Language: Русский / Genre:home_sex,

Некрофил

Габриэль Витткоп



Витткоп Габриэль

Некрофил

Габриэль Витткоп

Некрофил

Джеймс Киркап

ПАМЯТИ ГАБРИЭЛЬ ВИТТКОП (1920-2002)

В свой 81-ый день рождения эксцентричная и язвительная писательница Габриэль Витткоп отправила прощальное письмо Бернару Вале, владельцу небольшого, но очень разборчивого парижского издательства Verticales, сообщая, что больна раком легких и намерена свести счеты с жизнью. "Я собираюсь умереть, как и жила, как свободный человек... Я - свободный человек, а в наши времена таких немного. Свободный человек не гонится за успехом".

На ее родине, в Нанте, обитало необычное сообщество художников и писателей, среди них почтенный гений Жюльен Грак. Отец Габриэль Менардо владел обширной либеральной библиотекой, и дочери был предоставлен свободный доступ к книгам. Она сама научилась читать в четыре года. В шесть она читала французскую классику: "Когда я научилась читать, меня охватило незабываемое чувство полного всевластия". Разумеется, она сама начала писать, и ее либеральный отец заплатил пять франков за первую рукопись восьмилетней девочки. К двадцати годам она уже перечитала все, уделяя особое внимание 18-му веку. Вскоре Франция вступила в войну, и она несколько лет не публиковала ни строчки.

Во время оккупации она встретила в Париже немецкого дезертира Юстуса Витткопа и спрятала его от нацистов. Он был гомосексуалистом, почти на 40 лет старше Габриэль, но они поженились, и, когда наступил мир, в 1946 году переехали в Германию, а в 1966-м она написала свою первую книгу E.T.A. Hoffmann in Selbstzeugnissen und Bilddokumente ("Э.Т.А. Гоффманн в саморазоблачениях и изобразительных документах"). Она публиковала статьи в журналах и газетах, включая Frankfurter Allgemeine Zeitung, на страницах которой я впервые с наслаждением встретился с ее убийственным сарказмом и изысканными насмешками над дутыми величинами от литературы. Она также использовала свои познания в науке и медицине и знакомство с преимуществами и темными сторонами всевозможных наркотиков, полученное за время работы в лабораториях "Хоффман-Ля-Рош".

Со времен бисексуальной юности Габриэль наслаждалась разнообразными сексуальными причудами и выработала здоровую неприязнь к человечеству. Она постигла восторг одиночества и категорично не терпела "коллективное сознание" во всех его формах.

Она была одним из тех благословенных оригиналов, которые никогда не учились в школе. "Мой отец говорил, что школа - это место, где детей насильно погружают в противоестественный конформизм имбецилы, чья естественная среда обитания - классная комната". Он не вынуждал дочь быть "коммуникабельной", и она признавалась: "Величайшее омерзение вызывают у меня маленькие дети; даже когда я сама была маленькой, я не могла их выносить".

Свободомыслие в отношении жизни нашло продолжение в ее противоречивых рассуждениях о смерти, болезни и дряхлости. Такой была тема ее первой повести "Некрофил", опубликованной в 1972-м году антиморалистической и антиполитической защитницей сексуальных свобод Режин Дефорж, владелицей одного из первых эротических издательств. Позднее Витткоп заметила о ней: "Ах, эта Режин! Я ее не любила, и она меня тоже. Но она ничего не боялась!" Замечание, которое в полной мере может быть отнесено к самой Витткоп.

По-немецки она опубликовала в 1985-м книгу "Наша одежда", вдохновляще фетишистскую историю европейских мод. С остроумием, зачастую скабрезным, она описывала свои странствия по миру, и в 1986 году вышла книга "Белые раджи", в которой ее любимый зверь, тигрица, появляется среди международного hoi polloi в Сараваке. Другая книга путевых заметок, "Образцовые уходы", появилась в 1995.

Одна из лучших ее книг, "Смерть С.", была опубликована в 1975 году повесть о смерти английского гомосексуалиста Кристофера в борделях Бомбея, города, который обожала Витткоп. Другим величественным городом, который она досконально знала благодаря живописи, литературе и многочисленным посещениям, была Венеция; повесть о макабрических причудах в лагунах называется "Светлейшее убийство" (2001), - мастерское воскрешение восхитительно аморальных сексуальных практик и искусных отравлений.

"Хемлок" (1988) с трогательной отрешенностью описывает добровольную смерть ее пожизненного компаньона, дезертира-гомосексуалиста, за которого она вышла замуж, чтобы спасти от оккупационных сил в Париже. Оба они были сексуально амбивалентны, и Габриэль писала: "Это был брак, основанный на дружбе и привязанности. Мой лозунг таков: "Не суйся в потроха своему ближнему!". На склоне дней Юстас Витткоп страдал от болезни Паркинсона, и она одобрила его благородное намерение покончить с собой.

"Он заговорил со мной об этом, и я сказала: "Да, ты должен это сделать!". На следующий день мне нужно было уйти по делам, и я знала, что обнаружу, когда вечером вернусь. Он не хотел влачить существование в инвалидной коляске. Его близкий друг Ульрих, оставшийся с ним, рассказал мне: "Его рука не дрогнула, когда он выпил яд... Надеюсь, я и сам когда-нибудь решусь сделать то же самое".

Это было настроение, которое Габриэль Витткоп сохранила, избрав и для себя неназойливый способ покинуть эту жизнь, - способ, отмеченный подлинным чувством удовлетворения неизменной некрофилической страсти.

НЕКРОФИЛ

Памяти К.Д.,

утонувшего в смерти,

как Нарцисс в своем отражении.

12 октября 19...

Серые ресницы девочки отбрасывают на ее щеку серую тень. У девочки ироничная и хитрая улыбка - так улыбаются люди, много знающие о жизни. Два распустившихся локона обрамляют ее лицо, спускаясь к фестонам рубашечки, поднятой до подмышек и открывающей живот того бело-голубоватого цвета, который можно видеть на некоторых изделиях из китайского фарфора. Холмик Венеры, очень уплощенный, очень гладкий, слегка поблескивает в свете лампы; кажется, что он покрыт мелкими капельками пота.

Я раздвигаю бедра девочки, чтобы рассмотреть ее щелку, узкую, как шрам, с прозрачными бледно-сиреневыми губками. Но мне придется подождать еще несколько часов, потому что сейчас ее тело еще слишком твердое, напряженное, - до тех пор, пока тепло комнаты не размягчит его, как воск. Я подожду. Девочка этого стоит. Воистину, это очень красивая мертвая девочка.

13 октября 19...

Вчера вечером девочка сыграла со мной злую шутку. Я должен был это предвидеть, с ее-то улыбочкой. В то время как я проникал в ее плоть, такую холодную, такую сладостную, такую восхитительно тесную, какая встречается только у мертвецов, этот негодный ребенок открыл внезапно свой глаз, прозрачный, как у спрута, и с чудовищным урчанием излил на меня струю таинственной черной жидкости. Ее рот, отверстый, как на маске Горгоны, изрыгал на меня этот сок, зловоние которого наполнило комнату. Всё это несколько испортило мне удовольствие. Я привык к лучшим манерам, потому что мертвецы, как правило, опрятны. Уходя из жизни, они уже извергли из себя все экскременты, как будто освободились от позорного груза. Поэтому их живот пуст и тверд, как барабан. Их запах - запах шелкопряда. Этот запах, кажется, идет из глубин земли, из того царства, где мускусные личинки прокладывают себе путь между корнями растений, где лезвия слюды отбрасывают серебристо-ледяной отсвет, оттуда, где нарождается кровь будущих хризантем, среди рассыпчатого торфа, серной жижи. Запах мертвецов - это запах возвращения в космос, запах высокой алхимии. Ибо нет ничего чище покойника, и он продолжает очищаться, пока не достигнет той последней чистоты - чистоты огромной костяной куклы с вечным немым смехом, с вечно расставленными ногами - той куклы, которая находится в каждом из нас.

Два часа я чистил кровать и отмывал девочку. В этом ребенке, блюющем зловонными чернилами, есть и вправду что-то от осьминожьей породы. Сейчас, кажется, она выплеснула весь свой яд и лежит, послушно вытянувшись на простынях. Ее вероломная улыбка. Ее ручки с маленькими ноготками. Неизвестно откуда взявшаяся муха беспрестанно садится на ее бедра. Эта девочка очень быстро перестала мне нравиться. Она не из тех мертвецов, с которыми тяжело расставаться, как больно бывает расставаться с другом. Готов поклясться, что у нее был дурной характер. Время от времени она испускает глубокое урчание, которое внушает мне серьезные опасения.

14 октября 19...

Этой ночью, пока я готовился упаковать девочку в пластиковый мешок, чтобы пойти и бросить ее в Сену близ Севра, как я обычно делаю в подобных случаях, она внезапно испустила полный отчаяния вздох. Долгий, болезненный звук "С" как в слове "Севр", со свистом струился между ее зубами, как будто она испытывала нестерпимую тоску оттого, что ее собираются бросить. Великая жалость сдавила мне сердце. Получалось, что я не сумел воздать по справедливости скромной и строптивой красоте этого ребенка. Я бросился на нее и стал покрывать поцелуями, прося у нее прощения, словно неверный любовник. Затем я принес из ванной комнаты щетку и принялся расчесывать ей волосы, ставшие тусклыми и ломкими, натирать ее тело ароматическими веществами. И уж не знаю, сколько раз я любил это дитя, пока от утреннего света не побелели окна за спущенными шторами.

15 октября 19...

Дорога в Севр - это путь всякой плоти, и вздохи моей блюющей малютки тут не помогут. Увы!

2 ноября 19...

День поминовения усопших. На Монпарнасском кладбище было восхитительное серое утро. Огромная траурная толпа теснилась в аллеях среди хризантем, и у воздуха был горький, пьянящий вкус любви. Эрос и Танатос. Думаем ли мы хоть иногда о всех гениталиях, которые скрывает земля?

Быстро наступает вечер. И, хотя сегодня праздник поминовения усопших, я не выйду из дома.

Я предаюсь воспоминаниям. Мне только исполнилось восемь лет. Ноябрьским вечером, похожим на сегодняшний, меня оставили одного в моей комнате, наполненной полумраком. Я был встревожен, потому что по дому все время кто-то ходил, и я чувствовал, что все эти странные приходы и уходы, таинственные перешептывания, были связаны с болезнью моей матери. Но сильнее всего было ощущение, что меня забыли. Почему-то я не решался зажечь электричество и сидел в немом страхе в полной темноте. Мне было скучно. Чтобы развлечься и утешиться, я принялся расстегивать штанишки. Там я нашел ту теплую и приятную вещицу, которая была со мной всегда. Уж не знаю, как моей руке удалось найти нужные движения, но я очутился в омуте наслаждения, из которого ничто в мире не могло бы меня вырвать. Я был бесконечно изумлен, обнаружив такой источник удовольствия в своем собственном теле и поражен тем, как мои размеры изменялись не представимым доселе образом. Я ускорил движения, сладострастие мое всё возрастало, но, в тот самый момент, когда волна, родившаяся у меня внутри, готова была, казалось, затопить меня и поднять над самим собой, в коридоре раздались быстрые шаги, резко открылась дверь, хлынул яркий свет. Бледная, растерянная, на пороге комнаты стояла моя бабушка, но волнение помешало ей разглядеть, чем я занимался. "Бедный ребенок! Твоя мама умерла". Затем, схватив меня за руку, она потащила меня за собой. Я был в матроске, достаточно длинной, чтобы скрыть гульфик, который я не успел застегнуть.

Комната матери была полна народа, но погружена в полутьму. Я увидел отца, который стоял на коленях у изголовья кровати и рыдал, зарывшись лицом в простыни. Сначала мне было трудно признать свою мать в этой женщине, которая показалась мне бесконечно более красивой, рослой, молодой и величественной, чем была до этого. Бабушка всхлипывала. "Поцелуй мамочку еще раз", - сказала она мне, подталкивая меня к одру. Я поднялся к великолепной женщине, лежащей среди белых простыней. Я прижался губами к ее восковому лицу, обвил ее плечи ручонками, вдохнул ее опьяняющий запах. Это был запах бабочек-шелкопрядов, которых раздал нам школьный учитель, и которых я разводил в картонной коробке. Этот запах, тонкий, сухой и пряный, запах палой листвы, камней, личинок, исходил от маминых губ, он уже распространился по ее волосам, как духи. И вдруг прерванное сладострастие с ошеломляющей внезапностью охватило мою детскую плоть. Прижавшись к маминому бедру, я почувствовал неизъяснимое наслаждение, испуская в первый раз свое семя.

"Бедный ребенок!" - сказала бабушка, которая ничего не поняла в моих вздохах.

5 ноября 19...

Есть расхожее представление, что те, кто любят мертвых, нечувствительны к запахам. Ко мне это не относится, и мой нос живо различает самые разнообразные запахи, хотя я, как и все, настолько привыкаю к запахам, окружающим меня постоянно, что перестаю их замечать. Вполне возможно, что запах шелкопряда пропитал насквозь всё мое жилище, а я этого не ощущаю.

Уборщицы не проявляют никакого беспокойства, наводя порядок в антикварном магазине, который я унаследовал от отца. . Они только ворчат себе под нос по поводу старья, пыли, ни на что не годных хрупких вещиц дешевле, мол, купить новые. И только их поведение в моей собственной квартире на шестом этаже заставляет меня задуматься. Они осматривают углы осторожно и подозрительно. Они искоса поглядывают на меня и особенно любят принюхиваться к воздуху, поводя глазами. Нюхают и нюхают, не в силах найти в своей памяти никакого подходящего соответствия, и это приводит их в состояние странной тревоги. Тогда они становятся похожи на затравленных зверей и бегут. Когда я пытаюсь вернуть их на работу, они отвечают неопределенно, с опаской, и качают головой в ответ на мое предложение увеличить им жалование. Я снова даю объявление в газету, и вся история начинается сначала. Как-то раз, впрочем, одна из этих женщин осмелилась спросить у меня, почему я всё время хожу в черном, ведь я не в трауре. Другая, очень молодая, но уже изрядно растолстевшая, - я забыл, как ее звали, - объявила в одной из соседних лавочек, что от меня пахнет "вампиром". Опять эта старая и странная путаница между двумя такими совершенно противоположными в своей основе существами, как вампир и некрофил: между мертвым, питающимся живыми, и живым, который любит мертвых. Я, впрочем, не отрицаю, что через несколько дней запах шелкопряда превращается в запах нагретого металла, всё более и более резкий, и сгущается в конце концов до вони гниющих внутренностей. У каждого из этих этапов есть свое очарование, - хотя последний и предвещает разлуку, - но мне никогда не приходила в голову мысль пожирать мясо моих мертвых друзей или пить их кровь.

Что касается консьержки, то она уже давно перестала удивляться, что у меня нет никакой "подружки". А поскольку никакого "дружка" тоже было не видать, то она в конце концов сочла меня этаким библейским Иосифом, то есть попросту беднягой. Тем лучше. Есть истины, которые этой зачаточной душе тяжело было бы переварить. Своих подружек с ледяным, как мята, задним проходом, своих изысканных любовниц с животами из серого мрамора я привожу на своем "шевроле" по ночам, когда все спят, и провожаю их так же - до моста в Севре или в Аньере.

3 декабря 19...

Сегодня утром, когда я занимался письмами, один клиент сделал мне заказ, который меня встревожил. Это был мужчина лет сорока, краснощекий, начинающий лысеть, одетый как адвокат или директор. Он рассматривал мебель, фарфор, картины, но в особенности безделушки, словно искал что-то. Потом, наконец, приблизился к моему столу и спросил: "Скажите, сударь, нет ли у вас каких-нибудь забавных нецке? В частности, меня интересуют работы Коси Мурамато". На один миг наши взгляды встретились. Сколько людей на свете знают Коси Мурамато, этого мастера семнадцатого века, который в своей мастерской на острове Кюсю посвятил себя изготовлению исключительно макаберных нецке? Мертвые в содомском соитии с гиенами, сосущие член суккубы, онанирующие скелеты, трупы, сплетенные как гадюки, призраки, пожирающие человеческие зародыши, куртизанки, садящиеся на восставшее мужество мертвецов.