа, и в 1855 году, незадолго до поездки капитана Брука Брука и Гранта в Англию, был создан Верховный Совет. Он возглавлялся раджей и состоял из двух его племянников-европейцев и четырех дату. Позднее он был преобразован в независимый от управлявшего в отсутствие раджи Административного комитета Совет Негери[61].

— Он в высшей степени лицеприятен, - подтвердил Макдугалл, - если когда-либо и вершит правосудие, то лишь по своей прихоти и, главное, исходя из личности обвиняемого. Можешь представить себе, как он ведет правительственные дела: считает Совет огромным театром произвола и, уж поверь мне, не боится самому себе противоречить. К счастью, есть еще племянники. Капитан - щадящий самолюбие малайцев дипломат, я восхищаюсь его ловкостью. Лейтенант же резковат, но старается всегда сохранять объективность. Он умеет спокойно и авторитетно разрешать вопросы: несмотря на его молодость, никто и не думает с ним спорить. Но знаешь, он гораздо ближе к даякам, чем к малайцам или китайцам... а главное - к европейцам. Странный тип, но, без сомнения, с характером.

— А как все это воспринимают дату? - спросила из-под большого черного зонта Гарриетт.

— Ты же их знаешь, дорогая. Имам, дату Патингги и дату Теманггонг молчат, но это неважно: ведь дату Бандар - блестящий оратор, что упрощает дело.

— Упрощает или облегчает? - Лукаво переспросила серая мышь.

— Кстати! Этого-то нам и не узнать. Преподобного отца прервал обычно подводивший оседланную лошадь бой и, простившись, Макдугалл отправился в Панинджоу, где на высоте более двух тысяч футов Белый раджа построил труднодоступный, но всегда открытый для друзей небольшой коттедж. С тех пор как в Саравак на несколько месяцев приехал знаменитый натуралист и исследователь Альфред Расселл Уоллес, там велись долгие философские беседы. Гость был учеником Дарвина и распространял его идеи. Уоллесу довелось сыграть важную роль в культурной истории Саравака. Ну а пока, как в Кучинге, так и в Панинджоу, ему приходилось отражать атаки своих новых друзей, которых ужасала теория эволюции видов.

Помимо раджи, который из-за плохого самочувствия не засиживался дольше десяти часов, там бывали предпочитавший дискуссиям шутки преподобный отец Макдугалл, готовившийся к отъезду в Бруней Сент-Джон, Брук Брук, Чарльз Грант, а нередко и умевший оригинально, умно защищать свои идеи Чарльз Джонсон. Объявляя себя пантеистом - изящный способ признания в скептицизме, - Сент-Джон оправдывал свою мировоззренческую позицию дурно отобранным и плохо усвоенным кругом чтения. Ну а Джеймс называл себя «прогрессивным христианином», наверное, подразумевая деизм. Мать Англиканской церкви была далеко. В действительности он превыше всего ценил теорию и в эпоху, когда на англосаксонский мир изливался целый поток трактовавших религиозные вопросы публикаций, всего-навсего поддерживал общую беседу. Церковный шпик из Сингапура однажды перелопатил библиотеку Белого раджи и, не обнаружив там ни единого душеспасительного сочинения, обвинил Джеймса в атеизме. Однако, несмотря на эту неортодоксальность, раджа вовсе не был вольнодумцем, а его умозрительные построения базировались на шарнирах, соединявших платоновскую философию с христианской теологией.

Но в Панинджоу никому не хватало дерзости рассуждать на религиозные темы, и потому никто не чувствовал себя оскорбленным. Беседа часто прерывалась: раджа весьма дорожил такой роскошью, как молчание. Он замыкался в себе, и препирания двух его душ оказывались гораздо сложнее и бурнее, нежели псевдофилософские игры в Панинджоу.

Уступив настойчивым просьбам Темплера, он, в конце концов, согласился создать компанию по разработке правительственных монопольных владений и коммерческому развитию Саравака. Так, в 1856 году в Лондоне была зарегистрирована «Компания Борнео» с капиталом шестьсот тысяч фунтов стерлингов, и раджа тотчас приложил все усилия для того, чтобы назначить managing director на Борнео Сент-Джона. К счастью, Сент-Джона, признававшегося, что к делам такого рода у него не больше таланта, чем к обязанностям епископа Кентерберийского, никто приглашать не стал: административный совет предпочел ему человека бывалого - прожившего в стране пять лет датчанина мистера Хельмса. Когда после восшествия на престол нового монарха улучшилось положение в Сиаме, «Компания Борнео» поспешила приобрести там новые проценты. Она уже взяла хороший старт и с декабря собиралась купить свое первое судно - хорошо вооруженный для борьбы с пиратами пароход, который должен был обеспечить сообщение между Кучингом и Сингапуром. Его назвали «Сэр Джеймс Брук». Белый раджа был тронут такой честью. Он уже прикидывал, что, если руководить «Компанией Борнео» разумно, со временем она может стать второй Ост-Индской: эта мечта его воодушевляла и очаровывала, наполняя радостью и вместе с тем отвращением.

— Коллинз! Ну наконец-то!

В проеме ведущей с веранды в рабочий кабинет двери против света стояли Артур Коллинз и его молодая жена. Джеймс с интересом изучал рыжеватую и очень хорошенькую невысокую женщину, на которой женился в Англии Коллинз.

— Добро пожаловать в Кучинг, мадам, и чувствуйте себя, как дома.

— Раджа! Неужели это эпидемия? - Со смехом сказал Коллинз.

— Не иначе.

В Лондоне Брук Брук женился на Энни, сестре Гранта, который и сам недавно вступил в брак с Юной Матильдой.

Джеймс засыпал вопросами, хотелось узнать обо всем сразу. Как дела у Темплера? А у друга Молодости Крукшенка? Сколько гостей было на свадьбе у Брука Брука? А как выглядела Эмма? Где Грант познакомился с Матильдой? В какой церкви прошло венчание? Миссис Коллинз уже успела полюбоваться местной растительностью? Уютно ли ей в их новом бунгало?

Женщина отвечала любезно, но все же немного робко, ведь ей едва исполнилось восемнадцать.

Брук Брук и Чарльз Грант с молодыми женами должны были отплыть в начале следующего года в Азию вместе с племянницей раджи Мэри Николеттс, чей зять недавно поступил на саравакскую службу. Хотя Белый раджа видеть не мог своих женатых чиновников, он неожиданно увлекся покупкой мебели, подбором штор и планами домашнего обустройства. Он часто советовался с миссис Макдугалл, которая, скрестив руки на своей неистощимой утробе и наклонив обрамленное сиреневыми кружевными бахромками лицо, терпеливо выслушивала его жалобы. Джеймс шушукался и с Пенти, всегда приходя к одному и тому же очевидному выводу:

— Что ж, Пенти, из-за всех этих молодых женатиков придется обновить наши старые жилища и изменить заведенный порядок.

С возрастом в нем просыпались отцовские чувства, шероховатости характера сглаживались, и временами он даже забывал о своем безоговорочном нарциссизме. С нежностью говорил о «детях» - той внезапно свалившейся ему на голову растущей семье, что никогда не стала бы слишком многочисленной для его безразмерного сердца. Эта семья обещала ему перемену в том возрасте, когда кажется, будто обновление сулят любые новшества. Молодость вновь прибывших должна омолодить и его. Он пока не знал, что в дверь уже стучится беда.

Вначале случилось одно из тех происшествий, которые почти всегда предупреждают о больших неприятностях. Когда жестоко мучившийся из-за приступов лихорадки Белый раджа готовился отправиться в Сингапур, в службах Резиденции вспыхнул пожар. Его быстро потушили, но сгорело несколько перегородок, почернели потолки бунгало, и огонь уничтожил пару предметов мебели. К большой радости Джеймса, пламя пощадило библиотеку. Эта потеря была бы не сопоставима даже с истреблением Канцелярии, говорил он. Если б он только знал...

Он закрыл глаза, и по ногам заструилась хлынувшая из бедра кровь, покрывая их огненно-красным лаком. Они заговорили все одновременно, испуганно вздыхая, затем взяли его под мышки и положили на длинный щит: голова опустилась на древесину, а кабаньи рыла гулко стукнулись о дно.

Его несли через джунгли, шлепая по болотам, пересекая овраги, следуя тайными тропами под покровом лиан. Губы потрескались, словно он был уже при смерти. В лихорадке он бормотал о столкновении на берегах Ундупа, о том, как встретился с кем-то взглядом. Дорога была долгая, в ране Рентапа завелись личинки, медно-красная кожа стала бледно-золотистой, а линия носа - тонкой, словно лезвие. Наконец, прибыли в деревушку Данди между Скрангом и Сарибасом - в труднодоступное место, где у Рентапа имелись союзники. Ведь ему часто удавалось страхом, а то и подкупом привлечь на свою сторону вождей, которые возможно, поддержали бы Белого раджу.

В Данди жила вадиан, умевшая лечить травами и при помощи духов. Совсем крохотная и сморщенная, она прятала волосы под вышитой бисером тиарой. Говорила только по существу и занимала в ламине отдельную комнату, отличавшуюся от прочих лишь загадочными рисунками на кувшинах, большим сундуком из коры, где вадиан хранила свои растения, да прирученным кеньялангом, который выбелил весь пол своим пометом. В этой-то комнате и положили Рентапа, а вадиан денно и нощно пела и плясала, взывая к духам о помощи. Время от времени она вливала ему в рот отвары с отвратительным либо райским укусом. Однажды вечером он открыл глаза и вспомнил все.

В бухточке Скранга Рентап без единого гвоздя построил красивую деревянную крепость. Затем пришли правительственные даяки - люди с такой же кожей, речью и богами, как у него, которые при этом не были его собратьями. Их привели двое молодых людей - наверняка, из многочисленных сыновей Белого раджи и, скорее всего, от разных матерей, поскольку один был высок и темноволос, а другой - низок и белокур. У людей Рентапа были пики и сабли, и они умели метать из сарбакана крошечные смертносные стрелы. У правительственных - мушкеты. Поднявшись по реке до Энтабана, войска Белого раджи применили тактику окружения, дабы отрезать Рентапа от любого возможного подкрепления, а затем стерли крепость с лица земли. Потом был разгром, ранение и обморок.

Рентап вскоре укрылся в своем неприступном орлином гнезде Сандок. Раздробивший шейку бедра мушкетный выстрел заронил в нем сомнения и подорвал веру в магическую силу кабаньих рыл. Теперь он хромал, зная, что уязвим, побежден, искалечен, но не желал уступать партию. Он по-прежнему лелеял мечту о царском могуществе -мечту опьяненного ребенка, и долгими днями она дразнила воображение вождя в его пристанище.

Над кудрявыми, простиравшимися до синего горизонта джунглями возвышался притулившийся к скале причудливый деревянный замок. Со скалы низвергался бурный поток, в котором ловил рыбу зимородок, и сверху было видно, как над деревьями чертили круги большие хищные птицы. Вечером, лежа на площадке с горящим костром, Рентап устремлял взор к звездам, пытаясь найти в них объяснение своей несправедливой участи и измены духов. В сандокском замке, посреди своих воинов с плюмажами из кеньяланга, наложниц, бесчисленного потомства, чародеев в женской одежде и гонгистов, проживет он восемь долгих лет.

— Не забывайте, мистер Бахус, что своими успехами мы обязаны не столько отличной стратегии, сколько превосходству нашего оружия и замешательству во вражеских войсках, - сказал Чарльз, сурово посмотрев на лейтенанта, чья фамилия не сулила ничего хорошего.

— Ну а пока необходимо в первую очередь построить форт Серикеи...

Бахус, толковый офицер с пламенной шевелюрой и пронзавшим сверкающие стеклышки перекошенного пенсне взглядом, относился к единственной своей отдушине с иронией.

Любимым словом Чарльза Джонсона был глагол «строить», который встречался в его отрывистых фразах чаще всего. В кармане у Чарльза всегда лежал какой-нибудь план, и он мысленно возводил гласисы, бульвары, перила и поручни. Обязанность контролировать вражеские перемещения лежала исключительно на нем, и пресекать враждебные действия позволяла лишь надежная система обороны. В конце концов, Муним предоставил радже полную свободу действий на Серикеи, и Чарльз решил возвести там форт, чтобы затем передать его под командование другого офицера. Иногда мятежники уничтожали сооружение еще до того, как оно было достроено. Согласно древнему закону джунглей, на том же месте ничего не восстанавливали, а всегда отходили чуть вглубь.

«Когда воцарится мир, - спускаясь к строящемуся форту, думал Чарльз, - можно будет строить улицы, школы, почтамты, больницы... Строить по-настоящему».

Но порядок в радже восстановится еще не скоро. Вся Азия словно решила сбросить европейское иго. Один из очагов мятежа, который не удавалось полностью погасить, представляла Британская Индия. Нидерландское правительство на Борнео подавляло восстания, сосредоточенные главным образом в Самбасском султанате. В Кантоне бывший властитель Йе открыто бросил вызов губернатору Гонконга и предложил тридцать долларов в награду за каждую британскую голову, а китайцы, в ответ на оккупацию побережья, грабили европейские и американские владения. Распространяемые среди китайских общин архипелага рассказы о кантонском восстании достигли Сингапура, в январе 1857 года там тоже вспыхнул бунт, и хотя его быстро подавили, отголоски докатились до самого Саравака.

Миграция часто провоцировалась войнами, наводнениями и голодом, диаспора все больше разрасталась, и этот «Китай за пределами Китая», называемый эмигрантами Наньян и охватывавший многочисленные азиатские регионы, а также крупные европейские и американские города, пережил в середине XIX столетия кульминацию своей долгой истории. Саравак захлестнули одна за другой три большие волны.

То были выходцы из Шаньдуна, Чанцзяна и Дэцзяна, а также из южнокитайской провинции фуцзянь, уроженцы которой делились на чавань, хэнхуа, хуэйчжоу, фучжоу и хакка, - громадная армия кули, не знавших ничего, кроме нищеты, и решивших продать свою шкуру в рудниках страны, считавшейся подлинным Эльдорадо. Никто не собирался оставаться здесь навсегда, и каждый надеялся заработать достаточно денег, чтобы вернуться в Китай. Они готовы были на все. Приплывали на управляемых ландами джонках, многие никогда не видели моря, качка изнуряла их, и вскоре палуба превращалась в клоаку. В тесноте нельзя было даже пошевелиться, и люди пытались набрать дождевых капель, ведь ежедневный рацион состоял из трех ложек воды и чашки риса. Ежедневно в море сбрасывались трупы: за пятинедельный переход смертность порой достигала пятидесяти процентов - единственная потеря для вербовщика, нередко бывшего эмигранта, которому прибытие каждого нового кули приносило весомую награду. Выслеживаемые издали джонки на входе в устье приступом брала остервенелая толпа нанимателей. Нужно было первым всунуть в изможденную руку покупаемого за восемнадцать центов в день человека тридцать долларов аванса. Он никогда в жизни не видел таких денег и уже мнил себя богачом. За считанные часы вербовщики и наниматели вводили беднягу в отчаянные долги.

Вплоть до 1890 года золотые рудники Бау разрабатывались исключительно китайцами. Заложенные в 1740 году, через двадцать лет они стали уже достаточно процветающими и реорганизовались в самоуправляющиеся общины, или гунсы, основанные на системе распределяемых между геологами-разведчиками и бригадирами прибылей, тогда как батраки довольствовались нищенской оплатой.

Методы добывания были архаичные: человек использовался вместо машины и вьючного животного. Отверженные этой геенны, с рассвета до заката пересыпавшие тонны земли, десятками умирали от холеры, дизентерии и малярии. Едва зажигались фонари, в разбросанных по томатно-красной латеритной земле бамбуковых бараках неистовствовали москиты и клопы. Лагерь подчинялся юрисдикции ганчу, избираемого среди самых грозных геологов-разведчиков и обязанного поддерживать некий порядок. Его должность обеспечивала концессию на азартные игры, мужскую, женскую и детскую проституцию, ссуды под залог, алкоголь и опиум. Именно у него хранились ключи от всех райских кущ этого ада, из-за соперничества между различными гунсы и тайными обществами положение казалось безвыходным.

Эти общества существовали в Китае всегда и, расширяя конфуцианское представление о семье до понятия клики, особенно размножались в смутные времена. Многие общества постепенно вырождались в мафию с многочисленными ответвлениями, особенно активными в экстерриториальном Наньяне.

В Бау находилась штаб-квартира общества Тяньцзяохуэй, объединенного тогда с грозным Тяньдихуэй, или «Триадой». Все эти чрезвычайно враждебные к цзаньгуайло, или «иноземным демонам», общества повсюду имели своих агентов, нередко вербовали информаторов среди прислуги, пользовались специальным жаргоном и извлекали выгоду из неприязни, которую малайская знать питала к Голландии и Великобритании.

Беспорядки возникали и в Сараваке, Джеймс ожидал какого-нибудь китайского мятежа, однако не мог предугадать, когда и как он начнется. Хотя раджа всегда призывал Чарльза строго следить за китайцами, невозможно было произвести полную их перепись: среди них были крупные и мелкие купцы, банкиры и коробейники, геологи-разведчики и кули, земледельцы и ремесленники, семьи и кланы. В каждом китайце сосредоточился весь Китай-Батюшка - вечное кишение, жизнь, движение, торговля, детвора, «вжик-вжик» маджонга, мяукающая опера, День рождения Луны, потрескивание глубоких сковород, колокольчики передвижных харчевен, бесконечные споры, храмовые гонги, запах жженой бумаги на алтаре Предков и, конечно же, опиум.

Правительство Белого раджи взимало налог на опиум: Джеймс простосердечно утверждал, что после дневных трудов бедный рудокоп имеет полное право на расслабляющую его разбитое тело трубочку. Дело тут вовсе не в неведении: после публикации знаменитых «Писем Юниуса», еще в 1769 году разоблачивших британскую торговлю опиумом и ее последствия для народов Азии, все англичане знали о пагубном воздействии мака. Стало быть, все прекрасно понимали, о чем идет речь, однако Саравак нуждался в деньгах. В Бау потребление уже давно поднялось до шестидесяти тюков в месяц, но затем, несмотря на явный прирост населения, вдруг резко упало на пятьдесят процентов. Учитывая активную торговлю солью, оружием и опиумом между сингапурскими китайцами и китайцами Самбаса, граничащего с Бау, нетрудно было представить подлинные масштабы контрабанды. Правительство решило, что гунсы и впредь должны взимать налог на шестьдесят будь то купленных, будь то выкуренных тюков опиума. Тогда-то сыны Китая-Батюшки и взялись за оружие.

После расследования Джеймс утратил кредит доверия, поэтому китайцы полагали, что Великобритания ничего не предпримет для сохранения у власти человека, которого сама же презрительно объявила простым вассалом брунейского султана. В Сараваке осталось очень мало европейцев, боязливые сухопутные даяки не желали воевать, у пиратов из даяков морских не было никаких оснований поддерживать своего врага, а многочисленные малайцы вновь присоединились к пенгирану Макоте, который с давних пор якшался с самбасцами и сингапурцами.

— Ножницыыы... ножиии... зеркалааа... - Возглашал коробейник Мустафа, двигаясь на своей лодчонке вдоль прибрежных деревень. 18 февраля 1857 года, возвращаясь из своей лачуги в Бату-Каве, где ютились одиннадцать детей, Мустафа увидел близ Тудонга, как несколько сотен вооруженных китайцев садились на целую флотилию сампангов… Это зрелище показалось ему столь устрашающим, что он вытащил свою шлюпку на берег и побежал вниз по течению, чтобы занять лодку у друга. Дело явно касалось саравакского главнокомандующего дату Бандара Ланы. И кто знает, какая огромная награда ждала бедного коробейника? Пенсия? Орден? Возможно даже, титул?.. Он, как шальной, налегал на весла.

С большим трудом добился Мустафа встречи с дату Бандаром. В конце концов, коробейника впустили к окруженному солдатами насупленному человеку, которому раб подпиливал на ногах ногти. Мустафа упал на колени и рассказал об увиденном.

— Мой бедный человек, - задыхаясь от приступа астмы, сказал дату, - мне годами рассказывают одно и то же. Раджа болен, и незачем докучать ему разным вздором. Тем не менее, я охотно обо всем ему доложу, когда завтра утром отправлюсь в Резиденцию. Можешь идти...

Офицер швырнул бедному Мустафе монету, а солдат схватил его и выставил за дверь.

На утро следующего дня Резиденции не стало.

В полночь китайцы из Бау высадились на левом берегу рядом с небольшим фортом, защищаемым Гарри Николеттсом - семнадцатилетним мальчишкой, которого они изрубили саблями. Голову насадили на бамбуковый шест, подожгли форт и бросились на штурм холма. Мятежники несли разорванные шелковые знамена, бумажные ширмы с гримасничающими драконами и вырезанные рачьими хвостами хоругви, что хлопали под удары волосяного бича. Треск факелов смешивался с оглушительными воплями, барабанной дробью и гулом бронзовых гонгов.

Шум внезапно вывел Джеймса из лихорадочного забытья. Единственная лампа упала и потухла, раджа наткнулся в темноте на Пенти, которого вначале принял за повстанца. Они бросились к веранде, и первым, что они увидели в отблесках пламени, была голова Гарри Николеттса.

— Ах, Пенти!.. Скоро и наш черед!

Когда оба скрылись через ванную, Резиденция уже пылала вовсю. Пенти убежал в джунгли, а раджа вслепую спустился по садовым склонам к реке. Он нырнул в черную воду прямо под нагруженные подкреплением сампанги. Он слышал голоса, топот ног и словно чувствовал на себе чей-то вес: никогда еще враг не подходил так близко. Джеймс вынырнул на поверхность и осторожно поплыл вверх по реке к бухточке на другом берегу, где не было ни ила, ни мангровых зарослей и откуда он надеялся добраться через джунгли до деревни Коп. Луна спряталась, но Джеймс угадал впотьмах чистый песок бухточки и вдруг услышал за спиной плеск воды, однако преследовал его не человек.

Тем временем китайцы осаждали арсенал - деревянную крепость, которую защищал Чарльз Адэйр Кримбл с горсткой людей. Атакующие были вооружены хорошими мушкетами и перестреляли весь малайский гарнизон. Называемый то «бешеным ирландцем», то «беглым казначеем» Кримбл вскоре оказался окружен трупами и умирающими посреди клубов порохового дыма. Жертв становилось все больше... Внезапно Кримбл обнаружил, что лишь он один остался в живых. Почти не замечая ран на плече и ни о чем не задумываясь, он разглядел частокол с низкими, местами проломанными кольями: брешь или ловушка - Кримблу уже было все равно. Он подскочил и помчался сквозь сабли, пули и пики, каким-то чудом добежал до тинистой бухточки, снова прыгнул, но не допрыгнул и упал, решил, что погиб, по грязи сполз в воду, и его унесло отливом. Он плыл, не обращая внимания на раздробленное плечо и раненую ногу.

Обмахивая крылами фламинго небосвод, на холме полыхала Резиденция.

Эту позорную смерть отвергали каждая фибра, каждая волосяная луковичка, копошащиеся кровяные шарики и взбудораженные клетки. Вокруг поднимался энергетический заслон, воплощавший этот отказ. Но все равно оставался страх... Джеймс умножил усилия. За него плыл кто-то другой, слепо толкая его вперед, и в чернильной воде уже растекалась смертная тоска. Вода бурлила все сильнее и ближе, ближе... Пара саженей. Несколько метров. Еще пара секунд, Джеймс Брук, а потом... Нет... Внезапно, сам того не заметив, он достал до дна, сошел с зыбкой почвы, задыхаясь, побежал по спекшемуся от дневного зноя песку и домчался до самой опушки джунглей. Там он остановился - ноги были ватные, бронхи горели. Из-за туч вышла луна, и, обернувшись, Джеймс заметил другого - неподвижного и недовольного, наполовину вышедшего из воды, серого, как минерал: каждый бугорок на шкуре отбрасывал крошечную тень, гагатовые глаза так плотно зажмурены, что не видно зрачков.

Джеймс знал это место и пошел на ощупь, раздвигая лианы, соскальзывая в ямки и спотыкаясь о корни. Внезапно он больно ударился о длинные мостки из древесных стволов, которые даяки строили между берегом и ламином. Темноту пронзил петушиный крик. Скоро рассвет.

Он пришел в деревушку окровавленный и почти голый. Обмывшись чистой водой, подкрепившись обжигающим чаем и закутавшись в грубый хлопчатобумажный саронг, почувствовал, как уплывает к неведомым берегам. Лихорадка убаюкала его и погрузила в мрачный, как сама смерть, сон.

Кучинг был отдан на разграбление. Пьяные гунсы устроили беспрерывную резню. Приняв Гарри Николеттса за раджу, они пронесли его голову по всему городу, а затем вывесили на дверях Суда. Обложили бунгало раненого, но сумевшего бежать Коллинза, чью молодую жену сочли погибшей. С оружием в руках, при поддержке нескольких преданных китайцев, Макдугалл прикрывал женщин и детей, собранных в миссии под покровительством Гарриетт. Он спас город от хаоса, о чем впоследствии любил напоминать. Макдугалл и впрямь внушал уважением даже повстанцам, которые просили его ухаживать за ранеными, уверяя, что не желают зла ни купцам, ни миссионерам, а лишь сэру Джеймсу и его шайке. Узнав, что молоденькая миссис Коллинз жива, епископ поставил свои условия, но лишь с превеликим трудом добился выдачи несчастной.

20 февраля вождь мятежников вызвал Макдугалла, Хельмса, дату Бандара Лану и некоего купца Раппелла в Суд. Они прошли мимо принадлежавшей некогда Гарри Николеттсу посиневшей головы и по скользким от туака, крови и кала плитам вступили в битком набитый толпой оборванцев зал. Позднее названный «Однодневным раджей» рудокоп из Бау был батраком лет тридцати с отмеченным печатью лишений бесформенным лицом, из которого под видом бороды торчали редкие пучки волос. Сидя на месте Джеймса, этот охмелевший от славы и алкоголя человек считал себя богом. Бурно жестикулируя, он отдавал хриплые, раздраженные приказы, которые постепенно переводил такой же пьяный толмач. Впредь иностранным районом города будут управлять Хельмс и Раппелл, юрисдикцию над малайским кварталом получит дату Бандар, а верховными владыками станут гунсы. Со своей привычной говорливостью Макдугалл объяснил «Однодневному радже», что некто Чарльз Джонсон непременно прибегнет к репрессиям и что правительственные войска не станут церемониться с мятежниками. Гунсы растерялись: в своих расчетах они забыли о Чарльзе. В конце концов, они пообещали уйти, если их не будут преследовать. Вопрос о награбленном обсуждать не стали - из скромности. Прекрасный пример компромиссного решения. Епископ был убежден, что он один спас положение, а мистер Хельмс, позднее распускавший небылицы о том, что гунсы хотели провозгласить его раджей, проявил тогда верх своей скудной фантазии.

Джеймсу удалось добраться до Сабанга, где к нему вскоре примкнули Коллинз, Кримбл, Пенти и Абанг Буйонг - прибывший во главе хорошо вооруженного войска влиятельный друг. Для правительства перемирие означало передышку, и Джеймс собирался с силами перед окончательным подавлением восстания. Вопреки необходимости выиграть время, распоряжения раджи не выполнялись, и, нарушив заключенное накануне перемирие, малайцы пустились в погоню за китайским флотом. Набрав новых рекрутов, разъяренные гунсы вновь спустились к Кучингу и заполонили малайские кварталы, поджигая, грабя и убивая.

Небольшая шхуна, на борту которой епископ и несколько перебежчиков рассчитывали добраться до берега, была перегружена, так что пришлось высадиться в устье реки. В тот день перегружены были все суда, и «Удача», перевозившая детей из миссии в Сингапур, оседала под весом семей, домашних животных, ящиков и корзин: на борту не хватало лишь воды и горючего.

— Ох, черт во... черт во... черт во... во... во... - Стуча себя кулаком в грудь, заикался епископ.

— Ну выругайся хоть разок! Тебе ведь до смерти хочется! Давай - сейчас или никогда! - крикнула ему изнемогавшая среди узелков и тридцати оруoих ребятишек жена.

Слова Гарриетт и, возможно, произнесенную епископом фразу заглушил гвалт: группке, Наконец-то, удалось отплыть в Батанг-Лупар.

Макдугалл присоединился к радже и всячески старался вернуть его в Кучинг. Джеймс считал, что разумнее дождаться подкрепления Чарльза и его даяков, но епископ опережал его с головокружительной быстротой. При виде горящего Кучинга и впрямь следовало бы отступить после первой же атаки. Вне себя от злости, Макдугалл обвинял раджу в том, что он оставил свой пост, и нес вздор. Джеймс тоже нес вздор, выкрикивая, что Саравак на вздорных условиях нужно предложить голландцам, и, приводя эти слова раджи, мистер Хельмс, вероятно, нес вздор. На Скранге распускались вздорные слухи, и Чарльзу уже десять раз сообщали о различных способах убийства, жертвой которого якобы стал его дядя. Обуреваемый жаждой мести Чарльз отплыл во главе большого даякского флота, но тут, будто в романе Жюля Верна, на горизонте возник благополучно прибывший из Сингапура «Сэр Джеймс Брук».

В Кучинге правительственные войска были встречены артиллерийским обстрелом. Китайцы заняли все оборонительные укрепления, но, стремясь запастись добычей, поспешно эвакуировали большую часть захваченных припасов и вскоре остались на бобах. Когда поддержанные даякской атакой пушки «Сэра Джеймса Брука» прогнали их из Кучинга, они отошли к Лида-Танаху, где рассчитывали восстановить свой флот, но малайские соединения вынудили их отступить. В то же время их изводили даяки, поджигая сампанги и преследуя беглецов через джунгли до Бау, где отверженные пытались собраться для великого исхода в Самбас. Многие погибли в трехъярусном лесу, прочих же сразу после перехода границы вырезали соперничающие гунсы. Число умерших в этом походе повстанцев оценивается примерно в пятьсот человек, и еще четыре тысячи китайцев, в основном мирных жителей, были убиты или сумели бежать.

Восстание 1857 года запомнится раджам навсегда. Белый человек осознал всю глубину своей слабости и разобщенности. Опасаясь, как бы их собственные головы не очутились по обе стороны от головы Гарри Николеттса, епископ и Хельмс дали «Однодневному радже» клятву о ненападении. А что же стало в этом вихре событий с самим краткосрочным монархом?.. Ни камня, ни книги, ни воспоминаний, где сохранилось хотя бы имя китайского рудокопа, процарствовавшего целый день.

Весть о восстании еще не достигла Великобритании, а Брук Брук и Грант со своими молодыми женами уже прибыли в Галле к югу от Коломбо, где их ждала Мэри Николеттс, чтобы вместе отправиться в Саравак.

Галле - зажатое ошейником португальских стен меланхоличное место, город, где на морском берегу шелушатся желтые дома, под облупившимися аркадами странно отдаются шаги, а беспрестанно качающиеся кокосовые пальмы словно силятся забыть о былых напастях.

— Да что с тобой? - Встревожилась Энни, заметив, как побледнел муж, читая письмо.

Брук Брук не ответил. Послание было от раджи, и под аркадами, между стен, в печальных песках Галле оно будило непривычные отголоски и угрожающие образы.

«...Мужественно прочитать удручающие новости... с осторожностью... Оставьте женщин в Сингапуре, это настоятельная необходимость, и приезжайте ко мне... буду очень признателен, если привезете мне какую-нибудь одежду: я ношу собранный с миру по нитке туземный костюм... не смог спасти ни единой вещи... Когда стоит выбор - уехать или разделить с нами невзгоды, все наши правительственные служащие принимают второе решение...»

Джеймс распрощался со своей библиотекой. Одновременно сгорели бухгалтерские реестры, но об извечных недочетах все знали и так. Положение было катастрофическое, Кучинг лежал в руинах.

В 1846 году Джеймсу удалось извлечь выгоду из брунейского бунта и отменить налог султану, но присоединение новых территорий и увеличение первоначальной пошлины за передачу мешали Сараваку погасить долги. Вопреки своему бахвальству, Хельмс оказался человеком добросовестным: «Компания Борнео» выдала радже ссуду - пять тысяч фунтов стерлингов и выделила тысячу на подписку, организованную для оказания ему немедленной помощи. Но то была слишком тесная стартовая площадка.

15 апреля по реке спустилась под звуки гонгов украшенная знаменами праху с Желтым зонтом, а Инчи Субу провозгласил во всех прибрежных деревнях мир. Кошка снова упала на лапы, и во время июльского визита Сент-Джона поразила даже некая видимость благополучия.

Джеймс обосновался в крошечном бунгало, оставив Бруку Бруку и Энни высившуюся на месте прежней постройки резиденцию, где вскоре родился маленький Фрэнсис Бэзил. Этот унылый трехэтажный донжон, называвшийся Резиденцией губернатора, был достаточно укреплен, чтобы в нем можно было укрыться в случае все еще сохранявшейся опасности. Новое здание с толстыми стенами и маленькими окнами напоминало одну из тех башен, что возводили в период своих нескончаемых войн тосканские группировки. Жители Кучинга уже шептались, что оно принесет несчастье.

В Великобритании, где все раздраженно обсуждали восстание, Нориджская классическая школа, очевидно, запамятовавшая, что Джеймс Брук был некогда вычеркнут из ее списков, направила радже пожертвование для возведения новой библиотеки, к которому прибавились щедрые переводы из Кембриджского университета.

А в Бате из подушек вдруг вынырнуло окруженное выческами и кружевами «малин» сморщенное яблочко. Дребезжащим голосом оно заявило, что молодой мистер Брук был повешен китайцами за ноги. После этих слов виконтесса Уинсли, по прозвищу Сплетница, омерзительно подмигнула, а затем отвернулась к стенке и, негромко рыгнув, испустила дух. Ей было ровно сто лет.

VI

Племянники и сыновья

— Это неслыханно!.. А я-то думала, о подобных ужасах пишется только в Библии!..

— Как можно, Эмма!

Преподобный отец Джонсон покраснел до корней волос, преподобный отец Сэвидж уставился в потолок, а Маргарет живо заинтересовалась котом, игравшим помпонами штор.

— Вероятно, его обманули, - высказал робкую догадку преподобный отец Сэвидж.

— В том-то и дело! - Взорвалась Эмма и нервно постучала своим пенсне по только что прочитанному письму, а затем, совсем забывшись от бешенства, приказала остолбеневшему слуге сходить в контору и проверить.

Преподобный отец покачал головой: бестактно... безвкусно... Невозможно было понять, относится ли это к поведению Джеймса или ко гневу Эммы.

— Но в чем же все-таки дело, мама? - Спросила Ивлин. - Вы все говорите обиняками, и я не пойму ни словечка...

Через гостиную Лэкингтон-Викиридж пролетел тучный и весьма подозрительный, накрашенный, толстозадый ангел, будто сошедший с библейских страниц. Оба пастора, привычные к толкованию священных текстов, сочли всякую экзегезу в данном случае излишней. Маргарет вздохнула, и у нее хрустнул корсет.

— Женись он на баронессе Бердетт-Кауттс... - Начал преподобный отец Сэвидж.

— Это было бы превосходно, просто превосходно! - Горячо поддержал преподобный отец Джонсон.

Эмма на них грозно зыркнула. Она была похожа на брата: высокая, худая, с уже седеющими коричневато-красными локонами и ярко-голубыми глазами.

Маргарет подумала, что мисс Букварь ждала, скорее, вопроса, нежели ответа Джеймса, и поднесла белоснежную руку к блюду с пирожными, а преподобный отец Джонсон протянул свою к письму раджи:

— Вы позволите?

То было длинное запутанное послание к Бруку Бруку, который затем переслал его с надлежащими замечаниями семье: династическое наследование раджа было поставлено под угрозу весьма странным событием.

— Бедный Брук... Бедное дитя, - театрально вздохнула Эмма, а затем вдруг стукнула себя по лбу, словно вспомнив о забытом зонтике: - Боже Мой! А Чарльз!..

— Но что же случилось? - Спросила оторопевшая Ивлин. - Что произошло?..

Достигнув того роскошного возраста, когда каждый год, считаясь за два, порой становится вдвое богаче, Белый раджа встречал осень жизни без празднеств и жатв. Силы его были подорваны заговорами, нападениями, тяжбами и, наконец, восстанием гунсы. После бегства по воде обострились приступы уже много лет подтачивавшей здоровье лихорадки. Он часто бывал угрюм и мрачен, его могла охватить беспричинная ярость, и врожденное непостоянство приобретало теперь тревожные очертания. Все шушукались у него за спиной. Вскоре случилась скверная история, положившая конец дружбе с Темплером, который посмел заговорить о душевной болезни: посыпались требования объяснений, возражения, оправдания и даже угрозы, после чего раджа передал дело адвокату.

Его лицевой пейзаж смягчился: Джеймс стал теперь просто рябым. Благодаря развевающимся волосам, белым брюкам и матросской блузе он все еще выглядел моложаво. А жизнь приберегала лишь неприятные сюрпризы. С некоторых пор раджа планировал путешествие в Великобританию, но отъезд замедлили февральские события. Он хотел выяснить положение раджа и оценить, в какой мере можно рассчитывать на британскую помощь. В сентябре он писал Темплеру:

«Я должен отлучиться из Саравака еще по одной причине: следует пронаблюдать за тем, как Брук вступит в должность и перейдет к руководству. Останься я здесь, изменения будут осуществляться с трудом, а после отлучки мне было бы проще отойти от дел. Я хочу увидеть, как Брук Брук станет ««царствующей особой», и желаю, чтобы необходимое после моей смерти преобразование было подготовлено и даже проведено еще при моей жизни».

Однако близилось время, когда его привязанность к Бруку Бруку не выдержит испытаний.

Джеймс прибыл в Лондон в последние дни года, когда, согласно поверью, луна навевает меланхолические сны, а зимородок свивает гнездо в облаках. Джеймсу приснилось, что птица свила гнездо у него в сердце... Безумная авантюра - совсем не похожая на давние приключения с лесными стычками и пенгиранами, интригами и пиратами, пушками и султанами. Старая и вечно новая, как сама весна... Он окунулся в простое и такое невероятное счастье.

— Невероятно!.. Чудовищно!.. Побочный сын!

— Гмм... Рейбен Джордж Брук, двадцать три года...

— В конце концов, я не понимаю, как Джеймс мог признать без вопросов и проверки это отцовство, о котором ничего не знал прежде. Без доказательств!

— Так он и вправду считает себя отцом Рейбена Джорджа?

Пасторы обменялись крайне скептичными взглядами.

«Джордж - мой внебрачный сын. Я виноват перед ним и для восстановления справедливости вынужден дать ему свою фамилию, но, к сожалению, я не признаю ни его прав, ни притязаний, которых он лишен по праву рождения и по моей воле...»[63]

Эмма испепеляла взглядом белые оштукатуренные стены, вишневые атласные кресла и даже большое распятие из слоновой кости над камином.

«...Я хочу, чтобы этот малообразованный молодой человек ни в чем не нуждался, и желаю предоставить ему в Сараваке какой-нибудь второстепенный пост... Умеренно одарить его... Дабы он не впал в изначальное свое положение со всеми его соблазнами...»

— Есть еще одно письмо...

Преподобный отец Джонсон развернул бумагу, затрещавшую от электрических разрядов. «...У меня здесь находится Джордж: ты познакомишься с ним, и он станет твоим товарищем...» - писал раджа самому младшему из своих племянников, Стюарту Генри Джонсону, на бумаге отеля, расположенного на Дувр-стрит, в трех шагах от жилища мисс Анджелы, что можно было расценивать как провокацию. В действительности он мечтал о гармоничной и нежной Аркадии, где Эмма, преподобный отец Джонсон, их дети, Энни и даже маленький Фрэнсис Бэзил радушно встретили бы своего нового друга Рейбена Джорджа. К сожалению, Джеймс жил не в античном мире.

Несколько недель вся семья собиралась в гостиной Лэкингтон-Викиридж. Глубоко взволнованные появлением Рейбена Джорджа родственники строили разноречивые догадки. Джеймса обманули. Наверное, он сделал ребенка одной из служанок в Бате. Рассматривалось даже предположение о морганатическом браке между раджей и какой-то саравакской малайкой, хотя в обсуждаемое время Джеймс еще не видел берегов Борнео. Незаконнорожденный сын становился все эфемернее, но это было неважно, ведь ни один из присутствующих не верил собственным словам. В вишнево-белой гостиной иногда до неприличия повышали тон, и вся прислуга священника гроздьями висела на дверях.

Не имевшие потомства Сэвиджи восприняли эту новость спокойнее, нежели Джонсоны, но Эмма вела себя так вызывающе, что Маргарет не удержалась и, садясь в экипаж, на прощание пустила парфянскую стрелу:

— Я всегда это знала, - обняв сестру, тихо сказала она.

Последовала утомительная переписка с упреками в поспешности и легковерии, которые преподобный отец Джонсон обращал к своему зятю, делая обидные, задевавшие раджу за живое намеки на Рейбена Джорджа. А Джеймс, вопреки собственному желанию привлечь семью на сторону «побочного сына», писал в ответ упрямые, кисло-сладкие письма.

В Кучинге Брук Брук упал с небес на землю: его планы и надежды на династическое будущее пошли прахом. Он давал волю своему отчаянию в письмах, чей беспорядочный слог выдавал состояние автора. Джеймс не мог их читать без волнения: он любил Джонсонов и привык считать преемником Брука Брука, ведь, несмотря на свое легкомыслие, он был хорошим администратором и знал законы экономики. Но порой, забывая о взвешенности, он говорил неразумно. Несмотря на обаяние и импульсивность дяди, вся его дипломатия была спорадичной и произвольной. Брук Брук часто выводил раджу из себя, слишком явно пытаясь влиять на его политику, или форсировал ход событий, злоупотребляя еще не перешедшими к нему полномочиями.

Теперь Джеймс старался развеять опасения племянника и, главное, объяснить, что его положение будет гораздо выше положения молодого человека, которого раджа в каком-то смысле брал под свою опеку. Брук Брук немного успокоился, но его доверие пошатнулось.

Во сне его преследовал призрак города Малакка. Черно-красные китайские улочки, балконы со спускающимися на облупленные стены орхидеями, сухой и шершавый, как бисквит, старый форт... Хорошо было бы скончать там свои дни в обществе «малообразованного молодого человека». Джеймс то не хотел торопиться, то горел желанием начать эту новую жизнь, и две его постаревшие, но по-прежнему враждебные души спорили между собой.

Он думал о протекторате, затем отвергал эту идею в пользу полной передачи, цеплялся за радж, хотел отречься - о да, сладкая жизнь в Малакке, - передумывал, искал союзников и стремился к свободе, которой мешала финансовая зависимость и личные вложения. Неутомимый корреспондент, он неизменно сообщал обо всех своих замыслах Бруку Бруку, у которого кругом шла голова.

Джеймс отослал в Форин Оффис меморандум, предлагая передать суверенные права в обмен на выплату вложенных сумм и компенсацию, равную доходу раджа. Однако через две недели после отправки меморандума пало правительство Пальмерстона, готовое к переговорам и представлявшее удобную возможность для узаконения раджа.

— Теперь у нас лорд Дерби, - едко заметила баронесса Бердетт-Кауттс. - А вы же знаете, как враждебно он настроен к колониальной экспансии...

После званого вечера, устроенного баронессой в честь герцогини Кембриджской, большая гостиная опустела. Слуги погасили канделябры, и освещенной осталась лишь ниша с диваном, где собрались выпить на прощанье лимонада мисс Букварь, ее неразлучная спутница миссис Браун и Белый раджа.

— Разумеется, управление останется за мной...

— Это другое дело. В любом случае, наилучшее решение - протекторат. Поверьте.

Когда мисс Букварь требовала, чтобы ей поверили, это означало, что она собирается предпринять какие-то самостоятельные действия, не заботясь о заинтересованных сторонах. Она уже мысленно создавала британский протекторат - громадный рассадник англиканских миссий: подруга доброго дикаря наконец-то перестанет расхаживать с голой грудью.

Почувствовав на себе взгляд Джеймса, она изобразила улыбку и щегольнула техническим совершенством коричневато-серой вставной челюсти. Миссис Браун мгновенно последовала ее примеру. Обращаясь к большому букету из камышей и павлиньих перьев в высокой фарфоровой вазе, баронесса нежно добавила, что раджа настоятельно просит помощи у власти, чью авторитетность оспаривает. Сначала он возмутился, но за каких-то полчаса она убедила его направить в Форин Оффис новое предложение, условия которого сама же и подсказала. Джеймс с трудом сопротивлялся, ведь он был слишком многим ей обязан, а дворец на Стрэттон-стрит с его чистым золотом, средневековыми вышивками и сиреневыми витражами окутывал наркотическими чарами величавых церквей.

В номере отеля он мгновенно почувствовал утрату. Возможный отъезд... Поискал письмо, прощальный знак, но так и не нашел. Отсутствие приняло облик впадины, оставило след - увязший в иле камень. Джеймс провел рукой по лицу, словно для того, чтобы стереть маску - налет глупости. Сидя на краю кровати и упираясь локтями в колени, он бесстрастно рассматривал цветочные Узоры на ковре. Он был стариком, а Малакку проглотила луна.

Лето набросило на него печальный саван. Как-то осенним вечером, когда Белый раджа вышел с прочитанной в Манчестере публичной лекции его хватил апоплексический удар. Джеймс довольно быстро оправился, но это событие утвердило в нем желание отречься. К тому же он лишился старых врагов, после чего всегда остается пустота. Мистер Юм выбросился из окна, а Макота перестал наконец улыбаться: его прикончили во время стычки, когда он пытался похитить нескольких молодых людей для частного пользования. Как же далек был тот вечер, когда под навесом для аудиенций пенгиран рассуждал о нидерландских видах на Саравак, а Хассим теребил свой жемчуг...

В середине ноября Энни умерла от родов: ребенка назвали Хоуп, «Надежда». Весть об ударе и неотвратимом отречении дошла до Брука Брука, когда он пребывал в глубоком трауре. Письма от дяди стали для него постоянным источником тревоги. Едва разрешился вопрос с Рейбеном Джорджем, как зашла речь о передаче Саравака Великобритании. Что же будет с наследованием?

Брук Брук отплыл в Англию. Тотчас после его прибытия разгорелся конфликт меж дядей и племянником, которого поддержал клан Джонсонов. В Лэкингтон-викиридже открыто заговорили об измене.

Чтобы обеспечить необходимый для его независимости доход, друзья Джеймса выдумали почетную подписку. Баронесса, разумеется, затею с отречением отвергла и объявила подписку недостойной, хотя она не только экономически освобождала Джеймса от раджа, но и позволяла ему уплатить долг самой баронессе: мисс Букварь предоставила пять тысяч фунтов стерлингов, требуемых «Компанией Борнео» в виде компенсации.

Подписка позволила собрать лишь восемь тысяч фунтов. Белого раджу одолевала своими галлюцинациями лихорадка (или, возможно, паранойя?). «Компания Борнео» сорвала подписку, ее организаторы обманули Джеймса в отношении общей суммы (с которой ему начислялись лишь проценты), а беззаветно преданный организаторам Темплер неустанно шпионил и распускал клевету... Денно и нощно Джеймс бередил свои раны.

Брук Брук тоже ощущал невыносимое напряжение, вынуждавшее пренебречь благоразумием. Он даже пытался привлечь на свою сторону крайне враждебную к нему самому и к его предложению женщину: по мнению Брука Брука, баронесса Бердетт-Кауттс могла бы дать необходимую сумму, при условии, что раджа отречется и передаст все свои полномочия племяннику. В любом случае, непримиримая филантропка, не признававшая ни семью, ни друзей Белого раджи, питала неприязнь ко всему клану Джонсонов, к организаторам подписки и особенно - к Темплеру: она всячески мешала Джеймсу с ним помириться.

В отсутствие дяди и Брука Брука раджем управлял Чарльз. Он недавно снес старый Суд, дабы заменить его новым, способным вместить все основные административные службы, но из-за осеннего похода против мятежников работы пришлось прервать.

В отличие от дяди, Чарльз не любил воевать и, несмотря на титул туана муды[64], предпочитал выращивать с верными дикими даяками перечные сады. Земледелец в душе, он любовался идеальными плантациями, которые китайцы умеют возделывать даже на крошечном клочке земли. Он знал, что кокосовая пальма растет хорошо, если почва в глубине рыхлая, а на поверхности твердая, и что саго требует меньше заботы, если оставлять между растениями необходимые промежутки.

— Существует два сорта: один защищен шипами от свиней, а другой легче добывать, но он беднее крахмалом. Главное в том...

Чарльз запнулся, случайно заметив непристойный предмет, на котором сидел сержант Максвелл: капоковую подушку. Гнусная изнеженность! Бесстыдное сибаритство! Вавилонская роскошь! Чего ждать от типа, который подкладывает себе под задницу капоковую подушку?

— Что-то не так, сэр? - Беспокойно заерзав на сиденье, спросил Максвелл.

Ничего не ответив, Чарльз встал и вышел из комнаты. Затем ему вдруг в голову пришла мысль: не может ли капок приносить в Сараваке такой же хороший урожай, как, например, на Яве? Капоковая постель всегда прохладная, и хотя подушки - вредная роскошь, матрасы все же необходимы: Чарльз Джонсон старательно записал это в маленький блокнот между планами архитектурного усовершенствования и заглавиями литературных произведений.

Радж переживал трудный период, вся ответственность лежала на туане муде. К счастью, в Кучинг приехал в отпуск Сент-Джон, что принесло Чарльзу хоть какое-то утешение. Они уважали друг друга, и когда Чарльз однажды пожаловался, что в Сараваке нет ни одного способного правителя, Сент-Джон холодно его перебил:

— Есть Чарльз Джонсон, раджа.

Когда они с Чарльзом гуляли в саду, Сент-Джон задумчиво затянулся сигарой и произнес:

— За последние годы столько всего произошло. Скандал с Мукой и заговор Масахора в итоге принесли раджу пользу... пусть даже эта польза обусловлена тактикой свершившегося факта, - добавил он с усмешкой.

— Свершившийся факт я называю прозорливостью. Понимаешь, гораздо проще устранить Панча за декорациями, нежели помешать ему оттуда выйти.

Клубок военно-политических противоречий, чьи последствия растянулись на целых шесть лет, так явственно доказывал вину Брунея и ставил Англию в столь затруднительное положение, что Белый раджа усмотрел в этом благоприятную возможность для захвата Мукского порта - спорного объекта, игравшего важную роль в снабжении Са-равака. После чего слегка впавший в детство султан Муним беспрекословно подписал упорядочивающие ситуацию соглашения. Саравак получал не только Муку, но и всю территорию наиболее обширного и простиравшегося на восток до истоков Белаги Третьего округа. Вплоть до 1853 года мнением Великобритании Джеймс не интересовался.

— Дабы усмирить радж, мы должны его объединить, а это потребует экспансионистской политики. Не говоря уж о необходимой ответной мере на усиление британского влияния на Малайском полуострове, - сказал Чарльз и, наклонившись, осторожно перевернул упавшую навзничь крохотную серую черепашку.

— Следовало бы также подумать о приобретении Барама...

— Какие мысли у раджи?

— Об этом я пока ему не говорил.

Докурив сигару с таким видом, будто завершил важное дело, Сент-Джон подумал, что у Чарльза Джонсона большие амбиции и от своих замыслов он не откажется.

— Во всяком случае, решение вашего дяди зависит от будущего статуса Саравака. Сейчас все в подвешенном состоянии. Англия по-прежнему занимает нейтральную позицию, а Голландия дает нам понять, что не интересуется раджем. Ну а начатые переговоры с правительством Наполеона III ни к чему не привели, что, впрочем, слегка уняло патриотическое негодование баронессы.

Они подошли к Резиденции губернатора с тыла. Садовники перекапывали клумбы, на которых Энни когда-то выращивала цветы, и в вечерний воздух поднимался запах взрыхленной земли.

— Баклажаны посеял, - сказал Чарльз Джонсон.

В тех краях, где мягкие девонские складки переходят в дартмурские песчаные равнины, Джеймс обнаружил большой, серый, невзрачный дом - окруженное шумливыми деревьями па́рное двухэтажное строение под зигзагом шиферной крыши. Высокие сумрачные комнаты были обиты деревянными панелями, за которыми скрипели жуки-точильщики, но библиотека выходила прямо в сад, а красная от медной посуды и пламени кухня была просторна, как часовня. Раджа подумал, что лучше всего вложить часть подписки в покупку Барретора. Сюда он собирался удалиться на покой, зажить как раджа туа[65] и здесь же хотел умереть.

Тем временем баронесса подарила Джеймсу пароход для раджского флота, чтобы он выбросил из головы любые мысли об отречении. Джеймс назвал его «Радуга» и осуществил одно из самых заветных своих желаний - руководил спуском корабля на воду в Глазго. Впоследствии эта простая конструкция из железа и меди под саравакским флагом представляла его правительство на всех морях... Отныне в своих сношениях с Сингапуром радж больше не зависел от Королевского флота и даже от «Компании Борнео». Джеймс чувствовал себя заново рожденным. Вероятно, он даже помирился с Бруком Бруком и назначил его раджей мудой.

Проведя все лето в военных походах по Скрангскому району, Чарльз планировал решающую атаку на крепость, которую на головокружительных сандокских вершинах все еще удерживал Рентап. Больше не в силах возглавлять набеги на равнины, из своего орлиного гнезда тот обстоятельно руководил операциями.

Вся тяжелая артиллерия раджа состояла тогда из единственного отлитого в Сараваке орудия двенадцатого калибра: это странное изрыгающее ядра латунное чудище весило четыреста килограммов. Решив покончить с Рентапом раз и навсегда, Чарльз принялся палить из пушки по болотам, лощинам, лесам и даже пропастям, на немыслимых тропах, которые Бахус считал еще опаснее хорошо знакомых ему индийских и китайских.

На сандокские склоны орудие втаскивали двести запряженных, точно скот, и ухавших в такт даяков. Глаза им застилал пот, кожу пилили веревки, но, изъеденные клещами, искромсанные колючими растениями, они упорно продвигались вперед. Когда прошли больше двух тысяч футов, пушка вдруг намертво застряла, во что-то упершись и словно пустив корни в скале. Загнав себе под кожу множество заноз, даяки подвесили ее к Древесным стволам и, сменяя друг друга, донесли до вершины.

Считая свое логово неприступным, Рентап не ожидал атаки, и первые ядра привели его в замешательство. Война продолжалась. Тогда он завязал свои длинные, уже седеющие волосы в узел, затянул на лбу маленький алый тюрбан, сунул за пояс паранг с золотой гардой и схватил свой лучший мушкет.

Рентап никак не ожидал и предательства своих союзников, а тем более измены собственной стражи. Устав от его тирании и предчувствуя скорое поражение, все они бежали один за другим, чтобы присоединиться к правительственным войскам. Чарльз наложил на этих перебежчиков штраф, который они безропотно уплатили. Поняв, что его предали, Рентап согласился на переговоры, и Чарльз отправил к нему гонца со своими условиями. Он потребовал двенадцать кувшинов руса, стоивших сто двадцать фунтов стерлингов каждый, сноса крепости и ухода с Сандока. На следующий день к ногам Чарльза прикатилась голова гонца, брошенная невидимым посланцем сквозь листву. Началась ожесточенная битва, и Рентапу даже удалось поджечь расположение части своих бывших союзников. Затмевая дневной свет и озаряя ночную тьму, повсюду в горах полыхали пожары.

Артиллерийский огонь сметал частоколы и дозорные пути, а в небо, точь-в-точь как тем вечером при Батанг-Мару, взлетали тела и доски. Бойцы постепенно сбегали через бреши вслед за женщинами и детьми. У мятежников было много оружия, боеприпасов и вода из горной реки, но, хотя число людей сократилось, продовольствия не хватало: никто ведь не думал, что следует запасаться провизией. Иногда удавалось сбить на лету пару птиц.

Над Сандоком висел тяжелый запах падали, и оставшийся теперь практически один Рентап сознавал, что его замок перестал быть неприступным, а сам он - больше не бертуах. Прихрамывая, бегал он вдоль раскрошенных ядрами крепостных стен, старательно целился, испуская победный рев всякий раз, когда снаряд попадал в цель, и бежал дальше, пытаясь защитить себя отовсюду. Глаза наливались кровью, и, покрытый коркой пыли и пота, он кашлял в облаках порохового дыма, спешил от одного пролома к другому, разговаривал сам с собой.

Одним октябрьским вечером Рентап понял, что Сандок неминуемо падет. Развалины были страшными и жалкими, напоминали нагромождение обломков у подножия склона. В пустынных, заваленных мусором дворах и под обрушившимися навесами, на кувшинах и больших китайских вазах, на кипах парчи и инкрустированном оружии, на грудах брошенной посреди свернутых ковров и обтрепанных подушек серебряной посуды вспыхивали отблески пламени. Огонь окрашивал розовым так и не открытые сундуки, диковинные предметы, мешки с пряностями, навигационные приборы и пиратскую добычу - все те богатства, которые Рентап награбил за тридцать с лишним лет на джонках, в портах и на речных берегах, но теперь, когда над Сандоком полыхал пожар, вынужден был бросить. Что ему теперь оставалось? Где его мечта о могуществе и где обильная жатва? Пока, словно загнанный хищник, он бежал меж Деревьев, единственной его собственностью оставалась жизнь. Внезапно огонь добрался до порохового склада, и, подобно вулкану, осветив вершины на десятки миль окрест, крепость взорвалась.

Побежденный и униженный Рентап укрылся в хижине на берегу Энтебаи, брошенный всеми, кроме престарелого раба и слепого ребенка Саджи, от которого вождь когда-то отрекся. Пока он лежал, харкая кровью, на циновке, оба побирались и воровали ради него. Однажды вечером они нашли его в нескольких шагах от хижины, в папоротниках. Рентап выполз на улицу, чтобы умереть на боевом посту. Он так и остался несломленным. «Несломлен», - гудела гора, пока Рентапа хоронили двое нищих. «Несломлен», - твердила река. «Несломлен», - вторили джунгли.

В 1862 году в Лондоне открылась Всемирная выставка, и раджа подумал, что давно заслуживший отпуск Чарльз с удовольствием и интересом ее посетит. Он прибыл в апреле и вскоре, по желанию дяди, принял фамилию Брук. Переход власти от одного к другому должен был осуществиться только после смерти Джеймса, но в действительности он уже произошел с разгромом Рентапа. Хотя некоторые политические последствия и, главное, душевное состояние раджи предвещали закат его эпохи, а положение Брука Брука, несмотря на кажущееся примирение, оставалось крайне зыбким, перевес Чарльза и его роль в усмирении раджа позволяли предвидеть его дальнейшую карьеру. Устранив Рентапа, он нанес мятежному сопротивлению показательный удар и подспудно определил условия наследования.

Чарльза Брука глубоко воодушевила выставка со всеми ее вращающимися винтами, сцепляющимися зубчатыми колесами, чугунными цилиндрами, шатунами и поршнями, буйством энергии, апофеозом гениальной изобретательности и металлургического мастерства. Сараваку нужны были краны, сеялки, молотилки, тестомесилки, центрифуги, металлические мосты и семафоры. Необходимо было также построить благородные колоннады для почтамта или музея, правда, не слишком дорогостоящие и без сфинксов, ведь это накладно, да и ни к чему. Большие стекла внушили Чарльзу мысль об аквариуме, но это как-нибудь потом, когда уравновесится бюджет... В голове у него громоздились планы, но он их тасовал, упорядочивал и сортировал по степени неотложности. Чарльз был буквально наэлектризован.

В остальном же Лондон ему не понравился: пропахший газом и сажей черный город, где у ступеней Собора святого Павла попрошайничали покрытые коркой грязи уличные девчонки в легкомысленных шляпках, а прямо под аркадами Хэймаркета средь бела дня приставали к прохожим шлюхи. Чарльза это шокировало: он не был ханжой, а просто стеснялся. В британской метрополии с ее закопченными спиталфилдскими трущобами и надменностью Белгрейвии, двери которой напоминали визитные карточки, он чувствовал себя весьма неуютно. Очарование этих джунглей от него ускользало. Тем не менее, они были по-своему прекрасны и неистовы, окутывали бархатными тенями и туманами: их сизые покровы цеплялись за деревья, аканты фасадов, лошадиные морды и закругленные, изящные профили барышень были украшены длинными серебряными нитями.

Неразлучная с миссис Браун баронесса Бердетт-Кауттс (раджа нередко обращался к ним в письмах: my dear ladies) и слишком откровенный, неспособный скрывать свои чувства Чарльз мгновенно ощутили друг к другу острую и бесповоротную неприязнь. Поддерживать выгодные отношения Чарльз так и не научился. Джеймс был вне себя, баронесса - сама язвительность, а Чарльзу хотелось уехать куда-нибудь подальше. Например, в Кучинг. Куда он вскоре и вернулся. Осень прошла в экспедициях против группы охотников за головами - с неописуемой жестокостью грабивших население симанггангского района кочевников. Они обитали в лесах у речных порогов, и до них трудно было добраться. Во время одного из набегов туан муда со своим младшим братом Стюартом и двумя офицерами сумел окружить бандитов и захватил их врасплох с оружием в руках. Их было всего несколько человек - упрямых, непримиримых, с землистыми лицами.

— Немедленно расстрелять, - сказал Чарльз, а затем, ткнув в одного, прибавил:

— А этого бросьте на съедение муравьям.

Будто упавший в колодец камень, этот приказ вызвал долго не утихавшее эхо. Оно отдавалось целую вечность... Среди даяков поднялся ропот, а офицеры обменялись недоверчивыми, испуганными взглядами. Туан муда никогда не опускался до зверств. Вероятно, они неправильно поняли... Не может быть... Что это значит?

Губы Чарльза побелели под тонкими усами, и он холодно взглянул на побледневшего человека: вместо золотого ожерелья тот носил цепочку от часов.

В Сингапуре, в лакированной гостиной с плетеной мебелью, собрались трое джентльменов в белом, один из которых плакал и что-то бормотал.

— Ты написал мне письмо, представляющее акт открытого неповиновения и объявление войны. Ты бросаешь мне перчатку, обвиняешь в нарушении моих прав и цинично заявляешь, что согласен «взять на себя любые риски». Между тем я с некоторых пор рассматривал возможность бельгийского протектората и даже вступил, по твоей же инициативе, в предварительные переговоры с герцогом Брабантским, но ты официально сообщил ему от имени Верховного Совета об отказе передать полномочия Бельгии. Скрепя сердце, я вынужден идти на попятный - только представь себе мое смущение перед принцем. Не успел я испить эту чашу до дна, как ты бросаешь свой неслыханный вызов.

— Простите меня, дядя... Я писал в приступе гнева...

— Никакой гнев не оправдывает подобного акта неподчинения и вражды. Ты омерзителен, и все.

Брук отчаянно разрыдался. От стеснения Чарльз закашлялся. Хоть он порой не одобрял действий Белого раджи, малейшая критика с его стороны казалась бы вероломством, и потому он усматривал в поступках Брука Брука непростительную крамолу. Этот сдержанный, без лишней патетики выговор все же повлек за собой яростные письма Эммы. Джеймс оставался при своем мнении, поражаясь, как усердно мать очерняла его в глазах нежно любимой Ивлин.

Раджа схватил веер, чтобы обмахнуться, пока несчастный Брук путался в извинениях.

— Малярия... Подавленность из-за траура...

— Расскажи кому-нибудь другому!.. Вполне возможно, ты сам и загнал в гроб жену.

Брук громко вскрикнул и закрыл руками лицо.

— Нет, дядя Джеймс, - твердо сказал Чарльз, -это неправда!

Раджа намекал на вторую жену Брука Джулию, Умершую, как и Энни, от родильной горячки. Эта юная особа с меланхолическим темпераментом гладко причесывалась на прямой пробор, а больше всего на свете любила украшать цветами могилы. За пару дней до родов она получила извещение о разрыве, которое Брук Брук отправил ей несколько месяцев назад, еще не зная, что она отправилась в Азию: точно бомба замедленного действия или адская машина, письмо прибыло в Кучинг гораздо позже бракосочетания.

— Дело в том, - сухо сказал раджа, - что ты боишься за свое предполагаемое право наследования. Я еще не покойник, Брук, и могу пока принимать решения самостоятельно.

Брук слабо замахал руками. Он растерял все свое обаяние и уверенность.

— Простите меня, дядя... Я раскаиваюсь всем сердцем... Умоляю вас, скажите, что я должен сделать... чтобы искупить... дабы вернуть ваше уважение...

Джеймс уже смягчился.

— И прошу вас, дядя Джеймс, любезно принять мою отставку.

— Разумеется. В любом случае, после такого поведения оставаться на службе ты больше не можешь.

— Брук вложил значительные личные средства, - встрял Чарльз.

— Именно. Поэтому впредь ему будет начисляться ежегодная пенсия в размере пятисот фунтов стерлингов.

После этого Брук Брук вновь расплакался, но вскоре перестал рыдать и высморкался в шелковый платок.

Тронутый его раскаянием и покорностью Джеймс пообещал еще подумать, добавив, что через три-четыре года, возможно, пересмотрит свое решение. Однако он не упомянул, что перед отъездом из Лондона назначил единственной наследницей мисс Букварь - идеальный способ оздоровить финансы раджа, а заодно и лишить наследства племянников. Брук Брук отплыл в Англию, а его брат и раджа отправились в Саравак. Джеймс поспешно созвал Верховный Совет, дабы сообщить ему о неблаговидных деяниях своего племянника. Как только схлынуло первое изумление и негодование, Совет пришел к заключению, что, раз уж Брук Брук изъявил покорность, против него не станут принимать никаких дисциплинарных мер и дело будет считаться частным. Все останется, как есть, и, если появятся новые сведения, Джеймс, возможно, еще простит виновного. Когда тогдашний секретарь Форин Оффис лорд Расселл попросил ввиду возможного соглашения между раджем и Великобританией составить доклад о Сараваке, Брук Брук письменно известил его о разрыве переговоров, провозгласив себя абсолютным монархом и подписавшись «Rajah of Sarawak». Хотя этот документ предшествовал сингапурской встрече, на его фоне покорность Брука Брука представлялась следствием минутной слабости или даже идеально разыгранной комедией.

— Чтобы обратить все в шутку, понадобится изрядное чувство юмора, - сказал Джеймс, - а у меня нет ни сил, ни желания. Брук Брук - подлец и кретин: если хочешь совершить государственный переворот, нужно действовать по всем правилам искусства и с пистолетом на изготовку.

— Как в Брунее, - с улыбкой подхватил Чарльз.

— Нуда, профессиональный риск. Лично я предпочел бы встретиться с племянником лицом к лицу во время поединка, нежели задним числом Узнавать о его жалких проделках.

Жалкие проделки двигались полным ходом. После прибытия Брука Брука в Лэкингтон-викиридж его как следует обработали родственники: он должен любой ценой защитить свои права.

— Джеймс сам действует без твоего ведома и при этом требует, чтобы его держали в курсе всех событий! Это неслыханно!

— Он неоткровенен!

— Его вечные противоречия!

— Его подозрительные небылицы!

— Он сам не ведает, что творит!

— Со всеми рассорился!

В бело-вишневой гостиной, в коридорах, на террасе и даже в кухнях потрескивали искры электрических разрядов. Эмма обвиняла не только брата, но и Чарльза, даже молодого Стюарта. Брук Брук грозился подать на раджу в суд, предъявлял письма, ссылался на обещания, указывал вложенные в совместные предприятия суммы, обращался с ходатайствами к влиятельным лицам и распространял памфлеты. Он так истерично отстаивал свои права, что только себя дискредитировал. Тогда он решил отступить и даже настойчиво просил о посредничестве мисс Букварь, которой на самом деле меньше всего хотелось идти ему навстречу. В любом случае, было уже слишком поздно, и 4 августа Белый раджа созвал Верховный Совет, дабы официально разжаловать беднягу, лишить его всех прав и навечно сослать «за преступления против Саравакского государства». Макдугаллы осерчали, ведь в Кучинге только они и стояли на стороне Брука Брука.

В июне 1863 года Совет во главе с Джеймсом сформулировал первые нормативные акты о земельной собственности. Хоть эта мера была вначале чисто теоретической, она все же стала первой вехой проведенных в правление Белых раджей реформ. Сохраняя верность так часто способствовавшим его популярности символическим актам, раджа выбрал для прощальной церемонии именно 24 сентября - двадцать вторую годовщину своего провозглашения. Он также помирился с епископом, и тот руководил роскошным пиршеством, на котором присутствовала вся европейская община. Гости провозглашали тосты, проливали слезы и вспоминали прежние деньки, а затем, ближе к вечеру, все отплыли на другой берег, дабы присоединиться к проходившему в Суде большому собранию местных вождей. Именно там раджа публично передал Чарльзу Джонсону Бруку необходимые для правления от его имени полномочия. Джеймс возвратил дату Бандару Лане перстень с жемчугом, который дату, с согласия Чарльза, должен был отослать Джеймсу, в случае если понадобится его присутствие. Душераздирающая деталь, свидетельство раскаяния и отступления. В этом перстне целиком помещался основанный Джеймсом радж, возврата которого он ждал до последнего вздоха. Несколько дней спустя старый раджа увидел, как страна кеньяланга, берега с мангровыми деревьями и синие гребни гор в последний раз скрылись за горизонтом.

Уже на корабле раджу настигла телеграмма, извещавшая о британском узаконении Саравака как независимого государства: этим старательно рассчитанным жестом Джеймсу давали понять, что причина столь долгого отказа крылась лично в нем. Лорд Расселл распорядился, чтобы британский консул в Кучинге получил экзекватуру от «Sir James Brooke, Rajah of Sarawak», но, внеся в текст документа ряд весьма двусмысленных изменений, секретариат предписал обратиться за консульскими письмами к «местным властям». Кроме того, в своих записках за 1877 год Форин Оффис напоминал, что узаконение раджи Саравака как верховного владыки никогда не было запротоколировано.

Джеймс обосновался в Барреторе и после ежедневной верховой прогулки обычно долго ходил пешком. Он еще сохранял некую суровую красоту: 206 галстук под самым подбородком, идеально прямая грудь, отсутствующий, замкнутый вид. Изменения в его душевном состоянии не повлияли на добрососедские отношения, и жители Девона единодушно восхищались этим человеком легендарной судьбы, этим свалившимся на них, будто огромная птица, Белым раджей. Сам же он, как и подобает деревенскому дворянину, интересовался приходской жизнью, реставрацией церкви и школьной администрацией. Когда к нему в гости приезжал Сент-Джон, ноги сами нередко приводили обоих на маленькое шипсторское кладбище, где раджа мечтал быть похороненным. Он не раз выражал уверенность, что в память о нем наследники сохранят Барретор навсегда. Джеймс ошибся.

Бо́льшую часть времени у него по-прежнему отнимала переписка. Одержимый Сараваком еще больше, чем в те времена, когда им правил, он писал в основном Чарльзу, вытянутым грубым почерком с жирными горизонтальными чертами над «Т». Прежде всего он желал населению свободы и процветания, даже если последнее зависело от торговли опиумом. Джеймс оставался филантропом и теоретиком, фигурой со тщательно отделанным фасадом, отставным авантюристом, чьи гуманистические принципы оставались незыблемыми, невзирая на отрубленные при Батанг-Мару головы и плывущие по течению трупы. Законченный идеалист и эгоцентрист, самопровозглашенный раджа, менявший мнения, как перчатки, он навсегда остался одним из самых загадочных людей в истории.

Джеймс давал туану муде советы, и во всем касавшемся раджа между ними царило полное взаимопонимание. Чарльз писал ему также о происшествиях на Борнео: сарибасский вождь пытался убить мистера Коллинза; во время мятежа 2°7 торговцы опиумом подожгли один из кварталов Кучинга; волнения даяков из Верхнего Батанг-Лупара и кайянских племен внушают беспокойство; ростовщическая мафия «Гг. Ги, Сун и Ко.» захватывает араковые бары и бильярдные; мистер Поуп-Хенесси стал губернатором Лабуана и может оказаться плохим соседом; на матангских склонах разбиты большие плантации кофе; Макдугалла сменил мистер Чемберс, и, хотя он не обладает столь же сильным характером, от него можно ожидать большей уравновешенности.

Поскольку Чарльз (в Лондоне недавно вышла его написанная в одиночестве лесных фортов книга «Ten Years in Sarawak»[66]) присылал дяде тревожные доклады о казначействе, Джеймс предложил Сент-Джону заведовать финансами, но спокойно принял отказ, понимая, что нечестно вынуждать его выйти из британского правительства ради столь ненадежной должности. Джеймс оставил радж в весьма шатком, близком к краху финансовом положении. Сознавал ли он это?.. Ощущал ли сам, что вся его жизнь, возможно, была лишь невероятным, блестящим... крахом? Лишь чудесным падением искр на воду?.. В старости он однажды написал: «Я был счастливым человеком». Да, так и написал. Счастливый человек... Вопреки неудачам, оспе, следственной комиссии и непрестанной борьбе. Счастливый человек... Несмотря на предательства, одиночество, несбывшиеся мечты... Только ли по рассеянности писал он иногда «раджа туах» (счастливый раджа) вместо «раджа туа» (экс-раджа)? В любом случае, правда о сэре Джеймсе Бруке, Радже Саравака, всегда вызревала в тайне, словно жемчужина.

Утром 24 декабря раджу хватил удар. Когда его врач доктор Бейт спросил, не желает ли он оповестить Сент-Джона, Джеймс с трудом выговорил:

— Нет, ни в коем случае... Сейчас Рождество... Не беспокойте его...

Ему была свойственна эта деликатность. Тем не менее, доктор Бейт телеграфировал Сент-Джону, и со старым другом Крукшенком тот немедля выехал из Лондона. Дартмурские песчаные равнины насквозь продувал неистовый ветер, а за крупными грядами облаков катилась безумная луна. Шел снег. Друзья молчали, уставившись на крупы лошадей, над которыми в слабом свете фонарей поднимался рыжеватый пар. Когда к четырем часам они прибыли в Барретор, там светилось лишь одно окно. Волоча по земле галоши, навстречу им вышел лакей, который поднял фонарь, как бы надевший на лица черно-желтые маски.

У постели больного по очереди дежурили два врача, приходский священник и Стюарт Джонсон. Открыв глаза, он узнал гостей, и по чертам его пробежала улыбка. Настали дни испытаний, но, каким бы тяжелым ни был удар, через месяц Джеймс был уже на ногах. Впрочем, у него отнялась правая рука.

Джеймс был признателен баронессе Бердетт-Кауттс за оказанные услуги, но под конец устал от нее, когда с изящным коварством она отказалась от прав наследницы, расчистив путь преемнику раджи и вместе с тем оставив ему дефицит бюджета. Вопреки всем усилиям, ей так и не удалось рассорить Чарльза с дядей, зато она сумела помешать примирению Эммы и Темплера. Когда миссис Браун оскорбила одного из инициаторов подписки по фамилии Нокс, Джеймс встал на защиту верного друга, а деспотизм обеих женщин привел к окончательному разрыву - удивительно, что это не произошло раньше. Тем не менее, в последние шесть месяцев его жизни они относились к радже с беспримерной суровостью и жестокостью.

В апреле он провел несколько недель в Торки, куда Сент-Джон приехал к нему в гости: оба с горечью сознавали, что это их последняя встреча. Разговор не клеился, они боялись расставания... Паузы напоминали чернильные кляксы и прерывались негромким звоном чашек и чайника. По дому кто-то ходил. Улицей проезжала карета. Шум моря больше не слышался. Затем Сент-Джон вынужден был проститься. Едва он дошел до двери, Джеймс его окликнул: тот был весь в слезах.

В мае он вернулся в Барретор и возобновил отношения с Джонсонами. Оставалось лишь ждать, да еще, наверное, перебирать воспоминания... Георгианское изящество Бата; плывущий в Зеленом свете «Роялист»; пенгираны с их интригами; Джунгли и сражения; размахивающий корзинкой старик Линггир; золото Сиама; презрительный, голый Рентап на скале; горячечные галлюцинации; полыхающая, будто факел в ночи, Резиденция; номер на Дувр-стрит - целая жизнь, всего-навсего короткая, движимая надеждой жизнь, Dum spiro spero, короткая долгая жизнь...

6 июня, когда над Барретором шел зеленый дождь, а с пионов осыпались кровавые языки лепестков, Джеймса охватил сильный приступ кашля и затем поразил новый апоплексический удар. У постели дежурили Эмма, Стюарт Джонсон и несколько друзей. Пять дней спустя, не приходя в сознание, он испустил дух, вернее, обе свои души. Его прах был предан земле на маленьком кладбище - в том самом месте, которое он выбрал сам.

Последними у могилы задержались Сент-Джон и Крукшенк.

— Охота за химерами, - тихо сказал Сент-Джон. - Да... так и есть...

Высоко в листве завел свою хрустальную трель дрозд.

VII

Брак по расчету

— Здоровая и богатая, - громко сказал он, и все чечаки на потолке ванной торопливо подтвердили это решение.

Пока Чарльз чистил зубы или растирал под холодной водой маленькое тело, без остатка посвященное раджу, его посещали многие важные мысли. Но служба требовала потомства, в противном случае Желтый зонт перешел бы к Стюарту или его сыновьям. Брук Брук недавно скончался от паралича (то ли от общего, то ли от полиомиелита), а маленький Фрэнсис Бэзил давно умер, и эти события расчистили политический ландшафт. Однако первый раджа вскользь упоминал о смутной возможности реабилитации для потомства Брука Брука, и значит, если Чарльз умрет бездетным, Хоуп вполне мог бы претендовать на наследование. Что ж, подобной возможности просто не надо допускать, и все.

Раджа Чарльз дернул цепочку душа, и, спугнув задремавшего в углу большого таракана, в оцинкованный таз с грохотом водопада хлынула влага. Вспенивая щеткой мыло, раджа думал, как трудно будет сыскать рани по своему вкусу. Здоровую - чтобы могла иметь детей, богатую - чтобы пополнить казну раджа, и, главное, не такую болтливую, как чиновничьи жены: о невежестве, предрассудках и пагубном влиянии этих гусынь он хорошо знал. Белые женщины любят трепаться, плести интриги, и они очень требовательны... Правительство раджа не поощряло и старалось по возможности отсрочивать женитьбы гражданских служащих, не предоставляя им никакого пособия и разрешая вступать в брак лишь после десяти или даже пятнадцати лет службы. Раджа считал последствия британского брака гораздо опаснее, нежели сожительство с туземками. Что же касается происходивших от таких союзов внебрачных сыновей, большинству из них обеспечивались, как правило, подчиненные должности, в правительственной администрации, ии Чарльз уверял, что применяйся этот принцип с самого начала в Британской Индии, можно было бы избежать многих вызванных добровольной изоляцией мятежей.

Ему стукнуло сорок, и он уже привык к даякским женщинам, поэтому раджу удивляла, однако совсем не возбуждала мысль о такой же бледной, как у него самого, коже. Тем не менее, пора жениться. Но на ком?.. И как?.. Сестра и мать обязательно постараются сделать выбор за него. Тетушка Маргарет Сэвидж ограничила свой круг общения особами канонического возраста. Тогда, возможно, Лили?.. Да, Лили. Умная и хорошо известная в свете, его кузина Лили Уилле Джонсон была ровесницей Чарльза. Французская бабка, баронесса де Виндт, завещала ей крупное состояние и фамилию, позднее взятую супругом молодой женщины капитаном Дженнингсом. Полируя пемзой ноги, Чарльз решил первым делом посоветоваться с ней. Впрочем, она вдова... но, возможно, еще достаточно молодая, чтобы построить семью...

Миссис де Виндт часто ездила с двумя детьми за границу. Они как раз вернулись в свое поместье Уорнфорд в Уилтшире, когда пришло нежданное письмо, напомнившее Лили о «детских шалостях» с Чарльзом. С тем же курьером раджа прислал несколько бриллиантов из Саравака, хотя добыча алмазов была там весьма скромной. Лили пригласила своего кузена в Уорнфорд.

— Мистер Бахус?

Повышенный после сандокской операции в чине капитан Бахус обратил на раджу потухший взгляд сквозь горящие стеклышки своего пенсне.

— Ваше высочество?

— Вы случайно не знали, что период беременности у англичанок и даячек одинаковый?

— Я предполагал, сэр, хоть доселе и не получал подтверждений.

Люси, Мерси и Нэнси одновременно поставили чашки, всем своим видом показывая, что чай им не по вкусу. Лили де Виндт не обратила на это внимания, но молодые люди иронично переглянулись. Спрятанная за каштанами терраса была погружена в прозрачную синюю тень. Опьяневший от солнца шмель покружился над баночкой с медом, а затем нерешительно улетел.

— Ты кладешь слишком много сахара, - сказала Нэнси, строго присматривая за Маргарет де Виндт - девятнадцатилетней блондинкой, почти великаншей с узкими, чуть раскосыми голубыми глазами, придававшими ей насмешливый вид.

— А Гарри снова поставил пятно, - возмутилась Мерси.

Мальчик притворился, будто ничего не услышал, и это сильно задело Злобу в трех лицах - Люси, Мерси и Нэнси. Всегда одетые в оливковые Шелка и гипюровые чепчики, они четко следовали викторианским правилам приличия: ели с опущенными глазами и клали в рот крошечные кусочки. Вторая горничная Дейзи, от которой ничего не скроешь, рассказывала, как застигла их, когда они тайком объедались у себя в кабинете огромными пирогами, но Дейзи была известной лгуньей.

Терраса, где пили чай, возвышалась над широким округлым газоном, опоясанным круговой аллеей, ведущей на западе ко входной решетке и домику привратника. По этой-то аллее внезапно подъехал большой наемный экипаж, лошади остановились перед горшками с геранями у парадного крыльца, из коляски выпрыгнул малайский слуга и откинул подножку. Затем к террасе быстро направился невысокий худой мужчина в совершенно неподходящем для загородных поездок чопорном, старомодном костюме. Внешность у него была довольно приятная: серые глаза под кустистыми бровями, тонкий красивый нос и частично спрятанный под светлыми усами рот, свидетельствовавший о сильной воле.

Мужчина вел себя очень сдержанно, и, забыв о «детских шалостях», Чарльз и Лили встретились так, будто познакомились лишь недавно. Столько лет прошло... Он показался ей провинциалом, а сам Чарльз нашел ее обворожительной, несмотря на землистый цвет лица и впалые глаза.

В тот вечер тетушкам было о чем посудачить:

— И это раджа? Ни капли величия!

— Вы заметили, что часы у него на шнурке?

— А ботинки на резиновых пометках! И такие уродливые!

— Едва перебросился с нами парой слов!

— Никакой он не сердцеед!

Маргарет де Виндт слегка оробела: настоящий раджа! Но уже через пару часов Гарри почувствовал себя в обществе Чарльза непринужденно. Замкнутый вопреки полной уверенности в себе Чарльз все же нашел подход к этому четырнадцатилетнему пареньку, который горел желанием уехать в сказочную страну и зачарованно слушал рассказы кузена об охотниках за головами, затаившихся у источников крокодилах, подожженных в непроходимых трехъярусных джунглях бамбуковых крепостях и нападающих на правительственные праху непокорных флотах, - полный чудес и катастроф мир, мечта всякого юноши.

С Маргарет Чарльз был не столь словоохотлив, и во время ежедневных поездок верхом они за три-четыре часа порой не произносили ни слова. Пока ямайский грум рысил в пятидесяти шагах позади, они скакали по окаймленным каменными дубами протоптанным дорогам, и под мелкими облачками выезжали на широкие светло-серебристые луга, где в тени деревьев паслись овцы. Иногда лошади почему-то опускали головы на ограды и, обращаясь к своим наездникам, негромко ржали. Когда Маргарет садилась в седло, стремя ей поддерживал не Чарльз, а грум, и этот недостаток галантности шокировал девушку. Он хотя бы заметил, какая она прекрасная амазонка? Но заметила ли она сама, как, сидя верхом, этот коротышка обретал не свойственную ему элегантность?

После того как Чарльз пробыл в Уорнфорде десять дней, Лили предложила ему поехать с семьей в Австрию. Все три тетушки терпеть не могли путешествия и по счастью остались в поместье.

Когда после многочисленных остановок Белый раджа и его малайский слуга, миссис де Виндт, ее дети, свита и огромный поезд с багажом прибыли в Инсбрук, Маргарет уже успела прочитать «Десять лет в Сараваке». Она начала понимать характер Чарльза, и его молчаливость перестала ее смущать. Она уважала его и восхищалась тем, как серьезно он относится к обязанностям раджи и какую помощь оказал своему дяде. Маргарет познакомилась с Сараваком по описаниям Чарльза. Она была умна и уже пережила первое разочарование: наделенная недюжинным талантом ученица Тальберга[67], Маргарет де Виндт мечтала стать пианисткой - в ту эпоху совершенно немыслимая для девушки ее положения профессия.

В снятых миссис де Виндт апартаментах стояло фортепьяно, и Маргарет на нем упражнялась. Едва она добралась до менуэта из сонаты Моцарта ля-мажор, с наслаждением избегая расставленных ловушек, в гостиную вошел Чарльз и положил на фортепьяно скомканную записку. Это предложение руки и сердца было написано скверными виршами, которые нельзя ни перевести, ни прокомментировать[68]. Она с любопытством их прочитала, сочтя чуждой радже грубоватой шуткой, и беззаботно рассмеялась, как смеются только в девятнадцать лет.

— Прошу вас, не смейтесь.

— А что?

— Это серьезно... Это мое предложение. Она застыла от изумления.

— Дайте подумать до вечера. Я отвечу перед ужином.

Она пошла в оранжерею и там, в духоте, среди растительных ароматов, решила подвести итог. Мать считала ее докучливой, а родня, за вычетом любимого и любящего Гарри, была к ней равнодушна либо враждебна. Маргарет представила, какая банальная жизнь уготована ей в будущем: придется разрываться между светскими встречами, бессмысленными обязанностями и обманчивыми вольностями. Пошлой скуке она предпочла авантюру с ненадежной верховной властью, пусть даже они с Чарльзом совсем не любили друг друга. Любопытство и тщеславие убедили ее принять предложение, а восторг перед незаурядным во многих отношениях человеком вынудил согласиться. Она старательно принарядилась к ужину, вставив себе в шиньон чайную розу, и встретила раджу внизу лестницы:

— Я согласна, - коротко сказала она, опустив руку на драконов и гарпий тщательно отделанных псевдоренессансных перил.

— Благодарю вас, Маргарет. Можно ли попросить вас никому об этом не говорить, пока я не извещу вашу мать?

В тот же вечер он покинул Инсбрук. Весьма удивленная столь внезапным отъездом, Лили де Виндт поразилась еще сильнее, получив в Уорн-форде письмо от раджи, где говорилось о согласии Маргарет.

— Сядь. Тебе, конечно, известно содержание этого письма?.. Если даже ты согласилась выйти за Чарльза, я не могу допустить этого союза. Он нежелателен.

— Но почему, мама?

— Ты слишком молода для рискованной совместной жизни с мужчиной старше тебя на двадцать лет, да еще и в джунглях, кишащих охотниками за головами. К тому же Чарльз - полная противоположность того, что зовется выгодной партией.

— Уверяю тебя, мама, как бы ты не противилась, он будет упорно добиваться своего. Он всегда так делает. Ты же читала его книгу и знакома с его жизнью.

— Тем хуже для него... Я сказала: нет. Ты хорошо поняла?

Маргарет расплакалась и, приводя весьма сбивчивые отговорки, осыпала мать упреками.

Люси, Мерси и Нэнси тоже подняли крик. Им поддакивали остальные члены семейства, разумеется, за вычетом Гарри: во время страшных домашних ссор он лишь загадывал желания, скрестив указательные пальцы, и уже представлял себя на саравакской службе. Осуждение семьи де Виндт подтверждало, каким слабым доверием пользовался радж в Великобритании. Ну а самого Белого раджу высшее британское общество считало человеком, пусть родовитым, однако начисто лишенным светского лоска. Такая красивая, молодая и богатая девушка, как Маргарет, заслуживала большего.

Но волшебное вещество под названием кровь меняет всё. Кровотечение заставило миссис де Виндт обратиться к врачу, а тот не скрыл, что она уже давно страдает смертельным недугом и ей уже ничем нельзя помочь. Слабо привязанная к детям Лили все же сознавала свою ответственность, и лучшее средство избежать опеки Люси, Мерси и Нэнси над сиротами заключалось, несомненно, в том, чтобы сделать своим зятем Чарльза, который сумеет позаботиться о двух несовершеннолетних. Не говоря уж о злорадстве Лили и ее желании досадить тетушкам. Брак был заключен в церкви Хайворт-Черч 20 октября 1869 года, через три недели после двадцатилетия Маргарет. Присутствовали несколько друзей, и не было никакого семейного муравейника: тетушек де Виндт, равно как и родню раджи, никто не пригласил. Маргарет не была ни сентиментальной, ни плаксивой, но все же разрыдалась, что весьма польстило радже, а затем, одетая в обшитый бархатным табачным сутажом костюм цвета шампанского, в ботинках с перламутровыми пуговицами и в приподнятой крошечной фетровой шляпке с капуцинским бантом, шагнула навстречу своей необычайной судьбе.

В тактично забронированном миссис де Виндт купе, - такое никогда бы не пришло в голову самому радже, - Чарльз усадил Маргарет в углу с номером «Панча», а сам, разместившись напротив, погрузился в чтение «Тайме» до самого Эксетера. Он зарезервировал номера в хорошем отеле, но отказался от разорительного ужина и велел принести две ножки жареного фазана, хлеба, масла, чай и немного хереса. Грустный свадебный пир. Чтобы не тратиться впредь на еду, на следующий день Чарльз предусмотрительно накупил по пути в Барретор армейских сухарей на пять шиллингов. Первый месяц не выдался медовым, иначе это противоречило бы бережливости раджи, и запомнился молодой рани длинным списком супружеской экономии.

Приключение начиналось неважнецки. Барретор показался Маргарет зловещим местом, особенно после того, как она приняла там свою свекровь и невестку, уязвленных тем, что Чарльз сделал выбор, не посоветовавшись с ними, и даже отказавших его молодой жене в какой-либо личной собственности, помимо обручального кольца. Учитывая приданое Маргарет, это было уже чересчур. Она ответила сомнительным каламбуром и порадовалась, что Саравак находится так далеко.

Через пару недель Лили де Виндт действительно умерла. Гарри должен был остаться на один-два года в интернате, а долю Маргарет перечислили прямиком в казну раджа. Рани знала, что ей всегда придется довольствоваться малым, но, ненавидя ссоры, умела любезно уступать и соглашаться с тем что раджа печется исключительно о процветании Саравака. Самому же Чарльзу не хватало не столько сердечности, сколько обаяния, теплоты и общительности. Правда, он порой компенсировал их великодушными поступками, если только это не затрагивало бюджет.

В начале 1870 года супружеская чета села в Марселе на судно компании «П.&О.» Рани ждала ребенка, и, несмотря на заботу мужа, плавание стало для нее сущим кошмаром. К счастью, мучения сократил торжественно открытый четыре месяца тому Суэцкий канал, и путешественники прибыли в Сингапур уже в апреле.

За излучиной реки взгляду Маргарет открылся правый берег Кучинга с саговыми мануфактурами, складами, выкрашенными в яркие цвета длинными деревянными верандами и пришвартованными у груд копры сампангами; а также постоянно окутанный дымом петард берег левый, китайские вымпелы с поздравлениями вновь прибывшим и зеленый дракон на треугольном золотом фоне, флот праху под праздничными пологами, Юнион-Джек, черный с белой четвертью натунский флаг и саравакский флаг с сине-красным крестом.

У дебаркадера их ждали малайские хаджи в золотой парче и худосочные знатные дамы под вышитыми покрывалами; индусы в тюрбанах нежных расцветок; офицеры в парадных мундирах;

китайские сановники в просторных, как постовые будки, и отделенных от тела бамбуковым каркасом шелковых мантиях; старый палач с Желтым зонтом; рейнджеры с блестящими духовыми инструментами; и почетный караул, который в знак царского приветствия выстрелил из пушки.

Перед отъездом в Европу раджа приказал снести башню Резиденции губернатора, приносившую, по слухам, несчастье, и начал строительство Астаны[69]. Поскольку здание еще не было достроено, Чарльз и Маргарет временно поселились в большом бунгало, которое до своего отъезда два года назад занимали Коллинзы. После пережитых во время восстания гунсы ужасов миссис Берта Коллинз сильно изменилась: привыкнув считать себя первой леди Саравака, она весьма неодобрительно отнеслась к прибытию роскошной великанши и вела себя, как сварливая баба. Резиденция смогла, наконец, принять своих обитателей лишь к лету.

Астана - причудливое сооружение с двумя флигелями, кирпичными колоннадами и толстыми кровлями из сверхпрочной древесины, - включала также неоготическую башню, где помещался вход и главная лестница. Восточная часть предназначалась для гостей, в центральной и западной находились жилые комнаты, а в полуподвале устраивались знаменитые новогодние ужины и помещался ряд контор. Первый этаж занимали кухни с мраморными раковинами и ванные с эмалированными тазами.

Темную, мрачную, перегруженную поддельным саксонским фарфором и омерзительными жирандолями мебель, казалось, произвели на лондонских мануфактурах, обезобразивших Тотнем-Корт-роуд, или, возможно, она была творением китайских краснодеревцев, мастеривших гробы на кучингской Карпентер-стрит. Посреди всего этого хлама прекрасным оставалось лишь принадлежавшее покойному радже столовое серебро. В огромной столовой таращили фарфоровые глаза траченные насекомыми оленьи головы. Большая гостиная с колоннами из искусственного мрамора, паласом в нескончаемых цветочных узорах, креслами-качалками и зеленью в китайских вазах обрамляла своей посредственностью собиравшие европейскую общину вторничные чаепития и ужины: по обе стороны стола, противоположные концы которого занимали возглавлявшие скудную трапезу раджа и рани, печально восседали два десятка человек. Там забыли установить по индийскому обычаю панкху, но на приемах в углах столовой стояли четыре машущих пальмовыми листьями рейнджера.

Маргарет изумляло все, особенно смена часовых поясов и необычное освещение, когда в семь вечера воцарялась кромешная тьма и становилось жарче, нежели самым знойным летом. Еще поразительнее были британские дамы Кучинга: каждая кого-то или что-то напоминала. Одна была историческим памятником в честь пожара на балу, другая - вылитой козой-кровопийцей, следующая - ногтоедой. Наконец, еще одну можно было бы назвать красивой, если бы не мечтательно-грустная улыбка Полишинеля. Были среди них пираньи с розами на голове и про́клятые тыквы во взбитых сливках. Все эти дамы неизменно отпускали в адрес Маргарет старательно завуалированные язвительные насмешки, но их нападки не портили ей аппетит и не нарушали сон.

«...Прежде чем поступить на саравакскую службу, ты должен остаться еще на год в школе. (Надеюсь, ты уже отучился от нелепой привычки говорить «мой зять-раджа». Это вульгарно, дружок!) Ну вот, свои критические обязанности я выполнила, а теперь позволь троекратным «ура» поздравить тебя с победой в крикет! Очень мило, что ты спросил, как я поживаю. Поживаю я чудесно, ведь самое неприятное в Сараваке - это британская община. Я начинаю понимать Чарльза, который предупреждал, чтобы я не вступала с английскими дамами Кучинга ни в какие личные отношения. «Пусть они говорят, что хотят, а ты помалкивай», - не раз говорил он мне, и его совет будет полезен всякому. Я все больше восхищаюсь своим мужем, который, управляя страной, всегда ставит ее интересы превыше собственных и энергично развивает население, поистине являясь его раджей, защитником и другом. Хоть меня и огорчает его холодность, я каждый день встречаю доказательства его милосердия и справедливости. К нашему обоюдному сожалению, мой супруг напрочь лишен чувства юмора. Ну что ж, на сегодня довольно, пора прощаться. Усердно трудись, особенно над французским, - ты же знаешь, какое значение придает этому языку раджа, - и постепенно готовься к предстоящей трудной жизни. Крепко целую,

твоя любящая сестра

Маргарет».

В отличие от Чарльза, чувства юмора ей было не занимать. Ирония и отстраненность, равно как и ранняя мудрость, помогали переносить одиночество той «трудной жизни», которую она вела с неизменной улыбкой на устах. Маргарет велела привезти свой большой «Эрард», но климат для фортепьяно не подходил, и оно было вечно расстроено. Правда, классическая музыка, даже если ее играли на идеально настроенном инструменте, лишь нагоняла на людей скуку. На зловещих приемах в Астане программа обычно состояла из одних и тех же произведений, исполняемых одними и теми же дилетантами: ария из «Риголетто» оставалась привилегией ужасно фальшивившего раджи. Вечера заканчивались тоскливым урчанием военного врача:

Oh, don't you remember sweet Alice, Ben Bolt?

В музыке разбиралась только рани, которую никогда не просили спеть, отводя ей лишь скромную роль аккомпаниатора. Поэтому встречи никогда не отклонялись от заданного сценария и двигались торным путем, избегая блужданий или сюрпризов. Большие фарфоровые вазы с зеленью, окутанные газом люстры, не улыбавшиеся, а скалившиеся дамы...

О quanto mobile sono le dooooooone...

Увы-увы, чай еще был куда ни шло, но бисквиты горчили.

В сентябре 1870 года, спустя пару дней после выхода первого своего номера, «Саравак Газетт» познакомила читателей с радостной новостью: рани Саравака, ее высочество леди Маргарет, произвела на свет девочку, которую нарекли именем матери, но чаще звали просто Гитой.

Крайне маловероятно, что мисс Бердетт-Кауттс потребовала возвращения вложенных в Саравак средств, но враждебность Чарльза к этой филантропке, недавно пожалованной титулом женщины-пэра, вынуждала возвратить ей все долги. После кончины первого раджи сама она явно утратила к Сараваку интерес. Вопреки намерениям Джеймса, желавшего сохранить Барретор за Бруками, Чарльз уступил его за две тысячи пятьсот фунтов стерлингов причитавшегося мисс Букварь залога. Он никогда не был сентиментальным. Хоть и не получив процентов, мисс Бердетт-Кауттс все же была с лихвой вознаграждена, ведь Джеймс купил Барретор за две тысячи восемьсот, да еще и потратил полторы тысячи на ремонт. Филантропы обладают талантом к выгодным сделкам, и позднее мисс Бердетт-Кауттс перепродала Барретор.

Ну а пока что требовалось уравновесить бюджет раджа. С одной стороны, наблюдалась относительная стабилизация, но, с другой, лабуанское фиаско и первоначальная невероятная переоценка природных богатств Саравака ни у кого не вызывали желания вкладывать туда капиталы и лишь подтверждали мнение антиимпериалистических экономистов. Промышленные сдвиги, сползание британских рынков, расшатанных различными обстоятельствами в официальной Империи и зонах неофициального влияния, наряду с провозвестниками разразившейся в 1873 году большой Депрессии, поставили радж в трудное положение.

Чарльз хорошо об этом знал, но так уж был устроен, что открытие нефтяных месторождений вовсе не казалось ему важнее той роли, которую играли в туземной экономике фрукты из джунглей. Из-за делавшей ему честь щепетильности, которая, однако, способствовала его абсолютизму и даже отстраненности, раджа старался как можно меньше вмешиваться в автохтонную экономику. Убежденный, что основу будущего развития составляет усмирение в его собственном понимании, он все же не стал составлять внутриполитический план, способный обеспечить рост и разумное использование современного государства. Тем не менее, воображения Белому радже вполне хватало. Впредь радж развивался образующей энергией воображения и сохранялся энергией умозрительной. Именно воображение порождало в Чарльзе неистощимую, но иногда не совсем понятную управленческую изобретательность, полстолетия вершившую судьбами Саравака; именно воображение помогло консолидировать правительство, и некоторые его элементы даже послужили основой для устройства нынешнего федерального государства.

Раджа презирал инертность прикованных к своим письменным столам голландских администраторов. Впадая в другую крайность, он стремился побывать всюду, чтобы все увидеть своими глазами и преобразовать. У него было мало чиновников, а численность вооруженных сил вызвала бы сегодня усмешку. Воспользовавшись воинственными наклонностями ибанских пиратов, он превратил их в неофициальную, неоплачиваемую армию, от природы приспособленную к местным условиям, а потому вполне отвечавшую его прагматизму и бережливости. Чарльз с удовольствием отправлял правосудие и настаивал на праве каждого подданного устно излагать свои просьбы. Невзирая на конституционное устройство, он хотел сделать управление как можно более непосредственным, но это стремление все же не смогло сдержать медленного роста бюрократии. Бумажная волокита оставалась еще чрезвычайно скромной по сравнению с той, что разовьется при третьем радже, но, по сравнению с правлением первого, она была уже значительной.

Чарльз сам стал лучшим чиновником по особым поручениям в радже. Он проверял дальние гарнизоны и следил за тем, чтобы никто не поддавался преступному обольщению плетеных кресел или даже капоковых подушек. Прибрежные жители свыклись с видом украшенной царским гербом праху, и тотчас узнавали силуэт невысокого хладнокровного человека, молча стоявшего под Желтым зонтом напротив великанши с золотистыми волосами. Маргарет часто сопровождала раджу в его экспедициях, и то были самые счастливые мгновения ее жизни. Праху скользила между островками нипаха, в лабиринте мангровых деревьев, посреди опрокинутых в нефритовую зеркальную гладь черных засохших стволов, и, двигаясь вдоль побережья, выходила в Китайское море, а затем миновала одно устье за другим.

Чарльз регулярно поддерживал связь с туземными вождями, ведь эти люди находились в основании пирамиды, чью вершину занимал раджа, а меж двумя этими глыбами были тесно зажаты чиновники и офицеры. Белый раджа умел завоевывать сердца не только своей простотой, но и броскими жестами, которым научился у первого раджи: например, преподносил знамя - лестный и вместе с тем экономичный дар. Чарльз посадил за Астаной арековые пальмы, чьи плоды используются для приготовления бетеля, и раздавал орехи наносившим визит вождям. Рани же вербовала сторонников чисто женскими методами, и малайские дамы высоко ценили неизменно завершавшуюся пикником ловлю тубы. Сама рани из дипломатических соображений, а также для экономии и удобства, нередко носила местный костюм. Маргарет очень быстро научилась говорить по-малайски, чудесно адаптировалась, и ей не казались однообразными даже званые вечера в Астане.

На следующий год приехал Гарри де Виндт. Ему было всего шестнадцать, но, очень любя его и зная, как обрадуется рани, Чарльз пожаловал молодому человеку чин адъютанта.

С тех пор как садовникам удалось обуздать единственную подходившую для газонов англоиндийскую траву love-grass, астанский парк радовал глаз. Под сводом исполинских деревьев, среди пальмовых опахал и вечных свадебных букетов плюмерий, распускались чашечки буйной флоры: гибискусы, антуриумы, иксора, канны, орхидеи и повсюду - розово-белые каскады бугенвилий, по-малайски называющихся бунга кертас, «бумажные цветы». Меж пучками иланг-иланга мягко утопали во мху могилы прежних пенгиранов.

— Парк довольно велик, и здесь можно устроить образцовую ферму. Я привезу индийских зебу и попробую их скрестить для улучшения породы рогатого скота. Я хочу, чтобы в Сараваке молоко и мясо перестали быть роскошью.

Маргарет взглянула на мужа в зеркало трельяжа:

— Я была бы просто счастлива, если бы извечную курятину сменило мясо, но, пока ты еще не привез зебу, вынуждена тебе сообщить, что мне совершенно нечего надеть.

— Местный костюм... И, наверное, твои служанки умеют шить.

— Дело не в этом. Мне нравится малайский костюм, но иногда я вынуждена одеваться по-европейски, а меня видят в одних и тех же платьях, которые я привезла с собой. Мои корсеты разваливаются, а все чулки штопанные. Это же неприлично.

— Ты страдаешь от холода?

— Если это острота, она безвкусна. Мне хотелось бы носить не башмаки, а ботинки, и не шапки, а шляпки.

К ее белым щекам прилила кровь, и Маргарет окончательно запуталась в башмаках, шапках и развалившихся корсетах, поскольку терпеть не могла подобные споры.

— Разве тебе самому не противен этот разговор? ... Ты говоришь, как купец...

— Мой дядя не умел считать, и этим приходится заниматься мне. К тому же я и есть купец: как раз сейчас собираюсь открыть банк.

Она возликовала:

— Отлично! Тогда прими меня как свою первую клиентку и ссуди мне тысячу фунтов стерлингов.

— Исключено. Я намерен открыть этот банк на твои деньги.

— Ах, - вздохнула рани, и на трельяж с глухим стуком упала ее расческа.

Чарльз все-таки привез зебу, но скрещивание принесло только биологический, а не финансовый Успех. «Саравак Газетт» регулярно публиковала цены на продаваемые фермой продукты, но молоко по десять центов за кварту, сливочное масло по восемьдесят и яйца по центу за штуку превосходили покупательную способность местного населения.

Уже несколько лет на матангских склонах пытались выращивать кофе. Раджа хотел развить и расширить предприятие, присоединив к нему чайные плантации. Но слишком влажный и безветренный климат мешал росту, а все старания оборачивались постоянным дефицитом.

Одновременно Белый раджа посвящал себя таким разнообразным делам, как регистрацрш гражданского брака; открытие правительственной школы для китайцев из Паку; создание мундиров для рейнджеров; земледельческая регламентация гамбира; возведение бесчисленных укреплений, затерянных в джунглях и названных именами всех его родственников, друзей и знакомых; разработка нового флага; торжественное открытие садонгских угольных рудников; изучение докладов о внедрении в симанггангском районе индиго; переговоры о Бараме и совершаемые время от времени военные походы против непокорных племен.

Чарльз был великодушен. Взяв однажды в плен молодых кайянов, почти еще детей, он пообещал их оставить на трвдцать дней и раздал трвдцать бумажных полосок, чтобы они могли наблюдать, как истекает срок плена. Ме́сяца оказалось достаточно, чтобы перетянуть их на свою сторону: они возились с полосками всего пять-шесть дней, затем привыкли, забыли о них и вскоре стали называть раджу апаи а затем попросились к нему на службу.

Для оставшихся клочков бумаги Чарльз нашел наилучшее применение - заложил в «Мадам Бовари» те места, где описывается, к чему приводит чрезмерная любовь к нарядам, а затем передал это косвенное послание секретарю рани, которую оно рассмешило до слез.

Интересы, связанные с зонами торгового влияния, вызывали между Сараваком и нидерландскими владениями неурядицы, обостряемые племенными распрями, постоянно возникавшими среди пограничного населения. Устраиваемые в ландакском районе кровавые бани беспрестанно приводили к обмену новыми дипломатическими нотами между правительствами. Когда кровопролитие уже грозило выйти за допустимые пределы, представитель Голландии в Понтианаке менеер ван дер Шульк уведомил раджу и рани, что с большой честью их примет, дабы полюбовно уладить некоторые разногласия. В сопровождении Маргарет, Гарри и секретаря, раджа отправился на борту «Безмятежности» в Понтианак. Гостей весьма радушно встретили представители правительства, офицеры и единственный женский образец голландской общины, остальных удалили, дабы не касаться во время торжеств вопроса о старшинстве. Полностью очищенная в этом отношении атмосфера оставалась безмятежной. Желая развлечь гостей, менеер ван дер Шульк, грушевидный карлик со скудной вертикальной шевелюрой, предложил лодочную прогулку по бесконечному каналу, соединявшему Понтианак с морем меж двух полностью закрывавших пейзаж земляных насыпей.

— Вы видите типично голландское изобретение, - любезно сказал менеер ван дер Шульк.

— Какая идеальная прямизна, - тактично ответила Маргарет.

Углы сглаживало ее врожденное обаяние, а на дипломатические решения неоднократно влияла знаменитая улыбка, которой она, впрочем, пользовалась лишь при необходимости. Менеер ван дер Шульк одобрительно кивнул, Маргарет последовала его примеру, а Чарльз остался невозмутимым: сходившиеся в одной точке горизонта красные земляные склоны предвещали «идеальную прямизну» до победного конца. Визит действительно удался, и единственную трудность представляла борьба со сном. Голландцы не только признали существование Саравака, но и предложили сотрудничество в подавлении беспорядков на границе. Хотя Белый раджа все еще подозрительно относился к нидерландской психологии и усматривал в недоверии голландцев к туземному населению зародыш грядущих неудач, это было неожиданным успехом.

Одинокий женский экземпляр подарил Маргарет апельсиновое дерево в кадке, много смеялся, обнажая зубы цвета мускатного ореха, и всячески старался поддержать разговор:

— Странное местечко, не правда ли, мадам?

— Но весьма любопытное, - в глубине души посмеиваясь над собеседницей, ответила рани.

— А Понтианак - очень забавное название... Оно означает «Кровососущие духи женщин, умерших от родов»...

Маргарет побледнела, как полотно.

Четыре месяца спустя, в феврале 1872 года, появились на свет близнецы Джеймс Гарри и Чарльз Клейтон. Их рождение сопровождалось дурными предзнаменованиями: во-первых, в Азии близняшкам предначертана роковая судьба, а, во-вторых, родам предшествовало солнечное затмение. Кроме того, нанятая раджей английская нянька сильно косила, и эта особенность вызывала у боявшейся косоглазых Маргарет отвращение и беспокойство. Сам же Чарльз суеверен не был, да к тому же увлекся многочисленными захватывающими начинаниями. Правда, жизнь европейцев они не облегчили.

— На службе вы новичок, мистер Скотт, - отыскивая в футляре из вареной кожи сержантские перья, задумчиво сказал капитан Бахус. - Но скоро вы увидите, как сложно жить в столь непростой стране. Ведь есть малайцы брунейские и раджские, даякские племена, воюющие между собой, - их количества я и сам не знаю, да еще китайцы... ах да, вдобавок ко всему пограничная англо-нидерландская проблема... Ну и, разумеется, мы сами...

— Раджа?...

— Жуткий тиран. Добрейший человек, начисто лишенный добродушия. Терпеть не может лодырей, так что выпивайте очень осторожно. Ну и, как вы, наверное, уже заметили, о подъеме в пять утра и об ужине в восемь вечера возвещает пушечный выстрел. Мы рано ложимся и рано встаем.

— Рани?...

— Умная, но честная и мужественная женщина. Несмотря на свою странную доброту, Белый раджа разделил всех правительственных служащих и руководящих представителей британской общины на три группы, каждая из которых обладала собственным приветствием и этикетом: принять эту новую иерархию, тождественную по сути кастовой системе, английским чиновникам было весьма затруднительно. Как и следовало ожидать, сами туземцы стали теперь делить всех правительственных офицеров - и «сударынь их супруг» - на европейцев первого, второго и третьего сорта: приветствие рейнджеров разнилось от «взять на караул» до простого «смирно». Похоже, неимоверной глупости такого положения не замечал только раджа.

Мысли Чарльза с давних пор занимала Барамская область, приобретение которой существенно бы расширило береговую территорию Саравака. Тем временем Муним, при поддержке Поупа-Хенесси, беспрестанно заявлял протесты, твердил о попытке захвата, а под конец напомнил о знаменитом договоре 1847 года, запрещающем любое территориальное отчуждение без британского согласия. Уязвленный вмешательством Поупа-Хеннесси Чарльз доказывал, что ни Брунею, ни Сараваку не нужен посредник, особенно такой субъективный, как губернатор Лабуана, но Великобритания противилась любым изменениям. Чарльз делал ставку на гуманистические принципы, описывая, какими благами будут наслаждаться прозябавшие дотоле под тиранией Брунея барамские племена. А Поуп-Хеннесси, стремясь очернить честные намерения раджи, приводил так или иначе искаженные факты.

Поскольку барамские кайяны совершали частые набеги на племена, часть из которых зависела от раджа, Чарльз усмотрел в этом повод для разведывательных экспедиций. Прежде чем продолжить переговоры, он хотел самостоятельно выяснить, каким образом можно, избегая бурных культурных конфликтов и подрывных брожений, включить Барам в территорию раджа. Чарльз не искал приключений и даже не стремился остаться в истории: он просто хотел навести порядок в Бараме и приобрести его относительно законным путем, дабы превратить в мирную, процветающую, открытую для торговли область. Вполне естественное желание.

Он сошел на берег один, без оружия, скрестив руки за спиной, и застал уже экипированные и по-военному разукрашенные мятежные племена за боевыми танцами и воинственной попойкой, но смотрел на все бесстрастно, говорил с вождями очень вежливо и свысока. Мятежники никогда с подобным не сталкивались. Чарльз ошеломил их внезапностью, навязал свою волю и заставил принять собственный план восстановления мира, который зачастую был ненадежным и лишь временным. Туземцы резко и, как всегда, в очень зрелищной форме переменили взгляды. В честь Раджи Саравака они забили черных поросят, выпили немало туака и, сняв вытягивавшие мочки до плеч бронзовые грузила, под звуки гонгов пустились в пляс: длинные волосы развевались вуалями.

Вновь поднимаясь на борт «Безмятежности», раджа махал платком каждой деревне, мимо которой проплывал, а его офицеры старательно составляли точную - и противозаконную - картографию Барама. Однажды, когда мятежники особенно разгорячились, Чарльз заявил рани, что хотел бы взять ее с собой:

— Дабы показать им, что моя поездка сугубо миролюбива.

— Очень хорошо, - сказала Маргарет и продолжила завтрак.

В тот же день оба отправились в путешествие и вернулись из него невредимыми. С точностью сомнамбул, идущих по тонкой грани, отделяющей невозможное от банального, вели они опасную жизнь на Борнео, словно рассматривали гравюру в «Живописном журнале».

В четыре года мисс Гита Брук была милашкой. Забавы ради мать научила ее песенке «Маменька,

девичьих бед», которую ребенок схватил на лету, словно бабочку, и, не понимая смысла, тоненьким голоском пел:

Маменька, девичьих бед

Я раскрою вам секрет:

На меня вчера Кратил

Нежный взор свой обратил,

И с тех пор твержу в ответ -

Без любви мне жизни нет!

Вместе с тем девочка придавала этим стихам лишь ей одной известный смысл и всегда сопровождала слова «нежный взор» сердитым жестом. На день рождения раджи она в ночной рубашке пришла спеть в гостиную.

Нежный взор свой обратил...

Девочка сжимала кулачки, топала ножкой и метала неистовые взгляды. Когда рани повернулась в кровати, Чарльз по-своему ее отблагодарил:

— Гита унаследовала от меня музыкальный слух, но, к сожалению, по-французски говорит с таким же британским акцентом, как мать.

— Пустяки, - не моргнув глазом, ответила Маргарет. - Моцарт говорил с австрийским.

На это радже возразить было нечего, и промолчали даже чечаки.

Гита выучила также «Радость любви» и пела ее отцу с необъяснимыми ужимками, казавшимися еще причудливее оттого, что по этому случаю Маргарет изготовила из цветной бумаги костюм попугая. Когда необычный наряд порвался, Гита горько расплакалась, и взволнованная мать сшила ей другой, уже из ткани. Раджа для вида возражал, ворчал что-то о напрасных расходах и выброшенных на ветер деньгах, но тут же просиял, увидев желто-зеленого попугая, бегавшего по аллеям за обручем.

— Я ведь твоя Даянг Бурунг Нури[75], папа?..

Когда Чарльз Брук взошел на трон Белых раджей, Кучинг был всего-навсего большим поселком, пусть весьма оживленным, энергичным, пестрым и довольно безопасным после прихода к власти Джеймса. Город оставался отчасти примитивным и даже местами сельским: в лужах между сваями малайского квартала барахтались утки. Церковь и миссия; базар, склады и несколько саговых мануфактур; китайские кузницы, а прямо у реки - черные прилавки, где вперемешку продавались мясо и рыба, текстиль и овощи; бараки на болотной местности, впоследствии превратившейся в Бэррэк-роуд; извивавшийся между нипахом ручей на месте нынешней Темпл-стрит; и главная дорога, из-за атаповых кровель получившая скромное название Джалан-Атап. В удаленных от центра бунгало жили всего лишь несколько богатых китайцев, знатные малайцы да члены европейской общины. Берега не обкладывались камнем, и, чтобы сесть на судно или сойти на берег, нужно было миновать коварное илистое поле.

Все еще предстояло построить.

— Предстоит построить все, - потирая руки, выкрикивал Чарльз. И восторженно смотрел на капитана Бахуса, отвечавшего ему семафорными огнями своего пенсне. Черт возьми... Некогда скучать!.. А тут еще неулаженный вопрос с Бара-мом - только этого не хватало!

Однажды летом 1873 года Маргарет оступилась, спускаясь по лестнице, и со страшным криком скатилась вниз. Несколько часов спустя она раньше срока родила мертвого ребенка, которому преподобный отец Чембер отказал в христианском погребении. Маргарет не была такой уж набожной, но подобная суровость ее смутила. Жена имама приказала двум слугам достойно похоронить безымянного ребенка, так и не внесенного в епархиальные реестры.

Маргарет очень ослабили климат, малярия, а главное, непрерывные беременности, и раджа решил провести пару лет в Великобритании - огромная жертва, продиктованная лишь его привязанностью к рани.

В сентябре раджа, рани, Гарри и дети с небольшой свитой прибыли в Сингапур и два дня гостили в семье друзей. Бушевала холера, но в те времена эпидемии случались так часто, что их считали неизбежным злом. По правде говоря, не отмечалось ничего особенного: лишь богатые пенаканы с Изумрудного холма закрывали двери своих домов и утраивали число палочек с благовониями на алтарях Предков.

Путешественники сели на судно компании «П.&О.» под названием «Гидасп», и до самого Адена все шло нормально. Затем события развиваются стремительно. Косоглазая нянька говорит о болезни. Недоверие. Лавина страха. Инфекция распространяется с жуткой быстротой. Паника. Бессилие. Смерть. Близнецы. Гита. Недопустимо. Чарльз Джонсон Брук отказывается понимать. Близнецы тоже умерли, и это ужасно, но они были совсем маленькие, еще младенцы, он даже не успел их узнать, привязаться к ним... Но Гита!.. Нет и нет, только не Гита, только не она!.. Из груди рвался крик: только не она! На палубах, в коридорах, на лестницах слышались вопли. Его крик возносился до самых верхушек мачт и вылетал через отверстия дымовых труб: только не она! Даже видя ее на золотистой соломе уже потускневших волос, с приоткрытыми глазами и приподнятыми в злорадной кроличьей ухмылке уголками рта, Чарльз не мог поверить.

Гарри оставался с рани: потемнев от пота и осоловев от болеутоляющих, она впала в полузабытье и лежала у себя в каюте. Над принимавшим цвет крови морем садилось огромное пурпурное солнце. Где-то утомленно поскрипывала цепь. Скрестив руки за спиной и сцепив пальцы, Чарльз держался в стороне. Когда на «Гидаспе» отдали последние почести, парившая над рангоутом морская птица улетела прочь, быстро взмахивая кры-лами. Раджа заметил, что один из трех свертков больше остальных.

На меня вчера Кратил

Нежный взор свой обратил…

Его бросили в воду последним. Чарльз смотрел на море. Оно показалось ему незнакомым.

У себя в каюте он обнаружил, что ладони окровавлены.

VIII

Строить

Она вошла в сопровождении двух собачонок и, опираясь о прорезиненную трость, под шорох фаевых юбок грузно уселась за письменный стол.

— Когда же эти Бруки перестанут наконец плести интриги?... Во времена моей молодости этим занимался дядя, а теперь его сменил племянник.

— Вероятно, ваше величество еще не знает поступивших из Лабуана последних известий, - натянуто произнес лорд Дерби. - Заявляя, что Бруней сам перед ним в долгу, мистер Брук не только отказывается платить султану установленный налог, но еще и угрожает репрессиями, от которых он воздержится, только если Муним уступит Барам без британского согласия. Этот поступок - форменный шантаж, да простит мне ваше величество столь сильное выражение.

— При обозначении подобных действий ни одно выражение не может быть достаточно сильным или резким.

— Все это очень прискорбно, - сказал Дизраэли, чей голос доносился словно со дна колодца, - тем более что Форин Оффис ничуть не уверен в наследственном праве мистера Брука.

Лорд Дерби уставился на свои туфли. В глубине души он считал титул мистера Брука почти таким же сомнительным и искусственным, как титул Императрицы Индии, которым недавно, стремясь упрочить британский авторитет в этой стране, наградили Викторию, притом, что королева даже не имела права носить его в Англии.

Виктория вспылила:

— Скандальное правосудие Бруков.

— Это еще мягко сказано, сударыня, - устало проведя по своему пергаментному лбу мумифицированной рукой, подтвердил Дизраэли.

Он вспомнил, как несколько месяцев назад встречал этого мистера Брука, оказавшегося не таким уж чистосердечным. Чарльз тогда по оплошности не предоставил к услугам лорда Чемберлена своего адъютанта для подготовки собственного визита к королеве и, нарушив это незыблемое правило для всех властителей, просто передал заявку за подписью: Ч. Брук, раджа Саравака. Ну и чего еще мог ожидать мистер Брук, кроме сдержанного приема? Да и откуда придворным знать, говорила рани, о Саравакском государстве, если он никогда о нем не рассказывал? «Они должны знать о нем абсолютно всё даже без моих напоминаний», - орал Белый раджа.

Этот промах был внимательно подмечен двором, и Виктория иронично заявила, что рада принять «мистера Брука, раджу Саравака». Чарльзу ясно дали понять, что он остается частным лицом, и лишь в правление Эдуарда VII мистеру Бруку пожаловали придворный чин, следовавший непосредственно за царствующими магараджами.

С тех пор отношения между Короной и Белым раджей заметно ухудшились, особенно, когда он попросил отдать под его протекторат весь Бруней или позволить Сараваку принимать любые равноценные меры. Британское правительство подняло большой шум и, как никогда, упорствовало в своем вето на любые территориальные изменения, что, естественно, касалось и приобретения Барама. Сколько бы ни толковали о шантаже, в 1856 году Пальмерстон применил точно такой же метод, разъясняя Омару Али, что аннексия Лабуана - это цена за британское прощение.

Именно тогда Чарльза назначили Командором итальянской Короны, он случайно узнал о гибели Рейбена Джорджа Брука, пропавшего без вести во время кораблекрушения на пути в Австралию, и тогда же рани Маргарет подарила ему сына. С самого рождения в Лондоне 26 сентября 1874 года Чарльз Вайнер де Виндт Брук был награжден титулом раджи муды и приравнен к законному наследнику. Когда следующей весной его родители вернулись в Саравак, ребенка поручили заботам Макдугаллов, удалившихся в Шоруэлл на острове Уайт. Эти не уберегшие ни одного из своих многочисленных чад и теперь уже постаревшие Филемон и Бавкида жили в прелестном доме с нависающей над маленькими глазами-окнами крышей, который приседал до земли в зарослях гортензий и штокроз.

Радж оставался незащищенным от сомнительного соседства. Сам он не был предметом непосредственного вожделения, однако неясное положение Брунея всегда привлекало толпы мечтавших сорвать большой куш авантюристов: история сэра Джеймса Брука у многих распаляла воображение. Бруки были не единственными Белыми раджами, хоть этот титул и принадлежит им по праву. Например, управляющий британской колонией на Борнео Александр Хэйр стал раджей, занимался работорговлей, проводил жизнь в праздности и кутежах, а впоследствии прозябал на одном из Кокосовых островов и умер в нищете на Суматре. Преподобный отец Карлос Квартерон, тоже торговец, а на досуге мелкий пират, нашел клад, стал главой католической миссии Лабуана, вел жизнь раджи и до самых седин работал двойным агентом - на манильское правительство и против манильского правительства, живо интересовавшегося в ту пору тогда архипелагом Сулу. Уильям Ч. Кауи, Карл Шомбург и капитан Росс жили по-королевски и под успокоительной ширмой «Лабуанской торговой компании» вели торговлю оружием между Сабахом и султанатом Сулу, который Испания как раз пыталась подвергнуть блокаде. Уволенный из Американского флота моряк Клод Ли Мозес выдавал себя при дворе брунейского султана за консула Соединенных Штатов и, ссылаясь на американский договор 1850 года, добился концессии, которую поспешно сбыл с рук некоему Джозефу Торри. Сам же Торри купил у султана титулы раджи Амбонга и Маруду, а также магараджи Сабаха. Наконец, самым опасным и хитрым из всех был фон Овербек - бывший капитан китобойного судна в Беринговом проливе, бывший торговец опиумом в Гонконге и бывший консул Австро-Венгрии, получивший на этом последнем посту титул барона. Такая вот душевная компания.

Каким бы пронырливым ни был Чарльз, он не Умел, в отличие от мистера Торри и барона фон Овербека, плести пестрые узоры перед султаном Мунимом, который, со своей стороны, искал оптимальный способ продавать разным людям одни и те же концессии и дворянские титулы. Так или иначе, в конце 1877 года барон и его Гонконгский коммандитист, крупный торговец опиумом Альфред Дент приобрели у султана и его военного министра огромную территорию, включающую весь северо-восток Борнео, побережья Китайского моря, морей Сулу и Сулавеси. То был отхваченный темным способом большой кусок, чьи обладавшие абсолютным правом собственности покупатели пользовались всеми связанными с верховной властью доходами и правами, не говоря уж о привилегии чеканить монету, взимать таможенные пошлины и содержать армию. Досадная деталь - большинство уступленных стариком Мунимом территорий принадлежали его соседу султану Сулу, человеку бывалому: он и сам нередко распоряжался правами на подчинявшийся банджермасинскому султану район Бероу. Поэтому он благожелательно отнесся к фон Овербеку, когда тот предложил второй акт о передаче. Все шло как по маслу, и участие британского подданного Альфреда Дента придавало затее типично английский характер; можно было также рассчитывать на активную помощь нового губернатора Лабуана сэра Уильяма Худа Тричера.

В ответ на эту грозную новость Испания, Соединенные Штаты и Голландия заявили бурный протест и пригрозили санкциями, но затем мало-помалу угомонились. Белый раджа Саравака был не столь уступчивым соседом. Он напомнил о знаменитом договоре 1847 года и на шумной встрече даже попытался переубедить сэра Уильяма Худа Тричера. «Компания Борнео» ссудила Чарльзу двадцать тысяч фунтов стерлингов, с помощью этой суммы он надеялся окончательно подорвать влияние Дента и вынудить Мунима отказаться от северного побережья до самого Маруду. Тогда султан склонился бы к переговорам и даже, возможно, включил бы в соглашение Барамский бассейн, племена которого открыто бунтовали против его юрисдикции. Этот план в очередной раз сорвало вмешательство сэра Уильяма.

Чарльза бесило, что Форин Оффис препятствовал интеграции Барама, но полностью одобрил передачу громадной территории Денту и Овербеку. Оба этих весельчака полагали, что обрели несокрушимую опору в действительно ратифицированном, несмотря на приход к власти либералов, законном сертификате, знаменовавшем решающий поворот в истории коммерческого империализма. Этот документ был составлен в пользу нового фонда - «Британской компании Северного Борнео»[78], которой Дент за сто двадцать тысяч фунтов стерлингов уступил все свои права. Приобретение же Барама отодвигалось пока что в туманное будущее.

В Кучинге Белый раджа основал национальную судоходную компанию, торжественно открыл Торговую Палату и воздвиг новый Суд, снабдив его совершенно излишними башенными часами. Рядом с Астаной построили также обошедшееся в восемь тысяч долларов оборонительное сооружение - большой зубчатый донжон, сразу ставший символом Кошачьего города и названный фортом Маргарита. Его расположение было старательно выверено, и, господствуя над дальней речной перспективой, он позволял избежать любых нежелательных сюрпризов. В целом бояться Кучингу было некого, но почем знать? В людской памяти навсегда сохранилось восстание 1857 года. Башню Астаны покрывала кишевшая птицами и порой расцветавшая ползучая лиана. Жители страны, где каждой вещи приписывается магическая сила, верили, что растение приносит удачу, и это, похоже, подтвердилось рождением в августе 1876 года Бертрана Уиллса Дэйрелла Брука.

Тем временем Чарльз искренне и энергично взялся за отмену рабства. Впитав с идеями дядюшки Джеймса принципы Джона Локка, он посвятил себя этой цели ради престижа и во имя гуманности. Наконец, в его нынешней ситуации это было просто неизбежно. Чарльз Брук благоразумно не форсировал события. Последовательные законодательные решения и ряд поправок привели, в конечном счете, к декрету раджи, предписывавшему освобождение в пятилетний срок всех рабов. Проведав об этом, рабы поняли, что у хозяев почва уходит из-под ног, и, снизив свою производительность, плавно перешли к глубоко продуманной, сводившей доходы к нулю забастовке. Так как хозяева больше не дорожили обременявшими их людьми, рабство должно было исчезнуть само собой, и несколько лет спустя раджа получил возможность упразднить ставший уже ненужным декрет.

Жизнь Белого раджи пришла в равновесие. Он не считал себя ни счастливым, ни несчастным, и любой вопрос на эту тему вызывал у него удивление. Хотя Чарльз не выбирал образ жизни по собственной воле, такой уклад оказался наиболее для него подходящим. Но эта жизнь чуть было не оборвалась раньше времени.

Для беглого осмотра капитского побережья Чарльз взял баркас с маленьким водоизмещением. Когда поднялись до Баллеха, матросы увидели приближающуюся бину - большую донную волну, которая, внезапно проносясь по рекам Борнео, сметает все на своем пути. Катившая громадные завитки волна двигалась с ревом разъяренного океана. Она была странного, почти янтарного, но какого-то нечистого и зловещего цвета. В один миг она обрушилась на лодку и погребла ее под двенадцатифутовой толщей воды. Первая волна отступила, но за ней тотчас поднялась вторая, еще яростнее. Крики матросов заглушил грохот, и подхваченный кипящим вихрем серой пены баркас швырнуло на гребень бины. За второй последовала третья волна, и баркас мгновенно ушел под воду, а затем вынырнул вверх дном: людей накрыла своим панцирем увлекаемая течением безумная черепаха. Чарльз сумел всплыть на поверхность и, устремившись к берегу, ухватился за низкую ветку. Ветка сломалась, и сметенный новой волной раджа потерял сознание. Он пришел в себя на откидной койке форта Баллех: посланная на подмогу правительственная праху успела как раз вовремя и спасла Белого раджу.

Уже на следующий день он был в Кучинге, и потрясенная Маргарет в сердцах воскликнула:

— Что стало бы с раджем?

Чарльз нежно взял ее за руки. «Я сделал правильный выбор, - подумал он, - первым делом она подумала о радже».

— Говорят, некоторые даякские рыбаки умеют оседлывать бину, - пытаясь скрыть волнение, отрезал он.

— Однодневный раджа приставил к моей груди острие своего криса, но я, глядя ему прямо в глаза, с силой схватил его запястье: «Не смейте! Командовать буду я, так как у меня полные карманы динамита. Вы подчинитесь, или все взлетит на воздух, ясно?» Он сразу смутился, отступил, начал чуть ли не извиняться... Я спас положение, спас апостольскую миссию, спас Кучинг! Да, дорогое мое дитя, таковы плоды твердой решимости, что зиждется на вере в Господа.

— Аминь, - не отрывая взгляд от газеты, сказала Гарриетт, а про себя подумала, что во времена восстания гунсы динамит еще не изобрели.

Ребенок держал чашку с молоком обеими руками и качал ножками. Хоть он всего и не понимал, ему нравилось слушать, как епископ командовал артиллерией, обеспечивал снабжение и подчинил себе страшного Однодневного раджу. Хотя маленький Вайнер еще носил барханые платьица с орнаментом, он уже знал, что мир полон чудес. Например, кухня с расписными тарелками; урчащий на соломенном стуле полосатый кот; лопающиеся в камине и выпускающие снопы искр сосновые шишки; пахнущая лесными орехами и вполголоса напевающая Дороти, которая, замешивая тесто для пирогов, вставляет в него свои большие, красные, обсыпанные мукой руки. В гостиной золоченая арфа («Ах, из-за подагры я больше не могу играть...»), большие перкалевые шторы в цветочек, а на стене - идущий по водам Иисус. Ну и второй этаж: мансардный лабиринт, где можно было найти катушки и ленты, а на обоях виднелась изрыгающая пламя гора: «Последний день Помпеи, дорогое мое дитя...»

Но самые удивительные чудеса происходили в саду. Гортензии превратились в настоящий лес, и, если слегка согнуться, можно было пройти под их сводом по бурой и рыхлой земле. Через аллеи иногда перепрыгивали, растопыривая лапки, лягушки, а с черных, благоухавших ванилью гелиотропов собирали пыльцу бабочки. Огромные садовые мальвы тянули к небу стебли, с которых юбками опадали мохнатые лепестки: шелковистые золотисто-розовые венчики - словно изумленные лики. Мальвы были полны сока и сил, слегка покачивались под ветерком, а затем медленно задыхались, становились фиолетовыми и закутывались в свои платья, чтобы засохнуть и в меланхоличном падении опуститься на землю. Большие шмели с мадеровым мехом навещали эти трепетные мальвы с тонким, почти неуловимым и солоноватым, как молоко, ароматом - томным и таинственным благоуханием.

В саду Вайнер играл с белым кроликом Банни, а иногда и с белой, как молоко и кролик, соседской девочкой Эльвирой. Сидя на земле посреди цветущего сада, Вайнер нежно целовал длинные уши и рубиновые глазки Банни, нежно целовал розовые губы Эльвиры.

— Не надо целовать уши Банни, дорогой, это нечистоплотно... И не надо так сильно стискивать Эльвиру, ей страшно...

А ему хотелось осыпать поцелуями розовые мальвы, распускавшие в июльском небе свой шелк.

— Мальвы - это женщины, мама Гарриетт? - Женщины?..

Она удивилась, но затем подумала, что, наверное, ребенок мысленно связывает их с феями. Продолжая собирать смородину и складывая ее в голубую фаянсовую миску, бедная старая мышь погрустнела: скоро за мальчиком приедут Чарльз и Маргарет. Даже если через три года он вернется, - они уже выбрали Винчестерский интернат, - к тому времени ее не будет в живых.

«...Очень красивый ребенок. Я уже обучаю его грамоте, ведь если он любит истории, то, навер-няка, полюбит и читать. Правда, учится он с трудом, наверное, чуть-чуть ленится. Он совершенно беззлобен, и я даже рискну утверждать, что никогда не встречала столь щедрого ребенка его возраста. Он постоянно все раздаривает: свои конфеты, картинки, игрушки, и когда мы вчера повстречали босого нищего малыша, раджа муда Вайнер захотел непременно подарить ему свои самые красивые ботинки с золотистым отливом...»

Рани с улыбкой читала письмо, когда дверь приоткрыл Гарри:

— Можно?.. У меня есть новость, которая позабавит мою дорогую сестру. В свои шестьдесят семь баронесса Анджела Бердетт-Кауттс вышла замуж, что для Матери Англиканской церкви весьма неплохо.

И затем, когда они вдоволь насмеялись:

— Если у меня родится сын, можно, мы с Чарльзом назовем его твоим именем?

В конце 1879 года появился на свет Гарри Кеппел Брук.

«Его высочество Раджа планирует открыть музей, посвященный всем наиболее интересным породам нашей страны, и с этой целью правительство воздвигнет в Кучинге соответствующее строение...» - Писала в своей передовице «Саравак Газетт», экземпляр которой продавец прессы мистер Вонг красными гвоздиками прибил у двери.

На второго раджу неизгладимое впечатление произвели визит сэра Альфреда Рассела Уоллеса и давние разговоры в «санатории» Джеймса. Офицерам дальних гарнизонов велели использовать свои долгие ночные бдения для наблюдений за животными и даже их сбора в тропических лесах, Впрочем, музей был основан лишь восемь лет спустя и состоял не из зоологических коллекций, а из образцов туземного оружия.

Кроме земледелия или градостроительства, Белого раджу интересовало также национальное образование, и в начале 80-х в Кучинге появилась малайская, китайская и даже англиканская школа, хотя спасение от врагов заботило Чарльза гораздо больше, нежели вечное спасение. Особенное место в его образовательной программе отводилось даякам, ведь форсировать события нельзя было и здесь, чтобы не разрушить незаменимые ценности. Поэтому «просвещенный деспот» отверг противоречившую нормам местного адата идею женского образования: даякская женщина должна была оставаться в лесу, так как пребывание в Кучинге могло лишь ее унизить и развратить.

Если Джеймс был красивым деревом с колышущейся верхушкой, то Чарльза можно сравнить со скалой. Скала богата солями и минералами, но она тяжеловесна.

— Перестаньте объедаться, как скоты, и ваши животы не будут так расти. Никакого жеманства, понятно?.. И стойте всегда прямо - это укрепляет внутренние органы.

Безобразно объевшийся в обед одним бананом и чашкой чая мистер Скотт на пару секунд перестал скрипеть пером и поднял на раджу горестный взгляд. Когда сэр Чарльз Брук закрыл за собой дверь, по канцелярии пронесся вздох облегчения.

— Что он о себе возомнил? Принимает нас за лопающих сласти мальчишек?

— Нет, Скотт, гораздо хуже... Он считает нас ужасными жуирами, свиньями из Эпикурова стада, сынами великой вавилонской блудницы. А это непростительно, ибо стоит денег!..

— Что ж, тогда проучу его и съем еще один банан...

Зная, как все осуждают его скаредность, раджа высоко ценил единственного человека из своего окружения, способного поддержать эту страсть к худобе, - рыжего нормандца с крошечными серыми глазками, камердинера Лекока: тот вылечил фокстерьера Чарльза от болезни Карре, и ему не было равных в уходе за гардеробом.

— Обтрепанный край обрезать, чуть подхватить ниткой, закрасить сверху чернилами - и будет как новенькое...

Чарльз ликовал: как ловок этот Лекок! Не чета ужасным холуям, которые сговариваются с продавцами белья, снюхиваются с портными, торгуются с обувщиками и прочим жульем с Олд-Бонд-стрит. Превосходный Лекок...

Помимо недорого обходившейся страсти к французской литературе и ни гроша не стоившей страсти к «Риголетто», Белый раджа питал глубоко противоречившую его скупости слабость к лошадям. Он никогда не предавался ей в ущерб раджу, но, экономя на хлебе, соли, чернилах и свечах, содержал охотничьих лошадей и девонских пони. В Кучинге все знали трех великолепных англоарабских скакунов - всегда оседлываемых Конолли Соль, Перца и Горчицу, для которых ввозили австралийский овес. Со своими офицерами, безупречными наездниками и по большей части уроженцами Девоншира, раджа очень любил играть в поло. Вначале использовались пони с Сулу, а затем все перешли на индийские или австралийские породы. Официально зарегистрированные с 1890 года Саравакские бега на самом деле были гораздо старше, и еще в 1881 году прямой, как метла, Чарльз завоевал кубок в весьма впечатляющем close finish. Но, выяснив, что соперники нарочно сдерживали своих лошадей, он больше никогда не участвовал в скачках. Его глубоко оскорбило такое поведение - на его взгляд, недостойное честных спортсменов. Свои исключительные права он отстаивал в совсем иных областях.

Чарльз раз и навсегда установил нормы одежды, чтобы уже не возвращаться к этому вопросу. Корона некоронованного монарха представляла собой пурпурный шелковый шарф, обвязанный вокруг solar-topee - обязательного головного убора колониалиста в конце XIX века. Бутоньерку старого синего сюртука, чья изнанка бывала порой усеяна звездами цвета яичного желтка (хоть эта последняя деталь раджей и не предусматривалась) украшала единственная уступка легкомыслию - цветок жимолости.

Говорил он мало, в основном отдавая приказы или читая нотации. К женщинам всегда обращался по-французски - никто не мог понять почему. Спал один на маленькой железной кровати, сидел только на жестких сиденьях и, как истый фанатик, даже представить себе не мог, что кто-нибудь поступает иначе. Каждое утро он плыл по реке вершить правосудие, появляясь между дебаркадером и Судом под старым Желтым зонтом из расползающегося шелка: ручку держал уже не палач, а капрал из рейнджеров. Белый раджа посещал бараки, тюрьму, школы, стройплощадки, а затем возвращался в Астану отведать всех административных соусов и потоптаться во всех дипломатических блюдах, никогда ни в чем не ошибаясь. Он надзирал за казначейством, военно-морскими силами и выполнял свою работу, как добросовестный чиновник, которым и был на самом деле.

После обеда он скакал рысью на своем пони или четким шагом совершал трехчасовую прогулку в сопровождении странно на него похожего маленького жесткошерстного фокстерьера Спота. Иногда Белый Раджа не показывался неделями. Он отправлялся в поход: плавал в джунглях по рекам, вел переговоры в ламинах или присутствовал на миролюбивых церемониях, где вожди с лицами цвета коры, в темно-синих хлопчатобумажных тюрбанах, выкрикивали клятвы, а туземцы забивали копьями свиней, поклонялись итифаллическим изваяниям предков и плясали под стук замшевых барабанов.

Крайне трудно было представить его в домашнем халате.

Политика двойной морали гораздо более действенна, если время от времени придавать ей справедливый вид. С тех пор как был выдан патент «Британской компании Северного Борнео», министры ее величества могли бы прослыть паяцами, возражай они против приобретения Барама. Требовалось сделать шаг навстречу, уступку, К счастью, мистер Брук вел опасный образ жизни: на Борнео в любой момент можно получить отравленную стрелу между лопатками и отправиться к праотцам. В январе 1882 года Форин Оффис сообщил Брунею, что Англия снимает свои возражения, касающиеся передачи Барама, а 19 июня следующего года Муним уступил территории Сараваку, у которого тем самым появился Четвертый округ. «Британская компания Северного Борнео» выразила резкий протест, сэр Уильям Худ Тричер даже поговаривал о вымогательстве и пиратстве, но раджа по мере необходимости давал ему отпор. Чарльз получил то, к чему стремился: контроль практически над всем северным побережьем.

Он почти не вспоминал о маленьком поселении Мири, где несколько лет назад были открыты месторождения нефти (об этом даже писала «Саравак Газетт»), но нельзя же думать обо всем сразу... К тому же кошмарная диверсия заставила раджу состредоточить внимание на Кучинге.

На правом берегу, где уже тогда был расположен населенный китайцами район, простирался торговый город. Китайский квартал представлял огромное скопление фрагментарных сооружений - совокупность произвольно соединенных между собой ячеек, некий плавучий, но при этом наземный, укорененный прямо в почве город с бамбуковыми стенами, атаповыми кровлями, деревянными резными балконами, вышитыми фениксами на шторах, лакированными ширмами и соломенными циновками. Посреди занятых ребятней подушек, вечно заваленных едой низких столов, куриных клеток и позолоченных алтарей, откуда свисали шелковые волны и бумажные фонарики, громоздились кипы материи, мешки с пряностями, ящики с чаем, сундуки с сандалом, связки чеснока, корзины с сушеными фруктами.

В ночь на 20 января 1884 года из-за опрокинутой опиумной лампы вмиг загорелся дом на углу Чайна-стрит и Карпентер-стрит, где сейчас находится бакалея с буфетом. Немедля загудели гонги, но еще до прибытия доставленного полицией насоса полыхал уже весь квартал от Рок-роуд до Бишопсгейт-стрит. То был Великий кучингский пожар: перекидываясь через узкие базарные улочки, красный дракон пожирал все на своем пути. Будто бомбы, взрывались ящики с перцем. Цыплята перелетали с одного двора на другой, превращаясь в живые факелы. В русла улиц хлынула орущая толпа. Огонь бушевал почти пять часов и даже угрожал расположенному у реки главному базару, но вдруг резко переменился ветер. Многие потом рассказывали, что видели, как огню приказал угаснуть бог Куэк Сенг Онг в облике ребенка - в красном чепчике и с Тигровым знаменем. С неба действительно обрушился сильный ливень, но к шести утра на месте двухсот некогда обитаемых, а ныне уничтоженных пожаром прилавков и магазинов остался лишь холм мокрой золы. Полным ходом шло разграбление. Ростовщики спешили погрузить свои сундуки и не истребленное огнем добро на направлявшиеся в Сингапур суда, а там - поминай, как звали. Нескольких все же сцапала полиция раджи. Как всегда и везде в подобных случаях, совершались тайные подлости и неведомые подвиги.

Кошка жестоко пострадала. Нужно было восстанавливать город, и раджа отдал приказ, сохранившийся как в летописях градостроительства, так и в анналах синтаксиса: отныне все деревянные дома должны стать кирпичными! Прежде всего, заменили атап крышами из белиана - непортящейся и трудно воспламеняемой сверхпрочной древесины. Белый раджа провел важные работы по осушению и налаживанию путей сообщения. Для расширения торговых улиц он приказал построить вдоль лавок пятифутовый проход - остатки этого старого каки лима еще сохранились в центре. Не прошло и года после бедствия, а на новой Онг-Эве-Хай-стрит уже стояли больше сорока торговых домов. Тем не менее, реконструкция растянулась на несколько лет, ведь спрос на кирпич значительно превосходил его производство. Глину тогда привозили из Танах-Лутеха, но жители Кучинга иногда предпочитали извлекать белую гончарную из старых фундаментов на Вайянг-стрит и, смешивая с известью, лепить из нее кирпичи.

Кучинг уже становился настоящим городом, построенным по образцу нормандской ратуши, подсмотренной на присланной Лекоку почтовой открытке, - с резиденциями и парками, школами и музеем, с Большой мечетью (не считая маленькой индийской, спрятанной в глубине голубого лабиринта), Судом и резиденцией епископа со стрельчатыми аркадами и красными верандами. То было весьма оживленное поселение с центральным рынком, для которого Чарльз сам выбрал мраморные прилавки, судостроительными верфями, пляшущими на своих отражениях сампангами и розово-зелеными храмами, где в облицованных камнями бассейнах плавали черепахи, а под фризами из искусственного мрамора с мчащимися по ним тиграми и божествами играли в мяч каменные львы. Там был даже свой отель «Герб Раджи» - с четырьмя номерами, бильярдной и залом, где за дешевым джином могли собираться офицеры-холостяки. Кучинг... Пожалуй, не самый красивый город, даже несмотря на тенистые проспекты и классицистическую колоннаду Почтамта, однако полный жизни и, несомненно, оригинальный, он навсегда сохранил двойную печать Чарльза Брука и Китая-Батюшки.

— Если его отец - не архиепископ Кентерберийский, тогда им должен быть Джек-Потрошитель.

— По слухам, это Макота, - поправил педантичный Чарльз.

— В любом случае, брунейский палач наверняка уже готовит свои праздничные чашки, - возразил новый секретарь раджи Харви. У этого высокого насмешливого типа носки всегда опускались на полотняные ботинки табачного цвета бесформенным каскадом.

Сидя за псевдотюдоровским письменным столом и наполовину прикрывая желтым пушком на голове вырезанный на спинке большого готического стула герб, раджа внимательно рассматривал носки Харви. Он решил, что они, вероятно, куплены по сходной цене, возможно даже, по случаю (так сказать, «с ног»), и уважение Чарльза к этому человеку значительно возросло. Главное - уметь воспользоваться случаем. Разве не он первым приобретал уцененные Брунеем товары?,. Пару лет назад, пока Чарльз находился в Великобритании, несколько его подданных были злодейски убиты в трусанском бассейне подвластными Брунею мурутами. Стремясь избежать опасных осложнений, законный наследник Хашима Джелала предложил уступить за скромное вознаграждение весь район. Чарльз поспешил согласиться и заграбастал вдобавок лимбангский округ. Хотя законность его прав страстно оспаривала клика пенгиранов, впоследствии Хашим Джелал взошел на трон. Мятежи вспыхивали в лимбангском округе, словно петарды, и Чарльз решил вернуть его владельцам. Но уцененный товар возвращению или обмену не подлежит, да и, в любом случае, раджа вынужден был признать, что поспешно спускаемые по дешевке подержанные вещи почти всегда обладают каким-нибудь серьезным изъяном, как, например, носки мистера Харви. Тогда Чарльз попытался сбыть Лимбанг Великобритании, но она отказалась. С тех пор положение существенно изменилось, и, видя, что район (который еще можно усмирить, почему нет?) является прочным шарниром в сочленении раджа, Чарльз порадовался, что все же его сохранил.

О quanto mobile sono le dooooone...

Пришивая разрозненные пуговицы, Лекок слушал, как в ду́ше поет Белый раджа. Англия обеспечила независимому Саравакскому государству защиту и взяла под свой протекторат Бруней. Чарльз ждал этого довольно давно. После официально признанной Форин Оффисом аннексии Лимбанга радж прочно укрепился в территориальных границах, за которые после приобретения в 1905 году Лаваса больше не выходил. В связи с заключением соглашений британское правительство даже было вынуждено пойти на запоздалый, но эффектный шаг и с неохотой наградило Чарльза БКМГ[81]. Таким образом, вопреки нелепостям и непоследовательностям, а также милостью Льва и Единорога, все шло, пусть наперекосяк, но зато к высшему для раджа благу.

— Не желает ли ваше высочество проверить? - Придвинув к радже кипу бумаг, спросил Харви.

Его высочество этого желал, тем более что речь шла о документах, ратифицировавших весьма занятные операции. Под сурдинку Чарльз скупал горнопромышленные концессии у генерального директора одиозной «Британской компании Северного Борнео», не информируя об этом административный совет: такое исполненное угольно-черного юмора положение однажды с изумлением констатировал британский губернатор Муары. После этой подножки от конкурирующей компании «Компания Борнео» сама открыла золотые рудники в районе Бау, где уже разрабатывала цианистые месторождения, и в ноябре 1893 года раджа торжественно открыл «Золотые прииски БКЛ». Горнорабочими, как всегда, были китайцы, которые, как всегда, поддерживали вековую традицию тайных обществ.

Начавшаяся тогда в Азии и продлившаяся до 1896 года экономическая депрессия, вероятно, повлияла на доходность муарских угольных шахт, но, видимо, не подорвала экономический подъем раджа в целом и не нарушила кучингский жизненный уклад. Улицы надолго сохранили свой внешний вид: запряженные волами повозки, маленькие конные андонги с двумя скамейками, на которых пассажиры сидели спина к спине, и недавно вошедшие в обиход рикши. В городе ощущался дух времени, тайной преемственности, мешавшей вещам изменяться слишком быстро и придававшей внешний облик этой стране. Каждое утро Борнео раскрывался, подобно чашечке цветка, и каждый вечер летучие мыши полосовали небо огненным фиолетом в бескрайнем полете, а улицы наполнялись звуками гонгов и красными отблесками харчевен.

Преемственность - это, конечно, прекрасно, но нужно еще организовывать перевозки, строить железные дороги и вокзалы. Строить... Встретив в библиотеке Маргарет, Чарльз уже представлял себе, как под огромными сводами из чугуна и стекла пыхтят паровозы.

— Что скажешь о железнодорожной ветке?

— А что ты скажешь о платье от Жака Дусе?

— Скажу, что оно слишком дорогое.

— Намного дешевле твоей ветки.

— Разумеется, но с той разницей, что моя ветка будет полезна населению.

— Чечак! - Не обращая внимания на ледяной взгляд рани, подтвердили чечаки.

Чарльз не был чужд противоречий, нелепостей, завиральных идей и, подобно всем скрягам, мог неожиданно выбросить деньги на ветер. Так, для официальных празднеств и развлечения чиновников он решил нанять духовой оркестр поприличнее, чем у рейнджеров. У Чарльза как раз стал ухудшаться слух, но это, похоже, нисколько не компрометировало его музыкальные способности. В общем, он отправился за исполнителями в Манилу (почему именно туда?), оставив за собой право установить статус оркестра в будущем. Группой руководил некий Поликарпо, и состояла она из двенадцати энергичных филиппинцев, с хорошим дыханием и крепкими руками. Раджа придумал для них специальную форму и построил беседку на Паданге, как тогда называлась Эспланада. Там-то дважды в неделю, сидя на железных стульях, от которых немели ягодицы, истекавшая потом и окруженная ореолами из москитов публика слушала, как филиппинцы терзают «Lucy of Lammermoor». Напрасно уповать на дождь - концерт безжалостно перенесут на другой день, и напрасно надеяться улизнуть - неявка не ускользнет от внимания деспота и приведет к самым мрачным последствиям. Впадая в какую-то слуховую каталепсию, рани умудрялась не слышать поликарпового исполнения.

Она писала длинные письма учившимся в Винчестерском колледже сыновьям, покрывая сероватую льняную бумагу пылкими посланиями и протягивая к детям ниточку почерка.

Не все письма Чарльза проходили через его секретариат: сообщения, которые раджа считал особенно важными, он писал собственноручно. Например, недавно достигшему совершеннолетия сыну Брука Брука... Обеспеченный потомством Чарльз отправил Хоупу Бруку письмо, чей категоричный тон исключал любые возражения и даже вопросы: молодой человек не стал затевать ссору, всю бесполезность которой раджа заранее разъяснил. Это тоже было частью странных построений Чарльза, того способа, каким он группировал вещи, делил их на произвольные участки и порой безжалостно устранял. Его правление также распалось впоследствии на три отрезка: посвященный восстановлению мира военный, направленный на установление международного статуса Саравака законодательный и нацеленный на экономическое развитие раджа административный периоды. Экономика и экономия опьяняли его, словно алкоголь: нельзя было переплачивать даже Поликарпо.

— Мистер Скотт, - сказал снова повышенный в чине полковник Бахус, чьи волосы с возрастом приобрели оттенок бедра испуганной нимфы, - вы заметили нездоровый интерес раджи к носкам мистера Харви? Не могли бы вы объяснить причину?

— Нет, сэр, - мужественно посмотрев в сверкающие стекла пенсне, ответил Скотт, - но осмелюсь утверждать, что эти носки недостойны джентльмена.

IX

Одиночества

По творожистому небу пролетели голуби, и задранная ветром ивовая завеса внезапно побелела. Над аллеями Гайд-парка слышался тихий свист и жужжание насекомых. Вращающиеся колеса казались прозрачными, и сквозь серебристые лопасти блестела сталь тонких лапок и надкрылий. Быстро выстраиваясь в ряд, они роились с металлическим шелестом, звоном бубенчиков и даже смехом. Отец запретил ей кататься на велосипеде... Потому что я перепутала дательный с винительным... Главное - никому об этом не рассказывай... В швейцарском интернате, где она плачет ночами напролет... Кррррррр! Это я - Дедуля-Простофиля!.. Попрошу у мамы купить мне... На свадьбу останется... В сезон регат... Просто невероятные ощущения, дружок! Ты должен попробовать... Точно сороконожка разувается... Видела у герцогини Аргайльской... Тренируюсь перед будущим матчем... Ням-ням, пожираем, пожираем, пожираем пространство... Эй!.. Ням-ням!.. Крррррр...

Мальчики носили чулки в клетку и застегнутые под крахмальный воротничок твидовые пальто. Девочки в канотье быстро краснели, стиснутые корсетами и удерживавшими панталоны с напуском широкими поясами. Все девочки напоминали розовые садовые мальвы, и только темноволосая Сильвия Бретт всегда оставалась черно-белой.

Надеясь вызвать у раджи муды Вайнера, в которого была влюблена, ревность, Сильвия Бретт притворялась, будто любит герцога Сент-Силт-Марвина по прозвищу Чубчик. Чубчик же делал вид, будто влюблен в танцовщицу «Ковент-Гарден» Шерилл Даймонд и даже пытался внушить, что ему отвечают взаимностью, ведь в восемнадцать лет это придает значимости. Шеррил Даймонд делала вид, будто любит купавшего ее в роскоши князя Алексея Михайловича Дидова. Князь Алексей Михайлович Дидов делал вид, что любит сидевшую на его деньгах жену-американку Лилиан. Из приличия Лилиан делала вид, будто любит своих дочерей, которых на самом деле терпеть не могла, а самая красивая из них, Лейла, внушила, пусть мимолетную, но сильную страсть Вайнеру.

Прослужив кадетом в форте Симангганг, Вайнер вернулся в Европу, с тем чтобы продолжить учебу в кембриджском Магдалин-колледже. Он часто бывал в Лондоне, где уже несколько лет жила его мать, уезжавшая иногда в Италию, Уорнфорд или Сайренстер.

Разлука прошла безболезненно. Правда, после нескольких лет отсутствия Маргарет провела пару месяцев в Кучинге - так сказать, проездом. Получив значительное наследство, Чарльз смог приобрести Честертон-Хаус в Сайренстере, графство Глостершир: бывая в Великобритании, он всякий раз вырывался из Лондона и спешил в свое поместье, где привольно жил деревенским дворянином. Почти каждый день он встречался со своей откровенно враждебной к рани сестрой Ивлин, к которой был сильно привязан, хоть она и кислила, как перезрелая мушмула. Позволяя себе такую роскошь, как двадцать великолепных охотничьих и столько же прекрасных упряжных лошадей, большую часть времени он проводил в седле. Когда раджа должен был появляться на публике, его, разумеется, всегда сопровождала Маргарет. Они остались верными друзьями на всю жизнь, и каждый честно выполнил условия заключенного октябрьским днем 1869 года договора. Они не прошли весь путь вместе, но, по крайней мере, оба самоотверженно служили раджу.

Целых два года личные финансы Белого раджи пребывали в плачевном состоянии. В действительности он поручил управление своими личными доходами некоему Бути, заведомо слабоумному и заведомо незадачливому лондонскому бизнесмену, чей компаньон впоследствии окончил свои дни в доме умалишенных. Хотя Саравак процветал, так как цена на перец достигла высшей отметки - сорок шесть долларов за пикул, а добыча каучука, несмотря на американскую конкуренцию, переживала неимоверный подъем, из-за банкротства 1903 года мистер Бути угодил на десять лет за решетку, а Бруки оказались в весьма шатком положении, из которого выпутались только в 1905 году, когда «Компания Борнео» была в очередной раз оздоровлена, а радже как главному саравакскому кредитору возвратили национальный долг. Его финансы были полностью восстановлены и даже намного превосходили прежнее великолепие, но Чарльз почему-то продолжал экономить на мелочах. Периодически он грозился отречься от престола, если доли в три тысячи фунтов стерлингов (к которой, впрочем, прибавлялись личные доходы) впредь не будет хватать на содержание рани и двух его младших сыновей. Известны смехотворные, грязные подробности. Например, Маргарет добилась для Бертрана разрешения на поездку в Европу, но дорогу ей пришлось оплатить самой. Она возмущалась и обвиняла раджу в надувательстве, ведь даже в промежутке между банкротством 1903 года и восстановлением 1905-го ее доля регулярно начислялась, а долги аккуратно уплачивались.

Рани занимала большой мрачный дом вблизи Пикадилли, где она повсюду натыкалась на мебель, а все свободное место загромождали китайские вазы и книги. Почти не отяжелевшая с возрастом и по-прежнему белокурая Маргарет следовала моде непредсказуемыми скачками, неудачно сочетая уортовские юбки с экзотичными корсажами сомнительного вкуса, а редферновские костюмы - с прерафаэлитскими туниками либо отжитым шпалерным стилем. Ни в ее манерах, ни в поведении не было ничего женственного, но она умела пленить всех гостей в комнате, зачаровать целый кружок своей индивидуальностью, волшебством улыбки и магнетизмом ироничного взгляда. Ее жизнь заполняли концерты, опера, литературные салоны и «Белое обозрение»[84]. Она собрала вокруг себя нескольких молодых женщин и исполняла вместе с ними хорошую музыку. У нее также были друзья, которых она именовала «Нарциссами», например, вечно замешанный в неправдоподобных перипетиях Генри Джеймс, обладавший внешностью жреца-сатаниста, с которым ее связывала крепкая многолетняя дружба. Несколько лет назад бывал там и Оскар Уайльд, навсегда пропитавший гостиную нескромным ароматом амбры и фиалки. В самый разгар скандала рани Маргарет не побоялась принять у себя Констанс Уайльд с детьми, дабы защитить их от лившейся отовсюду грязи. Также появлялись критик и эссеист Макс Бирбом, издатель Леонард Смитерс, писатель Фрэнк Харрис[85] и такие модные персонажи, как служившие связующим звеном меж Двором и светом Сидни Гревилл или Реджинальд Листер. Рани Маргарет любила также сидеть наедине со своими попугаями и воспоминаниями под неподвижным взором Гарри, погибшего от дурацкого несчастного случая и увековеченного на фотосепии. А затем она плела сети и ткала пряжу к высшему благу Чарльза и Саравака. Маргарет была вхожа ко Двору, где теперь правил Эдуард VII, которого Генри Джеймс называл «толстым, отвратительным и вульгарным».

Но, если только подчиняться его галантерейным указам, король оставался добрым малым, а от его грохотавших, подобно грому, гортанных раскатистых «р» дрожали разве что люстры.

Ни один двор, включая петербургский, не был тогда таким пышным, как лондонский: там все вершилось с удивительной точностью и ненавязчивым великолепием, в безупречно-аристократическом стиле. Вопреки своей бестолковости и глухоте, законодательницей мод была Александра, облаченная в вышитые орхидеями серебристо-сиреневые накидки, с приглаженными, точно у кариатид, локонами и с пекинесом на коленях.

Букингемский дворец приобрел новый фасад, а управляющий королевских построек лорд Эшер внес немало удачных изменений. Обладая тонким вкусом и большим умом, лорд занимал при дворе Эдуарда VII привилегированное место и пользовался большим политическим влиянием. Неисправимый эпикуреец, не соизволивший перенести свой обед даже в день Коронации, он устроил частный пикник в погребальном склепе Вестминстерского аббатства, где шум пробок от шампанского поначалу даже приняли за взрыв анархистской бомбы! Питавший отвращение к Белому радже Эшер был тем не менее тесно связан с Маргарет и старался поддерживать ее авторитет при Дворе. Во многом благодаря его помощи, рани убедила Эдуарда VII признать Чарльза Брука раджей Саравака и пожаловать ему чин, непосредственно следующий за рангом царствующих магараджей. Радость Чарльза резко угасла, едва он получил письмо, где Маргарет весьма неблагоразумно хвасталась той ролью, которую сыграла сама в принятии королевского решения. Ответ пришел незамедлительно:

«Дражайшая Маргарет!

Признаюсь, внимание короля к моей персоне наполовину обесценилось в моих глазах, ибо вначале я решил, что его никто об этом не просил и он оказал мне честь по собственной воле. Ни радж, ни я сам не сможем извлечь из подобной светской претензии ни капли реальной пользы...»

Так или иначе, приехав снова в Лондон, Чарльз приложил все усилия для того, чтобы его официально приняли как раджу, но несколько лет спустя отказался от титула баронета, который собирался пожаловать ему король. Белый раджа соблюдал по отношению к Короне определенную дистанцию: он не желал принуждать себя к молчанию, и возмутился, например, Бурской войной. Несмотря на аристократическое происхождение, Чарльз не всегда пользовался приличествующими джентльмену выражениями и, сурово осуждая британский империализм, охотно сравнивал иных колониалистов с той частью своего тела, которую, видимо, ценил весьма высоко.

Форт Сибу со всех сторон обступали ночные джунгли, и лишь у побережья широкая, как морской пролив, Сунгаи-Реджанг катила меж черных берегов свои серебристые волны. Свет лампы не достигал углов комнаты, переполненной беспокойными тенями, которые пересекались шмыгавшими вдоль стен крысами.

Вайнер достал из выдвижного ящика пенковую трубку с чашечкой в виде женской головы и принялся набивать ее суматранским табаком. От матери молодой человек унаследовал рост, узкие насмешливые глаза и чувство юмора, которое, в сочетании с доставшейся от отца тайной робостью, подчас обрекало на бездействие. Он часто улыбался, ведь улыбка помогает решать многие проблемы, а он терпеть не мог всевозможные проблемы и сложности. Правда, из-за коротковатой верхней губы за улыбку порой принимали обычный оскал. Вайнер был любезен, но четко осознавал свое высокое положение и умел ледяным взглядом голубых глаз мгновенно подавить в зародыше любую попытку фамильярности. Он был добрым малым, противником строгости, из врожденной покладистости способным на милосердие, склонным к ребячеству и ценящим житейские радости красавцем-мужчиной.

Чарльз официально передал исключительное право на личное знамя, а также на Желтый зонт радже муде, и с тех пор в отцовские отлучки страной руководил Вайнер. Впрочем, родитель был им совсем не доволен, считал его легкомысленным, несерьезным, непостоянным и открыто предпочитал младшего, Бертрана - более уравновешенно» го и больше подходящего для правительственных дел семейного Адеха. Поскольку это предпочтение явно разделяла и рани, раджа муда Вайнер чувствовал себя одиночкой на ничейной территории, что, безусловно, не способствовало укреплению его авторитета.

Трудно вообразить двух столь несхожих людей, как старшие братья. Ну а третий, тоже часто обвиняемый в легкомыслии и рассеянности Гарри Кеппел не сыграл в истории Белых раджей никакой роли и умер в сорок семь лет.

Окончив учебу в Кембридже, Бертран поступил на службу в Королевскую конную артиллерию и вскоре стал адъютантом лорда Челмсфорда, губернатора Квинсленда. Бертран обладал чуткой душой и к девятнадцати годам близко сошелся со Суинберном[86], который посвящал ему тогда каждое новое стихотворение. Примерно в это же время Бертран заболел туберкулезом, и его здоровье оставалось весьма хрупким. Отличаясь глубокой преданностью и замкнутостью, он, несмотря на блестящее красноречие, был довольно скромен и, добросовестно выполняя свою работу, оставался в тени. Бертран составлял рапорты ясным, роскошным слогом, тогда как Вайнер, не в силах устоять перед соблазном развлечения, пересыпал официальные отчеты совершенно неуместными юмористическими замечаниями и каламбурами.

Раджа Чарльз полностью регламентировал положение раджи муды, а это было немного унизительно и оскорбительно. Чарльз не только в точности подсчитывал его расходы, но и запрещал общаться непосредственно с Форин Оффисом или Колониал Оффисом, которому с 1907 года были переданы саравакские дела: любые контакты следовало осуществлять под контролем старого деспота.

Некоторым людям трудно привыкнуть к Кучингу. Вайнеру претил сладковатый и чуть тошнотворный, затхлый душок копры; аромат перца, кретека[87] и плюмерии; запах плесени, мочи и старых джутовых мешков. Порой его тревожило и наполнявшее неясной тоской благоухание джунглей. Он скучал по Англии, мысленно возвращаясь в шоруэллский сад с его мальвами, на площадку для крикета в Винчестере, к сверкавшим множеством огней лондонским дворцам, театрам и улицам, к паркетным полам, на которых с лощеной лаской скользили подошвы туфель-лодочек. Он вспоминал Библию с иллюстрациями Доре - ртуть и черный бархат; эскотские скачки; окунающие листву в Серпентайн ивы; и монументальные шляпы актрис «Друри-Лейн».

Военная жизнь его не прельщала, особенно после вынужденной операции у Батанг-Лупара, где вспыхнул новый очаг мятежа. Достижения раджи были вновь поставлены под угрозу продолжавшимся вплоть до 1910 года весьма кровопролитным восстанием. Неторопливо попыхивая трубкой, Вайнер размышлял, оправданы ли карательные экспедиции или же они, наоборот, лишь пробуждают воинственные инстинкты ибанов и воскрешают древний обычай пеньямун. Правительство раджи всегда спешило официально объяснить каждый новый мятеж охотой за головами. «Страшное упрощение», - осторожно положив трубку, подумал Вайнер.

Чарльз подрезал коптивший длинным волоском фитиль лампы и посмотрел на часы. Они показывали три. Все спали, и даже недремлющий Спот растянулся у ног хозяина, нежно положив мордочку на ботинки с резиновыми подметками. Сидя за большим, уродливым письменным столом, раджа оторвался от газетных вырезок и задумался. Его беспокоил не только батанг-лупарский мятеж, но и нарушение международного равновесия в Юго-Восточной Азии. Первая федерация малайских государств была создана ввиду возможной угрозы немецкой, французской или русской интервенции на Зондский архипелаг. С тех пор, как Сиам утратил территориальную целостность, он больше не мог служить оплотом, а американское вмешательство на Филиппинах, устраняя испанское влияние, заменяло его новым очагом напряженности. Из всего этого складывалась трудноразрешимая головоломка, малейший элемент которой открывал путь нежелательным силам. Эти серьезные опасения нисколько не противоречили заботе о городских кранах, воинском приветствии и холодильных установках. Кроме того, раджа строго распределил права на растущие в джунглях фрукты: даяки больше не имели права собирать и продавать иллиповые орехи в ходе препятствовавших правительственному контролю миграций. Негромко поскрипывавшее перо бежало по бумаге: «...Не говоря уж о том, что торговля иллипом вызывает распри и сеет смуту в туземной экономике...»

Спот вскочил и залаял: кто-то осторожно постучал в окно, и на синем ночном фоне проступил черный силуэт человека. Чарльз уже открывал дверь:

— Как ты сюда проник?

Едва коснувшийся лица отблеск лампы позволил угг(дать в человеке немолодого малайца.

Рейнджеры меня не заметили. Даяки не столь чутки, как малайцы, а, кроме дверей и решеток, есть другие пути...

Хорошо поставленный голос, изысканные интонации.

— Я пришел, о раджа, поговорить с тобой о Бату-Киньянге - Хрустальной скале...

— Да-да, меня уже предупредили...

— Тем не менее, о раджа, ты отдал приказ взорвать волшебную скалу, способную самостоятельно передвигаться, расти или уходить под землю, принимать либо отвергать подношения. Знаешь ли ты, о раджа, что твой приказ вызвал ропот в народе?

— Если скала так могущественна, как ты утверждаешь, и действительно способна передвигаться, она наверняка найдет способ вовремя скрыться, - с отрывистым смешком ответил Чарльз.

— Ты - повелитель, о раджа, но помни, что Бату-Киньянг сильнее...

Человек тотчас исчез в темноте. Чарльз закрыл дверь, но Спот продолжал угрюмо обнюхивать порог.

Разгневанный Белый раджа снова сел и продолжил фразу с того места, на котором остановился. Он никак не мог успокоиться. Почему после всех трудов ему по-прежнему ставят палки в колеса? В двадцатипятитысячном Кучинге уже установили телефонную связь. Беспрестанно ведется строительство, для которого требуется камень, и потому Чарльз предложил взорвать Бату-Киньянг - расположенную напротив рынка Хрустальную скалу.

Перед тем как вернуться в свою комнату, раджа позволил себе невероятную роскошь - стакан тодди. Что-то подсказывало ему: обязательно выпей. Чарльз вспомнил девушку, которая некогда поведала ему о заколдованных деревьях, о передвигающемся без посторонней помощи оружии, что убивает, пронзая тени жертв; о внезапно превращающихся в косматых призраков людях и о бегающих по ночам волшебных скалах... Но то были детские небылицы, сказки дикого цветка...

Уже через два дня в батанг-лупарском экспедиционном корпусе разразилась эпидемия холеры. Дрожащие люди с пересохшими языками, впавшими глазами и синими лицами изрыгали свои внутренности, а на привале хоронили мертвых. Над испражнениями кружились мириады прилетавших отовсюду насекомых, они осаждали умирающих, копошились в плохо перевязанных ранах и разносили заразу. Бедняги искали спасения в лошадиных дозах микстур, которые лишь приносили им скорую смерть, обпивались чаем, не удерживавшимся в желудке. Они готовы были убить друг друга за щепотку соли. Правительственные войска отступали, волочась через джунгли и наспех погребая трупы в грязи и перегное.

Чарльз видел, как возвращались худые, словно скелеты, поверженные воины, обвязанные лохмотьями, оборванные и озлобленные: целая армия мертвенно-бледных людей, пристально смотревших на него желтыми и стеклянными, как у покойников, глазами. Радже пришлось отменить приказ и привезти необходимый материал из единственного крупного каменного карьера - Седжинката. Но месть оскверненной горы унесла жизни двух тысяч из двенадцати тысяч участвовавших в «Холерном походе» солдат.

На следующий год Чарльз лично возглавил командование войсками, посланными против батанг-лупарских мятежников, чьи вожди Бан-тинг и Нгумбонг, довольно хорошо разбиравшиеся в военных хитростях, оказывали сопротивление правительственной армии. Теряя какую-либо территорию, повстанцы демонстрировали притворное подчинение, но перемирие всякий раз было недолгим. От случая к случаю они даже заключали с даяками с низовьев сепаратные соглашения, условия которых сводились к открытому шантажу. То был последний поход сэра Чарльза Брука: в последний раз применял он свою тактику и стратегию, ел из общего котла, изучал расположение войск и пересчитывал пуговицы на мундире.

Предчувствуя необходимость параллельной экспедици, Вайнер перепоручил ее бывшему коменданту форта Элис мистеру Бейли.

В тот день член парламента сэр Эдвард Сассун потерял монокль, но, поскольку он был сильно простужен, болезнь служила ему оправданием.

— Бы не бидели...

— Нет, сэр, возможно, упал за подушки.

— Боиждем бозже...

Сэр Эдвард глотнул липового отвара и ощупал изнанку домашнего халата из узорчатого атласа, надеясь извлечь беглый монокль оттуда.

Секретарь Брумфилд собрал бумаги, разбросанные между кружкой с настоем, чашкой, сахарницей, букетом тюльпанов, стопкой книг, лупой, лампой и грудой батистовых носовых платков. Снаружи в окна хлестал апрельский ливень.

— Дело подозрительное, сэр...

— Бзе дела Джарльза Бруга бодозридельны, - ответил парламентарий и, развернув платок, оглушительно в него протрубил.

— Все это началось не вчера. Наверное, вы помните, сэр, что мистер Брук уже воспользовался ослаблением брунейских финансов и предложил Хашиму Джелалу приобрести весь султанат, за вычетом города... Но он не довел это дело до конца, поскольку султану удалось восстановить политическое и финансовое положение еще до того, как они успели договориться об условиях.

Сэр Эдвард жестом показал, что все хорошо помнит, и рукой в изящных кольцах подлил себе липового отвара.

— Так вот, Форин Оффис только что получил информацию о негласном прибытии мистера Брука в Бруней, где лежит при смерти султан Хашим Джелал. В высших сферах шушукаются о том, что раджа якобы завладел документами, содержание которых, к сожалению, невозможно установить.

— Зегредные догуменды - ха-ха!

— Это очень тревожная новость, тем более что раджа, похоже, стремится заключить сепаратное соглашение с пенгираном Бандахарой, министром финансов и принцем крови, чью дружбу - или, точнее, сообщничество - он стяжал. Англия должна вмешаться как можно быстрее...

Тут послышался тихий, зловещий хруст: своей лакированной домашней туфлей сэр Эдвард нечаянно раздавил валявшийся на ковре монокль.

— Здарый лиз, здарый блуд...

Словно приветствуя вице-короля Индии, сэр Эдвард Сассун затрубил во все слоновьи хоботы и твердо решил поднять в Парламенте вопрос о продаже имущества мистера Брука с торгов, равно как и вопрос о том, имеет ли он право содержать в Брунее полицию. Нужно было и впрямь торопиться, и, как только Хашим Джелал отправился к праотцам, Форин Оффис поспешил усадить на трон десятилетнего сына султана. Между тем регентства Бандахары избежать было нельзя, и де-факто брунейской политикой заправлял Белый раджа.

Однако старый лис забеспокоился. Порой у него возникало ощущение, что новые структуры выходят за рамки его юрисдикции, и он опасался, как бы достигнутые результаты не обесценились новыми экономическими требованиями. Начиная с 1909 года, производство латекса и признанное с неохотой присутствие в районе Мири нефтяной компании «Шелл» наносили вред древним формам земледелия, делая неизбежным ввоз риса и подрывая добычу саго. Обстановка менялась слишком быстро, и татуированные синими розетками даяки уходили в джунгли - подальше от все более отвлеченного и безличного режима.

Вайнер был в Лондоне. Ему тайно сообщили, что сегодня в шесть вечера для него оставят пакет в отеле «Кадоган», в 5-м номере.

Стройный «пакет» в изящной обертке ждал у окна, наблюдая сквозь гипюровые шторы за Кадоган-Сквер. Разумеется, Вайнер придет с минуты на минуту... Комнату пересек камердинер с двумя мопсами. Чуть позже прошла толкавшая детскую коляску нянька. По тротуару напротив прошагал пожилой господин.

Она посмотрела на ручные часы, перевела взгляд на стенные из позолоченной бронзы - опирающееся на косу Время, промышленный ужас в чистом виде, - и еще раз взглянула на улицу. Он должен быть уже здесь... Какое неуважение!.. Отец отклонил сватовство Вайнера под тем предлогом, что дочь еще слишком молода, и она решилась на самое настоящее похищение - неслыханная, исключительная затея. Она доверяла Вайнеру. Но эта привычка опаздывать! Он скажет: я соблазнил вашу дочь и намерен искупить вину... Вот так, поделом тебе, папочка. Дабы избежать скандала, ему придется смириться. Рани Маргарет, несомненно, встанет на ее сторону, но главным препятствием будет раджа, который ее не выносит, хотя почти с нею не знаком. Она критически осмотрела поддельную чиппендейловскую мебель, старое розовое атласное покрывало, ситцевую портьеру перед входом в ванную - тот самый номер, где… Она любила лишь безупречно красивые вещи и сурово осуждала пошлость безымянного номера. Настенные часы пробили восемь. Послышался стук колес, появился кабриолет, мелкой рысью пронесся мимо и скрылся за углом... Вайнеру кто-то наверняка помешал... А что если он не получил записку?.. Что если не разобрал название отеля?.. Именно здесь когда-то арестовали Оскара Уайльда - но что если заговор раскрыт?.. О Господи, сделай так, чтобы он пришел через минуту… Ну, через пять...

Стемнело, и в вечерней синеве зажглись желтые окна. Что же делать?.. Еще немного подождать… Немного... Главное - не отчаиваться!.. Она дождалась полуночи, отчаялась, вышла из номера и, сгорая от стыда, велела позвать извозчика. Чтобы тот ее не узнал, приказала остановиться метрах в ста от дома. Дождь лил, как из ведра. Она не взяла ключ (зачем увозить его с собой?), и пришлось звонить в дверь. Никто не заметил ее отсутствия, и слуга ошеломленно смотрел на промокшую, будто утопленница, до нитки, девушку, неподвижно стоявшую на крыльце под фонарями. Обронив по дороге шляпку, Сильвия Бретт, младшая дочь лорда Реджинальда Балиоля Бретта, второго виконта Эшера, известного политика и прославленного писателя, вернулась посреди ночи домой.

— Если Ваше высочество желает знать мое мнение, лавасские концессии нерентабельны, ими практически невозможно управлять, это в буквальном смысле залежалый товар.

— Вовсе нет, Харви. Неужели вы не понимаете, что их приобретение позволит географически объединить население Сунгаи-Лаваса, Трусана и Лимбанга, которое и так уже связано смешанными браками? Возможно, для «Британской компании Северного Борнео» это и залежалый товар, но для нашей «Компании Борнео» или для устройства раджа - совсем наоборот. К тому же эти концессии вовсе не так уж дороги... Нужно уметь извлекать выгоду из чего угодно, - прибавил раджа и, взглянув на носки Харви, подумал, что этот производственной брак, вероятно, могла бы исправить другая система сцепления. Наконец-то лавасский вопрос был решен - положение немного сомнительное и шаткое, но все же.

«Британская компания Северного Борнео» приобрела горнопромышленные концессии в сунгаи-лавасском бассейне, главный город которого был древним центром работорговли. К сожалению, по местному обычаю, продавец распоряжался не принадлежавшим ему объектом. Более или менее законный владелец пенгиран Абу Бакир заявил, что не собирается делать уступок никому, кроме Белого раджи, поэтому компания окольным путем поручила управление рудниками племяннику раджи Бруку Джонсону, который поспешил приобрести частную собственность без ведома своего дяди. Тем временем «Британская компания Северного Борнео» предпочла сбыть лавасские концессии по дешевке, а Чарльз воспользовался случаем и, узнав о коммерческих операциях своего племянника, громогласно от него отрекся.

— Я считаю нашу нынешнюю географическую протяженность окончательной, мистер Харви. В первую очередь, мы должны неустанно заниматься развитием Кучинга. В сущности, несмотря на существование дальних гарнизонов, правительство раджа всегда было централизованным.

И затем, пару минут спустя:

— Вы уже видели синематограф, Харви?

В Кучинге торжественно открылся первый кинотеатр, где подпрыгивавшие в ритме польки двухмерные солдаты демонстрировали ошеломленной публике ужасы Русско-японской войны. Одни лишь дети громко смеялись. Ни разу в жизни не воспользовавшись телефоном или автомобилем, Чарльз живо интересовался современными изобретениями. Раджа организовал снабжение Кошачьего города питьевой водой и уже соорудил резервуары для забора из матангских источников чистейшей пресной воды. Трубопроводы потребовали строительства дороги, что, в свою очередь, привело к необходимости возведения моста. Мысль о нем пришла Белому радже. Совершенно не разбираясь в технике, Чарльз стремился быть настоящим человеком-оркестром и часами чертил планы своего нелепого сооружения. Он собирался насыпать в Сатоке пять больших груд камней, высотой восемь футов каждая, и установить на них кирпичные колонны наподобие астанских, которые и должны были нести на себе металлическую конструкцию. Инженеры пытались доказать, что подобный фундамент под напором воды не устоит, и объяснить, что гораздо уместнее был бы мост подвесной, но Чарльз стоял на своем. Его убеждали, что проект неосуществим, а он своим упрямством доводил специалистов до белого каления.

— Сами увидите... Ваш подвесной мост будет раскачиваться, точно качели, а колена труб вмиг развалятся.

В конце концов, трубопровод установили поперек речного русла. Чарльз так и не увидел сатокского моста - ни спроектированного им самим, ни построенного через много лет после его смерти.

Из-за глухоты и непонимания в семье старый раджа оказался в двойной изоляции. Он больше не мог руководить, как раньше, судебными разбирательствами, выслушивать жалобы своих подданных и вмешиваться в соседские ссоры или истории с утаенным приданым. Он еще улавливал суть того, что пытались от него скрыть, но музыка филиппинского духового оркестра стихла до осиного писка. Собеседникам приходилось кричать, чтобы Чарльз их расслышал. Спот издох, Лекок вернулся в Нормандию, старую гвардию сменили новые чиновники, изменился сам радж.

Молчаливый и разгневанный, опираясь на трость с серебряным набалдашником, Белый раджа все реже появлялся в городе. При каждой удобной возможности он уединялся, в своем небольшом бунгало на матангском склоне и там, среди запахов джунглей, вновь, как в юные годы, наслаждался одиночеством.

X

Вайнер и Сильвия

— У нее вся задница в аметистах!

— Чарльз! Прошу тебя, не будь таким вульгарным... Даже если это так, откуда ты знаешь?

— Да у нее все родственники такие! - И, косвенно продолжив свою мысль: - Бедные лошадки!

— Я восхищена твоими познаниями в анатомии. В любом случае, могу тебя заверить, что Сильвия Бретт обворожительна.

— Тьфу!.. Ты от нее без ума, потому что она увлекается музыкой... Играет то ли на тромбоне, то ли на трубе... или на аккордеоне - поди разберись...

— На виолончели, и она позарез, прямо-таки позарез нужна мне для квартета соль-минор!

— Какие пустяки!

Чарльз приблизился к Маргарет вплотную и, делая ударение на каждом слоге, сказал по-французски:

— Мадмуазель де Бретт - цветок зла.

Спустя четыре года, когда никто уже на это не рассчитывал, лорд Эшер, наконец-то уступил настойчивым просьбам Сильвии (но не Вайнера) и неожиданно дал свое согласие: так мимоходом решают какой-нибудь пустяковый вопрос.

Сильвия Бретт, по материнской линии внучка Сильвена ван де Вейера, премьер-министра короля Леопольда и большого друга Виктории, чувствовала себя в двенадцать лет такой одинокой, что уже дважды пыталась свести счеты с жизнью. Вот уж и впрямь «заревое зло» Мальдорора... Из нее выросла смелая и решительная, склонная к земным утехам девушка. Подобно Маргарет, Сильвия любила музыку и приключения, но больше всего - Вайнера. За живость, изящество и черно-белую, как у сороки, раскраску он прозвал ее Мил - от английского «magpie». Маленькая Сильвия со светлой кожей, темными волосами и бровями вразлет была, скорее, интересной, нежели красивой. Вайнер простодушно признавался, что интеллектуально она его значительно превосходит. На свою беду они обвенчались 21 февраля 1911 года в церкви Святого Петра в Крэнбурне.

Однажды Чарльз пустил лошадь вскачь, и шальная ветка мгновенно ввели его в неисчислимое братство кривых. Пришлось даже удалять обломок, благо случилось это в Англии. Белый раджа не воспринял событие трагически. Он не ослеп, хоть и видел, в основном, лишь то, что пытались от него скрыть, а собственная внешность никогда не занимала в его мыслях слишком важного места. Приближенных больше всего пугал пристальный взгляд этого отсутствующего глаза, что пристально смотрел пунцовым пятном орбиты! Увидев как-то на лондонской улице отца в довольно сносном настроении, Вайнер посоветовал ему вставить стеклянный протез, и раджа принял это предложение с неожиданным воодушевлением. К несчастью, направляясь в оптику, они случайно проходили мимо лавки таксвдермйста, где Чарльз тут же обзавелся первым попавшимся и, разумеется, бывшим в употреблении глазом. Это уцененное око изначально предназначалось для чучела альбатроса и потому наградило раджу хищным взглядом странной, одинокой морской птицы. Впрочем, длилось это недолго: будучи маловатым для человеческой орбиты, оно беспрестанно норовило сбежать от хозяина. Потеряв глаз окончательно, раджа стал заменять его повсеместно встречающимся в Сараваке «кошачьим глазом» - у Чарльза всегда были полные карманы камней. Их он тоже постоянно терял, но даяки собирали вслед за ним эти ягоды, точно реликвию.

Чарльз не смог помешать Вайнеру вернуться в Кучинг в сопровождении Сильвии. Из-за белокурой шевелюры, а, главное, исключительного роста, рани Маргарет казалась своим подданным неземным существом, чуть ли не богиней. В стране, где большинство жителей - среднего роста брюнеты, внешность Сильвии сразу же была сочтена несовместимым с ее положением недостатком и досадным усреднением, ведь супруга раджи муды должна отличаться от простых смертных. Популярность молодой женщины сильно от этого пострадала.

Особенное отвращение вызывала у Сильвии Астана с ее меблированными в бруковском стиле гостиными, за вычетом потолков из искусственного мрамора, где посреди многоцветных драконов распускались цветочные горельефы. О каких-либо украшениях не могло быть и речи. Астану еще не электрифицировали, так как раджа представлял себе Фею электричества рани-матерью с горящим взором, глубоко справедливой, но экономной распределительной силой, чьи блага лучше направить на муниципальные нужды, а уж затем использовать для Резиденции.

— Не радж создан для обогащения Бруков, - кричал старик, - но сами Бруки должны обогащать радж.

И он действительно так думал.

Вайнер и Сильвия спали в огромной клетке со столом, лампой и двумя туземными кроватями, покрытыми циновками. Там они чувствовали себя в безопасности, защищенными от москитов, от порхавших над лицами больших бархатных бабочек, от черных лакированных скорпионов, бежевых мохнатых пауков и трепещущих летучих мышей. По ночам перекликались древесные и бычачьи лягушки.

Сильвия была очарована, но несчастна. Долгими днями, когда муссоны выливали целые потоки теплой воды на курящийся парк, а в гостиных Астаны застаивался тяжелый и влажный воздух, она часто оставалась наедине с книгой или виолончелью. Встречи со свекром были сущей пыткой.

— Как и большинство тугих на ухо людей, твоего отца подчас трудно понять. Особенно, когда он бормочет, глядя на меня, фразу, в которой я улавливаю лишь слово «аметист». Не знаю, что хочет сказать раджа, но, по-моему, это вовсе не комплимент.

— Не обращай внимания, дорогая Мип, - смущенно отвечал Вайнер.

Не прошло и месяца после возвращения Вайнера в Кучинг, как между отцом и сыном разразился скандал: Чарльз обвинял раджу муду в зависти к его власти. Не вызывало у него доверия и неизменно хорошее настроение Вайнера - непостижимое для раджи обстоятельство, ведь всякий, кто улыбается, вынашивает план какой-нибудь маккиавеллевской измены. Нужно было действовать. Даже не соблаговолив предупредить Вайнера, желчный старик опубликовал торжественное воззвание, в котором повысил Бертрана до титула туана муды: теперь тот мог автоматически унаследовать радж, в случае если его старший брат не оставит мужского потомства. В последнем одноглазый раджа не сомневался, предрекая всякому, кто желал его услышать, что такое вредоносное создание, как Сильвия Бретт, ни за что не родит жизнеспособного сына. Он также приказал, чтобы самого Бертрана встретили в Сараваке королевским салютом - с такими же почестями, какие обычно отдавали Вайнеру. Кроме того, все подданные раджа должны были впредь признавать участие Бертрана в государственных делах, что было должным образом запротоколировано в статуте, хранившемся в архивах Верховного Совета.

Возможно, Вайнера это не задело бы так сильно, если бы отец, по крайней мере, его предупредил: ведь раджа муда ничего не знал даже о предстоящем прибытии брата. Все это напоминало заговор, свидетельствовало о недоверии и враждебности Чарльза к старшему сыну. Вайнер просто не мог не отреагировать. Он обратился к отцу с письменным протестом, и тот изобразил удивление, объяснив душевное состояние раджи муды простой завистью. Затем начался обмен нелицеприятными посланиями между апартаментами Вайнера и канцелярией. Из своего окна Вайнер наблюдал в подзорную трубу за доставкой своих писем и за вызванным ими беспокойством. Под конец раджа даже не удостоил сына ответом.

«Дорогой отец,

Я буду Вам весьма признателен, если Вы соблаговолите ответить на мои письма, поскольку моя супруга желает знать, не пора ли ей упаковывать чемоданы.

Ваш Вайнер».

Ну, разумеется, пора! Разъяренный Белый раджа тут же заговорил о «неповиновении». Вайнер тоже пришел в ярость:

— Правом наследования обладает старший сын. Поэтому должен был править не мой отец, а Брук Брук и его потомки. Я не допущу, чтобы это беззаконие повторилось теперь и со мной.

Впрочем, пару дней спустя раджа муда заявил, что готов покинуть Саравак, как только будут отменены воззвание и акт канцелярии. Раджа не собирался ничего отменять, Вайнер волен либо уехать, либо остаться, но его присутствие в правительственных службах и на заседаниях Верховного Совета перестало быть необходимым.

Негодуя на брата и упрекая его за председательство в Саравакском государственном комитете, основанном раджей в Лондоне для обеспечения контактов с британским правительством, Вайнер был убежден, что отцом манипулирует Адех. Однако Бертран ничего не знал: раджа затевал все в тайне и в одиночестве. Впоследствии Вайнер не раз имел случай удостовериться в лояльности младшего брата и, возможно даже, в положительной роли, сыгранной Комитетом в инвестиционных вопросах, торговом обмене и дипломатических отношениях. Но до этого дело еще не дошло, и в тревожной, лихорадочной атмосфере внезапного отъезда Вайнер написал брату письмо, где высказал собственные жалобы и подозрения:«...Я обязан выполнять здесь грубую работу, тогда как ты со своей кликой решаешь, что я должен, а чего не должен делать. Нет уж, уволь...»

Он добавил, что согласен вернуться, только если получит обратно свои полномочия и абсолютный контроль над всей страной. Ложку дегтя подлила Адеху и Сильвия.

Белый раджа переменил тактику: став на вид сговорчивее, он написал Вайнеру трогательно простодушное письмо, где выразил намерение отправиться в круиз вдоль побережья и проститься с друзьями. Он желал Вайнеру успеха и просил его отлучиться лишь на время официального приема Адеха и провозглашения: «У меня нет никаких личных амбиций, и я думаю только о будущей безопасности. Сорок четыре года назад, после кончины прежнего раджи, я пришел к власти в совсем иных обстоятельствах...»

Вайнер отнесся к письму скептически: он знал, что старый лис играл свою сентиментальную роль всякий раз, если его вину слишком явно обнажала какая-нибудь ссора. Буря, похоже, улеглась, но Чарльз сумел перевернуть все с ног на голову, и когда в конечном счете извиняться пришлось Вайнеру, отец ответил, что некоторые вещи трудно простить и невозможно забыть.

Младший сын Гарри обручился с Дороти Крейг, которая через несколько лет умерла, а Бертран женился на ее кузине Глэдис Палмер, дочери члена парламента сэра Уолтера Палмера. Давно и тесно связанная с Люсьеном Доде[88] (в высшей степени светским человеком, другом Бёрн-Джонса и Мередита[89]), хорошо знакомая со сливками высшего общества, появлявшимися на чаепитиях пожилой императрицы Евгении, и к тому же довольно самовлюбленная Глэдис оставила после себя занятные и нескромные мемуары под названием «Relations and Complications». И хотя тогда она еще ничего не писала, связь с семьей Доде превращала Глэдис в глазах старого самодержца-франкофила в музу парижских литераторов. Со своей стороны невестка считала его старым добрым папашей, тогда как Сильвия видела в нем бесчеловечного тирана, изверга со «взором василиска». Правы были, конечно, обе, просто их суждения касались разных сторон личности раджи.

Глэдис родила мальчика Антония, или просто Энтони, а Сильвия преждевременно разрешилась дочерью Леонорой, что Белый раджа счел весьма показательным. Он распределял по разным категориям не только своих чиновников, но и членов семьи, иными словами, бывали дети первого и второго сорта. Все очень просто.

Астана не могла похвастаться морем удовольствий, но особенно зловещими были там званые вечера. Отделенные друг от друга, подобно зернам от плевел, мужчины и женщины рассаживались в два ряда на чугунных скамьях, причинявших огромные мучения. Гости даже не смели шушукаться. Затем раджа Чарльз верховодил ужином, постукивая по столу пальцами и сверля единственным глазом каждого гостя по очереди, а льстецы восхищенно кричали ему в ухо: «О да, раджа! О нет, раджа! Вы абсолютно правы, ваше высочество!..» Так что чечакам добавить было нечего. Кормили прескверно. После ужина подавали кофе на террасе, где мигающий свет огнеупорных ламп привлекал ночную живность, которая, задевая руки и лица, пугала женщин. Раджа обычно уходил в конец веранды, садился особняком и, глядя в тропическую ночь, молча курил сигару. Иногда, то ли из-за больной простаты, то ли желая показать этим «неженкам», как мочатся в джунглях, он шумно орошал грядку.

Вечер не так давно закончился. Сильвия уже услала своих служанок и, облачившись в дезабилье из крепона цвета слоновой кости, намазывала лосьоном болезненный укус москита, когда в уборную вошел Вайнер.

— Это правда, Вайнер?

— Ну перестань, Мип!.. Опять ты за свое? Неужели это так важно?

— Для меня - важно.

— Но что я могу поделать? Ты же знаешь, я не в силах устоять перед женщинами: с первой же минуты мучаюсь вопросом, есть ли у меня хоть малейший шанс на взаимность. Если женщина отказывает, я вне себя от злости. Если отдается, мне скучно. Говорю же тебе: я ничего не в силах с этим поделать...

Поджав губы, она слушала с мрачным видом и вспоминала, как ее предупреждали еще до замужества, а она не хотела верить, думая, что уж при ней-то все изменится. Потом была сногсшибательная дылда Сара с птицами вместо обуви, рыжая фальшивка Бетти, королева фокстрота Вивьен, Бланш, Нора и первая Мод, вторая Мод, еще одна Мод, Лисбет, Синтия, Вера, Катлин...

— А теперь этот дурацкий роман прямо у меня подносом...

— Прошу тебя, Мип... Ты же знаешь, тобой я дорожу больше всех, - глупо прибавил он, и эта фраза ее добила.

Она осторожно закрыла за собой дверь и долго плакала в полумраке маленькой гостиной. Когда Сильвия вернулась в их общую клетку, Вайнер уже спал. Хорошо рассмотреть его она не смогла, но все же узнала это детское, нежное, чуть припухлое лицо, безмятежно расправлявшееся во сне.

Порой Чарльз подумывал о возможности хотя бы частичного регентства, но уже пару дней спустя выражал твердое желание править до самого конца единолично. Внезапно он снова вспомнил об отречении и даже назначил его на декабрь 1913 года, впрочем, лишь с согласия Верховного Совета и в случае если Вайнер пообещает остаться хотя бы на два года в Кучинге. В конце концов, об этом перестали или почти перестали говорить, понимая, что так же, как некогда у Джеймса и множества других старых монархов, в уме раджи поочередно одерживали верх мысль об отречении и опьянение властью. Единственным неизменным условием оставалось продолжительное присутствие раджи муды - возможно, именно потому, что Чарльз знал, насколько мучительна подобная перспектива для Вайнера. В любом случае, можно было предвидеть трудности наследования. К тому же Глэдис родила после малыша Энтони еще трех дочерей, а Сильвия раньше срока произвела на свет двух девочек. Естественно, такое положение вещей отдалило ее от невестки. Главное - она чувствовала, что, во избежание горших страданий, необходимо отделаться от Вайнера и видеть в нем лишь друга, чьи шалости воспринимаешь безразлично или с иронией. Между ними должно возникнуть братское сообщничество, но как этого добиться? Наверное, сначала притвориться, а затем путем притворства обрести действительную душевную свободу. У нее были дети, но она оставляла их лишь в надежде - вечно обманываемой - произвести на свет сына. Трое детей - это много, слишком много. Она не хотела испытывать судьбу в четвертый раз.

Вайнер был немногим счастливее Сильвии. Он не любил сильные переживания, искушения и обязанности. Иногда ему казалось, что из-за своих похождений он вертится, как белка в колесе, не в силах избежать этого рока, этой власти взглядов, улыбок, ресниц, ножек, смешанных духов и колеблющихся тканей... Постфактум Вайнер чувствовал усталость. Он прекрасно знал, что творится в душе Мип, и думал, что хотя любовь еще и не утрачена, он постепенно ее теряет: беспрерывно, словно вода, утекает что-то незаменимое, а пустынь он страшился.

Чарльз мечтал о телеграфной связи между Кучингом и Сингапуром, куда все еще приходилось отвозить сообщения, чтобы затем передавать их по кабелю в Европу. Каблограммы на средние расстояния отправлялись прямо из Лабуана, для раджи это было неудобно, но его отпугивали громадные расходы. Под конец он вступил в переговоры с «Англо-французской радиокомпанией», что привело к подписанию контракта, предусматривавшего установку оборудования на двадцать тысяч фунтов стерлингов, призванного связать Сингапур с устьем Сунгаи-Саравак. В понедельник 29 июня 1914 года договаривающиеся стороны должны были собраться на большой званый ужин по случаю подписания в гостиных клуба «Мэйфэйр». Рано утром Чарльз вышел на прогулку. День обещал быть великолепным, солнце уже припекало, а небо раскинуло над Лондоном свои ярко-лазурные шелка. Повсюду пестрели цветы, светлые платья, соломенные шляпки, раскрытые зонтики. Экипажи отбрасывали на сизые тротуары черные тени; дождя не было уже давно, и деревья покрывал тонкий слой пыли. Чарльз свернул на Вайго-стрит, где навстречу ему бросилась толпа ребятишек в фуражках, размахивая едва просохшими утренними газетами.

— Покушение в Сараево!.. Читайте о сараевской драме!.. В Сараево убит эрцгерцог Франц Фердинанд!..

Пока еще известно было только то, что в деле замешана Сербия.

Перед подписанием контракта в клубной библиотеке участники собрались небольшими группками. Мужчины в визитках, с бокалами хереса в руках, говорили не о телеграфном оборудовании, а о покушении и возможных последствиях.

— Безусловная угроза и так уже весьма шаткому равновесию на Континенте... Боснийские националисты... Говорят, Вильгельм даже прервал Кильскую неделю…[91] Как гром средь ясного неба... Преимущества телеграфа... Австрия вытеснена с Балкан... Реакция царя непредсказуема...

Месяц спустя Австрия объявила войну Сербии, свою армию мобилизовала Россия, а затем наступило 2 августа. Чарльз поспешно вернулся в Саравак. Общее положение оставалось для него тоже неясным: он лишь опасался, что, объединившись под знаменем Пророка с турками, малайцы начнут действовать заодно с Германией. Это означало бы конец раджа. Беспомощный раджа никак не мог изменить ход событий, да и сам контракт с «Англо-французской радиокомпанией» из-за мировой войны был аннулирован. В любом случае, новую систему сообщения между Сингапуром и Сараваком подорвали экономико-политические распри, ведь Сингапур навязывал контроль над ценами, влиявший и на каучуковый экспорт раджа. Отношения между Кошачьим и Львиным городами заметно охладели.

По крайней мере, началось строительство железнодорожной сети по всему раджу, и весной 1915 года на юге Кучинга был торжественно открыт первый отрезок длиной пять лье. Измучив слушателей цитатами из «Человека-зверя»[92], глухой раджа громовым голосом произнес длинное обращение. Частично закупленный в Бирме подвижной состав состоял из трех локомотивов: «Булана»[93], «Бинтанга»[94] и названного в честь дочери Бертрана «Джина». Перевозились главным образом фрукты и овощи, хотя несколько вагонов оставили и для пассажиров. Билеты с указанием всех промежуточных станций были огромными: полный в оба конца достигал почти фута в длину! С 1922 года пустили ночной поезд, и произошло даже одно столкновение. Тем временем становилось все очевиднее, что дороги слишком узкие, но перестраивать их заново не имело смысла, - ведь азиатское небо уже завоевывала авиация, - и после смерти Чарльза узкоколейку попросту бросили на съедение джунглям.

Открытие железнодорожной ветки стало единственным положительным событием «черного» 1915 года, когда свирепствовали термиты, а баллехские племена с неописуемой энергией воскрешали обычай пеньямун. Это затронуло всех, а в особенности китайских коробейников, которые сбывали лесным дамам булавки и тиковые корсеты.

Белый раджа провел большую часть лета в своем бунгало, где читал, писал и ежедневно гулял. Затем его снова увидели в городе - такого старого, глухого и безучастного, что он казался почти бестелесным. В сентябре 1916 года Чарльз передал государственные дела радже муде, вновь настояв на том, чтобы Вайнер проводил в Кучинге не меньше восьми месяцев в году и чтобы в его отсутствие временно правил Бертран. В октябре Чарльз слег от переутомления и инфаркта. После нескольких недель отдыха он достаточно оправился, чтобы короткими переходами вернуться в Англию. В Честертон-Хаусе он почти не вставал с постели и протянул до апреля, когда случился второй инфаркт.

Утром 17 мая поднялся сильный ветер: тополя перед окнами качались, точно страусовые перья. У кровати сидела бледная и осунувшаяся после бессонной ночи Маргарет. Внезапно Чарльз заметался и знаком попросил сиделку отдернуть шторы, чтобы впустить солнечный свет. Словно впервые, раджа глядел на поднимавшийся из-за исхлестанных ветром деревьев золотой диск. Чарльз хотел что-то сказать:

— Ма...

— Я здесь, Чарльз, - взяв его за руку, произнесла Маргарет, и он впал в кому.

К полудню на краткий миг очнулся, открыл уже мутный единственный глаз и пошевелил пальцами. Перед тем как вздыбиться в последней судороге, Чарльз нашел в себе силы прошептать:

— Кучинг...

Он хотел покоиться в той стране, которой был стольким обязан и которая была стольким обязана ему, в том радже, что он любил так же сильно, как любил джунгли и Мавар.

Весть о кончине спустя несколько часов достигла Кучинга, где отслужили две панихиды. Желание Чарльза Брука покоиться в саравакской земле помешала исполнить война, поэтому его тело забальзамировали и поместили во временный склеп. Но в июне 1919 года решено было окончательно похоронить старого раджу рядом с его дядей на шипсторском кладбище.

Раджа Чарльз сделал все, что мог и даже больше, но за свое почти полусотлетнее правление ему так и не удалось вписать в мировое географическое сознание территорию с безбрежными реками, страну площадью сто двадцать пять квадратных километров с обращенным к Китайскому морю восьмисоткилометровым побережьем. Он навсегда замедлил ход саравакских часов.

Согласно конституционному декрету, монарха должны были назначить в течение семи дней после кончины предшественника, так что Вайнера провозгласили раджей 24 мая 1917 года. Торжественное возведение на престол состоялось годом позже.

Когда Вайнер и Сильвия заняли места на двух тронах под парчовыми балдахином, перед роскошно украшенным эмблемами и флагами Судом, их взорам предстала великолепная картина: царственные гости, дипломатический корпус и офицеры раджа в парадной форме; знать в праздничных нарядах; вооруженные и неподвижные даякские воины с плюмажами из перьев калао; целое море знамен и бумажных цветов китайских общин; пестрые зонтики, мишура и бисер, шарфы, гирлянды из листвы, большие опахала из пальмовых листьев, улыбчивая толпа - безумная игра света и цвета у катившей свои коричневатые воды реки. Зачитав официальный документ, старый дату Бандар принял из рук дату Теманггонга символ раджа - государственный меч, и, поднявшись по ступеням к трону, вручил его взволнованному Белому радже, а тот встал, дабы принять подношение. Дату попятились, и меч поместили для всеобщего обозрения на пьедестал. Затем, сложив руки у лица и низко поклонившись, дату Бандар произнес сомлах ленного договора, к нему присоединились все присутствующие, и над толпой прокатился двухминутный напевный рокот. Внезапно послышались приветственные возгласы. Как только рассеялись последние отзвуки, третий раджа Саравака Чарльз Вайнер де Виндт Брук шагнул на край трибуны и принял присягу.

В тени своего капора с похожими на пенные гребни волн страусовыми перьями, облаченная в текучие кружева, ниспадавшие на белые туфли из шевро, рани Сильвия казалась еще бледнее обычного.

А рани Маргарет осталась в Лондоне.

Вайнер ненавидел насилие, и первым актом его правления стала отмена смертной казни. От природы он был склонен к снисходительности. Присяга нависала над ним каменной плитой, править Вайнер не любил и большую часть года проводил за пределами Кучинга. Чарльз запретил своему старшему сыну принимать какие-либо правительственные решения или вносить малейшие изменения, не посоветовавшись предварительно с Бертраном. Вайнер даже оговорил это в присяге, но в тех редких случаях, когда ему хотелось выполнить свое обещание, советов младшего брата он никогда не учитывал. Если радже докучали государственными делами, он терял терпение: «Ясно... Ясно...» А сам думал о своем - об эскотских бегах, лондонской примерочной «Дживз и Хоукс» или сингапурском баре «Раффлз». «Понятно...» Знал ли он, что за каких-то полгода цена на продовольственные товары в Кучинге выросла на сто процентов?

На первый взгляд, радж переживал эпоху расцвета, и его доходы вплоть до Второй мировой войны безусловно росли: перец держался на том же уровне, а колебания цен на золото не были решающими. Однако ситуация в каучуковой промышленности полностью изменилась: добывалось слишком много латекса, а окончание Первой мировой вызвало резкий спад, так как спрос на шины, резиновые сапоги, тренчкоты и непромокаемые палатки практически сошел на нет. Масла в огонь подлили американская конкуренция и мировой кризис.

— Ну и что я могу поделать? - Твердил Вайнер.

Вполне возможно, что со смертью Чарльза сага о Белых раджах в принципе завершилась, а его старший сын был лишь небрежным исполнителем весьма спорного завещания. Но, учитывая, из какого теста был слеплен Вайнер, разве дела могли сложиться иначе?.. Как бы то ни было, история - это всегда вымысел, своеобразное иносказание.

XI

Занавес

Yes Sir, that's my baby,

Yes Sir, that's my baby,

Yes Sir...

Из оранжевой раковины граммофона доносился густой янтарный голос Джозефины Бейкер, с мучительным воодушевлением играл джаз. Чарльстон свергнул с престола шимми. К подолам коротких, бахромчатым, точно абажуры, платьев резко подскакивали заостренные и выгнутые шелковые пятки. На посыпанных бежевой пудрой женских спинах скрещивались усеянные блестками бретельки. Элегантность «безумных лет» докатилась и до Астаны, где на террасе кричали снежно-белые какаду. В здание провели электричество, и лопасти вентиляторов с негромкими вздохами разгоняли горячий воздух. Жизнь была так прекрасна, что казалась запретным плодом - спелым сладким гранатом с россыпью зерен, и мир заполняли андрогинные фигуры Эрте, аргентинское танго, подозрительные космополиты в двуцветных ришелье, зеркальная мебель, несоразмерные мундштуки, тайные доходы, пудреницы из акульей кожи, триумф Ракель Меллер[95] и лимонные автомобили «торпедо». Красный виноград, чернивший губы, точно бетель, оставлял вульгарные следы на хрустальных бокалах со сногсшибательными коктейлями. Но в духах сквозила медовая нота, которая то усиливалась до изысканной сладости отдающего мочой жасмина, то порой напоминала запах сухой травы и вызывающих кашель растений. Короткие стрижки с прилизанными на щеках волосами, таинство плоских грудей и металлический блеск ног, затянутых в светлый шелк, придававший им сходство с лучистыми цилиндрами.

С приходом нового раджи в Астане возникло некое подобие королевского двора, больше похожего на любительский театр, нежели на оперетту. Рани задавала поверхностный тон, и если внезапно прибегала к какому-нибудь величаво-эффектному жесту, он не был для нее столь же органичен, как для рани Маргарет. Когда Сильвия требовала для себя сопряженных с ее титулом прав и привилегий (представлявших нескончаемый перечень, который начинался с абсолютной монополии на желтый цвет), она стремилась тем самым провести четкую грань между собственным рангом и положением Глэдис. Эти-то пустяки и эмоции отодвигали теперь подлинные интересы раджа в тень. Как далеки были времена, когда в отсутствие раджи Маргарет практически в одиночку противостояла орде мародеров и охотников за головами...

Танцевальные вечера порой завершались безрассудными выходками и пари, которые заключает всякий англосаксонский спортсмен, стоит ему выпить лишнего. Во время одной из ночных переправ некий высокопоставленный гражданский чиновник прыгнул в воду, даже не потрудившись снять фрак. Кое-кто из старых офицеров был шокирован, другие же объяснили эту отчаянную выходку последствиями войны. Находясь в положении, в котором нельзя дышать свободно, став пленником легенды, созданной не им самим, да еще и слишком противоречивой, для того чтобы ее можно было назвать простой, - Вайнер всегда чувствовал себя в Кучинге, как в гостях.

Легкомысленность нового правления открывала лазейку для карьеристов, и женщины сближались с раджей в надежде добиться какого-либо преимущества для своего мужа. Нередко и мужчины увивались вокруг рани с гораздо менее благовидными целями, нежели адюльтер: они уже прошли школу Милого друга. Ни Вайнер, ни Мип не обольщались касательно их намерений и с горечью делились впечатлениями.

— За ужином она, похоже, тебя увлекла. Впрочем, она довольно некрасива...

— Некрасива? Назови ее уродиной, и это будет еще мягко сказано... Но декольте у нее такое глубокое, что в него видны даже завязки туфель, а это уже недурственно...

Рани рассмеялась - не то искренне, не то притворно. Даже если она порой и сомневалась в том, что выиграла начатую против самой себя партию, маленькую горстку пепла в ее сердце окружала пустота.

В целом женщины были гораздо красивее, нежели в правление Чарльза Брука. Ну а женский контингент Астаны в эпоху Макдугаллов нынешний Белый раджа не мог себе даже вообразить.

Тем временем отголоски веселья докатились до самого Лондона, и член парламента сэр Томас Гриффит поднял вопрос о контроле над администрацией раджа. На это ему возразили, что Сара-вак - независимое государство, и британское правительство вправе контролировать его экономику лишь в специально установленных соглашениями 1888 года пределах.

Вайнер сохранил обычай дорогих сердцу раджи Чарльза примирительных церемоний - красочных торжеств, символизировавших восстановление всегда частичного и нередко лишь временного мира. Эти празднества проводились по традиционной схеме: восседая под специально воздвигнутым балдахином, облаченный в великолепный мундир Вайнер руководил большим собранием разукрашенных, словно перед битвой, воинов и вождей. Участники закалывали свиней и обменивались глиняными кувшинами, а раджа вручал подтверждающие присягу залоги. Вновь поступающие на службу офицеры приходили в восторг от первой церемонии, еще интересовались второй, но скучали на всех последующих. Сам же Вайнер высоко ценил декорум, которым были обставлены эти празднества. Обожая символы и знаки отличия, он не хотел, чтобы публично препарировался социальный инструментарий его чиновников, и, вопреки своей снисходительности, не позволял выходить за определенные рамки. Именно эту оплошность допустил Уильям Сомерсет Моэм, человек с лицом искушенного индейца-сиу, которого приняли, как подобает встречать писателя и джентльмена. Мистер Моэм свободно передвигался по стране, все увидел, за всем понаблюдал, а затем перегнал безвредный мед в жгучий ликер и едкие чернила, сочинив новеллы, которые Белый раджа счел недопустимыми. Когда три года спустя Сомерсет Моэм, с чистой совестью и уверенностью в собственной правоте, наивно спросил об аудиенции, писателю дали понять, что его визит неуместен.

— Я не допущу, чтобы поднимали на смех такого чиновника, как Стэнли: он служил еще при отце, зоз и всякий узнает его в облике этого... мистера Уорбертона. Бог свидетель, жизнь в наших дальних гарнизонах очень трудна! Персонажей, описанных в той новелле, где во время подготовки к приему раскрывается преступление, я считаю безвкусными и нахожу отвратительным то, как в образе Нила Макадама высмеяны наши английские ученые. Я не позволю, чтобы британских граждан изображали в презренном обличье мистера и миссис Грейндж. Я не допущу...

— Тесс... - Устало махнув рукой, цыкнула Мил. - Те, кого изобразил Моэм, в ярости, а все остальные сходят с ума от зависти. Ведь намного лестнее попасть на страницы художественного произведения хотя бы в виде карикатуры, нежели не попасть туда вообще.

— В любом случае, это возмутительно. Помимо вещей возмутительных, случались и тревожные аномалии. Например, паркет иногда скрипел под ботинками на резиновых подметках. Кто-то ходил взад-вперед по своему кабинету, отодвигал большой готический стул и садился. Дети замечали его в зеркалах, а служанка Ратна, ненароком встретив его у кухни, выронила поднос с чайным сервизом. Скотт не раз слышал, как кто-то бурчал за этажерками канцелярии или пересчитывал деньги у сейфа.

— Подобные вещи недопустимы, мистер О'Коннор.

— Ну так скажите ему об этом сами, мистер Харви.

— У нас и без того полно разгуливающих скал и прорицающих кувшинов. Только в одном Кучинге есть говорящее и потрескивающее дерево, тамильская нищенка с огромными глазами и отрубленная рука, ползающая, будто паук, по залам гольф-клуба. В одной из комнат форта Маргери-та хохочут черепа, не говоря уж о неприветливых блуждающих привидениях: они всего-навсего носят собственные головы под мышкой, но почему-то шокируют этим своим видом. Вам мало? Поверьте, появление раджи Чарльза лишь доказывает, что он не упокоился в лоне Авраамовом. Вижу, вы меня поняли... Я вовсе не удивлюсь, если он попал в...

— В чистилище, - быстро перебил его О'Коннор, который был католиком. - Разумеется, в чистилище, сэр, ведь, если не считать нескольких проделок, совершенных из любви к раджу, его можно назвать человеком порядочным.

— ...Потому что мы должны быть в Кучинге к середине октября.

— Какая досада! Мне бы хотелось еще заскочить в Париж, Пуарэ[96] будет там представлять свою новую коллекцию.

Они обедали в «Савое» и уже допивали кофе, как вдруг Вайнер узнал за соседним столиком Г. М. Уайтхеда. Этот известный своими сплетнями в светской колонке «Дамской газеты» журналист тайком подслушал весь их разговор. Увидев, что они собираются уходить, Уайтхед незаметно встал и направился в гардероб, чтобы за ними проследить, но Вайнер, смеясь, как мальчишка, велел принести им пальто прямо в зал. Затем он увлек Мип в служебный коридор и, минуя хозяйственные помещения, вышел с тыльной стороны отеля на резко спускавшуюся к Темзе улочку.

Дело было в сентябре. Шел дождь. В лужах с плавающими желтыми листьями платанов отражались чугунные химеры набережной Виктории. На горизонте лавандовой филигранью проступал силуэт Вестминстера.

— Возможно, когда-нибудь я пошлю все к черту...

Легко и беззаботно взмахивая рукой, точно крылом, хотя это плохо вязалось с его высоким ростом, он все чаще грозился «послать все к черту». Мип смотрела на мужа с беспокойством, не зная, пустая ли это угроза или и впрямь придется когда-нибудь отказаться от титула рани.- Она любила Желтый зонт, любила носить одежду царского цвета, любила орудийный салют и развернутые в ее честь знамена, а еще любила, когда к ней обращались «ваше высочество».

— Ты ведь не сделаешь этого?..

Зябко кутаясь в съедобное на вид бархатное пальтецо карамельного цвета с подкладкой из кремового крепа, она выглядела трогательной и почти красивой. В черных глазах со спрятанными под грогреновой шляпкой ресницами читалась тревога.

— У тебя красивые ноги, - взглянув на нее оценивающе, как на породистое животное, с улыбкой сказал Вайнер.

Рани так резко и раздраженно пожала плечами, что он не узнал свою жену. Стоя перед блестевшим от ливня гранитным сфинксом, она казалась еще ниже. Он снова посерьезнел:

— Я хочу жить. Жить! Понимаешь?

— Но разве ты не живешь? Чего тебе еще нужно?..

— Я не хочу жить так, как мой отец.

— Он жил ради Саравака.

— Конечно. А я хочу жить не ради чего-то или кого-то, а просто жить.

— Ты хочешь сказать: жить только ради себя?

— Ну да... А ты, Мип, разве живешь ради чего-то другого?

— По-моему, можно и править, и жить...

— По-твоему - можно, а по-моему - нет. Попомни, милая, мои слова, когда-нибудь я пошлю все к черту. Абсолютно все!.. Ну перестань, Мип, не куксись...

Она смотрела на него, пытаясь разгадать этого высокого, красивого мужчину - этого ребенка с насмешливо горевшими в тени фетровой шляпы глазами.

Две недели спустя Вайнер и Сильвия отплыли из Саутгемптона. Нужно было вернуться в Кучинг для торжественного открытия памятника радже Чарльзу. Собрали семьдесят шесть тысяч долларов, из которых двадцать пять предназначались для Мемориала, а пятьдесят одна - для основания «Мемориального госпиталя раджи Чарльза Брука», лепрозория на острове Сатанг. В сезон ланд снабжать его было затруднительно, и потому впоследствии лепрозорий перенесли ближе к Кучингу.

Воздвигнутый напротив Суда памятник был торжественно открыт 16 октября 1924 года, и эта дата совпала с собранием Совета. Небольшой гранитный обелиск с профилем раджи на медальоне и четырьмя барельефами, изображавшими