/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary / Series: Женские истории

Поцелуев мост

Галина Врублевская

Елена возвращается в родной Питер из Лондона – состоятельная женщина, красивая, уверенная в себе. Только старые друзья знают, как больно ударила Елену жизнь несколько лет назад. Нет, теперь она не даст себя в обиду! Вот только… ее деловым партнером становится человек, встречи с которым она боялась больше всего. Неужели прошлое вернется – боль, ревность, козни его бывшей жены, интриги молодой супруги? Или Елена стала наконец хозяйкой своей судьбы и своего сердца?

Галина Врублевская

Поцелуев мост

Глава 1

Я проснулась и не сразу поняла, где нахожусь 1. Я увидела себя на матрасе, постланном прямо на полу в просторной, но незнакомой комнате. Мебель в ней отсутствовала, а за окном светился линяло-голубой прямоугольник неба. В следующий момент память вернулась ко мне. Это было мое первое утро в моей новой квартире. После нескольких лет жизни за границей, в Лондоне, я вернулась домой в Россию.

Семь лет назад, когда меня увозили на лечение в Англию, я с трудом могла двигать руками и держать прямо голову – последствия перенесенного мною клещевого энцефалита. Но тамошняя медицина совершила чудо. Микрочип, вживленный мне в затылок, заставил работать ослабленные мышцы. Мне вернули здоровье, но я прежняя исчезла. Побывав на границе между жизнью и смертью, я поняла, как хрупка жизнь. Краски окружающего мира стали для меня ярче, разнообразнее. То, что раньше оставляло равнодушной, стало ценным и дорогим. Зато многие переживания потеряли свою остроту, притупились.

Сколько лет сердце мое чуть не выскакивало из груди при одном лишь имени Игорь! Теперь оно выцвело в памяти, как старая фотография. Лишь в ненастные дни своей жизни, перелистывая страницы воспоминаний, я натыкаюсь на расплывчатую тень его образа. Хотя мне известно, Игорь жив, здоров и вполне благополучен.

Он долго был для меня идеалом мужчины, однако… Кто сталкивался с предательством любимого, тот поймет. Я казнила свою любовь к этому человеку. Хотя иногда мне кажется, что она уцелела и свернулась незаметным клубком в неведомых мне закоулках. Своя душа – самые непроходимые потемки.

Сейчас сердце мое саднит: недавно я потеряла мужа, Олега Нечаева. Наша совместная жизнь оказалась так коротка! Пусть я не любила его, но он был для меня лучшим в мире другом. И теперь, когда Олега не стало, я мысленно обращаюсь к нему за советом, делюсь маленькими радостями и бедами. Он был со мною рядом в самые трудные дни, сделал невозможное – нашел лучших врачей, вернувших меня к полноценной жизни. Но плата за мое выздоровление оказалась слишком высока. Он погиб в автокатастрофе, как только наша жизнь стала налаживаться.

Олег как бы обменял свою жизнь на мою. И всем, чем я обладаю сейчас, я обязана ему. Он оставил мне такое состояние, каким я поначалу не представляла, как распорядиться.

Есть люди, стремящиеся к богатству. Я же никогда не помышляла о больших деньгах. Деньги для меня, поверьте, большая обуза. Чтобы прокормиться и одеться, хватило бы и сотой доли того, что я теперь имею. А что прикажете делать с остальным богатством?

***

Я поднялась с матрасика, накинула халат и бесцельно побрела по пустым комнатам. Их три в моей квартире, и все для меня одной. Светлые, будто выбеленный лен, обои еще пахли клеем, а новенькие, янтарного цвета двери источали аромат сосны. И обои, и двери, и квадраты подвесного потолка с встроенными светильниками, и блестящая никелем, кафелем и стеклом ванная комната – все отделано под присмотром Гальчика, моей помощницы. Гальчик прилетела из Лондона тремя месяцами раньше. А в одной из комнат лежала груда нераспакованных картонных коробок – мой багаж, привезенный из Англии. В квартире не было лишь мебели. Мне предстояли довольно приятные хлопоты по обустройству своего нового жилья. Однако на подоконнике на кухне стоял электрический чайник и накрытый салфеткой поднос с легким завтраком. Я откинула салфетку, посмотрела на горку сухих мюсли на тарелочке и чашку молока, мысленно поблагодарила Гальчика за заботу и отошла в сторону – есть мне пока не хотелось.

Я не знала, за что взяться. Лондонские картинки и впечатления от встречи с Петербургом кружились в моей голове пестрым хороводом. Я открыла балконную дверь – хорошо иметь квартиру на последнем этаже – и будто взлетела над городом. Мой маленький балкончик, как нос корабля, плыл в небесном океане. Бледное утро – прозрачный ребенок белой петербургской ночи – начинало наливаться слабым румянцем. Улицы еще были пустынны, а окна домов казались безжизненными – никто в эту июньскую светлую рань не включал свет. Одинокий прохожий миновал Поцелуев мост, но автомобили не спешили нарушить тишину. Не было, разумеется, и целующихся влюбленных на мосту. Спящая река Мойка чуть вздрагивала от бликов светлого неба, и казалось, прямо по ней, вдали, навстречу моему взгляду, скользит громада Исаакиевского собора.

Никогда прежде из моих окон не открывался такой волшебный вид, даже когда я жила в доме в тридцати метрах от Исаакия. Чтобы наслаждаться красотой, надо от нее отдалиться. Теперь у меня не было ни мыслей, ни чувств, ни ощущений. Освежающий ветерок тоже стал мною и прекратил ощущаться моим телом. Йоги называют это состояние нирваной.

Однако наслаждалась я покоем недолго. Утреннюю тишину надломил прерываемый хрипами радиоприемника низкий голос исполнительницы народных песен. Я вздрогнула от неожиданности: песня вырвалась, повидимому, из открытого окна под моим балконом. Стоны «Ямщик, не гони лошадей, мне некуда больше спешить, мне некого больше любить» были бы созвучны моему настроению, если бы не чрезмерная его громкость. Вскоре запах крепких мужских папирос потянулся из подозреваемого окна в мою сторону. Преодолевая неловкость, я решилась попенять возмутителям спокойствия:

– Уважаемые соседи, будьте добры, приглушите вашу музыку! Семь утра, имейте совесть!

Магнитофон тотчас выключили, и снова стало тихо. Я обрадовалась легкой победе и решила еще постоять на балконе, подышать свежим воздухом, но свежести в нем уже не было. Облака табачного дыма со всех сторон карабкались на мой балкон. Я юркнула в квартиру, плотно закрыв балконную дверь.

В комнату я вошла вовремя. Телефонная трель гулко разливалась по пустой квартире. Кто это в такую рань? Сплошное беспокойство! Как сказывает в таких случаях моя ясновидящая подруга Татьяна, первое событие дня влечет за собой похожие на себя. Я взяла трубку. Звонила Татьяна, легка на помине. Она с уверенностью заявила, будто чувствовала, что я уже не сплю, и, желая предвосхитить мои планы, предлагает сегодняшний день провести вместе.

С Татьяной мы знакомы сто лет. В детстве росли рядом, в одной коммунальной квартире. Когда выросли, отдалились друг от друга, слишком мы оказались разными. Она энергичная, самонадеянная, любит командовать людьми и судить их. Я же вечно сомневаюсь, в своих бедах виню себя, а не других. Но Татьяна стала несколько лет назад женой моего брата, моей родственницей, и наши отношения возобновились. Вообще-то человек она беззлобный и ко мне хорошо относится. Все годы моего пребывания за границей мы поддерживали с ней связь – переписывались, перезванивались. Татьяна, медсестра и ворожея одновременно, считала своим долгом наставлять меня по жизни. Вчера она в скромной группке встречающих промелькнула в аэропорту, но поговорить толком нам не удалось. Таня торопилась домой. Татьяна, наряду со сверхъестественными способностями, обладала и вполне земными, деловыми качествами. Именно она помогла Гальчику подыскать квартиру, за что я еще не успела ее поблагодарить. Так что я не рассердилась за ранний звонок.

– С удовольствием с тобой встречусь, Танечка. Приезжай. Сегодня у меня день отдыха, а уж с завтрашнего дня я начну планировать свои дела. Нам с Гальчиком надо квартиру обставить, потом, не мешкая, о галерее подумать. А сегодня я в каком-то полусне: и квартира еще кажется чужой, и бодрости привычной нет. Наверное, разница в часовых поясах сказывается. И потом, я отвыкла, когда за окном всю ночь светло.

– Июнь. Белые ночи, что ж ты хочешь.

– А я о чем? Утром вышла на балкончик. Красота. Золотые купола Исаакия в белой дымке – чудо. Спасибо, Таня, что ты Гальчика на этот район вывела, она же города не знает. Тут замечательно тихий, уютный уголок… – Я запнулась на полуслове, вспомнив утреннего меломана, и грустно добавила: – Правда, соседи, не ахти. Да ладно, не будем о них.

– А что соседи? Я лестницу смотрела: вид приличный, не наплевано, не загажено. В чем дело?

– Нет, ничего. Это я так, еще не привыкла. А квартира замечательная!

– Я рада, что квартира тебе подошла. Кстати, это не только моя заслуга. Игорь Князев узнал, что мы ищем для тебя квартиру, и помог. Ты же помнишь, он свой бизнес с квартирных сделок начинал?

Снова Игорь! Но ведь он превратился для меня в блеклую фотографию. Хотя… как-никак, первая любовь, и длилась она почти двадцать лет. Годы пустых грез и краткий миг перед моей болезнью – несколько месяцев реального, безоблачного счастья. В эти лучезарные месяцы мы любили друг друга горячо, как Ромео и Джульетта, хотя уже годились им в родители. Однако на пике своего восторга я тяжело заболела, Игорь увлекся другой женщиной, юной и здоровой. Но разве можно мужчину судить за это и считать его поступок предательством? Красота и молодость всегда правы! Я пыталась оправдать Игоря. Он помог мне деньгами и поддержал в первые месяцы болезни – тоже немало, когда ты беспомощна. Я простила его, но когда воскресла после болезни, то обнаружила, что любовь моя умерла. Но хотя и так, отношение у меня к ней особенное: она будто в мавзолее, как Ленин, лежит. Я понимаю, что такой силы любовь уже не вспыхнет во мне. Я ничего не хочу вернуть, оживить, возродить, но и забыть мое чувство (а следовательно, Игоря) не могу.

– Игорь? Надеюсь, это его не очень обременило.

– Ты все еще его любишь?

Татьяна всегда норовит выведать мои тайные чувства, но я знаю, как опасно раскрывать душу знакомым. Легче случайному попутчику в поезде довериться или рассказать свою историю писателю. Тот несколько маскирующих штрихов добавит, и родная мать не узнает. Так что я десять раз подумаю, прежде чем с подружкой откровенничать. Я ответила нейтрально:

– Мы остались друзьями.

– Тогда почему я слышу обиду в твоем голосе?

– Оставим Игоря, Таня. Скажи лучше, как ты поживаешь?

– У меня, Елена, большая неприятность…

– Что случилось? Сын заболел? Шурик на сторону смотрит?

Шурик Святенко – мой сводный брат по отцу. Узнали друг о друге мы довольно поздно, когда уже после института оказались в одной научно-исследовательской организации. И хотя он старше меня, смотрелся неприспособленным, инфантильным, так что мне пришлось взять над ним шефство. Я свела его с Татьяной, и они поженились. Для каждого это был едва ли не последний шанс. Мне казалось, что у них неплохая семья. Их сыну Павлику, моему племяннику, нынче шел уже девятый год. Мальчик умненький, я его последний раз полгода назад видела. Умом в отца пошел, но гораздо практичнее, – тут уж влияние Татьяны. Шурик, Шурик! Неужели «седина в бороду, бес в ребро»? Возможно ли, что он, не знавший до Татьяны (а с ней он сошелся почти в сорок лет) иной женщины, пустился во все тяжкие?

– Нет, дома, слава богу, все в порядке! С работой беда. Вероника меня гонит из фирмы. Говорит, мое ведьмовство ей поперек горла.

Вероника, нынешняя жена Игоря. Она врач по специальности и возглавляет одну из «дочек» холдинга мужа. Эта фирмочка продает населению разные лечебные электроприборы. Татьяна демонстрирует эти штуки в действии.

– А при чем здесь ведьмовство? Ты же с приборами работаешь?

– Лена, я тебе повторяю в тысячный раз. Одними приборами ничего не вылечишь. Пока порчу с человека не снимешь, он будет болеть. Я и предлагаю клиентам, за дополнительную плату, поработать с их аурой и кармой.

– И Веронике это не нравится?

– Она всегда всем недовольна. Так вот, будь добра, Лена, составь мне компанию к блаженной Ксении!

– К кому?

– На Смоленском кладбище теперь открыта могилка и часовенка этой святой. Кто придет туда, поставит свечку, загадает желание, у того оно и сбудется. Кто квартиру попросит, кто экзамен не может сдать, кому здоровье требуется… Мне с Вероникой собственными силами не совладать, хочу молить святую Ксению внушить Веронике благоразумие, чтобы та оставила меня в покое. Где я сейчас другую работу найду? Сама понимаешь, мне светит только районная поликлиника, а это уж край по нынешним временам.

Такие, выходит, теперь веяния в Петербурге. Народ уже не надеется на себя, на власти, на врачей, а поклоняется святой и просит ее о милости. Жаль, у меня нет никаких желаний. Но я готова составить Татьяне компанию, прогуляться на кладбище.

– Что ж. Это любопытно, поехали к твоей Ксении.

Мы договорились встретиться у метро «Василеостровская». Там неподалеку Смоленское кладбище, где покоятся бренные останки святой Ксении. От моего дома до этого места – несколько остановок на трамвае. У меня еще было время не торопясь одеться и привести себя в божеский вид. Движения моих ослабленных болезнью рук были еще замедленны. Так что часа два у меня на сборы уйдет, учитывая, что все запаковано в коробках и надо искать, что где лежит.

Едва я разворошила первую коробку, как услышала скрежет в дверном замке. Я настороженно повернулась к двери. Через секунду дверь распахнулась и в квартиру, стуча каблучками, влетела Гальчик.

– Извините, Елена, я своими ключами воспользовалась, сегодня отдам их вам. Но дело совершенно срочное, мы должны в двенадцать быть на другом конце города. У нас сегодня важная встреча!

– Какая встреча, с кем? И неужели нельзя сначала позвонить? У тебя телефон всегда в сумочке теперь! Сколько, девочка моя, я тебя учу, и все не впрок!

– Елена, я полчаса дозванивалась на ваш домашний телефон, а хэнди вы, как всегда, выключили!

Я виновато пожала плечами. Да, я не люблю, когда меня достают по мобильнику, и часто выключаю его. Но, все равно, к чему такая спешка! Гальчик, несмотря на юный возраст, стала прямо-таки моим тираном. И я позволяю тиранить себя, поскольку сама в практических вопросах не сильна.

***

Гальчик появилась в моем доме в Англии, когда я только-только вышла из госпиталя. Даже по улице я ходила с трудом, рискуя попасть под машину. Левостороннее движение и здорового русского человека сбивает с толку, а я тогда только свыкалась с вживленным микрочипом. И еще не вполне освоилась с новым для себя способом управления собственными мышцами. И в этот нелегкий период адаптации Гальчик стала моей помощницей в быту и компаньонкой по досугу. В Англии такой вид услуги принят издавна. Гальчика нашел и привел ко мне Олег Нечаев, мой покойный муж.

Галину Зайцеву никто не звал по имени. Гальчик! В тот год, когда она появилась в моей жизни, было ей чуть за двадцать. Сейчас ближе к тридцати. Она казалась подвижным, задиристым подростком: коротко стриженные, под мальчика, темные волосы, худощавая фигурка, игривый взгляд – этакий Гаврош, юный герой французских баррикад. Она легко подхватывала направление моды, и то, что носила в данный сезон молодежь, мгновенно появлялось на ней. Долгополые свисающие с плеч вязаные кофты сменяли эффектные, с мягким отливом кожаные пиджаки, и вновь возвращались привычные джинсы и короткие яркие топики. И непременно – блестящие металлические заколки, пряжки, цепочки, булавки.

Гальчик попала в Англию не случайно. Она родилась и выросла в Москве, но родители ее считались лимитчиками. Сейчас бы их назвали гастарбайтерами. Они воспитывали дочь так, как принято у них в деревне, – строго, но неумело.

Гальчик кончила педагогический колледж, получила диплом учителя начальных классов, но в школу работать не пошла – не те деньги.

Между тем время в стране было сумбурное, возможности легкого заработка открывались на каждом шагу. Сообразительная девочка скоро прибилась к группе себе подобных. Она потом призналась о своем занятии. В составе бригады лохотронщиков Гальчик отлавливала у метро простаков, втюхивая им липовые выигрыши и призы от несуществующих компаний.

На вопрос, не жалко ли обманутых людей, Гальчик только пожимала плечами. Она не считала себя обманщицей, поскольку работала не в одиночку. Объясняла, что если строго судить, то все кругом обманщики: и продавцы, и рекламщики, и политики – кто из них говорит правду?

Возможно, такой взгляд на жизнь у нее от родителей. Жизнь в столице обманула их ожидания. К тому же они потеряли свою трудную, но привычную работу на заводе и были вынуждены, как большинство безработных, торговать на рынке. А там царил известный закон: не обманешь – не продашь. Деятельность дочки не вызывала у них протеста. Они лишь предостерегали, чтобы не зарывалась, была осторожней. Но из-за отсутствия нужных законов мелкие мошенники в то время отделывались легкими штрафами, так что Гальчик «со товарищи» благополучно продолжала объегоривать доверчивых граждан.

Однако разумная девушка понимала, что вечно такая рисковая игра продолжаться не может, а потому не упускала из виду свою главную цель – удачно выйти замуж. Но среди ее окружения подходящих кандидатур не было. Ребята охотно водили Гальчика на дискотеки, а при случае затаскивали в постель.

Серьезных планов Гальчик насчет своих дружков не выстраивала, полагая, что достойна лучшей партии. Отец действовал по старинке: несколько раз охаживал ремешком взрослую дочь, когда она возвращалась под утро. Это заставило Гальчика ускорить поиски мужа. И тут она обнаружила, что мужчины, на ее взгляд приличные, относились к ней с тем же пренебрежением, с каким она относилась к своим приятелям-лохотронщикам. Обеспеченные молодые люди, служащие банков и офисов, не воспринимали всерьез эту девушку с улицы: ни высшего образования, ни связей у родителей, ни нормальной работы. И главным щитом на пути в ЗАГС становились мамы возможных женихов. Матери нутром чувствовали житейскую оборотистость девчонки и видели в ней опасность для своих сыновей. Они считали Гальчика провинциалкой, охотницей за пропиской, хотя по факту рождения и паспорту девушка была москвичкой. Москвичкой в первом поколении. Что ж, на московских женихах свет клином не сошелся, заключила Гальчик, чья гордость оказалась сильно уязвленной. Она обратилась в брачную фирму, которая за умеренную плату подобрала ей солидного жениха – фермера из неведомого Уэльса, гористой части Великобритании. Дело сладилось, и Гальчик, сбежав от тяжелой руки отца, уехала в чужую страну. Но еще долго ее преследовали запавшие в память насмешки рафинированных московских мам, ее несостоявшихся свекровей.

Брак продолжался недолго. Угрюмый валлиец оказался домостроевцем почище Галиного папаши. Он попытался запрячь столичную русскую девчонку в упряжь сельского быта. Ей не только приходилось вести дом, но и принимать участие в уходе за довольно большим гуртом овец. И что бы девушка ни делала, муж всегда был недоволен. Постоянно гундосил на непонятном языке, переделывая за Галей работу.

Возможно, Гальчик и не обладала достаточным усердием, но разве это оправдывает мужа? К тому же супруги не имели общего языка в буквальном смысле. Фермер предпочитал родной, валлийский язык и почти не понимал коверканного английского, на котором с трудом изъяснялась Гальчик. А потому Гальчик не могла толком оправдаться перед мужем. Она казалась малообразованному фермеру непокорной и неблагодарной. Все чаще с глухого бормотания он стал срываться на крик, а деньги на хозяйственные расходы выдавал под строгий письменный отчет.

Дождавшись лета, Гальчик сбежала от мужа и с невероятными трудностями добралась до Лондона. Здесь поначалу все складывалось для нее удачно: и погода стояла теплая, ласковая, и компания беззаботной молодежи, ночующая под открытым небом, приняла в свой круг. Это были не то «зеленые», не то антиглобалисты, которые всю энергию молодости направляли, как им казалось, на борьбу с всеобщим злом. Увы, они не всегда ладили с законом, а потому однажды Гальчик в числе других оказалась в полиции.

При проверке документов выяснилось, что она – сбежавшая жена, о пропаже которой заявил в Уэльсе брошенный муж. Мало того, получить вид на жительство в Великобритании, уйдя от мужа, практически невозможно. Считаные месяцы, до завершения бракоразводного процесса, оставалось ей гулять в благословенной Англии. Затем выдворение домой, нерадостная встреча с измученными от вечного безденежья родителями. Выход один – найти работодателя, поручителя, который взял бы за нее ответственность за пребывание в Соединенном Королевстве. Гальчик попробовала устроиться гувернанткой. Но ее английский поверг в ужас добропорядочную супружескую чету. Счастливый случай вывел ее на Олега Нечаева. Гальчик крутилась у больницы, где я проходила лечение, и предлагала всем услуги сиделки. Олег услышал ее речь с явным русским акцентом и предложил девушке работу по уходу за мной. Вскоре я привязалась к своей одновременно простодушной и находчивой помощнице. Несмотря на сомнительное прошлое, Гальчик ни разу не была замечена в склонности к воровству или обману. Это мне кажется естественным: в достойных условиях люди и должны вести себя достойно. За все время нашей с ней лондонской жизни мне ни разу не пришлось усомниться в честности девушки. Гальчик изо всех сил старалась сделаться культурной барышней. Мы жили с Гальчиком душа в душу – так иногда изображают в старинных романах отношения матери и дочки.

Моя единственная родная дочь Евгения жила вдали от меня. Пока я лечилась в Англии, она с мужем уехала из России на постоянное жительство в Германию. Примером ей послужил отец – мой первый муж Ефим. Правда, тот укатил в Израиль. Я не одобряла решение дочки, но и не роптала. Ее подружка при таком же, как в нашей семье, национальном раскладе сделала крен в сторону материнской веры – ушла в православный монастырь. Трудно сказать, что печальнее. Но так вышло, что единственного родного человека уже давно нет рядом со мной.

Гальчик в некотором смысле заменила мне дочь, живущую теперь в Германии. Жизнерадостность, оптимизм этой девушки поднимали мне настроение. А я стала для нее чем-то вроде матери-наставницы, осторожно восполняя пробелы в ее образовании и воспитании. Я рассказывала Гальчику о классических полотнах, когда мы бродили по залам Национального музея, и вместе с ней открывала для себя мир современного искусства в частных лондонских галереях. В то время я уже оставила попытки стать художницей. Вместе с выздоровлением пропала и тяга к краскам. Стало ясно, что занятия живописью были мне лекарством от тоски во время болезни. Гальчик, напротив, загорелась рисованием и несколько месяцев посещала частные рисовальные классы. Хотя ее больше привлекало общество сверстников, чем сама школа. Но не могла же я ее, молоденькую девчонку, как помещица-крепостница, держать у себя на службе двадцать четыре часа в сутки? Она свободный человек. Вскоре Гальчик познакомилась на курсах с парнем. Впрочем, отношения у них были легкие, ни к чему не обязывающие. Она подробно рассказывала мне о них, будто я даже не мать ее, а подруга. С появлением в жизни Гальчика молодого человека карандаши и краски были заброшены. Однако начальное образование в этой области получено.

***

Гальчик сбросила туфельки и побежала босиком по полу, покрытому мягким ковролином. Она подсела к коробке, из которой я наконец вытащила утюг.

– Елена, давайте я быстренько выглажу сама. Что вы хотите сегодня надеть?

– На кладбище будет уместна длинная юбка, – подумав, ответила я.

У Гальчика округлились глаза.

– Елена, при чем здесь кладбище! У нас же деловая встреча с художницей Ренатой Гречко, разве я не сказала? Ах да. У нее в мастерской, в Шувалове.

– Гальчик, я впервые слышу это имя. И потом, мы уже договорились с Татьяной ехать на кладбище, на могилу блаженной Ксении.

– Ксения подождет, а Рената ждать не может. Она уезжает в Германию, там выставка ее работ. Вернется через две-три недели. А мы должны за это время подыскать помещение для нашей галереи и оформить все бумаги. Но сегодня надо все обсудить: где, как и в каком виде должна открыться наша галерея.

– Вот как? И почему ты вчера не предупредила?

– Вчера я и сама еще не знала. Мне Игорь Дмитриевич накануне едва ли не ночью позвонил и сказал, что есть одна подходящая для наших целей художница – молодая, но уже имеющая известность в своих кругах. Она работает в жанре актуального искусства – очень современная область. То, что мы хотели.

– Это его знакомая? – Странное чувство ревности к холодному телу, покоящемуся в мавзолее моей души, кольнуло меня. – И разве нельзя было обойтись без услуг Игоря Дмитриевича?

– У Татьяны Васильевны нет связей в мире художников, а у Игоря Дмитриевича всюду найдутся. И потом, он же ваш друг, к кому еще и обращаться!

– Ладно. Хорошо. Придется позвонить Татьяне и отменить встречу.

– Вы звоните, Елена, а я пока ваши светлые брюки поглажу. – Гальчик достала из стенного шкафа гладильную доску. Оказывается, она предусмотрела все необходимое на первых порах. – По-моему, они подойдут для нашего сегодняшнего выезда. В каком чемодане искать?

Я ткнула пальцем в нужную сторону и начала набирать номер Татьяны. Извинилась и сказала, что не смогу с ней поехать на этот раз. Татьяна, бросив, что я теперь важная дама и ей с самого начала не стоило рассчитывать, что я снизойду до поездки с ней, с обидой грохнула трубку.

Через четверть часа четыре пары светлых брюк: двое белых, голубые и бежевые, уже отглаженные, аккуратно свисали с гладильной доски.

– Какие выберете? – скромно поинтересовалась Гальчик.

***

Мой приобретенный еще в Англии аккуратный «ровер» стального цвета, специальный европейский вариант с левым рулем, стоял во дворе. Гальчик по моей просьбе организовала перегон машины в Россию, она же сейчас пользовалась ею по доверенности. Теперь, когда я вернулась в Петербург, мне тоже будет нужна машина. Но и Гальчика нельзя оставлять без средства передвижения. Надо подумать о приобретении какого-нибудь шарабанчика для перевозки экспонатов. Гальчик уверенно села на водительское место, я рядом. Мы выехали на набережную Мойки, перекинулись на другой берег через Поцелуев мост, промчались по набережной вдоль Невы и еще через один мост, вдоль Каменноостровского проспекта, одним словом, промахали через весь город и достигли загородного шоссе. Здесь, в ближнем пригороде Шувалове, и жила нужная нам художница. За рядом элитных коттеджей мы с трудом отыскали ее старенькую хибару.

***

В дороге Гальчик подготовила меня к предстоящему совещанию. Именно так я назвала про себя эту встречу. Должны были подъехать Игорь с сыном Денисом, вовлеченные Гальчиком в наши дела. Мне не очень нравилась активность Игоря, настораживал его интерес к моему начинанию. Но Гальчик пояснила, что ничего странного в его энтузиазме нет. Сейчас многие бизнесмены присматриваются к галереям и музеям, становятся спонсорами и попечителями этих учреждений.

Мне бы обрадоваться, что объявился такой опытный в коммерции помощник. Но что тогда останется на мою долю? И главное сопротивление вызывало имя спонсора – Игорь Князев. Не хотелось, чтобы его тело из мавзолея моей памяти опять оживало: встречалось со мной, разговаривало, спорило. Я корила себя, что сразу, еще находясь в Англии, решительно не отказала Игорю в ответ на его предложение о помощи. Но я была слишком растерянна после смерти мужа. Сегодня мне предстояло поблагодарить Игоря и объясниться с ним.

– Наши партнеры уже здесь.

Гальчик показала рукой на красную «ауди», вероятно принадлежащую Игорю. В ней сидел и читал книжку водитель.

Машина стояла у покосившегося заборчика. В палисаднике ничего, кроме фиолетовых одичавших люпинов, не росло. Мы припарковались рядом, на развороте пыльной дороги.

Нас высыпали встречать всей компанией. Я жадно разглядывала Игоря. Он поседел и слега погрузнел за эти годы. Однако дорогой, безупречно сидящий на нем костюм скрадывал и годы, и легкие изъяны фигуры. Волосы, преждевременно поседевшие, по-прежнему густые и хорошо уложены. Их серебристый блеск выгодно оттенял карие глаза Игоря. Они все так же светились лукавинкой. Однако импозантность Игоря была для меня чужой. Игорь, которого я когда-то любила, очень изменился. Денис, его сын, для меня в большей степени был Игорем, чем сам Игорь. Стройный, с темной шевелюрой, уложенной идеально, как у отца, дорогой костюм. И еще не просматривался тот налет начальственного холодка, который характерен для людей, поднявшихся на верхние ступеньки лестницы успеха. Денис был непосредствен в общении и обладал природной живостью. Он первый подбежал к нашей машине, помог мне выйти. Гальчик выскочила сама. Я приветливо поздоровалась с обоими. Однако смотреть в глаза Игорю избегала.

Тут же, поодаль, прислонясь спиной к косяку открытой двери, стояла хозяйка дома, видимо, та самая Рената. На ее губах почему-то блуждала усмешка, подбородок был гордо вздернут, а взгляд, надменно-отсутствующий, скользил поверх наших голов. На Ренате была длинная юбка с рваными краями, сшитая из кусочков трикотажа: розового, голубого, коричневого, и что-то многослойное сверху – короткое на длинном. Игорь подвел меня к ней и представил нас друг другу. Хозяйка улыбнулась и предложила:

– Пойдемте в мастерскую. Здесь мухи, солнце печет, а там пока прохладно. У меня солнца утром не бывает.

Мы обошли дом. Навстречу нам попался неряшливый старик, со всклоченной бородой и в надетой наизнанку рубахе, расстегнутой на животе. Он что-то бормотал, не обращая на нас внимания.

– Папа, иди в дом. Я поесть тебе приготовила. Извините, – повернулась к нам Рената. – Отец немного не в себе.

Рената подвела нас к покосившейся лесенке – отдельному входу на чердак. Мы гуськом поднялись по скрипучим ступенькам и вошли в довольно просторное помещение – мастерскую Ренаты. Я ожидала увидеть картины, но, кроме двух пейзажей, в рамах на полу, других полотен не было. Зато на видном месте красовалась инсталляция – тарелка, склеенная из разномастных осколков фарфора, с муляжом надкушенного яблока в центре. Остальное попадало под определение просто хлам. Под самой крышей висели два старых этюдника и мотки проволоки. Часть чердака была скрыта от глаз половиками, перекинутыми через веревку, как белье, вывешенное для сушки. В середине помещения стоял сколоченный из длинных досок стол, а на нем лежали бесформенные куски воска, какие-то формочки и шпатели, обрезки проволоки и кусочки кожи. Я поняла, что перед нами скорее скульптор, а не художник.

– Присаживайтесь, где удобнее, – предложила Рената, махнув рукой в сторону узкой скамьи, приставленной к столу, и на старый тюфяк на полу.

Мы вчетвером присели на скамью. Рената осталась стоять, прислонясь к чердачной балке бедром.

– Мне сказали, Елена Павловна, что вы здесь главное действующее лицо, владелица будущей галереи.

– Можно просто Елена.

– Галя, ваша помощница, отрекомендовала мне вас как знатока актуального искусства. – Рената вновь достаточно откровенно усмехнулась. – Что же вас привлекает в современных инсталляциях и перформансах?

Я укоризненно взглянула на Гальчика: ни знатоком, ни специалистом я себя не считала. Просто интересовалась этим направлением.

– Даже не знаю, что сказать, Рената…

– Разговоры потом, – выручил меня Игорь. – Мы кое-что прихватили с собой.

Гальчик поняла его с полуслова, быстро расчистила край рабочего стола от инструментов скульпторши и выставила две бутылки приличного французского вина. Следом на столе появилось несколько упаковок готовых салатиков, пластиковые стаканчики и комплекты одноразовых приборов для еды. В движениях Ренаты появилась азартная поспешность, одобряющая это самовольство. Она обежала стол, пока Денис раскупоривал и разливал вино. Мы выпили за искусство.

– Значит, вы хотите организовать галерею современного искусства. – Взгляд Ренаты после выпитого стаканчика еще больше затуманился, но один глаз будто оставался трезвым – светился лучезарно и ясно. Зато усмешка неожиданно превратилась в грустную улыбку. – Неужели вы думаете, что сможете на этом заработать?

– А почему бы и нет? – ввернула Гальчик. – При умелом маркетинге деньги можно сделать из всего.

– Я тут прикинул… могу огласить, если, конечно, Елена Павловна не возражает. – Игорь достал из кармана пиджака сложенный вчетверо листок.

Вижу, он всерьез заинтересовался галереей и подготовился к встрече. Мне очень хотелось воспротивиться напору Игоря, но я промолчала и только кивнула. Посмотрим, что будет дальше.

Игорь высказал свои соображения о галерее, о работе с антикварами и коллекционерами и назвал сумму первоначальных затрат.

И тут я не выдержала:

– Дорогой Игорь Дмитриевич, твои планы весьма остроумны, но они противоречат моим представлениям о галерее. Не знаю, что тебе наговорила моя юная помощница, но я, в память об Олеге Нечаеве, собираюсь выстроить Совсем другое учреждение. Это будет галерея – культурный центр. Непременно кружок эстетического развития для детей, читальный зал по искусству, выставки современных работ.

– Узнаю мечтательницу Елку, – усмехнулся Игорь. – Надолго ли хватит твоих денег при таком хозяйствовании, не знаю. Я не против благотворительности, но она должна сочетаться с коммерцией.

– Не обижайся, Игорь, нам не по пути.

Рената заинтересованно слушала наш спор.

Даже в странных ее, каких-то разных глазах, кажется, вспыхнул огонек. Он усилился после второго тоста, за светлую память Олега Нечаева. Этот тост провозгласила Гальчик.

– Деньги Олега должны работать для людей, а не выкачивать из них финансы, – заключила я наш спор.

Теперь Рената доброжелательно улыбнулась лично мне. Затем каким-то машинальным движением взяла бутылку и уже сама разлила вино по стаканчикам. Однако поддержали ее только мужчины. Гальчик была за рулем, а мне много пить нельзя: мой микрочип в затылке на экстрим не рассчитан.

Рената, взяв свой стаканчик, встала со скамейки и, сделав пару шагов, вновь опустилась, теперь уже на тюфяк у окошка. Задумчиво потягивая терпкий напиток, она пыталась вникнуть в мои фантазии:

– А мне вы какую отводите роль?

Рената ожидала моего ответа, небрежно развалясь на тюфячке. Лишь голова ее, опирающаяся на локоть, была в приподнятом положении. Волна длинных рыжеватых волос свесилась на лицо. Рената, безусловно, старше Гальчика, и в поведении угадывался эпатаж. Она чувствовала себя слишком свободной личностью, чтобы подчиняться мещанским правилам. Хотела шокировать богатенькую недалекую даму, какой поначалу посчитала меня. Но я не собиралась ей подыгрывать.

Предполагаемые роли в нашем фонде мы с Гальчиком расписали еще в Лондоне, когда после многодневных обсуждений решили создать в Петербурге галерею. Гальчик брала на себя организационные вопросы, связи с общественностью, с ее-то неподражаемым умением легко сходиться с людьми. Как быстро она увлекла нашей затеей Игоря! Учитывая, что бизнесмены денег на ветер не бросают. Я же могла выполнять только конкретную работу – выдавать книги, оформлять выставки или вести детский кружок. Я понимала, моего художественного кругозора недостаточно, чтобы наш салон был на уровне. Хотя я несколько лет занималась любительской живописью, я не стала Художником. Чтобы называться им, мало освоить технику рисунка или смешивания красок. Надо родиться Художником и видеть мир так, как видят его художественно одаренные люди. Так что нам требовался классный консультант – куратор выставок! Хотелось заполучить художника, способного выхватывать реальные картинки жизни и вставлять их в рамку художественного замысла. Инсталляция из склеенных осколков фарфора и надкушенного яблока заставляла задуматься, отсылала к библейским мотивам.

Для меня желание художников вычленить из жизни реальные кусочки и включить их в художественное произведение – не прихоть, не следование моде. Это способ и моего существования. С тех пор как писательница отобразила мою историю в своем романе, мои беды словно отделились от меня и обесцветились. Моя любовь к Игорю, перенесенная автором на бумагу, стала отвлеченной и безболезненной. Зато роман писательницы наполнился живой тканью. В изобразительном искусстве, даже абстрактном, тоже всегда просвечивает чья-то жизнь. Если рваный ботинок становится артобъектом, предметом пристального внимания, за ним угадывается жизнь какого-то горемыки. Или своя собственная.

Все эти рассуждения я оставила при себе. Выступать с пафосом перед Ренатой, с насмешкой принимающей нас, профанов, да еще учитывая ее не вполне трезвое состояние, мне не хотелось. Я ответила шутливо:

– Ваша роль особая. Нам нужен проводник в мир духов, как водится у шаманов и африканских заклинателей.

– Я попробую, – серьезно произнесла Рената, выпрямившись. – А чтобы вызывать духов, не помешает глоток огненной воды.

Она вновь налила себе вина и выпила. Поскольку мы с Гальчиком оставались трезвыми, то рвение Ренаты заметили. Глядя, как лихо девушка расправляется с вином, я засомневалась, нужна ли она нам. Но Рената держалась хорошо. Только раз покачнулась, когда поднялась с тюфяка и сделала первые шаги в сторону свисающих с веревки половиков. Резко сдернула их, и нашим глазам открылся угол чердака, заваленный грудой старых, видимо, ломаных стульев. Рената включила свет, и сразу несколько ламп осветили эту груду. Стало понятно, что это не случайная свалка, а специально организованная конструкция, авангардная скульптура. Композиция напоминала фрагмент уборки помещения, когда стулья в беспорядке складывают друг на друга. И они не были ломаными. Некоторые изящно словно балансировали на одной ножке, другие, установленные спинками друг к другу, возможно, символизировали некий конфликт. Вещи, когда не используются по прямому назначению, являют собой странное зрелище. Я тотчас подумала, а где сейчас блуждают те люди, что сидели когда-то на этих стульях… А сколько пустых стульев свалено в закоулках моей души?

– Ну, что скажете? – с вызовом спросила Рената.

– Интересная концепция, – уронила Гальчик.

Где она набралась таких слов? Не у меня, во всяком случае. Я с досадой качнула головой.

– Просто замечательно!

Игорь с Денисом тоже подошли к композиции из стульев и стали вертеть головами так и этак, пытаясь разглядеть нечто особенное. Но стулья как стулья. Или они порождали мысль, или оставались грудой хлама.

– Я бы и бакса не дал за сей шедевр, – высказался шепотом Денис.

Обижать художницу не входило в его намерения, но ухо у Ренаты оказалось чрезвычайно чутким.

– Вам, уважаемый ценитель, я бы и за миллион не отдала.

Игорь стал прикидывать, какую бы цену эта вещь имела на рынке изобразительного искусства. Он вернулся к своим установкам, оспаривая мою филантропию. Я прервала спор и вновь обратилась к Ренате:

– Так вы согласны работать с нами?

Рената приблизила ко мне свое лицо настолько, что я уловила винные пары ее дыхания, и чуть отвернулась: Однако наши сердца бились в одном ритме. Не знаю почему, я не видела глаз Ренаты, но в какой-то миг почувствовала, что мы совпали. И было что-то мистическое в этом совпадении. Рената интуицией художника поняла, что я уловила замысел ее работы. А я поняла, что поняла она. Рената кивнула и вновь набросила чехол на тоскующие стулья, покинутые хозяевами.

Мы обменялись телефонами и договорились созвониться, как только будет найдено помещение для галереи.

Когда мы возвращались к своим машинам, старик, отец художницы, сидел на лавке перед избой и бессмысленно покачивался взад-вперед. Мы попрощались с ним, однако он не ответил.

Я уже было собралась сесть в свой автомобиль, рядом с Гальчиком, как Игорь придержал меня за руку:

– Елка, подожди минутку. Предлагаю пообедать со мной. Садись в мою машину. Нам ведь найдется о чем поговорить и кроме галереи.

Я так устала с этой поездкой, спорами, новым знакомством и громадой будущих свершений, – что сдалась легко и просто:

– Хорошо, Игорь.

Денис тотчас занял мое место рядом с Гальчиком, видимо был предупрежден отцом, а мы сели в машину Игоря. Шофер захлопнул книжку и взялся за руль. Оба авто, подняв пыль, с урчаньем отъехали от домика. На ближайшем перекрестке наша машина свернула в сторону.

***

Я была приятно удивлена, что и в Петербурге появились такие уютные, маленькие ресторанчики, к которым я успела привыкнуть в Лондоне. Приглушенный свет, несколько электрических свечей на стенах, обтянутых ярко-бордовой тканью, создавали уютную, но с примесью тревоги атмосферу. За угловым столиком сидел одинокий посетитель и читал газету. Перед ним стояла едва тронутая рюмка. Официант дал нам меню и неслышно удалился. Обсуждение блюд много времени не заняло, я положилась на выбор Игоря, а он помнил мой вкус: что-нибудь легкое, вроде заливной рыбы. Бутылка сухого вина дополнила наш стол. Игорь приподнял бокал:

– Что ж, за твое возвращение, Елка.

– За встречу.

Мы сделали пару глотков и принялись за еду. Разговор не клеился. Я ухватилась за соломинку деловой темы:

– Меня, Игорь, надо сказать, удивило и твое присутствие сегодня, и странный интерес к моей затее. Я бы удивилась меньше, если бы увидела тебя вчера в аэропорту. Ты же знал, что я прилетаю из Лондона?

– Я был в аэропорту, Елка, но не решился подойти. Ты казалась такой неприступной, как английская королева.

– Вот как! Глядя на тебя, не подумаешь, что ты стеснительный.

– По-прежнему иронизируешь… Но я действительно боялся нашей встречи. Вдруг тебе неприятно увидеть меня! К тому же в тебе появилось что-то жесткое, пренебрежительное… Ты держишься, как победительница конкурса красоты. Даже годы не лишили тебя стройности.

– Не смеши, дочку уже выдала замуж, какая стройность! Скажу по секрету: на два размера выросла.

– Тогда ты замечательная обманщица. В своих одеждах кажешься прежней. Шелковые брюки, летящая размахайка, не знаю, как она называется…

– Пончо.

– И этот серебряный браслет на шее. Наверно, последний писк моды! Я видел такие в телевизионных роликах, на девушках, рекламирующих драгоценности.

– Теперь ты издеваешься, – улыбнулась я. – Между прочим, этот мой ошейник – не дань моде, а маскировка хирургического шва.

– Извини, не знал. Но он тебе придает чертовский шарм.

– Шарм – шрам, – обыграла я комплимент, чувствуя неловкость. Я до сих пор испытываю смущение, когда хвалят мою внешность. – А ты мне так и не ответил, зачем тебе моя галерея.

– Ну, что сказать?.. Признаюсь, был у меня коммерческий интерес, но не только. Олег незадолго до своей нелепой гибели звонил, просил не оставлять тебя без помощи. Будто предчувствовал свою смерть и то, что ты вернешься в Россию. Это мой долг покойному другу.

– Олег просил за меня?!

– Это было очень в его духе.

Даже теперь, когда Олега не стало, светлая тень моего благодетеля витала надо мной. И он верно предвидел, что я не останусь в чужой стране. В Лондон хорошо на экскурсию съездить, а жить лучше там, где родная речь звучит. Однако вспоминать безвременно ушедшего Олега мне было еще больно.

– А как у вас с Вероникой? Как малыш? Татьяна доложила мне эту новость как-то по телефону, когда я еще жила в Лондоне. Так что я знала, что в новом браке у Игоря родился сын.

– Я своего Артемку почти не вижу – с работы в десятом часу вечера приезжаю. По выходным тоже дела. Но в общем, крепенький малыш. Вероника же медик, она знает, как закалять ребенка: плавание с двух месяцев, прогулки и все такое. А в этом году мы его в частный садик отдали, а Вероника вновь вышла на работу, возглавила нашу медицинскую «дочку». Она и врач и директор в одном лице.

– Она ведь не ради денег вернулась в бизнес?

– Разумеется. Я семью хорошо обеспечиваю.

– Ты счастлив с Вероникой? – спросила я и нарочито быстро заработала вилкой. Тонкие движения руки для меня еще были слегка затруднительны, но для постороннего глаза мои проблемы уже не были видны.

– Ты молодчина, полностью реабилитировалась, – заметил мои успехи Игорь, но не ответил на мой вопрос. – А помнишь, я тебя с ложечки кормил?

Ладно, не хочет говорить о себе, вернемся к разговору о галерее.

– Игорь, я благодарю за поддержку в вопросе с галереей, но буду тебе признательна, если твоя помощь ограничится только подбором помещения. Лучше побереги свои деньги для более расчетливых партнеров.

– О'кей! Дам поручение Дениске, пусть поработает по нашим установочным данным, в районе между Мариинкой и Поцелуевым мостом. Из дома выскочишь – и уже на работе! Идет? Да, маленькая просьба. Не будешь возражать, если в твоей галерее скромный уголок займет пункт по обслуживанию мобильных телефонов? Наш холдинг сейчас разворачивает сеть таких пунктов по городу, а в том районе у нас пока пробел. Дениска у нас мобилами как раз и занимается.

Возражений у меня не было. Я помнила, как почти десятилетие назад я, Татьяна, Шурик, Игорь раскручивали маленькую фирмочку по производству простеньких приборов из серии «Домашний доктор». Дело, начатое тогда, не заглохло. Потом Игорь пошел вверх, стал президентом большой компании, частью которой осталась маленькая, организованная им «дочка». Теперь Игорь возглавлял все предприятие, связанное с выпуском и эксплуатацией электронной и радиотехники, и не только медицинского назначения. Сын его Денис тоже получил свой надел в отцовском деле, и сейчас Игорь вспомнил об интересах сына. С моей стороны вполне естественно отплатить Игорю маленькой благодарностью за хлопоты, связанные с поиском помещения. Но в главном вопросе, определении стратегии галереи, нам с ним было не по пути. Я хотела тратить деньги на добрые дела, Игорь желал зарабатывать. Поэтому от дальнейшего сотрудничества я отказалась.

Наш разговор перекинулся на Ренату. Игорь, поддразнивая меня, заметил, что женщина она привлекательная, ножки на уровне. Я с укоризной покачала головой. Меня беспокоило другое: не пьянчужка ли она. Так лихо сегодня потягивала винцо. Я предполагала, что Рената талантливая художница, но сможет ли справиться с рутинными делами? Мы ведь ей не выставиться предложили в нашей галерее, а работать куратором. Все это вполне серьезным тоном я высказала Игорю. Тот стал серьезным и возразил, что просто сегодня неудачно вышло. Мы притащили вино, а сами почти к нему не притронулись, вот бедная девушка за всех и отдувалась. Затем он нахмурился еще больше и замолчал, будто решал, стоит ли говорить о Ренате дальше. И наконец, прямо-таки с отеческой болью во взгляде (куда испарился неисправимый донжуан?) сказал, мол, если у меня есть возможность помочь девушке, дать ей работу, я должна это сделать.

– Должна? Почему?

– Ей очень трудно. Я уж не говорю о полоумном отце, за которым она вынуждена ухаживать. У нее большое несчастье, особенно учитывая профессию: Рената слепа на один глаз, а зрение второго – малые проценты.

– Я и не заметила! А тебе сказал кто-нибудь? И как же она стала художницей?

Знакомые, которые ее рекомендовали, рассказали. Она очень талантливая. Закончила Муху 2, дипломированный художник. Но однажды, в компании, ей в глаз попала пробка от шампанского. Глазное яблоко вдребезги. Второй глаз тоже пострадал, они там внутри как-то связаны. Вот такая история. Я думаю, вы с Ренатой сможете помочь друг другу.

Я тоже теперь не сомневалась, что возьму Ренату в свою галерею. И даже вопрос, как она, почти слепая, будет оценивать картины, не смущал меня. Я могла бы просто помочь женщине деньгами, но знала, как порой щепетильны творческие люди, и от этой мысли сразу отказалась.

Разговор о Ренате как-то сгладил шероховатость первой встречи с Игорем. Проявление человеческой доброты всегда красиво, всегда восхищает. На миг я опять попала под обаяние Игоря, но тут же постаралась избавиться от наваждения. Тот, давний, любимый мною Игорь мягко и без обиды вернулся в отведенный ему мавзолей и почил мирным сном. А сидящий напротив Игорь Дмитриевич Князев, почти посторонний мужчина, деловой партнер, был обаятелен и мил, но уже не вызывал у меня никакого волнения. Любопытно, что даже стены ресторанчика, поначалу казавшиеся тревожно-бордовыми, при внимательном взгляде оказались розовато-сиреневыми.

Глава 2

Денис, как и все молодые бизнесмены, действовал оперативно. Вдвоем с Гальчиком они осмотрели несколько помещений, выставленных на продажу, и все отклонили. Дважды ездила на смотрины и я. Они не привередничали. Действительно, большинство сдающихся помещений находились в таких грязных, темных дворах, что ни о какой галерее и речи не могло быть. И вдруг нам повезло! В соседнем дворе, рядом с моим домом, обнаружился наполовину пустующий бывший детский садик. Прежде здание было на балансе какого-то заводика, но теперь заводик находился на грани банкротства и избавлялся от непрофильных учреждений. Быстрая продажа здания была на руку и руководителям предприятия, последние недели досиживающим в своих креслах, и мне. Правда, первый этаж сдавался в аренду какой-то организации и срок аренды заканчивался только через год, но второй этаж был свободен. Скромный типовой особнячок хрущевского периода не представлял ничего из себя привлекательного в архитектурном смысле, зато был чудесно расположен. Его окружал положенный по нормативу того времени небольшой скверик – и это в старом районе города! Неподалеку – оживленная Театральная площадь: Мариинка, Консерватория, Никольский морской собор. С другой стороны, на противоположном берегу Мойки, тихое место – дремлющий памятник архитектуры «Новая Голландия». Посетители смогут любоваться красивейшей аркой над каналом прямо из окна галереи. Арка эта подобна Триумфальной – своей широко известной сестре в Париже, хотя и уступает той в размерах. Так что лучшего места для художественной галереи не придумаешь. Кстати, здесь, на набережной Мойки, часто сидят художники с этюдником и пишут эту замечательную арку.

Я рассчитывала арендовать помещение, но этот особняк был выставлен на продажу. Стоимость его поглощала большую часть моего наследства, и я сомневалась, идти ли на такие безумные траты. Но Игорь и Денис хором заверили меня, что нынче в России недвижимость – лучшее вложение денег. В итоге двухэтажный панельный домик стал моей собственностью, а вскоре мы зарегистрировали и свой фонд – галерею «Поцелуев мост»,

Денис помогал мне во всех организационных делах. Я бы обивала пороги чиновников месяц, а он, с помощью моих денег, управился за неделю. Гальчик, по выданной мною доверенности, переоформила договор с арендаторами первого этажа до конца положенного срока. На данный момент нам был даже на руку дополнительный доход, поступающий от них. Пока нам будет достаточно второго этажа, а дальше посмотрим, как пойдет дело с галереей. Хлопоты по устройству галереи сдружили Гальчика и Дениса. И между ними возникло нечто большее, чем деловое партнерство. Они уже вместе наведались в элитный ночной клуб, в выходные побывали на заливе (еще продолжался купальный сезон) и уже планировали провести вместе отпуск. Гальчик призналась, что Денис предложил ей поехать в Испанию, разумеется за его счет.

Я радовалась за свою девочку. Ей все как-то не везло в личном плане, а уж пора вить свое гнездышко, не посвящать же всю жизнь заботам о посторонней даме. И все-таки легкое чувство грусти, которое возникает, когда взрослые дети уходят из дома, овладело мною. Я привязалась к Гальчику, как к дочке. Она и в доме, как дочка, основательно помогала мне. Хотя с моими средствами бытовые заботы не проблема. Мне уже порекомендовали женщину для помощи по дому. Она должна была приходить ко мне дважды в неделю убрать, помыть, постирать. Машину я могу водить и сама, мой «ровер» легок в управлении. В крайнем случае найму шофера. Но поскольку помещение для галереи мне подыскали рядом с домом, с этим пока повременю. Не так часто мне придется ездить. Я с легким сердцем отпустила Гальчика в отпуск.

***

На следующий день после отъезда Гальчика с Денисом в Испанию ко мне домой приехала Рената. Она только что вернулась из поездки в Германию и была полна впечатлений и планов. И хотя две ее концептуальные работы, представленные на тамошней выставке, прошли незамеченными, она не унывала. Теперь Рената знала, в каком направлении ей работать, а определенность для художника многого стоит. То, что увидела в Германии, она хотела отчасти воплотить в стенах нашей галереи. Сегодня мы обсуждали художественное оформление нашего островка современного искусства. Вскоре предстояло открытие выставочного зала. Рената добиралась ко мне из своего Шувалова полдня: автобус, метро, маршрутка – не ближний свет. Кроме того, она из-за плохого зрения перепутала номера маршрутки и заехала не туда. Однако в середине дня Рената наконец появилась у меня в квартире. Сразу вручила мне большой пакет – посылку из Германии от моей дочки. Я с жадностью стала ее расспрашивать о житье-бытье моей Женечки. К сожалению, встреча их была мимолетной, в аэропорту, и ничего существенного дочь не сообщила. По крайней мере, я успокоилась, что с моей девочкой все в порядке. Живет с мужем, воспитывает ребеночка.

Я потащила Ренату за стол и напоила крепким чаем, потом повела показывать все еще пустую квартиру. За эти дни появилась только новая кровать с красиво изогнутыми металлическими прутьями вместо спинок. Белые стены еще больше подчеркивали незаполненность пространства.

– В твоей квартире, Елена, не хватает цветовых акцентов. Стерильный евроремонт бездушен. Как ты можешь жить в таком скучном интерьере?

– Пока это только фон, Рената. Появится мебель, будут цветовые акценты. Я бы, наоборот, не смогла жить в пестроте.

– Ты живешь в застывшем тумане – слишком много белизны.

Я подумала, может, не квартира, а зрение Ренаты создает для нее впечатление тумана.

– Только не думай, что этот туман – следствие моего неполноценного зрения.

– Нет, Рената, я не думаю…

– Я, признаюсь, не вижу мелких деталей, например черт твоего лица, но цвет я чувствую. Он же имеет волновую природу, помнишь из школьного курса физики?

Я помнила не только из курса физики, но из истории собственной болезни. На пике ее я тоже ощущала цвет по его излучению, но теперь, после наступившего в здоровье улучшения, это мое второе зрение закрылось. Я верила, что Рената смотрит не только глазами.

– И все же, Лена, послушай меня. На белом фоне ты не получишь достаточной глубины объема, даже с помощью мебели. Я бы тебе посоветовала…

Рената с увлечением живописала вариант, на ее взгляд оптимальный: разноцветные панели на стенах, фальшокна в коридоре, синие потолки…

– Извини, Ренаточка. Твои фантазии интересны, но лучше мы воплотим их в галерее. Оформлять свою квартиру я предпочитаю сама. Поэтому я и поручила Гальчику отделать ее в нейтральных тонах, чтобы потом не стеснять себя в выборе мебели.

Рената пожала плечами. Затем, изучающе посмотрев на меня полуслепым глазом, попросила:

– Разреши, Лена, мне твое лицо пальцами посмотреть. Они более зрячи, чем мои глаза.

Я подошла ближе к своей новой приятельнице и сама приложила ее ладони к своим щекам. Странное чувство беспокойства охватило меня. С закрытыми глазами я ощущала движения пальцев Ренаты с волнением – щекочущие, чуть волнующие, слегка пугающие.

Рената отступила и присела на матрасик, по-прежнему лежащий на полу. Пока он исполнял роль гостевого диванчика. Я вспомнила Ренату на ее собственном тюфячке, расслабленную и пьяноватую. Сейчас она была напряжена.

– Мне жаль тебя, Лена. Из пяти подаренных тебе природой чувств ты, наверное, используешь лишь зрение и слух. Но ощущение пребывает в тебе в вечном покое. Я чувствовала, как ты напряглась, почти испугалась, когда я ощупывала тебя. Ты боишься прикосновений, хотя осязание – высшее чувство, дарованное людям.

Знаешь, когда у меня случилась беда со зрением, я думала, что жизнь для меня закончилась. Тем более для меня в моей профессии. Однако тебе известно, что Бетховен сочинял свою музыку, будучи глухим. Так и я, почти потеряв зрение, проникла в такие тайны натуры, о каких прежде и не помышляла. Правда, я теперь сосредоточилась на скульптуре, доверилась своему осязанию. Не обедняй себя, Леночка, почаще прикасайся к миру.

Я выслушала ее с легкой обидой за себя и свою жизнь. Обидно было слышать о своей ущербности. Да, у кого-то на высоте зрение, у других – слух, обоняние. Но превозносить физическое чувствование? Мне всегда казалось, что это качество – особенность примитивных личностей. Они видят лишь маленькую толику огромного мира, как слепые – слона в известной притче. Чем меньше осязаемого, материального в жизни человека, тем он духовнее. Чистая мысль – вот предел совершенства.

Рената продолжала говорить обо мне:

– Черты твоего лица кричат, что ты живешь в напряжении, не доверяешь миру. Крепко сжатые губы, напряженные ноздри, морщинка на переносице. Тебя что-то тревожит, беспокоит будущее?

– Вовсе нет. – Я присела на матрасик рядом с Ренатой. – Я живу сегодняшним днем. Завтра может и не быть.

Странное мировоззрение. При таком отношении к жизни человек должен сорваться с катушек, веселиться напропалую. Но за тобой я не замечаю легкомыслия. Что же для тебя значит: жить одним днем?

– Для меня это – жить, не жалея себя. Отдавать людям душу, ум, силы… – Я замолчала, смутившись высокопарности слов.

– Но эти браслетики, ожерелья на тебе, каждый раз новые – не слишком ли суетная забота для последнего дня?

Да, надо или помалкивать о своем взгляде на жизненные ценности, или быть откровенной до конца. Мое понимание мира пришло ко мне после жутких испытаний. Не захотелось скрывать от Ренаты свои обстоятельства.

Мы сидели с ней на полу, на матрасе, как на плотике в океане, – потерпевшие кораблекрушение одинокие женщины. Что страшнее: почти потерять зрение, как Рената, или заглянуть в темную бездну, как я? Преодолевая себя, я рассказала ей все. О том, что переболела энцефалитом, об осложнениях после него. Как падала на грудь моя голова и не подымались руки. Как в Англии мне сделали операцию, вернули свободу движений и укрепили мышцы шеи. Как теперь я вынуждена постоянно носить ожерелье. Также поведала и об Игоре. Призналась, что мы были вместе до моей болезни, но он оставил меня после трагедии.

– Вот почему между вами чувствовалось какое-то напряжение! Однако мне трудно поверить, что Игорь Дмитриевич способен на предательство. Может, обстоятельства вынудили его так поступить? Он мне кажется достойным человеком. И совсем не похож на чванливого бизнесмена. Между вами была любовь-дружба?

– Странное сочетание, правда? Но именно так я и охарактеризовала бы наши отношения.

– А твой последний муж, Олег Нечаев? Почему ты вышла за него, если любила Игоря?

– Олег был очень одинок, хотя и очень богат. Он помог мне с лечением и окружил заботой. Я казалась ему воплощением каких-то грез, связанных с его матерью.

– И в чем проявлялась его забота?

– Даже в мелочах. Олег сам ездил со мной по магазинам и покупал все платья, до которых я лишь дотрагивалась. Брал билеты в ложи лучших театров на все премьеры. Возил на курорты.

– И тебе не было скучно с ним?

– Он укрепил мою самооценку. Я вновь почувствовала себя привлекательной и почти здоровой. Представь, когда ты впервые надеваешь вечернее платье от модного кутюрье, а на тебя смотрит любящий мужчина… Ты бы устояла?

– А ты была с ним счастлива как женщина?

– Ты имеешь в виду интим? Тут и говорить не о чем. Олег не был гигантом, да и я после болезни растеряла пылкость. Я была спокойна и почти счастлива.

– Но ты же еще не старая!

– Не суди по внешнему виду, Рената. Иногда болезнь наделяет прозрачностью, делает человека моложавым. Возможно, это мой случай. Но хватит обо мне! Лучше, Ренаточка, приоткрой свои тайны. У тебя есть кто-нибудь?

Был одно время пожилой художник, но теперь состарился вконец, ему уже шестьдесят. И вспомнил о жене. Мы, правда, остались друзьями, однако каждый живет своей жизнью. Ты, наверное, слышала его имя – Филипп Шиманский. Я покачала головой.

– Правда, и мне сейчас не до амуров. Отец-инвалид на руках, сама на один глаз слепая.

И тут же другой, живой глаз Ренаты затуманился грустной поволокой. Но его сосед, стеклянный обманщик, был по-прежнему невозмутим и прозрачен. Я нашла в себе силы и впервые рассмотрела его: он казался дорогим изумрудом, по ошибке вставленным не на свое место. Будто Рената в своих художественных изысках и экспериментах не пощадила и себя. Я обняла молодую художницу и погладила по плечу.

– Не грусти. Все у нас будет хорошо. Развернемся с галереей, выставим твои скульптуры, привлечем других мастеров. Мы с тобой еще вкусим праздник жизни. Хватит горевать, пора работать. Идем в галерею!

***

Через четверть часа мы подходили к скверику перед нашей галереей. Ну и жара выдалась этим летом! Газон перед особнячком частью выгорел от солнца, а частью полысел от паркующихся авто. Сейчас здесь громоздился чуть побитый, грязно-бежевого цвета микроавтобус. Прежде такой мог быть на службе скорой помощи. Рядом с машиной размеренно махал метлой по песчаной дорожке субтильного сложения мужчина, облаченный в дворницкий ярко-оранжевый жилет, надетый на голое тело. Его ритмичные движения выглядели молодцеватым танцем под звучащую на улице громкую музыку радиоприемника, выставленного на подоконнике первого этажа. Обычно под такие песни солдаты маршируют на плацу. Везет мне нынче на меломанов! Дворник стоял к нам спиной и не замечал нас. Рената неожиданно дернула меня за рукав и потащила в другую сторону:

– О, я вижу, тут монумент, ну и махина! Сейчас посмотрим, что это за шедевр. – Рената ловко, как обезьянка, вскарабкалась на скульптуру и стала ощупывать ее детали.

Я разглядывала скульптуру с земли. Парная композиция: старик-производственник с большими, выпирающими над губой бронзовыми усами торжественно вручал рабочий молоток ученику-ремесленнику. Так сказать, символическая передача традиций. Правда, присутствие живой Ренаты, в обтягивающих джинсах и маечке, рядом с юношей изменяло замысел композиции. Получалось, что старый рабочий благословляет не юношу на труд, а чету новобрачных на счастливую жизнь. Только непонятно, почему молотком. Тут же вспомнились композиции актуального авангарда, виденные мною в лондонских музеях. Внедрение в мертвую материю живого артефакта дает непредсказуемый эффект.

Рената спрыгнула с постамента и подвела черту под исследованием, стараясь перекричать громкие куплеты марша:

– Скульптура сталинского соцреализма. Возможно, завод вывез ее со своей территории и установил здесь перед детским садом для назидания детишкам.

– Для малышей эта скульптура слишком угрюма. Она скорее пугает, чем радует.

– А кто арендует первый этаж?

– Какие-то нормалисты. Я ничего о них не знаю. Встречалась с директором лишь раз, когда окончательные бумаги на аренду с ними подписывала. Все предварительные переговоры Денис вел. А так больше не сталкивалась, хотя надо поближе познакомиться, соседи, как-никак.

– Какие нормалисты?

– Пока ничего не могу сказать кроме того, что написано при входе.

На двери висела фанерка с накорябанными вручную словами: «Добровольческое общество нормалистов».

– Сейчас мы у дворника разведаем обстановку, а потом пойдем знакомиться с шефом, – решила Рената и окликнула человека с метлой: – Милый друг, можно вас на минутку?

– И приглушите, пожалуйста, звук! – добавила я.

Дворник обернулся, метнулся к окну и выключил приемник. Затем, опираясь на метлу, застыл в неподвижности. Благословенная тишина воцарилась в скверике. Дворник глядел на нас выжидающе. Мы тоже разглядывали его. Прежде я не видела этого человека рядом с галереей. Либо он был в отпуске, либо недавно устроился к нормалистам. Выглядел дворник странно: чисто выбрит, на голой шее елозит черный галстук с серебристым клеймом чуть ниже узла. Присмотревшись, я разобрала в клейме очертания пузатенького самовара. Затейливый галстук весело перекликался с оранжевой жилеткой, распахнутой на впалом животе. По такому прикиду можно заподозрить, что он дурачок, но лицо… Нет, дворник не глупец. Изрытое рубцами от былых угрей, оно осветилось приветливой улыбкой. Пользуясь паузой, он отставил метлу, достал из кармана пачку «Беломора», зажигалку и, щелкнув ею, раскурил папиросу. Затем спросил:

– Чем могу помочь, девушки?

За девушку в нашей паре могла сойти лишь Рената, мне это обращение досталось за компанию, но оно не покоробило меня. Девушка – это забавно! Я отыграла пас мужчине, по виду моему ровеснику:

– Введите, молодой человек, нас в курс. Чем занимается расположенная на первом этаже организация?

– И нельзя ли отогнать подальше от входа этот фургон? – подхватила Рената.

– Сколько вопросов сразу! На первый вопрос отвечу честно – не знаю. Собирают собрания, о чем-то спорят, шумят, но я не вникал в смысл. Что же касается фургона, то держать его здесь постановило начальство. Да вы поговорите с директором. Он сейчас на месте.

– А как директора звать? – поинтересовалась Рената.

– Толик. То бишь Анатолий Иванович.

– А вас, дорогой? – Улыбка франтоватого дворника без рубахи, но в галстуке воодушевила Ренату. Она приосанилась, встряхнула гривой каштановых волос. Женское кокетство засверкало во всей красе!

– Меня? Матвей.

– А по отчеству? – Рената подошла ближе, чтобы лучше разглядеть мужчину.

– Николаевич.

Они были одного роста: стройная Рената и щуплый Матвей Николаевич. Но женщина при таких параметрах кажется высокой, а мужчина низкорослым.

Рената протянула ему руку:

– Рената.

– Меня тоже можете просто Матвеем звать, – уточнил дворник, обращаясь почему-то ко мне.

Я представилась по имени-отчеству.

***

Когда мы с Ренатой входили в помещение, нас подхлестнула в спину музыка – дворник на улице продолжал трудиться. Однако охранник на входе мирно почивал. Мы не стали его тревожить и прошли мимо. Я знала, куда идти. Помещение выглядело казенно, словно какая-нибудь инспекция, но везде довольно чисто. Кабинет директора размещался за новенькими перегородками. На двери висела табличка: «Директор. Анатолий Иванович Коровец».

Это была моя вторая встреча с директором. В первый раз я толком не успела рассмотреть его, тогда Денис торопил нас поскорее подписать документы. Директор, по сути мальчишка, старался придать себе солидности. Несмотря на жару, Толик облачился в строгий, мешковато сидящий на нем костюм, галстук (на нем тоже был изображен маленький серебристый самоварчик). Тут же я догадалась, что вряд ли это совпадение – скорее фирменный знак. При нашем появлении директор чуть привстал с кресла. Я напомнила директору свое имя-отчество, представила Ренату и сказала, что мы хотели бы обсудить с ним некоторые вопросы.

– Я тоже. Я в курсе, что скоро у вас откроется выставка. Надеюсь, обнаженных безобразий выставлять не будете? – высокомерно заявил Толик-Анатолий Иванович. В день перезаключения с ним аренды он держался скромнее.

– По-вашему, Венера Милосская – это безобразие? – вспылила Рената.

– Не передергивайте. Вы поняли, что я имею в виду. Разумеется, я не против божественной красоты античности, я категорически возражаю против пошлости нынешних малевал.

Я тронула Ренату за руку, чтобы остановить разгорающийся спор. Хотя никаких прав диктовать свои условия Коровцу у нас не было, входить в конфронтацию с ним не имело смысла. Я миролюбиво пояснила:

– У нас все будет вполне благопристойно, уверяю вас, Анатолий Иванович. А позвольте узнать, чем занимается ваше добровольное общество?

– Не добровольное, а добровольческое, – поправил он. – Наше общество борется за нормальное существование: скромный быт, правильное искусство, духовность и образованность. Мы проводим разные мероприятия в этом ключе: собрания, занятия по интересам, распространяем среди населения соответствующие брошюры. Дух торгашества и разнузданности нам чужд.

– Ну, тогда, я полагаю, мы найдем общий язык. Мы тоже преследуем благотворительные и просветительские цели, – заключила я, вставая.

– Скажите, а нельзя переставить вашу машину подальше от здания? – всколыхнулась Рената. – Мы хотим как можно скорее обустроить часть территории, примыкающей к нашей галерее, а места совсем нет. С одной стороны эта нелепая скульптура, с другой – автобус.

– Почему же нелепая? Очень правильная скульптура, воспитывает массы в духе рабочих традиций. О машине я дам распоряжение, ее отгонят подальше. Но проект вашего благоустройства прошу представить мне на рассмотрение.

Мы с Ренатой чуть не прыснули от такого нелепого чванства юного директора, но промолчали. Затем вежливо попрощались и двинули к лестнице, ведущей на наш второй этаж. Я уже раскаивалась, что послушалась Игоря и в целях экономии средств продлила нормалистам аренду. Если они и дальше будут так выпендриваться, придется им искать другое помещение. Однако, пока их пребывание в моем особняке вполне законно, следовало подумать, как указать им на место.

***

Второй этаж имел плачевный вид. Выехавшие арендаторы, явные временщики, не постарались даже для себя. Нормалисты худо-бедно поддерживали свое помещение в приличном виде, но здесь стены и потолки были в ужасном состоянии. Ремонта не было, думаю, со времен нахождения здесь детского садика. Выехавшие неряхи даже не убрали за собой мусор. Какие-то бланки, квитанции, разнесенные сквозняком, шуршали по полу. Облупившаяся роспись на стенах, по мотивам детских сказок, напоминала о лучших временах, когда здесь играли дети.

– Может, так и оставим картинки? – обратилась я к Ренате.

– А что? – серьезно ответила она.– Если отгородим часть торцовой стены для детского кружка, можно оставить в одном уголке сказочные мотивы. Но подновить, конечно, придется. Пригласим моего старичка, Филиппа. Он подсобит.

Детскую комнату, как мы окрестили планируемый закуток, мы решили совместить с маленькой читалкой. Поставим стенд с художественными изданиями, в центр – круглый стол. За ним и дети могут заниматься, и посетители листать журналы. Потом мы осмотрели подсобные помещения. Тесноваты, но в них можно разместить фонды наших выставок и подготовительный реквизит – подрамники, холсты, деревянные рейки и прочую дребедень. Наконец, мы вышли на веранду и обомлели от обилия солнечного света. Даже Рената зажмурилась от яркого светила.

– А что же мы здесь устроим? – задумчиво проговорила я, любуясь аркой «Новой Голландии» над рекой, видной с этого места. В таком красивом освещении она впервые предстала передо мной.

– Как бы мне хотелось иметь здесь мастерскую! – мечтательно протянула Рената.

– Это можно устроить. Только на веранде не всегда будет так солнечно и тепло. Зимой, пожалуй, мороз, как на улице. Разве что от ветра защита. Думаю, раньше ясельную группу выгуливали.

– Про зиму я не говорю, – поскучнела Рената. – Зимой я должна быть при отце постоянно, печь надо топить каждый день. Но летом и осенью я могу его временами оставлять на соседок. У нас очень сердобольные старушки в округе живут, правда, их мало осталось.

***

Мы обошли с Ренатой все помещения, обговорили детали проекта переустройства и затем расстались. Художница поехала к себе в Шувалово, а я отправилась к своему дому, расположенному в соседнем дворе. Когда я подходила к подъезду, услышала за собой чьи-то шаги. Вначале не обратила на них внимания: был ранний вечер, люди возвращались с работы, мало ли кто идет следом. И на улице светло как днем! Но, когда человек вошел в подъезд за мной по пятам, я ускорила шаг. Я заставила себя не оглядываться, но забеспокоилась. Лифт, на мое счастье, стоял на первом этаже. Я вбежала в него и спешно нажала кнопку подъема, но нога преследователя не дала сомкнуться дверцам. Они разбежались вновь. Я зажмурилась от страха.

– Подождите, пожалуйста, куда же вы так торопитесь? – прозвучал уже знакомый мужской голос.

Я разлепила глаза и узнала дворника из общества нормалистов, с которым разговаривала сегодня утром.

– Зачем вы преследуете меня? – спросила я, взяв себя в руки.

– Преследую? – удивленно переспросил он. – Я иду домой. Я живу на пятом этаже. А вы новая жилица с верхнего этажа?

– Как вы догадались?

– Не надо быть детективом, чтобы понять это. Когда два месяца над твоей головой стучат молотки и поют дрели, ясно, что новые жильцы въезжают.

Замечание Матвея показалось мне скрытым упреком в нарушении тишины, и я тут же вспомнила о музыке, доносящейся из его квартиры. Правда, после замечания, сделанного мною в первое мое утро пребывания здесь, он больше не включал ее в такую рань, однако в другие часы, выходя на балкон, я слышала ее.

– А я, благодаря вам, выучила наизусть весь репертуар Жанны Бичевской и вспомнила забытые мелодии прошлых лет.

Мой попутчик пожал плечами. Сейчас он выглядел совершенно нормально – ни яркого жилета, ни дурацкого галстука на голой шее. Обычная трикотажная футболка с короткими рукавами, заправленная в джинсы. Старенький лифт дополз до пятого этажа, и мой сосед снизу, молча кивнув, покинул его. Я поднялась еще на один этаж.

Что ж, теперь я хотя бы знаю имя меломана.

Перед сном я включила компьютер и проверила электронную почту. Моя дочь, Женечка, спрашивала, дошла ли до меня посылка, переданная мне из Германии с Ренатой. Я отбила подтверждение и только сейчас развернула пакет, привезенный мне Ренатой. Дочка передала набор дорогой косметики, для меня – не слишком ценный подарок. Но так обычно и бывает: люди дарят то, что им самим нравится. Однако внимание всегда дорого.

Глава 3

Гальчик и Денис вернулись из Испании, восхищенные страной и друг другом. Особенно окрыленной чувствовала себя Гальчик. По ее рассказам выходило, что она пользовалась на курорте потрясающим успехом: на пляже мужчины буквально ее расстреливали взглядами, а вечерами, в ресторане, не было отбоя от желающих потанцевать с ней. Денис слегка ревновал Гальчика, что подтверждало его любовь к девушке. Поэтому следующим, закономерным шагом в их жизни стало представление Гальчика матери Дениса.

Я знаю его мать Ольгу, первую жену Игоря, с институтских времен. Со слезами на глазах я гуляла на их студенческой свадьбе. Тогда я потеряла моего любимого в первый раз – наши пути-дорожки разбежались надолго. Встретились мы через много лет. У каждого была своя семья, почти взрослые дети – не было лишь счастья. И нас неодолимо потянуло друг к другу. Мы решились выстроить свою жизнь заново. Соединили свои судьбы, как думалось, навсегда. И с того времени я стала для его первой жены врагом номер один. У меня тоже не было оснований любить Ольгу.

Какой она стала сейчас? Ольга, как и Игорь, старше меня. Значит, ей к полтиннику близится. Наверное, еще больше растолстела, поскольку и в молодые годы была изрядной пышкой. Уже тогда Ольга имела властный характер. По сути, она женила на себе Игоря и все время пыталась держать мужа под каблуком. Вряд ли она стала более уступчивой. Наверное, теперь все окружение под себя подмяла. Хотя кого подминать? Живет одна. Насколько я знаю, заново свою семейную жизнь не устроила. Сын, став взрослым, отделился – у Дениса свое жилье.

Я вновь мысленно перенеслась в далекие годы. Какой водопад ненависти Ольга обрушила на меня, когда Игорь от нее ушел. Татьяна даже говорила, что это она навела на меня порчу. Я не отбивала Игоря. Я появилась в его жизни, когда разлад в их семье стал необратим. Игорь страдал в тисках нелюбимой жены и уже не раз вырывался на сторону. Трудно жить с человеком, если он не понимает тебя. У нас с ним все было иначе – любовь, взаимопонимание, уважение друг к другу.

Ольга возненавидела меня, но теперь нам с ней делить нечего и некого. Игорь уже несколько лет живет с третьей женой Вероникой (я была у него второй). Татьяна как-то говорила, что теперь у Ольги новая головная боль. Ей невыносима мысль, что у Игоря родился еще один ребенок. Маленький Артемка – конкурент Денису и в смысле отцовской любви, и в материальном отношении. Ведь Игорь нынче богатый человек.

***

Хотя вражда Ольги ко мне сейчас ничем не подпитывалась, я не сомневалась, что она не исчезла бесследно. Когда Гальчик сообщила о предстоящем визите к матери Дениса, я испугалась, что девочка ненароком упомянет мое имя и это повредит ей. Я предупредила свою воспитанницу. Однако умненькая Гальчик, зная предысторию наших отношений с Игорем, и сама не собиралась говорить обо мне, и Денису запретила откровенничать с мамой. Так что первая встреча девушки с Ольгой прошла почти безоблачно. Ольга приготовила богатый стол, накормила детей до отвала, потом стала выспрашивать Гальчика о родителях.

Девушка и к этому подготовилась. Сказала, что родители живут в Москве, они коммерсанты. О себе сообщила, что работает топ-менеджером по связям с общественностью в художественной галерее, что абсолютная правда. Я эту должность по ее просьбе ей в трудовую книжку вписала. На вопрос Ольги, как девочка смотрит на обязанности жены и матери, Гальчик поспешно ответила, что ставит их на первое место. Если муж потребует, она бросит работу и будет сидеть дома. Представляю лучезарно-смущенную девушку – ее главный козырь в разговорах с нужными людьми. Но Ольге ответ не понравился. Она сказала, что женщина должна везде успевать. Дальше последовал пространный рассказ о своей жизни. Как она воспитывала Дениса, совмещая материнские обязанности с работой инженера в НИИ, как активно участвовала в общественной работе, выбиралась на должности в профсоюзе. «Не дело это, – заключила Ольга, – на шее у мужа сидеть». Гальчик тотчас дала задний ход. Сказала, что не собирается оставлять работу. Сейчас многие молодые мамы сами работают, а ребенка оставляют на няню. И снова Ольга оказалась недовольна. Сказала, что маленького ребенка нельзя на чужих людей оставлять. Одним словом, она совсем запутала Гальчика своими противоречивыми взглядами. И Гальчик замолчала. Денис же молчал все время обеда. Но Ольга снова взяла нить разговора в свои руки, поинтересовалась, какое у Гальчика образование. И тут моя девочка снова слукавила, ответила, что высшее педагогическое. В общем, первый раунд между вероятной свекровью и предполагаемой невесткой закончился вничью. Я посоветовала Гальчику бывать у Ольги пореже, тогда все будет в порядке.

***

У Гальчика и времени лишнего не было на пустые визиты. После отпуска она с головой окунулась в "дела галереи. Приглашенная ею строительная бригада работала с утра до ночи, а Гальчик контролировала, как идет ремонт. Рената тоже часто приезжала и помогала советами.

Она также отвечала за оформление ландшафта перед входом в галерею. Предполагалось, что главным акцентом здесь станет ее глубокомысленная композиция из стульев. Поскольку дерево боится сырости, над скульптурой решили соорудить небольшой навес, что-то вроде склепа. Так что и на улице трудились рабочие. Денис, не одобрявший это нагромождение стульев, считал, однако, что они будут привлекать посетителей в галерею и способствовать прибыли. Вообще, он постоянно консультировал Гальчика в вопросах бизнеса. С особой заинтересованностью Денис следил за отделкой маленького уголка в зале, где предстояло открыть его пункт по продаже и регистрации мобильных телефонов. Пункт представлял собой маленький прилавок с витринами для образцов трубок и крошечное место для продавца.

Наличие этого пункта в галерее давало еще один существенный плюс – охрану: мобильные телефоны – товар не дешевый. Поначалу я легкомысленно отнеслась к этому вопросу. Думала, пока в галерее нет ценных картин, то и охранять нечего. Однако ночью, вслед за доставкой материалов для ремонта, замок на помещении галереи был взломан, а строительные товары украдены. Я понесла первый заметный ущерб и получила первый урок ведения собственного бизнеса.

Заинтересованность в охране помещений проявили все, даже нормалисты. Оказывается, прежде у них был лишь старик вахтер, пропускавший всех подряд. Я сама могла убедиться в его беспечности. И дважды нормалисты подвергались взлому. Хотя грабить, честно говоря, у них было нечего – телефон с факсом, старенький компьютер в кабинете директора да десятка два разномастных стульев, выставленных в зале для проведения собраний. Хотя нормалисты и приняли наше предложение о совместной охране объекта, тратиться на благоустройство не желали. Но они, по словам директора, были «готовы покрыть свой пай трудовым участием». Он обещал, что поручит своему вахтеру наблюдать за всем зданием, если на посту будет телевизор наружного наблюдения. Коровец также рекомендовал нам использовать Матвея для проводки сигнализации в нашем здании. Уверял, что тот справится. Видимо, метла – не единственный инструмент, с которым мог управляться его работник.

***

Вскоре Матвей появился на нашем этаже, в галерее. Я наблюдала, как он, встав на стремянку, тянет вдоль карниза провод. Мимоходом я кое-что ему присоветовала, ведь прежде работала инженером по электросвязи. И знала, как лучше сделать разветвление, где установить датчики. Но Матвей делал вид, будто не слышит. Он работал молча, почти не выпуская папиросы изо рта. Курил дешевый, но крепкий и вонючий «Беломор», однако кисловатый дым уходил в настежь открытые окна и мне не мешал.

Я наблюдала за его работой не только потому, что озаботилась ее качеством. Было нечто особенное в этом сдержанном, немногословном мужчине, что привлекало мое внимание. Разумеется, не внешний вид. Непременный черный галстук с серебристым самоварчиком, болтавшийся над вырезом футболки, придавал облику Матвея комичность, но он не замечал этого. Какая-то внутренняя отстраненность в отношении к внешнему миру угадывалась в его взглядах и движениях.

Мои попытки разговорить Матвея все же увенчались успехом! Постепенно я вовлекла его в беседу. На мой вопрос, где он обучался ремеслу монтера, Матвей ответил, что служил телефонистом в армии. В свою очередь поинтересовался, где училась я. Видимо, ему показалась странной техническая эрудиция хозяйки галереи.

– В электротехническом институте.

– То-то, смотрю, вы кое-что кумекаете в этом деле.

У меня зарделись щеки.

Однако он тут же заметил, что считает для женщин все эти электрические профессии мало подходящими. Разговор о предназначении женщины естественным образом перекинулся на политику. В Петербурге как раз готовились к выборам нового губернатора. В качестве кандидата власти выдвинули высокопоставленную женщину из министерских кругов. Мне ее имя ни о чем не говорило, ведь я отсутствовала в стране в годы, на которые пришелся пик ее карьеры. А Матвей не одобрял все. И то, что это выборы без выбора, и то, что она – особа женского пола. Ему импонировал другой кандидат, бросивший лозунг «Губернатор – мужская работа». Тут я не выдержала, возмутилась. Я сама услышала, как резко зазвенел мой голос. Такое пренебрежение к женщине показалось мне неприличным. И кто бы говорил – простой дворник-монтажник! Матвей оставался спокойным. Видно, имел твердые взгляды на этот счет. Он добавил, что испокон веку существует разделение обязанностей между полами. Женщина – хранительница семейного очага, мужчина – добытчик и защитник ее. К этому моменту Матвей закончил разводку схемы и включил рубильник. Где-то был обрыв, и схема не прозванивалась.

Матвей присел на ступеньку стремянки и снова закурил. Неудача как бы не трогала его: он сделал так, как указано в схеме, остальное его не касается. Он предложил мне отыскать в схеме ошибку. Я развернула чертеж и уткнулась в него.

Оказывается, знания не выветрились, а лишь заснули в моей памяти. Я не обращалась к электрическим схемам сто лет, но сейчас во мне ожил не только инженерный опыт, но и чувства. Ведь основы электричества преподал мне когда-то Игорь Князев, в то время преподаватель-стажер школы, где я училась. Кто-то встрепенется от аромата цветка, другой оживет от знакомой мелодии, я воскресла от электрической схемы! Будто невидимая рука щелкнула тумблером и включила девичье томление в моей груди – его я испытывала на уроках электротехники. И разом обстановка вокруг меня стала иной.

Монтер превратился в мужчину. Заметил ли он перемену во мне? Матвей пригасил папиросу о кончик отвертки и спросил, нашла ли я ошибку. Я поднесла ему схему и указала на место, которое следовало проверить. Наши лица сблизились. Я хорошо видела чуть желтоватые белки его прищуренных глаз, рубцы от былых угрей, довольно-таки мясистые губы и слегка раздувающиеся ноздри, из которых струилось облако табачного духа. И тут я поняла, что у Матвея, под маской внешней бесстрастности, тоже скрыто напряжение – рука его, держащая сигарету, слегка подрагивает. Кем он себя чувствовал: жертвой или охотником, было непонятно. Мы взглянули друг другу в глаза. Молчаливое признание в одиночестве вырвалось из нас одновременно. Я испугалась, потому что за последние годы отвыкла быть просто женщиной.

Поспешно отведя взгляд, я отодвинулась от Матвея. Мне стало стыдно за свой искренний порыв. Придав голосу твердость, я повторила свое соображение относительно сбоя в схеме. В глазах Матвея мелькнуло недоумение, он решил, что ошибся на мой счет.

Он снова залез по стремянке к потолку, где соединялись в узел провода, и перекинул контакты. Цепь заработала. Моя догадка оказалась правильной.

– А вы говорите, что губернатор – не женская работа!– Между нами вновь установилась безопасная дистанция, и я смогла выразить торжество в своей технической правоте. – Женщины могут все!

– Не всякая женщина, – продолжал он отстаивать свое мнение. – Вообще-то я и сам бы справился, но решил вас испытать. Я не слишком доверяю женским дипломам.

Я сделала вид, что поверила.

– Конечно, Матвей, вы бы разобрались в этой схеме. Если бы захотели. Пойдемте попьем чаю у меня в кабинете.

– С удовольствием.

Но едва мы приблизились к кабинету, как собственной персоной в зале возник Толик Коровец:

– Матвей, долго вы будете здесь возиться?! Сейчас же спускайтесь на первый этаж, у меня для вас срочная работа!

Матвей виновато развел руками и, забрав инструменты, покинул галерею.

***

Я вышла на веранду и плюхнулась на тюфячок, привезенный Ренатой из своей загородной мастерской. Что произошло со мной несколько минут назад? Почему запульсировала кровь в висках? Отчего перебоями зашлось сердце? И что отпугнуло меня? Я уткнулась лицом в ладони, пытаясь отгородиться от этих вопросов.

Затем подошла к мольберту (его притащил в мастерскую друг Ренаты, вдохновленный видом из окон), прикрепила чистый лист бумаги и задумалась. Хотя я давно смирилась с тем, что настоящий художник из меня не получится, творчество давало выход моему беспокойству. Разводы водянистой акварели ложились на лист полупрозрачными слоями и целебным бальзамом изливались на душу. Полукруглая арка «Новой Голландии» над каналом позировала мне.

Глава 4

Торжественное открытие галереи наметили на первое сентября. Уже все было вымыто и вычищено после ремонта. Оставалось украсить интерьер. Серьезную экспозицию мы собирались сделать позднее, а пока отдельными штрихами попытались скрыть пустоту зала. Бывший любовник Ренаты, а сейчас просто друг Филипп Шиманский вывесил несколько эскизов, выполненных в карандаше. Дома и каналы на этих набросках выглядели странно вывернутыми и перекрученными, но Петербург был узнаваем.

По углам мы расставили простые ящики, обив их фольгой, – подставки для работ Ренаты из корней дерева и другого подручного материала. На первый взгляд участие художника в них незаметно, кажется, что постаралась сама природа. На самом деле только чуткий слух творца позволяет услышать голос Буратино в полене. Особенно забавен сидящий на задних лапах волчонок, извлеченный Ренатой из обычной суповой кости. Кость была тщательно проварена в соде и отливала приятной желтизной, будто слоновая. Помимо очаровательных фигурок были здесь и спорные работы: стилизованные руки, уши, носы, позвоночники. Ценители авангарда отзывались о них с восторгом, но я не могла постигнуть смысла.

Завершая оформление и придавая залу нарядный вид, с потолка свисали гроздья надувных шаров. Служебные комнаты мы отделать не успели, только навели там приемлемую чистоту.

Первый блин всегда комом. Общество собралось разношерстное, так что сборище протекало сумбурно. Сбились в кучку бородачи-художники, приглашенные Ренатой. По-хозяйски непринужденно держались крепкого вида молодые бизнесмены – партнеры Дениса по бизнесу. Пренебрежительно фланировали по залу приглашенные на открытие галереи соседи-нормалисты. Толик Коровец, Матвей и старик вахтер из их шараги были одеты в одинаковые, нескладно сидящие на них костюмы, как всегда, при галстуках с нарисованными самоварчиками. Изредка руководитель нормалистов высказывал скептические замечания о выставке, вахтер угодливо кивал, а Матвей невозмутимо пускал кольца табачного дыма. Я чувствовала себя чужой на собственном празднике.

Мое настроение мгновенно улучшилось, когда среди гостей появились мои старые друзья. Семья Святенко пришла в полном составе: мой брат Шурик, Татьяна и их сын-школьник. Приехал и Игорь, причем без Вероники, хотя я приглашала их вдвоем. Мои отношения с Вероникой в корне отличались от тех, что были когда-то с Ольгой. С первой женой Игоря, Ольгой, мы стали заклятыми врагами, а с третьей, Вероникой, – подругами. Те, кто знал о перипетиях моей жизни, удивлялись, как интеллигентно в свое время мы выстроили наш быт и отношения. У нас было нечто вроде шведской семьи – мы жили втроем. Правда, спальня у меня имелась своя, а у Игоря с Вероникой другая, но обедали мы за общим столом. Другое дело, что такая жизнь стала для меня скоро невыносимой, ведь тогда я еще любила Игоря.

Как бы то ни было, теперь я бы с удовольствием встретилась с Вероникой, пообщалась. Однако Вероника прийти не смогла. Накануне заболел малыш, и она осталась дома.

Гостям предложили фуршет. Всю еду выставили в зале на большом круглом столе, выдвинутом из читалки. Официанты, приглашенные для обслуживания вечера, едва успевали метать на стол тарелки с бутербродами (икра, семга, колбаса, сыр) и уносить пустую посуду. Напитки гости наливали себе сами в баре, устроенном на пока еще пустующем прилавке для продажи мобильных телефонов. Разнообразие горячительного было потрясающим, и молодежь налегала на спиртное. Но в нашей компании – все мы давно вышли из юношеского возраста – пили мало. Брат Шурик после женитьбы на Татьяне как-то естественно отошел от былого увлечения, мы с Татьяной тоже равнодушны к спиртному. Мы уединились втроем в читалке (стеллажи для книг еще пустовали) – кельнер привез нам на сервировочном столике всего понемногу, а также кофе и пирожные.

Говорили о жизни. Абсолютно полысевший Шурик был полон энтузиазма и фонтанировал идеями. Предлагал создать аппаратуру для художественных голограмм. Я заметила, что видеоарт популярнее. Шурик подхватил новую тему, но Татьяна перебила мужа, мол, пора опуститься на землю, подумать о внедрении их аппаратов. Шурик сник, буркнул, что она льет воду на мельницу Дениса, нового начальничка и наследника Игоря. А Денис – экономист, у него все переведено на рубли. Мне стало жаль брата: я так соскучилась по его фантазиям! Попыталась перевести беседу на другие рельсы.

Затем Татьяна высыпала свои жалобы на Веронику, свою непосредственную начальницу – Вероника заправляла медициной в фирме. Мол, требует полного подчинения – никакой самодеятельности, лишь продемонстрировать прибор клиенту, рассказать о его преимуществах. Но Татьяна верила во что угодно, только не в медицину. И вопреки запрету Вероники продолжала корректировать энергетику больных, сводить порчу, снимать заклятия. Вот и сейчас она со страстью внушала мне:

– Любая болезнь – это что? Отзвуки кармических нарывов!

– Нарывов?

– Узлов, нерешенных проблем, назови как хочешь. Никакие врачи с ними не совладают.

– Зачем же ты водила Пашку к врачам, когда он по ночам мочился? – напомнил Татьяне супруг.

– Ну да. Ребенок страдал энурезом, и я показала его медикам. Но прежде я вскрыла кармический нарыв, унаследованный Павликом от деда. Ваш с Леночкой покойный отец был причиной болезни ребенка.

– И чем же виноват наш отец? – обиделся Шурик.

– И ты еще спрашиваешь? Жил с твоей матерью, от другой женщины нажил дочку, нашу Леночку. С него как с гуся вода, а Павлик страдает.

– Любопытно! – Я придвинулась к Татьяне. – А мои беды тоже от отца? Или грехи матери отозвались?

Татьяна не успела выдать новую версию – в комнату ввалился Игорь:

– Вот вы где спрятались! О каких грехах речь?

– Мы говорим о причинно-следственных связях, называемых в народе кармой, – отрапортовал Шурик.

– Да, – кивнула Татьяна, – все делается по высшему закону. Все люди одной веревочкой связаны. Взять хоть эту галерею. Думаешь, Лена, все так просто? Захотела и устроила ее по своему хотению?

– Разумеется, нет. Только благодаря деньгам Олега Нечаева…

– А он откуда их взял? Раскручивал бразильские сериалы на телевидении и попутно лепил их книжных двойников. То есть брал у народа деньги, на культуру предназначенные. В общем, круговорот денег в природе. Только та культура была низкопробная, а эта галерея людей с настоящим искусством знакомит.

Шурик первый не выдержал сумбурной лекции жены, встал и вышел из комнаты. Но тотчас вернулся с новой бутылкой шампанского:

– Лучше выпейте, не спорьте из-за ерунды.

Мы взяли бокалы, пока играющие пузырьки окончательно не растаяли в шипучем напитке. Игорь включился в разговор:

– Все эти рассуждения о карме ерунда. Проблемы надо решать, а хорошим обстоятельствам радоваться.

– Как, Игорь, тебе галерея?

– Славненько получилось. Ты, Елка, хорошим организатором оказалась.

– Это не я. Спасибо молодым, Гальчику с Денисом. Кстати, ты в курсе их отношений?

– Да, и вполне одобряю. Гальчик – милая девчушка, и деловая в то же время. Буду рад, если она станет женой Дениса. А как моя протеже Рената?

– Кто-то меня звал? – В дверях читалки появилась Рената.

Сегодня Рената выглядела обворожительно. В коротком, воздушном, как у балерины, розовом платье. Вокруг шеи Ренаты вздымался вверх и топорщился лепестками затейливый воротник. Лепестки скрадывали довольно глубокое декольте, но привлекали всеобщее внимание. Попутно отвлекали внимание от неподвижного правого глаза художницы. Я не знала, то ли платье – дань моде, то ли– фантазиям художницы Тщательно уложенные волосы Ренаты тонули в этом стилизованном цветке.

– Входи, входи, Ренаточка – воскликнул. Игорь. – Я только что говорил, какая получилась отличная галерея. И ты сегодня – краса вица, и твои картины на стенах великолепны.

– Это картины Филиппа Шиманского. А вот фигурки из корней дерева – моих рук дело!

– Фигурки – чудо! И реалистичны, и фантастичны одновременно. Как этот стиль называется?

Разве в стилях дело, Игорь Дмитриевич? Вам нравится, и это главное. И спасибо вам, что пригласили меня работать в галерею. И Лене большое спасибо.

– Благодарить меня не за что, Ренаточка. Ты сама – подарок для галереи. Я рад, что вы с Леночкой нашли общий язык.

– Игорь Дмитриевич, пригласите меня танцевать!

– С удовольствием, Ренаточка. Только тебе придется меня учить, я эти современные танцы совсем не знаю. – И, обернувшись ко мне, добавил: – А ты, Елка, готовься к выходу, следующий танец танцуем с тобой. Потопчемся по старинке.

Дверь читалки осталась открытой, и я с улыбкой наблюдала, как Игорь тщательно подделывается под новомодные скачки Ренаты. От старания даже растрепалась его седая шевелюра, а одна прядь встала торчком, как ухо карнавального зайца. Отбыв номер с Ренатой, он вернулся в читалку. Когда заиграла более спокойная музыка, пригласил меня.

С Игорем я танцевала, прикрыв глаза, бездумно наслаждаясь забытым запахом когда-то любимого мужчины. И музыка была под стать. Человек в уголке, заправлявший музыкальными колонками, явно принадлежал нашему поколению. Звучали мелодии давней давности. Игорь, прислушиваясь к музыке, заметил:

– Любопытно, как в жизни все по кругу идет. Сейчас в моде ретро. Сделают аранжировку старой мелодии и снова подают к столу, точнее, к нашим ушам. Звучит недурно.

– Вот как? – удивилась я. – А мне казалось, это старую музыку гоняют.

– Старую музыку не очень-то погоняешь. Она на пластинках записана, а эта на лазерном диске.

Я, разумеется, знала, что сейчас в ходу лазерные проигрыватели, но все эти нюансы про аранжировки для меня стали откровением.

– А ты не отстаешь от музыкальных новинок! – заметила я.

– Просто это рядом с моими профессиональными интересами: электроника, мобильники, мелодичные звоночки.

– Тогда понятно.

Отличие новых записей от прежних все же имелось. Хотя диск крутился едва ли не полчаса и песни звучали разные, но запись казалась одним нескончаемым попурри, фоном которому шел бодрящий ритм. Да песни были те же, да не те.

– Елка, сегодня ты напоминаешь царицу Клеопатру. Золотой ободок тебе идет еще больше, чем серебряный. Придает чертовскую сексуальность. Признайся, притворщица, что необходимость в нем – отговорка! К тому же я и на шее других женщин вижу подобные ожерелья. Не удивлюсь, если именно ты породила эту моду.

– Ты прав, как всегда, Игорь.

– Нет, действительно. Я чувствую себя рядом с тобой помолодевшим, а с Ренаточкой – стариком. Обычно бывает наоборот. Молодые женщины воодушевляют мужчин, а ровесницы расстраивают.

– Ты моложе меня на…

– Ладно, не будем препираться, Елка. Давай на один вечер представим, что все у нас с тобой еще впереди. Так же интересней, не правда ли?

Как бы мне хотелось вернуть это чувство радостного предвосхищения! Увы, я топталась здесь и сейчас. Я рассеянно обводила взглядом галерею. В какой-то момент в поле моего зрения попал Матвей. Оказывается, именно он возился у колонок проигрывателя. Что за тип! Даже в суете праздника держится особняком. Вспомнились старые фильмы, где подростки, не умеющие танцевать, крутили ручку патефона. На секунду мне стало жаль неприкаянного Матвея. Зато его шеф, предводитель нормалистов Толик Коровец, не терялся. Он увел Гальчика у Дениса и сейчас лихо вертел ее, придерживая за талию, в изысканных па. Обычно так танцуют те, кто окончил школу бальных танцев. Неужели такие еще существуют? Его обычно хмурое лицо сейчас оживилось и стало обычной румяной физиономией подвыпившего молодого человека. Гальчик тоже была оживленна, однако вид ее вызывал улыбку. Длинное, до пят, платье, в которое она облачилась, сменив привычные джинсы, путалось у нее под ногами. Тем не менее струящийся с плеч до пола фиолетовый шелк придавал ей женственности. Было заметно, что искусному в танцах партнеру приятно кружить девушку. Однако Денис ревниво наблюдал за своей собственностью, коею считал Гальчика. Уже на следующий танец он вернул ее в свои объятия.

Снова заиграла быстрая музыка, и мы с Игорем вышли на улицу передохнуть и подышать свежим воздухом. Чуть позади нас остановился крепкий мужик – охранник Игоря. Но он деликатно не мешал нам. Игорь был в одной рубашке, я в легком платье, но возвращаться за плащами-куртками нам не захотелось. Нам было жарко от шампанского и танцев, да и погода в этот сентябрьский вечер стояла по-летнему мягкая. Мы прошли немного и остановились под навесом у композиции «Стулья». Заметили, насколько эффектнее она смотрится здесь, чем в мастерской Ренаты, на чердаке ее дома. Несмотря на восьмой час вечера, сумерки едва ощущались. Однако кустарник по периметру сквера уже терял четкость очертаний и превращался в темный вал.

Вдруг скверик озарился ярким светом фар. У ворот затормозило такси. Подъехать ближе автомобиль не мог, поскольку все места у входа в особнячок были заставлены машинами гостей. Кого еще принесло? Я сделала пару шагов навстречу вновь приехавшим, но, едва дверца машины раскрылась, инстинктивно дернулась назад. При этом схватила Игоря за рукав рубашки и потянула его за собой.

– Что случилось? – шепотом спросил он, когда я испуганно замерла, прячась за композицией «Стулья».

В следующую минуту ему все стало ясно без слов. Из такси с усилием выкарабкалась его первая жена Ольга, чьей соперницей я когда-то была. Сейчас мне нечего было бояться. Она давно не жена Игорю, и я не его любовница, а просто друг. Но какова память тела? Когда-то Ольга застала нас с Игорем в очень щекотливой ситуации. Скандал, учиненный ею, был грандиознее, чем извержение вулкана. И переживание это запечатлелось во мне. Не в памяти, а в нервных волокнах. Я презирала себя за трусость. Я – свободная женщина, уважаемая всеми хозяйка галереи. Я должна сегодня встретиться с Ольгой лицом к лицу. Сегодня, спустя почти десятилетие после той, роковой встречи. Я взяла себя в руки и предложила Игорю вернуться в галерею. Однако мы оба медлили.

Тем временем Ольга прошествовала мимо «Стульев» к входу, что-то убедительно сказала охраннику, властно отодвинула его рукой с дороги и стала подниматься по лестнице на второй этаж. Я двинулась следом. Ольга за эти годы еще прибавила в весе и преодолевала высокие ступени с трудом. Я стояла внизу и смотрела, как она, с тяжелой одышкой, ползет вверх. Потом вспомнила об Игоре, оглянулась и поняла, что он позорно бежал. А я-то думала, только у меня слабые нервишки. Игорь, выходит, тоже не герой. Он резво сел в свою машину, следом сиганул охранник, и спустя минуту автомобиль с легким рыком дернулся с места.

Немного выждав, я тихо поднялась наверх и встала за спинами гостей, которые сейчас выстроились кругом. В центре его находились Ольга, а чуть поодаль ее сын Денис и Гальчик. Ольга всегда умела привлекать к себе внимание. Вот и сейчас эта немолодая полная дама в длинном полосатом палантине, призванном скрыть ее полноту, держала речь. Она громким, хорошо поставленным голосом хвалила галерею, ее устроителей и тут же перечисляла достоинства своего сына и его девушки, вложивших свой талант и силы в организацию такого хорошего дела. Денис, скрывая досаду, вежливо улыбался. Гальчик явно недоумевала.

– Зачем ты ее пригласил? – услышала я шепот Гальчика.

– Да не приглашал я ее, – едва слышно пробубнил Денис. – Я просто случайно проговорился, что у нас сегодня открытие галереи.

– А как она адрес узнала?

– Может, с рекламки наших пунктов по мо-билам. Там все адреса указаны.

Затем он отошел от Гальчика и как можно дружелюбнее произнес:

– Ладно, мама. Закругляйся. Народ танцевать хочет. Пошли к столу, съешь что-нибудь.

– Спасибо, сынок. Я не голодна. А где представители дирекции? Отец? Он тоже здесь?

Больше скрываться за чужими спинами было неприлично. Я сделала шаг вперед и вошла в круг:

– Здравствуй, Ольга. Рада видеть тебя в нашей галерее.

Есть выражение «отвисла челюсть». Сейчас впервые я видела это явление на человеке. Ольга подалась назад, рот у нее раскрылся, и нижняя губа словно утонула в складках толстой шеи.

– Здравствуй, здравствуйте. А что… что ты здесь делаешь?

Зрители вокруг замерли. Окончившееся было представление, кажется, обещало продолжиться. Я обернулась в музыкальный уголок:

– Матвей Николаевич, продолжим танцы. Включите что-нибудь повеселее.

Матвей засуетился у проигрывателя, и тут же заиграла музыка.

– Пойдем, Ольга, побеседуем. Мы сто лет не встречались.

Остолбеневшая Ольга вновь ожила и, переваливаясь с ноги на ногу, как утка, засеменила рядом со мной. По пути я попросила официанта принести угощение в читалку, где мы в начале вечера так безмятежно болтали с друзьями. Когда мы с Ольгой присели в креслах, она пришла в себя окончательно. И тотчас, почти без разгона, набросилась на меня:

– Объясни, Елена, что все это значит? Ты опять вернулась к Игорю? А говорили, будто живешь за границей! Опять обман, кругом обман!

Официант между тем принес нам поднос с бутербродами и новой бутылкой шампанского, разлил нам с Ольгой по бокалам.

Я взяла свой бокал и произнесла тост:

– Предлагаю, Оля, выпить за новый этап нашей жизни. Теперь нам с тобой делить нечего. Мы обе немолодые одинокие женщины.

Однако успокоить Ольгу оказалось непросто. Она перебила меня:

– Нет. Ты скажи… По какому праву ты чувствуешь себя хозяйкой в этой галерее? Почему Игорь…

Гомерический хохот разразил меня. Я согнулась, обхватила голову руками и продолжала хохотать.

– Ты еще смеешь надо мною насмехаться. Нехорошо потешаться над больным человеком…

Я взяла себя в руки и прекратила смеяться.

– Оля, я и есть хозяйка галереи, а Игорь здесь совершенно ни при чем.

– Ты – хозяйка? Как? С каких пор? Почему Денис и Галя молчали? Я была уверена, что Игорь расширяет бизнес…

Я вкратце поведала старой сопернице свою историю, бегло обрисозала события последних лет.

– И ты не встречаешься больше с Игорем?

– Много воды утекло с тех пор, как мы с ним расстались. Ты, наверное, слышала о моей тяжелой болезни. Потом я уехала, лечилась, несколько лет была женой другого человека и, как я тебе сказала, сейчас – вдова.

– Вдова. Ну конечно, вдова! Тогда все понятно. Мне ли не знать его двурушническую натуру. А Вероника знает, что ты вдова?

Ольга вложила столько яда в это слово, что оно прозвучало в ее устах как «путана».

– Оля, не надо так нервничать. Выпей шампанского. Очень вкусный разлив, молдавский.

Ольга отпила шампанского, потом, достав из сумочки сигареты и зажигалку, прикурила. О! Что-то новенькое. Прежде вредные привычки за ней не водились. Сделав несколько затяжек и окутав себя клубами выпущенного легкими дыма, она слегка успокоилась.

– Лена, ты можешь мне поклясться, что между тобой и Игорем ничего сейчас нет?

Я не видела смысла в клятвах, мы же не дети. Но между мною и Игорем так давно все закончилось… Поэтому я сказала:

– Да. Памятью мамы.

Ольга издала протяжный стон облегчения. Мне даже стало жаль ее. Столько лет ненавидеть меня, ревновать, накручивать бог знает что… Сейчас она не знала, что и сказать:

– Признаюсь, Лена, честно. Для меня не важно, что сейчас Игорь с другой женщиной. Но твоего присутствия рядом с ним… еще раз я бы не пережила.

– Его и нет.

Вдруг Ольга, издав подобие боевого клича, выворотила себя из кресла и метнулась в угол. На крюке за шкафом висела забытая Игорем куртка-плащовка. В таких ходили многие мужчины, и опасения у меня не возникло. Но Ольга сорвала куртку с крючка и стала ощупывать петельную вешалку у ворота. Она побледнела так, что я испугалась. Десять лет назад Ольга потеряла сознание и перенесла гипертонический криз с госпитализацией. Но сейчас лишь опустилась в кресло и заплакала, приговаривая сквозь слезы:

– Так я и знала, так и знала… И еще клялась памятью матери, сволочь. На, смотри, – Ольга ткнула мне в лицо ворот куртки, но я ничего особенного не увидела, – эту вешалку я пришивала собственными руками! Ее ни с чем не спутаешь. Дениска купил куртку для себя, но она оказалась велика мальчику, и он подарил ее отцу. Говорил, что Игорю она пришлась впору.

Я молчала. После этого «вещдока» и тысяча заверений не смогли бы развеять подозрения Ольги в том, что Игорь и я любовники.

Внезапно Ольга перестала плакать. Не выпуская куртку из рук, она властно спросила:

– Где он?

Я поняла, что она имеет в виду Игоря.

– Не знаю.

Я допила шампанское и вышла из читалки. Ольга поплелась за мной, и вскоре я увидела ее о чем-то разговаривающей с Гальчиком. Тут же ко мне подскочили Татьяна и Шурик и выразили сочувствие по поводу явления Ольги. Я сказала, что на днях позвоню, а сейчас мне надо идти. Затем разыскала Ренату и попросила ее все закрыть и проверить после завершения торжества. Также, учитывая позднее время, предложила переночевать у меня, а не тащиться к себе в Шувалове Особенно если не будет провожатых. Я буду ждать ее.

Наконец, я покинула галерею, миновала сквер и вскоре была у себя дома. Какое счастье вновь ощутить покой! Нет, эти африканские страсти уже не для меня. Мне хватило их в свое время по горло. Но какова Ольга! Ничему ее жизнь не научила. Так люди и наживают себе болезни. Десять лет борется за своего Игоря. А я? Ведь моя боль была не меньше, чем ее. И любила я Игоря, смею думать, сильнее. Но отпустила его к Веронике. Если человека по-настоящему любишь, ты обязан его отпустить и не препятствовать его счастью.

***

Я включила чайник и налила себе чаю. Как хорошо и уютно в моей новой кухне! Неделю назад привезли сделанную на заказ мебель. Все шкафчики-столики теплые, солнечные, из натурального дерева. Постепенно праздничное настроение, разрушенное Ольгой, вернулось ко мне. Нет, я больше никому не позволю вторгаться в мою жизнь, ни с угрозами, ни с любовью. Я попила чай, потом посмотрела телевизионную программу по «Культуре» и стала раскладывать кровать, полагая, что Рената уже не придет. Стрелки часов перевалили за полночь. И тут раздался звонок. Я подошла к двери и посмотрела в глазок. На площадке маячили двое: Рената и Матвей. Я распахнула дверь.

– Вот, доставил вашу художницу, – придерживая под руку хмельную Ренату, доложил Матвей, – все равно по пути.

Он повернулся и пошел вниз, на свой этаж.

Я быстро разложила диван в гостиной – теперь у меня есть спальное место и для гостей – и уложила на него уставшую Ренату.

– Посиди со мной, Елена, – попросила Рената. Она была не так уж и пьяна, как мне показалось. – Я вымоталась, но уснуть сейчас не смогу, столько впечатлений… Если ты, конечно, тоже не хочешь спать.

Я присела у гостьи в ногах. Рената выдохнула:

– Какой сумбурный получился вечер из-за матери Дениса! Весь кайф людям испортила!

А я думала, это только для меня неприятность.

– Она долго там пробыла?

– После твоего ухода около часу. Но дала, что называется, всем прикурить.

– Скандалила?

– Не то слово. Все перевернула вверх дном. Даже прилавок для мобильников опрокинула, все Игоря искала. Кстати, как он удачно до ее появления удалился, будто предчувствовал!

Я не стала уточнять, что Игорь не просто удалился, а позорно сбежал, зная нрав своей бывшей жены. А Рената продолжала:

– Она его не нашла, но вытянула у Дениса признание, что отец здесь был. И еще кружила по залу, махала курткой. Зрелище еще то. Потом велела Денису отпереть веранду, влетела в мою мастерскую, там все перевернула вверх дном. И начала форменный допрос всех присутствующих, видели ли они Игоря и часто ли он вообще здесь бывает. Но Игоря, по сути, никто из присутствующих не знал. Так она Шурика принялась трясти. Оказывается, когда-то с ним в одном НИИ работала…

– Да мы все там работали.

– А бедный Шурик, кстати, интеллигентный у тебя братец, сам в галерее впервые оказался. Ничего про Игоря не слыхивал. В общем, всем досталось на орехи.

– Да, никогда не знаешь, с какой крыши камень свалится.

– Но больше всего досталось Гальчику.

– А девочке-то за что?

– Эта самая Ольга обвинила ее в сговоре с тобой. Сказала, что вы отняли у нее мужа, а теперь замахнулись на сына. Плела, одним словом, всякую чушь. А потом подошла и дала Гальчику пощечину.

– А Денис что же?

– А он сам мамочку боится. Ну а потом она уехала. Мы хотели как-то разрядить обстановку, устроили благотворительную лотерею, как собирались, с моими работами. И представляешь, мой волчонок Игорю достался!

– Как Игорю? Он же уехал!

– Ну да, я тоже так думала, когда жена его разыскивала, а он, оказывается, за фруктами ездил.

– У нас же их целая гора припасена.

– Не знаю, – растерялась Рената. – Он так сказал. Я думала, он за какими-то особенными фруктами уезжал.

Ай да Игорь, ай да фрукт! Даже легенду поумнее не мог выдумать. Хотя зачем напрягаться? Гости все под градусом, никто и не вникал, куда он уезжал, зачем…

– И он очень обрадовался выигрышу. Сказал, что ощущает родство с этим славным волчонком. С одной стороны, вроде и хищник, а с другой – ребенок. Игорь Дмитриевич и сам какой-то необычный. В нем столько молодого задора! Не скажешь, что он в возрасте. Обидно, что я его ничуточки не волную как девушка. Он только об искусстве се мной и говорил.

– Говорить он умеет! Но ты будь поосторожнее с ним, Ренаточка. Игорь Дмитриевич женат, у него маленький ребенок, и вообще, он в отцы тебе годится.

Нет, в отцы он мне не годится. Он всего на семнадцать лет меня старше, я подсчитала. Скажи правду: неужели, ты совсем его теперь спокойно воспринимаешь, как я своего Филиппа? Тот, признаться, мне действительно в отцы годился. Но мне нравятся мужчины постарше. Они такие умные, самостоятельные и заботливые…

Меня удивило, что талантливая, самостоятельная Рената искала, к кому бы прислониться, получить защиту. Потом я поняла, что именно таким людям особенно остро хочется чувствовать себя ребенком. Те, на кого давит жизнь и ответственность. Ведь с отцом Рената давно поменялась ролями. Он у нее беспомощен, как малый ребенок.

– Рената, у тебя отец давно в уме повредился? А когда ты лишилась мамы?

Рената перевернулась и бесхитростно прилегла головой на мои колени.

– Мама умерла, когда я родилась. Папа меня один воспитывал. Он тоже значительно старше мамы был и, когда ее не стало, больше не женился. Ну, временно у нас жили женщины, но, по правде говоря, я была несносным подростком, всех отваживала. За что Бог меня и наказал: и глаза лишил, и отца мне на руки переложил.

– Но ты должна быть благодарна отцу. Наверняка он был прежде здравомыслящим человеком. Несмотря на то что вы жили в пригороде, он сумел дать тебе возможность развить свой талант. Ты, наверное, и в художественной школе училась, раз в Мухинку сумела поступить? Он тебя сам туда отвозил?

Да, в художку меня записал отец, и за это я ему благодарна. Правда, возить меня ему не приходилось, мы тогда в центре Питера жили, в двух шагах от художественной школы. Вообще-то отец и Сам не без способностей, но разгильдяй был, сам признавался. Он даже среднюю школу не окончил, не то что институт. Он художник-самоучка, афиши в кинотеатрах малевал. Но пил запоями. Через это и все его болезни и преждевременное слабоумие. Нам и квартиру в городе пришлось продать, когда все эти передряги в обществе начались. Он тогда оказался без работы, и заскоки у него уже начали появляться. А я только на третьем курсе Мухинки училась. Жаль было учебу бросать, с таким трудом поступила, конкурс – десять человек на место! В общем, переехали мы с ним в эту развалину, где сейчас живем, какие-никакие деньги выручили. В то время меня такой обмен мало колыхал. Студенты-художники дома и вообще не живут. Все время в мастерских тусуются. Ну а закончили учебу, стали потихоньку в разные стороны разбредаться. У ребят семьи появились, кто-то в коммерческую работу стал вгрызаться, кто-то за границу уехал, а я вот теперь с полоумным отцом в старой хибаре мучаюсь.

Хотя глаза у меня закрывались от усталости, я не могла прервать Ренату. И через силу спросила:

– А кто тебе дал такое имя? Кажется, оно литовское?

– Литва здесь ни при чем. Отец увлекался творчеством Ренато Гуттузо и назвал меня в честь его.

– Моя свояченица Татьяна говорит, что особое имя особую судьбу влечет.

– Но твое имя, Елена, редким не назовешь, а сколько ты всего в своей жизни пережила. Глупости все эти суеверия.

– Но иногда бывают совпадения.

– Разве что совпадения.

Наш разговор постепенно увядал, становясь все тише и невнятнее. Я почувствовала, как голова у Ренаты отяжелела, и поняла, что девушка заснула. Я осторожно встала, подложила ей под голову подушку и накрыла Ренату покрывалом. Потом на цыпочках ушла в свою комнату.

Глава 5

От брошенного в воду камня разбегаются круги. Так и скандальный визит Ольги не прошел бесследно. Правда, Игоря она преследовать не стала. У нее и прав не было наезжать на бывшего мужа, да и собственные интересы могли пострадать: благополучие Ольги во многом зависело от Дениса, работающего в акционерном обществе Игоря. А ну как бывший муженек на сынке отыграется? Я тоже была недосягаема, не ходить же ей в галерею ежедневно? И думаю, по своим каналам она уже выяснила, что я на ее Игоря давно не претендую – у меня своя жизнь. Вспышку ярости на открытии галереи можно было оправдать только состоянием аффекта – встреча со мной оказалась для Ольги полной неожиданностью.

Меч Ольги оказался занесенным над Гальчиком. Ольга еще держала сына в своих руках и не могла позволить, чтобы тот женился на первой встречной. А она неглупа: поймав Гальчика на малом обмане, Ольга тотчас заподозрила ее в большем, хотя вина девушки состояла лишь в том, что та скрыла знакомство со мной. Спустя несколько дней Ольга затребовала у Гальчика адрес родителей, а у Дениса – денег на дорогу в Москву. Она решила непременно познакомиться с отцом и матерью девушки.

***

Из Москвы Ольга вернулась одна, пылая от гнева, и высказала Гальчику все, что о ней думает. Девушку назвала проходимкой, ее родителей забулдыгами и пьянчужками. Но здесь она явно преувеличивала. Квартира москвичей действительно оказалась заставлена пивной тарой, но пиво было выпито посторонними. Отец Гальчика собирал и сдавал бутылки, чтобы продержаться, пока не подыщет другую работу. А мать торговала мороженым на улице – эта деятельность у Ольги тоже восторга не вызвала. Не укрылась от ее взгляда и общая неряшливость в квартире. Ольга всегда отличалась большой аккуратностью и презирала женщин, не умеющих вести свой дом.

Но самое скверное – об этом Гальчик поведала со слезами на глазах – то, что раскрылась история всей жизни девушки. Родители бесхитростно рассказали Ольге, что их дочка окончила педучилище (а не институт, как утверждала Гальчик). Что она через службу знакомств отыскала себе жениха, старого фермера из Англии. И как потом сбежала от него.

Родители жалели дочь и полагали, что их рассказ вызовет сочувствие и у Ольги. Они боготворили меня за то, что я подобрала их дочь на улице и помогла выжить в чужой стране. Работа сиделкой у больной женщины не казалась им позорной. И они радовались, что дочка снова вернулась в Россию и имеет теперь хорошую работу. И снова желали мне здоровья.

Нет, такая невестка не нужна Ольге! Мать стала наседать на сына, чтобы он порвал отношения с двуличной самозванкой, как она теперь называла Гальчика. Дениса тоже поразило, что едва ли не вся биография девушки оказалась вымыслом. Еще совсем недавно рядом с ним находилась образованная, элегантная бизнес-леди, специалист по пиару, дочь коммерсантов. А что выяснилось? Вместо университета – за плечами какое-то училище, да еще полная сомнительных фактов личная жизнь: странный брак с фермером, скитания неизвестно с кем и где.

Денис знал, что Гальчик одно время работала у меня сиделкой, но не задумывался над тем, как она в этой роли оказалась. Он полагал, что, закончив учиться, девушка, как многие ее ровесницы, уехала в Англию посмотреть мир. Прежде работа по уходу за больной женщиной, то есть за мной, возвышала Гальчика в глазах Дениса. Она дополняла образ идеальной, самоотверженной возлюбленной, выстроенный им в своем воображении. Реальная история жизни девушки разрушила этот образ. Отношения Дениса и Гальчика оказались на грани разрыва. Да и ко мне сын Игоря стал относиться суше, почти так, как в первые месяцы после развода его родителей.

Гальчик бесновалась. Ее мечта стать женой богатого, образованного человека из хорошей семьи срывалась в очередной раз. Увы, мне была отведена роль виновницы постигнувшего ее краха. Откровенный разговор случился у меня в квартире. Мы сидели на диване, и я, как могла, утешала девочку. Но мои слова лишь подливали масла в огонь.

– Ненавижу вас, ненавижу! Вначале вы превратили меня в служанку, а теперь сделали средством разборок с вашей Ольгой.

Гальчик все перевернула с ног на голову. Ольга использовала Гальчика в бессмысленной борьбе со мной. Мне обидно было выслушивать обвинения девушки в свой адрес. Я столько сделала для Гальчика, столько возилась с ней! Она пришла в наш дом в Лондоне с улицы, голодная и оборванная. У нее не было даже документов, дающих ей право жить в Англии. Олег тогда пустил в ход все связи, чтобы оформить девушку Как надо, продлить визу для ее пребывания. Обвинять меня в эксплуатации у нее тоже права не было. Если девочка желала, она могла выходить в город, общаться с друзьями. А со временем, когда я оправилась после операции, надобность в ее услугах как сиделки отпала. Но Гальчик сама не хотела покидать наш дом и осталась в нем в качестве управляющей домашним хозяйством. Она, несмотря на молодость, оказалась умелой хозяйкой и неплохим организатором (под ее началом были также повариха и приходящая уборщица). Девушка поддержала меня, когда не стало Олега. Гальчик поехала не в Москву к родителям, а со мной в Питер – это был ее выбор. И теперь, в моей галерее, раскрылся ее талант как очень приличного менеджера. На зарплату, думаю, ей не приходи лось обижаться. Она всего лишь полгода живет в Питере, а уже купила комнату. Сейчас подкапливает на машину, но пока беспрепятственно пользуется моей. А в перспективе мы обе думали сменить жилье. В новых, элитных домах порядка больше. Внизу консьерж, на лестницах цветы. Все тихо, спокойно. И хотя мне претит классовое зазнайство некоторых обитателей таких домов, в конечном итоге я согласилась с предложением Гальчика. Мы уже заключили договор со строительной фирмой. Собирались жить с Гальчиком в одном доме, но в разных квартирах, разумеется.

Проглотив обидные слова в мой адрес, я погладила ее по коротким, ершистым волосам:

– Успокойся, девочка моя. Все образуется. Денис вернется к тебе.

Но Гальчик рыдала все громче и громче.

Мы едва расслышали сквозь плач Гальчика слабенький звоночек телефона. Я взяла трубку. Звонил наш сосед по офису, Толик Коровец. Он просил подойти меня или прислать Гальчика к нему в офис к шестнадцати часам (он так, по-военному точно, назвал время), чтобы окончательно решить вопрос о строительстве нашего общего гаража. В гараже нуждались обе организации, и потому в этом вопросе, как и с устройством охраны, мы были вынуждены взаимодействовать. Но нас разделяли существенные разногласия по попутным вопросам.

***

Места вокруг нашего двухэтажного домика было в обрез, а потому мы все еще не определились с размерами гаража, даже не заказали проект. Но резерв площади имелся – две скульптуры перед входом. Очевидно, какой-то из них придется пожертвовать. Но ни одна сторона не хотела уступать. Коровец не позволял трогать старомодную глыбу – мальчика и старика-производственника с молотком. Но этот монумент не представлял художественной ценности и в новых реалиях смотрелся фальшиво. С учетом того, что наша галерея выставляла современные работы, – авангардное сооружение из стульев перед входом в галерею было куда уместнее. Однако еще до того, как возник вопрос с гаражом, нормалисты пошли в атаку на наши «Стулья». Их сторонники постоянно приклеивали к нашей композиции бумажки с непристойными надписями, что особенно расстраивало Ренату. А самые экстремально настроенные личности даже грозились поджечь наше сооружение. Но привести угрозу в исполнение все же не решались, пока их предводитель не дал отмашку на исполнение. Коровец, однако, на такой самосуд над скульптурой не решался. Он помнил, кто хозяин в доме. Командир нормалистов балансировал на тонкой грани между хамством и мнимым подобострастием.

Да, композиция из стульев требовала осмысленного, подготовленного взгляда. Рената привела сравнение с классической музыкой, слушать которую тоже способны не все. Это сравнение выглядело комичным. Гармония звуков и дисгармония старых стульев – между ними, казалось, непреодолимая пропасть. Но Рената утверждал», что это, по сути, одно и то же. Мол, противоположности сходятся, и она постарается доказать это. Как?

Она обещала показать мне в ближайшее время проект новой скульптуры, который удовлетворит всех. И основная ее просьба лишь в том, чтобы отвоевать место на площадке перед домом: новому творению Ренаты требовалось единоличное пространство. Главная цель – настоять, чтобы убрали допотопную скульптуру нормалисты. Свои «Стулья» мы были готовы перенести в другое место, под крышу. Не полагаясь на свои бойцовские качества, я попросила в шестнадцать часов отправиться на переговоры Гальчика.

Гальчик перестала плакать и настроилась для исполнения нового задания. Мы обговорили основные позиции нашей стороны. Потом она сбегала в магазин за пирожными, и мы устроили с ней замечательный чайный пир. Наше примирение состоялось!

***

Моя старинная подруга Татьяна настояла-таки на своем мероприятии – посещении могилы Ксении. Выбрав один из погожих сентябрьских дней, мы отправились на кладбище. Время рабочее, так что посетителей в часовне у могилы немного – ни студентов, ни служащих. В большинстве своем старухи, на удивление похожие друг на друга, в тесноватых пальто четвертьвековой давности и однообразно скучных вязаных беретах. Потому-то мы с Татьяной сразу обратили внимание на элегантную пару: мужчину и женщину явно молодого возраста. Однако Татьяна тотчас начала отбивать поклоны перед иконой, неистово что-то шепча. Я же засмотрелась на пару. Женщина с непокрытой ярко-сиреневой головой, что при нахождении в часовенке считалось преступлением (даже я накинула на голову легкий шарфик), и очень эффектно одетая, задумчиво смотрела на горящую лампадку. Мужчина выглядел праздным зрителем. Неброского фасона пальто, ладно сидящее на нем, а главное, какой-то нездешний любознательный взгляд выдавали в нем чужестранца. Он крутил головой, разглядывая иконы, но женщина с сиреневыми волосами несмело, почти без размаха, перекрестилась, потупя взор. Возможно, она тоже впервые обращалась к блаженной Ксении. Затем женщина повернулась к выходу, и я узнала ее: Вероника! Да, нынешняя жена Игоря собственной персоной. Ее спутник был мне незнаком.

– Вероника! – воскликнула я от неожиданности. Я не видела ее лет семь, но она изменилась мало. Все так же хороша, так же ухоженна и экстравагантно одета.

Спутник ее растерянно улыбнулся и вышел на улицу, обойдя нас. Мы подались следом. Вероника тоже улыбалась мне, но чувствовалась в этой улыбке какая-то натянутость. Она явно не ожидала встретить здесь знакомых.

– Лена, я тебя попрошу, – произнесла она после нескольких дежурных приветственных фраз, – не говори Игорю, что видела меня здесь.

– Понимаю…

Возможно, Игорь стал бы подсмеиваться над женой, узнав, что она обращается к духу святой юродивой за поддержкой.

– А кто этот элегантный господин? Не иностранец, случайно?

– Попала в точку! Он из Штатов. Коллега. Прилетел в Питер на симпозиум кардиологов. Закон гостеприимства обязывает…

– Да, понимаю.

Расспрашивать дальше о ее спутнике я не стала. И выведывать цель посещения часовенки Святой Ксении тоже неловко. Возможно, Вероника молилась о ребенке или о своих женских проблемах. А может быть, о бизнесе. Мне все равно. Потому, пообещав звонить друг другу и встретиться еще раз, но уже более капитально, мы расстались. Я была рада, что встреча с Вероникой оставила меня абсолютно спокойной. Ни малейшей неприязни к ней я не почувствовала. Значится окончательно отпустила Игоря.

Когда пара удалилась, ко мне вновь подошла Татьяна.

– Куда ты делась? Узнала Веронику? – спросила я.

Еще бы не узнать! – поджала сухие губы подруга. Татьяна, хотя и не старая, уже немного походила на тех старух в тесноватых пальто, что убирали отгоревшие свечки из подсвечников у икон. – Я тебе говорила, у меня Вероника в печенках сидит, видеть ее не желаю. Сколько нервов она мне на работе попортила! Теперь я с ней расквитаюсь. Доложу Игорю при случае, где и с кем ее видела. Эта штучка точно наставляет мужу рога.

– Не надо, Таня, вмешиваться. Да и вряд ли твои предположения верны. Вероника сказала, что этот господин – американец, ее коллега, участник конференции. Ей приходится ему город показывать.

– Не смеши меня, Ленка! Город показывает! Мы где, в Эрмитаже?

– Даже если ты и права в своих подозрениях, дай слово, что ничего не скажешь Игорю! Вероника просила… – неосмотрительно добавила я.

– Ах, еще и просила! Ну, точно, я ей фитиль вставлю. Ладно, начхать нам на ее делишки, у нас своя забота. Давай-ка теперь напишем записочки и вот сюда, к свечкам, положим!

Татьяна подвела меня к длинному металлическому ящику, похожему на мангал для шашлыков. Дно ящика засыпано песком, и в него воткнуто множество свечей. Мангал стоял на улице, у стены часовенки, встроенный в маленькую чугунную нишу. В щели ниши за металлические ободки были так и сяк засунуты записки с многочисленными просьбами и мольбами.

Татьяна вырвала из записной книжки листок и накорябала несколько слов, затем показала записку мне. Мне было неловко читать ее, но Татьяна настояла. Святой Ксении предстояло расквитаться с Вероникой за все ее обиды, нанесенные Татьяне, «…и накажи ее примерно за все зло, мне причиненное». (Удаляющаяся спина ее врагини еще маячила из-за крестов, кособоко торчащих вдоль дорожки кладбища.) Может, в свое время и Ольга подавала Ксении прошение с просьбой наказать меня? Да, помыслы Татьяны трудно назвать безобидными. Я пожалела, что согласилась поехать с ней. Но отступать поздно. Татьяна всучила мне ручку и бумагу, а сама пошла пристраивать свою челобитную к святому ящику.

Я задумалась, о чем просить Ксению. О процветании галереи? О том, чтобы у меня было здоровье и деньги? Все это в той или иной степени я на данный момент имела. Возвратить Игоря? Нет, дважды в одну реку не входят. Впрочем, я как раз была с ним дважды, но в третий раз точно не имеет смысла. Да и любовь прошла. Прошла ли?

Я прислушалась к себе при мысленно произнесенном слове «любовь». Мой бабий век на исходе, какая может быть любовь? Но тут же всплыло томление, какое я испытала, случайно оказавшись в непосредственной близости с Матвеем, в общем-то посторонним мне мужчиной. Вспомнился и его взгляд, полный вожделения. Или мне это только показалось? Матвей не походил на ловеласа. Напротив, таких сдержанных мужчин мне еще не приходилось встречать.

Но, видно, не сгорела еще свеча моей женской судьбы, раз подобные мысли посещают меня.

Сравнение со свечой пришло мне в голову, потому что я издали наблюдала за дрожанием огоньков горящих свечей в святом мангале. Особенно прямо и стойко горела одна толстенькая, хотя уже и невысокая свечка. Я долго не могла отвести от нее глаз, перебирая в уме желания. Затем, пристроив клочок бумаги на сумке, как на столике, написала: «Хочу, чтобы еще хоть раз в жизни ко мне пришла любовь». Я будто играла с судьбой. Впрочем, я ничем не рисковала. Это была просто шутка. Затем свернула бумажку трубочкой и поднесла ее к свече-толстушке. Трубочка вспыхнула, огонек побежал по ней к пальцам, и я уронила бумажку в мангал. Через минуту от нее осталась крошечная кучка пепла. Татьяна сначала порывалась остановить меня, но потом, увидев, что бумажка уже горит, укоризненно сказала:

– Этак твое желание не сбудется. Надо было оставить бумажку для Ксении, а не уничтожать ее!

– Если уж быть язычницей, то до конца! – улыбнулась я. – С огнем вернее всякие превращения случаются.

– Дурочка. Через огонь уничтожаются всякие черные силы, а не привлекаются обстоятельства. А! Догадываюсь. Ты хотела кого-то изгнать из своей жизни, от чего-то избавиться? Признайся, я права?

– Безусловно.

Что ж, навсегда избавиться от всех треволнений любви, страстей и душевной боли тоже неплохо. Вот и проверим действенность всей этой магии.

На обратном пути я завернула в галерею, чтобы привести в порядок нашу читалку. На днях с книжного склада привезли буклеты и журналы по искусству, надо было расставить их по полкам и занести в каталог. Время поджимало. Хотя библиотека еще не открылась, но в помещении читалки уже работал кружок эстетического воспитания. К следующему занятию надо все убрать в шкафы и расчистить место на столе, где создавали свои поделки дети. Я принялась расставлять журналы по полкам и одновременно заносить сведения о них в каталог. Проработала я недолго: непрекращающийся треск и стук за окном не давали сосредоточиться. Я выглянула во двор. Там с невероятным усердием старик вахтер от нормалистов разбивал кувалдой сооружение, изваянное Ренатой. Обломки спинок, ножек, сидений – части стульев – с грохотом отлетали в разные стороны и падали на недавно выпавший снег. Я закричала прямо из окна:

– Что вы делаете? Прекратите! Мы же договорились, что перенесем эту скульптуру, как только подготовим ей место в галерее.

Но вахтер не слушал и не слышал меня.

– Оста-а-а-новитесь! – Я заорала как сумасшедшая.

Вахтер опустил кувалду и повернулся в мою сторону. От калитки к наполовину развороченным «Стульям» спешил Матвей. Он решительно взял у вахтера кувалду и приставил к своей ноге, опираясь на нее сжатым кулаком. Потом, задрав голову, вопросительно посмотрел на меня. Я попросила Матвея обождать во дворе и присмотреть за вахтером.

Сбежала по лестнице вниз и без стука ворвалась в кабинет директора нормалистов Коровца.

– Анатолий Иванович! Что же это творится! Галя мне сказала, что вопрос решен позитивно. Каждая фирма вывозит свою скульптуру, а потом мы согласуем новый проект. Почему такой беспредел?

– Не знаю, что вам сказала ваша Галя, но мой человек демонтирует вашу скульптуру с ее ведома.

– Это вы называете демонтировать! Да скульптура разбита в щепки. Теперь ее и бригада рабочих не соберет. Когда, по какому праву? – От возмущения я лишилась слов и замолчала.

– Задавайте вопросы вашей сотруднице, а не мне. Извините, мне надо работать.

Я немного постояла у порога и повернула назад. Кому верить: Анатолию или Гальчику? Вернувшись в библиотеку, я позвонила Гальчику на мобильный:

– Гальчик, у меня один вопрос. Ты. дала согласие на демонтаж скульптуры Ренаты?

– Да.

– А ты знаешь, что ее разнесли в щепки? Как Рената переживет этот вандализм?

– Елена, я позже перезвоню вам с обычного телефона. Пока.

В ухо врезались гудки отбоя. Я тоже опустила трубку. Как-то сразу перестала думать о том, кто виноват. Все мысли были о том, что будет, когда Рената увидит свое детище разоренным. Может, еще можно собрать целые элементы? Я с надеждой вышла в садик. Вахтер в нерешительности топтался у скульптуры, ожидая вердикта начальства. Матвей, остановив разрушителя, вернулся к привычному занятию – взял в руки метлу. Я осмотрела останки сооружения Сохранять тут было нечего. Я обернулась к вахтеру, все еще ожидающему распоряжений начальства:

– Продолжайте, господин разрушитель, доканчивайте свое черное дело.

Вахтер вновь сноровисто замахал кувалдой. Треск сухого дерева аккомпанировал его работе. Я, опустив голову, побрела к калитке.

– А я что? Я – ничего! Как начальство велело, – неслось мне вдогонку.

Вскоре я поняла, что иду не одна. Рядом семенил Матвей. Он говорил мне какие-то слова сочувствия, но они мало утешали меня. В сердцах я выпалила:

– Мне все равно, кто из вас орудовал кувалдой. Вы все одна шайка-лейка. Вам не понять исканий художника. А раз не понять, значит, можно крушить. Идите, Матвей. Оставьте меня.

– Но, Елена Павловна! Не надо смешивать всех в одну кучку. Я пытался остановить этот вандализм, как мог…

– Ради бога. Не надо никаких оправданий. Я больше не могу ничего слушать.

Матвей замедлил шаг и оставил меня одну.

Глава 6

Куча щепок на веранде – жалкие остатки скульптуры из стульев – повергла Ренату в шок. Она схватилась за голову, плюхнулась на свой тюфячок и стонала, покачиваясь взад и вперед.

– Почему они так ненавидят все новое? Откуда ненависть к тем, кто мыслит и видит иначе? Чем моя скульптура мешала им? Я бы сама разобрала и склеила мои «Стулья» на новом месте. Почему они не подождали несколько дней?

Я чувствовала себя виноватой. Как руководитель галереи, я оказалась не на высоте и не сумела защитить интересы своего человека. Рената продолжала рыдать. Вдруг она убрала руки от лица и дико вскрикнула:

– А-а-а! Я ничего не вижу!

Я принесла ей кипяченой воды, потом достала из аптечки альбуцид промыть глаза – все напрасно. Перед Ренатой была полная тьма. Я не знала, что делать. К счастью, в галерее появился Шиманский и вызвался отвезти девушку домой. И он немного успокоил меня, уверяя, что расстройство зрения у Ренаты временное. Ее целый глаз один раз уже выкидывал с ней такую штуку– болезнь на нервной почве. Рената безропотно дала себя увезти. Она обещала звонить.

***

Вечером в галерею приехала Гальчик, и я тут же приступила к допросу: как она посмела дать согласие Коровцу на слом скульптуры! Гальчик клялась, что невиновна. Говорила, что ее обманули. Нормалисты обещали отнестись к сооружению деликатно, аккуратненько разобрать и принести в галерею. Снова пошли, уже вместе с ней, к Коровцу. Тот тоже не взял на себя вину, а все свалил на вахтера – – слишком усердно работник выполнял поручение. Как всегда, крайним оказался стрелочник!

Между тем кондовая махина нормалистов – гротескное изображение рабочего класса – про должала загромождать дворик. Коря себя за прежнюю нерешительность и чувствуя за спиной поддержку Гальчика, я выкрикнула Коровцу, что здесь не будет никакого гаража, пока они не вывезут свое уродство. Он упрямо буркнул:

– Это ваши «Стулья» были уродством, а наша фигура – жизнь, красота!

Этот молодец мне все больше не нравился. Отвращение вызывал даже его скрупулезно-аккуратный вид: расчесанные на прямой пробор, прилизанные волосы, подвязанный тугим узлом галстук с непременным самоварчиком, наглухо застегнутый пиджак.

– Спор окончен! Не забывайте, Анатолий Иванович, кто владелец здания. Если завтра вы не выполните наших договоренностей, я разрываю договор со строительной фирмой в одностороннем порядке, имею на это право. Повторяю, никакого гаража здесь не будет, пока не вывезете эту скульптуру. Или, учитывая временное пребывание вашей фирмы в этом офисе, вы не заинтересованы в его постройке? Тогда я решу этот вопрос без вашего участия и в удобное для себя время. И не забудьте, Анатолий Иванович, погасить задолженность за пользование охранной сигнализацией!

– Подождите, Елена Павловна. – Анатолий растерянно привстал с кресла. Почему-то моя угроза испугала его. – Подождите три дня. Мы уберем нашу скульптуру.

Но я уже завелась. Меня трудно вывести из себя, я человек неконфликтный. Но тут я боролась не за себя, а за Ренату и за право распоряжаться в своей собственной галерее. Некоторые люди не понимают интеллигентного обращения, значит, с такими нужно действовать иначе.

– У вас есть только один день!

Не слушая новых доводов самодовольного Толика-Анатолия Ивановича, я вышла из его кабинета.

***

Мой ультиматум сработал! Строительство гаража для нормалистов привлекательный проект, ведь часть его становилась их собственностью даже после расторжения договора на аренду. Дело в том, что гараж предполагалось возвести на пограничной территории: половина будет находиться в моем садике, другая в прилегающем к галерее дворе. Нам тоже необходимо укрытие на две-три машины. Скоро Гальчик приобретет тачечку, и, видимо, понадобится легкий грузовичок. Пока же на ночь я отводила свой «ровер» на платную стоянку.

На следующий день нормалисты подогнали нужную технику и с ее помощью вывезли предмет нашего спора. Теперь пространство перед особняком зияло непривычной пустотой. Я выполнила моральное обязательство перед Ренатой и перед художниками, которые поверили в мою галерею.

Прошла неделя. Зрение к Ренате не возвращалось. Шиманский, уже дважды ее навестивший, докладывал, что дела у художницы совсем плохи. Однако в подробности не вдавался. Я беспокоилась за свою сотрудницу, с которой мы подружились за эти месяцы. Но дела не давали мне возможности вырваться из галереи навестить ее.

Но тут подвернулся удобный случай. Я увидела во дворе Матвея, совершающего парковочные маневры на микроавтобусе. Оказывается, при случае он мог работать и за шофера. Поистине универсальный работник! После инцидента со скульптурой Ренаты во мне засела стойкая неприязнь к нормалистам, краем коснувшаяся и Матвея. Я едва отвечала на его приветствия. Но теперь, спустя несколько дней, я остыла, опомнилась. Он-то ни при чем и даже пытался предотвратить варварство! Я почувствовала неловкость за то, что в тот злополучный день так грубо обошлась с Матвеем. Когда микроавтобус перестал урчать и замер, я подошла к Матвею и спросила, не отвезет ли он меня в воскресенье в Шувалове на моей машине. Находиться за рулем несколько часов подряд в моем нынешнем взвинченном состоянии я не решилась. Микро-чип в моем затылке был безотказен, только когда я находилась в душевном равновесии. И просить Гальчика тоже почему-то не хотелось.

Матвей без раздумий согласился.

В воскресенье в семь утра я вышла на свой балкон: оценить погоду, решить, что надеть. Клубы горьковатого дыма уже струились из окна снизу. Но сам курильщик был от меня закрыт плитой моего балкона.

– Матвей, вы уже встали?

– Да, Елена Павловна.

Мы впервые переговаривались с соседом через улицу (если не считать моего первого внушения ему по поводу громкой музыки). И эта вольность придавала нашему разговору непринужденность.

– Через полчаса выходим?

– Как скажете, Елена Павловна.

– Сегодня отличная погода. В октябре редко такая бывает.

– Да.

Мы встретились у подъезда и вместе прошли до платной стоянки, где ночевала моя машина. Матвей сел за руль, я – рядом. Он плавно тронул машину с места, выехал на Поцелуев мост, здесь постоял у светофора. Дальше мы ехали почти без задержек. Матвей оказался уравновешенным водителем: не лихачил, вел машину размеренно, без рывков и обгонов, но ехали мы быстро. Я смотрела на его руки, уверенно лежащие на баранке: тонкие, ровные пальцы, безукоризненно ухоженные ногти, достаточно гладкая кожа – они совсем не походили на руки человека, занимающегося физическим трудом.

– У вас пальцы музыканта! – Невольно мое восхищение прорвалось наружу. – Редкие мужчины имеют такие ухоженные руки.

– Видимо, мне больше не за кем ухаживать, вот и холю свои руки.

Он живет один? Машина плавно скользила по мостовой – хорошо быть беспечным пассажиром! Я расслабленно вытянула ноги, искоса взглянула на Матвея и снова, как однажды в галерее, почувствовала себя женщиной. Вспомнилась английская поговорка: «Птицы в животе запорхали!» Вообще-то я стала забывать язык, на котором говорила несколько лет.

– Что-то не так, Елена Павловна? – Матвей заметил мой пристальный взгляд или почувствовал мое состояние.

– Давайте без отчества. А то как-то неудобно, я вас просто Матвеем зову, а вы ко мне – Павловна. Как-никак мы почти ровесники.

– Возраст здесь ни при чем. Положение нас разводит. Вы – директор, а я – работник по найму.

– Но я же не ваша начальница. Считайте, что мы просто соседи по дому.

– Соседи? Ну, разве что так. Коль вы сами предлагаете упростить обращение, я не против. Не люблю панибратства, но и витийствовать с поклонами не считаю нужным.

В воскресное утро машин на улицах почти не было, и мы ехали по набережным и проспектам практически без остановок. Моя заграничная «пташка» легко, без натуги неслась над асфальтом. Если бы я время от времени не задавала Матвею вопросов, он бы не проронил ни слова. Но я хотела отвлечься от тревожных мыслей о Ренате и потому сама подбрасывала дров в топку разговора.

– Матвей, почему вы сказали, что вам не о ком заботиться? Как-то это странно звучит для мужчины вашего возраста.

– Я живу один.

– А вы давно с нормалистами?

– Давайте уточним. Я не с нормалистами. Я работник у нормалистов. Чувствуете разницу?

– Разве вы не разделяете их взгляды? А форма, галстук с самоварчиком?

– Форма – требование директора. Остальное меня не касается. Разделять их первобытные взгляды? Мне такое и в голову не могло прийти. Я вообще не привык разделять чьи-то взгляды, оттого и не преуспел в жизни. Социальный невидимка! А устроился я к ним, чтобы зиму перекантоваться. К лету все равно уволюсь. Я, можно сказать, сезонный работник. Моя главная работа на лето выпадает.

Меня вновь поразило несовпадение его положения и манер: ухоженные руки, интеллектуальные манеры. «Социальный невидимка»! Наверняка из книг выкопал словечко.

– Вы летом шабашите?

– Можно и так сказать. – Он почему-то усмехнулся.

– Но все-таки, что вы думаете о нормалистах? Каким идеям они служат, что за люди к ним ходят?

– Обычные люди, понятные идеи. Женщина должна рожать, мужчина – зарабатывать деньги, дети – ходить в школу и слушаться родителей.

– Это же очевидные истины. Но в жизни, кроме материальных, осязаемых ценностей, есть и духовные.

– В духовные дебри я бы не стал сейчас углубляться, боюсь, мы не поймем друг друга, уважаемая Елена. Еще поссоримся невзначай.

– Кстати, Матвей, извините, что я тогда на вас накричала, ну, когда нашу скульптуру рушили. Вы у вахтера кувалду отняли, а я, вместо благодарности…

– Ничего, Елена. Я понимаю, бояре дерутся – у холопов чубы трещат.

– Ну какой же вы холоп, Матвей. Не надо так принижать себя.

– Я вполне адекватно оцениваю собственную персону, Леночка. Приниженность мне не свойственна, как и самовозвеличивание. Я лишь сказал о том месте, какое занимаю в нашей иерархии.

– Для меня не важно, какую должность занимает человек. Важно, насколько он уважает себя и окружающих.

Матвей усмехнулся:

– Хорошо, если вы действительно так думаете. Тогда мы найдем общий язык. Вообще-то, Елена, вы мало похожи на предпринимательницу. Я вижу, как вы бьетесь. Понимаю, что для вас галерея – не коммерция, а попытка благотворительности. Хотя, предупреждаю, жизнь у вас будет нелегкая. Благотворителям не верят, полагают, что за их помощью прячется корысть.

Я смутилась от его слов. Кажется, это первый человек, который заметил мои усилия и мои трудности.

– Да, Матвей. Мне хочется столько всего сделать, столько успеть! Жаль, не все получается. Мечтаю показать людям разные стороны искусства, разные направления. И знаете, у нас есть кружок для детей. Дети лучше всего красоту впитывают. У них еще схемами и догмами глаза не замылило. И все бы хорошо, но они меня совершенно не слушаются. Вертятся, болтают на занятии.

– Да, с детьми строгость нужна, и о ласке не следует забывать. Трудное это дело, согласен. А кружок-то бесплатный или какие-то деньги все ж берете?

– Кружок открыт для всех дошкольников. Правда, нас помещение ограничивает. Но мы каждые полгода будем новую группу набирать. Эти занятия у нас бесплатные.

– А можно я к вам свою Лизоньку приведу?

– У вас есть дочка? Она не с вами живет?

– Шесть лет, на следующий год в школу пойдет, смышленая девчонка.

Некрасивое лицо Матвея озарилось внутренним светом. Он улыбнулся доверчиво и открыто. Однако уточнять, с кем живет его ребенок, Матвей не стал.

– Приводите. Мы по субботам с двух часов занимаемся.

Мне стало немного обидно оттого, что Матвей не задал мне ни единого вопроса, не проявил ни малейшего интереса ко мне. Как женщина я для него, по-видимому, не существовала!

Однако я ошибалась! На выезде из города мы попали все же в пробку и встали, зажатые рядами машин. Мы повернулись друг к другу и одновременно замолчали. Наши лица, как однажды это уже случилось в галерее, оказались совсем близко. И на сей раз Матвей преодолел нерешительность. Он обхватил мою голову одной рукой и приблизил к своим губам. Другой рукой коснулся моего колена.

Опытным мужчинам не нужны слова, чтобы услышать зов женщины. Он услышал его еще в тот, первый раз, а сейчас для него прозвенел второй звонок. Да, Матвей возбуждал меня. От его одновременно робкого и дерзкого поцелуя я почти сползла с сиденья. Однако колонна машин тронулась, и песнь страсти оборвалась на полуслове. Я выпрямилась и уставилась на шоссе. Но продолжать прежний светский разговор о жизни стало невозможно. Мы уже не были посторонними.

Вскоре мы въехали во двор к Ренате. Нас сразу увидел сидящий у окна старик, ее отец, и подозвал к себе. Сегодня он выглядел страшнее и неряшливей, чем в наш первый визит, – нерасчесанные волосы и борода клочьями.

– Ребятки, прикурить есть?

Матвей вытащил папиросу и дал старику.

– Как Рената? Где она? – спросила я.

– Плохо с Ренатой, ребятки. Уже несколько дней моя благодетельница винцом заливается, совсем меня, старого, забыла. Если бы не соседушки, с голоду бы помер да в нечистотах утонул. У меня порой ночью конфуз случается. Хорошо, соседушки и помоют меня, и покормят. А Ренатка, что ж… Идите наверх, там она. Спит, должно быть.

Несмотря на запущенный вид, сегодня старик казался более разумным, чем в прошлый раз. Так часто бывает в семьях. Болеть может кто-то один. Второму надо крепиться!

Я наказала Матвею остаться со стариком и помочь, в чем нужно, а сама полезла по шаткой лесенке на чердак. Рената не спала. Сидела у слухового оконца и молча мяла в руках глину. Несмотря на погожий октябрь, на неотапливаемом чердаке было свежо. Но Рената холода не чувствовала. Рядом с ней стояла наполовину опорожненная бутылка вина, и еще несколько пустых валялись на полу. Она взяла бутылку и основательно к ней приложилась. Я подошла ближе и тронула ее за руку.

– Кто здесь? – Она незряче вглядывалась в темноту.

– Это я, Елена. Мы с Матвеем приехали тебя навестить. Как ты?

– Замечательно!

– Ты меня видишь?

– Я тебя чувствую.

– Отец совсем без тебя пропадает.

– Я сама пропадаю. Никому не нужна ни я, ни мои работы.

Рената снова потянулась к бутылке. Я попробовала остановить ее:

– Хватит, Рената. Тебе больше не надо пить. Посмотри на себя! – брякнула я и осеклась.

Посмотреть на себя Рената не могла. А если бы могла, думаю, себя не узнала бы. Опухшее лицо, засаленные, свисающие сосульками волосы. Траурные каемки под ногтями пальцев, которыми она продолжала бессмысленно мять глину.

– Что ты лепишь?

– Себя.

– Автопортрет?

– Для вас всех ты – это твоя морда! – возбужденно зашлась она. – А для меня автопортрет – изображение души. Вот моя душа, смотри, смотри!

Рената скатала глину тонкой колбаской, затем разорвала ее на несколько кусочков и бросила на пол.

Я наклонилась и подобрала кусочки.

– А нормалисты убрали наконец свое железо. Теперь, слава богу, глаза не спотыкаются об эту безвкусицу.

Опять я упомянула глаза! В доме повешенного о веревке.

– Мне-то что!– воспользовалась моей оплошностью Рената. – Моим глазам теперь никакое уродство не страшно. В моем мире я сама себе хозяйка.

– Ренаточка, ты должна сохранить красоту своего мира. Алкоголь убьет его.

– Ах, Лена, я все понимаю, но что я могу поделать!.. Сама только до сортира во двор хожу, все вокруг темно. Даже в магазин не решаюсь выйти – дорогу без глаз, с одной тростью без навыка не освоить. Надо, чтобы кто-нибудь меня обучил, провел несколько раз по маршруту. И отец без меня пропадает, а я ничем не могу помочь.

– Но кто-то бутылочки тебе поставляет.

– Мир не без добрых людей.

– Рената, поехали ко мне. Поживешь в моей квартире, а там все как-нибудь образуется. Покажемся врачу. Обратимся в общество слепых.

– Не хочу! – испуганно вскрикнула Рената. – Не хочу в общество слепых. Ты думаешь, зрение не вернется ко мне?

– Да-да. Все будет хорошо. Не волнуйся так. Ну же, пойдем. Спускайся. Я помогу.

Я протянула Ренате руку, но в своем доме она и так хорошо ориентировалась. Тут же спохватилась:

– А на кого я отца оставлю?

– А разве ты его уже не оставила, милуясь с бутылками? Поехали, с ним отдельно решим вопрос.

Мы вошли в его комнатку. Матвей уже растопил печь, нагрел воды и теперь мыл старика в старом корыте.

– Папа, я уеду на несколько дней, – погладив отца по мокрому лицу, сообщила Рената.

Она покачивалась, а потому и движения ее были неровные.

– Мы о вас позаботимся, – подхватила я, – а пока на соседок оставляем.

Я вышла из избы и тут же заметила старушку, с любопытством наблюдающую за приезжими со своего огорода. Я подозвала ее. Она с готовностью приблизилась. Я дала ей денег и попросила приглядывать за стариком. Бабуся заявила, что и так приглядывает, но от денег не отказалась. Тем временем Матвей вымыл старика и уложил его в постель.

Обратную дорогу мы ехали молча. Рената мирно дремала на моем плече. У меня перед глазами, как потертый коврик, покачивался сплющенный затылок Матвея. Увы, и сзади мой герой не выглядел Аполлоном, но я уже бросала в копилку памяти трогательные мелочи. И это был верный знак, что меня начинает затягивать в омут новых чувств.

Глава 7

На время состояние Ренаты отодвинуло на задний план прочие дела. Все подключились к решению ее проблем. Гальчик собирала документы для отправки отца Ренаты в специнтернат. Матвей принес завалявшуюся у него трость, Шиманский подарил новую коробку пластилина. Я поселила Ренату в своей квартире и, как могла, обихаживала ее.

Игорь Князев также принял участие во всеобщей опеке над девушкой. Его помощь оказалась самой действенной. Он свозил Ренату к хорошему врачу-окулисту, затем показал невропатологу. (Почему-то к Веронике не обратился, хотя ее опыт рефлексотерапевта был бы тут очень кстати.) Заключение специалистов обнадеживало. Да, пережитый стресс сказался на зрении, но определенное лечение должно было помочь. По крайней мере, оно стало бы таким, каким было до инцидента. Однако прогнозировать сроки выздоровления никто не брался. Зрение могло вернуться и через месяц, и через год, но не исключалась вероятность полной слепоты. Самой трудной задачей, и она легла на мои плечи, было удержать Ренату от спиртного. Увы, множественные визитеры, проявляя сердобольность, приносили девушке вино. Результат такого целительства был очевиден.

У меня был только один союзник – Игорь! Он и сыграл главную роль в возвращении художницы к жизни. Помимо консультации врачей, Игорь обеспечил Ренате возможность свободного передвижения. В экспериментальной мастерской его фирмы как раз закончили разработку микрорадара для незрячих. Этот прибор не просто заменял слепым трость. Он помогал определить расстояние до ближайшего препятствия, даже если это препятствие отдалено от больного на несколько метров.

Прибор был сделан в виде своеобразного кастета, надеваемого на все пять пальцев. Когда Рената шла по улице, каждая из пяти точек устройства излучала сигнал и принимала эхо, отраженное от разных объектов на ее пути. Главная трудность для пользователя заключалась в том, чтобы научиться расшифровывать эхо-сигналы. Они передавались в наушники звуками разной интенсивности и длительности, подобно азбуке Морзе. Оставалось лишь запомнить шкалу звуков, чтобы определить расстояние до преграды и угол ее расположения.

Поскольку это была экспериментальная разработка, Игорь сам тренировал Ренату. Он приезжал в конце дня, выводил Ренату из дома, и они гуляли по тихим улочкам нашего района. И всегда чуть поодаль шел охранник. Высокое положение Игоря в бизнесе требовало такой предусмотрительности. Рената же с каждым днем становилась все самостоятельнее, двигалась все увереннее, и настроение у нее заметно улучшалось после каждого визита Игоря. И однажды утром, открыв глаза, Рената увидела свет! Разумеется, живым глазом. Она тотчас кинулась к телефону и позвонила Игорю. Тот, хотя и был на каких-то деловых переговорах, радостно откликнулся, поздравил и обещал приехать, как только освободится.

За месяц почти регулярных встреч с Игорем Рената просто-напросто влюбилась в него.

– Без него ко мне опять вернется темнота. Я люблю его и он меня! Сколько времени он на меня потратил, чего-нибудь это стоит!

– Не надо, Ренаточка, обольщаться, Игорь всегда был добросердечен – этого у него не отнимешь. Он и мне помогал, когда я заболела. Что, кстати, совсем не помешало ему сойтись с Вероникой. И напомню тебе, у них маленький сын!

– Но Вероника не любит его, а я люблю.

– Почему ты думаешь, что Вероника не любит Игоря?

– Игорь никогда не упоминает о жене. А так не должно быть, если в семье любовь.

Я вспомнила встречу с Вероникой на кладбище и подозрения Татьяны. Все, конечно, возможно. Однако поддерживать надежды Ренаты не стала.

– Ну и что, если не упоминает. Это ни о чем не говорит. Мужчины вообще мало говорят о своей личной жизни. Он же тебе не жаловался на жену?

Всем известно: когда мужчина плачется на свою жизнь – верный знак, что он вновь вышел на охоту. Наши отношения с Игорем в давние времена начались с его жалоб на Ольгу.

– Зато Игорь держал меня за руку, когда учил пользоваться радарчиком.

– Не придавай, Рената, этому значения. Или между вами было что-то еще?

– Что там могло быть!.. На прогулке при Игоре всегда этот дебил – охранник. Разумеется, при нем Игорь был сдержан.

– Но дома вы ведь оставались одни?

– Когда мы были одни в комнате, я слышала, как бьется сердце Игоря! – Рената упрямо искала доказательства чувствам Игоря к ней.

– Может, у него аритмия? – неловко пошутила я.

– Что мне делать, Лена?

– Забудь о нем, Рената.

– А-а. – Рената пристально посмотрела на меня своим недавно прозревшим глазом. – Ты сама до сих пор любишь его! И ревнуешь!

– Вот еще выдумала! Дело не в Игоре, а в тебе. Знаешь, как бывает: влюбишься в кого-нибудь, а потом всю свою жизнь из-за него губишь. А он и смотреть в твою сторону не желает.

– А ты долго добивалась Игоря? Расскажи.

Я не добивалась. Меня удерживала девичья гордость – бытовало в то время такое понятие. Навязываться парням считалось неприличным. Игорь и не догадывался о моей любви или не принимал ее всерьез. А как женился на Ольге, так и я с горя замуж вышла.

– Но потом все-таки он стал твоим?

– Это как-то помимо моей воли получилось.

– Нет, я не такая. Если полюблю кого, любые преграды сломаю. Или умру, или он станет моим.

– Не надо, Ренаточка, себя дурить. Игорь – крепкий орешек. Он только с виду мягкий и приятный. Сама посуди, мог бы мягкий человек стать президентом акционерного общества?

– Он не такой, как все. Разве другой директор предприятия стал бы возиться со слепой девушкой, помогать ей?

Мне трудно было раскрыть Ренате всю сложность натуры Игоря. Он всегда удивлял меня своей противоречивостью: импульсивен и расчетлив, добр и безжалостен, умен и недалек. Каждая женщина могла увидеть в нем свой идеал. Рассмотреть что-то близкое именно ей. И беззаветно полюбить этого человека, наделив его желанными ей качествами. Для такой художественной натуры, как Рената, достаточно только одной черточки – остальное сама достроит. Седовласый респектабельный Игорь с безупречными манерами, необъятной эрудицией и отзывчивостью к чужому горю – замечательный материал для скульптора, ваяющего в своем воображении образ идеального мужчины.

Бедная Рената! Ведь ей неведомо, сколько молоденьких женщин до нее стали жертвой обаяния Игоря. И разве сама я не грезила Игорем столько лет? Но возможно, годы усмирили его мужскую прыть? Да и нынешняя жена Игоря, Вероника, моложе его на десять лет и выглядит не старше Ренаты. При такой эффектной жене ему следует не по сторонам смотреть, а за супругой приглядывать.

А может, Рената не ошибается в своих предчувствиях? Может, Игорь снова ступил на тропу завоевателя? Рената – такая чувственная девушка… И внешне привлекательная, одни волосы чего стоят! А ее недостаток с глазом почти не заметен, во всяком случае, не умаляет ее женских прелестей. Но почему я так противлюсь предположению о взаимности их чувств? Уж не ревную ли?

Чтобы отделаться от ненужных размышлений, я сменила тему разговора:

– Рената, у тебя есть уже проект новой скульптуры? Это будет фигуральная работа или абстрактная?

– Ты видишь в этом принципиальное различие?

– Все-таки фигуры привычнее, демократичнее. Они всем понятны.

– Думаю, на этот раз все будут удовлетворены.

– А подробнее?

– Извини, Елена, я не могу обсуждать еще неначатую работу.

***

В то время как Рената пылала чувствами к Игорю, у меня усиливалось влечение к Матвею. К этому тщедушному, некрасивому, но очень самобытному человеку. Матвей являл собой абсолютную противоположность Игорю: начисто лишен честолюбия, не стремится к должностям, равнодушен к деньгам.

Поведение Матвея в машине во время нашей единственной совместной поездки зацепило меня своей дерзостью и непосредственностью. Вся моя девичья, да и замужняя жизнь прошла почти по-монашески – никто не целовал украдкой в темном подъезде, не обнимал в метро, на ступеньках эскалатора. Потому-то шальной поцелуй Матвея и свел меня с ума. Но проблемы с Ренатой на время заслонили тот замечательный для меня день. И Матвей при встречах держался по-прежнему почтительно, но на расстоянии. Он снова величал меня Еленой Павловной, хотя мы и условились обходиться без отчества. Я терялась в догадках, помнит ли он ту поездку или она стала для него проходной случайностью.

В одну из суббот он привел мне на занятие детского кружка Лизоньку. В тот день мы с детьми учились разбирать цвета, подбирая гармоничные и конфликтные. Я раздала детям квадратики картона всех оттенков цветовой палитры и предложила им собрать пары дружных и враждующих квадратиков. Было очень интересно наблюдать, как дети, пользуясь только интуицией, иногда верно угадывали гармонирующие цвета, например коричневый и зеленый. Но Лиза выделялась тем, что укладывала рядом абсолютно враждебные друг другу цвета: красный и зеленый, синий и коричневый.

Но если бы такая кричащая непосредственность проявлялась только в ее художественных пристрастиях!.. Спустя лишь полчаса после начала занятия Лиза успела поссориться с половиной кружковцев. У кого-то вырывала из рук квадратики, кого-то перебивала, когда они задавали вопросы, и вообще очень ревниво относилась к похвалам, которые я раздавала другим детям. Один раз даже ущипнула мальчишку за то, что я отметила его за особое усердие ромашкой (в качестве поощрения я использовала картонки с цветочками). Я старалась поощрить всех детей. Лизу похвалила за активность и быстроту, но ей этого оказалось мало. Она требовала особого внимания.

После занятия, возвращая Лизу отцу, я тихо, чтобы девочка не слышала, выразила удивление ее поведением. Кто занимается ее воспитанием? Матвей насупился и ответил, что девочка воспитывается в детском доме – специнтернате. А он иногда забирает ее в выходные, на несколько часов, погулять. Ситуация показалась мне странной, но расспрашивать я не стала. Однако Матвей, против моего ожидания, сам был готов продолжить общение. Так же тихо, чтобы не слышали окружающие, он спросил:

– Елена Павловна, вы не корите себя за тот момент в машине?

У меня дернулись губы, независимо от меня вспоминая, какой момент Матвей имел в виду. Я облизнула их и покачала головой.

– Значит, я могу пригласить вас сегодня вечером?

– Куда?

Я подумала, что уже почти полгода живу рядом с Мариинским театром и еще ни разу не сходила на балет. А здорово пойти именно туда! Но вряд ли Матвей осилит стоимость билетов в Мариинку. Его бедность кричала о себе: синяя, линялая от времени, в каких-то пятнах куртка на синтепоне, облупленные ботинки со сбитыми набок каблуками… Летом Матвей выглядел приличнее, но добротной теплой одежды у него не было. Наверно, форменный костюм, выданный ему нормалистами, был его лучшим нарядом.

– Ко мне домой, – выдал Матвей.

Я насторожилась. Пусть не в Мариинку, но хотя бы на эстрадный концерт пригласил. Он же любит романсы, народные песни – на такие выступления билеты не очень дороги. Но с другой стороны, мы с ним взрослые люди, что нам по концертам бегать? Живем в одном доме, почему бы не зайти…

– В каком часу? У вас торжество намечается?

– Нет. Так просто, посмотрите, как я живу. – Девочка уже тянула его за руку, заставляя идти. – Приходите к восьми, я Лизу в интернат отвезу и буду к этому времени дома.

Затем подошли другие родители и оттеснили Матвея от меня.

***

Поскольку торжеств у Матвея не намечалось, я оделась буднично – в бежевый брючный костюм и джемпер с цветными, неопределенной формы разводами. Подобрала в тон свое вынужденное украшение – розовый ошейник. И, что делала нечасто, пару раз коснулась себя пробкой духов. Оставив Ренату одну перед экраном телевизора, я спустилась на этаж и позвонила в дверь к соседу.

Открыла мне сухопарая старушка. Я в растерянности произнесла:

– Здравствуйте. Матвей Николаевич дома?

– Последняя дверь по коридору. На будущее: к Сомову, извольте, два звонка.

Меня покоробило ее «извольте». Явное пренебрежение сквозило в нем. Я виновато развела руками: на двери таблички не заметила. Может, я была невнимательна, давно не посещала коммунальные квартиры. Старушка не стала мне выговаривать. Лишь махнула рукой в конец длинного, как кишка, коридора и буркнула: «В тупике».

Я постучала в последнюю дверь и приоткрыла ее. Матвей шагнул мне навстречу и учтиво поклонился. Я пожаловалась, что получила от его соседки втык, да еще в такой непривычной форме. Матвей рассмеялся:

– Леночка, вы не так поняли нашу Петровну. Она сказала не «извольте», а Извольский! Сомов-Извольский – моя фамилия.

– Такая длинная? – удивилась я. Общаясь с Матвеем несколько месяцев, я ни разу не поинтересовалась его фамилией.

– Бабушка настояла, что поделаешь.

В комнате по обыкновению звучала громкая музыка – источником ее был громоздкий старый радиоприемник, едва ли не ламповый. Видимо, из-за нее Матвей и не услышал моего звонка. Усадив меня на единственный стул (кроме него я заметила еще два табурета), Матвей приблизился к приемнику и стал вертеть колесико настройки:

– Сейчас мы найдем что-нибудь поинтереснее. Вот это нравится?

Зазвучал романс Даргомыжского. Матвей, как-то странно вывернув голову, слушал музыку, чуть покачиваясь ей в такт.

– Да, мне нравится, но нельзя ли уменьшить звук?

– Извините, Леночка. – Матвей ослабил громкость и, оправдываясь, произнес: – Я туговат на ухо – память об армейской службе.

– Контузия?

– Что-то вроде этого.

Пока Матвей настраивал радиоволну, я осматривала комнату. Не грязная. И потолок светлый, и обои не рваные… Но общий вид какой-то запущенности окутывал ее, несмотря на старание хозяина прибраться к приходу гостьи. На табуретке лежало несколько книг, а на подоконнике в беспорядке валялись потрепанные толстые тетради и какие-то альбомы. На пол лучше было вообще не смотреть. Нет, он был чистый. Но там и тут – под диваном, тумбочкой, табуретками – были подпихнуты какие-то банки, коробки, веревочки, инструменты и разномастная обувь. Я поняла, что Матвей относится к тем, кто ничего не может выбросить. И не сразу я заметила в углу, за шкафом, средних размеров иконку Богоматери и потухшую лампадку, висящую перед ней. Определенно, Матвей – верующий. Это раскрывало его для меня с новой стороны.

Я с любопытством ожидала, как он поведет себя дальше.

На столе уже была приготовлена нехитрая закуска в виде нарезанной ветчины, сыра и соленых огурчиков. Рядом стояла заботливо открытая бутылка вина и графинчик с водкой. Матвей налил мне вина в изящную хрустальную рюмку на высокой ножке, бог весть как она затесалась в этот простенький быт, а себе в маленький граненый стаканчик – водки. Затем скороговоркой пробормотал про себя несколько слов, едва заметным движением кисти перекрестился и опрокинул стаканчик в рот. Меня немного удивила эта поспешность, но я ничего не сказала Матвею. Не торопясь выпила вино. Очередная песня зазвучала для меня чуть приглушеннее, а в груди поднялась волна теплого блаженства. Я поняла, что вино слишком крепкое. Матвей разлил По новой, но я отставила рюмку:

– Больше пить не буду.

– Ну а я, прошу прощения, еще стопарик пропущу!

Он выпил, чуть разрумянился и стал подпевать звучащей из приемника песне. Матвей смотрел на меня так, будто намекал на тайну, заведомо известную и мне. Но что могло связывать Нас? Наши жизни разнились как день и ночь. Я пользовалась мобильником, сидюшником, компьютером. Квартира моя обставлена европейской мебелью. А Матвей слушал допотопный приемник, сидел на табуретках сталинского времени, и вообще, весь аскетический быт квартиры обращал память к послевоенным годам, знакомым мне разве что по кино. Но ведь что-то должно быть у нас общее, раз я оказалась в этой квартире?

***

Мы немного поковырялись в закусках, хотя есть не хотелось обоим. От Матвея веяло каким-то покоем и безмятежностью. В наш век сплошных гонок и гонщиков он выглядел ленивым телезрителем – видит все и ни в чем не принимает участия.

– Может, пересядем на диван? – предложил Матвей.

Диван тоже не был вполне диваном. Это была самодельная тахта, пружинный матрас на ножках, служивший хозяину кроватью. Из-под ветхого пикейного покрывала выглядывало неряшливо заправленное одеяло в цветном пододеяльнике. Как-то неудобно было пересаживаться на такой диван. Поняв, что я не готова откликнуться на его предложение, Матвей придвинулся ко мне на своем табурете.

– Матвей, вы не хотите рассказать о дочке? Почему она живет в детдоме?

– Тут, Леночка, долгая история. – Матвей закурил и чуть отодвинулся от меня, выпуская дым. – Понимаешь, вообще-то она мне – не дочка. Но Надя, мать ее, в местах не столь отдаленных обитает.

Матвей невзначай перешел на «ты», я тоже перестала церемониться.

– А кем она тебе приходится? Жена?

– Была невенчаная подруга. Незадолго до встречи с Надей жена выставила меня из дома. Я тогда в больнице лежал, она замок сменила и сказала, чтобы я не смел возвращаться к ней. Я не знал, что делать. Эту комнатку, она мне от бабушки досталась, я сдавал, а другого жилья, как и денег, у меня не было. Я Наде пожаловался, она сестричкой в больнице работала, что жена меня выставила, и она предложила пожить у нее. А Лизонька у нее уже была. Я и застрял там, прожил в Надином доме, пока с ней эта петрушка не приключилась.

– А за что ее осудили?

– За слабость. Она в больнице к наркотикам доступ имела, ну и распоряжалась ими по своему усмотрению. Это дело под серьезную статью подпадает, восемь лет дали.

– И даже то, что дочка маленькая, не учли?

– Для всяких поблажек надо деньги иметь и хорошего адвоката, а у нас ни того ни другого не было. Так и вышло. Надежду на зону отправили, Лизоньку – в детдом. Ну, я ее навещаю, с собой на выходные беру. Она меня папой называет, так что вроде дочки и стала. Хотел ее совсем взять, удочерить, – не позволили. Мужчина-одиночка, не положено. Да и то верно: какой из меня отец. Ненадежный я защитник, не от мира сего, как Надежда говорила. Сам-то я малым обхожусь, а ребенку то и это надо.

– А своих детей у тебя не было, от законной жены?

– Нет, детей у нас не было. Оттого, может, и брак распался. Да и добытчик я неважнецкий. Едва-едва на пропитание зарабатываю.

– Почему так, Матвей? У тебя же руки золотые, столько профессий: и монтер, и шофер… Пил, скажи честно?

– Выпивал маленько, но это – дело десятое. Главное – вот тут. – Он постучал по груди. – Не по сердцу мне за должностями и деньгами гнаться. Я истину ищу. Хочу понять, для чего люди на земле живут. Сколько книг мыслителей разных прочитал, а ответа так и не нашел. Правда, кое-какие соображения на этот счет появились. Гегель, Платон, Шрёдингер – все по-разному мир объясняют.

Меня осенило.

– Матвей, ты учился на философском факультете? Тебя отчислили?

– Нет. – Он сник и скороговоркой добавил: – Если честно, то у меня и аттестата нет, восемь классов бумажкой подтверждено. Но я твоим философам сто очков форы дам. Есть у меня одна мыслишка, сейчас расчеты произвожу.

Я невольно отодвинулась от Матвея. Может, он сумасшедший? Матвей заметил мой испуг и улыбнулся:

– Ты удивлена? Не бойся. Я из психушки не сбегал. Кстати, что мы все обо мне да обо мне? О себе ты и слова не сказала! Давай-ка еще по граммульке примем.

На этот раз я последовала его примеру. Матвей, опорожнив стаканчик, снова закурил. Потом теснее придвинулся ко мне и положил руку на колено. Я напряженно застыла. Вмяв папиросу в пепельницу, Матвей наклонился ко мне и поцеловал. Я ощутила привкус горького табака. Но уже в следующую секунду посторонний вкус перестал меня беспокоить. Живительные токи побежали от моего языка куда-то вглубь, к груди и ниже. Мы переместились на диван. Без спешки, основательно и спокойно, Матвей расстегнул мой пиджак, осторожно снял через голову джемпер, занялся брюками. Потом разделся сам. Все для меня было как в первый раз! Двадцать пять или сорок с гаком – какая разница, если ты желанна и любима. Я окунулась в бездумное блаженство. Такого чуткого мужчины я еще не встречала!

С такой же нежностью и бережливостью, как раздевал, Матвей снова облачил меня в мои одежды. Затем оделся сам.

– Тебе не мешает этот ободок на шее? – спросил он, словно увидел мой ошейник только сейчас.

– Это необходимость.

– Я так и думал, что это для тебя вроде амулета, он всегда на тебе надет.

– Да. Это – амулет, – подтвердила я, радуясь, что больше можно ничего не объяснять.

Матвей пошел на кухню вскипятить чайник. Я тоже прошлась с ним, без страха открыв себя взору соседей. Чувствовала, что все произошедшее между мною и Матвеем естественно и пристойно. Мы оба взрослые и свободные люди. И оттого, что я не тушевалась, не скрывалась, не чувствовала себя преступницей, отношение людей ко мне было таким же. И старая Петровна, поначалу казавшаяся мне ехидной, обращалась со мной приветливо. Она улыбнулась и предложила Матвею какой-то особенно замечательной заварки для чая:

– Возьми для гостьи, Матюша, не то она обидится на плохой чай и в другой раз не придет.

Мы хором сказали спасибо.

***

За чаем разговор продолжился. Матвей разлил кипяток – мне в старинную, из тонкого прозрачного фарфора розовую чашечку, себе в ярко-красную кружку с логотипом «Нескафе». Она смотрелась чужеродно среди его родных, российских вещиц.

– Это подарок? – поинтересовалась я.

– Выигрыш. Представляешь, послал три наклейки и… вот, недавно получил!– оживился Матвей. – Это подтверждает мои расчеты.

– Какие расчеты?

– Видишь стопку тетрадей? Я исследую вопрос, как поймать удачу.

– Расскажи поподробнее.

– Потом, Леночка. Это серьезный вопрос. Меня сейчас больше интересует, как ты не отшатнулась от меня, когда я метлой махал, ровно та красавица в «Аленьком цветочке», что полюбила принца в обличье страшилы.

– Ого! Ты считаешь себя принцем? Скромностью не страдаешь.

– Принц– это в переносном смысле. Просто я – человек, знающий себе цену.

– Вот как! И в чем же она выражается?

– Я живу в согласии со своими принципами. Кто еще может этим похвастаться? Ни начальство, ни соседи мне не указ. И общественное мнение на меня не давит. Мне на всех насрать. Черт! Извини, Леночка, вырвалось.

Я сделала вид, что не заметила грубого слова:

– А тебе не кажется, что такое поведение называется эгоизмом?

– Ничуть. Я живу так, чтобы окружающим от меня не было ущерба или неудобства. Если кто и страдает от моего, как ты выразилась, эгоизма, то лишь я сам.

– И все-таки твои слова о личной свободе противоречат фактам. Тобою помыкает даже Толик Коровец, птица не шибко высокого полета.

– Для меня его приказы как снег или дождь. Явления природы, Которые следует учитывать. Я не чувствую униженности, исполняя их.

Матвей все больше интересовал меня. Мне хотелось знать, как в нашем жестком мире мог появиться человек, живущий по своим нравственным законам.

– Матвей, расскажи немного о себе. Где ты родился, рос, почему не окончил школу?

Коротко не получится, а всерьез – неохота заводиться. Ну, попробую удовлетворить твое любопытство. Воспитывала меня бабушка, хотя родился я в Сибири. Отец там жил на поселении. Уже после войны он попал в колонию из-за фамилии.

– Как так?

– Ну, Сомовы-Извольские – известная была в царской России фамилия. Прадед служил на государевой службе, имел заслуги, знаки отличия. Мама тоже была благородного происхождения. Одним словом, отец был осужден и за политические убеждения, и за дворянские корни.

– А родом они откуда?

– Отец – из питерских. Мама родилась в Сибири, у потомков сосланных декабристов. Там она и выросла. И с отцом там познакомилась, и я в тех краях родился. После смерти отца мама приехала со мной в Ленинград, к матери отца, но они не ужились. Бабушке каким-то образом удалось уговорить маму оставить меня ей. Она считала, что в столичном городе я смогу больше получить, чем в глухой деревушке. Было мне три года тогда, так что ни отца ни матери я не помню.

– А мама тоже умерла?

– Не знаю. Связь с ней прервалась, еще когда бабуля была жива. Я подавал запрос несколько лет назад в поселок, где родился. Ответили, что гражданка выбыла в неизвестном направлении. В общем, след ее потерялся.

Я погладила Матвея по щеке:

– Сейчас многие свое дворянство восстанавливают, ты тоже в какое-нибудь собрание входишь?

Нет, мне с нынешними дворянами не по пути. Они слишком кичатся своим происхождением. У меня свой путь. Для меня последней дворянкой была моя бабушка.

– Видно, у нее уже сил не было дать тебе образование? Она давно умерла?

– Да, времени уже порядком прошло. А что до образования, то бабушку мне упрекнуть не в чем. Я был сам крайне неспособный до учебы. Зубрить не желал, задачи решать не получалось, еле восьмилетку окончил. Правда, читал я всегда много. У бабушки уйма книг сохранилась, хотя часть она в блокаду сожгла. Весь Вольтер, Дюма, Стивенсон, ну и другие на мою долю остались.

– Ты бы мог на гуманитарном факультете учиться.

Наверное. Только без аттестата туда хода нет, да и бабушке надо было помогать. Она, бедняжка, до последнего дня, уже на пенсии была, все подрабатывала: ноты переписывала. Копейки за это получала и меня из последних сил тянула. Она очень переживала, что я к учебе не способен, беспокоилась за мою судьбу. После восьмилетки подыскала для меня приличное училище, где готовили мастеров по изготовлению клавишных инструментов. Хотя это ей только казалось, что училище приличное и профессия интеллигентная. По сути, из нас готовили столяров, хоть и для музыкальной фабрики. Сама представь, какие ребята в то время в ПТУ шли! Для меня учеба была сплошным мучением. Товарищи грубые, книг не читали, надо мной все время посмеивались, называли «внучек». Невольно и бабушка в этом повинна была. Часто в училище захаживала, моими успехами у преподавателей интересовалась. Вот ребята меня и задразнили.

– А потом?

– Немного поработал на фабрике по изготовлению пианино, от армии отсрочку дали ввиду того, что я один у старенькой бабушки. Только недолго я той отсрочкой пользовался. Бабушка умерла, и меня сразу забрили.

– В армии трудно пришлось?

– Не то слово. Мне барабанные перепонки там и отбили, так что я на одно ухо почти оглох. И знаешь, никому не говорил, а тебе… Нет, и тебе не скажу. Одним словом, довели меня до того, что едва не повесился на ремне. Хорошо, капитан вошел, вовремя из петли вынул. Думаю, этого капитана Бог послал, никак он не должен был там оказаться. Одним словом, я ему до гроба обязан, что от смертного греха меня спас. Я ему раньше всегда на день ангела открытки посылал, но умер он года два тому назад. Я, когда вечернее правило исполняю, молитву об усопших произношу, его имя сразу за бабушкиным повторяю. Крепче, чем «Отче наш» и «Богородицу», затвердил.

– Ты после армии в Бога уверовал?

Можно и так сказать. В детстве сомнения меня одолевали. Бабушка пыталась наставить на Божий путь, а в школе учителя другое говорили. Так и рос увальнем, «ни рыба ни мясо» – одноклассники так дразнили. Да и сама бабушка в Боге к концу жизни разочаровалась, потому что ее единственного сына от тюрьмы не спас. Считала себя грешницей. И мы с тобой сегодня грех совершили. Но как иначе взрослым людям узнать друг друга? Ты не думай, что для меня это привычное дело. Я уже три года от плотских утех воздерживался.

– Я тоже давно как монашенка живу.

***

Когда я вернулась, Рената еще не спала, хотя уже и разложила диван для сна. Она деликатно промолчала, не задав мне ни единого вопроса, но мне самой хотелось поделиться с ней своим счастьем:

– Ренатка, сегодня я возродилась как женщина!

Она молча ждала продолжения… но не дождалась.

– А мне тут было очень грустно, Лена. Я живу у тебя как в золотой клетке.

– Ренаточка! Дверцы этой клетки распахнуты настежь. Но я прошу тебя, не торопись. Поживи у меня еще немного, хотя бы до весны. Сейчас у тебя в доме с дровами да печкой замучаешься.

– Спасибо, Лена. Я сама не знаю, чего хочу. Беспокойно у меня на сердце.

Зато я, впервые за последние месяцы, чувствовала себя почти счастливой.

Глава 8

В то время как жизнь в галерее шла спокойно, у нормалистов наступили горячие деньки. Начинающий политик Толик Коровец баллотировался в депутаты Госдумы. То и дело к особнячку подъезжали машины с пачками типографской продукции: листовками, газетами, буклетами. Молодые парни-активисты носились взад-вперед, перетаскивая драгоценный груз. Помощники постарше обклеивали стены ближайших домов портретом Толика Коровца. На нем он выглядел значительнее, импозантнее, а главное, добрее. Такой обаятельный и мудрый Анатолий Иванович!

В эти предвыборные недели соседство с нормалистами принесло нам немало проблем. Многочисленные паломники, иначе не назовешь толпы людей, приходящих ежедневно в штаб нормалистов, заглядывали и в нашу галерею. Часто им не нравились вывешенные на стенах эскизы Шиманского, и они фломастерами чиркали прямо на них ругательства. Я предложила Гальчику на время закрыть галерею, но она пожала плечами. Мол, ничего ценного у нас сейчас в зале нет, а эти картинки все равно скоро снимем, когда организуем настоящую выставку. Тут же она, смущаясь, поведала, что обещала предоставить Коровцу наше помещение на три дня для какого-то мероприятия.

– Зачем? И во что они превратят наш зал, когда соберутся все вместе, если гадят даже поодиночке?

– Толик гарантирует порядок.

– Ой, Гальчик, не пойму, ты где работаешь, у Толика или у меня? Похоже, интересы галереи совсем перестали тебя волновать.

– Ну, Елена! С соседями надо дружить.

Для меня уже стало очевидно, что настоящей дружбы с нормалистами не получится. Их самовольство с нашей скульптурой, вандальское поведение отдельных посетителей в нашем зале, да и лозунги, с которыми шел на выборы Анатолий, – все вызывало внутренний протест. Коровец резко критиковал всех, кто не с ними, и призывал разделаться с инакомыслящими простым способом – чуть ли не казнить на лобном месте, как в Средние века. Однако под нажимом Гальчика я разрешила провести собрание нормалистов в нашем зале.

Я волновалась за сохранность тех немногих экспонатов, которые еще оставались нетронутыми. Потому с утра я, Гальчик, Рената и присланный на подмогу Матвей убирали все, что можно убрать. Затем Матвей собрал стулья из всех помещений наших двух офисов и расставил их рядами в зале. Часть зала, превращенную условно в сцену, оснастил микрофоном и развесил портреты политических лидеров, под чьими лозунгами шел отряд Толика.

Во всей этой суете меня удивил телефонный звонок. Звонила Татьяна. Она хотела уточнить, что за мероприятие сегодня проводится нормалистами по нашему адресу. Листовка, которую ей всучили у метро, обещала золотые горы всем, кто придет на собрание. Как говорится: «Пиво членам профсоюза!» Я сказала, что не вникала в подробности, однако слышала, что на первом этаже, кажется, будет открыт бесплатный буфет или благотворительный прилавок. Татьяну воодушевило сообщение. Она обещала приехать и не только посетить собрание, но и поговорить со мной.

В зале преобладали пенсионеры. Большей частью бедные и униженные этой бедностью – для них обещанное угощение было роскошью. Но пришли и другие – вполне сытые, однако озлобленные на власть. И хотя они погрома не устраивали, возмущенные их крики в адрес тех и этих могли бы разрушить стены нашего ветхого особнячка. Татьяна, получив на первом этаже бесплатно две банки сгущенки, поднялась ко мне наверх. Я сидела в читалке, плотно прикрыв дверь, но шумные выкрики из зала слышались и здесь. Только опасение за сохранность экспонатов не позволяло мне уйти домой. Татьяна, повертев банки со сгущенкой, поставила свой трофей на стол.

– Молоко нормальное, не просроченное, – заявила подруга.

– Ну и зачем оно тебе? Ты что, голодаешь?

– Чем больше мы готовы принять, тем больше нам воздается, – туманно изрекла Татьяна.

– Не стоит все переводить на божественные рельсы. Ты лучше скажи, какова плата за это воздаяние?

– Всего-то – предъявить паспорт и дать снять с него номер.

– Это ты называешь «всего»! А если по этим данным твоей квартирой завладеют или еще что без твоего ведома сотворят?

Сейчас этот беспредел в стране прошел. По одному паспорту квартирой не завладеешь. Ну, пусть они на выборах эти данные используют, мне-то что! Я все равно голосовать не собираюсь.

– Тебе все равно, кого выберут в Думу?

– А тебе нет?

– Если бы мне было все равно, я бы не вернулась из Лондона в Россию. В Англии жизнь куда спокойнее, особенно для человека со средствами. Но не все деньгами измеряется – это я поняла, когда при смерти находилась. Хочется сделать что-то полезное в этой жизни. Полезное для людей. Возьми мою галерею: я хочу, чтобы это была площадка, открытая для всех. Все прочие галереи – своего рода клубы для избранных, для богемы. Мы же приглашаем взрослых и детей, всех, кто неравнодушен к прекрасному. У нас уже работает детский кружок художественного развития. У Ренаты есть задумки привлечь взрослых к самодеятельному творчеству.

– Изостудию организовать?

– Нет. Изостудия – это школа для одаренных. А мы, как я говорила, открыты для всех. Каждый взрослый – в душе ребенок. И каждый иногда хотел бы поиграть. Вот мы с Ренатой и придумали…

– Игровые автоматы установить?

– Автоматы?! Ну, Татьяна, скажешь… Ладно, приходи, когда мы игровую комнату для взрослых откроем. Тогда все поймешь.

Ой, Ленка, ты всегда была чудная. А теперь я просто тебя не понимаю. Что за ерунду ты затеяла? Ладно, хватит о галерее. Я тебе еще не говорила? Мне блаженная Ксения, представь себе, помогла. Отправила Веронику в командировку в Америку. Теперь, по крайней мере, недели две от нее отдохну. А заодно Ксения и Шурику зарплату повысила, хоть я ее об этом и не просила.

– Может, Денис ему денег прибавил, а не Ксения?

– У Бога нет иных рук, кроме человеческих. А тебе Ксения помогла?

– Весьма, – неожиданно для себя призналась я.

– Да?! А о чем ты ее просила? Ты мне так и не сказала.

– И сейчас не скажу. – Я тотчас взяла себя в руки.

Рассказывать Татьяне о наших отношениях с Матвеем мне совсем не хотелось. Что-то удерживало от откровенности. И вдруг я поняла что! Я не желала, чтобы Татьяна проговорилась Игорю. Будто подтверждая мое опасение, Татьяна воскликнула:

– Кстати, я Игорехе сказала, что мы видели его благоверную на кладбище, у могилы Ксении. И не одну!

– Зачем, Таня?

– Игорь должен знать все о похождениях жены.

– И что? Он поблагодарил тебя? Татьяна смущенно буркнула:

– От вас дождешься благодарности.

– От нас?

– Пошли-ка лучше в зал, там какое-то веселье затеяли. Слышишь, хохочут? – Татьяна выглянула в приоткрытую дверь, обернулась и поманила меня рукой: – Смотри-ка, они чучело нашего толстого политикана обстреливают банками сгущенки! Вот умора!

– И смотреть не хочу. Но боюсь, как бы они окно не разбили.

Звон стекла подтвердил мои наихудшие опасения.

Вскоре Татьяна ушла, забыв на столе вожделенные банки сгущенки, ради которых явилась на это сборище.

***

Толик свое обещание о гарантиях сдержал. На следующий день после бурного собрания разбитое стекло заменили на новое, а зал тщательно вымели и вымыли. Правду сказать, манеры и поведение Толика резко менялись в зависимости от ситуации. То это был почтительный молодой человек – такие особенно нравятся старушкам. То прямо-таки разбойник с большой дороги. Однако и образ Робин Гуда, предъявленный Толиком в нынешнюю избирательную кампанию, ему не помог. В Думу наш сосед-громовержец не прошел, и это его заметно огорчило. Однако был повод и для радости. Более именитые люди партии, к которой он принадлежал, оказались в Думе, составив там заметную фракцию. А потому нормалисты затеяли праздник. Мы, как соседи, были приглашены на банкет. Я идти не хотела. Что общего между ними и нами? Но Гальчик меня пристыдила. Сказала, что я призываю к терпимости, возмущаюсь, когда нормалисты отвергают наш подход к изобразительному искусству, а сама не хочу подробнее вникнуть в их идеалы.

– Даже врага рекомендуется знать в лицо, а нормалисты нам не враги, а соседи. А если брать их по отдельности, а не скопом, то и вовсе приятные люди. Или Матвей вам тоже неприятен? – Гальчик заговорщически улыбнулась.

Выходит, моя тайна – уже не тайна. Да и трудно нам с Матвеем скрывать сияние глаз при виде друг друга. И Матвей – не такой, как другие нормалисты, как его начальник. Матвею наплевать на политические страсти, на идеи нормалистов. Он просто работник в их обществе, и не более. Но Ренату мне уговорить не удалось. Она не могла простить нормалистам вандализма с ее скульптурой.

***

Я чувствовала себя на вечеринке белой вороной. Во-первых, все женщины, кроме меня, пришли в юбках и платьях. В брюках была я одна. Во-вторых, мужчины в неуклюжих костюмах и в одинаковых темных галстуках с самоварчиками смотрелись немного зловеще. Всякое масонство и тайные знаки пугают. Кроме того, на столах не было спиртного, и это непривычно для русского застолья. Но, разумеется, стоял пузатый самовар (заполненный квасом), и закуска подавалась традиционная – отварная картошка в мундире, сало, соленые огурцы. Увы, поедалось это все медленно, поскольку «горючего», разжигающего аппетит, не было. Однако безалкогольный стол хоть и скучноват, зато более пристоен.

Гальчик сегодня приоделась в темное платье вроде школьного: закрытый ворот, старушечья длина и почему-то большой золотой крест поверх. Насколько я знала, Гальчик даже не была крещеной, и верующие люди напоказ такие вещи не выставляют. Матвей всегда носил крестик под рубахой. Галя сидела рядом с Толиком Коровцом, и нас разделял только угол стола. Невольно я наблюдала за этой парой. Бедра их были тесно сомкнуты, и время от времени Толик пожимал ей незаметно ручку. С лица Гальчика не сходила счастливая улыбка. Вообще, поскольку Толик и Гальчик сидели на торце стола, они казались парой новобрачных. Я шепотом поделилась наблюдением с Матвеем, сидящим рядом со мной.

– Естественно. Они последнее время неразлучны. А ты не знала?

– Ты серьезно? – воскликнула я.

Меня зацепило, что Гальчик, всегда откровенная со мной, на этот раз утаила столь значимое событие в ее жизни.

Гальчик обернулась в нашу сторону, и мы замолчали. Удовлетворила свое любопытство я только в середине вечера. Начались танцы (Матвей опять заправлял музыкальным меню), и я подошла к нему.

– Откуда ты знаешь о Гальчике? Тебе Толик что-нибудь говорил?

– Конечно нет. Они часто в его кабинете запираются, и оттуда доносятся очень откровенные звуки: стоны, вздохи, смешочки…

– А я замечала, что Гальчик поддерживает нашего соседа в разных его затеях, но не думала, что и в личном плане…

– Дело молодое! Чего ты хочешь? А в уставе нормалистов записано, что каждый член организации и даже работник, достигший тридцати лет, должен быть женатым.

– Как же они тебя приняли?

– Я на всякий случай сказал, что женат.

– Они тебе на слово поверили?

– У них выхода не было. Где еще на такую мизерную ставку они работника найдут?

– Так переходи ко мне, Матвей. Работа и для тебя найдется.

– Я бы согласился. И помочь тебе во всем рад, но сейчас не могу планы строить.

– А что так? Коровец не отпустит?

– Дело не в Толике. Причина личная и очень скверная, скажу тебе.

– В чем дело, Матюша?

Я встревожилась. За последний месяц Матвей сумел стать мне близким и родным человеком. Я даже предложила перебраться ко мне, но он не соглашался. Да и Ренате пока деваться некуда.

– Здесь не место для серьезного разговора, – отозвался Матвей, сменив пластинку на старом патефоне.

И где только нормалисты откопали этот ископаемый агрегат! Затем зазвучал вальс, и Матвей пригласил меня на танец.

Меня удивило его умение. На празднике открытия галереи я не видела Матвея танцующим. Думала, что он и вовсе не танцует, тем более вальс. Однако, маленький и тщедушный на посторонний взгляд, Матвей оказался ловким партнером. На очередном нашем танцевальном витке я заметила Гальчика с Толиком. Парочка кружилась, как профессионалы на подиуме. Видимо, вальс наряду с другими традиционными ценностями входил в арсенал нормалистов. В общем-то они неплохие ребята. Но для меня оставалось загадкой, где обучился танцам Матвей. Судя по его рассказам, он с детства избегал тусовок и всяких сборищ. Я задала ему этот вопрос, когда музыка перестала звучать.

– Бабушка научила, – смущенно потупившись, ответил он. – Она была моей первой партнершей.

***

Возвращались домой мы вместе. И вместе зашли в его квартиру. Матвей достал из шкафчика початую бутылку водки. Мне понравилось, что он способен хранить у себя открытую бутылку. Не то что иные выпивохи, не умеющие притормозить. И все-таки кольнуло сожаление: выпивка была для него привычным делом. Он и сам признавался, что каждый вечер пропускает по рюмочке. Но ни разу Матвей не предстал передо мной в недостойном виде. Однако курил чрезмерно.

Когда-то я пыталась отучить от курения Игоря. И дым сигарет я переносила с трудом, и за здоровье Игоря волновалась. Игорь таки избавился от пагубной привычки. Но теперь я стала старше и терпимее к недостаткам людей – у кого их нет! Я жалела Матвея, как когда-то Игоря, но не осуждала его. Я даже не подымала разговора на эту тему, полагая, что Матвей – достаточно взрослый и сам знает о вреде курения. Я принимала Матюшу целиком: с его громкой музыкой (теперь я знала причину – его тугоухость), с неодолимой страстью к куреву, к случайным выпивкам. А недавно заметила еще одну страстишку: увлечение лотереями. Я обнаружила у него на письменном столе множество билетиков суперлото. Он складывал в стопочку невыигравшие билеты, не слишком печалясь о неудачах. Однако за все время наших встреч Матвей так и не раскрыл передо мною ни одну из своих тетрадок, куда заносил результаты всех без исключения тиражей.

– Хочешь стать миллионером? – шутила я.

– Для меня деньги не важны, а сам факт выигрыша, – туманно заявлял он. – Выигрыш всегда больше денег. Это предвестник. Вот я красную кружку «Нескафе» выиграл, а следом и ты появилась в моей жизни.

В Матвее удивительным образом сочеталась суеверная тяга к лотереям и глубокая вера в Бога. Они были как две стороны медали – не пересекались и не мешали друг другу. Матвей постился перед православными праздниками, каждую субботу ходил в храм. Однако к моему свободомыслию был терпим и в церковь не зазывал. Попутно открылась и тайна его шабашек: он каждое лето бесплатно месяц-другой работал в монастырях. Я же, воспитанная мамой в светском духе (а может быть, в советском), была далека от всех церковных ритуалов.

Сейчас на дворе стоял декабрь, и до летних путешествий моего нового знакомого было далеко. Матвей налил себе водки и залпом опрокинул стопку в рот. И вдруг огорошил меня заявлением:

– Леночка, а Новый год нам придется провести врозь. Я уже договорился с Коровцом, уезжаю на неделю.

Вот тебе и любимый праздник!

– Если не секрет, далеко собрался?

– Я все собирался сказать тебе, Ленок. Я, я…

– Что, у тебя другая женщина? – Сердце подсказало мне, что сейчас между нами витал чей-то образ.

– Я люблю тебя, Леночка. Ты первая, кто меня понял, заглянул в душу. Еще бабушка была, но она не в счет. Ты прости меня, Леночка.

– За что?

– Что на праздник тебя одну оставляю, но ей, Надюхе, еще трудней. Она выхлопотала свидание и просит к ней приехать.

– Ну-ка, Матюша, плесни и мне водочки, – попросила я.

– Тебе нельзя, девочка. Хочешь, я за столовым вином сбегаю?

– Что за глупости. Иногда все можно. Матвей в нерешительности налил мне рюмку. Затем половинку отлил назад, в бутылку.

– Тебе вредно пить сорокаградусную, Ленок. Мне Гальчик рассказала твою историю. Знаю, что ободок твой не просто украшение.

Я взяла рюмку.

– Я сейчас в порядке, Матюша. Лучше расскажи, как вы с Надеждой жили, почему ты от жены Ирины ушел?

– Долгая это история. Ты знаешь, я по монастырям ездил, трудником работал. Одно лето в новгородском монастыре Варлаама Хутынского провел. Это, между прочим, женский монастырь… Ну, там с Ириной и познакомился.

– Не поняла. Как ты в женском монастыре оказался? Ты монашенку соблазнил?

– Сразу видно, что ты далека от церкви. В женском монастыре тоже ведь мужские руки требуются. Но там все не так, как ты думаешь. В любом монастыре есть корпус для приезжих. И он отделен от монашеского. А приезжие, трудники, все вместе работают: и мужчины и женщины. Да и в трапезной вместе, разве что почивальни раздельные. Там, как в казарме, койки в два яруса. В сезон особенно много разного люда приезжает.

– Но как же в таком столпотворении молиться, как на духовном сосредоточиться?

– Как в церквях молятся? Плечом к плечу с остальными. Все в едином порыве к Богу мысли обращают. По сути, каждый один, сам по себе, и все вместе. Так вот. Там храм есть замечательный – пять серебряных куполов! Утром и вечером – служба, моление. А остальное время братья и сестры – послушаются, работают.

– Значит, вы работали вместе?

– Да. Она, как и я, паломничала. А свели нас дровишки. Я колол их, она в поленницу укладывала. Так и познакомились. Она тоже питерская оказалась. Домой уехали вместе. Позднее поженились.

– Обвенчались по-церковному?

– Как раз нет. Расписались, когда Великий пост наступил. Грех, конечно, но мы торопились: она уже беременна была. Но венчание отложили, не положено в это время. Потом ее мать умерла, снова обряд отодвинули. Потом она ребеночка потеряла на шестом месяце. А после этого у нас раздоры пошли, и она не захотела наш брак по-церковному скреплять.

– Не пойму, Матвей, я верующих. Одновременно и молятся и грешат, живут невенчаные.

– Ну, Лена, все мы люди-человеки. Главное – покаяться, стараться делать добрые дела. Тогда Бог укрепляет наш разум, и мы становимся чище, возвышеннее. Что же касается Иры, моей бывшей жены, она скорее моде следовала, чем с верой в сердце жила. Теперь, я слышал, к католикам переметнулась.

– А где она работала?

– В ЖЭКе, инспектором. Платили не ахти, вот она и пилила меня, мол, должен зарабатывать. Ее можно понять, женщине и одно хочется в доме устроить, и другое, а денег нет. Особенно ее бесило, когда я после работы за свои труды садился – изучал философов, делал заметки. Она это блажью считала. Ну и еще ее раздражало, что я деньги на лотерейные билеты тратил… Восемь лет мы с Ириной прожили, потом с Надюхой сошлись. И уже второй год я один кукую. Жаль, что тот ребеночек у нас тогда не случился, а больше Ира не беременела. Так что одна только Лизонька, Наденьки дочь, и есть у меня. И то пока ее мамочка на отсидке. Может, музычку включим? – робко попросил он.

Я пожала плечами. Матвей снова закурил. Было видно, что он разнервничался от воспоминаний.

– Расскажи лучше про свою жизнь. Ты в достатке росла?

– Какой достаток, Матюша. Мама у меня учительницей работала в школе, с отцом я, только когда выросла, познакомилась. Он тоже был учителем. Нет, мы скромно жили. Это нынче моя судьба такой зигзаг выдала, богатством одарила. И представь, я к этому никогда не стремилась. С большими деньгами, оказалось, столько мороки: вложить, сохранить, нарастить… Не по душе мне все это. Веришь?

– Я тебе во всем верю. А твой случай мою теорию только подтверждает. – Матвей кивнул в сторону затрепанных тетрадок. – Выигрыш дается человеку не просто так. Это от Бога награда.

Потом мы поговорили еще немного о предстоящей Матвею поездке, о моих планах на Новый год, точнее, об их отсутствии. Почему-то в этот вечер у меня разболелась голова, и Матвей тотчас принялся лечить ее. Лечение оказалось необыкновенно приятным. Он уложил меня на диван, оголил ступни и стал легонько массировать их.

Он прошелся по всем точкам – от подушечек большого пальца до пяток, приговаривая, с каким органом каждая точка связана. Эта доморощенная рефлексотерапия оказалась в сто раз эффективнее уколов эскулапов, хотя, по сути, это было лишь почесывание и поглаживание моих ступней. И голова моя успокоилась. Я ощутила, что любима и желанна этому мужчине и он желанен мне.

Глава 9

В середине декабря позвонил Игорь и предложил встретить Новый год в нашей галерее. Я удивилась: обеспеченные люди теперь стремятся провести Рождество в Париже, а зимние вакации в Финляндии. Вечеринка в галерее? Игорь пояснил, что обстоятельства складываются не в его пользу: Вероника взяла дежурства в больнице и все праздничные дни будет занята – потому-то Игорь и ищет компанию.

– Дежурит в больнице? В какой? Она что, сменила работу? Ушла из твоей фирмы?

– Не пытай меня, Елка. Лучше ответь, можно веселую вечеринку, с цыганами и медведями, устроить? Меня со всех сторон жизнь подминает. На работе – конкуренты душат, дома еще хуже!

– Не горюй, дорогой Игрек. – Прозвище это я дала Игорю еще в юности. – Приходи, если хочешь, что-нибудь сообразим. Правда, я не рассчитывала устраивать большое торжество…

– А твои девчонки обеими руками «за». Я говорил с Ренатой, и она уже вовсю фантазирует, что и как организовать. И Гальчик в восторге. Нам твое согласие требовалось.

– По-моему, меня уже поставили перед фактом. Ладно, гулять так гулять.

Наш разговор переключился на детали по организации предстоящего вечера.

Последние дни года пролетали, как копейки через дырявый карман. Я помогала Матвею собраться в дорогу, а праздничные мероприятия готовились без меня. Рената и Гальчик затеяли провести новогодний карнавал. Взрослых, деловых людей не заставишь делать костюмы: и времени у них для этого нет, и навыков. Поэтому девочкам пришлось позаботиться о маскарадном гардеробе заранее. У Ренаты имелся знакомый художник в театре, и она позаимствовала у него на время груду старого хлама – три десятка костюмов. Помимо костюмов были заготовлены еще десяток полумасок и париков. Кроме того, пригласили аниматора – актера, развлекающего публику. Я с трудом представляла, как такие разные люди – банкиры и художники – будут веселиться вместе. Смогут ли маски сгладить различия во вкусах и пристрастиях?

За три дня до праздника Матвей отправился на Север, к Надежде. Грусть, как бездомный котенок, царапалась у меня за пазухой.

***

Наступило тридцать первое декабря. Я слегка ожила. Предчувствие чего-то радостного, необыкновенного усыпило мою печаль. А когда я вошла в уже наполовину заполненный гостями зал, как дух царящего здесь волшебства захватил меня. Новый год – всегда чудо! Зайчик-Гальчик с длинными белыми ушками на макушке (ее я узнала сразу, поскольку свежее привлекательное личико девушки было почти открыто) увидела меня и тотчас повела в костюмерную, устроенную в читалке.

– Выбирайте, Елена. Что вам по душе? Хотите домино? В нем вас никто не узнает.

Прямо-таки антикварный костюм: двусторонний плащ с капюшоном. Вначале примерила к себе черный цвет, потом вывернула белой изнанкой наверх – сразу стало не так мрачно. Затем надела на лицо безликую белую маску с прорезью для глаз и рта. И в таком виде вышла в зал. Увы, мой костюм не был оригинальным. Мелькнули еще два-три домино. Имелись в зале и другие персонажи. Появились рыцари в опушенных на лицо шлемах из серебряной фольги, дамы позапрошлого века в кринолинах и с вуалями. И примета времени – спецназовцы в полевой форме и в натянутых на голову черных шапочках с прорезями для глаз и рта. Они походили на клонов – одинаковые и зловещие. Громоздкие комбинезоны идеально скрывали не только лица, но и пол гостей.

Оттого что почти все были неузнаваемы в этом маскараде, мне стало немного жутко. Две тусклые лампы в противоположных концах зала едва освещали беспорядочно снующие фигуры в масках. Звучала медитативная музыка, усыпляя сознание. Наверное, кассеты принесла Рената. Однажды она проигрывала их в моем доме.

Рената уже прижилась в моей квартире, и мы ладили с ней так же, как прежде с Гальчиком. В хозяйстве художница не принимала участия, но в этом и не было нужды – дважды в неделю к нам приходила женщина для уборки. Обычно мы расходились с Ренатой по разным комнатам и только за столом обсуждали дела галереи.

Под какой маской скрывалась сейчас сама Рената? Может, та стройная девушка с распущенными золотистыми волосами? Хотя вряд ли. Рената наверняка спрятала свою главную «улику» – роскошные волосы. Или та особа неопределенного пола в ярко-рыжем парике, изображающая слепого: нелепые шаровары, рубаха навыпуск, белая трость, круглые очки с темно-синими стеклами. Нижняя часть лица слепого густо закрашена белилами, а яркая помада, размазанная на губах широко и грязно, скрывала истинные их очертания. Но шутить над своей слепотой было бы кощунственно даже для эпатирующей Ренаты. Неожиданное столкновение с одним из гостей отвлекло мое внимание от слепого. Передо мной оказалась крепкая фигура в костюме спецназовца, с красным игрушечным автоматом наперевес. Глаза спецназовца, светящиеся в прорезях черной шапочки, показались мне знакомыми. Спустя мгновение я вспомнила этот бескомпромиссный взгляд. Так смотрела Ольга, выкрикивая несправедливые обвинения. Неужели Ольга опять явилась сюда следить за мной и Игорем? Нет, фигура слишком мелка для Ольги. Той потребовалось бы два комбинезона спецназовца. Пока я раздумывала над загадкой, «красный автомат» резко развернулся и зашагал прочь. Походка персонажа была пружинистой и легкой, что окончательно развеяло мои сомнения. Я обругала себя за подозрительность и двинулась к центру зала. Но сделать это теперь было не просто. Уже собралось множество гостей, все сновали по залу туда-сюда. Арлекино выхаживал на ходулях, рыцарь внезапно выдернул из ножен алюминиевую тупую шпагу и сделал выпад в мою сторону. Однако большинство гостей не пытались играть роли персонажей, в чьи костюмы были облачены. Люди просто бродили по залу, потягивая из жестяных баночек джин-тоник или пиво. Никаких белых скатертей и парадного хрусталя – сумбурная атмосфера карнавала исключала их.

И вновь особа в костюме слепого странника остановилась неподалеку. Слепой, молча потягивая из баночки напиток, слушал отповедь своего собеседника – волка в меховой жилетке. Громкая музыка заглушала слова говорящего, но я узнала характерные интонации – Игорь! Я узнала бы его даже в черном ящике, вздумай Игорь укрыться в нем с головой, я почувствовала бы его присутствие. Любовь прошла, но память сердца осталась.

Но Игорь был не ящиком, а гордым волком. Видно, подарок Ренаты, волчонок из кости, пришелся ему по душе и стал своего рода талисманом. А если так, значит, усилия Ренаты не были напрасны. Скорей всего, именно она в костюме слепца стоит рядом с Игорем. Я отступила на шаг, чтоб они меня не заметили. Но тут же вспомнила, что меня, собственно, нет. Есть безликое белое домино. Мое любопытство нарастало. Я взяла с подноса баночку с колой и, будто невзначай, встала позади пары.

– …Да, изменяет мне, но она мать моего ребенка, – констатировал Игорь. – Ты должна понять, что я не уйду из семьи. Хватит, набегался! Я понимаю, то, что случилось между нами месяц назад, могло ввести тебя в заблуждение. Увы, старый греховодник не удержался!

– Не надо шутить! Я жить без тебя не могу! – пылко воскликнул слепой.

Мое предположение подтвердилось – Рената!

Она небрежно отбросила в сторону трость и прижалась своими размалеванными губами к губам Игоря, приподняв с его лица картонную волчью пасть. Рассеянным взглядом я увидела, что в полутемном зале целовалось еще несколько пар. Я почувствовала себя старой и одинокой. Все участники карнавала показались мне играющими в одну общую игру под названием «вечная любовь». И только я была без партнера, а потому оставалась вне игры. Но аниматор, массовик-затейник, никого не оставлял без внимания. Он, действуя под маской политика-балагура, решительно командовал гостями. Соединив одиночек в пары, подобно тем, какими водят детский сад на прогулку, аниматор заставил публику танцевать нескончаемый народный танец. Все изощрялись, как умели: скакали, прыгали, спотыкались. Моя рука была зажата чьей-то мозолистой ладонью. Заскорузлая рука партнерши никак не вязалась с девичьим образом – барышней в русском сарафане с кокошником на голове. Вуаль скрывала лицо «барышни». Но я не пыталась разгадать анонима. Мысли уступили место ощущениям и чувствам. Я уже впала в медитативный транс, благостное безразличие охватило меня. Восточная музыка ритмично наполняла зал. Рената пригласила группу, подражающую в своей игре алтайским шаманам. Звук бубнов задавал темп. Кружение в маленьком зале усиливало кружение головы. «Барышня» в народном сарафане, с которой мы прыгали в нескончаемом хороводе, замедлила движение. Было видно, что она притомилась. В какой-то миг я вынырнула из забытья и заметила под смеющейся полумаской девушки седые усы дедушки – очень похожие на те, что носил скульптор Филипп Шиманский, бывший поклонник Ренаты. Наконец дедка совсем запыхался и попросил пощады:

– Милое домино, дайте хоть минуту передышки бедной «девочке». Вы так стремительно несетесь вскачь, что мне не поспеть за вами.

Хрипловатый голос «девушки» окончательно подтвердил мою догадку: да, Филлип!

– Может, вы хотите присесть? – участливо спросила я, окончательно возвращаясь к реальности.

Филипп рассмеялся и обнял меня:

– Я просто хотел услышать ваш голос и понять, с кем я, милая Елена. Вы так углубились в процесс хоровода, что даже не отвечали мне. Что с вами? Наслаждаетесь любовью? Или тонете в пучине ревности?

– Ревности? Очень неожиданное предположение!

Мое удивление было совершенно искренним.

Если во время непроизвольной медитации и грезился мне чей-то образ, это было милое лицо Матвея. А между нами не стоял третий лишний!

Филипп на мгновение снял кокошник с приклеенной к нему вуалью и вытер со лба пот. Потом серьезно произнес:

– Мне казалось, счастливый вид Ренаты и этого волка в овечьей шкуре, – Филипп с сарказмом переиначил костюм Игоря, – способен вызвать слезы не только в моем изношенном сердце.

– Для счастья у Ренаты не много оснований. Вряд ли чувства Игоря соответствуют ее ожиданиям.

– Ветреник?

– Я бы не стала приклеивать ярлык, но… Филипп прервал меня и взволнованно заговорил:

– А я бы никогда не оставил Ренату, если бы она не ушла от меня.

– Рената представляет ситуацию в другом свете. Разве не вы покинули ее, вернувшись к своей жене?

– Все так сложно, Леночка. Так неоднозначно… Черт возьми! Вы только посмотрите, что выделывают!

Игорь и Рената умудрялись под ритмичные шаманские бубны изображать брейк-данс. У Ренаты это выглядело очень красиво. Ее гибкая фигура прогибалась почти до полу, изворачивалась и даже крутилась на одной руке. Я и не подозревала о таких способностях своей младшей подруги. Игорь-волк неумело подстраивался под девушку и, в общем, смотрелся комично. Однако весь этот шутейный праздник как бы предусматривал любые дурачества.

Неожиданно Игорь громко вскрикнул и, запнувшись на полушаге, повалился навзничь. Послышался чей-то визг, стон, крики. Стоящие рядом гости бросились к Игорю. И только один человек в костюме спецназовца, с красным автоматом за спиной, двинулся в противоположную сторону, лавируя среди толпы.

– Держите его, охранника с красным автоматом! – закричала я.

Мой слабый крик потонул в общем гомоне. Однако стоящие неподалеку услышали слово «охрана» и передали его по цепочке. И охрана уже бежала: три крепких парня в десантной форме и без всяких масок на лицах. Все высокие и стройные, ничуть не похожие на приземистого «спецназовца» в маске.

Мы с Филиппом тоже пробрались к упавшему – меня пропустили вперед, Страшная картина открылась моему взгляду: из-под Игоря медленно вытекала огромная лужа крови. Кто-то уже вызывал «скорую», включили общий свет. У изголовья Игоря рыдала Рената, сквозь рыдания вопрошая, жив ли он. Лицо Игоря, уже без маски, было мертвенно-бледным – волк, припорошенный снегом. Я присела к его изголовью, осторожно положила руку на его лоб. Игорь был в сознании и пытался что-то сказать, но у него не хватало сил. Добровольный помощник из толпы протянул мне бинт, видимо из автомобильной аптечки. Но где же рана? Почему никто не слышал выстрела? Игорь сам упал или ему помогли? Откуда море крови? Я попросила охранников аккуратно повернуть Игоря на бок – кровавое пятно на полу мгновенно расширилось. Однако картина прояснилась. Толстые ватные штаны от костюма волка были прорезаны, определенно ножом, наискосок всей ягодицы. Я быстро соорудила тампон из бинта и ваты и заткнула им рану, крепко прижав рукой. Струя крови уменьшилась, а вскоре и вовсе остановилась. Игорь разлепил бледные губы и тихо произнес:

– Кажется, я цел!

Добровольные сыщики кинулись осматривать место происшествия и скоро наткнулись на настоящий финский нож. Его окровавленное лезвие не оставляло сомнений – тот самый! У кого-то нашелся полиэтиленовый мешочек, и нож аккуратно поместили туда – улика для следователей! Мои слова о человеке с красным автоматом всерьез никто не воспринял. Вряд ли преступник стал бы так светиться, да и нож сподручнее спрятать под плащом.

Уже давно в зале горел свет, и всех попросили снять маски. Однако вычислить нападавшего было невозможно. Гости пытливо вглядывались в лица друг друга, испытывая легкое беспокойство – многие были незнакомы. Я обвела внимательным взором всех, выискивая персонажей-спецназовцев. Этот костюм пришелся по нраву нескольким гостям, среди них были и девушки. Кто-то из них? Вдруг снизу прибежал вахтер нормалистов (сегодня он был на посту), потрясая красным автоматом-муляжом и черной шерстяной шапочкой:

– Смотрите, что я нашел. Эти игрушки валялись в снегу, за углом дома. Вон там!

Все выбежали во дворик. Крупные мужские следы, вдавливаясь в снежную целину, вели к низенькому заборчику с тыльной части особняка. Толпа ряженых метнулась в ту же сторону. Сразу за заборчиком темнела пустынная набережная замерзшей Мойки. Ни машин, ни пешеходов. Снег с набережной хорошо счищался, а потому следы убежавшего обрывались в двух метрах от заборчика. Будто человек бежал, бежал и внезапно взлетел. Но скорее всего, просто сел в машину и уехал.

Мы вернулись в галерею. Выходит, не зря я насторожилась при виде фигуры с детским автоматом. Надо было прислушаться к внутреннему голосу, попросить гостя снять маску! Минут через сорок приехала «скорая помощь». Игорь в это время уже лежал в читалке, разумеется, на животе и потягивал коньяк. Он заявил, что предполагает, чьих рук это дело. И что его ребята разберутся. Нет, в милицию обращаться не будут. Одним ножом ничего не докажешь. Наверняка отпечатков преступник не оставил. Игоря положили на носилки, тоже на живот, раной вверх, и понесли к карете «Скорой помощи». Хотя порез был поверхностный (толстые штаны волка защитили Игоря), рану следовало зашить и правильно обработать. С Игорем в машину, вместе с охранниками, запрыгнула и Рената. Я оказалась лишней.

Глава 10

Покушение на Игоря в моей галерее взволновало меня сильнее, чем самого Игоря. Его поведение казалось мне слишком беспечным. Почему он не обратился в милицию? Почему, наконец, не усилил личную охрану? Напротив, как-то повеселел после всей этой истории и однажды, позвонив, пригласил меня в свой офис.

– Что-нибудь случилось? Зачем я тебе понадобилась?

– Приезжай, все узнаешь. Хочешь, машину за тобой пришлю.

– Пришли. На моей сегодня Гальчик катается. Но времени у меня в обрез. Я сегодня Матвея на вокзале встречаю.

– Я тебя надолго не задержу.

***

Через два часа я сидела в просторном кабинете Игоря, отделанном по последнему слову офисного дизайна: ничего лишнего, все очень функционально. Контраст черного цвета и сверкающей позолоты на строгих конструкциях новомодной мебели придавал помещению изысканность. Большие окна выходили на заснеженную Фонтанку. Здания на противоположном берегу реки не затмевали солнца. В эти первые дни января небесное светило будто народилось заново, после долгих серых дней, и потому радовало с новой силой. Элегантный, похожий на светского льва (а вовсе не глупого волчонка), седовласый Игорь расхаживал по кабинету и широко улыбался:

– Знаешь, зачем я тебя позвал, Елка?

– Теряюсь в догадках.

– Я решил после этого дурацкого покушения написать завещание. Круто придумал?

– Не понимаю, почему ты так весел? По-моему, ты должен усилить охрану, а потом уже думать о завещаниях.

– Во-первых, скажу тебе, наивная девочка, что никакие меры не помогут, если ты заказан. Во-вторых, ничего серьезного за этим покушением не стоит. Сама посуди, в той карнавальной толчее мне можно было запросто пырнуть нож под ребро, и дело с концом. Мне же только задницу чуть поцарапали. Ты что думаешь, это случайность?

– Ты думаешь иначе?

– Разумеется! Это просто угроза, предупреждение, способ добиться своего.

– И ты знаешь, кто тебе угрожает?

– Почти на сто процентов. Это дело рук Алексея, братца моей первой женушки.

Ну конечно! Я вспомнила взгляд, похожий на Ольгин. Я не видела Алексея лет десять и почти забыла о его существовании. Но ведь именно он в свое время «кинул» Игоря, когда они были партнерами по бизнесу. Потом их пути-дорожки с Игорем разошлись. Игорь сумел подняться вновь, а Алексей, кажется, затеял что-то свое, но обломился. Получается, опять всплыл на горизонте!

– Он что-то от тебя требует?

И немало. Пытается на правах братца Ольги выкачать кругленькую сумму. Разумеется, прикрывает свое нахальство потребностями Ольги. Но Ольга, слава богу, и сама работает, и дачей моей родительской пользуется, и от Дениса помощь поступает. А Денису кто платит? Думаешь, я бы и чужому дяде столько выложил, сколько Денис у меня получает?

– Пожалуй, убивать тебя Алексею невыгодно, согласна. Тогда его выходка с ножом – просто издевательство какое-то.

– Все-таки я решил кое-какие меры предпринять в связи с этим инцидентом. При моем положении доброжелатели всегда отыщутся. Вот, смотри, – Игорь взял со стола лист бумаги и протянул мне, – это мое завещание. Сейчас придет нотариус, и мы в твоем присутствии его заверим.

Я уткнулась в текст. Приличная доля отводилась маленькому сыну и Веронике, но с припиской, что в случае, если Вероника не выйдет снова замуж. Не забыл об Ольге и старшем сыне, Денисе. Ему в основном передавались акции Игоря. Но кусок пирога, предназначенный Ольге, мог показаться насмешкой – в ее собственность переходила только дача, которой Ольга фактически уже распоряжалась единолично. Отдельным пунктом была указана Рената. Полуслепой художнице Игорь устанавливал персональную пожизненную стипендию, а также завещал несколько элитных квартир, купленных им недавно в только что выстроенном доме, – целый этаж.

– Рената знает о твоем широком жесте?

Нет. И не так уж широк мой жест. Четыре квартиры – это пустяки. Пусть перейдут художникам. Они люди безалаберные, нищие. Как-то Рената говорила о своей мечте под одной крышей собрать своих единомышленников. Хочется оставить о себе добрую память. Но это так, на всякий случай. Я умирать пока не собираюсь.

– Тогда к чему спешка с завещанием?

– Я тебе все объясню.

Но объяснить он не успел. Секретарша, заглянув, доложила, что пришел нотариус. Тут же появился и господин с папкой в руках. Для него это было обычной работой – заверить завещание. Он еще раз проверил текст, зарегистрировал документ в принесенной с собой, прошитой веревочками тетради и велел нам с Игорем расписаться в соответствующей строчке.

Только когда нотариус удалился, я вернулась к деликатному разговору:

– Ладно, пусть завещание. Но скажи, Игорь, как ты обезвредишь себя от домогательств Алексея?

– Этим завещанием я и обезвредил его. Я постараюсь, чтобы он узнал о его существовании и понял, что их семейке невыгодна моя смерть. Напротив, в случае чего эта дача круто загрузит Ольгу – придется немалый налог за право вступления в наследство платить.

– Не слишком ли ты сурово наказываешь бывшую женушку? Где она денег возьмет?

– Ну, я думаю, сынок поможет. Не в этом дело. Алексей должен знать, что живой я ему выгоднее.

Игорь спохватился и попросил секретаршу принести кофе. Я тоже вернулась в реальность. Вспомнила, что пора на вокзал, встречать Матвея. Наскоро выпив чашечку ароматного напитка, я поднялась. Игорь приказал своему шоферу отвезти меня.

***

Полдороги я обдумывала положение Игоря. Какое хитроумие он проявил, защищаясь от бывшего шурина! В этом весь Игорь. Не в милицию обратился, не наказал своим молодчикам нагреть бока вымогателю, а составил завещание! Но постепенно мысли об Игоре ушли на задний план. Теперь я всецело была с Матвеем.

Он – полная противоположность Игорю: суетные земные дела мало его интересовали. Матвей скромен в потребностях, избегает конфликтов, начисто лишен честолюбия. И общаться с ним проще. За его словами никогда не маячила обидная подоплека. Сарказм, ирония лишь изредка проскальзывали в речи Матвея. Я тоже потихоньку отвыкала от этих приемов душевной защиты (или нападения), к чему приучил меня Игорь. Матвей славно обволакивал меня ласкающими ухо именами: киска, рыбка, заинька. Даже в детстве меня не баловали добрым словом. Мама была человеком жестким. Сейчас Матвей давал мне то, что я недополучила девочкой. И как ребенок, доверилась ему.

На перрон я поспела вовремя.

Вот и Матвей! Слегка запыленный с дороги, крепко обнял меня, поцеловал пылко, как юнец. Каждая встреча в жизни – это приз, не то что расставания! Мы с Матвеем решили ехать на метро. В последнее время я редко пользовалась общественным транспортом, и меня поразила суета. Кругом торговые палатки, ларьки, толчея. Матвей же казался удрученным.

– Сколько народу на одном квадратном метре, – заметил он. – А там, вокруг зоны, безлюдье, снежная равнина. Ветер да мороз.

– Как дела у Нади? – поинтересовалась я. Матвей оглянулся:

– Здесь не место, потом расскажу.

Толпа пронесла нас по переходу, окончательно прижав друг к другу в вагоне. Никогда прежде я так не радовалась толчее. Быть зажатыми в гуще людских тел вдвоем – что может быть прекраснее!

От метро мы добирались пешком: шли вдоль закованной в лед Мойки, прижимаясь друг к другу, как в метро.

Матвей явно тянул с отчетом. Потом неохотно начал:

– Видишь, какое дело. У нас не было свидания.

– Почему? Она провинилась, в карцер попала? – напрягла я свои знания, почерпнутые из фильмов.

– Если бы. Там дело серьезное. За день до моего приезда она попалась на передаче наркотиков…

– Как так? За ними же наблюдают. Где она их достала?

– Черт ее знает… Теперь новый срок грозит, а у нее и прежний был не мал.

– Значит, девочка не скоро маму увидит?

– Придется мне быть за папу и за маму.

На лестнице мы расстались. Матвей пошел к себе, сказав, что устал с дороги. Признался, что не спал, ехал в общем вагоне. Надо же, какой гордый. Трудно ли ему было взять у меня деньги, чтобы купить плацкарт!

***

Я вернулась в свою квартиру одна. Здесь меня уже ждала Рената. Сказала, что у нее образовался лишний билет в филармонию, предложила пойти. Я сразу согласилась. Хотя день у меня вышел сумбурный, возможность послушать музыку с Ренатой обрадовала. Других друзей, способных поймать со мной одну волну, у меня не было. Еще через час я, приняв душ и наскоро приведя себя в порядок, была готова к выходу.

Программа вечера была под стать моему настроению. Симфонический оркестр исполнял «Реквием» Моцарта:

В антракте мы с Ренатой вышли в фойе и влились в спиралевидные потоки слушателей, в основном женщин, чинно шествующих по мягким ковровым дорожкам. Однако музыка продолжала звучать во мне. Она оживила обрывки каких-то необъяснимых чувств в моей душе, невнятное волнение, печаль о прошлом и светлые надежды. Что-то похожее, но только вслух, высказала и Рената. Но ее чувства имели конкретного адресата.

– Леночка, меня сегодня музыка проняла насквозь. Мне кажется, это траурная песня о нас с Игорем. Я так боюсь за его жизнь!.. И своя мне будет не мила без него.

– Ничего с Игорем не случится.

– Ну как же, а покушение?

– Это не совсем покушение. Игорь мне сегодня рассказал о некоторых обстоятельствах. Это так – легкая разборка. Ничего серьезного.

– Правда? И он знает, кто в этом замешан?

– Конечно, милая. Уверяю тебя, просто мальчишеская ссора.

Я намеренно принижала значение инцидента, чтобы успокоить Ренату. И она повеселела:

– А мне он ничего не сказал, вреднюга.

– Судя по твоему тону, ты уже считаешь себя вправе быть посвященной в дела Игоря. Ваши отношения как-то углубились?

– Пожалуй! Но все так шатко! Мне все время приходится его шевелить, куда-то тянуть, звать. Порой я сомневаюсь, любит ли он меня.

– Ну конечно, любит, – успокоила я подругу.

Пока оставалась надежда отговорить ее от травмирующей связи с женатым Игорем, я делала это, как могла. Но все мои попытки оказались тщетны. В нынешней ситуации, когда связь между ними крепчала, дальнейшие назидания были бесполезны. Продолжи я их, Рената решила бы, что во мне говорит неизжитая ревность. Но ни ревности, ни чувств, кажется, не осталось вовсе. Особенно теперь, когда он на моих глазах изменял своей третьей жене, Веронике.

Воодушевленная Рената заговорила еще торопливее:

– Он такой, такой замечательный! Понимает меня с полуслова. И такой умный! Иногда я теряюсь даже от его едких замечаний.

– Очень на него похоже.

– Нет, ты не права. Он не злой! – Рената рьяно защищала Игоря, опровергая мысли, ею же и придуманные. – Просто он видит жизнь шире, чем мы с тобой. Мне так хочется ему соответствовать! Сейчас я работаю над скульптурной композицией, посвященной ему. Меня переполняют идеи, и все оттого, что он рядом!

Прозвенел звонок, извещающий о начале следующего отделения. Люди потянулись в зал. Я взглянула на Ренату. Вдохновение красило ее. Гордо вскинутая голова, порозовевшее от признаний лицо, стройная, высокая фигура, как всегда облаченная в многослойные яркие одежды. На пальцах рук посверкивали перстни-радарчики, подаренные Игорем. И хотя сейчас Рената могла обходиться без оных, она не снимала их. Функционально они были сродни сильным очкам, но для нее еще служили своеобразным талисманом – знаком присутствия Игоря. Игорь стал для нее всем. Возможно, художнице нужна муза, и почему не Игорь? Зрелый, умный, обаятельный мужчина – о таком мечтает любая женщина. И Рената – не исключение!

– Что мы все обо мне да обо мне! – всколыхнулась Рената, когда мы уселись в кресла. – Как поездка Матвея?

– Так. Ничего, – кратко ответила я.

Среди нарядной публики и ярко освещенного зала поднимать разговор об осужденной Надежде, о ее новом преступлении говорить не хотелось. Да Ренату и не очень интересовали дела незнакомой женщины. Волновало ее совсем другое.

– Не понимаю я тебя, Лена. Матвей неплохой дядька, руки у него золотые. Но о чем с ним можно говорить? Он чем-нибудь, кроме романсов, увлекается? Ах да! Ты говорила, любит участвовать в конкурсах и розыгрышах подарков, – усмехнулась она.

– Он ищет формулу счастья, Рената.

– Брось, Лена. Ну как ты можешь верить этим бредням? Просто азартный мужик. Он небось и на игровых автоматах денежки спускает?

– Ему спускать нечего, Рената.

– Вот именно. А заведись в кармане копейка?

Я была обескуражена. Да, увлечение лотереями казалось нелепым. Но я чувствовала искания Матвея в каждом слове, в каждом вздохе, в любой фразе. И эти его тетрадки… Не зря же он извел кипу бумаги? Значит, есть у него какие-то мысли! Однако для меня предназначались не мысли, а безумная нежность и ласки. Он дарил мне свои чувственные губы, мягкие руки, осыпал меня дрожью своего хрипловатого голоса.

Пока я раздумывала, как толковее ответить Ренате, началось второе отделение концерта. Зазвучали первые аккорды. И вместе с проникновенной музыкой вновь мною овладело тревожное волнение. Я прикрыла глаза. Теперь рядом не было ни Ренаты, ни других зрителей. Только Матвей! Боль, тревога за него и всеохватывающая любовь наполняли меня.

Глава 11

Рената окончательно поправилась и решила перебраться в свою мастерскую, выделенную ей в моей галерее. Хотя веранда обогревалась калорифером, выше шестнадцати градусов температура не подымалась. Как там жить? Но Рената сказала, что в Шувалове по утрам, пока печку не растопишь, и таких градусов не бывает. Там дважды в день надо топить, сколько времени впустую уйдет. А здесь ей удобно. Работа над скульптурной композицией шла полным ходом.

Рената не только активно работала над своими шедеврами, но не забывала и о своих обязанностях куратора выставок. Близился праздничный тандем – День защитника Отечества и Женский день. Приподнятая атмосфера этих дней как нельзя лучше подходила для открытия новой, оригинальной экспозиции. Рената задумала познакомить горожан с работами современных художников. В последние годы появились новые веяния. Уже едва ли не классикой признали вчерашний авангард-бессюжетные картины и скульптуры. Ныне отдельные художники метнулись в иную крайность, пытаясь ставить знак равенства между творчеством и обыденной жизнью. Новая экспозиция разворачивалась под флагами гиперреалистов. Рената готовилась выставить и свою новую скульптуру и гостеприимно открывала двери своим продвинутым друзьям.

Главный признак нового направления – максимальное правдоподобие, приближение к жизни. Однако блюстители нравственности могли спать спокойно: ни обнаженных форм, ни явно неприличных, шокирующих публику анатомических органов мы выставлять не собирались. Зрители скорее наткнутся на композицию из консервных банок, чем на голый торс. Центральным экспонатом выставки обещала стать скульптура Ренаты.

У Ренаты пока были готовы только эскиз скульптуры и несколько вспомогательных деталей. В готовую конструкцию эскизу предстояло воплотиться позже. Сегодня я хотела уточнить некоторые моменты, связанные со стоимостью материалов и оплатой привлеченных работников – формовщиков, модельщиков. Я пошла на веранду, где размещалась теперь мастерская Ренаты. С тех пор как Рената стала здесь жить, а не только работать, мы капитально утеплили ее. Вместо старых рассохшихся рам вставили тройные стеклопакеты, стены заложили теплоизолирующей прослойкой, принесли мощные электрообогреватели. Теперь там была почти Африка.

Приоткрыв дверь веранды, я застыла в изумлении! Игорь в одних плавках сидел рядом с Ренатой на диванчике, вполоборота к ней, обнимая голову своей подруги. Более того, губы его застыли у ее губ. Возмущение охватило меня! Неужели, кроме галереи, нет другого места для свидания? Уж кто-кто, а Игорь может позволить себе снять для этих дел и квартиру! Я хотела неслышно удалиться – роль невольного соглядатая претила мне, – но что-то удержало меня у двери. Спустя секунду я поняла что. Меня поразил контраст между застывшим в неподвижности Игорем и торопливо снующими по его спине пальцами Ренаты.

– Так, Игорек! Сиди спокойно, я должна запомнить пластику твоей позы. – Рената провела ладонью по бокам Игоря, от подмышек до бедер.

Я вспомнила, как Рената пальцами словно пробегала по моему лицу, и поняла, что стала свидетельницей вдохновения мастера. Для полуслепой девушки ощупывание было наилучшим способом познать модель. Я задержалась у приоткрытой двери. Творческий процесс всегда завораживает! Лицо Ренаты напряженное, сосредоточенное, однако было в этой сосредоточенности что-то еще… В ее теле, а может, в душе угадывалась какая-то борьба. В ней боролись художник и женщина. Когда я поняла, что одолевает женщина, я поторопилась удалиться. Но от чрезмерного усердия сделать это незаметно совершила оплошность – перепутала, в какую сторону закрывается дверь. От моего неловкого движения дверь распахнулась, и вместе с ней я с шумом влетела на веранду.

Игорь и Рената отпрянули друг от друга. Увидев меня, Игорь густо покраснел. Я, переняв эстафету смущения, тоже налилась краской. Однако Рената среагировала мгновенно и очень точно:

– Лена, это не то, что ты думаешь!

Я приняла ее пас и отбила – теперь мы играли в одной команде:

– А я полагаю, именно то! Ведь ты, Ренаточка, не станешь отрицать, что изучаешь модель для будущей скульптуры?

– Лена, ты прелесть! – Рената подбежала ко мне и поцеловала меня в щеку. – Я всегда говорила, что ты чувствуешь творческого человека. Мы с Игорем работали. Другая бы на твоем месте…

Игорь тотчас привстал, торопясь подтвердить версию Ренаты своим телом. Он, подобно культуристу, изогнулся и, сцепив руки кольцом, принял позу Самсона, разрывающего пасть льву. Однако культурист с животиком смотрелся нелепо. И все же я верила словам Ренаты. Безусловно, изначально она следовала художественным задачам, но бурлящие чувства к Игорю захлестывали все ее благие намерения. Пожелав им успешной работы, я с облегчением покинула веранду.

Я вышла в зал и тут же оказалась вовлеченной в другой скандал. У входа, рядом с пунктом по продаже мобильников, громко ругались Гальчик и Денис. Гальчик, некрасиво уперев руки в бока, кричала:

– Давай еще штуку или катись к чертям собачьим из галереи!

– Галочка, ты спятила? – изумился Денис. – Стоимость аренды этого закутка была обговорена на год, и ставка не должна меняться.

– А инфляция? Или мы должны терпеть из-за вас убытки?

– Галя! Ты забыла, если бы не я, ты бы век не отыскала такого здания для вашей галереи!

– Ты-то здесь при чем? Это Игорь Дмитриевич по старой дружбе Елене Павловне помог.

Денис заметил меня:

– А, Елена Павловна! День добрый. Вы очень вовремя. Тут меня Галя достает, хочет увеличить арендную плату за наш пункт. А мы и так почти в прогаре – место укромное, клиентов мало.

– Это мы в прогаре! Елена, я предлагаю установить здесь журнальный киоск. Альбомы по искусству, буклеты и все такое. Тем более, что Денис отказывается учитывать инфляцию и платить по повышенной ставке.

– Так, так. Не шумите, ребятки. Давайте разберемся. Денис, объясни все толком, пожалуйста.

Денис сбивчиво, с обидой в голосе изложил пункты договора, на основании которого их фирма арендовала у нас уголок. Потом пожаловался на Гальчика, требующую существенного повышения арендной платы. Я успокоила:

– Твои доводы, Денис, вполне убедительны. Ты имеешь право оставаться здесь на оговоренных ранее…

Но Гальчик перебила меня:

– Елена Павловна, вы тут, конечно, главное лицо и вправе распоряжаться по своему усмотрению, но за порученный мне участок работы отвечаю я. На мне, вы знаете, лежат финансовые и организационные вопросы. Недавно бухгалтер представила мне баланс за второе полугодие, я чуть со стула не свалилась – сплошные минусы. Если наша галерея и дальше так будет транжирить деньги, то не пройдет и года, как ее придется закрыть.

При всем том, Галя, я считаю, что принятые на себя обязательства надо выполнять. Даже если это в какой-то момент становится невыгодным.

– Не в этом случае! – упорствовала Гальчик.

– Я доложу отцу, как вы с нами обошлись, – пригрозил Денис.

– Подожди, Денис, сейчас мы…

Гальчик вновь заглушила мои слова:

– Беги, папенькин сынок, докладывай. А еще лучше – мамочке в юбку поплачься. Она уже невесту тебе из хорошей семейки заготовила?

Я поняла, что сейчас мы ни о чем не договоримся. Гальчик слишком взвинчена. И ее главная обида на Дениса наверняка и есть истинная причина скандала, затеянного Галей, а вовсе не финансовые потери галереи. Денис махнул рукой и быстро сбежал вниз. Я увидела в окно, как с диким фырчаньем его машина сорвалась с места и вылетела за ворота дворика.

Мы остались с Гальчиком одни.

– Пойдем в читалку, попьем чаю и все обсудим, – предложила я.

Гальчик нехотя поплелась за мной.

Чайник вскипел быстро. Я извлекла из серебристой фольги сдобный кекс и выложила его на тарелку. Достала пакетики разового чая, разлила по чашкам кипяток.

– Ну что, Гальчик? Остыла чуток?

– Но мы действительно в убытке. И уголок у входа нам самим нужен.

– Это единственная причина твоего рвения? – Я пристально посмотрела моей воспитаннице в глаза.

– От вас, Елена, трудно что-то скрыть. Да, я ненавижу Дениса за то, что он вытер об меня ноги, поверил своей мамочке.

– Тебе самой надо было открыться ему раньше. Сказать, что была замужем за валлийским фермером.

– И что сбежала от фермера? Как бы Денис посмотрел на все это?

– Хуже, чем теперь, не стало бы. Однако как получилось, так получилось. И так ли уж сильно ты любила Дениса? Когда я вижу тебя с Толиком Коровцом, ты не кажешься мне удрученной.

– Нам с Толиком неплохо. Он понимает меня, а я его. У нас ведь много общего. И он, и я сделали себя сами. Толик только сейчас смог учиться в институте, в платном, когда у него деньги появились. Он из многодетной семьи, жизнью не избалован.

– Он учится? На кого?

– Это не важно, на какого-то менеджера. Главное, диплом получить. Он все равно собирается посвятить себя политике. И ему нужна, по его словам, такая боевая подруга, как я.

– И ты готова ею стать?

Я все могу. Но с Денисом передо мной открывались совсем другие перспективы. Он смог бы обеспечить меня и будущих детей и всегда прикрыт своим папочкой. А Толику еще не один род карабкаться, пока он добьется более-менее крепкого положения. И политика, и бизнес требуют крепких кулаков. От меня ему потребуется серьезная поддержка, а я уже выдохлась – столько лет воюю с бедностью. Но я понимаю, что у меня нет другого выхода, кроме союза с Толиком.

– Насчет борьбы понятно. А как с любовью дело обстоит?

– Дениса мне трудно забыть, но я вырву предателя из своего сердца! Вы же не простили Игоря Дмитриевича?

– Во всяком случае, у нас нормальные отношения. Я бы не стала вставлять ему палки в колеса, как ты Денису.

– А вы вернулись бы к нему, позови он вас опять? – Гальчик даже отставила чашку. Какой проницательный взгляд у такой молоденькой девушки!

– Странный вопрос, Гальчик. Теперь у каждого из нас своя жизнь. Мечтать о несбывшемся – удел юных душ. С возрастом мы понимаем, что все складывается так, как и должно было сложиться. Если что-то не получилось, значит, в этом мы виноваты сами.

– Я не виновата. Если бы не мамочка Дениса, он бы не оставил меня.

– Я понимаю тебя, девочка. Только постарайся отделить обиду от других чувств. Ты еще найдешь свое счастье.

– Толик сделал мне предложение.

– Поздравляю! Ты готова его принять?

– Вы бы посоветовали вашей дочке выйти за такого, как Коровец?

– В наше время мало кто слушает советы родителей, пожалуй, твой Денис исключение. Но я бы одобрила любой выбор своей дочки. Благословение матери помогает в жизни.

– Что, и брак с бандитом одобрили бы?

– Не лови меня на слове, Гальчик. Конечно, бывают разные обстоятельства, когда мать должна предостеречь. Но от бандита Бог мою Женечку миловал. У нее нормальный, самостоятельный муж. Толик Коровец тоже паренек правильный, даже слишком.

– Тогда, Елена, благословите меня на брак с Толиком. Вдруг мне это поможет. У меня, конечно, есть мама, но она далеко. И не только в смысле расстояния. В последние годы вы в каком-то смысле заменили мне мать.

– Что ж, девочка. С Богом, как говорится. Пусть у тебя все будет хорошо с Анатолием. Только постарайся помочь ему: не дело кругом врагов видеть. А Денису, кстати, надо ставку арендной платы сохранить. Извинись, скажи, что погорячилась.

– Я не желаю ни говорить с ним, ни видеть его! – упрямо возразила Гальчик.

Моя душеспасительная беседа, выходит, насмарку. Когда месть жжет сердце девушки, всякие увещевания бессмысленны.

– Ладно, сама ему сообщу.

Я взяла трубку, высветила номер мобильного Дениса и ткнула «о'кей».

– Алло?

– Дениска, это Елена Павловна. Мы обговорили с Гальчиком твой вопрос. Арендная плата останется прежней.

– Спасибо. Одной головной болью меньше.

В трубке послышались сигналы отбоя. Вот и все – проблема решена! Я встала из-за стола:

– Всего хорошего, Гальчик. Мне надо идти. Но ты еще подумай над моими словами. Кстати, завтра меня не жди – мы с Матвеем Николаевичем будем заняты.

– До свидания, Елена, – насупленно глядя в сторону, буркнула девушка.

***

На следующий день, как только я вошла в галерею, сразу заметила зияющий пустотой прилавок Дениса. И девушки-продавщицы не было, и товар исчез. Я заподозрила неладное. Тотчас позвонила Гальчику. Ее мобильник был отключен – где ее только носит! Охваченная дурными предчувствиями, вызвонила Дениса. Голос у него был озлоблен.

– Ваша Галька вчера самолично вместе с каким-то качком бросила нам две коробки с нашим товаром. И велела больше не показываться в галерее. Конечно, я мог бы послать своих ребят разобраться, но знаю, отцу это не понравится. Он на вашей стороне будет.

– Денис, поверь, я ничего не знала…

– Помяните мое слово, Зайчик-Гальчик и вас кинет при случае. Будьте начеку, Елена-Павловна. Гуд-бай.

Я в растерянности вышагивала по залу. Что делать? Неужели мне придется уволить Гальчика? Ее самовольство уже переходит всякие границы. И тут же я находила ей оправдание. Любовь девочки к Денису обратилась в ненависть. Но это не означает, что она злодейка по определению. Я не должна считать ее и своим врагом. Однако наказать Галю следовало, только я не знала как. Решила посоветоваться с Матвеем.

Глава 12

Есть сильные, напористые женщины – они чувствуют себя в бизнесе как рыба в воде. Я же переоценила свои силы. Я полагала, что благотворительным предприятием, каким задумывалась галерея, руководить проще, чем коммерческим. Ничуть! Те же проблемы с администрацией, крышей, с финансами. Я думала, мы будем работать дружной командой – я, Рената и Гальчик. Но Рената не от мира сего, художница по определению. Гальчик – слишком горяча, и хотя тянет на себе много дел, но и проблем создает немало. Чтобы заниматься благотворительностью, нужно больше мудрости и терпимости. Мои помощницы не обладали ни тем ни другим. Серьезной поддержки я не имела ни в ком.

Стол крепче стоит на четырех ногах. Нам бы надежного мужчину. Если бы Матвей захотел вникнуть в мои проблемы! Увы, характер не тот. Когда я пожаловалась ему на самовольство Гальчика с палаткой Дениса, он не осудил девочку. Сказал, что ее горячность и поспешность от молодости и что от торговли телефонами нам было только лишнее беспокойство. В галерею заходят все, кому не лень, несут на обуви снег, грязь. Из-за этого и уборщицы у нас не держатся. Уже третья за полгода сменилась.

– Что же, Гальчику ее самовольство с рук спустить?

– Можешь скинуть процент-другой с премии, и дело с концом.

– А если она и впредь будет поперек моих указаний идти?

– Когда ослушается, тогда и загружай голову. Всего не предусмотришь. Между прочим, я завтра на работу выхожу. Коровец приказал мне сидеть на входе, рядом с собой положив костыль.

– Какой костыль? Ничего не пойму. У тебя с ногами проблемы?

– Да нет. Но Толик решил, что так возрастет поток благотворительных взносов. Он и десантную форму обещал мне выдать.

– Значит, инвалида изображать будешь. Не стыдно тебе, Матвей? – Кажется, я впервые рассердилась на своего друга.

– Мне было бы стыдно, если бы я для себя деньги собирал. А для стариков не стыдно. Нормалисты ведь эти деньги нуждающимся возвратят. Круговорот воды в природе. Да и с философской точки зрения любопытно ощутить себя в этой роли!

***

Начинающий политик Коровец решил с толком использовать своего артиста-инвалида. Матвей сидел на видном месте, при входе в зал нормалистов, – то ли охранник, то ли нищий на паперти. Вместо блюдца для мелочи на столе перед Матвеем возвышался прозрачный пластмассовый куб с прорезью в крышке. Это была урна для сбора средств в пользу кандидата в муниципальные органы Анатолия Ивановича Коровца. Проиграв выборы в Госдуму, он рассчитывал взять реванш на местных выборах. Они были назначены одновременно с выборами президента на март.

Матвея мало печалило его двусмысленное положение. Он, пожалуй, находил удовлетворение в своем, теперь абсолютно униженном, положении. Согласно его философии, насколько я сумела понять, низ и верх взаимно связаны. Чем ниже положение человека в материальном мире, тем к более высоким вершинам стремится его дух. Кроме того, косвенно он проверял и мои чувства. Смогу ли я публично выдержать незавидное положение подруги сборщика милостыни, не испугаюсь ли общественного презрения. Однако не так уж велика разница между прежней работой Матвея и нынешней. Просто теперь он оказался на виду. Нет, я не стыдилась Матвея и не боялась кривотолков.

***

В галерее продолжал действовать бесплатный кружок эстетического воспитания для детей. Я по-прежнему вела его по субботам. Причем за Лизонькой в интернат я теперь заезжала сама и сама отвозила ее назад. Немало времени она проводила и у нас с Матвеем дома. Девочка, как многие детдомовские воспитанники, была с хитрецой. Она по собственной инициативе стала называть меня мамой, бросалась на шею, обнимала, целовала и тут же оборачивалась ужасной злюкой, если ей что-либо не по нраву. Тогда она надувала свои пухлые губки, зло щипала меня или выкрикивала грубые ругательства. Матвей прежде почти никогда не ругал девочку и, разумеется, не бил. Но в последнее время он стал раздражителен – волновался за меня. Однажды я дала Лизе в руки веник и попросила подмести пол. Помню, моя дочка в возрасте Лизоньки делала это весьма охотно. Но Лиза упала на пол, брыкая ногами, и заверещала, как поросенок. Матвей не выдержал крика и дал девочке чувствительный подзатыльник – впервые я видела его таким разгневанным. Визг ребенка сверлил нам уши. Лиза одна дала бы фору группе детсада. Матвей вышел из комнаты, увлекая меня за собой. «Пусть успокоится, при зрителях она никогда не затихнет». Мы удалились на кухню. Вскоре визг действительно затих. Я хотела вернуться в комнату, но, выйдя в прихожую, обнаружила широко распахнутую дверь на лестницу. Я встревоженно бросилась в комнату. Догадка моя подтвердилась – Лизы и след простыл. Все ясно – девчонка убежала. Ее замызганное детдомовское пальтишко тоже исчезло с вешалки. Заодно девочка прихватила и мою сумочку с деньгами, документами и ключами.

Я выбежала во двор. Лизы поблизости не было. Я вернулась в квартиру, надела шубу, сунула в карман какие-то рубли и вновь устремилась на поиски. Однако ни дети, играющие во дворе, ни бабушки на скамейке не заметили пробежавшей девчонки. Не было ее следов и в соседних дворах.

Девочку нашли на вокзале на третий день. Милиция вновь водворила ее в интернат. Но сумка моя пропала безвозвратно вместе с ее содержимым. Пришлось срочно менять замки в квартире – в пропавшем паспорте были все данные обо мне и месте моего проживания. А в интернате я получила от директрисы выговор. Та сетовала, что рискует должностью из-за нашей с Матвеем беспечности и больше девочку отпускать к нам не будет – не имеет права. Увидев меня в вестибюле интерната, Лизонька кинулась ко мне со словами «Мама, мамочка, я больше не буду убегать! Возьмите меня с папой к себе в гости». У меня навернулись слезы на глаза, но поделать я ничего не могла: официально прав на девочку у нас с Матвеем не было. Директриса приказала няне увести плачущего ребенка в игровые комнаты.

Мы были разлучены с Лизой на неопределенный срок. У меня было двойственное чувство: я успела привязаться к этому ребенку и устать от него. Дети, даже родные, требуют адского терпения, и родители в отношении своих чад обычно находят его. Но терпеть выходки чужого ребенка гораздо труднее. Душа не лежала к этой девочке, чувствовать Лизу дочкой я не могла. Однако Матвей привязался к ней, как к родной. Он сильно тосковал по Лизе, корил себя за горячность и продолжал навещать девочку в интернате.

***

Оформлять новый паспорт взамен утерянного мне не пришлось. Вскоре после пропажи сумки Коровец отдал мне документ прямо в руки.

Я спросила, как он к нему попал. Коровец охотно поведал, что паспорт принесла какая-то женщина. Она нашла его на улице, на снегу, недалеко от нашего особняка. В паспорте лежала визитка с адресом галереи, и сюда было ближе, чем до моего дома. Перед входом женщина наткнулась на директора нормалистов, а он обещал передать паспорт мне. К сожалению, замотался с делами и вернул мне его не сразу, а спустя несколько дней. Однако ничего страшного в этом не было. Пока я искала девочку, о паспорте не думалось. Маленькое чудо с находкой документа подняло мне настроение. Я поблагодарила Коровца. Он пожал плечами, мол, не за что.

Досадный случай с девочкой постепенно изгладился из моей памяти. Заметных трений в нашу с Матвеем жизнь он не внес. Мы жили мирно и спокойно. Матвей пребывал у меня на всем готовом, как студент в родительском доме, тратя свой крошечный заработок-стипендию на курево и пиво. Курить он так и не бросил, а потому постоянное легкое кхеканье – характерный кашель курильщика – было своеобразным музыкальным оформлением всех наших разговоров. Но малыми доходами и ограничивалось сходство Матвея со студентом. Юный иждивенец редко ценит самоотверженность родителей, помогающих ему. Еще реже возвращает им внимание и любовь. Студент устремлен во внешний мир – к Девушкам, компьютерам, дискотекам. Для Матвея всем миром была я. Он одаривал меня тем, чего не купишь ни за какие деньги, – теплотой и заботой. И нас обоих мало беспокоило наше материальное неравенство. Я никогда не попрекала Матвея, не кичилась своим состоянием, а Матвей не комплексовал по поводу своего безденежья. И если Матвей варил суп, управлялся со стиральной машиной, то вовсе не потому, что отрабатывал свое пребывание в моем доме. Ему нравилось заниматься хозяйством. Чистоту и блеск на сантехнику наводила приходящая дважды в неделю работница.

Присутствие Матвея в моей жизни наполнило ее безотчетной радостью. Пусть он не разделял мои заботы в галерее, за мной был крепкий тыл. Я не чувствовала себя одинокой. А это очень важно – быть нужной не просто обществу, а одному-единственному человеку. Но и общество было в выигрыше. Все, что я делала для людей, для галереи, окрашено светлым, теплым чувством. Радость не покидала меня, когда я дежурила в читалке. И когда вела детский кружок. И когда вместе с Ренатой обсуждала будущее галереи.

***

Я постучала в дверь мастерской. После случайного вторжения в их с Игорем то ли сеанс работы, то ли сеанс любви я стала предусмотрительнее. Но сегодня, судя по многоголосью за дверью, в мастерской порядком народу. Не услышав ответа, я тихонько приотворила дверь. Несколько художников (некоторых я видела У Ренаты прежде) бурно обсуждали ее новую работу. Мэтр и безусловный авторитет молодежи Филипп Шиманский заметил меня и воскликнул:

– Пусть лучше нам Елена Павловна скажет, какой мэссидж она видит в этой скульптурной группе! Мы-то с вами живем в этих формах и объемах, а она человек непредвзятый.

Я уже видела изваяния Ренаты в обнаженном, незаконченном виде. Но весь изыск современного гиперреализма заключается в обыденности фактуры. В жизни ведь люди не ходят без одежды, вот и Рената позаботилась о гардеробе для своих персонажей. Максимум подлинности во всем! Если бы я не знала, что передо мной скульптура, я бы прошла мимо этой пары – настолько естественно она смотрелась. На садовой скамейке целовались двое, парень и девушка. Скамейка обычная, как в любом дворике, а лица целующихся, повернутые друг к другу, скрыты от зрителя. Лишь слегка розовели открытые взгляду щеки и уши из полиуретановой пластмассы. Композиция походила на изваяния в музее восковых скульптур мадам Тюссо. Но имела существенное отличие. Персонажи мадам Тюссо даже в полутьме выглядели муляжами – целующаяся пара на скамье казалась абсолютно живой. За счет чего достигался такой эффект, я не могла понять. Это первое свое впечатление я и высказала собравшимся. Художники загомонили. Филипп остановил их движением руки и снова начал мучить меня:

– «Почему» и «как» – оставим эти вопросы профессионалам. Скажите, Елена, что вы чувствуете?

– Как-то жутковато выглядит. Слишком живые.

– Вот, и я говорил! – с победоносным видом воскликнул Филипп. – В этом экзистенциональный смысл гиперреализма!

– А что вас, собственно, пугает? – поинтересовался молодой человек вида хиппи.

Сразу найти ответ нелегко. Я обошла скульптурную композицию. Детали кричали о жизни! Тонкая шея парня, почти подростка, была напряжена и как-то неудобно изогнута. Бледно-розовая кожа казалась совсем живой, и сероватый скатыш грязи темнел за ушной раковиной парня. Девушка некрасиво перекрестила ноги под скамейкой – определенно, ее сейчас не интересовало мнение окружающих. Прическа девушки в беспорядке, а на засаленных волосах парня рассыпана перхоть. И одеты целующиеся скучно: в похожих пухлых куртках (он – в черной, она – в красной) и джинсах. Мелкие изъяны подмечены с такой кричащей полнотой, что места для красоты не оставалось. Однако и взгляд отвести от скульптуры нелегко. Я подвела итог осмотру:

– Только пожар или вид тонущего человека мог бы вызвать у меня похожее чувство.

– К этому и стремится гиперреализм – задержать внимание зрителя! – воскликнул Филипп. – Посмотри, Леночка, на мое лицо! Что ты видишь?

Я видела помятую, жеваную физиономию пожилого мужчины, с уродливой бородавкой у глаза и неряшливой седой бородой. Я замялась с ответом.

– То-то и оно, – удовлетворенно принял мою заминку Филипп. – В жизни мало идеальной красоты. Обязательно какая-нибудь пакость вроде этой,– он ткнул в бородавку, – являет собой природа. Вот это и есть настоящее искусство. Все, до последней морщинки, до волоска из уха – все превратить в арт-объект.

В эту минуту на меня снизошло озарение.

– Я поняла, почему мне страшно. Ужасает неподвижность. От скульптуры веет смертью.

На эту реплику впервые отозвалась Рената:

– Ты близка к разгадке мэссиджа. Каждое мгновение жизни – смертно. Остановить его, показать величие – значит понять ценность проживаемых мгновений. Каждого без исключения.

***

Художники продолжили обсуждать скульптуру, но Рената больше не проронила ни слова. Творец не любит объяснять свои «мэссиджи», она и так нарушила неписаный закон.

Рената оживилась, лишь когда веселое треньканье ее мобильника ворвалось в гомон присутствующих.

– Ребята, я вас покидаю. Пока. Елена, загляни завтра, я тебе еще кое-что покажу.

Через несколько минут со двора послышались автомобильные гудки. Рената, накинув коротенькую шубку, недавно подаренную Игорем, выскочила из мастерской. Я посмотрела за окно: там, прогревая мотор, тарахтела машина Игоря. Так я и думала! Филипп поскучнел и как-то враз постарел.

После ухода Ренаты разошлись и остальные Участники предстоящей выставки.

Я тоже оделась и собралась домой. По садику пробиралась с трудом, балансируя на узких дощечках-мостиках. В последние дни тут все изрыли. Неужели, чтобы построить гараж, надо все так расковырять! Котлован прорыли чуть ли не вплотную к нашему маленькому особняку. Или это канавы для труб и коммуникаций? Я так и не удосужилась посмотреть проект гаража, переложив это скучное занятие на Гальчика. В последнее время у меня поубавилось доверия к ней. Я решительно повернулась и пошла назад.

Директор нормалистов Толик Коровец находился у себя в кабинете. Я поздоровалась и попросила ознакомить меня с проектом гаража и планом рытья траншей.

– Елена Павловна, вы голову сломаете на этих планах. Я смотрел, ничего не понял. Приходится полагаться на подрядчиков.

– Что-то чересчур они размахнулись, Анатолий Иванович. У нас скоро открытие выставки, посетители ноги себе переломают.

– Сочувствую и понимаю. Сами страдаем. Сейчас перед выборами мы проводим собрания. Толпы народа приходят, и все балансируют на дощечках. Что делать. Придется потерпеть немного, Елена Павловна.

– Все-таки покажите мне чертежи, Анатолий Иванович. Как-никак, у меня техническое образование, думаю, сумею разобраться.

Анатолий склонился под столом, начал рыться в ящиках.

– Вот незадача, совсем забыл, я же чертежи на экспертизу отдал. Приходится одновременно все направления двигать – по канцеляриям бегать, строительством заниматься, к выборам готовиться. Приходите, Елена Павловна, денька через три. Думаю, чертежи вернут к тому времени.

– А что, дубликатов не имеется?

– У строителей, возможно.

– Хорошо, я дам поручение Гальчику заняться этим вопросом.

– Вам Гальчик еще не говорила, что мы на несколько дней собираемся уехать? На лыжах покататься в Кавголово.

– Первый раз слышу.

– Вот вернемся, тогда и чертежи посмотрим вместе. Да вы не волнуйтесь. Строители свое дело знают.

Я покинула кабинет предводителя нормалистов в смятении. Если строители нарушат нормы при прокладке коммуникаций, то гараж будет обычным сараем, не приспособленным под автосервис. Или галерея останется без воды и электричества. Решено – возьму это дело под свой контроль.

***

Своим беспокойством по поводу анархии, царящей в моем дворе, я поделилась с Матвеем. Сегодня у него был выходной, и он занимался привычным делом – чистил напольный ковролин пылесосом. Гудение аппарата соревновалось с громким звучанием радио. При моем появлении наступила тишина – все приборы мгновенно были выключены.

– Ладно, потом закончу. Пошли ужинать, Леночка. Я тебе кое-что вкусненькое приготовил.

Я сбросила офисный костюм, ополоснулась под душем, влезла в желтенькую пижаму в красных уточках и присела к столу (пижаму мне подарил Матвей, и он любил, когда я надевала ее). Салат из мелко порезанной ветчины и вареной картошки был основательно сдобрен чесноком и острым кетчупом. Матвей смотрел на меня, ожидая похвалы. Я не стала его разочаровывать и похвалила блюдо. Однако съела лишь пару ложечек.

– Что ж ты как птичка поклевала? – расстроился Матвей.

– Знаешь, Матюша, меня беспокоит одно обстоятельство.

– Что, радость моя, случилось?

– Мне не нравится, что ради маленького гаражика строители раскурочили весь двор. Я хотела посмотреть чертежи, Коровец увильнул.

– А ты разве прежде их не видела?

– Когда мы предварительно обсуждали этот вопрос, я смотрела черновой эскиз. Картинку, одним словом. Ничего особенного – простой ангар на четыре машины, смотровая яма, мастерская.

– А когда договор подписывала, разве тебе не показали проект в законченном виде?

– Я сама не подписывала. Гальчик по доверенности все бумажки подмахивает.

– Бедная моя Леночка! Значит, ты не в курсе?

– В курсе чего?

– Тут же рядом с нашим теремком собираются строить приличную махину – этажей на семь.

– Матвей, ты знал и мне ничего не сказал? Неужели тебе все равно, что у тебя под носом делается?

– Я и подумать не мог, что ты не в курсе! Ты молчала, и я молчал. Понятно, что уплотнительная застройка мало кого обрадует…

– Ты молчал, это понятно. Не хотел меня расстраивать. Но Гальчик не могла не знать. Почему она не сказала, что план с гаражом переиграли на многоэтажку, – ума не приложу.

– Видимо, у нее были на то основания.

– Ты так спокойно говоришь об этом, Матвей! Надо же что-то делать!

– Что мы можем поделать, Леночка? Если тебя обвели вокруг пальца, значит, на то Божья воля.

– Тебе, Матвей, следовало в монастыре оставаться. Но я не смирюсь с обманом. Я владелец этого домика. И не давала разрешения на небоскреб под окнами моей галереи. Завтра же пойду в администрацию района, чтобы прояснить ситуацию.

– Леночка, не горячись. Сходи, если хочешь, но я бы не советовал. Тебе же вредно волноваться. Пойдем-ка лучше бай-бай. – Матвей встал сам и приподнял меня за локоть.

Но я разволновалась не на шутку. Я чувствовала, как горит мое лицо и как мелкие иголочки покалывают в затылке. Попросила Матвея принести мне таблетку анальгина. Он прав, нельзя нервничать. Надо переждать. Утро вечера мудренее. Я включила телевизор, чтобы отвлечься. Но не успела всмотреться в фильм, как зазвонил телефон.

– Лена, вечер добрый, это Таня говорит. Ты еще не спишь?

– Мне не до сна, Танюха.

Я пересказала подруге свою беду, ожидая сочувствия более деятельного, чем то, что выказал мне Матвей. И я не ошиблась в своих ожиданиях. Татьяна стала клеймить наглых застройщиков-уплотнителей, а потом заявила, что готова помочь мне.

– Наведешь на них порчу? – грустно пошутила я.

– Это тоже не помешает. Но прежде пойду с тобой в инстанции, и мы все выясним. Как без твоего ведома могло начаться строительство!

– Спасибо, Танечка.

– Подожди, благодарить потом будешь. Я же вот с чем звоню. До меня дошло, что Гальчик выставила Дениса с его телефонами из вашей галереи. Я и подумала, а не пустишь ли ты меня по старой дружбе в тот уголок?

– Ты тоже решила торговать телефонами?

– Ну зачем же? Но мне действительно надо уходить от Вероники. Она после того, как я раскрыла Игорю глаза на ее похождения, сказала, чтобы я выметалась в двадцать четыре часа.

– Игорь ей назвал имя правдолюбицы? – не удержалась я от усмешки.

– Я не собиралась скрывать, что это я сообщила. Ты меня, Лена, знаешь. Я исподтишка действовать не привыкла.

– Знаю, знаю. Так, и чем ты хочешь заниматься в моем уголке?

– Торговать предметами культа – всякими шарами, лечебными пирамидками, свечами, благовониями. Это должно хорошо идти. Ну, при случае могу какую-нибудь магическую услугу оказать.

– Опять за старое берешься, Таня. А ты не растеряла свои сверхспособности?

– Они или есть, или их нет. Я как чувствовала параллельный мир, так и сейчас с ним живу.

– Хорошо, Таня. Ты меня немного развеяла и успокоила. Пожалуй, если ты будешь постоянно рядом, и мне будет легче. Приезжай, обустраивай свой прилавочек. Хоть завтра!

– Обязательно приеду. Я вижу, ты совсем раскисла. Так нельзя. С врагами надо действовать решительно.

Каких врагов она имела в виду? Да, нормалисты с этим строительством подвели меня. Но я сама виновата, пустила дело на самотек. Теперь надо расхлебывать кашу. Но как? Матвей настойчиво призывал к смирению. Советовал не брать в голову, положиться на судьбу. Татьяна тоже видела во всем происки сверхъестественных сил, но заносила все беды на счет Антихриста и активно боролась со злом. Чья позиция мне ближе? Я пыталась быть здравомыслящей – много лет тянула жизненный воз сама. Однако и у меня порой возникали сомнения: а хозяйка ли я своей судьбы? Кто вставляет палки в колеса, пытаясь опрокинуть мой возок? А помогает кто?

Глава 13

Наступивший март растопил снежные валы по краям котлована и одновременно обнажил проблему, связанную с новым строительством. Отыскать концы мне помогла Татьяна. Она разузнала, что строители не имели права начинать нулевой цикл – окончательного разрешения на возведение нового дома еще не было. Однако уже имелись согласительные бумаги, под которыми стояла моя подпись. Подпись, разумеется, поддельная, но данные с моего паспорта абсолютно достоверные. Анатолий Коровец оказался разворотливым малым и умело использовал потерянный мною документ. Татьяна хотела подать в суд на всех: на Коровца, на нотариуса, на новых застройщиков, но я отговорила. Пока мы будем ходить по судам, у нас во дворе вырастет не один дом, а целый комплекс.

Я решила сыграть на том, что противной стороне скандал тоже не нужен – фальсификация подписи дело некрасивое. Застройщикам требовалась хорошая репутация, чтобы успешно привлекать деньги дольщиков. Траншею, вырытую прямо перед входом, засыпали. Коровец держался угрюмо. Застройщики, ради которых он старался (надо полагать, не даром), были недовольны его «работой». Однако со мной руководитель строительной компании держался учтиво, ссылался на недобросовестность помощников, говорил, что вышло недоразумение. Он уверял, что ошибочно принял нормалистов за совладельцев моего особняка, что они подвели его, сказав, будто получили мое согласие.

– Нет, я никакого согласия на строительство не давала и впредь не дам.

– Хорошо, хорошо. Я думаю, мы найдем разумный компромисс. Дом можно отодвинуть на несколько метров, так, чтобы не затенять галерею. Мы доработаем проект.

– Здесь вообще нет места для большого дома.

Руководитель сдержал свое обещание – остановил строительство. Всю технику убрали со двора, и вновь наступила благословенная тишина. Я, Татьяна и Рената праздновали победу!

Однако Гальчик сочувствовала нашим противникам. Видно, Коровец потерял заметные деньги на неудачном посредничестве. За несколько дней до открытия новой выставки Галя пришла ко мне в кабинет и положила заявление об уходе. Она призналась, что вскоре выходит за Толика замуж и ей уместнее работать вместе с ним в одной команде. Я не удерживала свою помощницу, хотя для меня ее уход был ощутимой потерей. Я лишь спросила, когда свадьба. Гальчик, отведя взгляд, ответила, что день еще не назначен. Расстались мы корректно, но без теплоты. Трещина между нами расширилась. И тут я почувствовала, как соскучилась по собственной дочке. И решила: как только разгребу неотложные дела в галерее, еду в Германию!

Зато дружба с Ренатой в эти дни еще больше окрепла. Нас объединяла общая цель – подготовка новой экспозиции. Открытие ее приурочили к Женскому дню. Рената нарисовала симпатичные билетики и бесплатно распространила их среди художественной братии. Несколько билетов достались нашим общим друзьям – в их числе Игорю и Денису. Мы обе испытывали перед сыном Игоря вину за самоуправство Гальчика. Хотя, надо признать, Татьяна со своими магическими шарами, цепями и пирамидками лучше вписывалась в пространство галереи, чем Денис с его мобильниками.

Первый наш большой вернисаж был готов к приему посетителей. Я еще раз прошлась по залу. Там и сям на прозрачных кубах расставлены корзинки с букетами полосок из цветной бумаги – придумка Ренаты. Разноцветные лепестки предназначались для отзывов, а рядом лежащие карандаши словно призывали зрителей к активности.

В углу зала громоздилась пирамида, выстроенная из пивных банок – отголоски мотивов работ всемирно известного художника Энди Уорхолла. На его плакатах изображались банки с томатным соусом, но были они застывшим изображением. А наша пирамида так и дышала динамикой. Она являлась частью перформанс-представления. Актером выступал неутомимый Филипп Шиманский. Он, как фокусник, перекидывал баночки из ряда в ряд, тренировался перед премьерой.

Я давно уже отказалась от попыток искать смысл во всех этих новациях. Видимо, они как-то отражали сумбурность нашего века и адресовались подсознанию, а не уму. Еще больше шокировала видеоанимация – на большом киноэкране штампованные человечки вскакивали с конвейера и куда-то бежали. И снова вскакивали, и опять бежали. В общем, было что посмотреть и на что подивиться.

Несмотря на разнообразие, подбор экспонатов нашей выставки подчинен одной теме. Рената, куратор экспозиции, назвала ее – «Просто жизнь». И главным акцентом вернисажа становилась ее собственная композиция «Поцелуев мост». Парень и девушка, застывшие в вечном поцелуе. Название скульптуре, как и нашей галерее, подсказал Ренате одноименный мост, видный из окошек нашего зала. Но не только он! Девушка ваяла свою парочку в пылу любовной горячки – под влиянием чувств к Игорю.

Я едва успела окинуть беглым взглядом все экспонаты, как в зал вбежала Рената, схватила меня за руку и потащила за собой. Мы оказались в помещении, которое использовали под хозяйственные нужды.

– Лена, смотри, это сюрприз! Я тебе не показывала, пока все тут не устроила.

– Ну, что еще придумала, фантазерка?

Я без особого любопытства оглядела комнату. Прежде здесь была помывочная для детишек. Отделана белым кафелем, несколько кранов, раковины и старые поддоны-корытца для мытья ног. Пока мы не сменили здесь даже сантехнику, поскольку до сих пор не решили, как будет использоваться помещение. Но Рената не забыла о нем. Сейчас в одном из поддонов лежал влажный речной песок и валялось несколько детских совочков.

– Что это? Еще одна комната для детской группы? – удивилась я.

– Это песочница для взрослых. Я собираюсь еще завезти сюда глину, будет вообще здорово!

– Ты хочешь вести кружок ваятелей?

– Я предлагаю устроить здесь комнату арт-терапии. Я видела подобное в интернате для престарелых, когда навещала отца. Там старики под руководством психолога и рисуют, и строят, и лепят куличи из песка. Все это очень успокаивает. Они так радуются этим занятиям, как дети!

– Хмм… Помогать старикам – святое дело, – неуверенно отозвалась я. – Но пенсионеры, живущие в микрорайоне, вряд ли откликнутся на это новшество. Для психоневрологического диспансера сие, безусловно, полезно, но польза такого занятия для нормальных людей – под вопросом.

– Я не пенсионеров имела в виду, оборудуя комнатку. Хочу пригласить молодых людей, имеющих проблемы в общении. Не таких самоуверенных, как нормалисты, а скромных, сомневающихся. Им еще труднее адаптироваться в нашем жестоком веке, чем старикам. За границей, когда жизнь в тиски зажимает, люди часто к арт-терапевтам идут. Лепка, пирожки из песочка дают релаксацию, освобождают душу от зажимов. Жизнь напрягает, надо уметь сбросить это напряжение. А в России одно средство – спиртное!

– И кто же будет вести занятия?

На первых порах можно психолога пригласить, я уже говорила с ним – дорого не запросит. Я же подучусь за это время, потом, полагаю, одна справлюсь. Я уже и с Игорем все обсудила. Он одобрил идею, сказал, что за такую услугу не грех и плату брать.

– Рената, ты знаешь мою позицию. О плате не может быть и речи!

– Мы будем только добровольные спонсорские взносы принимать. Тогда и налоги не придется платить.

– Это тоже Игорь посоветовал?

– Как ты догадалась?

– Это нетрудно. Я его давно знаю. Слушай-ка, у тебя найдется халатик? Мне тоже захотелось пирожок из песка слепить.

– Вот видишь! Я же говорила, это всем интересно.

Она достала из стенного шкафа халат и бросила мне:

– На, дерзай!

Я присела на корточки и слепила пирожок из песка. Потом задумалась и стала возводить конусообразный дом, похожий на юрту. Такие я строила в детстве, у речки. Я стала рыть ходы-норки с двух сторон. Когда руки мои соединились кольцом в глубине песчаного сооружения, средние пальцы коснулись друг друга, я вздрогнула, словно осколок детства царапнул меня. Чувство светлой грусти заполнило мою грудь. Какое сильное средство – эта песочница!

Я поднялась, подошла к умывальнику, включила воду и стала мыть руки.

– Вот видишь, – заметила смятение у меня на лице Рената. – Я знала, что ты оценишь. Мы откроем эту комнату вместе с открытием вернисажа. Заготовим десяток халатов, фартуков, пусть ребята развлекаются.

– Думаешь, художники заинтересуются? Вы же и так постоянно в творчестве, в игре, в фантазиях. Это занятие полезнее для таких, как Игорь. У бизнесменов правое полушарие, чувствами ведающее, вообще спит.

– Неправда! У Игоря чувства не спят, хотя он и много работает. Но ты права, Лена. Люди обычных профессий в таких играх больше нуждаются, чем художники. Хочешь, приведи сюда Матвея?

– Можно попробовать. Он сегодня внизу дежурит, я его после смены приглашу. Есть у него в душе болезненный орешек. Может, расколется здесь и выйдет из него, как камни из почек.

***

Матвей не противился моей затее, однако и восторга не выказал. Он послушно надел фартук, взял в руки совочек и принялся лепить из песка какой-то гробик. Он тщательно выравнивал пальцами шершавые поверхности, отделывал форму усеченной пирамидки. Я недоумевала. Почему такая странная фантазия? Почему не дом, не кораблик? Я не мешала ему, поглядывала искоса. И не заметила, как по его щекам потекли слезы. Он смахнул их грязными от песка руками, нарисовав темные разводы на лице. Внезапно отбросил совочек в сторону:

– Все, больше не могу, Ленок. Мне больно.

– Отчего? Что ты хотел изобразить?

– Это моя бабуля.

– Она снова с тобой?

– Да, она всегда со мной.

Я сняла с него фартук и подвела к умывальнику. Он умылся, вытерся чистым полотенцем. Глаза его были прозрачны и налились синевой, будто омылись чистой водой озера. Через печаль приходит очищение!

***

На открытие бьеннале, как громко назвала Рената нашу первую настоящую выставку, я пришла с Матвеем. Недавно уговорила Матвея принять от меня в подарок хороший темно-серый костюм из модного бутика и аксессуары к нему. Я просто не узнавала своего Матвея. Он стал как будто выше ростом, значительнее: плечи расправились, стал заметнее умный взгляд его серовато-синих глаз. Он сам почувствовал перемену в себе. Матвей взял меня под руку, подвел к зеркалу и шутливо сказал:

– Проше пани!

– В твоей семье говорили по-польски?

– Бабушка знала язык, но избегала говорить со мной по старой привычке бояться властей. Но отец в своих письмах вставлял иногда несколько фраз.

– Знаешь, Матюша, ты очень привлекательный мужчина. Признайся, все монашенки в монастырях сгорали от греховных мыслей при виде тебя?

– Это костюм привлекательный, а не я, – отшутился Матвей.

Себе я тоже отыскала в одном из бутиков к открытию бьеннале потрясающее платье: длинное, обтягивающее, обнажающее плечи и целомудренно прикрытое накидкой из светлого песца. Причем узкий ремешок на шее был неотъемлемой частью его фасона. Именно то, что мне надо!

***

Я думаю, мы с Матвеем отлично смотрелись бы даже на дипломатическом приеме! Однако вышел небольшой казус. В этом зале наша пара выглядела чужеродным элементом – художникам чужд строгий стиль. Хотя на некоторых мужчинах и были пиджаки, но ни одной белой рубашки, ни одного галстука я не увидела – футболки, майки, джемпера. Бизнесмены тоже не блистали вкусом – кожаные пиджаки, замшевые куртки, вычурные костюмы. Женщины-художницы хотя и принарядились, но в своем стиле. Их яркие платья, юбки и брюки являли собой весь спектр графического рисунка – много клетки, полосок, пестрорядья.

Кроме нас с Матвеем заметно выделялись еще два-три человека. На них была будничная, удобная одежда из джинсы, и скоро стало понятно, что это репортеры. Один, с фотокамерой, то приседая, то карабкаясь на подручные возвышения, вспугивал народ фотовспышкой. Парень с диктофоном и девушка с блокнотом в руках приставали к гостям с просьбой поделиться впечатлениями.

Я поинтересовалась у Ренаты, какие издания представляют эти журналисты. Рената (она красовалась в платье-цветке, лепестки которого топорщились над декольте) ответила, что понятия не имеет – она их не приглашала:

– Знаешь, как бывает, они сами, кто пошустрей, пронюхивают о таких мероприятиях. Я даже не задумывалась об этом.

Я вздохнула. Прежде об этом задумывалась Гальчик. Она рассылала пресс-релизы по нужным изданиям и рассматривала заявки желающих осветить нашу жизнь. Так было и при открытии галереи, так было при проведении карнавала. Кстати, благодаря Гальчику история с покушением на Игоря не попала в газеты. Да, определенно мне надо искать ей замену. А пока придется самой уделять больше внимания рутинным делам. Я подошла к фотографу и попросила его редакционное удостоверение. Он вытащил его из кармашка джинсового жилета и с удивлением протянул мне. Пока я держала его корочки в руках, он дважды успел щелкнуть своей камерой. Название газетки мне ровным счетом ни о чем не говорило, и потому я раздумала проверять документы у других репортеров.

Тем временем несколько художников образовали полукруг и призвали всех к вниманию. Оказалось, это жюри, и сейчас оно собиралось объявить результат и присудить приз за самое новаторское воплощение темы бьеннале «Просто жизнь». Я бы, конечно, отдала предпочтение Ренате. Скульптурная пара «Поцелуев мост» больше всего соответствовала теме. Однако собратья-художники решили иначе. Они объявили самой интересной работой холщовый мешочек под названием «Твои мечты». Мешочек был набит всякой всячиной, что придавало ему объем, однако содержимое было скрыто от глаз зрителя. Художник как бы говорил: «Мы сами создаем свои утопии и несем их по жизни». Лауреату тут же налили большую стопку водки.

Рената вынесла из библиотеки поднос с грудой маленьких мешочков с цифрами на пузатых боках. Шуточная лотерея! Гости быстро разобрали номерные кубышки.

– У меня тринадцатый номер! – показал мне Матвей свой мешочек. – А у тебя?

– Первый.

– Здорово! Интересно, какие они призы приготовили? Рената тебе сказала?

– Нет, для меня эта лотерея – сюрприз. Наверняка ненужные мелочи.

– Разве так можно относиться к лотерее?! Она всегда дает ответ на поставленный вопрос.

– У тебя есть вопрос?

Прежде я не замечала в Матвее склонности к гаданиям, но сейчас его глаза зажглись безумным огнем. Матвей торжественно, будто клятву давал, произнес:

– В последнее время у меня один вопрос: будем ли мы с тобой вместе?

Все это время посетителей развлекали парень с электрогитарой, саксофонист и пианист. Однако танцев сегодня не предвиделось: гости были увлечены разговорами о концепциях, контекстах, изобразительных рядах. Но вот Рената потребовала тишины и огласила перечень выигрышей. В основном это были разные пустяки. Мне достался белый пушистый козлик с музыкальным механизмом. Он жалобно мекал, когда наклоняли его рожки. На другие номера тоже выпали игрушки или недорогие сувениры. Как соотнести эти выигрыши с мечтами, для меня оставалось загадкой.

– А теперь… – Рената сделала многозначительную паузу. – Номер тринадцать!

Матвей по-женски сложил руки на груди, сжимая в пальцах мешочек, и замер.

– Номер тринадцать – пустой! Кубышка с несчастливым номером выпала из рук Матвея и укатилась под ноги праздничной толпы. Лицо моего друга горестно вытянулось, в уголках его глаз выступили едва заметные слезы. Я постаралась отвлечь Матвея, игриво бодая его своим козликом. Но он был безутешен:

– Все, все что-то выиграли! Только я один такой несчастный.

Матвей, равнодушный к почестям, званиям и деньгам, оказался сущим ребенком, когда дело коснулось игры.

Вскоре мы потерялись с Матвеем. Меня, как хозяйку галереи, буквально разрывали на части. Когда я увидела его вновь, то заметила, что он нетвердо держится на ногах. Не знаю, что он там пил, но расслабился хорошо! Едва музыканты ушли на перерыв, Матвей взял в руки гитару и попытался спеть раздольно-тягучую песню «Вечерний звон». Невольные слушатели смотрели на него со снисходительной усмешкой. Неудивительно – исполнение никуда не годилось. Он забывал слова, брал фальшивые аккорды, томно прикрывал глаза, но сразу терял при этом равновесие и сбивался. Художники милосердно похлопали артисту, когда он допел последний куплет. Матвей попытался продолжить выступление, уже подбирал следующую мелодию, но я подошла и взяла у него гитару. Нечего выставлять себя на посмешище!

Матвей последовал со мной, настойчиво повторяя:

– Ты видела, как моя песня затронула их? Ты видела?

– Видела, видела. Пойдем, Матвей. Отдохни у меня в кабинете.

Но Матвей не хотел отдыхать. Он мягко освободился от моей руки и вновь устремился к столику с напитками. Там я заметила скучающую Ренату. Она потягивала джин с тоником. Я подсела к ней, себе тоже налила бокал сухого.

– Как настроение, Рената? Кажется, праздник удался?

– Для кого праздник?

– Ты расстроена, что тебе не присудили премию?

– Премия – не главное. Мне просто невыносимо веселиться без Игоря.

– Что-то случилось? Почему он не пришел?

– Если бы я знала! Даже не позвонил!

– Эгоист, если не сказать сильнее.

– Я боюсь, вдруг с ним что-то плохое приключилось!

– Зачем же думать о худшем? Всякое могло быть. Может, у него мобильник разрядился или еще что.

– Нет-нет! – вскрикнула Рената и сильно покачнулась. Тут я заметила, что и она изрядно пьяна. – Ему плохо, ему нужна моя помощь!

Она вскочила, куда-то побежала, как выпущенный из клетки зверь, снова вернулась ко мне:

– Елена, пожалуйста, отвези меня к нему.

– Куда? – изумилась я.

– Домой! На работу! Куда угодно!

– Пойдем, милая девочка. Отдохнешь в моем кабинете.

В отличие от Матвея Рената вырываться не стала. Она как-то внезапно присмирела и дала себя увести. Я положила ее на диван, укрыла своей шубой и вернулась в зал. Матвей нашел себе укромное местечко. Присел на скамейку, являющую собой часть скульптурной композиции целующейся пары, и уснул, уронив голову на спину женской фигуре. Праздник продолжал буйствовать.

***

На следующее утро я выхаживала в своей квартире обоих – и Ренату, и Матвея. Вчера охранники приволокли их ко мне домой в невменяемом состоянии. Сейчас моим страдальцам мог бы помочь капустный рассол, но его не было. Зато на столике лежало, предусмотрительно оставленное охранниками, фармацевтическое средство от похмелья. Я растворила в воде таблетки и дала выпить каждому больному. Вскоре они повеселели. У Матвея вдобавок появилось смущение во взгляде.

– Ленок, я, кажется, вчера перебрал маленько? Прости меня!

Он был такой жалкий, имел такой виноватый и прибитый вид, что я сама почувствовала неловкость:

– Это ты меня прости, Матюша. Бросила тебя с этими чудиками-художниками, оставила без призора, вот ты и заскучал. Понимаешь, я сама совершенно растерялась от всей этой суеты. И то надо предусмотреть, и это… Голова кругом!

Затем я подошла к Ренате:

– А ты, горемыка, как? Ожила немного? Кстати, Игорь звонил поздно вечером. Извинялся, что не мог прийти. Вчера к ним иностранная делегация приехала, какие-то важные переговоры были. Он даже мобильник отключил.

– Но позвонить, предупредить мог?

.– Ты, Рената, плохо знаешь деловых людей. Они звонят, только когда им что-то от тебя нужно. Всякие звонки вежливости – да они не знают, что это такое.

– Значит, и я для него не существую?

– Он хотел с тобой поговорить, объясниться. Значит, все-таки существуешь, девочка!

Рената взяла трубку и набрала номер Игоря. Но его аппарат вновь не отзывался.

Еще через час Рената окончательно пришла в себя, выпила кофе и покинула мой дом.

Матвей хмуро курил папиросу за папиросой, о чем-то раздумывая. Пригасив последнюю, отправился в душ. Вышел из ванной посвежевший, оделся и сообщил, что направляется в церковь: исповедаться и причаститься.

– Я вчера вышел из берегов, сам не понимаю, как контроль над собой потерял. Надо у Господа прощения попросить, чтобы наставил меня, чтобы не приносил я тебе новых огорчений. Может, вместе сходим?

– Иди один, Матвей. Мне сегодня надо в германское консульство ехать, пора визу оформлять. Женечка мне уже приглашение прислала.

– Я без тебя скучать буду.

– И я.

Глава 14

После открытия выставки наступила передышка. Суета, связанная с ее организацией, осталась позади. Посетители наведывались редко. Наша галерея расположена в глухом уголке города, и пресса почти игнорировала наш дебют – несколько формальных заметок об открытии выставки погоды не делали. Мне оставалось только перечитывать отзывы, оставленные зрителями на цветных полосках бумаги. В них звучала благодарность за наши усилия, приятно дополненная восторженностью откликов об экспонатах.

Я прибралась в читалке, разложила по полкам новые журналы – все художественного направления. К нам заглядывали школьники и студенты, чтобы написать доклад или реферат по искусству, приходили степенные пенсионеры скоротать время в теплом помещении и просто любопытные, прослышавшие о нашем культурном центре. Но сегодня в библиотеке был санитарный день.

Я прошла на веранду, надеясь застать там Ренату. Она, поджав под себя ноги, сидела на своем тюфячке и читала газету. Едва ли не впервые я видела ее за чтением – зрение не позволяло Ренате уделять много времени этому занятию. Она склонилась над газетной страницей и водила по строчкам большой круглой лупой. При моем появлении вздрогнула и поспешно сунула газету за спину.

– Что-нибудь интересненькое нашла? – беспечно спросила я.

– Так, ничего особенного.

Рената резво встала и, прихватив газетку, попыталась выйти с веранды. Меня насторожили ее поспешность и явно расстроенное лицо. Я заступила ей путь:

– Критики заметили нашу экспозицию? Нелицеприятная рецензия?

Рената протянула газету. Мне сразу бросился в глаза крупный черный заголовок: «РАЗВРАТ У ПОЦЕЛУЕВА МОСТА». Я уткнулась в статью. По мере того как я читала, щеки мои пылали все сильнее.

Нет, это не критический разбор работ, это наглое вранье о том, чего не было в нашей галерее и быть не могло. Злостный писака сообщал, что в нашей галерее выставляются не художественные работы, а порнография. Упоминалась скульптура Ренаты. По статье выходило, будто она являла «совокупление голых тел». Хотя изваянные персонажи были одеты, как живые люди, в повседневную одежду.

Мне стало совсем дурно, когда речь в статье зашла о хозяйке галереи, то есть обо мне. Я обвинялась в том, что постоянно держу в своем доме девочек. При этом делались грязные намеки, назывались имена Гальчика и Ренаты. Во всяком случае, было очевидно, что некоторые факты журналисту подкинуты доброжелателем и безбожно передернуты.

Заканчивалась статья призывом объявить бойкот моей галерее и добиться от властей ее закрытия.

Я отложила газету. Рената с испугом смотрела на меня. Стон прорвался сквозь сдавивший мне горло спазм, слезы градом покатились из моих глаз. За что? За что такая несправедливость? Только за то, что в моей галерее вместо гравюр Шишкина и Репина выставлены экспериментальные работы? Но почему вместо критического разбора работ ушат грязи?

Рената подошла к шкафчику бара, закрытого на ключик. Отомкнула его и взяла красивой формы бутылку в виде пузатой гитары. Достав оттуда же две стопочки, она плеснула в них жидкости чайного цвета:

– Выпей коньячку, Лена. Плюнь на этих продажных писак. Как дважды два ясно, что статья заказная.

Я сделала несколько глотков, и мысли мои сменили направление.

– Но кому это надо? Кто заказчик?

– Кто же, кроме нормалистов! Уверена, это их рук дело. Особенно теперь, когда перебежчица Зайчиха на их сторону переметнулась.

– Но в статье ведь и самой Гале досталось! Не думаешь ли ты, что она нарочно…

– С нее станется. Если Зайчиха, работая в твоей галерее, помогла конкурентам подделать твою подпись, что для нее какая-то статья в газете. Ей с Коровцом главное – выжить тебя с этого места.

– Ренаточка, оставь Галю в покое. Она не причастна к делишкам Коровца. Да и сам Коровец, думаю, ни при чем.

– Елена, ты плохо знаешь эту публику! Им надо, чтобы все думали как они, придерживались тех же псевдонародных ценностей. Им наша галерея – поперек горла.

– Ты так уверена? А мне кажется, происки конкурентов. Мы же ворвались в клан галеристов из внешнего мира. Мы чужаки, ни с кем не согласовывали наше детище.

Рената призадумалась. Она внутренним взором перебирала знакомых ей галерейщиков и прикидывала, кто способен на такую подлость:

– Право, не знаю, Лена. Нет, художники не могут…

– Не могут, говоришь. А не ты ли недавно мне рассказала, что на одной выставке случилась драка между классиками и авангардистами?

– Но та потасовка была у всех на глазах, с открытым забралом, как говорится, а тут выстрел из-за угла.

В этот момент на веранду влетела Гальчик с такой же, как у меня, газетой в руках:

– Что обо мне подумает Толик?! Елена, вы обязаны ему сказать, что это все вранье. Что никогда между нами не было грязных игр, как написано здесь!

– А не его ли рук дело – эта статья? – растерянно вставила Рената, не готовая тотчас отказаться от своих подозрений. Она сделала еще пару глотков из своей стопочки. – Да и ты, милый Зайчик, сдается мне, приличная актерка!

– У тебя что, крыша поехала? – Гальчик отступила, с недоумением уставясь на Ренату.

Гальчик бросилась к телефонной трубке, и спустя несколько минут к нашей компании присоединился Толик Коровец. Прочитав статью, он хмыкнул:

– Здесь, понятное дело, много преувеличения. Но что касается всей вашей фигни, этих дурацких приколов и сооружений из пивных банок, тут я полностью согласен с журналюгой – все чушь.

– Но это же не ты заказал статью? – с опаской спросила Гальчик.

– Я в такие игры не играю. Если мне кто поперек дороги встанет, я лучше его трубой по кумполу хлопну. До конца дней голубчик будет слюни пускать.

Я с испугом посмотрела на Коровца. Так неприкрыто выражать свою бандитскую суть?

Заметив страх в моих глазах, Коровец рассмеялся:

– Шучу, Елена Павловна, шучу. Я просто хотел сказать, что в морду могу вдарить, но статейки подметные – не моя стихия!

Коровец удалился, прихватив и Гальчика. Мы с Ренатой остались вдвоем. Сосед наших подозрений не рассеял. Глупо надеяться, что он признается в своей пакости. Но если не он, то – кто?

***

Настроение испортилось. Вечером Матвей пытался успокоить меня. Он тоже читал злосчастную газетенку и был в курсе моей беды. Однако в утешении, как всегда, проявилась его философия непротивления злу:

– Не бери в голову, Ленок. Все это семечки, шелуха даже. Давай лучше съешь жареной картошечки. Я ее с лучком приготовил, как ты любишь.

Я поковыряла вилкой в тарелке и отставила в сторону. Горечь разлилась в моем сердце. Матвей не понимает меня. Не чувствует моей душевной боли. Я ощутила, как одинока в этом мире. Отчаяние вскипело во мне.

– Семечки, шелуха! Задеты мои честь и достоинство, репутация моих друзей! А тебе наплевать, что меня втоптали в грязь!

– Успокойся, моя ласточка. Все будет путем. – Матвей перепрыгнул со своей табуретки на мой диванчик, полукругом встроенный в уголок кухни. – Брань, как говорится, на вороту не виснет, тем более бумажная. Главное, чтоб жизнь была в порядке. Тюрьма тебе не грозит, слава богу. Руки-ноги тоже на месте. Вот и радуйся!

Я положила голову на плечо Матвея. Ну что с него, блаженного, возьмешь. Досада моя улеглась. Матвей прав. Главное, что я ощущаю человеческое тепло рядом с собой. Остальное как-нибудь утрясется.

Гнусная статья оказалась лишь жалким цветочком, колючим сорняком – предвестником отравленной ягоды. В этом я убедилась довольно скоро.

***

На следующий день у нашего особняка образовалось столпотворение. Я не сразу разобралась в происходящем. Подумала, очередное собрание нормалистов. Они часто кучковались во дворе, прежде чем занять места в зале. У ворот перед горой вынутого грунта (стройка временно замерла) толпились несколько примелькавшихся мне лиц с нарукавными повязками с изображением самовара. Но сегодня не они правили бал. На другом краю котлована, у самого входа в галерею, перекрывая проход, возбужденно гомонили какие-то люди. Я пригляделась. Озлобленные старушки, потрясая плакатами с надписями «Долой секс и порнографию» и «Модернистов на свалку!», вразнобой выкрикивали слова возмущения. Я пробежала дощатым мостиком через вырытую траншею и попыталась обойти толпу узкой кромкой вдоль фасада здания. Но пикетчицы меня заметили, оживились и сплотились еще теснее. Все же я протиснулась сквозь шеренгу и поднялась на две ступеньки перед входом:

– Минутку! Пожалуйста, послушайте!

Мне еще не приходилось публично выступать, и я не могла перекричать митингующих. Однако толпа как по команде смолкла. Ей и была дана такая команда одной из участниц. Лицо дирижера митинга, активно скандирующей лозунги женщины, показалось мне знакомым, но я так и не смогла вспомнить, где я ее видела.

– Граждане, господа, товарищи! Произошло недоразумение. В нашей галерее нет эротических экспонатов.

Старушки загомонили и стали вертеть трещотками, как болельщики на стадионе. Пошумев минуту, они стихли. Я не стала больше оправдываться, а предложила:

– Пожалуйста, проходите на выставку. Убедитесь сами.

Одна пикетчица слепила комок, набрав талого снега с обочины пополам с грязью, и бросила в меня. Но промахнулась. Другие последовали ее примеру. Я прикрыла голову руками и отступила ближе к дверям. В мои пальцы с силой влепился мокрый ком. Еще минуту, и, казалось, толпа растерзает меня!

– Посторонись! – раздались грубоватые, молодые голоса.

Парни, сторонники нормалистов, паровозиком вышли из здания и разрезали толпу митингующих на две части. Старушки, ударяя кулачками в дубовые спины парней и продолжая кричать, недовольно расступились. На крыльце появился Анатолий Коровец и, сухо поприветствовав меня, объявил:

– Пожалуйста, Елена Павловна, путь свободен. Тише, тише, – обратился он к вновь зашумевшим пикетчицам. – Нет, я не работник галереи. Я, как и вы, возмущен этим, с позволения сказать, искусством. И предлагаю вам обсудить меры по закрытию подобных галерей. Но делать это надо на законной основе. Мы, общество нормалистов, находимся в этом же здании. И мои соратники выдвинули меня кандидатом в депутаты муниципалитета. Надеюсь, вы поддержите меня. Как раз сегодня у нас намечено собрание избирателей.

Коровец широким жестом предложил всем пройти в зал нормалистов. Решил превратить толпу моих врагов в своих сторонников. Толпа пикетчиц, еще пошумев, двинулась за Коровцом. У входа возникла неразбериха. Несколько человек упали в яму. К счастью, она была неглубокой, и никто серьезно не пострадал. Охранники помогли выкарабкаться упавшим. Наконец проход освободился, и я тоже смогла пройти в галерею. Мой неприятель сегодня оказался моим спасителем!

В галерее, у своего киоска, меня встретила испуганная Татьяна. Она успела проникнуть сюда раньше, до начала пикетирования, и происходящее наблюдала из окна галереи.

– Я так нервничала, так нервничала! – воскликнула она. – Тебя не ранили?

– Снежком трудно нанести увечье, – успокоила я подругу. – Все в порядке.

– Порядком это безобразие трудно назвать! Зато я теперь знаю, кто все подстроил!

– Знаешь? Откуда?

– Мне подсказал магический шар. Испуг открыл во мне второе зрение, и я все увидела в нем!

– При чем здесь магический шар?

– В хрустале можно увидеть тени своих врагов, и я увидела. Это – Вероника!

– Как всегда, Вероника! Ты можешь хоть иногда не думать о ней? Вот уж кому до лампочки наша галерея, так это Веронике.

– Напрасно, Лена, ты так беспечно относишься к моему прозрению. После того как Игорь прилип к нашей юродивой, Ренате…

– Не надо так о Ренате. Она нормальная девушка.

– Художники – все ненормальные! Ну, Вероника и решила выбить седло из-под этой Ренаты. Заодно и тебя мазнуть. Или у Вероники есть основания любить тебя?

– Ты, Таня, хотя и не художница, но своими фантазиями всех за пояс заткнешь.

– Это не фантазии, Леночка. Это информация из параллельного мира.

– В любом случае, твои обвинения бездоказательны.

– В доказательствах только наука нуждается. Просветление – завершенная истина.

– Я устала, Таня, от глупого спора. Скажи-ка лучше, как идут твои магические средства. Покупателей много?

– Думаю, сегодня к вечеру посетители валом повалят. Скандал лучше любой рекламы работает. А среди зрителей и на мой товар покупатели отыщутся. А как тебе оформление моего прилавочка, нравится?

Татьяна вернулась за прилавок. Позади нее на полках громоздились хрустальные шары, пирамиды, золоченые колокольчики, отгоняющие злых духов, и еще множество предметов неизвестного мне назначения. И сама Татьяна, в непременной шали с бахромой на плечах, смотрелась очень экзотично – иллюстрация к средневековой книжке о ведьмах! Я устало выдохнула и прошла к себе в кабинет.

После обеда, как предсказала Татьяна, посетителей прибыло. Я вышла в зал, полюбопытствовать, как люди, не художники, воспринимают выставленные работы. Молодежь реагировала бурно. Парни и девушки хлопали друг друга по плечам, громко смеялись, притворно хватались за голову. Их мнения сводились к двум полюсам: «супер» или «полный отстой». Люди среднего возраста были сдержаннее. С одной женщиной мы разговорились. Она оказалась художником по рекламе, а раньше была учителем рисования в художественной школе. Но зарплата здесь и там несравнима, вот и сменила место работы.

– Конечно, экспонаты во многом спорны, но не бессмысленны. В них проявляется современная тенденция – мыслить клипами, давать мозаику конкретных видов и фактов. Это перекликается с рекламой, но в то же время – это искусство. Кстати, скульптура в центре зала, целующаяся парочка, – шедевр! А в статье ее назвали порнографией. Да, одежда их, такая же, как наша, смотрится очень авангардно, но я не вижу никакого бесстыдства.

– Вам тоже попалась на глаза эта газетенка? – Я покраснела, будто уличенная в нехорошем. – Вы читаете желтую прессу?

– Попалась? Пройти мимо было невозможно, она по всему институту раскидана. И в гардеробе, и в столовой, и на подоконниках.

– В прежнее время сказали бы, культмассовый сектор хорошо поработал.

– Не знаю, кто здесь поработал, но в нашем ЗАО следы бывшего НИИ еще очень заметны. Сохранились отделы, где чаи день-деньской гоняют, госзаказа дожидаются. Возможно, у них и культмассовый сектор имеется – надо же людей хоть чем-то занять. Но сектор, где я работаю, на частного инвестора завязан. У нас дел по горло.

– Да, я тоже до перестройки в НИИ работала, помню, как и что. НПО «Магнит» назывался.

– И наше АО «Магнит»! На Фонтанке, у цирка? Так?

Так… Если массированный выброс тиража был в известном мне «Магните», не исключено, что это как-то связано с Игорем, он же президент этого АО. Его враги стали моими врагами? Но какой в этом смысл? А может, в фантазиях Татьяны зернышко истины есть? Веронике стало известно о Ренате и Игоре и… Нет, голова кругом. И новая мысль обожгла мозг: газетку прочитали те, кто помнит и знает меня. Вот уж Ольга Князева позлорадствовала! Решение пришло внезапно: надо непременно обсудить это с Игорем. Ясно, что для него статья – не тайна. Вот когда разница между Матвеем и Игорем окончательно высветилась предо мной. Матвей посочувствовал мне, но он не борец, конкретной помощи от него ждать не приходится. А Игорь попытается разобраться и непременно что-то посоветует! Он – человек действия и надежный друг, бросаться такими не стоит!

Я позвонила Игорю и сказала, что мне необходимо поговорить с ним по важному вопросу.

– Догадываюсь по какому. Я уже предпринял небольшое расследование. Надеюсь, вечером будет полная информация.

– Так ты заедешь в галерею?

– Да, сегодня я обещал наведаться к Ренате. Если ты будешь на месте часов около восьми, мы побеседуем.

***

За окном совершенно стемнело, когда на пороге моего кабинета появился Игорь.

– Я догадываюсь, Елка, зачем ты меня зазвала. – Игорь достал из пиджака сложенную газету и потряс ею. – К сожалению, история до конца не ясна. У меня только есть некоторые предположения.

– Я в полной растерянности. Вначале думала, что это нормалисты постарались: мы с ними не очень ладим. Но теперь всплыл «магнитный» след, следовательно, нити тянутся к твоей, персоне.

Точно одно: митингующие старушки – бывшие сотрудницы «Магнита», недавно отправленные на пенсию. Это мне доложили верные люди. Я могу понять обиду бабусек – государство не обеспечило им достойной пенсии. Но АО – не благотворительная организация. Мы не можем держать лишних работников. Таких бабушек часто привлекают недобросовестные политики, давая им возможность заработать себе на воскресный обед. Но почему мишенью стала твоя галерея – мне не совсем понятно.

– Татьяна считает, что здесь замешана Вероника. Ей известно о твоей связи с Ренатой?

– Вероника? Интересно! С Вероникой у меня, Елка, действительно клубок проблем. Ты, наверное, замечала, что в последнее время мы с ней вместе почти не появляемся. Впрочем, что я вокруг да около… Вероника подала на развод и хочет уехать из страны. У нее появился воздыхатель покруче меня. И моложе, и богаче. Он американец, у него семейный бизнес столетнюю историю имеет. Что-то с фармацевтикой связано.

– Ты любишь ее?

– Что за вопрос: любишь – не любишь? Я не мальчишка уже, хочется стабильности. Семья – это тыл. И к Артемке, пацанчику моему, привязан. Знаешь, для мужчины в возрасте поздний ребенок – что конфетка для малыша. Как Денис рос, я не замечал. А с Артемкой вожусь – сам в ребенка превращаюсь. А Вероника грозит сына увезти.

– Ты пытаешься ее удержать?

– Я не позволю ей вывезти сына. Пусть катится одна, если ей так американец нужен. Сына не отдам. Я готов в суде ребенка отстаивать!

– Киллера нанимать не станешь?

Скорее Вероника на такое способна. Вот ты спрашивала, известно ли ей о Ренате… Как-то выведала, черт ее знает. И Ольга еще под ногами путается. Думаешь, почему я на открытии вашего бьеннале не был? Она, стерва, меня предупредила, чтобы не смел там появляться. В противном случае обещала скандал устроить почище, чем тогда, осенью, помнишь?

– А не могла Ольга кашу заварить?

– Леночка, я обязательно раскопаю всю эту историю. Ты, главное, не волнуйся.

– Спасибо, Игореша, за понимание. А с Ренатой вы говорили на эту тему? Ей ведь тоже походя досталось.

– Рената в этом отношении крепкий орешек. Ей уже приходилось публично выставляться и круговую оборону перед критиками держать. Это ты, милая, не ожидала, что камни в твою сторону полетят. Привыкай, малышка. И не обращай внимания, что люди о тебе подумают.

– Для меня важно, что ты, Игорь, подумаешь. Ты же не веришь, что я действительно с этими девочками…

– Ни слова больше. Я знаю тебя много лет, Елка. Однако вот о чем хотел бы тебя спросить, н-да… – Игорь замялся. – Рената сказала, что Матвей теперь у тебя живет. Это правда? У вас с ним серьезно?

– На эту тему, да еще с тобой, мне говорить трудно.

Но ты скажи. Ты мне и про Олега ничего толком не рассказала. Как вы с ним жили? Хорошо ли тебе было? Но то замужество я еще могу понять. Олег был человек успешный, за ним девушки стайками бегали. А этот, твой нынешний дружок… Что ты в нем нашла? Я, правда, с ним и парой слов не обменялся, но сдается мне, этот Матвей, как бы помягче выразиться…

– Не продолжай. Я люблю его.

– Любишь? Лена, Лена… Что годы с нами делают! А меня ты уже нисколечко, ни чуть-чуть? – Игорь, как неумелый актер, склонил голову набок и вывернул сцепленные кольцом руки.

– Хватит придуриваться, Игореха. Тебе ли жаловаться на невнимание женщин? Целых три за тебя борются!

– Не передергивай. Лена. Вероника хочет от меня избавиться, Ольга мстит, одна Ренаточка – чудесная девушка. Я, скажу честно, недостоин ее любви. Но она такая страстная, и мой бастион пал под ее натиском.

– Твой бастион небось из сахара?

– Не осуждай меня, Елка. Я ведь мужчина. К тому же наказан за свою любвеобильность. Все у меня нескладно в жизни получается. По большому счету, я одинок и несчастлив.

Я с недоверием покачала головой, чуть стыдясь, что почти счастлива с Матвеем. С ним жизнь очень упрощается. Я всегда раздуваю свои несчастья, а Матвей умеет превратить их в микроскопические неприятности. Зато у Игоря всегда какие-то сложности, проблемы. Он и сам в них увязает, и других втягивает.

Пока Игорь продолжал жаловаться на жизнь, дверь моего кабинета приоткрылась и вошла Рената:

– Хватит вам шушукаться. Пошли, Игорек. Ты обещал меня сегодня в ночной клуб свозить.

Она взяла, Игоря за рукав пиджака и буквально потащила за собой. Глупая, ревнует. Хотя как не ревновать, если она влюбилась в него без памяти!

***

Домой я вернулась поздно, но Матвей не спал, ожидал меня. Вскипятил чайник, приготовил свежую заварку. Пряный запах бергамота наполнил кухню и слегка успокоил меня. Отпивая маленькими глоточками чудесный напиток, я стала пересказывать Матвею перипетии сегодняшнего дня. Про пикет нормалистов, и о посещении Игоря, и о кознях вокруг моей галереи. Матвей слушал не перебивая, участливо покачивал головой, но своих соображений не высказывал.

– Ну что ты молчишь! – не выдержала я. – Скажи что-нибудь! Почему все эти беды свалились на мою голову? Разве я мешаю кому-нибудь? Хочу, чтобы людям жилось интереснее, чтобы было куда пойти, что посмотреть. Я все силы на галерею выкладываю, и вот, дождалась благодарности!

Все это суета сует, Леночка. – Матвей отхлебнул чаю из выигранной им когда-то красной кружки (ее он притащил из дома после неудачного розыгрыша в шуточной лотерее), приготовил бутерброд с сыром. – Если ты уверена в правоте своего дела, должна продолжать его, не обращая внимания на возню вокруг. Всегда были и будут люди-комары, живущие чужой кровью. Все в руках Божьих. Надо молиться, чтобы Бог укрепил дух и дал силы противостоять недругам.

– Но у меня нет этих сил!

– Тогда отступись, продай галерею или закрой.

Разговор слепого с глухим! Я отодвинула недоеденный бутерброд и пошла в ванную. Может, вода успокоит мои тревоги? Следом протиснулся Матвей. Он надел на руку махровую рукавичку и начал бережно омывать меня. И куда-то далеко отступил внешний мир с его борьбой, жестокостью, чужеродностью. Затем, ополоснув под душем, Матвей закутал меня в махровую простыню, обтер и едва ли не на руках переместил в спальню. Часы показывали начало одиннадцатого, спать еще не хотелось. Матвей и не дал мне заснуть. Тут же осыпал нежными поцелуями, окончательно лишившими меня способности думать и переживать. Наши тела сорвались с поводка разума. Когда в следующую секунду я взглянула на часы, было уже полдвенадцатого! Счастливый час пролетел как одно мгновение.

Глава 15

Тучи сгущались над моей головой. Но откуда дует ветер, оставалось неясным. Подметная статейка, пикет озлобленных старушек… Что дальше? Пока никто не предъявил конкретных требований, не назвал себя. Неизвестность – хуже всего. Я не могла ни работать, ни спокойно жить. За каждым деревом мне мерещилась тень, я вздрагивала от телефонных звонков и стука в дверь. Потому совсем не удивилась, когда однажды в галерее появился незнакомый мальчик и вручил мне конверт без обратного адреса.

Посыльный ничего не пояснил. Переминаясь с ноги на ногу, сказал лишь, что письмо велела передать какая-то тетенька на улице. Описать женщину не смог или не захотел. Я дрожащими пальцами надорвала конверт и вынула тонкий листок. Текст был без подписи, напечатан на компьютере. Прочитав его, я облегченно улыбнулась. Требование анонима было не столько грозным, сколько комичным. Выставлялся один-единственный запрет – Игорь Дмитриевич Князев не должен появляться в моей галерее. При невыполнении требования аноним угрожал стереть галерею с лица земли. Просто вопль параноика! Значит, предыдущие гадости – не акция конкурентов по цеху, не происки нормалистов. Опять женский след? Но тогда поиск подозреваемых сужается – Ольга или Вероника.

Игорю так и не удалось проследить всю цепочку от заказчиков до исполнителей. Автор злокозненной статьи остался неизвестен, как и заказчик. В редакции сказали, мол, не имеют к "материалу никакого отношения. Статья размещена на коммерческой основе, на правах рекламы. Очень часто рекламодатель выступает под вымышленным именем и оставляет липовые данные. Так случилось и на этот раз. В подтверждение своих слов о непричастности к истории редактор показал Игорю микроскопическую звездочку под статьей – значок рекламы. Затем развернул последнюю страницу и ткнул пальцем в примечание на нижней строке, поясняющее, что ответственности за рекламу редакция не несет. Судя по всему, решили мы, автор письма и неизвестный заказчик рекламы – одно лицо.

Я позвонила Игорю и сообщила о содержании письма. Я беспокоилась не только за свою галерею, но и за его дела. Игорь остался почти спокоен, однако мы пришли к соглашению о том, что временно ему лучше не появляться здесь. Теперь, когда источник пакостей почти выявлен, разумнее выйти на него и по-хорошему договориться, а не лезть на рожон.

Прекращение визитов Игоря в нашу галерею поначалу расстроило Ренату, но и она нашла компромисс разумным. Однако встречи влюбленных голубков не прекратились. Просто они происходили в других местах. И по словам Ренаты, приняли новый оттенок. Порой опасность только обостряет чувства любящих.

***

Поток посетителей, возросший после выхода зловредной статьи, пошел на убыль. Рената шутила, не поругать ли нам самим себя, чтобы вновь возбудить интерес к галерее. Разумеется, я возражала.

В то время как у нас наступило затишье, нормалисты пребывали на пике активности. До выборов президента и попутно депутатов-муниципалов оставалось несколько дней. Победа действующего президента на главный пост страны сомнению не подвергалась, а вот шанс Коровца пройти в муниципальной совет был невелик. Слишком юный возраст кандидата работал против него – народ не доверяет молодым. Следуя подсказке политтехнологов, Анатолий Коровец попросил о помощи Матвея. Так иные кандидаты высокого полета привлекают во время предвыборной кампании известных артистов, обращая народную любовь к ним в голоса избирателей. Невозмутимый, рассудительный, живущий в ладу с самим собой и с Богом, охранник фонда нормалистов приглянулся избирателям. Матвей сидел на своем обычном месте у входа перед стеклянным ящиком, куда прежде люди бросали пожертвования на избирательную кампанию. В последние дни перед выборами сбор денег был прекращен. Теперь Матвей предлагал всем заходящим к нормалистам избирателям опустить в прозрачный куб свои наказы и пожелания будущему депутату. Попутно разговаривал с людьми на житейские темы и расписывал Коровца как активного и порядочного человека, достойного кандидата.

Я пеняла Матвею: как он может расхваливать Коровца, зная, что парень нечист на руку. Матвей с беспечной улыбкой отвечал, что не видит особой разницы в том, кто будет заправлять в муниципальных органах. И неизменно напевал песенку Окуджавы: «Дай жаждущему власти навластвоваться всласть».

Агитаторская работа Матвея обернулась неожиданным для технологов эффектом. Расположение людей к добродушному охраннику не прибавило очков молодому бойкому кандидату, но направило мысли избирателей в новое русло. Группа немолодых женщин предложила Матвею выставить свою кандидатуру. Женщины заверяли, что охотно проголосуют за него. Но регистрация кандидатов давно закончилась, да и не входило в намерение Матвея самому избираться в органы. Власть ничуть не привлекала его. Матвей неизменно призывал голосовать за своего шефа, портретами которого были обклеены стены ближайших домов.

Неожиданная популярность Матвея среди женщин-избирательниц придала ему вес и в глазах Татьяны. В разговорах со мной она постоянно расхваливала его. Говорила о том, какой он замечательный, верующий, в быту неприхотливый, к тому же холостой, – тоже редкость в наше время. Все его достоинства я давно оценила и без помощи Татьяны. Однако теперь разглядела в своем избраннике и новые качества. Я заметила в нем природный ум, припорошенный пылью беспечности «блаженного мужичка». А его снисходительное, но доброе отношение к Анатолию Коровцу, любить которого не имелось ни малейших оснований, было хрестоматийно христианским. Прежде таких беззаветных альтруистов я не встречала.

Матвей просто излучал любовь. Его глаза светились добротой и теплом, когда он смотрел на меня. И самая чудесная улыбка в мире тоже предназначалась мне. Матвей подстраивался ко мне во всем: готовил любимые мною кушанья, выбирал приятные ароматы, будь то чай или лосьон для бритья, искал кассеты с записью подходящих мне песен. Не всегда попадал в яблочко, но старался изо всех сил. Он умел почувствовать мое настроение и поправить его, не произнося ни слова. Какая женщина не мечтает оказаться на моем месте? И Рената смеет говорить, будто я не выдержу ежеминутного присутствия Матвея и трех дней! Очень скоро, когда не будет никаких треволнений, думаю, наши отношения станут еще гармоничнее.

Миновал день выборов. Как и предполагалось, глава государства утвердился на новый срок. Все вокруг как-то сразу успокоились, перестали трещать о политике и полностью окунулись в личную жизнь. Обиженным на весь мир был только Коровец. В декабре он проиграл думские выборы, а теперь остался за бортом муниципальных. Ни заигрывания с избирателями, ни поддержка Матвея не помогли. Коровец укорял неблагодарных стариков, мол, даром продуктовые наборы получили, однако кинули благодетеля. В округ прошел другой кандидат, бывший военный. Избиратели оценили погоны выше, чем подачки молодого кандидата.

Матвей продолжал дежурить на вахте и успокаивал шефа каждый раз, как тот жаловался ему. Говорил, что Толик получил опыт, а в жизненном путешествии ничего напрасным не бывает. Напоминал, что в жизни есть много других достойных занятий, помимо политики. В общем, Матвей неизменно придерживался своих взглядов. Но Коровец не разделял их.

– Эти старухи еще локти кусать будут, что отдали свои голоса полковнику, а не мне, – грозил он.

Вскоре после выборов Коровец и Гальчик сыграли громкую свадьбу. Галя, потупив взор, сообщила мне, что ее жених хочет, чтобы на обряде были только свои. Свои – это нормалисты. Никто из галерейщиков приглашен не был. Мы только слышали, как два дня кряду внизу громыхала музыка, да пьяные гости иной раз любопытства ради забредали на наш этаж. Матвей, по просьбе своего начальника, гонял музыку и был на подхвате. Вечерами возвращался домой подшофе, однако на ногах держался твердо. Он рассказывал мне то, до чего, в общем-то, мне уже не было дела. О родителях Толика и Гальчика, приглашенных на свадьбу. О том, что они быстро нашли общий язык и одобрили выбор своих детей. И о том, что гости были единодушны, ругая олигархов и просто обеспеченных людей. Мать Гали не к месту вспомнила меня с моей галереей, как пример барыньки и иждивенки. Два дня я слушала откровения Матвея. Честно скажу, все это было мне неприятно.

– Матвей, мне бы не хотелось, чтобы ты и дальше оставался у этих завистников. На следующей неделе я улетаю в Германию. Мне было бы спокойнее, если бы ты присматривал за галереей. Мне так нужен надежный помощник!

– Твоя правда, Леночка. Я предупрежу Коровца о своем уходе. Но несколько дней мне придется дежурить у него, пока он мне замену подыщет.

– Чудненько. И больше, прошу тебя, никаких репортажей об их свадьбе. Кто что сказал, мне неинтересно. Это их жизнь.

Однако на третий день репортаж Матвея не понадобился бы в любом случае. Я сама стала свидетельницей происходящих событий. Подогретые вином и воинственными разговорами свадебные гости толпой нагрянули в мою галерею. Матвей в одиночку не смог противостоять их напору. Пьяные ворвались в наш зал, перевернули корзинки с букетами из цветных бумажных полосок – нашу книгу отзывов, сдернули со стен какие-то картины, принялись плевать на скульптуру Ренаты. Кто-то уже расстегнул ширинку, собираясь помочиться на нее. И тут Матвей вступил в неравный бой. Схватив табуретку, он поднял ее над головой, смело пошел на толпу громил со словами:

– Всем стоять на месте! Кто двинется, хребет переломаю.

Главный буян, пьяно осклабясь, попятился назад. Затихли и остальные. Матвей опустил табуретку и четко, по-военному отдал следующую команду:

– А теперь кру-угом, ать-два!

Пьяная свадьба притихшей толпой потекла прочь.

Я подошла к Матвею. Он весь дрожал. На лбу выступила испарина. Таким я его еще не видела. Дрожащими руками он пытался раскурить папиросу. Я взяла у него зажигалку и поднесла огонь.

– Успокойся, Матюша. Как лихо ты прогнал их. Я и не знала, что ты можешь управлять толпой. У тебя сильный характер!

Нет, я не слишком силен. Тут такая хитрость: мощь сильного врага обратить против него самого. Меня этому секрету один монах научил. Видишь, пригодилось. Не мог же я позволить им гадить в твоей галерее!

– Главное, удалось спасти работу Ренаты. Уже второй раз ты в роли ее защитника выступаешь. Тогда, на улице, и…

– Но в тот раз я опоздал. Сегодня, кажется, появился вовремя. Посмотри-ка, серьезных повреждений нет?

Мы с Матвеем обошли скульптурную композицию кругом и не отметили больших утрат. Правда, куртки и джинсы, сшитые из обычной ткани, были изрядно загрязнены. Мы с Матвеем принялись осторожно стягивать их. Сделать это оказалось нетрудно – на одежде имелись дополнительные разрезы, что облегчало раздевание. Матвей впервые увидел фигуры обнаженными:

– Смотри-ка, и мужское естество у парня топорщится. Все как в жизни. Целуется и нагревается одновременно.

– Рената говорила, что в этом и заключается суперреализм. Даже под одеждой должна быть правда.

– Согласен с ее постулатом. Правда не может быть одна для внешнего использования, а другая для внутреннего. Правда всегда одна.

– Это закон искусства. И книги так пишут. В любом намеке читатель должен узнавать жизнь. Скажем, любовную сцену автор может скрыть покровом целомудрия, а мы видим, что «естество топорщится».

А у девушки, смотри-ка, соски как вишенки набухли! – продолжал изумляться Матвей. – Под одеждой абсолютно незаметно. Да… Высший класс!

Я сложила одежду персонажей в кучку, решив позднее постирать ее. Затем еще некоторое время мы смотрели на сомкнутые в поцелуе рты временно обнаженных фигур, а потом, не сговариваясь, потянулись друг к другу. Я почувствовала, как в груди заиграли иголочки невидимых токов. И где-то в складках одежды Матвея я почувствовала его оживающее естество. В следующую минуту мы оказались на веранде, где старый тюфячок Ренаты принял наши горячие тела.

Прошло две недели, как мы получили анонимное послание, а Игорь так и не разобрался с ним. Я уезжала в Германию, оставив мастерскую на Матвея и Ренату. Увы, оба были не слишком надежным прикрытием…

***

Встреча с дочерью в Германии прошла замечательно. Я уже бывала у нее в Ганновере, чистом, просторном, по немецким меркам, городе. Женечка с мужем живут в приличной трехкомнатной квартире в центре. Дочка не работает, занимается ребенком. Я видела малыша, когда он только родился. Теперь он превратился в крепенького, жизнерадостного мальчика, говорящего на двух языках – немецком и русском. Но он пока еще не осознавал, что двуязычен. Принимал жизнь, свое окружение совершенно естественно. Такова данность. Мама с папой говорят так, а дети в скверике иначе. И малыш старался найти общий язык со всеми. Тем более, что и родители общались на двух языках.

Зять Михаил работал в крупном техническом концерне и имел приличную зарплату. У них две машины и все, что нужно для безбедной жизни.

– Не скучаешь по России, Женечка? – спросила я.

– В России или здесь, разница невелика. Здесь, конечно, с бытом полегче, но…

– Что «но»?

– Миша с головой ушел в работу, я его почти не вижу. И он, кажется, перестал обращать на меня внимание.

– Как же у вас образовался сынок? – пошутила я.

– Между его поездками и командировками.

Зятя и сейчас не было дома, внук строил замок из кубиков и жался к матери. Меня, бабушку, он своей не признавал. Я чувствовала себя виноватой, что тоже не ощущаю себя бабушкой. И, каюсь, уже скучала без Матвея.

Глава 16

Дома, в Питере, все было спокойно, хотя одна новость насторожила меня: на вахте у нормалистов на месте Матвея уже сидел новый охранник. Я узнала его туповатое лицо, с прямой челкой на лбу, такой неуместной для мужчины средних лет. Брат Ольги Князевой, тот самый, что царапнул Игоря ножичком на карнавале. Он смотрел мимо меня так, будто мы незнакомы, хотя какое-то время, пусть давно, мы работали в одном издательстве.

– Здравствуйте, Алексей.

– Здрасте.

– Значит, вы теперь здесь работаете?

– Как видите.

Зачем этот малоприятный мужчина оказался в такой близости от галереи? Случайность или целенаправленное присутствие? Мое беспокойство усилилось, когда Татьяна сообщила, что выявились-таки злопыхатели, атакующие нашу галерею. Мое подозрение подтвердилось – не конкуренты из других галерей и не соседи-нормалисты, поборники патриархальных ценностей, досаждали нам статьями и пикетами. Мой вечный враг, покинутая сто лет назад Игорем его бывшая жена Ольга затеяла весь этот сыр-бор. Но как хитроумно она все организовала! Как точно подобрала сообщницу – нынешнюю жену Игоря, Веронику. Вряд ли можно было сыскать двух столь разных женщин: напористая, как танк, Ольга и элегантная Вероника, неизменно держащая в узде свои эмоции. Однако расчетливость Вероники, имеющей здесь свой интерес, и обеспечила успех затеянного Ольгой мероприятия. Подробности заговора излагал мне расстроенный Игорь. Он заехал в галерею утром, когда Рената, еще во власти Морфея, сладко посапывала на своей веранде, служащей спальней и мастерской одновременно. Как и многие люди богемы, она оживала лишь к середине дня.

Мы сидели с Игорем в читалке, самой уютной комнатке моего заведения, в удобных, мягких креслах. Я заварила кофе, выставила кексы на журнальный столик. Мы оба радовались нашей встрече.

– Ты загорела. Будто из Египта прилетела, а не из Германии.

– В Европу весна на месяц раньше приходит.

– А у нас, заметь, все кругом тает.

– Апрель! У меня всегда весной настроение поднимается.

– Глазки твои счастьем светятся. Видно, хорошо отдохнула.

– Да, неплохо. Так не хочется возвращаться к делам! А спокойной жизни, похоже, не предвидится. Ты видел Алексея на вахте у нормалистов? Как он посмел здесь угнездиться, когда происки его сестрицы разоблачены? Кстати, Татьяна меня удивила вестью, что Ольга и Вероника выступили единым фронтом. Просто не верится, что мой успех им покоя не дает!

– Ты, Лена, заблуждаешься. Их стрелы на меня направлены, но задели тебя. Я в очередной раз виноват перед тобой, поэтому приехал объясниться.

– Ты?

Ну да. Вероника проявила такую прыть, чтобы добиться от меня согласия на развод и разрешения увезти ребенка в Америку. А Ольга бескорыстно твоей растерянностью наслаждалась. Тут ты права, для нее тебе насолить – милое дело. Хотя за ней еще братец стоит. Теперь, когда я в завещании отписал Ренате солидный куш, оба локти кусают. Алексей понял, что даже смерть моя им выгоды не принесет. Я хорошо подстраховался.

– И каким же образом их проделки раскрылись?

– Вероника сама объявилась, вскоре после твоего отъезда выдвинула мне свои требования, ну а Ольга, пользуясь случаем, приличную сумму из меня вытянула.

– Ты пошел, Игорь, на уступки из-за меня?

– Бабы точно рассчитали, что я тебя в обиду не дам. Хоть наши пути с тобой и разошлись, ты для меня – не пустое место. Ты, Лена, мой лучший друг.

Я допила кофе, отодвинула чашечку. В груди потеплело, то ли от кофе, то ли от слов Игоря. В мире немного отыщется людей, кого заботят наши печали. Но я взяла себя в руки, негоже поддаваться чарам старого обольстителя. Придав голосу твердость, я произнесла:

– Зря, Игорь, ты Ольгу дразнишь этим завещанием. И ты уверен, что теперь она отступится?

– В любом случае, с Ольгой я сумею договориться. С Вероникой сложнее. Вероника всегда своей цели добивается. Ее мне не одолеть уговорами да посулами, а серьезных неприятностей я ей причинять не могу: как-никак она мать моего сына. Сын – моя главная боль. Отпуская Веронику, под нажимом ее шантажа, я расстаюсь и с сыном. Потерю Вероники я как-нибудь переживу.

– Ренаточка сердце успокоит?

– Да, она – чудесная девушка, единственная отрада мне, старику.

Пятьдесят – не возраст для мужчины. Как говорят англичане: «Forty is the old of age, fifty is the youth of old age» 3. Еще не поздно все начать сначала…

– В известном смысле да, силенки еще есть, но… А как у вас с Матвеем? Еще не надоели друг другу?

– Ты же меня знаешь, Игорь. За мной никогда склонности к легкомыслию не замечалось. Я не из тех, кто через месяц остывает к человеку.

– Ты для него как подарок с неба, тут и обсуждать нечего. Но он-то чем тебя подкупил? Ты говорила, что он лотереями увлекается? – Игорь снисходительно улыбнулся.

Я мысленно ругнула себя за откровенность: зачем поведала Игорю об увлечении Матвея? И кинулась защищать любимого человека:

– Он – не игрок, а философ. Поверхностного взгляда недостаточно, чтобы понять его суть.

– Где уж мне! А хочешь, я твоего дружка на приличное местечко возьму? Бабки-то твой философ заколачивать не умеет? Зато, ты говорила, гвоздь в стену вбить может, – великодушно предложил Игорь. – Что скажешь?

– Он не согласится.

– Что ж, так и будет на твоей шее висеть? Жаль мне тебя, Лена.

– А ты не жалей. И лучше, если мы закроем эту тему. Меня все в Матвее устраивает, и нам хорошо вдвоем.

– Ну ладно, извини. – Игорь взглянул на часы. – Мне бежать пора, пока Ренатка не проснулась. А то потом еще часа два не отпустит.

– Если узнает, что ты был в галерее и не зашел к ней в мастерскую, обидится.

– А ты не продавай и Татьяне накажи. Она с утра пораньше уже в своем киоске маячит.

Едва Игорь удалился, как Татьяна сунула нос ко мне в читалку:

– Ну, что тебе старый дружок поведал? Как он своих теток угомонил?

– Игорь все уладил. Ты лучше вот что скажи, Таня, как нормалисты себя ведут? Насчет посадки кустов перед домом удалось договориться с ними?

– Разумеется, нет. Они говорят, что еще не знают, будет ли им продлена аренда.

– Если так будут себя вести, конечно нет.

– Мне непонятно, чем сейчас Коровец занят. После того как его на выборах прокатили, он совсем перестал со стариками возиться, собраний больше не проводит. В офисе редко бывает, все где-то мотается. Вот такие дела. У нормалистов затишье, а на строительстве оживление. Видела, какие-то сваи привезли, весь проход загромоздили?

– Меня это тоже беспокоит. Если вместо гаража здесь втиснут многоэтажку, наша галерея вообще затеряется, во мраке потонет.

– Мы этого не допустим, Леночка. Я окрестную публику организовала, собрала подписи, отнесла в Смольный. Сейчас по всему городу волна протестов против уплотнения катится. Теперь должны обратить внимание, и новая губернаторша обещала…

Я с улыбкой посмотрела на Татьяну. Воительница за наши права выглядела комично – в средневековой хламиде (в нее она облачалась, когда торговала своей магической дребеденью), волосы распущены, на шее и пальцах многочисленные висюльки и браслеты. Однако взгляд цепкий, решительный. Да, такого врага никому не пожелаешь, самого черта в сообщники призовет. Но защитник она отменный, меня всегда под особым покровительством держала, еще с детских лет. Тут же Татьяна сбегала в свой киоск и вернулась, теперь с объемной папкой в руках. Расстегнула замочек:

– Смотри. Здесь наша переписка с районной и городской администрацией. Вот письмо жителей микрорайона, еще – от корпораций, расположенных по соседству. Не хватает только протеста от галереи. Я подготовила, подпиши!

Я прочитала бумагу и подмахнула ее. В зале послышался какой-то шум. Я выглянула из читалки. Группа людей, небрежно причесанных и одетых, топталась возле веранды. Я обернулась к Татьяне:

– Это что, студенты-художники к нам на экскурсии уже целыми группами приходят?

Татьяна взглянула на часы:

– Двенадцать. Нет, это не экскурсанты. Это участники сеансов арт-терапии, которые Рената проводит в санитарной комнате. Побегу, ее клиенты – мои покупатели. Особенно благовония хорошо у меня берут и всякие колокольчики.

Я вышла следом. Заспанная Рената уже высунулась из веранды и, увидев пришедшую на занятия группу, поспешно юркнула назад:

– Сейчас, подождите, ребята, пять минуточек.

Видимо, она торопливо приводила себя в порядок. Как быстро девушка реализовала свои планы! И месяца не прошло, как появилась мысль о такой группе, и вот уже все на мази. Я открыла санитарную комнату и впустила туда собравшихся людей:

– Раздевайтесь, устраивайтесь. Я – директор галереи Елена Павловна Нечаева. Вы давно здесь занимаетесь?

Мне ответили, что это третье занятие. Из дальнейшего разговора я выяснила, что сюда приходят не только художники, но и музыканты, поэты – знакомые Ренаты по тусовкам. На них Рената решила испытать свои знания по арт-терапии, а пациенты желали узнать, с чем едят новое целительство.

– Здесь мы имеем полный кайф и расслабон. Ренатка называет такое состояние релаксацией, – пояснил дерганый, будто марионетка на шарнирах, молодой человек.

Я отошла в сторонку и присела. Участники психотерапевтического сеанса тем временем забрались в песочницу. Каждому было дано задание слепить волшебный дворец. Некоторые работали в одиночку, кто-то объединился в пары: один поливает песок водичкой – другой формирует башенки возводимой крепости. Толстяк оказался меньше всех приспособлен к занятию лепкой, его сооружение скорее походило на могильный холм, чем на дворец, но старался он изрядно, даже язык высунул от напряжения. Рената подходила то к одному, то к другому «скульптору», подбадривала. Затем трижды хлопнула в ладоши и приказала остановить работу. Не все послушались. Кто-то лихорадочно достраивал украшения.

– Вы не можете остановиться, желаете непременно закончить свое дело – в этом ваша ошибка. Жизнь часто выставляет нам препятствия, иногда приходится считаться с ними. Стоп! Скажите, что это ваш собственный выбор, остановите гонку. Сейчас скажите себе, что сами не хотите продолжать лепку.

– В самом деле, неохота, – обратился то ли к себе, то ли к остальным мужчина постарше. Он отряхнул руки от песка и отстраненно посмотрел на свой домик. – Все и так о'кей.

– А теперь следующее задание, – объявила Рената. – Быстро, решительно, без сожаления сломайте вашу постройку. Растопчите ее.

Участники сеанса медлили. Так трудно сделать первое движение, чтобы разрушить красоту, созданную своими же руками. Развалить дело, которому целиком отдано полчаса жизни. Но кто-то уже занес ногу над постройкой.

– Стоп, отменяю приказ. Сформулирую задание иначе: каждый разрушает сооружение соседа.

И вновь музыканты помедлили, но отмены приказа не последовало. Они вначале осторожно, а потом с диким азартом и смехом принялись крушить постройки друг друга. Когда песок вновь обратился в бесформенную груду, занятие было почти окончено.

– А теперь ответьте мне, – спросила Рената, – что вы почувствовали, когда ваш замок разрушили?

Большинство ответило, что ощутили сожаление, но что самым невыносимым было бы разрушать свои постройки. Ломать чужое строение легче, чем свое.

Видите, легче оказаться в роли жертвы, чем взять ответственность за свой выбор на себя. Ломать свои планы, расставаться с мечтами всегда трудно. На досуге подумайте о том, что вы вынесли из сегодняшнего занятия.

***

Ребята, оживленно переговариваясь, мыли руки, испачканные песком. Затем окружили Ренату и еще долго задавали ей вопросы. Настроение у всех было приподнятое. Когда они наконец ушли, Рената плюхнулась на стул:

– Ух, устала!

– Зато участники, кажется, довольны.

– Еще бы! Они сублимировали свою тревогу в разрешенную агрессию, разрушили домики товарищей – в этом смысл занятия.

– А разговоры о свободе выбора просто камуфляж?

Вовсе нет. Работа шла одновременно по двум каналам – сознательному и бессознательному. На одном – осмысление проблемы, на другом – избавление от природной агрессии. Вспомни, с каким удовольствием неразумные малыши рушат испеченные мамой куличики из песка.

– Рената, зачем ты взвалила на себя эту обузу? Разве тебе не достаточно творческой, художественной работы?

– Я всеядна, Елена. В жизни все так пересечено… форма, содержание, энергия, трансформация. Мне это близко. Недаром лучшие арт-терапевты получаются из людей искусства. Кроме того, я хочу разобраться и в себе. Почему-то у меня с мужчинами не складываются прочные отношения. Мне уже тридцать три года, а я по-прежнему одна.

– А Игорь? Ведь сейчас устранилась последняя помеха – Вероника.

– После того как она его бросила, он и ко мне стал прохладнее относиться.

– Да, мужчины не любят быть брошенными.

– А кто любит?

– Женщинам как-то привычнее эта роль.

– Лена, подскажи, как удержать Игоря? Ты же его давно знаешь.

– Что тебе сказать, Ренаточка? Игорь по натуре охотник. Только охотник глуповатый. Дичь сама подставляется ему, когда хочет быть пойманной. Но он думает, будто это его трофей, его заслуга. Когда ты открытым текстом признаешься ему в любви, он не ценит. Будь с ним построже, прояви женскую хитрость.

– Я не умею притворяться.

– Я тоже. Поэтому так плачевно и закончились наши отношения. Когда я любила его, я всегда говорила ему об этом.

– А сейчас совсем не любишь? – с тревогой спросила Рената.

– Сколько можно повторять, девочка? Нет. Абсолютно ничего, кроме приятельских отношений.

– Почему же твоя любовь не перешла в ненависть? Говорят, так часто бывает.

– У юных девушек – возможно. Но с годами начинаешь ценить устоявшиеся связи. И еще. В моей жизни появился Матвей. Он подарил мне то, что недодал Игорь, на что поскупилась жизнь.

– Теперь я верю, что ты Игоря по-настоящему никогда не любила! – радостно воскликнула Рената. – Ты говоришь, недодал тебе. А мне ничего от него не надо. Только бы он разрешил быть рядом!

– Желаю, Ренаточка, чтобы твоя мечта сбылась!

Глава 17

В этом году Пасха выдалась ранней, в первой половине апреля. Матвей с благочестием держал пост, посещал главные службы, причащался, исповедовался. Упросил меня покрасить яйца и купить кулич, сам и освятил их в церкви. На пасхальный обед нас пригласила Татьяна, тоже следующая традициям, хотя не так рьяно, как Матвей.

Я редко виделась с братом, почти забыла, как выглядит племянник, – в больших городах родственные связи не в чести. Матвей охотно согласился пойти в гости, однако попросил разрешения взять с собой и Лизоньку. Он добился, что ему вновь позволили общаться с девочкой и брать ее на выходные, хотя и без ночевки. Я одобрила эту мысль, тем более у Святенков для Лизы и компания есть – их сын Павлушка. И хотя мальчик постарше Лизы, мы не сомневались, что с ней никто не заскучает. Я предупредила Матвея:

– Но тебе придется следить за ее инициативами.

– Само собой!

***

В пасхальное воскресенье, днем, мы заехали в интернат за Лизой, а потом все вместе поехали в гости к Святенкам. Лизе мы завязали на голове огромный белый бант и разрешили идти без шапочки – в этот апрельский день стояла почти летняя погода. Она, чинная и послушная, важно вышагивала между мною и Матвеем, держа каждого за руку. Мы сообщили девочке, куда идем, и взяли с нее слово хорошо вести себя в гостях. Она обещала. Лиза еще помнила, как из-за своего своеволия лишилась почти на два месяца возможности покидать интернат на выходные.

Святенки встретили нас с радостью. Татьяна сразу поручила маленькую гостью сыну и отправила ребят играть в спальню. Шурик, он сегодня походил на старенького лысого зайца с поникшими ушами, провел нас в гостиную, где был накрыт стол. Там сидела еще одна, по всей видимости, супружеская пара.

Я не сразу узнала Нелли, сестру Татьяны. За годы, что я ее не видела, Нелли ужасно постарела. Казалось, мужчины, которым прежде она отдавалась щедро и без разбору, выпили из нее все соки. Мы поздоровались, познакомились с ее нынешним супругом. Прежний, грузчик Николай, умер несколько лет назад от цирроза печени. Сегодняшний чем-то неуловимо смахивал на бывшего.

Мы выпили за Христов день. Кулич с воткнутым в него бумажным цветком, крашеные яйца и горка творога с изюмом… Мы словно перенеслись в другой мир, абсолютно нереальный. Особенно нравился нарядный стол Лизоньке, впервые увидевшей этакую красоту. Я же чувствовала себя участницей необычной игры: мы выпили, закусили, похристосовались, чокаясь яйцами с традиционным восклицанием «Христос воскресе!» – «Воистину воскресе!».

Но Матвей и Татьяна были чрезвычайно торжественны и серьезны. Кроме ритуальных блюд на столе имелись мясные и овощные салаты. Постепенно застолье приобретало привычный ход. Выпившие мужчины громко разговаривали и спорили о политике. Матвей тоже вовлекся в спор. Но единственная тема, которая его затрагивала, – женщина и власть. Он последовательно выступал против участия женщин в политике, что-то твердил об их высоком предназначении в области материнства и духа. Татьяна его тезисы оспаривала.

А мы с братом обособились в свой разговор. Шурик признался, что готовится к защите диссертации. Вот те на! Столько лет потерял, на мелочи разменивался, а теперь вдруг надумал.

Татьяна, поддерживая разговор на два фронта, заметила, что ее Александр – не от мира сего. Теперь, когда за научное звание почти не платят, задумал остепениться. Но сестра ее, Нелли, заступилась за Шурика. Сказала, что он молодец. Мол, человек должен постоянно чего-то добиваться.

– Посмотри, Танюша, на моего соню. Все вечера бока пролеживает перед телевизором: то хоккей, то футбол, то автогонки. Даже поправить что в доме не допросишься. А твой хоть науку пишет.

Нелли хотя и без высшего образования, но рассуждала здраво. Чтобы заставить ее высказаться определеннее, я осторожно заметила:

– Что же здесь плохого? Днем отработал, вечером отдыхает.

– Да-да. И бабоньки мне на фабрике так говорят: не пьет, не курит, что тебе от него надо?..

А Матвей по-прежнему дымит как паровоз, с грустью подумала я.

– А кем работает твой муж? – поинтересовалась я.

– Работа у него денежная, – на сей раз с гордостью откликнулась Нелли. – Он на мусоровозе баранку крутит.

– А ты говоришь, соня! – заступилась я за чужого мужа. – За день, поди, весь выложится!

И снова я подумала о Матвее. Его тоже, наверное, можно назвать соней – и на работе не слишком утомляется, и дома не суетится. Но это на поверхностный взгляд. Мысль у него не спит. Долгими вечерами Матвей что-то пишет, пишет и не показывает мне. Обещает дать прочитать, когда закончит. Но в ежедневных гонках, гонках за деньгами, он не участвует вовсе. Такой соня – почти святой.

Шурик снова затянул о своей диссертации. О том, что ему вставляют палки в колеса те, кто защитились еще в советское время и теперь пытаются удержать власть хотя бы в рамках ученого совета. И это его бывшие коллеги! Не могут простить ему нынешних хороших заработков.

Я вспомнила своего сводного брата таким, каким увидела впервые, когда пришла работать в НИИ и лишь случайно узнала, что он мне брат. Ему тогда было около тридцати лет, но он отличался ребячливостью и безалаберностью. Занимался научными исследованиями и порой вдруг выстреливал интересной статьей. Но выглядело это почти случайностью. Большую часть рабочего времени Шурик разгадывал кроссворды или играл с компьютером в шахматы. Персоналки в ту пору еще были экзотикой, игры на электронном устройстве – диковиной вдвойне. Так незаметно прошла научная молодость, пока не застала врасплох перестройка. Вначале он растерялся, едва не оказался безработным. Но выручил Игорь, взял инженером в свою маленькую частную фирму. Может быть, с того времени или позднее, когда начал подрастать сын, Шурик стал постепенно меняться. Понял, что жизнь проскальзывает мимо, а он ничего еще не успел сделать.

Зато у Шурика в личной жизни, кажется, все в порядке. Татьяна – заботливая, верная супруга. И обед вовремя подаст, и рубашки отгладит. А вдруг у них не все так безоблачно? Вдруг Татьяна подавляет Шурика своей опекой? Как-никак, он до сорока лет жил бобылем. Почему так внезапно занялся диссертацией? Эта суета в его возрасте выглядит подозрительной. Улучив момент, когда Татьяна вышла в кухню, я тихо спросила у Шурика:

– Скажи откровенно, ты счастлив с Татьяной?

– Что?

Я повторила вопрос.

– Какие глупости, сестренка, спрашиваешь. Конечно, я рад, что у меня есть жена. Без нее я, возможно, до конца дней девственником оставался бы. Ты помнишь, у меня были проблемы с женщинами. Почему-то они меня сторонились, считали почти придурком. Татьяна – единственная женщина в моей жизни. И сына я люблю. Но честно скажу, Таня – не тот человек, который способен меня понять. И меня раздражает ее сверхпрактичность. Хотя иногда кажется, что практичность – чисто женское свойство.

– Но не все женщины…

– Вот смотрю на тебя, сестренка, и вижу, что ты тоже образумилась. Больше за журавлями не гонишься. Наверно, после того, как один из них гусем обернулся… Ты понимаешь, о ком я. Теперь ты пригрела этого воробышка, Матвея, и правильно сделала. Он приятный, добрый и не суетный. Скажи только, за что ты его выделила? В твоем окружении столько эффектных художников! Тебе хорошо с ним?

– Спокойно.

– Вот и я хочу покоя, – неожиданно признался Шурик. – А Татьяна – такая неугомонная. То одно ей надо, то другое. Причем совсем не то, что мне.

– А тебе, значит, научная степень теперь нужна?

– Я слышу недоверие в голосе. Мне степень, сестренка, ты правильно угадала, по фигу. Мне нужен мой собственный мир. Будь у меня полная свобода, я бы только исследованиями занимался, бог с ними, со званиями. Но пока конкретных результатов нет, мне от Татьяны не отгородиться. Она считает, раз за науку не платят, нечего и время на нее тратить. Но если ученые мужи мой труд оценят по заслугам, то и она свое мнение переменит. Возможно, будет меня больше уважать и меньше мешать моим занятиям.

Я согласилась с доводами брата и перевела разговор на детскую тему. Поделилась впечатлениями о встрече с дочкой и внуком в Германии, потом спросила, как учится сын Шурика. Брат оживился, начал рассказывать об успехах ребенка. Тот учится без троек и еще занимается в кружке технического творчества. Хотя поначалу Татьяна пыталась его пристроить в музыкальную школу, но у мальчика отсутствовал музыкальный слух – отбор он не прошел.

Вдруг в соседней комнате раздался грохот, потом пронзительный детский рев в два голоса. Я с остальными взрослыми кинулась к месту происшествия. Когда мы распахнули дверь…

Поваленные стулья, рассыпанная косметика, треснутые лазерные диски и прочие предметы… Среди всего этого безобразия, тоже на полу, растянулись в нелепых позах дети. Оба вопили.

Матвей кинулся к Лизоньке, Татьяна к Павлику. Вскоре Павлика возвратили в вертикальное положение, но Лиза встать не могла – мешала боль в ноге. Матвей посадил девочку к себе на колени, осторожно ощупал тонкие косточки. Целые!

Рев деток затих и постепенно перешел в редкие всхлипывания. Убедившись, что сынок цел и невредим, Татьяна принялась его допрашивать. Едва Павлик начал сбивчиво рассказывать, как они играли в охотника и рысь и как Лизка… Тут Лиза громко перебила Павлика, излагая свою версию. Оба сбивчиво жаловались друг на друга, так что мы с трудом поняли, как развивались события. Однако завершающий факт был установлен: Лиза забралась на шкаф и прыгнула на Павлика сверху, как рысь на охотника. Оба повалились вначале на тахту, затем на пол, сметая все, что стояло на ближайших столиках и полочках. Лиза при этом повредила ногу в лодыжке.

Из гостей мы сразу поехали в травмопункт, чтобы показать Лизу врачу. Матвей нес ее на руках. Девочка испуганно притихла. Вновь обещала вести себя хорошо и просила не сообщать воспитательнице о случившемся. Она даже стойко переносила боль в ноге и не плакала. Врач осмотрел ножку девочки, сделал снимок и успокоил, что перелома нет. Велел сегодня держать ногу в покое, приложить холод, и все обойдется. Пришлось позвонить в интернат и сообщить, что мы вернем девочку завтра-послезавтра, а не нынче вечером, как полагалось.

Матвей в понедельник не пошел на работу (теперь он в моей галерее отвечал за хозяйство) и весь день занимался с Лизой. Поскольку ей были предписаны тихие игры, он читал ей книжку, показывал кубики с буквами. После обеда я собралась в галерею, а Матвей стал разучивать с девочкой молитву «Отче наш». Она охотно повторяла за ним малопонятные ей слова.

Вечером, когда я возвращалась через двор домой, я увидела на балконе Матвея. Он развешивал выстиранное белье. Я окликнула его снизу и помахала рукой. Он радостно кивнул и побежал к двери встречать меня.

Лиза уже спала. Оказывается, Матвей выстирал и развешивал на балконе именно ее бельишко. Вообще ни о чем другом он сегодня говорить не мог. Все его впечатления были связаны только с общением с девочкой.

– Ленок, мы так замечательно провели время с Лизаветой! Она хоть и сорванец, но такой чуткий ребенок. Я спросил, хотела бы она всегда жить у нас. Она сказала, что очень. Только боится, что тетя Лена ее не возьмет. Я спросил, почему она так думает…

– И почему же? – заинтересовалась я.

– Говорит, ты ее не любишь, думаешь, что она плохая.

– Я постараюсь ее полюбить, Матвей, потому что люблю тебя.

– А мне она как родная. У нее даже характер на мой похож. Мои проступки в детстве тоже всегда были случайны, следствие малого опыта. Ожидал одно – получал другое. Но бабушка меня никогда не наказывала. Она понимала, что я не нарочно что-то там сломал или разбил. Но в школе мне доставалось от учителей за мое поведение.

– Тебе, за поведение? А я думала, ты такой флегматик от рождения. Всегда был спокойным и уравновешенным.

– Что ты! Я очень болезненно реагировал на всякую несправедливость. Пытался кулаками отстаивать правду.

– И как же ты избавился от своей горячности?

– Я говорил тебе – в армии. Там я познал на себе самую страшную несправедливость и тогда понял, что бороться с ней бессмысленно.

– Все-таки трудно поверить, что люди могут так измениться. Я, например, всегда была послушной девочкой. Такой, по сути, и остаюсь.

– Ты тоже, полагаю, стала другой. Не уверен, что в студенческие годы ты могла бы увлечься таким, как я, ничем не примечательным работягой, к тому же далеко не атлетом!

– Ты– не просто работяга.

– Но это ты смогла увидеть только сейчас. Мы с тобой вовремя встретились. И я созрел для настоящей любви, и ты много в жизни испытала и знаешь что почем. Иди ко мне, моя хорошая.

Матвей привлек меня к себе, усадил на диван и нежно поцеловал в шею. Многих ли женщин мужья таким образом встречают с работы? Затем мы поднялись с дивана и пошли на кухню ужинать. В этот вечер мы окончательно решили пожениться и наметили день свадьбы. Нам следовало поторопиться, чтобы осенью, когда Лизонька пойдет в первый класс, она уже была с нами.

Глава 18

В это утро на вахте нормалистов опять дежурил Алексей и, против обыкновения, поздоровался первым. Затем, убедившись, что вокруг никого нет, предложил присесть к его столу. Я с удивлением опустилась на свободный стул. Впервые я сидела так близко к нему. И увидела в его глазах озлобленность. Он не стал ходить вокруг да около, а с ходу выложил свое требование. Сказал, что представляет интересы инвестора – застройщика этой территории. Потребовал, чтобы я отозвала свой протест против постройки жилого здания в сквере у галереи.

Это заявление-протест я написала в администрацию района под нажимом Татьяны. Но я знала, что мне не хватит упорства бороться за интересы всего района. Активность политика – особый талант. Куда уместнее воспользоваться ситуацией Коровцу. Однако предводителя нормалистов теперь не трогали нужды простых людей. Он решил, что выгоднее поддерживать богатых. Судя по всему, всемогущему застройщику главный нормалист помогал не бескорыстно.

Алексей будто парализовал меня своим злобным взглядом. Я поняла, что за ним стоят неизвестные мне люди, тягаться с которыми мне не по силам. Я пообещала заявление отозвать. Он удовлетворенно хмыкнул и тут же достал из ящика стола новую бумагу:

– И вот еще, велено вам показать. Думаю, вы будете столь же благоразумны, как и по первому вопросу.

Я прочитала придвинутый ко мне лист. По нему выходило, что я не только соглашалась на строительство ненавистного мне дома, но и передавала в аренду нормалистам сроком на пять лет принадлежащий мне особняк, обязуясь при этом освободить помещение. Внизу было предусмотрено место для двух подписей: моей и Анатолия Коровца.

В глазах у меня потемнело от негодования. Нет, так дело не пойдет. Отдать галерею, на устройство которой я угробила едва ли не год! Сколько вложено сил, денег… Только-только мое детище начало набирать обороты, снискало некоторую известность в городе. Я с презрением посмотрела на мерзкого типа. Да какое право имеет эта шестерка, как назвал Алексея Игорь, предъявлять мне какие-то требования! Я лихорадочно достала мобильник. Хотела позвонить Игорю.

Алексей схватил меня за руку:

– Не надо никому звонить, Елена Павловна. Лучше хорошенько обдумайте наше предложение.

Я взяла себя в руки. В конце концов, не в джунглях же мы живем. И это еще не документ, а только проект. Без нотариального подтверждения он недействителен.

– Хорошо, Алексей. Передайте своим хозяевам, я буду говорить в присутствии моего адвоката, и, разумеется, не с вами.

– Ошибаешься, Елена Павловна, если думаешь, что вопрос можно решить без Лехи. Ты не смотри, что я на месте Полкана у дверей сижу. Мое слово – тоже не последнее. У тебя есть и другой выход, золотая ты моя миллионерша. Если твой дружок перепишет завещание в пользу моей сестры, мы оставим твою галерею в покое. Ты пригрела эту сучку, Ренату, которой Князев все готов отдать, тебе и расхлебывать. Однако ставлю сто против одного, что ты передашь эти хоромы в пользование нормалистам, да еще на наших условиях. А твои бездельники-художники могут и в другом помещении тусоваться.

– А вам-то, Алексей, какая радость, если галерея к нормалистам перейдет?

– Я в любом случае в прогаре не останусь. Или от Князева башли поступят, или комиссионные от нормалистов за решение вопроса.

– Рано торжествуете, Алексей!

Я поднялась со стула и пошла к себе на второй этаж. На ходу попросила Татьяну срочно зайти ко мне в кабинет, чтобы обсудить наметившийся наезд на нашу галерею. Татьяна тотчас закрыла киоск и помчалась на мой зов. Ренаты поблизости не было. С началом весны она переехала в свой домик в Шувалово и в галерею наведывалась лишь по делам, связанным с работой. Туда, к себе домой, она часто привозила и отца и теперь подумывала забрать его из интерната совсем. Я с сожалением осмотрела пустующую мастерскую и пошла искать Матвея. Он чинил трубу в санузле и пообещал подойти, как только закончит работу.

– Брось ты эту чертову трубу! – в сердцах воскликнула я. – Дело срочное, скоро мы все в трубу вылетим, если сейчас же не придумаем, что делать!

– Не драматизируй, Леночка. Четверть часа ничего не решат. А я не привык на полпути бросать дело.

Я махнула на него рукой и поспешила к Татьяне, которая уже сидела в моем кабинете. Подруга сразу поняла: случилось что-то серьезное.

– Что стряслось, Лена?

– Плохо дело, Танечка. Как я Алексея в этом здании увидела, сразу почуяла беду. И вот, предчувствие оправдалось. Не зря он тут обосновался.

– Да, от этого типа ничего хорошего ждать не приходится. Что теперь этот гад подстроил?

У Татьяны были основания так отзываться об Алексее. Она первая из нас узнала этого проходимца, когда он расселял их коммуналку. И хотя сама Татьяна вышла без потерь от того обмена, получила приличную квартирку, сосед ее, закоренелый алкаш, пострадал – остался без жилплощади.

– Во-первых, Таня, я попрошу изъять мое заявление против застройщиков…

– Еще чего. Да я весь район уже подняла, так это им не пройдет.

– Таня, ты что, не понимаешь, в какое время мы живем? Они нас так или иначе обойдут. Мы только силы и время зря потратим.

– У меня хватит сил!

– Таня, я прошу, без меня.

– Из-за таких, как ты, покладистых, и вершатся все эти безобразия. Посмотри, что кругом творится. В каждом дворе – новый небоскреб. Петербургские дворы-колодцы, что Достоевский в своих романах вывел, скоро чудесными садиками покажутся в сравнении с нынешними колодцами-шахтами. В те времена от силы пять этажей возводили, а сейчас посмотри – башни до небес, целый микрорайон без солнца оставляют. Ну, скажи на милость, что за галерея без естественного освещения?!

– А галереи здесь может и вообще не быть. Их второе требование – отдать наш этаж, то есть весь особняк, нормалистам в аренду.

– Как отдать?

– Сдать на их условиях. За гроши, насколько я поняла.

– И чем они угрожают?

– Пока ничем. Как-то все очень странно. Алексей предоставил нам выбор. Или Игорь завещание в их пользу переписывает, или я от галереи отказываюсь.

– Ну и пусть Игорь уступит. Нам от его завещания только головная боль.

– Полностью с тобой согласна. Но понимаешь, тогда мы его под удар ставим. Если он перепишет завещание, его жизнь от всяких превратностей не застрахована.

– Да-а… Дела… Теперь я понимаю, что слухи об элитном магазине в нашем особняке не беспочвенны.

– Какие слухи?

– Я слышала, в помещении нормалистов готовятся магазин открыть, на два этажа – торговые площади. Все понятно. Поэтому они на нашу галерею и зарятся.

– Может, в милицию обратиться, Таня?

– Сразу видно, бедняжка, что ты в нашей стране сто лет отсутствовала. Про застройщиков-уплотнителей понимаешь, что резона нет к властям обращаться, а со своей галерейкой вздумала в милицию бежать. Нет, надо нам крышу укреплять.

– Ты охрану имеешь в виду? Думаешь отдельный от нормалистов пост завести?

– Я о другой, серьезной крыше говорю. Нужно найти лиц, заинтересованных в процветании нашей галереи. Каких-нибудь коллекционеров привлечь, торговцев антиквариатом…

– Таня, моя галерея – не коммерческое заведение. Честно говоря, боюсь, если большие деньги начнут здесь прокручиваться. Я хочу, чтобы галерея оставалась культурно-просветительным учреждением.

– Ты сама видишь, что культурно просвещать тебе не дадут. Тебе нужно солидное прикрытие. Но любой защитник должен иметь коммерческий интерес.

– А если поискать другое место, где-нибудь на окраине?

– Так ты и будешь по всему городу метаться? Нет, ищи сильного покровителя.

– Я согласна, Таня, мне с управлением галереей не справиться. Нужен хороший менеджер. Кстати, когда Гальчик эту должность занимала, у нас таких проблем не было.

– А ты забыла, что это с подачи Гальчика от тебя и добились подписи на строительство гаража рядом с галереей?

– То гаража…

– Думаешь, они с самого начала не знали, что за гараж вырастет на этом месте?

– Ой, Таня, совсем ты меня запутала. Не буду спорить, Гальчик тоже во всей этой истории оказалась замешана. Но возможно, ее просто подставили. Никогда не поверю, что она сознательно меня обманывала. Но сейчас речь не о ней. Мне нужен управляющий. Может, ты согласишься стать исполнительным директором галереи?

– Я бы с превеликим удовольствием, подруга. Но я не осилю. У меня ни образования, ни связей…

– Образование у Ренаты есть, но она…

– Да, она художница, и этим все сказано. Слушай, может, у тебя среди иностранцев благодетели найдутся? Какие-нибудь последователи монархистов, потомки старых дворян?

– Если бы мы занимали старинный особняк, можно было бы подумать. А это постройка брежневского времени, эконом-класс, что называется.

– Ладно, ты думай, и я поспрашиваю.

Матвей, провозившись с трубой в туалете, так и не присоединился к нашему с Татьяной обсуждению. Возможно, просто забыл о моем приглашении. Позже он позвонил мне уже из дома и сказал, где его искать в случае чего. Я еще поработала в галерее, потом тоже отправилась домой. Я была очень расстроена. Не раздеваясь, плюхнулась в прихожей на стул и попыталась все же обсудить с Матвеем волнующую меня проблему. В его лице я нашла не союзника, но, как всегда, утешителя. Он с нежностью снял туфли с моих ног, надел мне тапочки и в ответ на мои жалобы обстоятельно изрек:

– Лена, пойми, мы не можем устоять против хорошо организованной силы. Я думаю, за Коровцом стоят застройщики этой территории, у них – прикормлена власть, ну и так далее. Алексей, сама понимаешь, лишь пешка в этой игре.

– Не такая он и пешка, играет на два лагеря.

– В любом случае, тебе надо искать могущественного покровителя. Я тебе давно говорил, что управление – не женское дело. Нужен сильный мужик, имеющий интересы в торговле картинами и всей этой мутотени.

– И Татьяна так говорит.

– Татьяна – практичная баба. Слушайся ее. Кстати, пошли посмотришь, какие полочки я сварганил в кухне под окном. Там, рядом с батареей, как раз место пропадало!

Матвей помог мне снять плащ, и я послушно побрела за ним в кухню.

– Когда ты успел? – удивилась я, взглянув на свежевыструганные дощечки-полочки, встроенные ниже подоконника. Самодельная пристройка совершенно не гармонировала с итальянским кухонным гарнитуром.

Я постаралась скрыть неудовольствие.

– Хотел сделать тебе сюрприз, мастерил, когда тебя не было дома. Нравится?

Матвей принял мое молчание за одобрение. Конечно, поделка безвкусная, но я понимала Матвея. Он чувствовал себя в моем доме гостем: все не его, все чужое. Наконец, и он приложил руки к обустройству нашего семейного гнездышка! Я похвалила Матвея и поинтересовалась, чем же мы займем эти дополнительные полочки. Он задумался, потом предложил поставить сюда баночки с пастами и моющими жидкостями.

– Они будут слишком на виду здесь, некрасиво, Матвей.

– Ты огорчилась, что я сделал полочки без твоего ведома? – Что-то в моей интонации насторожило Матвея. Все-таки у него есть интуиция. – А я думал, тебе понравится!

– Мне нравится. Но у нас даже не все шкафчики гарнитура заполнены, потому я и спрашиваю.

– А если коробку с инструментами сюда перенести?

– По-моему, в стенном шкафу в прихожей они неплохо себя чувствуют.

– Тогда давай, Лена, сюда игрушечную посуду поставим. Лизонька придет, ей как раз по росту будет.

– Детская посуда? Хорошая мысль! Надо купить набор.

– А я уже купил!

Матвей быстро сбегал в свою комнату и принес оттуда красочную коробку с нарисованными игрушечными кастрюльками и чайниками. Слишком подозрительно все совпало: и этот посудный набор, и тайком сделанные полочки.

– Признайся, Матюша, ты сразу замыслил шкафчик под игрушки Лизоньки?

– Нет, Леночка, как-то само собой получилось. Хотел и ей и тебе угодить, а получилось, что только девчонке радость.

Матвей так и не рассеял мою тревогу о галерее, но немного отвлек.

***

Перед сном я решилась позвонить Игорю, но автоответчик голосом уехавшей Вероники сообщил: «Мы подойти не можем». Однако за словом «мы» сейчас, вероятнее всего, скрывались Игорь и Рената. Что ж, пусть остаются в счастливом неведении о беде, нависшей над галереей.

Этой ночью мне снились беспокойные сны. Один из них я запомнила отчетливо, потому что мне приснилась покойная мама. Она суетилась в своей квартире в Купчине, где жила последние годы своей жизни. Обстановка квартиры почти в точности копировала реальную, однако было и отличие – за стеной, где по жизни располагалась лестница, находилась еще потайная комната. Дверь в нее была приоткрыта. Однако мама не давала мне посмотреть, что там, в темноте. Она выговаривала, что я редко ее навещаю, совсем забыла. Я вроде как оправдывалась, но своих слов не слышала, только запомнила чувство вины и волнение. И еще я хотела проникнуть в потайную комнату. Я попыталась отпихнуть маму, но она своим телом загораживала проход, тоже толкая меня. Все же мне удалось заглянуть в темноту. На меня пахнуло сыростью и холодом, но я ничего не разглядела.

– Видишь, тут и смотреть нечего! – торжествующе проговорила мама. – Будешь ко мне приходить чаще, я проведу туда свет и покажу тебе все в свое время.

– Но я сейчас хочу посмотреть! – настаивала я.

Она зловеще расхохоталась и перестала быть моей матерью. Превратилась в костлявое чудище, похожее на замурзанного кота, стоящего на задних лапах. Кот угрожающе урчал и шел прямо на меня, выпустив когти из передних лап.

– Мама, мамочка, где ты? – закричала я и проснулась.

***

Сердце учащенно билось. Ему было больно от оживших воспоминаний и от непонятно откуда исходящей угрозы. Потом я вспомнила все перипетии минувшего дня, угрозы, разговоры. Понятно, почему мне приснился кошмар! Я придвинулась поближе к Матвею, обняла его и вновь задремала. Больше снов я не видела.

Погода стояла чудесная, весна заявила о своих правах. Но во мне радости не было. Два дня Алексей хмуро, с вопросом в глазах, пялился на меня, когда я проходила мимо, но молчал. На третий день поманил к себе пальцем. Я оглянулась: никто не видел этого унижающего жеста. Что делать? Возмутиться, не заметить? Нет, я не буду прятать голову в песок! Я повторила его жест и велела охраннику зайти ко мне в кабинет. Он охотно последовал за мной:

– Ну что, будем подписывать бумажки о передаче галереи или Князев переписал завещание?

К сожалению, Игорь не внял серьезности положения.– Когда я все-таки дозвонилась до него и осторожно сообщила о требованиях Алексея, он возмутился, но не поверил в угрозы.

– Треплется! – убежденно произнес Игорь.

– Но я боюсь его. И вот что, Игорь, твое давнее предложение о совместном управлении галереей еще в силе?

– Сейчас, Елка, немного не ко времени. У нас большие преобразования в АО, но я постараюсь что-нибудь придумать. Заеду к тебе на днях.

Я была бессильна перед Алексеем и теми, кто стоял за его спиной. И защиты сейчас не имелось. Я старалась потянуть время:

– Пусть Коровец сам подойдет ко мне с этим вопросом, мы обговорим детали.

– Директор занят. Я его доверенное лицо, – важно произнес Алексей, как будто представлял интересы президента.

Такой ответ совсем напугал меня. Значит, Коровец решил устраниться от решения вопроса, передав полномочия Алексею. Может, Гальчик, по старой памяти, прояснит ситуацию?

– А Галина на месте?

– Недавно пришла, должна быть.

Я пододвинула к себе телефон и набрала номер Гальчика:

– Галя, у тебя найдется десять минут для разговора?

– Заходите, Елена Павловна.

– Может, ты ко мне поднимешься? В трубке помолчали.

– Ладно, сейчас буду.

,-Наши отношения с Галиной, после того как она переметнулась к нормалистам, совсем разладились. Мы едва здоровались при встречах. Я потеряла друга в ее лице. Но я несколько лет поддерживала девочку. Хотя бы из элементарной благодарности она должна быть откровенна со мной. Большего я не ожидаю.

Алексей, выходя из моего кабинета, столкнулся с Галей и подмигнул ей. Галя прошла с неприступно-важным видом – так держались все нормалисты. Она была в строгом костюме, походившем на костюм стюардессы, и ворот ее блузки был затянут галстуком с фирменным знаком организации – серебряным самоварчиком.

– Галя, тебе что-нибудь известно о намерении твоего мужа выселить нас из занимаемого помещения?

Слово «выселить», Елена Павловна, я бы заменила словом «присоединить». Я слышала, что вы сами добровольно хотите освободить второй этаж ради общественного блага. Разве не так?

– О какой добровольности речь? Вы просто выкручиваете мне руки!

– Я не поручусь за вежливость Алексея, но Толик – не хам. Он никогда не позволяет грубости по отношению ко мне, и думаю, вы тоже не можете на него пожаловаться.

Я напомнила Гале, что при всей безупречности ее муж воспользовался моим паспортом, чтобы подделать мое согласие на строительство якобы гаража, а теперь выяснилось, многоэтажки под нашими окнами.

– Это разные вещи. Одно дело – общественная территория, другое – ваша галерея. Но мне казалось разумным ваше желание передать галерею нашему фонду. Перебраться из этого глухого угла поближе к Невскому проспекту, в центр.

– Еще раз повторяю, Галя, такого желания с моей стороны никогда не было. И не ты ли восторгалась этим уголком, когда мы въезжали сюда? «Историческое место, очаровательный уголок, в излучине несколько каналов и рядом мост с лирическим названием Поцелуев!» Или ты забыла, как живописала этот район в рекламном буклете?

– Можно расхвалить любое место, была бы охота!

– Не скажи. Если смотреть на перспективу, место замечательное. Рядом комплекс с великолепной аркой «Новая Голландия». Еще первый мэр города Анатолий Собчак планировал тут культурный центр построить…

– А воз и ныне там!

– Галя, это твое личное мнение о разумности переноса нашей галереи или все-таки мысль Коровца?

– Это мнение нашей организации, – туманно изрекла Галя.

Наш разговор не прояснил, насколько серьезна угроза. Когда вечером я уходила домой, Алексей привстал со своего кресла и сквозь зубы процедил:

– Не советую тянуть с ответом, Елена Павловна.

Глава 19

Моей последней соломинкой оставался Игорь. Только с его помощью я смогу выстоять против угроз, не поддаться шантажу. Пусть Игорь превратит галерею в коммерческое предприятие, надеюсь, это не помешает моей работе. Я была просто самонадеянной дурой, полагая, что могу нести благотворительную миссию в одиночку. В наше время и в нашей стране такое невозможно. Игорь позвонил из Москвы, куда выехал по делам своей корпорации, сообщил, что вернется в Питер через пару дней и тотчас свяжется со мной. Мне надо было продержаться эти два дня, потянуть с ответом, скрыться от колющего взгляда Алексея и его угроз. И место для убежища отыскалось быстро. Рената предложила пожить в ее домике в Шувалове. Я сообщила о своем отъезде только Матвею. Даже Татьяна оставалась в неведении – на ее молчание я положиться не могла.

Я дошла до платной автостоянки, где ночевал мой серокрылый друг «ровер». Огляделась: посторонних нет, только дежурный охранник. Я нырнула в авто, вырулила за ограждение и покатила к северным границам города, в сторону Шувалова. Город уже ожил после зимней спячки, снег растаял даже в тенистых переулках, а очищенные от грязи на недавнем апрельском субботнике газоны радовали глаз зеленеющими ростками.

Выехав на загородное шоссе, я вдруг подумала, а не заехать ли на кладбище, благо находится оно в четверти часа езды от поселка, где живет Рената. Кошмарный сон еще не выветрился из головы: а ну как мама звала меня посетить могилку? Всякие суеверия всплывают в памяти после встречи с умершими во сне. Тут же я вспомнила, что недавно миновала очередная скорбная годовщина. Мысли мои замедлили ход, и светлая печаль заполнила сердце.

Однако мои размышления взорвал звонок мобильника. Это беспокоился обо мне Матвей. Спрашивал, добралась ли я до места. Я ответила, что планы мои немного изменились: хочу наведаться на кладбище, а потом поеду к Ренате. Закончив разговор, я отключила связь. Суетность мира живых не вписывалась в мое настроение.

И снова я обращалась к маме. Я так углубилась в мысленный разговор, что на левом повороте едва не подставилась под летящий мимо черный «мерседес». Скрежет стали вывел меня из оцепенения. В запоздалом испуге я резко нажала на тормоза. «Мерс» промчался мимо на большой скорости, а я, вырулив на обочину, вышла из машины и осмотрелась. Так и есть, свежая вмятина красовалась на переднем крыле машины. Я покачала головой, однако винить, кроме себя, было некого. Выбитая из колеи, я поехала неуверенно, на малой скорости, придерживаясь обочины.

Вскоре я миновала поселок, где жила Рената, и свернула в сторону городского кладбища. Постояла перед железнодорожным переездом, пропустив бесконечной длины товарный состав. Вагоны громыхали почти у меня над головой, и я чувствовала себя беззащитной букашкой под занесенным над ней сапогом охотника. Наверное, не следовало сегодня самой садиться за руль, сказывалось нервное напряжение последних дней. Беспокойство, охватившее меня после инцидента на Шоссе, не проходило.

За переездом дорога сужалась, но и движение здесь почти отсутствовало. Люди редко приезжают на кладбище по будням, к тому же большинство посетителей этого места пользуются электричками. Похоже, сегодня в железнодорожном расписании были отмены – ни одной души вокруг. С обеих сторон захолустного тракта раскинулись безлюдные совхозные поля, похожие на распластанную коровью шкуру – белеющие пятна залежалого снега на черной влажной земле. Отсюда до кладбища рукой подать. Уже виднелась ржавая устаревшая ограда, служебное здание, рядом автобус с траурной полосой на корпусе.

Я припарковалась на пустой стоянке. Вышла из машины, разминая ноги, огляделась по сторонам. Увидела, что искала: метрах в двадцати несколько бабушек торгуют цветочной рассадой. Мне повезло: сегодня торговцев могло и не быть. Я сделала лишь шаг в их сторону, как за моей спиной заскрежетали тормоза невесть откуда налетевшей машины. Я отпрянула – черный «мерседес»! Тот самый, что зацепил меня на шоссе? Дверцы «мерса» распахнулись, и оттуда выскочили четверо молодчиков. Они схватили меня под руки и затолкали в автомобиль, сунув на ходу мне в рот кляп. Я не успела даже вскрикнуть. Один из них поспешно вырвал у меня из рук ключи от моей машины. Последнее, что я увидела – испуганных бабуль, обнимающих горшочки с цветами. В следующую минуту мне на голову натянули черную шерстяную шапку и свет исчез. Машины взревели моторами почти одновременно.

Я не видела, куда меня везли. Лишь по толчкам снизу догадывалась, что едем мы по грунтовой дороге. Потом машина и вовсе завязла во влажной весенней колее. Пока они моим же «ровером» вытягивали свой «мерседес», мне разрешили прогуляться по обочине. И даже освободили глаза от шапки. Кляп вынули изо рта еще раньше, как только мы отъехали от кладбища.

Бежать некуда. С двух сторон простирается болотистый перелесок, зыбь и вода. В апреле такие места абсолютно непроходимы. Я попыталась узнать, в чем дело, куда меня везут. Но похитители хмуро молчали. Лишь один из них буркнул: «Иди, оправься!»

Вскоре мужики, по уши изгваздавшись в грязи, вытащили машину из ямы. Теперь она медленно, слегка накренясь, тащилась по бугру с краю дороги. Впереди полз захваченный похитителями «ровер». Шапку на голову мне больше не натягивали. Вскоре скверная дорога и вообще исчезла из-под колес. Машина, проехав лесом, уткнулась в какие-то ветхие постройки, на первый взгляд нежилые. Однако из покосившейся избы на шум мотора выбежал мужчина. Я узнала его – Алексей! Он энергично потирал себя по взмокшей челке, будто хвалил за успешно проведенную операцию.

– Добро пожаловать, Елена Павловна. Сейчас будем подписывать отказную от галереи или желаете откушать?

Он явно издевался. Его помощники, доставившие меня, весело загоготали. Я была беспомощна и одинока. Меня ввели в избу, усадили на табурет и положили передо мной переписанный заново договор и ручку. То, что договор был расширен, я поняла сразу – вместо одного листа, текст занимал полтора. Так и есть, согласно договору я должна была подарить нормалистам свою галерею, а не передать в аренду, о чем говорилось прежде. Подписать? А будет ли им смысл оставлять меня в живых после этого? Я помотала головой, твердо заявив, что ничего подписывать не буду. В тот же момент увесистая пощечина чуть не свернула мне голову. И тут микрочип, встроенный мне в затылок, сыграл добрую службу. Встряска тотчас лишила меня сознания.

Очнулась я на широкой деревянной полке и поняла, что нахожусь в маленькой баньке. Было свежо, особенно тянуло холодом от стылой печи, однако поверх меня лежал массивный тулуп из овчины. Я натянула его до носа. Еще немного полежав, я поднялась и подошла к двери. Она, как я и думала, оказалась заперта. Перед маленьким, подслеповатым окошком маячила спина охранника. Я постучала в зарешеченное окошко своей темницы.

Охранник оглянулся и прокричал:

– Нести бумагу? Будешь подписывать?

– Нет, – произнесла я одними губами.

Он сразу потерял ко мне интерес и отвернулся. Когда за окошком окончательно стемнело, я ощутила голод. Что же, они уморить меня решили? Однако вскоре послышался скрежет отпираемых засовов. Согнув голову под низкой притолокой, в баньку ввалился Алексей с керосиновой лампой в вытянутой руке. В тусклом мерцающем свете фигура его казалась непомерно огромной, тени на стенах расширяли ее до фантастических размеров.

– Ну что, прынцесса, долго упрямиться будем?

Я решила разбудить человеческие чувства в моем похитителе и напомнить, что само собой в эти часы пришло мне на память. Несколько лет назад, еще до моего отъезда из страны, Алексей попал в передрягу по собственной вине. Он не смог выплатить подельникам должок, и те похитили у него дочек, двух школьниц-близняшек. Тогда ко мне пришла его жена и на коленях умоляла помочь деньгами. Она показала мне жуткую видеозапись, где бандиты издевались над детьми. Я отдала ей последнее, что имела, – деньги, отложенные на мое лечение. Алексей забыл? Как он мог, сам пострадавший от произвола извергов, встать на этот путь? «Может, он лишь попугает меня и отпустит?» – мелькнула спасительная мысль.

– Алексей, как ваши дочери поживают? Поди уже совсем взрослые барышни стали? Они окончили школу?

Алексей понял, куда я клоню, заиграл желваками и повторил свой вопрос, опустив на сей раз издевательское «прынцесса». Меня охватило зло! Пусть убьет меня, пусть изведет голодом и холодом, я не поддамся. Я спасла его дочерей, и я имею право если не на благодарность, то хотя бы на нейтралитет. Я натянула тулуп на голову и отвернулась к стене.

– Думаешь, неуязвима? Дочь твоя далеко, верно. А тебя не волнует, если на твоих мужиков наедут? С кого начать, с Игоря или Матвея?

Не дождавшись ответа, Алексей покинул баньку. Вновь стало темно, как в могиле. Однако через несколько минут дверь вновь приоткрылась, и с возгласом «Жри!» мне швырнули на пол миску. Я нащупала в ней две холодные картофелины, сваренные в мундире. Сковыряв ногтями шкурку, я с жадностью стала жевать. Даже без соли картошка была замечательна. Я зачерпнула пустой миской воды из ведра, стоящего у холодной печи, и запила скудный ужин.

Два последующих дня не принесли перемен в моем положении. Сколько еще могло так продолжаться? Мой обморок в первый день пленения, возможно, спас меня от истязаний: похитители поняли, как ничтожен запас прочности моего организма. Пока я была нужна им в добром здравии и памяти. На третий день ко мне вновь заглянул Алексей. Веселый. Сказал, чтобы я молилась. Завтра все будет ясно. Или Князев заплатит выкуп, или они прикончат меня.

– Собрать назначенную сумму в такой срок ему будет трудненько, но дольше рисковать, держать тебя здесь мы не можем. Ты по-прежнему отказываешься подписать бумаги на отказ от галереи? Этим ты спасла бы себя и избавила своего дружка от непосильных хлопот.

– Вы ничего не посмеете мне сделать! Еще как посмеют, подумала я про себя. И еще одно мучило меня: «Как они выследили? Я же никому не говорила, что еду на кладбище?» Я не удержалась и спросила об этом Алексея.

– Ты сама, дуреха, на всю галерею прокричала, что едешь за город, к своей малахольной художнице. Лучшего места для охоты, чем на загородном шоссе, не придумаешь. Но там, где наша тачка погладила тебя, слишком оживленное движение. Мы не стали рисковать. А потом ты упростила нам задачу, свернув в сторону кладбища. Еще раз говорю, можешь избавить себя от неприятностей, если не будешь упрямиться.

Я не ответила и вскоре вновь осталась одна в своей темнице. Самым страшным испытанием для меня в эти дни был холод. По ночам еще держались заморозки. К счастью, днем банька нагревалась солнцем, и я немного оттаивала.

К ночи опять стало прохладно. Я свернулась клубком и закуталась почти с головой в тулуп. Спасительный сон не приходил. Может, это последняя ночь моей жизни. Последняя! Внезапно отчаяние уступило место отстраненному спокойствию. Когда нет выхода, приходит это удивительное безразличие к своей судьбе. Даже если они вытянут у Игоря деньги, я не уверена, что меня отпустят. Разумеется, за минувшие дни я обследовала свою камеру: стены и пол крепкие, в дымоход тоже не вылезешь, да еще страж под окном. Вспомнились многочисленные фильмы, где герои с легкостью выбираются из сараев, подвалов и прочих мест заточения. То в фильмах. В жизни не выйти даже из закрытой комнаты.

***

Сколько себя помню, в скверных ситуациях я всегда застревала надолго. Детство прожила под давлением мамы, учителей, позднее – под гнетом обстоятельств. Я подстраивалась под всех и подо все, никогда не жила так, как мне хочется… Вдруг приоткрылся глазок в камеру, где прошли пятнадцать лет брака с моим первым мужем Ефимом. Я сама загнала себя в это положение, от неумения бороться за свое счастье. Счастье для меня значило возможность быть рядом с Игорем, любить его и быть любимой. С Игорем, но не с Ефимом.

Все началось со школьных времен: Игорь – учитель-стажер, я – ученица десятого класса. Потом были случайные встречи в институтские годы: он уже выпускник (и всегда в окружении девчонок), я – робкая первокурсница. И наконец, спустя пятнадцать лет – недолгий миг счастья, наше единение. Этот миг прервала моя болезнь, ее последствия. Если бы у Игоря тогда оказалось хоть немного терпения… Он сам недавно признался, что не верил в мое выздоровление.

Опять моя память норовит вытолкнуть имя Ефим на задворки. Нет, сейчас я должна посмотреть правде в глаза. Иного времени у меня может и не быть.

С Фимкой мы вместе росли. Это впоследствии у него появилась «историческая» родина, а тогда нашей родиной был коридор коммунальной квартиры. Мы катались по нему на трехколесных велосипедиках, прятались за старыми комодами, пугали друг друга, выскакивая из темных закутков. Фимка был другом детства – никак не героем моих грез. Но домашний, избалованный мальчик смотрел на меня другими глазами. Он трудно сходился с другими детьми, а потому я оказалась его единственным завоеванием. В шестнадцать лет он признался, что любит меня. Но я была годом старше и засматривалась на взрослых парней, настоящих мужчин. Мой идеал воплотился в Игоре, но тот оказался недосягаем. А Фимка всегда был рядом. Когда Игорь женился (мне в тот год исполнилось восемнадцать), я вышла замуж за Ефима!

Никогда не выходите замуж за друзей детства.

Я не люблю вспоминать годы, прожитые с Ефимом. Это потерянное время. Пока наша дочка была маленькой, она заполняла мою жизнь. Но едва подросла, стало ясно, что, по сути, я одна. Почему же распался наш брак с Ефимом? Теперь я могу ответить на этот вопрос: с ним мы не сумели сменить детские платьица на взрослую одежду. И жили глупо, по-детски ссорились, боролись за главенство, не уступали даже в мелочах. На волне перестройки, оказавшись не у дел, Ефим уехал в Израиль, и я освободилась, наконец, от коридора детства. Стала взрослой, и мне пришлось учиться жить заново.

Не я одолела обстоятельства, они исчезли сами. Все рано или поздно решается само собой, но иногда на это уходит вся жизнь. Не однажды я плыла по течению, и куда оно меня занесло? И сейчас я могла бы подписать бумаги, отдать врагам мою с такой любовью выстраданную галерею, но я не сделаю этого. Я слишком хорошо знаю, к чему ведет соглашательство.

***

За окном баньки забрезжил рассвет. Я слышала, как за бревенчатыми стенами раскатисто храпел мой тюремщик. Если бы я могла выбраться отсюда! Вскоре я услышала рокот заведенного мотора, потом он стал удаляться, и вновь наступила тишина. В это утро никто не принес мне даже стылой картошки. Похитители поехали на встречу с Игорем? Бессонная ночь лишила меня охватившего ночью безразличия и выдавила из глубин животный страх. Я хотела жить. Я отчаянно забарабанила в окошко, умоляя выпустить меня. Внезапно храп охранника прекратился, потом послышались какие-то хрипы, возня. И все затихло. Я припала носом к стеклу, пытаясь разглядеть, что происходит на улице. Еще спустя мгновение я увидела знакомую невысокую, жилистую фигуру Матвея!

– Леночка, ты здесь? Сейчас, родная, сейчас, я тебя освобожу.

Лязг сбиваемого топором амбарного замка, и дверь моей темницы распахнулась.

– Ты жива? – Матвей кинулся ко мне, с жадностью ощупал мое тело, выдернул из тяжелой дохи. – Бежим, родная.

– А что с этим? – показала я на лежащего на земле стражника. – Может, помощь нужна?

– Ему не нужна помощь, – холодно отозвался Матвей и потянул меня за руку, прочь от баньки.

На хозяйственном пятачке перед выездом на дорогу стонал от боли другой охранник, держась за голень и перекатываясь с боку на бок.

Мы бежали вдоль голого перелеска, по краю дороги, стараясь ступать на твердые кочки, чтобы не провалиться в размякшую весеннюю землю. Я изнемогала от усталости, голода и бессонной ночи. Я опустилась на пень, о который споткнулась:

– Все. Больше не могу.

– Еще чуть-чуть, милая. Тут недалеко, за поворотом, спрятана моя машина.

– Твоя машина?

– Ну да. Мне Татьяна удружила.

Однако мы не успели добежать до нужного поворота. С другого конца узкой колеи послышалось урчание мотора. Матвей подхватил меня на руки и широким шагом устремился в глубь леса. Едва он скатился вместе со мной в ближайшую воронку (благословенное эхо далекой войны), как мимо, переваливаясь через корни деревьев, проехала машина Алексея.

Подтаявший снег забился в мои кроссовки, и я почувствовала влажный холод в пальцах. Матвей, видно, тоже промок, хотя верхние пуговицы на его куртке были расстегнуты или оторвались, и теплый, родной дух шел от его обнаженной груди.

Я прильнула к нему. Он погладил меня по голове, потом вытащил из пачки папиросу и попытался прикурить. Она пропиталась влагой и поддалась не сразу. Наконец он глубоко затянулся и с чувством выдохнул горький дымок. От голода и запаха табака голова у меня закружилась, и я упала на склон воронки. Матвей быстро сделал еще пару затяжек и выбросил окурок. Он похлопал меня по щекам:

– Э-э… Так не пойдет, девочка моя. Нам надо выбираться отсюда, но придется идти в другую сторону, через лес. К сожалению, о моей машине придется забыть: наши преследователи опередят нас. Полагаю, они проехали мимо поворота лишь потому, что не ожидали застать здесь чужаков. Место глухое, кто потащится в такую даль.

– Но лесом нам не выбраться. Мы заблудимся. Или утопнем в болоте.

– Я с лесом на «ты». В детстве бабушка ежегодно дачу снимала под Лугой. Знаешь, какие там леса? Да и ты утверждала, что заядлая грибница. Вместе сообразим как-нибудь, в какую сторону идти. Посмотрим на сосны, где у них более ветвей? Все понятно – юг в той стороне. А нам надо на восток. Двинули потихоньку.

Матвей помог мне выбраться из воронки, и мы, проваливаясь в колючий, крупчатый снег, в лесу его еще было довольно много, побрели. Вскоре снова послышался гул мотора. На этот раз мы только пригнулись, с дороги уже трудно заметить нас. Вскоре мы преодолели овраг, потом поднялись на холм и с его вершины увидели серую змейку шоссе.

Остановилась лишь десятая или двадцатая машина, но через два часа мы уже были дома. Сразу наполнили ванну горячей водой и втиснулись туда с Матвеем одновременно. Мы наслаждались теплом, как близнецы в утробе матери.

– Ну, рассказывай! – нетерпеливо попросила я, когда озноб окончательно прошел. – Рассказывай, как нашел меня?

– Подожди, Леночка. Ногу сводит. – Матвей застонал.

Я принялась энергично массировать его напряженно вытянутую под водой ногу. Затем мы молча предавались блаженству покоя и тепла, лежа на боку, грудь к груди.

– Будем вылезать? – предложила я.

Но Матвей не отвечал. Только теснее прижимался ко мне… Никогда еще я не испытывала такого перехода с грешной земли в райские кущи. Меня качало на волнах экстаза, как никогда прежде. Возможно, так откликались недавно пережитые испытания. Мы с Матвеем едва не захлебнулись водой и, смеясь, разомкнули наши тела.

После ванны я даже не успела поесть – заснула, едва присев к обеденному столу. Матвей перенес меня на руках в спальню и уложил в постель.

Я проспала четырнадцать часов.

Глава 20

На следующий день Матвей скупо рассказал о том, что происходило в мое отсутствие и как ему удалось выйти на след похитителей. Уже вечером его встревожил звонок Ренаты. Она спрашивала, почему я не приехала к ней. Матвей сказал, что я собиралась завернуть на кладбище. Рената на следующее утро помчалась на кладбище, благо от ее дома до него рукой подать. Словоохотливые старушки – продавцы цветочной продукции – расписали ей картину с похищением женщины, разыгравшуюся у них на глазах. Но дальше след похитителей терялся.

Татьяна сразу обратилась в милицию, но ей велели подождать недельку. Открывать дело замотанные службой милиционеры не спешили.

Да и не было у моих друзей доказательств, что похищенная на кладбище женщина и я – одно и то же лицо. Игорь еще не вернулся из Москвы, хотя ему сообщили о моем исчезновении. У Матвея осталась одна ниточка – Алексей. Тот, выстраивая себе алиби, вышел на дежурство, и на вопросы Матвея и Татьяны недоуменно пожимал плечами. Однако Татьяна недаром считала себя экстрасенсом. Она уловила в его поведении нервозность. Велела Матвею не спускать с Алексея глаз и сама бросилась к знакомым на поиски машины для Матвея – выследить подозрительного соседа пешком было бы затруднительно. Вскоре отыскалась приличная «восьмерка», под стать машине врага. Татьяна и Матвей устроили засаду. Матвей несколько часов дежурил в машине, поставив ее неподалеку от Поцелуева моста. Куда бы ни направился Алексей, этого разъезда ему не миновать. Татьяне оставалось дать знак Матвею по мобильнику, когда охранник нормалистов сядет в свой автомобиль и двинется в путь.

Матвей, обычно медлительный и неповоротливый, на сей раз действовал очень собранно и хитро. У него хватило смекалки незамеченным проехать за Алексеем почти до места, где меня удерживали бандиты. Алексей же проявил беспечность, не опасаясь слежки. Он ехал дожать начатое черное дело – принудить меня подписать дарственную. Мою тюрьму окружал не забор с колючей проволокой, а глухие, болотистые леса. Видимо, прежде здесь была избушка финского лесника. Матвей притормозил, спрятал машину среди невысоких елок. Последние пятьсот метров он крался лесом, как разведчик, ориентируясь по слуху на урчание мотора авто Алексея.

Пришлось дожидаться темноты, чтобы разобраться, где меня держат. Часовой у баньки сразу привлек его внимание, но проникнуть туда не было возможности. Человек пять вооруженных бандитов сновали туда-сюда. Матвей, скорчившись от холода, провел ночь в заброшенном полуразвалившемся сарае, в полусотне метров от меня. Зато утро изменило расстановку сил. Алексей, взяв с собой половину охраны, куда-то уехал. Двоих оставшихся Матвей обезвредил без труда. Замечу, что мой освободитель был без оружия.

Почему поредело кольцо моих тюремщиков, стало ясно позднее, когда рассказал о своем участии в этом деле Игорь.

***

Мы сидели с Игорем в кафе – как замечательно снова чувствовать себя в безопасности! Вокруг обычные, приятные люди, зашедшие пропустить по кружечке пива или выпить кофе. Впрочем, посетителей в этот полуденный час было немного.

– Елка, я с ума сходил из-за страха за тебя, когда они выставили такую непомерную сумму! Я, конечно, нашел бы ее, но не сразу, не в один день. И мне надо было осмотреться, оценить ситуацию, приобщить своих людей.

А ты представляешь, что бы эти разбойники сделали со мной в тот день, когда ты наколол их, оставил с пустыми руками? Если бы не Матвей, который утащил меня буквально у них из-под носа, я бы сейчас не пила здесь кофе.

– Матвей слишком рисковал, дорогая. Из-за его поспешности действительно могло произойти непоправимое. Все обернулось хорошо по чистой случайности. Мои люди десять раз все просчитают, прежде чем действовать.

– Но твои люди не сумели дать урок Алексею?

– Да, он скрылся, мерзавец. Но от меня не уйдет. Дай время.

– Времени у нас, Игорь, не так уж много. Алексей исчез, но люди, заинтересованные в захвате моей галереи, остались. Ты же не думаешь, что угроза миновала?

– Я поговорил с директором нормалистов. Он, разумеется, открестился от мероприятия с твоим похищением. Коровец не пойдет на открытый криминал: этот молодой человек очень дальновиден. Сейчас он стремится встроиться в легальный бизнес. Я не удивлюсь, если снова взыграют его политические амбиции, но уже на иной основе. Вначале капитал, потом власть!

– Игорь, ты не ответил на главный вопрос: ты возьмешься руководить галереей?

– Тут много вопросов, Елка. Ты знаешь, у меня иной подход к этим вещам. Галерея должна приносить прибыль.

– Но я смогу сохранить общественную библиотеку, мастерскую Ренаты и ее кружок? И хотелось бы устраивать выставки молодых художников тоже бесплатно.

Игорь рассмеялся:

– Хитрюга. Хочешь, чтобы все оставалось по-прежнему, а я охранял это. Но я не настолько альтруист и не так стар, чтобы полностью отдаться благотворительности. Мы должны искать таланты среди молодых, привлекать зрелых мастеров, чтобы их работы увидели иностранцы и состоятельные русские. Надо установить связи с покупателями за рубежом.

– Но насколько я знаю, требуются разные справки, чтобы вывезти стоящую работу за границу.

– Не будь наивной, Елочка. В твоем возрасте такое просто неприлично. Это не должно тебя беспокоить. Кому надо, тот знает, как вывезти все, что угодно, хоть старинную икону.

Бодрящий кофе сделал свое дело, прояснил мне мозги. Стало очевидно, что мои фантазии насчет благотворительной галереи в нашей стране и в наше время не пройдут. Или я должна довольствоваться чем-то вроде красного уголка в школе на окраине города, или приоткрыть щелку для криминала.

– Давай, Игорь, встретимся через неделю, и я дам окончательный ответ. Хочу еще раз взвесить все «за» и «против».

– Хорошо, Елка. Только не тяни. А то враги не дремлют.

– Я поняла. А как у тебя дела? От Вероники слышно что-нибудь?

Вероника отрезанный ломоть. Сообщила по телефону, что устроилась в Штатах хорошо, мальчик здоров. И если я пожелаю, смогу прилететь, пообщаться с ним. Только не в ближайшее время. Скоро они с новым мужем отправятся по месту его дипломатической службы, вероятно в Австралию. Так что и сынка я увижу не скоро.

– А с Ренатой как? Она очень надеется, что теперь сможет переехать к тебе. Это правда?

– Честно говоря, Елка, я еще не решил. Сама понимаешь, на Веронике я сильно обжегся. А Рената моложе моей бывшей жены, да и характер у нее трудно предсказуемый. Ее пылкость, страстность меня просто пугают. А вдруг она так же внезапно, как и Вероника, охладеет ко мне? Нет, я хочу, чтобы наши отношения были не обременительны ни для кого.

– Не сравнивай, Игорек, этих женщин. Вероника, сдается мне, тебя никогда по-настоящему не любила. Ее привлекало твое положение, деньги. Попался на ее пути более перспективный человек, она и переметнулась к нему. А Рената – чистая душа, бескорыстная женщина. Ей не важно, есть у тебя деньги или нет. Ты для нее – идеал мужчины!

– Скажешь тоже, идеал. У идеала уже голова седая…

– Не важно. Есть женщины, и Рената из их числа, которым требуется мужчина-отец, мудрый, благородный, возвышенный.

– Ты тоже меня таким видишь?

– Когда-то именно таким ты казался и мне. Ты и мог бы стать таким, если бы…

– Если бы что?

– Если бы не усиленное внимание женщин к твоей персоне.

– Что ж прикажешь мне делать? Отмахиваться от прекрасных дам, как от назойливых мух?

– Мне ли тебе приказывать! Мы даже расписаны с тобой никогда не были.

– Однако именно тебя, Елка, я считаю единственной настоящей женой. У нас все с тобой было по-настоящему.

– Было ли?

– Я не дам тебе отнять у меня прошлое! Мне больно, что ты вычеркнула меня из своих воспоминаний. Но я тебя – нет. Ты всегда будешь единственной!

– Ладно, Игорь, хватит препираться. Было и сплыло.

***

Мы вышли из кафе. Игорь открыл передо мной дверцу своей машины. За рулем, как всегда, сидел его телохранитель. Уютно устроившись на мягком сиденье, я с сожалением подумала о своем автомобиле. Он, став добычей моих похитителей, бесследно исчез. И хотя милиция объявила машину в розыск, особых надежд на успешный результат я не питала.

У галереи шофер притормозил. Я протянула Игорю руку на прощание, он сжал ее. Я как-то сразу поверила, что все образуется. Какое все-таки счастье, что Игорь есть в моей жизни!

***

Рената совсем забросила творчество, ушла с головой в арт-терапию. И она была не первым мастером, увлеченным модным занятием. Авангардные изыски так или иначе вклинивались в психику человека. Художники включали свои произведения в контекст реальности, что высвечивало жизнь с новой, неожиданной стороны. Для арт-терапевтов материалом для творчества был сам человек, а тот, в свою очередь, получал душевное здоровье. Невротики (а кто нынче не невротик?) излечивались от комплексов, а художник-арт-терапевт наблюдал обнаженные закоулки человеческой души. Рената копила наблюдения для того, чтобы когда-нибудь обогатить ими свои будущие творения, а пока просто помогала людям.

На этот раз к ней пришла группа молодежи из расположенного поблизости дневного психиатрического стационара. Эти парни и девушки находились там на реабилитации, то есть возвращались к нормальной жизни после очередного обострения психической болезни. Сейчас они были вполне адекватны и озабочены теми же проблемами, что и здоровые их сверстники. Это занятие было посвящено восприятию своей внешности. Удивительно разнообразен перечень недостатков, способных испортить жизнь молодым людям, да и не только молодым. Один недоволен редкими бровями, другой – слишком густыми. Кто-то прикрывает ладонью перед зеркалом треть носа: будь он чуть покороче, как было бы здорово. Другой готов повесить на нос гирьку, чтобы чуть-чуть выпрямить вздернутый кончик. А уж всевозможные прыщики – самое страшное бедствие. Некоторые девушки без всяких на то оснований считают себя уродливыми, а потому их перспективы на счастье близки к нулю. Даже среди безусловных красоток есть недовольные своей внешностью. Среди юношей такие неврозы выявляются реже, зато излечиваются труднее.

Я напросилась к Ренате на это занятие потому, что после перенесенного стресса не могла вернуться к спокойной работе. Мне все казалось, что за мной кто-то следит, вновь схватит и силой унесет, увезет, спрячет.

Участники тренинга, их заранее предупредили, разделись до плавок и купальников. На улице стоял май, за окном светило солнце, было тепло и в санитарной комнате, где проходило занятие. Но парни и девушки скукожились, будто их выгнали на мороз. Внешний признак большинства неврозов – закрытость. Не характер, а одежда сигнализируют о неблагополучии. На улице весна, а пуговицы на куртке застегнуты наглухо, «молния» вздернута до края, шапка или капюшон натянуты по самые брови, подбородок спрятан в шарф. Об этих признаках я знала еще с тех пор, когда сама проходила реабилитацию после болезни.

– Ребята, девочки, расправьте плечи! Дышите свободнее! – скомандовала Рената. – А ну-ка, поиграем в пятнашки!

После нескольких минут разминки большинство участников почувствовали себя свободнее, лишь двое-трое продолжали закрывать грудь скрещенными руками. Хотя на мне был закрытый купальник, я тоже ощущала какую-то беззащитность. Преодоление ее и было целью настоящего занятия.

– А теперь будем разрисовывать себя! – продолжила Рената. – Вам знакомо словечко «боди-арт»?

Ребята молчали.

– Так. Ну а татушки вы видели на коже у людей?

– Не у людей, а у бандитов, – хмуро ответил парень, прикрывающий грудь.

– Я, по-вашему, похожа на бандитку? – Рената оттянула с одного плеча желтую маечку и повернулась к группе спиной. Замысловатое сине-фиолетовое сплетение, похожее на тайную печать Средневековья, красовалось на ее плече.

– Зачем вам это? – спросила одна из девушек побойчее.

– Я затрудняюсь, ребята, ответить. Но после того, как я сделала эту татуировку на спине, мои дела пошли лучше. У меня появился любимый человек, я чувствую, что приобщилась к чему-то сверхъестественному.

– А что у вас изображено?

– Это юнгианская мандала…

– Манда? – грубо пошутил один из участников.

– «Мандала» – санскритское слово, означающее магический круг или квадрат в круге. Юнг интерпретировал мандалу как зримое воплощение психической самости человека. Она также выполняет защитную функцию.

– Что же, мы все должны выколоть на своем теле эти самые мандалы, чтобы защититься от чуждых голосов, управляющих нами? – спросила хорошенькая девушка.

– Ни в коем случае! Поспешность и легкомыслие недопустимы. Любой знак на вашем теле – это космическое воздействие на вашу жизнь. Оно может быть и неблагоприятным. Но цель нашего сегодняшнего занятия – разрисовать свое тело таким образом, чтобы почувствовать радость и беззаботность.

– Мы сами себя будем раскрашивать или друг друга?

– Как хотите.

Ребята вначале несмело, потом все оживленнее стали наносить на кожу первые мазки гуашью. Я подошла к Ренате и попросила заняться мною.

– Вверяюсь тебе полностью, Рената.

Она критически посмотрела на меня. Потом спросила, какой цвет я терпеть не могу. Я ответила, что красный. Тогда Рената взяла кисть, макнула ее в кармин и резкими мазками прошлась по моему лицу и рукам.

– А теперь, Елена, подойди к зеркалу. Понравится – добавь еще краски. Почувствуешь дискомфорт – иди к умывальнику.

Рената занялась другими участниками тренинга, а я подошла к стене, сплошь состоящей из зеркала, как в балетном классе. Давно, когда еще мы были вместе с Игорем, он объяснил мне значение красного цвета – энергия, борьба, агрессия. Да, я отвергала его. Но сейчас, увидев в зеркале свою размалеванную физиономию, я испытала чувство какого-то освобождения.

– Ну, как ты себя чувствуешь? – вновь появилась рядом Рената.

– Волшебно! Меня покинул страх, который мучил последние дни! Это какое-то чудо!

– Это не чудо, Лена. Это законы нашей психики. То, что мы отвергаем, наполняет нас силой.

– А то, что любим?

– Любовь несет страдания и боль.

***

После занятия, едва мы успели смыть с себя слои красок, кожу еще немного пощипывало, пришел Филипп Шиманский. Мы все вышли на веранду, окна которой были распахнуты, и свежий майский ветер с Мойки сквознячком гулял по владениям Ренаты.

– Девочки, – обратился к нам Шиманский; он, как обычно, выглядел патриархом, мэтром, – я предлагаю провести выставку одной-единственной картины.

– Моны Лизы? – усмехнулась Рената.

– Нет, я имею в виду видеоарт. Выставим кого-нибудь наподобие американца Билла Вайолы. Будем крутить на огромном экране библейский сюжет, перенесенный на наши улицы.

– Такие выставки только Эрмитажу под силу. Оборудование дорогостоящее, да и нет у нас художников такого класса.

– Я договорился с одним немецким художником – видел его работы, когда ездил в Германию на выставку.

– Тоже на библейские темы? – спросила Рената.

– Нет, из жизни греческих богов.

– Полагаю, кино не для детишек? – встревожилась я.

Я старалась поставить заслон маргинальному искусству на грани порно. Хотя провести эту границу часто бывает нелегко.

– Все очень безобидно, уверяю вас, Елена Павловна. В предлагаемом видео, замедленном до крайности, по улицам современного ночного города бредет Геката…

– О! Геката! Я когда-то работала над ее скульптурным образом… – воскликнула Рената.

– Расскажите, Филипп, вкратце о ней. К своему стыду, я мало знакома с мифологией.

– Стыдиться тут нечего, Елена Павловна. Школьное образование не предусматривало подробного знакомства с мифологией. Ну, слушайте. Геката – это богиня мрака, ночных видений и чародейства. Она выглядит довольно устрашающе: со змеями в волосах, пылающий факел в руке, но, между прочим, именно она помогала покинутым влюбленным. Представляете, наш художник дает два плана – два киноэкрана друг против друга. На одном Геката с факелом, на другом девчонка из нашего времени; у той волосы тоже развеваются как змеи. Девчонка стоит на мосту, собирается броситься в воду, но Геката спасает ее, возвращает возлюбленного.

– Откуда возвращает? – автоматически спросила я. – Из царства теней?

– Елена Павловна! Это же концептуальное искусство, оно не страдает подробностями, здесь простор для творчества зрителя.

– Да, дословный перевод не уместен! – воскликнула Рената.

Мы обсудили технические возможности нашей галереи, поручили Филиппу связаться с его другом, художником из Германии Дитером, и обговорить условия. Затем стали расходиться. Филипп на выходе застрял у лотка Татьяны. Уже не в первый раз я наблюдала, как этот старый ловелас подкатывает к моей подруге.

– Татьяна Васильевна, не желаете посетить мою мастерскую? У меня тоже африканские божки из черного дерева. Может, их реализовать через ваш киоск?

– Мы не продаем предметов чуждых нам религий, Филипп Сергеевич, – поджала губы моя подруга.

– Тогда, может быть, пообедаем вместе, где-нибудь неподалеку?

– У меня есть муж.

– У меня тоже есть жена. Ну и что? Разве это помеха для двух родственно мыслящих людей?

Пока они привычно препирались, ко мне подошел Матвей и тоже предложил сходить пообедать. Обедали мы обычно вместе, у себя дома, благо до него пять минут ходьбы. Мы вышли из галереи, так и не узнав, чем кончится настойчивость Филиппа на этот раз.

– Как думаешь, Матюша, Татьяна устоит против дряхлеющего донжуана?

– Не смеши, Леночка. Невооруженным глазом видно, что он просто поддразнивает твою приятельницу. Знаю я таких мужиков, им удовольствие помучить кого, хотя бы по мелочи.

– Да, все мужики такие, хотя ты, конечно, у меня исключение. Матвей, ну почему ты такой хороший?

– Жизнь так коротка, Леночка, что ее преступно тратить на то, чтобы приносить боль людям. Христос завещал любить всех без оглядки. Кстати, на Троицу надо будет съездить к твоей матери на кладбище. Только ты, пожалуйста, без меня никуда больше не отправляйся.

Я пообещала Матвею быть послушной, а затем пересказала ему, как проходил сегодня сеанс психотерапии у Ренаты.

– Это похоже на борьбу с дьяволом и избавлением от порчи, – задумчиво произнес Матвей. – Но я признаю только один способ очищения души – через церковную исповедь, через покаяние.

– Сколько людей, столько мнений, – возразила я.

– Мне хочется, Леночка, чтобы у нас было одно мнение на этот счет.

– Мне тоже, Матюша. Но пока это нереально. Слишком мало мы с тобой живем вместе. Скажи, тебе очень мешают наши расхождения во взглядах на некоторые вещи?

Мы вошли в наш подъезд, и Матвей украдкой, как подросток, поцеловал меня. Я удивленно посмотрела на него. Обычно мы не целовались на ходу.

– Это ответ на твой вопрос, Леночка, – улыбнулся Матвей своей обезоруживающей, детской улыбкой. – Взгляды – это всего лишь взгляды. А ты – это ты. – И он вновь поцеловал меня.

Глава 21

Игорь поддержал проект Шиманского о выставке видеоперформанса «Геката» немецкого художника. Он посоветовался со специалистами и понял, что сможет получить прибыль от этой затеи. Я полностью отдала бразды правления в его руки. Больше никто не угрожал моей галерее, даже Толик Коровец при встрече почтительно здоровался со мной. Я поняла: мое дело находится под надежной защитой. Я могла теперь не только думать о галерее, но и отдохнуть. Отголоски пережитого мною из-за стресса еще сказывались на работоспособности.

В воскресенье с утра мы поехали на электричке с Матвеем за город, к морю. Море – это курортная часть побережья Финского залива, и в жаркие дни здесь настоящее столпотворение, не то что сейчас, в начале лета. По песчаной дорожке от станции в сторону залива брели немногочисленные любители подышать морским воздухом. На парковочной площадке перед пляжем я заметила красную машину «ауди», такую же, как у Игоря. Рассеянный взгляд на номер подтвердил смутную догадку – Игорь здесь! Не пройдя и полусотни метров, мы увидели его. Игорь был не один, а с Ренатой. Не заметить пару было невозможно! То Игорь, то Рената, разбежавшись вдоль береговой кромки, подпрыгивали над влажным песком и взмывали вверх. Несколько секунд они парили, поддерживаемые краешками новомодных парашютов. Они были похожи на австралийских кенгуру, скачущих по прерии семимильными прыжками. Случайные зрители, и мы среди них, завороженно смотрели на летунов-прыгунов.

Когда мои друзья закончили полеты и начали складывать парашюты, мы с Матвеем подошли к ним. Летуны раскраснелись и запыхались. Пот покрывал лицо и шею Игоря – в его возрасте нелегко выдерживать такие нагрузки. Рената же чувствовала себя превосходно, только фиолетовая мандала на ее плече от прилива крови стала почти черной. Я завидовала физическим возможностям девушки, мне такие упражнения уже не по силам. Игорь же просто восхищал меня.

– Не хотите попробовать? Можете взять напрокат парашюты, – наивно предложила Рената.

Матвей обнял меня за плечи и покачал головой:

– Это не для нас, Рената.

– Тогда пошли пить пиво! – воскликнул Игорь и направился к разноцветным зонтикам над столиками летнего кафе.

***

Мы присели. Игорь заказал четыре кружки светлого пива, лимонад и колу, а также кучу вкусной дребедени из ассортимента кафе: соленые орешки, сушеную воблу, крабовые палочки и несколько плиток шоколада.

– Куда столько? Мы же все не съедим! – воскликнула Рената.

– Разве это еда? – подмигнул Игорю Матвей.

Погода стояла великолепная. Солнце, яркое, но не палящее, щедро разливало свет и покой. Ветерок с залива теребил свежие, ярко-зеленые листики прибрежных кустов, и, казалось, звенели иголочками юные сосенки невдалеке. За соседним столиком в одиночестве пил воду знакомый мне охранник Игоря. Его не пригласили в компанию хозяина.

Впервые Игорь и Матвей оказались за одним столом – прежде у нас не было повода собираться вместе. Игорь держался простецки, Матвей – естественно. Он споро выдул всю кружку, опередив остальных. Игорь, как хлебосольный хозяин, предложил:

– Ты, Матвей, не стесняйся. Закажи еще. Я – пас, видишь, мячик растет? – Игорь похлопал себя по животу. – Ренатка меня толстого любить не будет.

Матвей и не стеснялся, и живот его не пугал. В свои сорок пять он был жилист и сухощав, как иной в восемнадцать. Матвей пил уже третью или четвертую кружку, но замечалось это лишь по его добрейшей улыбке, расползающейся до ушей. Теперь она не сходила с его лица. Я осторожно тронула его за рукав и прошептала:

– Может, притормозишь, Матюша? Нам еще поездом добираться.

Игорь услышал мой шепот:

– Да что там! Поедете в нашей машине, места всем хватит! Кстати, Матвей, расскажите-ка о вашем геройстве, как вызволили Елену из лап похитителей.

Рената тоже слегка опьянела и, откинувшись на грудь Игоря, тянула очередную кружку.

Я насторожилась. Как-то Матвей представит историю Игорю? Перед другими он не распространялся о своем подвиге, но с Игорем, как-никак они были неявными соперниками.

– Ничего, ребята, особенного. Приехал, вывел Елену из баньки, где ее взаперти держали, и увез. Тут и рассказывать нечего. Вот Игорь, действительно, герой! – Матвей снова подмигнул своему визави. – Взял наше богоугодное заведение под свою защиту. Теперь даже нормалисты притихли, больше нам не угрожают. И мерзавца Алексея изгнал.

Игорь недовольно поморщился. Ему почудилась насмешка в словах Матвея, но я-то знала, что Матвей не умеет иронизировать и всегда говорит именно то, что думает. Значит, он полагал, что заслуга Игоря весомее, чем его собственная. Игорь переживал, что меня вызволил Матвей, а не он. Жаловался даже Ренате. И если теперь он поднял эту историю, значит, хотел как-то унизить Матвея. Ведь то, что мероприятие Матвея, абсолютно авантюрное, удалось, – случайность. У Матвея не было ни оружия, ни помощников, ни четко продуманного плана, ни опыта.

– А мне Бог помог, – будто угадывая подоплеку вопроса Игоря, продолжил Матвей. – Или, вернее, нашей Леночке. Сколько она настрадалась, бедная. – Матвей погладил меня по колену, повернулся ко мне: – Верно, дорогая?

– Ладно, нам пора ехать, – прервал его нежности Игорь. – Вы с нами или как?

Я вопросительно посмотрела на Матвея.

– Нет, мы еще погуляем. – Матвей встал, покачнулся и направился в сторону кустов. Он бегал туда чаще всех.

– Тогда я возьму, что мы не съели? – нерешительно спросила я. – Рената, у тебя не найдется запасного пакетика?

Хотя у меня были деньги и возможность зайти позднее в кафе и поесть еще раз, но выбрасывать оплаченную еду я не могла. Я слишком хорошо помнила голодные дни своей безработицы, пережитые мною несколько лет назад.

– Лена! Совсем не обязательно самой беспокоиться об этом, – заметил Игорь. – Собрать еду – обязанность официанта. – Эй, друг! Будь добр, упакуй излишки нам с собой!

Официант вышколенно поклонился, слетал за прилавок, взял пластиковый пакет и уложил в него нетронутые остатки с нашего пиршества.

– Тебя, Елка, учить и учить. Тайком подбирать после коллективного банкета объедки в свою сумку – уже не твой уровень. Ты теперь – состоятельная дама и вести себя должна соответственно. Вон Вероника быстро освоила, как должно держаться богатой особе… – Игорь притормозил, заметив осуждающий взгляд Ренаты.

– Я тоже, имей хоть кучу денег, не смогла бы обращаться с обслугой, как крепостница, – высказалась она. – Точнее, как новые русские.

– Все так говорят поначалу. А потом очень даже меняют свое поведение. Надо своему месту соответствовать!